Сергей Михайлович Зайцев

Рыцари моря

Труд примечательный для чтения нескучного людей,

считающих себя разумными. Для тех, кто молод и

желает набраться знаний; для тех, кто стар и

хочет освежить свой жизненный опыт; для

тех, кто любит и готов поделиться любовью; для тех,

кто жизнь свою просидел дома и не видел мир; равно как

и для тех, кто объехал весь свет и насмотрелся чудес;

а также для тех, кто верит, что не потускнело

еще золото старых книг; и для тех, кому надоело

дурацкое чтиво, для тех, кому претит чтиво пустое,

увы — и того и другого тяжкое. бремя терпит бумага;

но главным образом для тех, кто вознамерился прожить

легкую жизнь, не сходя с пути чести, — эта книга...

Часть первая

ЛОВЕЦ В ЧЕЛОВЕКАХ

Глава 1

Не может быть назван разумным человек, неверный своему слову. И у разумных он не найдет приязни, как и не заслужит любви слабейших, потому что слабейшие не увидят в нем поддержки – однажды обманутые им, больше не положатся на него. И не будет веры его словам. И не будет сочувствия его усилиям… Эта истина – не лишнее напоминание. Приведенная здесь, пусть она послужит нам зачином в большом деле, тем более, что всякое хорошее дело стоит на твердом слове, стоит на истине…

Неверность слову – одна из черт образа малодушного. Не украсит и самого черного простолюдина, от которого не зависит даже его черный путь; но, что во сто крат хуже, черта сия обезобразит и царя. Тогда пострадают многие, ибо каков царь – таково и царство. А неверность царя его слову – это только начало той великой неверности, какую сотворят в государевой тени его слуги. Не следует царю бросать слов на ветер, а то подхватит ветер легковесное царское слово и унесет куда подальше, и бросит в почву; а из той почвы слово вырастет в людскую молву – не в пользу и не во славу государеву.

Вот такую неверность слову и проявил царь Иоанн при взятии Полоцка у Литвы. Здесь российского государя можно было бы заподозрить в малодушии, если б не знали наверное о его коварстве… Это было в начале шестого года Ливонской войны. После двух недель изнурительной осады царь обещал полочанам, что в случае добровольной сдачи города ни сами жители, ни имущество их нисколько не пострадают. Измученные поло-чане понадеялись на данное им обещание и поверили московскому царю; придя к своему воеводе по имени Довойна, они просили его сдать город. Полочане думали, что православный царь не будет чинить вреда жителям города, искони православного и тяготеющего к православию, и потому были настойчивы в просьбах. К тому же полочане имели примеры из войны Ливонской, когда московский государь, захватив новые области, старался добрым отношением расположить к себе и к россиянам жителей тех областей; и так поступал не только царь, но и польский король, и король шведский, и датчане – все, кто рвал куски от ливонского пирога. А Довойна и сам подумывал о сдаче: Полоцк был уже много выжжен, стены на большом протяжении разрушены, силы воинов иссякали, помощи же от Литвы не ожидалось. И воевода согласился. Полочане отворили порота и пустили московское войско в город.

Но Иоанн не сдержал слова. Он разорил всех, кого еще можно было разорить после двухнедельной осады, он много золота и серебра отнял у купцов и знатных полочан, дома их разграбил, храмы католические осквернил, а епископа, польскую и литовскую шляхту и многих иных людей, вместе с самим злосчастным Довойной заключил в железа и велел доставить всех в Москву. Жидов же полоцких царь частью обратил в православие, а строптивых утопил. И после этого долго пировал Иоанн, ничуть не мучась тем, что не сдержал свое высочайшее слово, что прибегнул к гнусному обману; в тени же царской праздновал великую удачу cонм Иоанновых любимцев…

Пиршество царь устроил в большой латинской церкви, поставив в ней многие столы. И гулял там с дворянами-московитами, боярскими детьми и с некоторыми перешедшими к нему на службу королевскими наемниками. Здесь же за чарами зелена вина, за сытыми пирогами да за хвалебными речами вершил Иоанн скорые суды. По десять, по двадцать человек осужденных подводили к нему. Царь решал: кого высечь, кого в Двине утопить, кого посадить на кол, кого сослать во Псков или в Великие Луки, а кого сразу в Москву, в подвал-пыточную. Быстро двигалось дело у государя – не составляло тяжкого труда правосудие, творимое сразу над толпами. Сам царь Соломон мог бы позавидовать той редкой проницательности, какой обладал московский монарх, ибо Соломон был человек, а Иоанн ставил себя выше, восклицая в храме-судилище: «Аз есмь Алфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой; побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет мне сыном; боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов – участь в озере, горящем огнем и серою»[1]… И ставил государь тех, что казнить, по одну сторону от себя, а тех, что миловать, – по другую.

Но на третий день суда случилась у Иоанна маленькая заминка. Привели к нему всего одного человека, россиянина, из своих же ратных, и сказали, что повел он себя не так, как подобает истинному мужу, покорителю иноземных городов, – будто бы вступился этот человек за одного полочанина, хлебопека, которого наши, московские татаре разложили нагого на снегу и истязали его, и спрашивали о спрятанной кубышке. Еще сказали, будто бы в горячности своей сей юный россиянин хватался рукою за меч, потом кулаком бил в подбородок крещеного татарина Епифашку, бил несколько раз, а Епифашка, всякий раз падая, голосил и сквернословил – вид вышел не мужественный. Другие же татары вступились за своего, но прибежавшие ратники наддали им за русского, и началась затем великая свалка на глазах у униженной оружием шляхты. Еще так сказали: не в том вина этого человека, что учинил в Полоцке шум и переполошил ратников, и не в том его беда, что татарину Епифашке рожу перекосил, а в том беда его, что за этим делом он во всеуслышание хулил царя, от бранных слов его даже шляхта оторопела… Сказав все это, царские слуги упали перед Иоанном на колени. А россиянин, ими приведенный, не пал – как стоял связанный, так и стоял. Дерзок был и, видно, упрям: открыто смотрел в серые глаза Иоанна, хорошо понимая, что смотрит он в глаза своей смерти. Дерзость эта более удивила царя, чем разозлила. И спросил Иоанн у своих слуг – кто он таков.

– Из детей боярских ростовских князей, Месяц Иван, – ответили слуги и добавили: – Дом на Арбате.

– Не вспомню его, и дом не вспомню, – речь царя была медленной, а глаза торопились, сверлили судимого. – Много синиц в небе, много ростовских у меня. Чем он еще известен?

Ответили любимцы из правого нефа:

– Молод очень этот Месяц, не выделился еще. Но на полоцкие стены в числе первых лез. И раньше примечали: смел сверх меры – как в погоню, так впереди лошади бежит, со смертью спорит, как отступать, так лошадь его едва пятится, но спину не кажет. Смелость же юная проста – он еще иглой не укололся.

– Не выделился, значит, – процедил Иоанн. Из левого нефа напомнили любимцы:

– Государя хулил. Царя российского при побежденных сквернословил! Вот он как выделился.

Замолчали все за столами, ссутулились, нахохлились голуби-воробьи, головушки попригнули, видя, что лицо Иоанна стало таким же серым, как его глаза.

– Что же говорил он про меня? Здесь сам Месяц сказал:

– Когда на стены приступом шел, я государя славил, и было мне легко, а когда государь от своих слов отказался, и я отказался от славы. И шляхтичам полоцким о том кричал, и сейчас говорю: нужно полочан миловать – хотя бы тех, кто остался еще…

Не сдержался здесь Иоанн, ибо больше всякой хулы терпеть не мог возражений. Прорвался его гнев – зашипело в горле. Царь бросил в судимого тяжелый серебряный кубок и угодил прямо в голову – кожу рассек над правой бровью и окровавил ему половину лица. Месяц, сын боярский, так и рухнул на каменный пол как будто замертво, звука не издав. Слуги подхватили его под руки и выволокли из церкви на двор; по пути же приговаривали: «Поделом тебе, поделом!…». А сами, видно, жалели молодого Месяца.

Тем временем государь, стряхивая с рукава вино, сказал своим любимцам:

– После решим, как поступить с этой синицей, – если, конечно, выживет синица. Прости меня, Господи!…

Он наспех перекрестился и продолжил суд.

Выжила синица. Сын боярский Месяц, оставленный в снегу, скоро очнулся. Ночь провел в подвале той же латинской церкви, а наутро вновь предстал перед грозным властителем – грязный, окровавленный, нераскаявшийся.

– Молод очень, – сказали царские любимцы. – Упрямый.

– Не умом живет – меднолобый, должно быть, – заметили иноземцы-наемники. – Покаялся бы, в ноги Иоанну пал, как мы, да жил бы до ста лет. А так сам себя погубит за ничто – за слово.

Но притупился уже гнев царя. Утомился от судов Иоанн и не искал судимому скорой расправы. Однако Месяца не простил. Как видно, не считал государь, что слово – ничто, хотя и отказывался бывало от своих слов. Велел заковать удальца-упрямца в цепи и, принимая во внимание его храбрость в ратном деле, придумал государь оказать Месяцу честь – сослать его в монастырь Соловецкий. И все Иоанновы слова, касающиеся сего приговора и дальнейшей судьбы судимого, были немногочисленны и тверды: надлежало Месяцу содержаться в тех Соловках от прибытия до государской милости, – что означало, скорее всего, до сгноения костей.

Не стал бы, конечно, Иоанн возиться с какой-то мелкой синицей, со столь малым чином, с сыном боярским, не стал бы посылать с осужденным провожатых в такую даль, удавил бы его петлей в здешних подземельях или голову лихую неподатливую, роскошь такую, отсек да закопал без домовины, – если бы не обоз с многоразличным имуществом и дорогими подарками, какой он посылал из завоеванного Полоцка в Соловецкий монастырь к игумену Филиппу, в миру Федору Колычеву, бывшему своему наперснику. Так, с оказией, решил царь и опального отправить в ссылку – любил Иоанн разнообразие в судах и расправах… А может, здесь следует и иначе подумать, – что не в разнообразии дело, а дело в божественном покровительстве. Другого кого царь не стал бы миловать Соловками, и даже высокие дворянские чины, не синицы уж, а орлы да павлины, многажды, бывало, подставляли шеи свои под топор – и рады бы в Соловки, да дальше плахи не пускали. О Месяце же самое время сказать, что с рождения отличила его Богородица от других младенцев. Мать, родившая Месяца, в родах же умерла, чада своего не увидев, тельца его не приласкав и не поцеловав в грудку, – то сделала за умершую Пресвятая Богородица: теплым материнским дыханием овеяла младенца, над сердцем поцеловала его, и поцелуй сей, знак своей любви, пометила тут же родимым пятном – отпечатком прекрасных губ… Видеть тот знак Иоанн, конечно, не видел, и тех баек, что рассказывали о явлении Богородицы в семействе Месяцев над умирающей дщерью, не слышал государь, однако дерзкого юнца пощадил, хотя других отправлял к праотцам и за меньшие провинности. Любил порядок… Из Полоцка обоз вышел в конце февраля – вместе с царем, свитой и со всем войском. И так шли до Великих Лук. Здесь Иоанн распустил свое войско, обозу указал дорогу на Псков, а сам отправился в Москву. Тогда обозные вздохнули вольнее и говорить стали громче, без оглядки. Путь их был прям и накатан, небо ясно. С плеч своих будто сняли груз – не давил на них более тяжелый государев взор. Ехали, радовались жизни… Во Пскове долго не задерживались. Пополнили запасы хлебами, салом и рыбой, помолились в церквях. Также Месяца, закованного в кандалы, ставили пред иконостасом. И еще, не сходя с саней, говорили псковским слово о взятии Полоцка и о своем пути к Белому морю. Нашлось среди псковитян несколько человек, желающих также отправиться в Соловецкий монастырь для поклонения святым его камням. Другие принесли подарки для монастыря – иконы, вино, книги греческие и латинские, просили, чтоб не забыл про Псков в своих молитвах преподобный Филипп, настоятель монастыря, старец, известный добродетелями, смиренномудрием, душевностью, набожностью и трудолюбием далеко за пределами России. С тем и отправились в Новгород. С последней вьюгой вступили в него и с первой весенней оттепелью остались в нем – дальше продолжать путь было невозможно, так как все дороги расползлись, а ручьи, реки и озера переполнились талой водой и разлились. Ждали тепла и сухости. До самого мая сидели обозные при государевых дарах в Великом Новгороде, сидели на Софийской стороне за кремлевскими стенами. А уж тогда, отдохнувшие, двинулись дальше. Но перед тем, как и во Пскове, приняли подношения для Соловков от граждан Новгорода, от монастырей и от самого архиепископа. Здесь тоже были иконы, разная церковная утварь, ткани, краски, воск. Сани сменили на подводы. А новгородцы остались довольны, поскольку ни в чем не уступили псковским.

Только к середине лета обоз достиг Вологды; оттуда Сухоной вышли в Двину; Двиной же спустились к порту Святого Николая, что уж стоял близко к Белому

морю. На малом коче с восемью поморами послали в монастырь человека с вестями. А вернулся этот человек через много дней с тремя парусными ладейками, управляемыми иноками из монастыря. Иноки сложили в ладейки царские щедрые дары, взяли паломников и обозных, среди которых, воинов в кольчугах, было немало людей богобоязненных, от самого Полоцка чаявших лицезреть достославного Филиппа и услышать его, и вышли в Белое море.

Дивное чудо!… Месяц видел в своей жизни много рек, но море – впервые. И оно захватило его – красотой своей, простотой, необъятностью, силой неизмеримою, величавым безмолвием. Это были те же черты, в каких Месяц видел образ Бога. В понятии его отныне море и Творец стали очень близки. И море, разливанное по земле, Месяц восприял такой же твердью, что и Бога на небесах…

Тот день, когда увидели Соловки, был пасмурный и тихий. Поэтому ладейки шли более на веслах, нежели под парусами. Голубовато-серые тучи стояли низко над водой, а поверхность воды была гладкой, молочно-серебристой и даже как будто светящейся в несветлый день. Море это было действительно белое.

Многие обозные и паломники дремали под скрип уключин, под всплески вод. А Месяц сидел среди этих дремлющих людей и любовался открытым со всех сторон простором. И еще он, томимый грустью, вздыхал ежечасно, ибо простор, какой он видел, был не для него – а был он для птиц, для ветра, для паруса, для волн, для этих паломников. У него же на руках кандалы были так тяжелы, что он, дабы не причинять себе новых страданий, избегал держать их на весу. За время пути кованые железные кольца в кровь стерли ему кожу запястий, и всякое движение руками доставляло ему боль. Так Месяц сидел, сложив кандалы себе на колени, и думал, что если б не гнет этих железных уз, то, кажется, ничто не помешало бы ему вместе с птицами, вместе с ветром пасть в сей простор и стать частицей его, и объять его не глазами, но крыльями. Мысль эта высокая, однако ж, не несла ему утешения. Еще более, чем кандалы, угнетала другая мысль – что ждет его впереди, какое унижение, какое поругание. В сердце колола обида: государь слеп – окруженный сонмом нечестивых грехолюбцев, трусов и льстецов, воров, убийц, криво-верных наушников, он внимает им и оттого становится подобным им, и отдаляет от себя и казнит людей честных и преданных, и на плечи безвинного возлагает тяжкий крест. Но тут же, припомнив глаза Иоанна и неправедный гнев его, припомнив все, что ему доводилось слышать о царе и чему он сам был свидетелем, подумал Месяц иначе: не слеп государь, и трижды ошибется тот, кто понадеется отыскать в нем простосердечие, милосердие и добромыслие. А тот сонм, что возле него вьется, не венец ему, а блюдо, в коем подают воду для омывания рук, – он же сам и подобрал тот сонм по образу своему и разумению, и правит им – кому еще тлеть, кому уже гаснуть. Нет, не от Бога сей государь – чурается правды, разумных гонит от себя, обложился дурнями, с которыми спокойней, льет невинную кровь, потворствует распутствам, из царских палат, как из той латинской церкви, устроил вертеп… Но Бог ему судья… Меж тем не все паломники и обозные нежили свой разум в праздности-дремоте; были среди них и лучшие – умы пытливые, предпочитающие расслабленности бодрость, предпочитающие трижды вопросить, прежде чем единожды ответить. И прилепились эти люди к инокам-черноризцам, чтобы от их любомудрия взять себе некоторую часть. Иноков тех не нужно было упрашивать, говорили внимающим с охотой – что вкратце, что в подробностях. Тем, кто не был еще в Соловках, рассказали об основателях монастыря Савватии и Зосиме Соловецких, пришедших на острова сто лет назад с лишним. Еще поведали о первых монахах, истинных великанах, которые поселились возле святых и возводили первые храмы и скиты, и, благоустраивая дикую землю, валили лес и ворочали каменья такой величины, что им более подобало бы название скал. Не забыли также чернецы упомянуть о первых каменных постройках монастыря: об Успенском соборе с Трапезными палатами и о новом соборе – Спасо-Преображенском. Но с особым удовольствием рассказывали монахи о чудесах, творящихся в монастыре, о явлениях святых, о тайных узниках, содержащихся в подземельях, об игуменствующем Филиппе, исполненном добродетелей и обладающем такой силой веры, что и сам он мог запросто сотворить чудо. Слово за слово, из чернецов кто-то похвалился преданием: есть, дескать, на островах еще чудо преславное и преединственное в свете – икона-заступница. Здесь и другие монахи оживились и наперебой заговорили о Соловецкой Богоматери.

Один из обозных, тот, что более других жалел и сочувствовал Месяцу, дернул его за рукав:

– Послушай, брат, что иноки говорят.

Монахи же крестились и божились в том, что все, сказанное ими, правда: бывает, многих узников на зиму выпускают из подземелий и келий, дабы не забыли они, что есть, кроме гроба их, небо и земля, и чтобы имя свое человеческое не забыли в черном теле, не сдвинулись разумом. Выпускают их без опаски, ибо об эту пору даже не всякая птица достигнет большой земли, а уж человек и подавно не убежит. Но на деле случалось – убегали. Не без помощи, конечно. И не только зимой. Пробовали многие, однако удавался побег лишь безвинно осужденным, потому что сама Богородица заступалась за них. Явится к узнику босая, простоволосая, одетая во все серое, возьмет его за руку, будто малого ребенка, и увлечет за собой – хоть из леса или с горы, хоть из церкви, хоть из-под замка или из-под земли, хоть из железа, через огонь и лед. Ей нет преград… И приведет избранного на берег, и вдруг обратится там большой иконой – более человеческого роста, и, подхватив узника, увезет его за море. Ни бури не устрашится, ни плавающих льдов-торосов, ни водоворотов – плывет себе заступница, ладья-икона, чудо из чудес!… Так, говорят, и Артемий убежал, бывший настоятель Троицкого монастыря, осужденный собором за еретичество. Но не еретик, видно, был Артемий… Еще сказали монахи, что уже лет пять как работают в Соловках лучшие новгородские иконные доброписцы – Гаврило Старой, Илья и Крас. И икон написали они многое множество, искус большой имеют в сем деле – каждая икона их дорого стоит. А тут прошел слух, что и им, изографам-умельцам, довелось Богородицу Соловецкую увидать, – где и как, неизвестно, но явилась та икона новгородцам. И это правда, ибо вдруг попритихли, приуныли знаменитые новгородцы и три недели не притрагивались к кистям. Удивлялась братия, видя такое дело, подумывали иноки – не прихворнули ли живописцы, да Крас ихний однажды обмолвился – видели! Богородицу видели! И в умении своем засомневались, так как та икона, что им предстала, была вроде бы и не икона, а сама собой живая Богородица. С другой стороны присмотрелись – вроде, икона, только очень тонкой кистью писана, и велик творец мастерством и любовью вдохновил ее, дал жизнь и отошел. Потрогать захотели икону живописцы, а она не далась в руки, исчезла…

Паломники-псковичи сказали Месяцу:

– Слышали мы, царь без вины тебя услал. Так и жди Заступницу. Даст Бог, встретимся – тогда и расскажешь, что видел.

А тут воскликнули монахи:

– Смотри-ка, кто здесь не бывал!…

Все поглядели, куда указывали иноки, и увидели прямо перед собой удивительную картину единения небес, камня и воды. Большой Соловецкий остров был сокрыт в этот час тучами. Тучи же отражались в гладкой поверхности моря. А между тучами и их отражением на тонкой грани стоял монастырь, твердыня твердыней, и с моря представлялось, что поднимается он сразу с морского дна. Не окруженный обычными для монастырей каменными стенами, состоящий все более из деревянных построек, коих тут было совсем не богато после пожара, случившегося четверть века назад, монастырь сей более напоминал бы небольшое поморское сельцо, и ничем бы не изумлял, если б не возведенные в последние годы, при игумене Филиппе, каменные храмы его. Монахи уже называли эти чудеса и теперь, при случае, указали их с моря – церковь Успения с Трапезными одностолпными палатами и Спасо-Преображенский собор, недостроенный еще и не освященный, однако же завершенный снаружи – собор-исполин, диво-собор, храм-крепость, один из самых совершенных и мощных храмов России, великое творение рук человеческих, могущее стать гордостью человеческого разума, – собор этот пятью простыми своими главами венчал не столько монастырь и не острова Соловецкие, а самоё далекое северное море и всю сию российскую окраину от Двины до Колы, от Онежской губы до Мурманского берега. И всякий узник, увидевши столь суровую крепость впервые и представив себя возле этой горы мышью, тут же должен был уверовать в то, что бежать отсюда без помощи сил небесных он не посмеет. Так и Месяц подумал и решил, что в иных местах ему уже не бывать до самой государевой милости. Иноческим же речам про икону-заступницу он не верил, несмотря на то, что был юн, доверчив и искал надежды…

Чем ближе подвигались к монастырю, тем явственней видели немалую высоту и подавляющую массивность Спасо-Преображенского собора, неприступность его стен и величавость башен. Храм-крепость был построен на высоком подклете, и даже при взгляде со стороны не трудно было представить, сколь невероятно толсты и прочны его стены. Редкие узкие оконца собора были одновременно бойницами его. Храм этот при необходимости мог бы выдержать длительную осаду.

Наконец рассмотрели и берег Большого Соловецкого острова; здесь он был низкий, изобилующий большими камнями. Монахи, ожидающие ладеек, стояли на этих камнях и скрашивали свой досуг тем, что кормили чаек. Монахи бросали в воду у себя под ногами мелкую рыбу и хлебные корки, а чайки, которых здесь было несметное множество, белым облаком кружились вокруг них. Чайки кричали, ссорились, выхватывали друг у друга корм, и оттого был большой шум.

Скоро причалили к высоким деревянным мосткам. Иноки сразу взялись за разгрузку ладей, им помогали паломники. Люди государевы, увидев возле пристани стоявших в ожидании монахов, направились к ним, поскольку полагали, что среди них должен был находиться сам игумен Филипп. Ивана Месяца также сняли с ладейки и потащили за собой; но оковы мешали ему, и он шел последним. Он видел, что там, чуть впереди толпы встречающих, действительно стоял какой-то человек невысокого роста, худой, кроткого и смиренного вида. И хотя бородка его заметно разбавилась уже сединой, стариком назвать этого человека было как-то не с руки. Наверное, это и был знаменитый настоятель. Другие, что стояли позади него, истинные старцы, некоторые очень преклонных лет, также были преисполнены целомудрия и смирения, и облик имели благородный. Оказались среди встречающих и послушники, розовощекие молодцы с глазами цепкими, полными любопытства. И с любопытством этим не умели совладать – процессию, направляющуюся к ним от мостков, обсмотрели от начала до конца, как общупали, – что несут в руках гости московские, во что одеты и обуты, что за выражение на лицах их и кого это там в железах ведут… Филипп же, заметил Месяц, являя братии и пастве пример скромности, напротив, все то время, что обозные шли к нему, стоял, опустив глаза к земле. Лицо настоятеля было бесстрастно, в руках же его, перебирающих костяшки четок, обнаруживалось беспокойство. И это было последнее, что видел Месяц, потому что от этих пор свет для него надолго погас – чьи-то сильные руки обхватили его сзади за плечи и накинули ему на голову мешок.

Глава 2

Здесь же на пристани для настоятеля и всей братии, при богомольцах было зачитано Иоанново послание – зачитано громко и торжественно, как, должно быть, наказывал обозным сам государь, как при чужих дворах послы читали его пространные речи. В послании этом сообщалось о великой милости Божьей к его рабам недостойным – о славном успехе российского оружия в войне с Литвой и о счастливом приобретении православной церкви – о завоевании города Полоцка, старинной русской вотчины, и об избавлении многочисленного православного люда от притеснений католиков и «иконоборцев-люторей». Далее говорилось, что Великий государь российский, а также великий князь полоцкий Иоанн желают по поводу присоединения оного града к пределам отечества сделать новый вклад святой обители Соловецкой с мыслями о Господе, добродетели, добронравии и о благе государства. Преподобному Филиппу было отведено не менее двух третей всего послания. Разум игумена, высокий духовностью, сравнивался с неугасимым светом мироздания, чистота и набожность его – с жемчугом христианского мира, а его самоотречение именовалось высшей ступенью в лествице мужества… Лишь в самом конце было сказано несколько слов об опальном Месяце. Он обвинялся в кощунственном словоблудии, подрывающем устои державности и искажающем истинный облик державца, все помыслы и дела которого направлены были на благо подданных. А поскольку сей опальный премного упрям и хулу свою осмеливается говорить даже в лицо государю, то вред, от него исходящий, может быть так же велик, как от злоумышляющего «сеятеля», разбрасывающего в пшенице плевелы. Посему содержаться он должен самым жестким содержанием – в земляной тюрьме, а дабы не взошли богомерзкие плевелы, обязан хранить молчание не только сам опальный, но и все, кто приближаются к нему.

Иван Месяц присутствовал при оглашении послания. Скрытый мешком, он ничего не видел, но все слышал. Ответное слово игумена Филиппа не было столь обстоятельным и велеречивым. Он сказал, что от всей богохранимой братии, вкусившей от щедрот государевых, кланяется Иоанну в ноги и обещает молиться за него и его добродетели денно и нощно. Настоятель пожелал также, чтоб процветание обители Соловецкой являлось верным признаком процветания Российского государства… «А что до моей особы, – сказал игумен, – так здесь государь дозволил себе возвышение невысокого, возвеличивание скромного, – потому что в течение целой жизни и в мыслях собственных, и в деяниях, и в духе, и в естестве стремлюсь к единому – к простоте». Сказав это, Филипп просил обозных задержаться на островах на несколько дней, пока он не составит для государя рукописный ответ. А про юного опального сына боярского игумен даже не упомянул – как будто не видел его перед собой с серым мешком на голове и не слышал приговора ему. Впрочем, вокруг громко кричали чайки – и, может, Месяц не разобрал всей речи до конца; голос Филиппа был слаб возле голоса царя… Двое иноков взяли Месяца за его ручные кандалы и потянули за собой. По пути эти монахи сказали Месяцу:

– Отведем тебя в старую башню деревянную. Там и есть упомянутая тюрьма. Словом не с кем будет обмолвиться. А мы – последние, кто может услышать тебя. Так скажи, не томись…

Месяц ответил им:

– Камни взрастут на поле хозяина, который даже колосья пшеницы принимает за плевелы. Ведь он сам вырывает благородные злаки. В одиночестве останется государь, терзающий безвинных; пустое поле – будущая вотчина его…

Голос Месяца звучал глухо из-под мешка, но монахи, пока вели его к башне, боялись открыть ему лицо и тем нарушить заведенный порядок. Сказали Месяцу:

– Услышали твои слова. Быть может, взлелеем исходы… А ты, мирской человек, молись и думай о Господе – и Он не оставит тебя!…, С тем иноки ввели его в башню. А когда скинули с головы мешок, Иван Месяц увидел, что стоит на крепкой деревянной, обитой железными полосами двери. Под этой дверью и скрывалась земляная тюрьма. Здесь на заржавленной наковальне иноки сбили с Месяца кандалы, затем подняли дверь, как крышку погреба, и столкнули его в черную яму. Он упал на старую подгнившую солому; застоявшийся затхлый воздух объял его. Дверь же наверху захлопнулась, погасив последний сумеречный свет узилища. Проскрипел ключ в замке. Монахи еще для верности притопнули на двери и тогда удалились. Месяц остался один. В голове его не укладывалась мысль, что этот мерзкий каменный гроб с ворохом влажной скользкой соломы – последнее его пристанище, склеп для тела, полного жизни, темница, вонючая яма для нежной и чистой, трепетной души. И слова о словоблудии, подрывающем устои державности, были не о нем, это была ложь, нелепица, кошмарный сон. И все, что произошло до сих пор, произошло не с ним, а с кем-то другим. Месяц спал, Месяц проснулся и, открыв глаза, ничего не увидел; он был слеп, и он прозрел – но он прозрел для того, чтобы увидеть вокруг себя мрак и несправедливость. В сердце его отныне обретались обида и боль; и путь его здесь заканчивался… Месяц крепко сжатыми кулаками ударил в каменную стену и трижды прокричал хулу царю Иоанну – прокричал так громко, как только мог, до хрипоты. От этого крика лишь сильнее зазвенело у него в ушах, да еще вверху по тюремной двери несколько раз простучали лапками встревоженные крысы.

Месяц быстро потерял счет времени. Пребывая постоянно во тьме, он вначале подсчитывал дни по приему пищи, которую ему приносили один раз в сутки. Потом ему стало казаться, что пищу и воду приносят чаще, или наоборот – что в монастыре неделями не вспоминают о нем. И, сбившись со счета, узник знал наверное только одно: не месяц и не два обитал он уже в башне, кончилось лето – в принесенной для питья воде он обнаружил однажды кусочки льда.

Всегда один и тот же человек опускал пищу в яму к узнику. В первый же день назвавшись братом Мисаилом, он с тех пор не произнес ни слова и держал себя так, как будто не слышал обращенных к нему вопросов или просьб. Мисаил сей был – сама отрешенность. Он, по виду – простой помор, когда-то отрекся от мира и ушел в себя, и ушел в монастырь. Но отчужденность, живущая в нем, была так велика, что, пожалуй, она распространялась и на монастырь. Должно быть, служа тюремным нуждам и попирая в себе мирские страсти, Мисаил не почувствовал, что стал лучшим, чем был, и что приблизился к Богу. Возможно, что сам он иначе представлял себе служение Богу, нежели внесение к узникам скудной пищи и удаление их нечистот. Он замкнулся и не показывался из себя… Каждый новый приход Мисаила не отличался от предшествующих приходов: над головой у Месяца брякал замок, потом с визгливым скрипом поднималась дверь, и ослеплял свет свечи. Чуть погодя, пообвыкнув зрением, Месяц видел в светлом проеме входа грубое лицо брата Мисаила с ничего не выражающими глазами и плетеную из лыка торбочку, спускаемую в яму на веревке. Обычная здесь пища ржаной хлеб, сельдь или семга, репа. Затем торбочка уходила вверх пустая, дверь с грохотом запиралась, потолок тюрьмы вздрагивал от шагов инока, и комочки сухой земли, проскакивая через щели в потолке, сыпались на солому. И опять воцарялась тишина – тишина нет, тишина-пытка, изнуряющая тишина. Бывало на голову или на грудь лежащему Месяцу сваливались крысы. Вероятно, где-то под перекрытиями у них были норы, из которых они из-за неловкости выпадали. Перепуганные, крысы кричали и метались от стены к стене и стучали лапками по полу. Тогда разгневанный Месяц ловил их и душил и складывал в углу, чтобы потом нагрузить их тушками торбочку Мисаила. Крысы были теплые и мускулистые, лапки же их и хвосты – прохладные.

За время, проведенное в яме, Иван Месяц всю ее ощупал вершок за вершком. Глубиной она была сажени в полторы, не более, стены сложены из кирпича, а пол земляной, застланный соломой, которая от постоянной сыроство многих местах сгнила и представляла собой мягкое и скользкое заплесневелое месиво. Ширина ямы как раз позволяла узнику лежать, вытянув ноги. Воздух был сырой, душный и зловонный. Капельки воды стекали по стенам и падали с балок. Тишина здесь была такая, что казалось, будто во всем мире уж и нет иных звуков, кроме тех, какие сопровождают возню крыс. А темнота лишь изредка нарушалась свечой монаха. Пробуждаясь от сна-мучения, сна-забытья, Месяц даже не открывал глаз, потому что не было в этом необходимости – такой кромешный мрак царил вокруг него.

В первое время после заточения Иван Месяц еще питал надежду на то, что государь, как человек просвещенный и благоразумный, как человек христолюбивый, носящий на груди образ Божий, не лишен милосердия и правдолюбия, а как царь православный благоверный, не язычник какой-нибудь, Иоанн ощутит укоризну в сердце своем от суда неправедного и, сменив гнев на милость, представив вины Месяца в ином свете, заменит свой поспешный указ новым – ведь были и заслуги у опального сына боярского, приступом бравшего полоцкие стены, а еще раньше воевавшего Литву на глухих лесных дорогах. Но так и не дождался указа. Все те же сырые стены отделяли его от мира, все тот же спертый воздух наполнял его грудь, все ту же безысходность встречал он в пустых глазах Мисаила. Постепенно наступило отупление и вместе с ним – равнодушие. Все смешалось: сон и явь. Все перепуталось: он грезил наяву, он мыслил во сне – он лежал под кирпичными полоцкими стенами, и ему спускали сверху торбочки, полные крыс, а он отправлял вверх семгу, царь Иоанн с глазами инока Мисаила стоял по колено в Двине, а вокруг него плавали трупы. Время остановилось: прошлое ушло, будущее не настало… Потом отупление сменилось яростью. Месяц бросался на стены; он обрывал ногти, пытаясь зацепиться за скользкие доски потолка. У него давило в груди от ярости… И явился страх – как завершение всему, что довелось перенести узнику в этом тесном богомерзком подземелье, – страх одиночества, страх подавляющих тишины и мрака, страх лишиться рассудка. Страху, как и заточению, не было видно конца. И жизнь становилась страшнее смерти.

Христианами давно подмечено, что душа человеческая – будто ящерица, во тьме беспокойна, мечется в поисках света; найдя же его, успокаивается. Но свет, о котором говорится, не есть видимый глазом свет. Это может быть и внутреннее прозрение, и откровение, и учение, и путь – как звенья одной цепи. Если нет света в душе, если не беспокоится и не ищет ящерка, то и самый солнечный день покажется мраком, бессмысленным бытием, а сама душа наполнится прегрешениями и обретет страдание, тело же станет через то немощным, а нет вместилищем недуга. Свет души делает человека сильным и зрячим. Счастлив тот, кто знает свой путь, ибо ясный путь делает жизнь человека добродетельной.

Внутренний свет Месяца, потерявшего всякую надежду на вызволение, готов был погаснуть, путь его виделся лишь на три аршина вперед – до кирпичной стены, и не располагал к добродетели. Наверное, безумие должно было поселиться здесь, чтобы мучить узника многие годы, пока сердце его еще могло противиться смерти, пока легкие не обсыпало гнойниками от того смрада, которым они дышали… Но однажды все изменилось как будто к лучшему: инок Мисаил вместо привычной торбочки опустил в яму лестницу. Так Месяца перевели из земляной тюрьмы в каменную и сделали это скрытно, глубокой ночью, когда все население монастыря спало: Мисаил вывел узника из деревянной башни во двор обители и пустил его перед собой по узенькой тропинке в глубоком снегу. Месяц шел босиком, почти что обнаженный, потому что все, надетое на его тело, уже невозможно было назвать одеждами – от одежд остались лохмотья и тлен. Голова Месяца сильно кружилась от свежего морозного воздуха – оттого он даже боялся глубоко дышать. Шатаясь из стороны в сторону, он то и дело сбивался с тропинки в сугроб. Тогда Мисаил помогал ему выбраться из снега и подталкивал вперед.

Так, медленно влачась и надрывно кашляя, Иван Месяц случайно поднял лицо к небу и остановился завороженный: волшебное сияние мерцало над ним – холодно, беззвучно, всеми цветами радуги, но только цвета эти были бледные. Видя это чудо впервые, Месяц однако же знал о нем из греческих книг, в которых оно называлось просто – Северное сияние, и было описано точно, правдиво, немудреными словесами – в том месте, где речь автора зашла о продолжительной северной ночи. Однако и сияние, и ночь, длящаяся полгода, были так чудны, что в них трудно верилось. Нескончаемый летний день и светлые ночи Месяц уже видел по пути на Солонки, теперь же ему представилось обратное и лишний раз убедило в том, что старинным книгам нужно верить, какие бы чудеса там ни описывались… Между тем сияние, мерцающее на небосводе, было так прекрасно и сказочно, что Месяц, не задумываясь, принял его за явившееся ему знамение свыше и поверил в скорое свое избавление от мук. При этой мысли слезы радости навернулись у него на глазах, и, указывая на небо, он сказал Мисаилу: «Вот! Видишь знак Божий!…». Но инок посмотрел на сияние равнодушно, ибо видел его прежде тысячу раз и уже не удивлялся ему. По обыкновению не сказав ни слова, Мисаил подтолкнул Месяца в спину, а потом еще раз и заставил его чуть ли не бежать по тропе.

Каменная тюрьма была примерно такой же величины, как и земляная. Однако в ней имелись окошко в несколько вершков, маленькая печь, кирпичная скамья и икона над ней. Пол, потолок, стены – все это было сложено из кирпича. Окошко, затянутое рыбьей кожей[2] и забранное двумя решетками, даже в летний полдень давало мало света и служило для того только, чтобы хоть чуть-чуть растворить мрак. Вся тюрьма состояла из таких четырех одинаковых каменных келий, выходящих дверьми друг на друга и соединенных посредством пятого, большого помещения – сторожевого, в котором день и ночь присутствовал тюремный сторож. В ведении сторожа были четыре узника. Службу сторожей несли трое монахов; и среди них инок Мисаил.

Дверь закрылась за спиной Месяца, громыхнули засовы. Надежды не сбылись, знамения не оправдались. Нремя потекло с прежним однообразием: тот же сырой, удушливый воздух, те же крысы, та же скудная пища. Печку в келий его топили крайне редко, а когда топили, он мучился от угара. Иноки-сторожа однажды объяснили Месяцу, что переведен он из той ямы с повеления добросердечного игумена Филиппа, и что сделано это вопреки воле царя, тайно. Иноки сказали: «Если б не Филипп, то сгнить бы тебе, молодец, живьем под той башней. Молись за Филиппа!» И обязали Месяца к молчанию, так как указано было в грамоте, что из уст этого человека исходила хула на государя. Монахи грозились в случае непослушания затолкать Месяцу в рот уздечку, а на руки набросить кандалы либо же прописать ему ижицу[3], и исполнить прописанное розгой – чего им делать не хотелось, учитывая его дворянское звание.

Закончилась зима, быстро пробежало короткое северное лето, и вновь подступили холода и вьюги, и до самой весны опустилась ночь. За прошедший год заточения Иван Месяц не видел иных лиц, кроме лица Мисаила и тех двух монахов, что подменяли его. Но узников из соседних келий он научился легко распознавать по голосам и даже нередко разговаривал с ними через двери, когда сторожа за какой-нибудь надобностью на время покидали тюрьму. Месяц даже говорил этим узникам хулу на государя, но уже не из разгоряченного сердца были его речи, а из холодного разума.

В келье налево уже третий год томился монах Соловецкого монастыря, брат Хрисанф, в миру – Яков Девятой. Осужден он был за убийство брата Фотия, которое произошло на рыбной ловле. Хрисанф говорил, что, разделывая рыбу, неловко повел ножом, задел шею сидящего рядом Фотия и разрезал ему жилу – тот, бедняга, здесь же и помер от истечения крови. Но не поверели иноки Хрисанфу, припомнили, что когда-то Хрисанф и Фотий чего-то не поделили. До истинного смирения им обоим было ах как далеко!… К тому и подвели дело и в том виде представили все настоятелю Филиппу.

В правой келье содержался новгородский купец Самсон Верета, сосланный архиепископом за присвоение и распродажу чужих товаров. Вину Самсона отяготило случайно раскрытое на дознании многоженство его – сей грех новгородец всецело признавал, ибо был редкий распутник. Купец пробыл в Соловках уже четыре года и не раскаялся – он так и не сознался, где спрятаны деньги, вырученные от продажи присвоенного добра. Мало того, Самсон Верета еще был язвителен и говорил, что навряд ли признается вообще, ибо он до сих пор не знал, кто из сотоварищей подстроил ему эту подлость с вымышленным похищенным товаром – не иначе, один из тех, чьих жен он уже успел соблазнить… хотя вполне могли состряпать это гнусное дельце и те, чьих жен Верета еще не успел соблазнить, – оберегая честь их, они и услали прелюбодея в монастырь. Новгородец этот был большой насмешник. Никем не принуждаемый к молчанию, он бывало днями напролет вещал из кельи о своих безвинных похождениях по женам новгородским и тем вводил монахов-сторожей в великое искушение; он тревожил воображение этих дремучих девственников, обстоятельно посвящая их в те милые таинства любви, какие обычно укрывает ночь. Иноки бранились, плевались, топали ногами, но слушали Самсона внимательно, а между собой, как бы оправдываясь друг перед другом за греховное слушание, называли сего узника сумасшедшим, который сам не знает, чего болтает, и грозились пожаловаться на него преподобному. Однако все не жаловались… Келью напротив занимал помор с Онежской губы – Копейка, прозванный так за свой невеликий рост. Этот человек даже не знал своей вины доподлинно, но догадывался, что сослан за чужие подметные письма, которые якобы посылал он и в которых он якобы клеветал на всех государевых служилых людей без разбору. Копейка славился в своей округе грамотностью, поэтому он оказался на виду, когда искали виновного грамотея.

О себе Иван Месяц сказал узникам так же кратко. Но они, оказалось, уже раньше слышали про него в разговорах сторожей – это семена давали всходы. Узники удивлялись тому, что он, не достигши даже двадцатилетнего возраста и не имея за собой особых заслуг, осмелился сказать дерзость царю, известному всему христианскому миру своими жестокостью, подозрительностью и мстительностью. Копейка же, поразмыслив, сказал, что ничего удивительного в этом нет, ибо на подобные безоглядные поступки человек более всего способен как раз в этом нежном возрасте. Удивления же поистине было достойно то, что после прозвучавшей дерзости молодой сын боярский остался жив. О государе ходила молва, что многих знатных людей, бояр да стольников, он смертию судил за косой взгляд, за вздох не вовремя, за невысказанное слово. А тут такое!… После некоторых раздумий решили узники: когда кинул царь в судимого кубком, тогда и сошел первый и самый опасный гнев его – кубок поранил Месяца, но, должно быть, тот кубок и спас его от казни. А после, посчитали, гнев Иоанна перегорел, и судила молодца одна лишь царская злая память… Спрашивали узники у Месяца о происхождении его. Отвечал Месяц, что отец его происходит из детей боярских ростовских князей, и что в возрасте шестидесяти лет он принимал участие во взятии Казани, а к началу войны с Ливонией стал уже немощен, однако службы государевой не оставил и в меру сил своих был полезен: ведал частью дел плененных ливонских немцев и многим из них устроил по возможности лучшую судьбу – в городах русских Владимире, Угличе, Костроме и других, где были ливонцы расселены, приносил просьбы их к тамошним воеводам и добивался 11сполнения их, а также заложил для немцев две небольшие латинские церкви и ссудил их строительство посильными средствами.

В первые дни Великого поста произошло событие, которое нарушило привычный уклад тюремной жизни. К узникам явился сам игумен Филипп. Безбоязненно пошел он к брату Хрисанфу и просил запереть у себя за спиной дверь. Никто из сторожей не отважился бы остаться наедине с Хрисанфом, мрачным иноком, – боялись и за игумена, стояли под дверью, готовые прийти на помощь, прислушивались. Филипп не долго пробыл гам, в следующую келью вошел, к Копейке, потом к новгородцу, в последнюю очередь к Месяцу.

Игумен был человек лет шестидесяти, невысокий, худой, тихий, с ясными добрыми глазами. Вспомнил Месяц, как говорили про Филиппа псковичи и новгородцы: праведностью и человеколюбием славен сей старец. Но не увидел он перед собой старца. Филипп, несмотря на кротость свою и мягкость в глазах, являл образ мужа сильного; и от силы происходила его доброта. Лицо настоятеля имело черты тонкие, приятные, по это не было лицо келейного монаха – от крепких морозов и морского воздуха оно обветрилось и заметно потемнело над бровями, на спинке носа и у скул и приняло цвет меди. Игумен не гнушался, видно, простой хозяйственной работы, будь то во дворе монастыря, или на расчистке леса, или на морском берегу. Плечи его, широкие и крепкие, также не были плечами старика.

Так как настал Великий пост, время очищения и обновления души, Филипп предложил Месяцу исповедаться в грехах и покаяться. Однако Месяц не назвал того греха, какой ждал услышать настоятель, и не каялся. Он только благодарил Филиппа за его доброту – за то, что Филипп не последовал до конца указу и не сгноил узника в черной яме и кости его белые не оставил крысам.

Тогда игумен сказал:

– Вспомни свой самый большой грех. Ты прогневил государя. А ведь государь дарован нам от Бога. Разве содеянное государем не содеяно самим Богом?.. Одумайся и покайся.

– Самый большой грех – на государе, – упорствовал Месяц. – Ему и очищаться.

Тень неудовольствия пробежала по лицу Филиппа. Но Месяцу показалось, что не он был причиной тому неудовольствию.

И Месяц прибавил к своим словам:

– Не верю, что содеянное государем содеяно Богом. Господь милосерден. А царь жесток… Я видел трупы, скопившиеся подо льдом Двины, я видел тела несчастных, насаженные на колья, поднятые на дыбу, я видел головы на окровавленном снегу. Как я могу понять такие деяния государя?..

При этих словах Филипп как бы ушел взглядом в себя. Наверное, настоятель в данный миг представил то, о чем говорил юный узник, а может, вспомнил нечто подобное, виденное им самим, или сумел заглянуть в свое будущее, ибо разум человеческий, приблизившийся к совершенству, знает далеко наперед… Человек просвещенный, добросердечный и убежденный в существовании высшего смысла всего происходящего, игумен Филипп, однако, как и многие лучшие умы, был нередко одолеваем сомнениями, и ему стоило сил те сомнения преодолеть. И в этот миг, в очередной раз услышав о злых делах Иоанна, игумен Филипп, возможно, сомневался в правильности тех речей, какие произносил твердым голосом; глаза выдавали его – очень уж они затаились.

– Десница царя, помазанника Божия, по достоинству пестует лучших. И эта же десница наказует виновных. Все происходит с соизволения Всевышнего – как Великий потоп в стародавние времена… Значит, за немалые вины и грехи полочан был послан к ним бич Божий – московский государь!…

Здесь глаза настоятеля вернулись к Месяцу и поглядели по-отечески тепло:

– А ты не держи зла, сын мой. Очисти душу. И станет легче тебе – как будто воспаришь.

С тем и покинул келью Филипп.

Однако Месяц никак не мог освободиться от зла в своей душе, в своем сердце; не мог обновить душу. Он думал, происходило это потому, что зло, живущее в нем, ему не принадлежало. А было оно общее, исходящее извне; и настигало оно каждого человека и поселялось в нем так же, как настигала его и овладевала им заразная болезнь. И как не всякий справляется с болезнью, так и не всякий мог бороться со злом: кто-то убегал, прятался, кто-то погибал, а кто-то, сжав зубы, сжав кулаки, претерпевая муки, стоял на своем, на стороне добра – на таких и хотел походить Месяц. Сидя в заточении, во тьме, на холодной кирпичной скамье, голодный и ожесточенный, он, внимая совету Филиппа, пытался победить зло внутри себя, но зла было так много, а сил так не доставало, что борьбе той не было видно конца. Одной решимости победить для победы мало… В другой раз Месяц не мог мыслить о себе оторванно от своего отечества – только с ним, только слитно, только для него; наверное, в такие моменты добро внутри него пересиливало. Томимое недугом, отечество его, бывшее некогда родиной добра и высокого духа и чистых устремлений, бывшее страной богоизбранной, превратилось в страну богопротивную, в страну, в которой воцарилось зло. Прежде вместе с отцом он проехал ее всю, от Смоленска до Волги. И видел страну храмов и колосящихся полей, страну ремесленников и живописцев, страну света. Теперь небо над этой страной почернело, и метели закружили от края до края. И стала Россия страной голода, нищеты, невежества, поборов и унижений, страной кровавых расправ и уносящего тысячи жизней мора. И стала Москва столицей плахи и дыб. Оттого Месяцу было горько и больно. Он понял, что вся Россия обратилась в Соловки; он увидел, что в отчизне его тюрьма, а не забота о всеобщем благе, стала опорой трону; царь же из самодержца превратился в самодушца, ибо не просыхала кровь на руках его. Месяц во всем винил только государя и не мог очиститься от зла.

В начале третьей недели Великого поста в келью к Ивану Месяцу пришел мальчик-монашек, лет тринадцати, и сказал, что преподобный Филипп велел Месяцу молиться в церкви. И отвел его в Успенский собор, а сам удалился. Это было сразу после обедни, ибо в храме присутствовал еще крепкий запах ладана. Вся братия ушла на трапезу; и тишину здесь нарушал лишь звук ветра, доносящийся снаружи. Иван Месяц стоял посреди церкви один, ошеломленный внезапным освобождением и восхищенный красотой внутреннего убранства храма. Иконостас, настенные росписи, иконы, свечи, бархат, позолота после темных, покрытых зловонной испариной кирпичных стен тюрьмы выглядели земным раем, а чистый воздух пьянил. Обнаружив на одной из стен икону Богородицы, Месяц остановился перед ней. Саженной высоты, в толстой деревянной раме, она могла бы, конечно, быть той самой Заступницей, о которой говорили иноки-гребцы по пути к монастырю, однако написана она была просто, земно, живописцем не лучшим, чем Гавриле Старой либо Илья и Крас, и новгородцев тех на три бы недели не взволновала. Но и на этой иконе Богородица была – живая. Она сидела на троне, на морском берегу. Белые волны катились барашками у Ее ног, а позади Ее, как бы в осенних сумерках, явственно виднелись деревянные постройки монастыря и сам Успенский собор с Трапезной. Архангелы Михаил и Гавриил были изображены с белыми, как у чаек, крыльями. Младенец Иисус, прижимаясь к щеке матери, рукою указывал с иконы в мир. И Она смотрела туда, прямо в глаза глядящего, в глаза Месяца – и во взоре Ее была нежность. Не скорбь, не печаль. Только нежность. Она любила Глядящего на Нее, как собственного Сына. И из любви Ее происходили все надежды.

Иван Месяц тихо опустился на колени и коснулся лбом холодного каменного пола. Он молил Ее о спасении, об избавлении от бессмысленных мук, просил прозрения: «Есть свет в моей душе, он воспылал ярче перед ликом твоим. Но несчастен я, ибо не знаю пути… где он? Был этот путь, но мрак поглотил его. Теперь бреду, подобно слепцу, не разбирая дороги и падая из ямы в яму, а душу мою одолевает зло. Ночь вокруг. Дай зрения мне!…».

Здесь Месяц услышал шаги у себя за спиной и, замолчав, обернулся. Он увидел высокого статного монаха, который только что вошел в храм и, приметив узника, направлялся к нему; на ходу монах снимал с себя шубу. Лицо у этого человека было красивое, властное, с большими, чуть навыкате, черными глазами. В густых его усах и бороде, тоже некогда смоляно-черных, было уже полно седины. Внезапное волнение охватило Месяца, поскольку в этом иноке он узнал знаменитого Сильвестра, бывшего протопопа Благовещенского собора в Кремле, бывшего друга государя российского Иоанна и друга Адашева, думного советника, – одного из добромыслящих правителей России. Сильвестр этот, радеющий за благо государства более, чем за свое, некоторое время назад стал жертвой гнусного навета, как и Адашев, и, попав в опалу, был сослан в Соловки, где и пострижен в монахи. Иван Месяц несколько раз видел Сильвестра в Москве и дважды присутствовал на его службе в Благовещенском соборе. И, послушав его тогда, почитал как человека великого.

Месяц поклонился иноку в пояс. А Сильвестр, видя жалкие лохмотья узника, покрыл плечи его своей шубой. И сказал:

– Знаю о тебе, Месяц Иван. И сейчас, видя лицо молодое, припоминаю его. Никто ведь не оспорит, что пастырь, любящий свою паству, долго помнит ее…

Потом они говорили около часу, а вернее говорил один Месяц, потому что досточтимый Сильвестр попросил его рассказать о себе: о родителях его, о жизни московской, об учении его по книгам, о поездках с отцом по пленным ливонским немцам – о том, чего он видел у них, и чего от них узнал, и чего перенял; потом о войне с Литвой расспросил Сильвестр, о подвигах его, а также о взятии Полоцка желал услышать правду – и правду же о государе. Месяц обо всем рассказывал Сильвестру с искренностью и простосердечием, ибо верил этому человеку, претерпевшему многие невзгоды за истинную любовь к отечеству и не побоявшемуся многажды корить в глаза славолюбивого Иоанна за его неправедные дела, за невоздержание, неумеренность, распутство, не побоявшемуся обнаруживать при царе свое несогласие. О родителях говорил Месяц с любовью, о жизни московской – с горечью, об учении – с восторженным блеском в глазах, о пленных ливонцах – с уважением, о подвигах своих – коротко, о государе же – длинно и с негодованием…

На этих словах остановил Месяца Сильвестр, сказав:

– Скорблю о тебе больше, нежели о себе. Ты муки принял тяжкие, незаслуженные – вина твоя перед государем несравнимо мала рядом с моею, а моя вина ничтожна. Но Иоанн – не Бог, и не заглянет он в сердце нсевидящим оком. Как всякий из людей, он подвержен слепоте человеческой и может не рассмотреть в виновном безвинного.

Месяц же возразил:

– К чему придет отечество, ведомое слепцом?.. Да пускай бы слепец! Великие творения оставил после себя ослепленный Гомер… Зверь правит Россией.

Но Сильвестру не пришелся по душе такой ответ. Он сказал:

– Не вся правда на твоей стороне: ты озлоблен и через свою злобу многого не видишь. Ты не видишь времени своего и своего народа, Месяц Иван, и не видишь России в этом времени среди ее врагов. Откуда же тебе видеть государя этой России? Сидя под столом, знаешь ли, что на столе?.. А Иоанн – царь! Он творит кесарево: и казнит, и милует. И за все с него спросится на суде высшем, как с кесаря, и все взвесится, и воздастся по делам кесарским. И не нам его судить, ибо не мы судьи, ибо каждый из нас слеп своей слепотой. С тебя же, Месяц Иван, спросится втройне за то, что злобу свою столько времени бережешь. Человек для любви создан, а не для злобы. Ты покаяния не ищешь и тем вредишь себе в глазах Всевышнего. Он Пантократор, Он Судья в небесах, а человек на земле должен верить Ему, любить и прощать. Человеку – человечье. Никому не проходило даром нарушение этого закона: рано или поздно наказывалось. И ты, синица, не поднимайся выше синичьего…

Услышав про синицу, Месяц вспомнил Иоаннов суд, и новая волна злости поднялась в нем. Он сказал:

– Плох судья, не открывший судимому его вины. Плох судья, не убедивший самого подсудного и приступивший к покаранию. Когда с меня втройне спросится, втройне и отвечу Судье Высшему, зная, что суд Его будет справедлив. Не царь – волк сидит на троне…

– Каков упрямец!… – неожиданно улыбнулся Сильвестр. – Ловец в человеках… – и вдруг заговорил строже, сведя брови: – Шубу эту дарю тебе. Еще возьмешь на кухне один хлеб. С тем и ступай в пустынь, и думай там, и без покаяния не возвращайся.

Месяц вышел из церкви и легко нашел монастырскую кухню – в этот час иноки пекли хлеб, и запах его разносился повсюду. Месяц взял один хлеб прямо с противня, горячий, и сунул его за пазуху. Еще он попросил у иноков какую-нибудь тряпицу обернуть ноги, так как был бос и страдал от этого.

Иноки дали ему тряпицу и сказали:

– Иван, сын боярский, преподобный Филипп упоминает имя твое в молитвах. А молитвы его возносятся сразу к Богу. Знай о том – святой человек наш настоятель. И повинуйся!

С этим напутствием Иван Месяц вышел со двора монастыря.

Глава 3

Остров Соловецкий был велик и покрыт густыми лесами. И хотя на пути Месяца попадались широкие, хорошо накатанные полозьями дороги, а также частые тропы, он все же скоро заблудился. Однако не спешил отыскать обратный путь, не стремился в ненавистную тюремную келью. Оставив в стороне дороги и тропы, Месяц брел по нетронутому снегу, пересекал болота, продирался через чащи, и первую ночь провел в черном ельнике, вырыв в сугробе глубокую нору и подстелив под себя еловые лапы. Хлеб грел его.

На следующий день совсем еще короткий, но уже озаренный солнцем, Месяц вышел на край острова и увидел широкий ледовый припай у берега, а за припаем – темное пространство моря. Но не пошел к морю, вернулся в лес и видел в этот день много достойного удивления: каналы между озерами, совсем ручных добродушных оленей и полудиких лошадей, высокие кресты в памятных местах, скиты. Он ночь провел в большом стогу сена на берегу какого-то озера. Хлеб согревал ему грудь…

Новый день выдался пасмурный и мрачный, не морозный, но сырой. Серые тучи непрерывной чередой ползли над самыми деревьями. Тучи были тяжелые, поэтому спустились так низко. К вечеру из них посыпал крупный мягкий снег. Месяц поднял к небу лицо, чтобы посмотреть на снег, и увидел возвышающуюся над верхушками деревьев гору – совсем недалеко от себя. И пошел к ней. А когда он взобрался на нее, опустилась ночь. Долго сыпал снег – он толстым слоем покрыл голову и плечи сидящего на камне Месяца. Потом в разрывах туч показались звезды, все вокруг сковал мороз, и небо очистилось совершенно. Месяц снова увидел сияние и не мог оторвать от него глаз, и смотрел, пока оно не погасло.

Стужа была почти невыносимая, и если б не хлеб, согревающий тело, Месяц окоченел бы насмерть. Сон-забытье одолевал его. Месяц кусал себе губы, чтобы не заснуть, и, едва шевеля непослушным от холода языком, повторял слова молитвы. Произнесенные с высокой горы, они должны были вернее дойти до слуха Богородицы, у которой нежность в глазах. Кончив молитву, Месяц начинал ее вновь, и так продолжалось бессчетное количество раз; это были бездумно уже, одно за другим сказанные слова, не согретые теплом чувства. И в тот самый миг, когда Месяц готов уж был заснуть от собственного бормотания, ему послышался чей-то голос. Этот голос, тихий и нежный, звал его. Месяц оглянулся. Он увидел высокий крест на вершине горы – в трех шагах от него. А к кресту было приставлено нечто, напоминающее икону. Ночная тьма мешала рассмотреть это. Но Месяц догадался, что Богородица Соловецкая, услышав молитвы, явилась к нему. Он обрадовался этому, и в то же время что-то затрепетало в нем и придало ему сил, как бы готовя к действу великому. Иван Месяц уже от многих людей слышал, как являлись к ним святые, как вещали им голоса, как птицы, обращаясь в архангелов, творили чудеса. Но ему это явилось впервые, и потому священный трепет овладел им. Ласковый голос, звавший его, он слышал не слухом, но сердцем. И ожидание чуда, которое вот-вот должно было случиться или уже случилось, родилось в сердце его, а оттуда овладело сознанием. И, стряхнув с себя снег, Месяц подошел к кресту. Там действительно была икона. Однако ничто, кроме архангелов в верхних углах, не было изображено на ней. Голос же послышался вновь откуда-то сзади… И здесь увидел Иван Месяц саму Богородицу, и ошалел, и онемел – до того Она оказалась красива. И еще он почувствовал, что Она родная ему, что Она ему Мать. Она пришла к нему с севера по прямой, как луч, призрачной дороге, и сказала: «Сын мой! Ожесточенное сердце не познает счастья. А ты для счастья рожден, потому что добр и умеешь любить. Ты несешь чужую поклажу. Сбрось ее с плеч своих, и свет твоей души озарит твой путь…». Переполненный восторженными чувствами, Месяц упал к Ее ногам. Но Она принудила его подняться и вложила в его ладонь крохотную золотую ладейку с янтарными парусами. После этого Богородица исчезла, а ладейка ожгла ладонь Месяца… Он с трудом разомкнул застывший на холоде кулак и увидел, что в нем не было никакой ладейки – это острый камешек впился в кожу и причинил ему боль. Месяц оглянулся: также не было у него за спиной ни креста, ни иконы. Небо на востоке посветлело, звезды погасли. И ушли видения. Но услышанные Месяцем слова, казалось ему, еще звучали. Он хорошо запомнил их.

Так, думая о видении, которое ему явилось, Иван Месяц просидел на камне еще часа два. Был ясный восход. Долгие сумерки отошли, и Большой Соловецкий остров весь предстал восхищенному взору Месяца. Покрытый густыми лесами, занесенный снегом, в пронизывающих лучах невысокого северного солнца остров выглядел чудом посреди серой и унылой морской равнины. Стена за стеной стояли вокруг темно-зеленые леса. А между лесами таились озера – Месяц насчитал их до полусотни, и вдоль кромки берега еще увидел много озер, а может, это были заливы. Дальше – прибрежный лед и острова в море, но все те острова поменьше Соловецкого. Месяц посмотрел на север. Там белесое небо сливалось с серым морем, и грань между ними не была видна. Оттуда явилась к нему Богородица и принесла ладейку. Верный знак – путь указала. Сжалилась, видя безвинные мучения его. Ему же оставалось только шаг ступить да только море переплыть, а уж там – Лапландия. Живи с Богом в душе, правь янтарным парусом!… Да вот не в России живи – ходи за морем холодным, за царством темным, среди льдов и снегов, мясом сырым питайся возле нехристей лопарей… Это ли прозрение его! В том ли для него спасение! От России вдали. Месяц подумал вот как: когда на родине тебя почитают за чужака, когда, как зверь затравленный, ты должен бегать от милых сердцу мест, тогда все едино: и Лапландия, и Таврида – лед.

Спустившись с горы и немного поплутав, Месяц вышел на какую-то дорогу, затем, припомнив вид острова с горы, он определил, в какую сторону идти. И этой дорогой он благополучно вернулся в монастырь. Придя на кухню, Месяц вынул из-за пазухи нетронутый хлеб и положил его обратно на противень. Иноки, которые видели это, очень удивились и спросили Месяца:

– Не выпала ли на острове вместо снега манна небесная?

Месяц же ответил:

– Нет. Сыт я был от тех хлебов, что на горе к кресту прислонены.

А монахи сказали:

– Знаем гору. Но нет на ней ни креста, ни хлебов… Вблизи той горы есть только старый скит Савватиев…

И переглянулись между собой, предполагая, что сей узник от голода и холода не в своем уме. И пожалели Месяца – подвинули к нему чашку, полную постной каши.

Месяц съел немного и отодвинул чашку. Месяц посмеялся над иноками, сказав им, что на горе вкуснее подают. Монахи засомневались и решили сами сходить на гору и посмотреть.

А Месяц тем временем пришел к преподобному Филиппу и покаялся ему, и в конце с твердостью добавил:

– Не держу зла на Иоанна. Да воздастся ему за его государево!…

Уже задолго до Пасхи в монастыре перестали запирать некоторые тюрьмы – по усмотрению настоятеля. Так Иван Месяц, Самсон Верета, инок Хрисанф и маленький ростом помор Копейка обрели свободу говорить и передвигаться. Послушник Мисаил и другие сторожа переселились в свои кельи. Всего освободили до двадцати узников. Но многие еще остались в заточении. Сколько – никто точно не знал. И сами монахи говорили разное – говорили для страху и, может, сами в то не верили. Сходились в одном: обширны были старые земляные тюрьмы под монастырем, страшны были узники, там содержащиеся, а преступления их настолько немилосердны и тяжки, что даже добрейший из игуменов Филипп не считал возможным дать тем узникам свободу в пределах Соловков. Случалось, что кто-нибудь из них пытался бежать: улучив момент, набрасывался на монаха, входящего в тюрьму, и, овладев ключами, выходил во двор монастыря. Однако обитель Соловецкая была столь многолюдна, что такого беглеца тут же замечали и останавливали. Да и монахи-тюремщики после нескольких таких случаев уже были настороже, по одиночке не входили в тюрьмы, и миловал их преблагой Бог. Еще иначе пробовали узники совершить побег: прикидывались умершими. Думали – вынесут их из тюрьмы, а им того и надо. Узники эти не предполагали, что сторожам давно известна сия уловка, и что монахи, прежде чем вынести труп из тюрьмы, кололи его на пробу ножами и подрезали пяточные сухожилия. Другие узники, каких водили на дознание и какие не желали говорить с монахами-обыщиками, бывало, зашивали себе веревкой рот, либо, раздобыв где-нибудь гвоздь, они приколачивали к лавке собственную мошонку или ногу – и тогда, надеялись, их не выведут из тюрьмы…

Освобожденные же обязывались выполнять разную хозяйственную работу: убирать и сжигать мусор, ходить за скотом, помогать на кухне, топить печи, рыть каналы для осушения болот, варить соль, прокладывать дороги, рубить лес… Двоим или троим, которые ранее пытались бежать с островов, оставили на ногах оковы. За ними особо присматривали, на ночь велели являться в монастырь, тогда как остальные могли ночевать где придется. Если же кто-то из узников хотел посещать храм, того допускали в любой храм и там никак не выделяли, ведь душа его стремилась к Богу, к очищению, и не должна была встречаться с терниями и препонами на этом пути. Так брат Хрисанф много времени проводил в молитвах. Причем не твердил слов молитв заученно и бездумно, а произносил их с чувством искренним, с верой глубокою и с трепетом, будто всякое сказанное им в храме слово было новой ступенью, приближающей его к небесам и к Судье Высшему. Сказано в книгах, что молитва, как и пост, как смирение и милостыня, – все это покаяние. Инок Хрисанф восходил по ступеням покаяния и любил свой путь, и, если бы не прошлое злосчастное деяние его, он достоин бы был похвалы и подражания со стороны не особенно набожной части братии. Другую половину времени этот инок проводил в тяжелом труде. Он сносил с берега к монастырю такие камни, какие не всякий человек мог бы даже оторвать от земли. Монахи дивились на этот труд, нарекая его каменным безумием. Был могуч брат Хрисанф. В камнях же всегда была нужда, ибо при игумене Филиппе монастырь много строился.

Помор Копейка тоже нашел себе дело по душе: он дневал и ночевал на пристани, помогая послушникам шпаклевать и смолить и чинить ладейки. Многие из монахов прежде были такими же поморами-мореходами, как он, и хорошо знали его, и уважали его сноровку. В своем деле Копейка был – голова, и слово его имело вес.

Самсон Верета, купец новгородский, не сумел как-нибудь распорядиться собой; ему нечего было продать, и он ничто не мог купить. Монахи соловецкие, живя в богатом монастыре, богатства и излишества многоразличные презрели – а с ними и блага телесные. Предпочитая бедность, довольствовались малым, образ жизни вели аскетический и лучшей доли не искали, поэтому ни взять у них, ни дать им чего-то не было возможности. Уклоняясь от работ, Самсон два-три раза обошел кругом остров, с неделю просидел в лесу, как дикий зверь, потом, голодный, украл на кухне пять хлебов и был за то наказан пятьюстами земными поклонами. Помыкался-помыкался да и прилепился к Месяцу, увидя в нем человека, стоявшего на путях премудрости, бессребренника с честью и добротой в словах и поступках. А может, неглупый купец заметил благоволение к Месяцу со стороны Филиппа и решил, что нелюбимому псу теплее спится возле пса любимого.

Иван Месяц в память бывшего ему явления Пречистой Богородицы поставил на горе большой деревянный крест и, временами приходя к нему, подолгу просиживал у его подножия в молчании и обозревал окрестность. Иноки, узнав про воздвигнутый крест, донесли о том настоятелю, поскольку полагали, что велика для узника честь – помечать свой путь крестами. Однако Филипп паче чаяния их счел этот поступок Месяца благом и даже выразил удивление по поводу того, что ему самому не пришла в голову мысль поставить на вершине горы крест. А Сильвестр, благородный и человеколюбивый, любовью и верой всей братии пример, опять назвал Месяца ловцом в человеках, и при всех же похвалил, и еще сказал, что редко кто, будучи униженным положением своим, будучи подверженным тяжким испытаниям, находит в себе терпение все превозмочь и, мало того, – способен еще вершить дела высокие, дела благие, смущающие покой целой святой обители. «Премного возмужал сей юный узник», – сказал досточтимый Сильвестр.

Месяц и с ним Самсон Берета до первого весеннего тепла переделали немало всякой работы: чистили старые каналы, носили в солеварню дрова, чинили и распутывали изорванные сети, сколь умели плотничали, подносили монахам-каменщикам камни, а живописцам новгородским сколачивали леса. За свой труд они получали пищу из того же котла, что и послушники, и уже не страдали от голода. Ночи проводили в своих кельях, которые сами протапливали и убирали. Встречая Филиппа, Месяц всякий раз низко кланялся ему, был с ним тих и смирен, словно лучший из послушников. Месяц глубоко почитал настоятеля за трудолюбие его, за доброту неоскудевающую и простоту. Спасение души человеческой Филипп ставил превыше всего. И ради спасения оной мог он отложить любые, самые важные свои заботы. Игумен, известный всему крещеному миру, мог, исторгнув гордость и попирая усталость, пересечь большой монастырский двор ради душеспасительной беседы с самым жалким узником – с тем, который сделал вид, что не заметил его. Филипп первый протягивал руку помощи нуждающемуся; и глаза настоятеля озарялись радостью, когда он видел, что поддерживающая рука его подоспела вовремя, и что его благочестивые речи не остались втуне, а возымели благотворное действие. Посвятив свою жизнь служению Богу, преподобный Филипп всегда был рад послужить человеку. И, неславолюбивый, он был славен; и, как к святому, каждое лето приходили к нему в Соловки страдающие недужные, а также слепые, бесноватые, юродивые, согбенные, калеки – приходили за исцелением, за облегчением, за надеждой.

Встречи с Сильвестром – от той самой первой встречи в Успенской церкви – были радостью для Месяца и утешением его сердца и отдохновением души. Часто заканчивались они долгими беседами о Боге, о человеке, о государстве российском, о царях, древних и новых, о святых, о книгах священных и апокрифах, о любви, чистоте веры, многотерпении, о бренности бытия и смысле человеческой жизни… Сказано в книгах: мутный ум чистого слова не родит. Сильвестр и Месяц, обнаружив друг в друге мужей книжных с ясным умом и чистой речью и с знаниями обширными, черпали друг из друга, как из кладезей. И радовались об обретенной дружбе, ибо много было вокруг них мутного ума и мало светлой мысли – разумному же тесно в таком окружении, ибо он здесь – летающий среди ползающих. Так, великий инок, бывший протопоп и советник государев, умница Сильвестр и юный безвестный узник стали едины, как две свечи в подсвечнике, и, проводя свой досуг, с взаимной пользой, чувствовали ублаготворение. Сильвестр же дивился неустанно: «Столь младые лета – и столь разумная голова!» А однажды так сказал: «Ты молод. Тебе нужно долго жить, Иван Месяц. Крепись, терпя невзгоды. И я верю, ты переживешь: эти лихие времена и, даст Бог, еще оставишь после себя много добрых дел…» Такие простые слова, и такая могучая в них поддержка…

С приходом лета явилось на Соловки множество богомольцев – прибрежные льды у островов растаяли, исчезли плавающие торосы, ушли бури, и побежали к монастырю ладейки со всего Беломорья. Тогда узников заперли в их тюрьмах, чтобы они не воспользовались наплывом молельщиков и ладей их и за поднятым шумом не пустились в бега. И не покидали узники своих келий целое лето. К ним доносились снаружи частые колокольные перезвоны, а также говор сотен людей, как во время большого праздника, да крики несметного множества чаек – их в это время собиралось на островах столько, будто они слетались со всего мира. Но преподобный Филипп и досточтимый Сильвестр, увидев однажды, сколь нежна и незакаленна душа Месяца, сколь подвержена она пагубному влиянию жестокой обыденщины и ранима несправедливостью, сколь не оформилась она еще и не встала прочно на путь добродетели, не оставляли Месяца без внимания более трех дней и своими посещениями скрашивали его одиночество. Игумен в беседах своих все обращался к философам и богословам, каких ему довелось прочесть, ибо сам был человеком духа высокого; говорил же о том, что любил, а любил глубоко – поэтому говорил он с большим понятием о предмете. Филипп сожалел временами, что не всех имеющихся у него авторов он сумел прочесть, ибо путался в латыни. Он сравнивал эти книги с дверьми, ведущими в храм, – но запертыми. Сильвестр по своему обыкновению много говорил о России – были в его жизни счастливые лета, когда премудрая мысль его могла повлиять на судьбу целого государства российского, – и влияла, и приносила отечеству лавры побед, и богатство, и процветание. К этим благим временам часто возвращала Сильвестра его память.

Также инок Мисаил наведывался в келью к Месяцу – с самого начала пожалев этого юного узника, еще от земляной тюрьмы, от торбочки с придушенными крысами, привязался к нему. И, оставив отчужденность за дверью, предстал перед Месяцем открытым добрым человеком, и глаза его уже не казались Месяцу пустыми, а лицо грубым. Речи инока были просты, как прямоезжая дорога, однако не содержали в себе ничего невежественного. Говорить же Мисаилу в келье Месяца приходилось много, ибо именно от него Месяц узнавал все те вести, какие прибыли в монастырь вместе с паломниками. А были это вот какие вести…

Боясь все новых опал и расправ, побежали из Москвы многие князья и воеводы. Одним из первых бежал в Литву князь Курбский – то было еще прошлой весной. Он, известный воевода, друг Адашева и Сильвестра, друг государя, почуяв нелюбовь Иоанна, не стал дожидаться плахи – оставив семью свою в Дерпте, укрылся в литовском Вольмаре. А тем временем в Москве одна казнь следовала за другой. Царь искал измены и повсюду легко находил ее, и карал беспощадно: уже не ссылал далеко, умертвлял, где истязал. В начале же зимы Иоанн внезапно оставил Москву и вместе со своей семьей, с любимцами и приближенными поселился в Александровской слободе. Трон опустел, Россия осталась без царя. Столица была в смятении. И тогда целый народ, ведомый святителями, пешком пошел в слободу – с иконами, с псалмами, со слезными просьбами и плачем. И пали всем народом в ноги государю, и били ему челом, и молили его о милости, звали обратно на престол. Долго молчал Иоанн, но все же сжалился над Россией – согласился вернуться. Но перед тем располовинил государство на земщину и опричнину. И опричников-удальцов завел Иоанн из самых лихих разбойников, и все им дозволял, как себе самому, потому пользовался их любовью; и преданность опричников знал государь, ибо, кроме государя, всеми они были ненавидимы – за жестокость и за подлости народ прозвал их кромешниками, детьми кромешной тьмы… Но все терпел и сносил многострадальный народ: и кровавые расправы над целыми селами или улицами, и бесчинства опричников, и лживые доносы, преследования безвинных, разбой, грабежи – лишь бы государь, помазанник Божий, не оставлял России… Злой ветер гулял над страной – мертвой заснеженной равниной; далеко-далеко был слышен вой собак, одуревших от трупного духа. Еще стало известно от паломников, что война в Ливонии как бы приостановилась: за Россией закрепились города Нарва, Дерпт – бывший русский Юрьев, а также часть Вирландии и Восточной Ливонии. Остальные орденские земли были поделены между Швецией, Данией и Польшей. Бывшему магистру Готхарду Кетлеру остались во владение только Курляндия и Семигалия. Война с Литвой тоже приняла вид мелких вылазок и стычек; сквернословили один другого через поле и не стремились к кровопролитию. А тут вдруг выступил изменник Курбский с войском и пошел на Полоцк. Тем же временем Девлет-Гирей, крымский хан, ворвался в земли рязанские. Сговорились между собой! Но не повезло им, супостатам – изменнику и басурману. Девлет-Гирей споткнулся на Рязани и, потеряв там много своих крымцев и князей, бежал обратно за Перекоп. А войско Курбского и воеводы Радзивилла так и не решилось приступить к Полоцку – ушли ни с чем да еще потеряли крепость Озерище.

Обо всех этих известиях, о многих бедах российских говорил Месяц с Сильвестром и доискивался ответов на вопросы – что же теперь такое Россия? где начало ее, и не близится ли конец? и что делать россиянину, страдающему за Россию, но гонимому в собственном отечестве?.. Сильвестр, бывший наставник государев, наставлениям которого Иоанн, увы, не внял, стал и Месяцу наставником. И вот наставления его…

Много начал у России: пришли славяне на Днепр и назвались полянами – начало; святой Андрей, апостол, поучавший славян от моря Понтийского до Новгорода – начало; начало – Рюрик-князь; и Киев, и крещение Руси, и Новгород, и Москва – начала; и есть начало в поле Куликовом; множество начал в живописцах, зодчих, в философах; но главное начало – в истинности веры, в православии. Филофей Псковский, игумен Елеазарова монастыря, учил о Москве как о Третьем Риме. Пал первый Рим, ибо не сохранил верность истинному христианству, – стены и дворцы его остались стоять, но души латинян были пленены дьяволом. Пал второй Рим – Константинополь, также изменив истинности веры и заключив с католиками унию; за эту измену и покарал Господь греческое царство, и наслал на него турок, и отдал в руки их новый Рим… Москва же не признала православно-католической унии и противостояла всем своим врагам; и за гордость веры, и за независимость Господь избрал Россию на наследование Ромейского царства. Царство же это не кнут, не меч и не казна, не стены крепостей и не границы – но держава, священное хранилище истинной веры – православной. И сто лет уже стоит Третий Рим, и еще стоять будет. А четвертому Римуне бывать, ибо после трех мировых царств наступит конец света. Рухнет Москва – и все рухнет.

Вот же еще пример наставлений Сильвестровых…

Хотя Россия богоизбранная страна, Господь не оставляет ее без испытаний – а может, еще горшие испытания россиянам шлет, нежели иным народам, ибо хочет видеть, что Его нерушимое Ромейское царство стоит еще на твердой земле, на силе духа и на чистоте веры – как на трех столпах. И как в сутках есть день и ночь, так и у России есть свой день и своя ночь. То Россия высокая и светлая, величавая, как поднебесная гора, а то Россия трудная, низинная и темная, – тогда все в ней приходит в движение, а от ее движения происходит движение ее соседей, а через них и всего мира. В трудной России все может быть плохо, но в тяжких испытаниях лишь крепнет Ромейское царство. Россияне могут корить себя и бичевать, могут принижать себя в собственных глазах, томиться болезнями, голодать, страдать от холода, неразумия, жестокости, происков инородцев… но если они сохранят истинность христианской веры и чистоту духа своего, это возвысит их и даст им сил превозмочь все испытания. И тогда наступит утро. И Россия явится на свет обновленная, молодая и как бы надстоящая над Россией прежней. И никуда от этого не уйти, ибо здесь – предопределение. У России своя вера, у России свой путь.

И еще говорил Сильвестр…

Что делать россиянину в многотрудные времена?.. То же, что и государю его: помнить, что истоки всех бед российских – ненависть, и гордость, и вражда, и разобщенность, и маловерие к Богу (есть среди россиян и еретики и безбожники), и лихоимство, и грабление, и насилие. От этого нужно избавиться. Также следует россиянину взять для подражания образ царя правдивого и кроткого, следует положиться на трудолюбие, а также на терпение, терпение и терпение. Государя должно почитать и воле его быть послушным, ибо правду говорят осифляне[4], что он помазанник Божий, и от Бога происходит его власть, и каждого живущего на земле царь выше. Но в еще большей степени нужно почитать Царя Небесного; земной царь временен, а Небесный вечен. Царь вправе судить и карать, ибо он хозяин в своем дворе; оговорю только, ничтоже сумняшеся, – то, что он царь, не оправдание ему, но великая, во сто крат большая, нежели у любого из смертных, ответственность перед Богом. Вот в ответе его – и вся власть его!

Мужайся, россиянин, настали времена России трудной. Высокой же России, быть может, и не видеть тебе, ибо короток век человека, а движение времени неспешно. Не было единства на Руси и в прежние годы – царь с боярами пересекался; а теперь и подавно не стало – опричнина на земщину пошла. Царь же будто ни при чем, от дел удалился, затворился в своей слободе. Единство же России необходимо!… Брат на брата взялся доносить, сын, спасая собственную шкуру, предавал отца. Чести не стало: власть обретал тот, кто больше измыслил наветов, и власть свою он мыслил не в ответе перед Господом, а в чинопочитании, славолюбии и стяжательстве. Людей самых достойных, тех, которыми прежде отечество гордилось, теперь живьем закапывали в землю. Но, видно, не иссякло еще терпение Всевышнего, и не все еще испытания были ниспосланы, не псе еще грехи были исчерпаны – не покрыла Россию туча-саранча, не вышли из берегов моря и реки и не скрыли под чистыми волнами эту копилку безумств. Бог, не открывая человеку, россиянину, своего провидения, волей Творца еще даровал России победы… Только в небесах могла еще взять недостающие силы «трудная», истерзанная страна. Больше было негде! Так время шло, но свыше не раздался глас. Великое предназначение не было открыто. И тогда самые разумные и боголюбивые из россиян сказали, что нашло на них озарение, и объявили – Россия спасет мир! Это знание дало сил ослабшим и терпения нетерпеливым, это знание обновило людей, идущих во тьме. И то, от чего россияне давно устали, теперь они встретили как бы заново…

Так говорил Сильвестр, и в глазах у него жила надежда.

Слушая размышления Сильвестра о Ливонии, Месяц приметил, что хотя великий инок и призывает к почитанию государя и к подчинению его воле, сам, однако ж, осуждает его действия. Должно быть, здесь в Сильвестре брал верх наставник Иоанна, а не подданный его. Сильвестр полагал, что царь ошибся с самого начала, избрав неверное направление для удара всеми силами, затеяв преждевременную войну. Подняли россияне оружие, кинулись на неприятеля, возгордившегося лютеранина-ливонца, а спину себе не прикрыли. Вот и пришлось воевать с оглядкой, с опаской – не ударит ли Девлет-Гирей, перекопский царь, своим булатом россиянину между лопаток. А тот и ударял; и норовил на спину вскочить хитрый татарин, всё откупов требовал. Давали откупы, но воевали все равно с оглядкой. Какая уж тут война!… Городов заняли мало. Хорошо, Нарву взяли – вышли к морю, наладили нарвское плавание. Да Орден сотрясли, на стороны развалили. И только!… Пришли другие волки и разорвали на куски обессиленную Ливонию; и досталась Москве едва пятая часть… Себя судил Сильвестр за то, что, стоя возле царского трона, не был до конца настойчив и не убедил Иоанна после взятия Казани и Астрахани направить войска на Тавриду, на ханство Девлет-Гиреево, на басурман, а уж после того идти на Орден, искать себе Восточного моря. Конечно, продолжал Сильвестр, турецкий султан вступился бы за Крым, и разгорелся бы пожар немалый, но была бы то война с магометанами, а не с христианами; и одолели бы иноверцев с Божьей помощью, и взяли бы у них Константинополь. Святое бы сделали дело! И торговали бы в Константинополе, как исстари велось, – с целым миром… Месяц же подумал: Литва и Польша, и те же Ливония с Швецией, боясь усиления России, ударили бы ей в спину да задавили бы имеете с султаном. И сам себе возразил: не ударили же они, когда Иоанн воевал Казань и Астрахань. А потом взглянул с другой стороны: Казань и Астрахань – соринки малые, Константинополь – перл. И наконец решил: все слишком сложно, ибо не всегда знаешь, как поступишь сам, и тем более не знаешь, как поведут себя другие. Сильвестр корил новых государевых любимцев-советников за недальновидность их, а себя за недостаток терпения и настойчивости. Однако не упоминал, что именно за настойчивость свою и за поддержку в этом деле думного советника Адашева он оказался в Иоанновой немилости и в Соловках… Видел путь и не направил – не самый ли это большой его грех? Жизнь себе сохранил, отечество же истекает напрасной кровью… Когда-то, у начал своих, Россия прекрасной лебедью поднималась в небеса. Теперь же Сильвестр мог сравнить Россию разве что со старой усталой волчицей, клацающей на все стороны съеденными клыками… Месяц вспомнил слова Мисаила: злой ветер заносил снегами православные кресты; кровь стыла на холоде, нерастекалась далеко; возле опустевших изб выли собаки; мертвые гнезда, мертвые глаза… С уст Месяца опять готов был сорваться вопрос – знает ли государь, что творит? В глазах у него росло сомнение.

Сильвестр отвечал на это сомнение кратко:

– Все в руках Божьих!

При этом в голосе инока звучала неколебимая вера.

Целое лето Иван Месяц переписывал в своей келье книги, какие приносил ему преподобный Филипп. Также по просьбе Филиппа он с прилежанием разбирал некоторые тексты с латыни – поскольку за несколько лет общения с ливонскими немцами Месяц познал в немалой степени не только нравы и язык этого народа, но и ученый язык западных стран. И здесь, в Соловках, Месяц лишний раз убедился в той истине, что всякое знание пригождается, и даже самое малое – не лишнее. Он перекладывал тексты на хороший язык книжный, язык благодатный, святой язык общения с Богом – церковнославянский. Месяц, несмотря на юные лета свои, имел необоримую тягу к знанию и неизреченную любовь к книгам и книжной учености, и поэтому язык, созданный святыми апостолами, понимал глубоко. Удовлетворенный переводами, Филипп ставил Месяца в пример всей братии и говорил: «Вот узник! Стесненный стенами, он мысленным взором видит целый мир. Вы же, вольные видеть воочию, не видите дальше трапезной. Учитесь, учитесь!». И учил иноков по книгам.

Так, благодаря настоятелю, Месяц сумел овладеть многим из того, что содержала монастырская библиотека. Все время, пока светило солнце, он с книгой на коленях просиживал у маленького келейного окна. Свет, пробивавшийся сквозь рыбью кожу, был тусклым. Но этого хватало. После, когда лето пошло на убыль, когда ночи стали длиннее и чернее, инок Мисаил вместе с пищей стал приносить Месяцу свечи, купленные на собственные деньги. Месяц благодарил Господа за то, что Он вверил душу его в чистые руки игумена Филиппа, а честное сердце его в руки наставника Сильвестра, а ключ от келий – в руки доброго Мисаила. Время заточения в Соловках незаметно обратилось во время учения. И Месяц обрел здесь столько знания, сколько не смог бы обрести и в родительском доме, ибо книги в миру были редки и дороги. Также смирение, дитя мудрости, возросло в нем. Преподобный Филипп, жалея этого узника, как жалел бы собственного сына, однажды на исповеди спросил его: не просит ли его душа духовного пастыря чаще, чем находит, и не одиноко ли, не темно ли душе мирянина в Соловецкой пустыни?.. И остался игумен премного доволен смиренным ответом: «В каждом иноке нахожу доброго пастыря и чту его. Если он годится мне в отцы, то он как отец мне. Если он мне ровен – то он брат мне. Везде и всегда, покуда я мыслю себя, мне не одиноко, – ибо со мной Бог!».

Глава 4

Подступила осень. Море стало все чаще штормить. Богомольцы, подняв паруса своих ладеек, покинули монастырь и скиты на островах. Тогда узников опять взяли в работы. Иван Месяц в числе других десяти человек был поcтлен на расчистку каналов, осушающих болота. За лето на дне этих каналов осело много ила, завелась тина, скопилось много опавшей листвы. Узники перекрывали русло большим старым парусом – у самого устья канала, и потом, когда вода стекала, они чистили дно. Труд тяжелый – на холоде, в сырости, в грязи. Но работали не покладая рук, потому что настоятель был к ним добр и хорошо кормил их, и одел их в теплые одежды, и доверял им, не приставляя стражи.

В один из дней Месяц, а с ним Самсон Верета и Копейка вышли к берегу моря, чтобы подобрать несколько камней для починки разрушенной стенки канала. На море перед тем несколько дней бушевала буря, и волнами много чего повыбрасывало на берег: мертвую рыбу, поленья, коряги, обрывки унесенных сетей, пустую старую бочку, обломки весел, гарпун… А еще узники увидели в воде возле самого берега лодку, разбитую и жалкую, сидящую на острых камнях. И подумали, что кому-то крепко не повезло в эти дни. Осмотрели лодку: вся обшивка днища была сорвана, угол кормы, по всей вероятности, после удара о камни – обращен в мочало, несколько досок в бортах проломлены. То было безотрадное зрелище, вид злосчастия, лиха!… Но Копейка, должно быть, подумал о другом и сказал, что лодку эту нетрудно починить, потому что остов цел. Знающий корабел, он вошел по пояс в волны и ощупал скрытый водой поддон – скелет лодки – и подтвердил сказанное. Тогда все трое задумались и огляделись по сторонам – не видит ли их кто. Лодку они втащили на берег и спрятали в лесу подальше от троп, дорог и каналов. Подобрав подходящие камни, узники возвратились к остальным. Но не сказали им о найденной лодке – кое-что решали между собой. И решили: втроем же пришли к преподобному Филиппу и объявили ему, что могут построить через каналы красивые мостки и возьмутся за дело, если он посчитает сие дело необходимым и укажет места, где те мостки следует навести. Филипп, ничего не подозревая, благословил их на доброе дело, сам указал места для мостков, а инокам своим заметил, что вот, дескать, люди благоразумные и труженики, достойные похвал, люди домовитые, сами ищут себе работу, а не ждут, пока их обяжут. От трудолюбия их плодится всякое добро, от лености же ленивых происходит все зло. Затем настоятель велел выдать узникам для строительства мостков топоры, пилы, тесла и долота. Им же только того и требовалось!… Взялись с жаром за новое дело: громко стучали, громко пилили; мосток за мостком показывали инокам. А тем временем помор Копейка пропадал в лесной глуши. Росточком невелик был Копейка, не бросался в глаза; вот и не приметили монахи, что нет его. Да нравились инокам новые мостки. Ощупывали их, охаживали – не шатаются ли перила под рукой, не скрипят ли под ногами брусья, не прогибаются ли доски. Не находили иноки, к чему придраться, и хвалили работу Филиппу.

Скоро прибрежные скалы и камни покрылись толстой наледью. Это было первое прикосновение зимы. Ветер и волны пригнали с севера льдину – целое ноле льда краем своим выехало на берег и стало крошиться о скалы и ворочать каменные глыбы и гальку. При этом был оглушительный треск, а также – скрип и гул… Потом приплыла вторая льдина и столкнулась с первой, уже припаявшейся к берегу. Обширные голубые поля прорезались белесыми трещинами, задрожали, а в местах столкновений стерлись в крошево или надвинулись пласт на пласт. И была ледяная круговерть с громом, и из круговерти родились торосы: острые осколки льда, сдавлиные с обеих сторон, нацелились на небо. Весь этот хаос застыл и стал прекрасен. А на открытом просторе мори гуляли еще льды…

После Рождества Сильвестр слег. Иван Месяц, приходя в келью своего наставника и видя, как исказил недуг его черты, едва мог скрыть волнение. Сильвестр очень исхудал – щеки его запали настолько, что под ними обозначились зубы. Кожа на лице пожелтела и сделалась блестящей. Великий инок часто и надрывно кашлял, всякий раз пряча в тряпицу то, что ему удалось откашлять. Порой он с трудом сдерживал стоны – ведь даже небольшое движение усиливало боль у него в груди. Сильвестр уже не поднимался с ложа, и было странно, и непривычно, и даже боязно видеть лежащим человека, колосса, многие годы бывшего надежной опорой трону юного государя и целого государства российского. Казалось невероятным, что недуг, внезапно сломивший его, теперь докончит свое страшное дело, и оттого не пошатнется трон и не ужаснется Россия, – ибо и в опале, и в ссылке Сильвестр оставался прежним Сильвестром, оставался опорой; и твердость духа его, и мужество, и неколебимость веры были тому порукой.

Время шло, болезнь не отступала. В ослабленном теле Сильвестра был силен только дух. Великий инок, предвидя уже кончину, принимал ее спокойно, и, пока не угас разум, превозмогая боль, он продолжал наставлять братию и неумолчно призывать к добродетели и смиренномудрию, к воздержанию и нестяжательству, к милосердию и любви к отечеству. При всех, как бы подавая пример, он добрым словом поминал государя, через которого принял изгнание и постриг в монахи. Он говорил: «Дело Иоанна – великое дело. Но, Господи!… Взываю к тебе! Отверни его разум от мнительности и мести, сердце – от жестокости, а взор – от плахи». Ивану Месяцу он так сказал: «Сердце, бьющееся без пользы для отечества, нельзя назвать честным. Такое сердце – очаг тления греховного. В тебе же, ловец в человеках, вижу яркий огонь, способный согреть многих. Тебя остужают, а ты гори!…»

Он быстро угасал, великий инок. Над ним совершили елеосвящение – помазали елеем лоб, щеки, губы, грудь и прочитали молитвы. Но это не помогло, болезнь продолжала точить тело Сильвестра. Он уже отвергал пищу, принимая только пищу духовную, пищу бесед и чтений – лежал, весь обложенный книгами и с Библией на груди. Тяжелая, она мешала ему дышать. Читали Сильвестру по очереди многие монахи, и Месяца допускали читать, и сам добросердный Филипп читал со всеми. Великий инок слушал, не открывая глаз, ибо настало такое время, когда даже это было ему трудно.

Тем временем монахи поговаривали между собой – что Сильвестр страдал за Россию не только душой, но и телесно; естество его принимало на себя то, что принимало отечество. Молвили монахи соловецкие: необыкновенные узы! И такое еще молвили: государь, низводя Россию, низводит и Сильвестра; Иоанн совесть российскую, добродетель и разум заключил в Соловки – что оставил себе? Смертельный недуг терзал тело Сильвестра. Глядя на мучения великого инока, монахи пугались:

– Что будет с Россией!…

Сильвестр умер на руках у преподобного отца Филиппа, окропленный его слезами, видя сострадание у него в глазах. Он умер в молитве, с именем государя на обескровленных устах, с лицом просветленным, с тенью улыбки, ибо возвысился над страдающей плотью, и, по словам Исаака Сириянина, душа его, упокоившаяся от уязвлений со стороны тела, овладела миром в чувствованиях своих. И погребли Сильвестра в священной земле Соловецкой вблизи Преображенского собора.

– Что будет с нами?.. – плакали его ученики.

До весны сделали много работы по благоустройству острова: корчевали и сжигали пни, очищали леса от валежника, построили несколько избушек, подровняли дороги. Тем временем мал-человек Копейка совершил чудо – лодка, вышедшая из его рук, была красива, крепка и легка. Всей работы осталось: законопатить ее и просмолить. Радовались, решали – не теперь ли бежать с острова. Но Хрисанф, которому они открылись и который сам хотел с ними, отсоветовал. Он сказал, что многие пытались бежать по весне – кто плоты сбивал, кто в осинке-долбленке пускался, а кто и просто верхом на бревне – всех легко догоняли монахи на своих судах. Про Богородицу же, Заступницу, – все байки. Хрисанф советовал потерпеть и бежать осенью, когда приходят из Лапландии первые льды: тогда, сказал инок, побоятся монахи пуститься в погоню, устрашатся льдов и бурь. Беглецам же – как Бог пошлет!… Согласились с Хрисанфом – разумно рассудил. И Копейка добавил к словам инока: бежать им на Кемь всего короче – о том знают в монастыре, и при ясной погоде легко настигнут. Поэтому решили подождать до осени, до бурь. А лодку забросали ветвями и покрыли дерном. Получилось у них – бугор бугром; знать будешь про лодку, но не найдешь.

Новое лето принесло изменения к худшему. Вместе с первыми богомольцами ступили на соловецкую пристань царские опричники… Брат Мисаил, замкнув за узниками двери тюрем, обещал Месяцу разузнать, что привело государевых людей к богохранимой Соловецкой обители. И скоро инок принес вести:

– Отца нашего, преподобного Филиппа, требует государь в Москву для духовного совета.

Так сказал добрый Мисаил, а из глаз его катились слезы, как будто игумена уже взялись казнить. Но через день-другой инок Мисаил повеселел, ибо имел совсем другие вести: опричники, что приехали числом до десяти, хмурые злыдни, слова лишнего не скажут, в палатах, где разместили их, голову собачью, надетую на метлу, поставили в углу, а от той головы вонища нестерпимая, но злыдни словно бы не чуют вони, только пьют вино и рыкают на братию. Перед Филиппом же эти собачники, то бишь опричники, делаются другими: много кланяются и льстиво, приниженно улыбаются. Совсем не похоже, что приехали за опальным, слушаются Филиппа во всем… Монахи их и подпоили, чтобы выведать тайное. Келарь для этого не поскупился на вино, дал из подвалов самого лучшего… Оказалось, нет митрополита в России. А Иоанн лукав: кто к митрополии стремится, того гонит от митрополии. И ходит упорный слух, что государь наметил Филиппа, скромного соловецкого игумена, поставить митрополитом – в обход святителей и архимандритов дать ему высший сан.

Внимательно все выслушав, Иван Месяц сказал Мисаилу, что для Москвы и для России не было бы ничего лучшего, чем такой митрополит – прямодушный и милосердный, честный в служении Богу, строгий в отношениях с человеком и в первую очередь строгий по отношению к себе, ищущий воли Божьей и почитающий эту волю, – закон уст, который для себя милее и пыша всех тысяч золота и серебра – закона мошны, минее воли государевой. Однако самому преподобному отцу Филиппу этот сан не несет ничего, кроме горестей, ибо Иоанн не долго потерпит возле себя властителя сильного и добронравного, не прячущего глаза, а в глаза укоряющего. Не такой человек Филипп, чтобы потакать порокам и злодеяниям – от кого бы они ни исходили. Здесь Месяц сравнил Филиппа с ярким солнечным лучом, который всегда прям, и сказал при этом, что даже одна кривая черная туча может заслонить его от целого мира; при дворе же Иоанна много таких туч, как и сам он. Еще сказал Месяц, что обитель Соловецкая сегодня теряет отца и радетеля такого, какого, быть может, здесь не бывало со времен основателей монастыря Зосимы и Савватия. Немалую потерю понесли Соловки со смертью досточтимого Сильвестра; а теперь вот и Филипп… Все это сказал Месяц, как в воду глядел. Ушел от него Мисаил с поникшей головой.

По возвращении инок рассказал вот что: отслужил игумен Филипп последнюю свою в монастыре литургию, затем совершил таинство евхаристии[5] и тем простился с возлюбленной братией. А при выходе из храма Филипп споткнулся о порожек. Исполненный святого духа, он понял, конечно, что это знак ему, но виду не подал. Однако иноки все заметили, и лица их омрачились.

Еще через день преподобный Филипп обошел все кельи, прощаясь с послушниками, а также посетил в тюрьмах некоторых узников, но долго не задерживался у них – принимал краткие покаяния и отпускал грехи. И в келью к Месяцу вошел игумен, обнял его и поцеловал в лоб. И сказал ему:

– Всегда помни, Иван, великого своего наставника Сильвестра и слова его о том, что все земные царства бренны, и только Царство Всевышнего вечно. Бойся Господа единого и живи по закону Его, ибо перед Ним за каждую мысль свою будешь держать ответ, когда настанет твой срок. Назвал тебя Сильвестр ловцом в человеках – и это верно, люди идут за тобой и верят тебе. Бойся, сын мой, обмануть людскую веру, бойся оставить людей, последовавших за тобой, бойся отказать в милостыне нуждающемуся, ибо сам ты веруешь, и сам следуешь, и сам нуждаешься – а Бог не покинул тебя!…

На этом и расстались они.

Старцы соловецкие, умельцы-серебряники Исаак Шахов и Даниил Даньской от всей братии подарили будущему митрополиту Евангелие в окладе серебряном с золочением и сканью. И пролили слезы, ибо когда Филипп с опричниками ступили с пристани в ладейку, одна малая кривая тучка прикрыла солнце… Так добродетельный Филипп покинул монастырь, коим управлял восемнадцать лет. И для обители, и для Филиппа сей день был – горький день.

Новый игумен – отец Паисий – сразу после отъезда преподобного Филиппа показал свое недоброе лицо. Он невзлюбил иноков просвещенных, любимцев Филиппа, и отдалил их от себя; а к себе приблизил ту часть братии, которая ничем другим не выделялась, кроме как завистливостью, грубостью и злопыхательством. Благо, таких оказалось немного в монастыре, – однако были, ибо даже у самого радетельного хозяина можно сыскать в поле сорняки и камни. Так и этих проглядел Филипп, лелея и пестуя лучших, – не подсек на корню, не отбросил в сторонку. И они поднялись теперь, и закустились, и зацвели. И полем овладели.

Для узников же настали черные времена: днем печаль, а в ночи печаль еще горшая. Даже за мелкие провинности – за неосторожное слово, за косой взгляд или непослушание, а то и вовсе без провинностей их стали сечь розгами, бить по ребрам батогами, привязывать к ногам гири, выкручивать руки. Еще наказывали их «молитвой и коленопреклонением» – обязывали несчастного узника целую ночь повторять какую-нибудь молитву, просительную ектению, например, и стоять при этом голыми коленями на каменном полу, посыпанном песком. Давали инока в стражу. Если инок жалел узника и делал ему послабление и был в этом уличен, то на следующую ночь преклонял колени рядом. И такое случалось не раз, потому что большинство братии было воспитано Филиппом в милосердии и человеколюбии. Кормили узников едва-едва – только чтобы они не померли с голоду. Добрый сторож Мисаил был на две недели посажен в земляную тюрьму после того, как игумен Паисий заметил, что тот для узников выпрашивает у келаря еду.

Посреди лета узников, содержащихся в кельях, всех заковали в железа – кому надели кандалы на руки, кому на ноги – и отправили в глубь острова на лесоповал. Игумен Паисий по совету одного из своих пособников взялся перестраивать пристань. Советчику-клеврету подумалось, что мостки пристани слишком высоки. Он высказал опасение, что приедут вдруг царские гонцы, потянутся к высоким мосткам да прогневаются на высоту их – трудно влезать. И введут те гонцы Иоанну в уши, что Паисий в Соловках высокомерный гордец – плохо встречает и на государевых людей с высоких мостков взирает. Все это был, конечно, полнейший вздор, была нелепица из уст глупца. Но игумен был вынужден согласиться с этим, так как нелепица сия строилась на заботе о государевых людях – возразишь, значит, царя достойным образом не почитаешь, и полетит голова с плеч. Паисий сказал, что ему и самому давно не нравятся высокие мостки, и приказал сделать новые. Начали работу. А дня через два нашли того ретивого советчика мертвым на берегу. Сказали монахи, что он утонул при рыбной ловле. Сами же не очень верили этому. И избегали с тех пор советовать Паисию.

Пищу для узников новый игумен распорядился не давать вовсе. Велел им жить на подаяние: много богомольцев наехало в монастырь в это тревожное лето, а богомольцы, известно, – народ жалостливый. Сказал Паисий, что если и богомольцы не подадут, то питаться, чем Бог пошлет. А Бог непременно пошлет, так как Он милостив. При этом настоятеле один всего раз узники поели сытно – на праздник Преображения, когда освящали Спасо-Преображенский храм. А так и жили на подаяния до осени. Но не хватало этого. Когда иноки и паломники бросали чайкам сухой хлеб, узники отбирали у чаек хлеб. Пробовали есть и самих чаек: забивали их камнями, что было нетрудно, потому что целые тучи этих птиц каждое лето селились на островах, потом тушки обжаривали на огне и тогда съедали. Мясо чаек было невкусное, неприятно отдавало рыбой. Когда удавалось, узники для себя ловили рыбу и кормились ею, но чаще не удавалось, и тогда подбирали на берегу выброшенную волнами дохлую рыбу. Оттого болели.

И осенью бежали с острова. Но случилось это немного раньше, чем предполагали, – не дождались крепкого ледяного припая, который сковал бы не только берега и заливы, но и пристань. А произошло все вот как…

Брат Хрисанф оказался в особой нелюбви со стороны игумена Паисия, и игумен, завидя его, не упускал случая указать на него братии пальцем и воскликнуть: «Зрите, братие, се служитель Божий при свете дня – безмолвный и почтительный. Но вижу его внутренним зрением! Во тьме ночи он лихоимец с руками окровавленными!». И часто накладывал на него епитимью – так что Хрисанф избегал попадаться на глаза Паисию. но не всегда это удавалось. В один из ясных осенних дней Хрисанф катил по двору обители новый мельничный жернов, который он сам в несколько дней высек на берегу. За этим делом увидел его игумен и закричал, что не примет нового жернова, ибо если его точили руки убийцы, то не мука будет ссыпаться с него, а перемолотые кости убиенного. И наказал Хрисанфа тремястами поклонами перед иконой, и назначил сторожа. Этот сторож на другой день рассказывал, что Хрисанф исправно кланялся и усердно молился всю ночь. После же трехсотого поклона наказанный вдруг рассвирепел: он плюнул себе под ноги и осквернословился, и, схватив глиняный сосуд, в котором содержался олеум бенедиктум, – первое, что попалось под руку, – разбил его ударом о стену. Потом Хрисанф в ярости воскликнул: «Не знаете игумена своего! Тело его – виселица! Руки его – петля!» И был инок так грозен, что сторож сидел обомлевший, без голоса и движений, и не мог помешать Хрисанфу уйти. Разгневанный Паисий разослал монахов по всему острову, чтобы поймали и привели в обитель дерзкого узника. Но монахи ходили от берега к берегу и говорили между собой – не на того ли советчика-клеврета, не то утопшего, не то удавленного, намекал Хрисанф. И не могли отыскать следов беглеца, а только нашли остатки оленя, которого тот убил, оголодав. Тогда игумен призвал к себе всех узников и обещал свободу тому из них, кто приведет ему Хрисанфа. Иван Месяц вызвался идти, с ним Самсон Верета и Копейка. И еще двоих узников позвали – Михаила и Фому, родных братьев, – переговорили с ними в сторонке. Те согласились. А Паисию объяснили: не мудрено им отыскать Хрисанфа – каждую расщелину знают на острове, мудрено взять его – инок этот огромен и тяжел, из года в год катает по берегу камни, силищу накопил. Просили у игумена за свой подвиг свободы по жребию. Паисий разрешил: видно, очень хотел строптивого Хрисанфа в свои руки. Взяли узники на кухне хлебов и отправились на поиски. Не долго искали; знали наверное, где мог спрятаться беглец. И не ошиблись – таился он под лодкой, укрытой дерном. Ни за что бы не найти Хрисанфа монахам!… Здесь и держали совет и сошлись на том, что нельзя уж им больше возвращаться в обитель: и при Филиппе, игумене добром, там было несладко, а уж при Паисий и подавно ожидает узников такое житие, при котором могила желанна, ибо она приносит облегчение. И в последний раз они прокляли остров, Паисия, стены своей тюрьмы; затем очистили лодку, просмолили ее и вытащили из леса на берег… Море было спокойно, небо ясно. Никто не помешал узникам отчалить. Копейка сел к рулю, Месяц, сын боярский, занял место впереди, а четверо – на веслах. И заплескалась вода под лопастями, закрутились воронки у руля – поплыли… Молили Бога, чтоб никто из братии, шатаясь праздно, не вышел на берег с этой стороны острова. И только когда Большой остров Соловецкий был едва уже виден, остановились передохнуть. Михаил и Фома, братья, повернулись друг к другу и, радостные, обнялись и сказали:

– Слава Богу! Сжалился над нами… Но Хрисанф заметил им:

– Поспешна ваша радость – ладейки монастырские быстры.

На это ничего не ответили Хрисанфу, хотя могли бы укорить инока за то, что он первым поспешил из монастыря, не подумав о быстрых ладейках, забыв о том терпении, к какому сам же призывал. Но уж решили во всем положиться на провидение Господне.

Здесь Месяц посмотрел на север и воскликнул:

– Богородица с нами!…

И все также глянули на север и увидели там плывущие льды. Тогда Копейка и Хрисанф показали остальным, как нужно поднимать парус. Потом долго шли под парусом, иногда помогая веслами. Обходили льды с юга. Ветер несколько раз менялся, звездам не было счета, но с середины ночи они закрылись тучами, и кормчий Копейка потерял направление. Все вповалку легли спать, и только Копейка сидел до света, сторожа льды. В утренних сумерках он разбудил всех и показал им на восток. Там, сквозь легкую дымку разглядели два белых пятна, два паруса. Над гладью воды далеко разносились звуки всплесков весел…

Тогда беглецы тоже взялись за весла, но парус не поднимали, потому что ветра почти не было. К тому же с парусом боялись быть замеченными. Их выдало бряцанье кандалов: у Михаила, Фомы и у новгородца Вереты руки были закованы. На ладейках услышали стук железа. И закричали иноки, что видят беглецов, и приказали им остановиться. Тогда Копейка повернул на север, к виднеющимся белой полосой льдам. Гребцам же сказал, чтоб они собрались с силами, а не расслаблялись в страхе. Здесь Иван Месяц крикнул монахам о Соловецкой Богородице, которая сегодня покровительствует беглецам, и призвал иноков оставить погоню, поскольку она есть пустая затея. На ладейках не ответили, а только сильнее налегли на весла. Дымка рассеялась, и уже хорошо видели друг друга.

Тем временем спереди все были ближе льды, но Копейка и не думал сворачивать. Гребцы спросили его, не собирается ли он разбить лодку и потопить всех. Копейка же сказал им, чтобы именно теперь они перестали озираться и тратить силы на разговоры, и еще сказал им поработать веслами так, как никогда не работали. Иначе, предупредил кормчий, им от погони не уйти; и тогда падут батоги им на ребра, и цепы ударят по зубам. А Месяца, сына боярского, попросил Копейка к себе на корму. Месяц тотчас пересел; нос лодки оттого чуть приподнялся над водой, и, встретившись со льдом, лодка не уткнулась в него, а на треть своей длины выехала на него. Льдина же эта была не маленькая – целое ледяное поле, которое простиралось так далеко, куда хватало глаз. Засмеялся хитрый помор и сказал всем выходить на лед.

Когда вытянули лодку из воды, то увидели, что стоит она ровно, не заваливается на бок, и тогда разглядели узенькие деревянные полозья, прибитые к днищу с обеих сторон вдоль киля. И поняли назначение этих полозьев. А Копейка все посмеивался и говорил, как быть дальше. Вдохновленные появившейся надеждой, беглецы взялись за борта лодки, подтолкнули ее вперед и все быстрее, быстрее, и уже бегом погнали ее на запад. Тут монахи на ладейках расчухали, что произошло) и закричали, разъяренные, и, побросав весла, открыли стрельбу. Узники слышали пять выстрелов. Значит, у иноков были с собой пять пищалей-ручниц. Три пули улетели неведомо куда; четвертая пуля чиркнула по льду недалеко от бегущих – над тем местом поднялось легкое снежное облачко, а лед отозвался затихающим «тью… тью… тью…». Пятая нуля ударила в борт лодки, изрядно подпортив его возле уключины, и задела оковы на руках Фомы. Оковы от того дернулись так сильно, что поранили до крови запястья Фомы.

Так спаслись от преследования. Когда добрались до противоположного края льдины и столкнули лодку в воду, монастырских ладеек уже не увидели. После этого еще три дня пробивались таким же образом: то шли на веслах, то бежали по льду. А в одном месте едва не потонули все, ибо попали между двух сходящихся льдин. Однако успели вытащить лодку из воды. Здесь одна льдина пошла поверх другой и, уперевшись острым краем в корму, с полверсты волокла лодку перед собой. Сначала боялись, но быстро пообвыкли и скоро возрадовались, так как увидели, что великая морская сила увлекала их в попутном направлении, на запад. Потом поднялся северный ветер, который Копейка называл почтительно «сиверко», и погнал льды в Онежскую губу.

– Господи! Неужто удалось!…

Поставили парус. Был сильный крен, была отчаянная качка на разгулявшихся волнах. Кормчий Копейка правил к волнам наискосок: лодка не падала с гребня в пучину, а соскальзывала, затем плавно взмывала на новый темно-свинцовый пенный вал. Копейка знал свое дело… Ветер посвистывал в парусе, на юге все тише скрежетали сталкивающиеся и крошащиеся льды, серые тучи неслись над самым морем. Когда лодка черпала бортом воды, у Месяца замирало сердце. Но Копейка улыбался – это значило, что все шло хорошо.

Инок Хрисанф молился, вознося руки к небесам:

– Я возопил к Тебе, о Господи, и Ты услышал мой глас. Якоже разбойника оправдал еси… помяни мя, Господи, в Царствии Твоем… человеколюбец…

Хрисанф стоял на коленях спиной к мачте. В утлой лодчонке было мало места для его действа – когда Хрисанф кланялся, он задевал лбом острые колени Копейки. Иван Месяц берестяным ковшом вычерпывал из лодки воду – тоже поклоны бил; и работе этой не виделось конца, ибо едва лишь ковш начинал задевать за днище, как новый гребень, шипящий и бурлящий, тут же перемахивал через низкий борт. Время от времени движения ковша замедлялись и совсем замирали – это Месяц, будучи не в силах бороться с дремотой, погружался в нее. Тогда ему грезилось одно и то же – будто из-за моря, из-за северной земли плывет к нему золотая ладейка с янтарными парусами. Видение исчезало после окрика кормчего; Месяц пробуждался и с новыми силами брался за черпак.

Глава 5

Устье речки Кемь Копейка сумел отыскать даже затемно – знал всякие приметы, но не говорил о них. Все были несказанно рады берегу и верили уже в свое спасение, однако сомневались, действительно ли они вошли в Кемь или это какая-то другая река – ведь немало их носило по морю и ветрами, и течениями, не мудрено было сбиться с пути; а приметы отыскать глухой осенней ночью казалось делом немыслимым; и только звезды показывались временами в разрывах меж туч – совсем ненадолго, и ничего не освещали. Так Самсон Верета, купец новгородский, бывавший однажды в Кеми, сказал Копейке о своих сомнениях. Но кормчий в скором времени показал ему на бледные огоньки селения Кемь. Верета согласился – похоже. И все восхитились умением кормчего.

В селении этом в славном доме купцов, корабелов-мореходов, рыбаков и зверопромышленников жил брат Копейки – Игнат Кемлянин, торговец, известный по всему Поморью, а также в Лапландии и на северном берегу Норвегии, а также в некоторых городах ганзейских. Самсон Верета тоже знал его и даже вел когда-то с ним торговлю. И весьма хвалил его. Оборотист был кемлянский купец; и имеющий дело с ним всегда получал большую выгоду – оттого дело его, всем желанное, росло, а сам Игнат был всеми любим. По любви этой или, может, за малый рост люди прозывали Кемлянина между собой Игнашкой. А было Игнашке полета лет. Дело свое он начинал в Соли Вычегодской еще мальчишкой – под широким крылом Аникея Строганова. Пригретый по-родственному, по-поморски, он вначале варил соль, потом, подросши, учил варить ее других. А сам все по сторонам посматривал, ибо тесно было Игнашке в солеварнях. Вскоре сладился Кемлянин с топориком; своими руками, по-поморски, построил корабль и отправился торговать солью в дальние земли. И благословил его Аникей Строганов на собственное дело – увидел в Игнашке пользу. Помог ему на ноги стать, а уж после за его посеребрившуюся руку взялся и сам ступил дальше на север. Кемлянину с таким мощным покровителем жилось преспокойно: ни разбойника, ни татя, ни беса, ни царя московского не боялся ибо были влиятельны и богаты Строгановы невообразимо. После царя Иоанна они сами были как будто цари – и торговали, и судили, и наказывали, и строили города, и торили дороги, и владели обширными землями; а также бывало Строгановы ссужали деньгами царскую казну и, бывало, подсказывали царю выгодное дело; сами из уважения к государю ставили себя много ниже царского трона, но частенько случалось, что могли бы и выше поставить, занестись. Не заносились. Должно быть, Иоанн понимал это и ценил; за преданность и поддержку жаловал новыми землями – Каму едва не всю подарил да реку Чусовую. И Строгановы не скупились, золотом-серебром отдаривались. Оттого выходило – еще больше имели золота-серебра. Мудро строили жизнь и дело.

Вот у этого-то Кемлянина-брата, верного строгановского человека, и пришел искать помощи беглый Копейка. Хорошо знал к нему путь, потому что каждый год ходил этим путем по нескольку раз. Истинный был помор: берега Беломорья помнил, как стены и углы собственной избы, к пристани Кеми правил с закрытыми глазами.

Все не стали входить в селение, затаились в темноте под мостками. Пошел один Копейка и скоро вернулся с братом. Тот был с ним рост в рост, лицо в лицо, только постарше да держался увереннее – привык над кемскими верховодить; он каждое слово свое ценил и имел деловую хватку – знал, что предложить, прежде, чем предлагать.

Сказал Кемлянин, что погони с Соловков или еще откуда-нибудь им уже можно не опасаться, – до самого лета теперь заперты острова, а по льдам бегать, жизнью и ладейками рисковать монахи не станут. Но и на людях появляться беглецам, в церквях да на пристанях, тоже не следует: о том, что Копейка, младший брат Кемлянина, заточен на Соловках, в Поморье каждая собака знает. И если увидят Копейку ненароком, то сразу поймут, что к чему. Про Ивана Месяца также прошел слух от богомольцев: томится будто в темной келье юный боярский сын – против царя в глаза царские дерзнул!… Еще вот что сказал Кемлянин: к самоедам идти, у которых многие беглые находят приют, поздно – вот-вот разгуляются бури, и тогда не море будет, а ледяная каша; посуху на юг пробираться об эту пору, к Новгороду или Вологде, – чистое безумие! Да и для чего? Искать плахи или петли? Выбирать между смертью сегодняшней и погибелью завтрашней?.. От этого шага Кемлянин взялся их отговорить и сказал, что ныне смутно и жестоко на Руси, сказал, что без следа исчезают люди честные и безвинные: «Вам о том лучше меня знать – кто и куда!»; да только с каждым годом исчезает все больше людей, и уж целые села выгорают дотла, до печей, стоящих сиротливо, и некому возле тех пожарищ скорбеть. А кромешников, государевых опричников, краснорожих вымогателей и пьяниц, народ рассаживает у себя в домах под образами да потчуют лучшими блюдами, да всячески умасливают – кто на что горазд, но спиной к ним не поворачиваются, так как боятся удара в спину. В Кеми оставаться беглецам – Кемлянин не выгонит; однако чуть погодя сам поплатится за укрывательство, и уже никакой Строганов не убережет его от тех же Соловков…

Предложил им Игнат Кемлянин укрыться до весны на болотах, в заброшенном скиту, а там уж и решать, как быть дальше. Не могли не согласиться с ним. Тогда принес им Кемлянин мяса и рыбы и несколько хлебов, а также две пищали и баклажку с порохом и пулями. Лодку отогнали под окна его большой избы и там затопили до лучших времен. И ушли на болота, на лесистые острова посреди них; отыскали там скит – сруб-келью с покосившимся шестиконечным крестом на ветхой кровле; и поселились в этом скиту. Игнат Кемлянин обещал не забывать про них, наведываться раз в неделю. И обещание исполнял.

Здесь в глуши осмотрелись, вздохнули облегченно. Однако чувством полной свободы проникнуться не могли – обитель Соловецкая еще долго держала их; за годы заточения она проросла в них, стала им как болезнь, для излечения от которой требовалось время. И лекарства от этой болезни пока не знали. Никто из них даже не представлял, куда ему податься с наступлением весны. И даже Месяц, который не однажды говорил, что его путь лежит на север, ни разу не обмолвился о том, где конец его пути, – должно быть, он сам того не знал; как бы то ни было, но все спутники его согласились с иноком Хрисанфом, который сказал: «Для пташки, упорхнувшей из клетки, – повсюду желанные небеса. Можно и на север…». И больше не мучились этим вопросом; подумали, что Месяцу, водившему дружбу с самим Сильвестром, разумнейшим из разумных, – виднее с его высоты, с его семи пядей. А как надумали идти за Месяцем, так Соловки как будто отодвинулись далеко и ослаб их ярем.

Михаила и Фому, братьев, расспросили – кто они и откуда. Те рассказали о себе: родом они были из Твери, из семьи крепкого землевладельца, считавшегося одним из самых богатых горожан. Землевладение их было вотчинное – не казенное и не церковное, – и оттого отец их слыл человеком независимым. Также говаривали про него, что очень себялюбив, но это говаривали злые завистливые языки. Ни в земщине, ни в опричнине семейство Михаила и Фомы родственников и дружеских связей не завело, жили сами по себе. Службу государеву исправляли, ставя за себя наемных ратников. Но однажды над их домом взошла недобрая звезда: трое опричников, позавидовав их богатству, нагрянули к ним во двор и сделали обыск. Нашли за сусеком тайное письмо, якобы писанное отцом семейства в Литву к беглому князю Курбскому, донесли то письмо до государя… Отца в скором времени без всякого дознания казнили – руками тех же, кто подло подбросил ложное письмо. А Михаила и Фому, совсем юных отпрысков, услали в Соловки, в монастырские работы. Их крепкое хозяйство и вотчинные земли поделили между троими лихоимцами: первый из них был лжец, второй – неправедный судья, а третий – палач. И все они были любимцами и наушниками государя и исправно ему служили… Лелеяли мысль о мести Михаил и Фома, мечтали вернуться однажды в родную Тверь, в дом родительский, и свести с опричниками счеты – сосчитать до трех… трижды махнуть палашом… Месяц им сказал: «В том невелик прок – трем петухам кровь пустить. Головы свои только подставите, а на теплый шесток сядут другие петухи. Можно ли добиться правды в царстве бесчестных?..» Инок Хрисанф и Копейка поддержали Месяца: «Головы сложите, братья, а правды в этом деле не добьетесь». Самсон Верета предложил: «Оставайтесь лучше с нами». И они, поразмыслив, загнав обиды и желание мести в самый потаенный уголок души, остались пока; сказали, что рано или поздно возмездие совершится – святая вера в это порой только и остается честному человеку.

От Игната Кемлянина скоро узнали то, что уже всем было известно: игумен соловецкий Филипп возведен в Москве в верховный сан – сан митрополита. И узнали, будто сразу вышли у Филиппа трения с государем – в беседе о разделенном и истерзанном царстве; и будто Иоанн, проявив несвойственную ему в последние годы гибкость, уклонился от трений и спрятал свой гнев, – должно быть, понимал, что говорит с лучшим и добродетельнейшим из умов российских, – а только просил государь Филиппа не вмешиваться в дела мирские и делать исключительно свое дело, первосвятительское, быть для людей поводырем на пути к Господу. Филипп же якобы ответил, что все пути земные – это и есть пути к Господу; Филипп сказал – важно, с каким сердцем человек идет по этим путям. Но последнее слово в этом споре все же было слово царское – Иоанн, не повышая голоса, велел Филиппу замолчать. А в народе пробудилась надежда, что с добрым митрополитом посветлеет на Руси, что прекратятся бесконечные войны, сократятся поборы, что не будет больше преследований и истязаний безвинных, не будет казней и погромов, что остановятся бегущие в Литву. И действительно – как будто посветлело в царстве Иоанна; благодарный народ толпами повалил в церкви, народ теперь без страха гулял по улицам. А растленные любимцы государя весьма приуныли без казней и погромов, без пыток и насилия.

Еще говорили с Кемлянином в ските о царстве Аникея Строганова. Шагнул хваткий купец на восток до самого Урала и устремился он на запад – прочно стал на нарвской пристани, отвоеванной у Ливонии восемь лет назад. Торговал солью, хлебом, сибирской пушниной, лесом, воском. Бил но рукам, сговаривался с купцами голландскими и датскими, загружал трюмы ганзейских и английских кораблей, звал норвежца и франка к своему хлебосольному столу. Им нахваливал Строганов всемудрого царя Иоанна, который, видя далеко, больше других понимает, который живет сегодня завтрашним днем, и царство за царством прибирает к себе, собственных земель не теряя. Говорил Строганов, что порой от одного злого пользы больше, чем от дюжины добрых… То, что щепки летят, – говорил первый на Руси купец, – так это ничего, это потому, что лес валят. Никак без щепок нельзя!… Купец за дружеской доверительной чаркой по-свойски советовал гостям не прислушиваться к стукам на Руси и не пугаться – делу ихнему сей стук не помеха. «Через земля российские со всей Волгой сможете торговать и С Сибирью – сказочно богатой страной…» Быстро наладилось дело: с самого начала, от первых нарвских сделок, от ожившего нарвского плавания все торгующие стороны оказались в большом прибытке.

Про царя Иоанна, про его всемудрость, понятно, не согласились в ските, поскольку имели о нем свое помышление – соловецкое. Про строгановское же царство в царстве, про размах дела его слушали с удивлением, хотя прежде слышали не раз, что богатеям Строгановым нет равных в России. Не царских кровей – простой купец, не святой – человек человеком, не великан и не бессмертный. А вот голова!… Сам себе царь, сам себе пророк, ибо знает дело, знает нужды и слабости людей и умеет подчинять других своей воле.

Потом повел Кемлянин речь о нарвском плавании. Сказал, что и прежде было непросто торговать в Восточном море, а теперь и подавно, так как Ливонская война потрясла и пошатнула то, что казалось крепким, выстроенным на века, а то, что было слабым, доломала вовсе. И прибавилось у России недругов; тем недругам была не по нраву набирающая силу нарвская торговля, от которой Россия богатела и являла собой все более опасного для них соседа. Им была бы мила Россия, царство Иоанново – как царство тьмы, дикости и насилия, как черный монастырь, вместилище зла, где настоятелем – сам Сатана, а братия – бешеные псы, растаскивающие от плахи теплые кости. Хотелось бы недругам, чтобы Россия, приумножая собственное зло, сама же в себе от того зла и сгорела либо ослабла настолько, что ее, словно беспомощную овцу, они могли бы стричь два раза в год. Им нарвское плавание было, как будто нож в сердце, потому что по пути этому шли в Москву и ремесленники-мастеровые, и художники, и воины, а также оружие, книги – знания из которых, как недруги полагали, россияне немедленно употребляли против них же. Путь через Нарву уже становился кратчайшим путем в Персию и Индию – по дорогам все той же ненавистной России. Корона Польская и король шведский объединились в море против тех, кто ходил торговать в Нарву, и для разбоя наняли особых людей, каперов, что означает по-голландски – захватчики. Эти каперы, преимущественно немцы и фламандцы, стерегли корабли на морских путях вблизи берегов Ливонии и на подходе к Нарве и топили те корабли или отнимали товар. По этой причине многие купцы уже боялись торговать с Россией, многие, отказавшись от выгод, забыли про нарвский путь, а тех, кто еще ходил, становилось все меньше. Смельчакам приходилось сбиваться в большие караваны, чтобы при случае всем вместе обороняться от каперов. Однако и караваны подвергались нападениям; бывало, что приходили они в нарвский порт потрепанные и с большими потерями. Российская торговля чахла, а недруги оттого испытывали много радости. Недремлющим оком оглядывали Восточное море поляки из Риги и Данцига. Шведы из Ревеля писали Иоанну ласковые письма. Правой рукой вручали те письма послам, а левой щедро одаривали морских разбойников; думали – слеп Иоанн, думали – не видит он их тайной игры. Мечтали Нарву у русских отнять.

Но никто не оспорит того, что хватка у российского государя мертвая – одним лишь пальцем зацепился он за морской берег, а уж весь готов был к нему подтянуться. Прочувствовал Иоанн многие выгоды морской торговли и теперь ни за что не хотел отпускать эту нить – нарвское плавание. Каперы не пугали его. Не Иоанн придумал клин клином вышибать; Иоанн придумал ударить по каперам каперами – ветхие запоры с Восточного моря сорвать и пробиться в заморскую житницу. Знал Иоанн силу русского оружия на суше, предвидел ее и на море. Говорил сомневающимся боярам, что без моря России не бывать. С Аникеем Строгановым государь сговорился о каперах, и Строганов для этого дела уже подбирал людей и готовился строить корабли… Здесь Кемлянин повел такой разговор: не стоит ли им, беглым узникам соловецким, пойти к тому Строганову, пасть ему в ноги и проситься в морскую службу – все будет лучше, чем прятаться по скитам и пустыням и бояться назвать людям свое имя. Дело Строганова – дело с будущим. А царь с Божьей помощью простит; увидит пользу от их дела и забудет их вины.

Самсон Верета, сам купец, ответил с сомнением:

– Хорошее было бы дело – это верно. Да не хотелось бы на строгановскую мошну спину гнуть!…

А другие не поверили в царскую милость. Знали, что и с безвинных головы, как шапки, снимает, а уж виновным тем более несдобровать. Да и вкусили уже от милостей Иоанновых. Иван Месяц сказал Кемлянину, что никто из них не стремится обратно в лапы к игумену Паисию; и не для того они от государевых слуг бежали, чтобы к государевым слугам прибежать. Месяц сказал, что у них пока есть только один разумный выход – уйти в Лапландию и затаиться, переждать там время среди самояди-лопарей. Потом, когда в Соловках забудется про их бегство, идти в земли, где повольготнее, – за Волгу или на Дон.

Кемлянин посожалел об отказе, но убеждать не стал; он сказал только, что про побег с Соловков не скоро забудется, поскольку подобный дерзкий поступок до сих пор удавался немногим и каждый беглец на памяти – становится достоянием предания. Узнав от Месяца о твердом намерении бывших узников идти в Лапландию, Кемлянин предложил им существенную помощь в виде старой своей двухмачтовой ладейки; сказал купец, что новую ладейку он заложил уже возле дома – лекалы под основание сбил, – и к весне будет готово судно.

Глава 6

Едва только сошел лед с Кеми-реки и разлилась она половодьем, столкнул Кемлянин свою старую ладейку с бревенчатых городков на воду. Закачалась ладейка, дала первую течь. Приготовил Кемлянин паруса и снасти, а также погрузил на судно кое-какой товар – сам грузил, носил мешки на плечах; и делал это ночью, прячась от посторонних глаз, днем же на самом виду чинил старые сети. Но кемские видели его приготовления и удивлялись: «Самое время новую ладейку на воду пускать, а он старой занялся… чинит рваные сети да на море, будто рыбак, глядит. Но мы-то знаем, что он за рыбак!…». Разбиралососедей любопытство. Приходили, предлагали помощь. но Кемлянин хмуро качал головой. Кемские догадывались: Кемлянин придумал какую-то новую хитрость, а хмурится – чтобы не расспрашивали.

– Разгадай, бедняк, замыслы богатого – и сам станешь богатым.

А Кемлянин слыл самым богатым не только в Кеми, но и далеко окрест; и от своих хитрых замыслов, от молчания богател еще больше. Так и не отставали от него кемские, пока он не вышел в море. Пошел один – вот опять головоломка. И с парусами управлялся, и к рулю успевал.

Пощади, бедняк, свою голову. Богача, может, разгадаешь завтра; но он к тому времени уже положит барыш в карман…

Немного севернее Кеми, в устье речки Поньгомы встретил Кемлянина его брат Копейка. А чуть погодя вышли из леса и остальные и поднялись па борт.

– До Мурмана легко дойдете, – сказал Кемлянин. – А там уж сами справитесь – что допустите к душе, то и возьмете. Людей на Мурмане немало промышляет. Обшлажных секретов им не доверяйте и за пазуху к себе не пускайте; не обманывайтесь, что до государя далеко – где есть слуги его, там и он сам.

С этими словами Кемлянин сошел на берег, махнул рукой, и больше его не видели.

Инок Хрисанф перекрестил след Кемлянина:

– Господи! Дай нам удачи воздать добром за добро.

Ладейка вышла в море и пошла вдоль берега на север, оставляя то слева, то справа от себя мелкие острова. Хорошо знал плавание Копейка, так как прежде много раз ходил на Мурман. Внимательно поглядывал он на берег, выискивал приметы: то знакомую скалу или речное устьице, то наклоненную сосну, то горку из песка. Увидит Копейка одному ему понятный знак, рулем поведет да обойдет благополучно скрытые водой камни. Кто-то другой, не знающий местных примет, глядел бы сейчас, любовался видом берега и поплатился бы днищем, если вообще не головой. Копейка же стоял себе у руля и улыбался – улыбался впервые после Соловков; он вернулся к любимому делу, он был прирожденным кормчим…

Пришло время, весь подобрался Копейка, всмотрелся в линию берега и, опять найдя нужный знак, направил ладейку в открытое море; и пояснил: слева осталась Кандалакшская губа, а впереди будет Лапландия.

Землю увидели уже на следующий день: берег был кое-где еще покрыт снегом, а лес уже сбросил с себя снежный покров. Чем дальше продвигались на восток, тем меньше становилось лесов и болот и тем выше поднимался берег. Редкие холмы сменялись горами. Горы эти, как будто полки мифических великанов, приходили к морю откуда-то из середины Лапландии и были все выше и мрачнее. Безотрадное зрелище: серые камни, мхи, снега. И ветер, ветер… Облака в небесах были такие же серые и угрюмые, как горы, – словно отражение гор. Изредка встречались небольшие селения карелов или лопарей: то приземистые избушки с покатыми крышами, то остроконечные коты самоедов. Раза два видели невысокие деревянные церковки с крестами на крышах. Там поблизости обитал люд православный. Все селения лепились к руслицам мелких рек и иногда прятались между холмами так искусно, что с моря их было нелегко разглядеть.

В устье реки Поноя встретили много лопарей. И провели среди них несколько дней, пока на море бушевал шторм. Эти лопари были в большинстве христиане; некоторые из них не без гордости заявляли, что в веру Христову их обращал собственнолично преподобный Трифон из Печенгского монастыря – самого северного монастыря России. Имя Трифона лопари произносили едва ли не с благоговейным трепетом, как имя величайшего на Мурмане человека, как имя святого. Но ни Месяцу, ни иноку Хрисанфу, ни остальным в ладейке это имя ничего не говорило. Однако они, дабы не обидеть гостеприимных хозяев, отзывались о Трифоне с почтительностью.

Далее берег повернул строго на север, изрезался, образовав мысы и заливы. Пустынный и сумрачный с грязно-белыми языками снегов в ложбинах, с частыми нагромождениями камней, он время от времени оживлялся видом летних пристанищ поморов, прибывших сюда на промысел рыбы – сельди, трески, палтуса. Избушки рыбаков, построенные из чего попало – из остатков кораблей, обломков весел, из кривого чахлого леса, камня, – присыпанные, укрепленные со всех сторон песком и щебнем, были истинным детищем промыслового берега Лапландии. Только здесь и можно было встретить такие, и без них пустыню Лапландию трудно было бы отличить от других пустыней, каких немало в северном тридевятом краю земли.

Когда дошли до полуострова Святой Нос, кормчий Копейка причалил к берегу в одном, хорошо известном ему месте, и сказал, что нужно переждать здесь несколько дней и хорошенько помолиться, иначе мыс, своенравный и блажной, не пропустит их – столкнутся у мыса приливы и отливы и ввергнут ладейку в бездонную пучину, как уже ввергали многих спешащих, не желающих преклонить свои колена. Правду сказал Копейка – беспокойно было на море даже в солнечный день, тревожило душу каким-то неизъяснимым светом, исходящим от его волн. Кормчий остался молиться; с ним брат Хрисанф, а также Михаил и Фома; казалось им, обрели в молитве спокойствие. А Иван Месяц и Самсон Берета пошли узким перешейком на другую сторону полуострова, где река Иоканга несла свои воды в залив. Однако до Иоканги оказалось значительно дальше, чем это представлялось им поначалу. Только на следующий день они достигли ее и, разувшись, омыли в ней уставшие ноги. Потом поднялись на несколько верст вверх по течению, чтобы осмотреться, ибо дальше берега они не знали Лапландии. И тут увидели впереди себя человека, который, не замечая их, в глубокой задумчивости сидел на берегу реки и следил за быстрым бегом ее вод. Телом невелик был сей человек, черноволос, лохматенек, одежонку имел обветшалую; по всему было видно – лопарь. Река возле него шумела, заглушала все иные звуки, и потому приблизились к нему незамеченными. А как услышал все же лопарь хруст камешков под ногами, так обернулся и, испугавшись, бросился бежать. Но догнали его Месяц и Берета, посадили на землю, где остановили, и дали глоток вина.

Как захмелел лопарь, так и растаяли его страхи. Россиян, которых только что боялся, назвал православными братьями и сам назвался. Имя его было Поавила-Выхча, что означало по-местному, по-саамски, Павел с Выхчи. А Выхча – это один из притоков Иоканги.

Поавила сказал:

– Там высокие горы. Там руки поднимешь – и будешь небо держать на руках…

А Месяц и Самсон поверили, закивали. Сказали:

– Мы слышали, что много чудес есть в этой земле – не только речки да камни.

– Много чудес, много чудес!… – не мог не согласиться Поавила-Выхча. – Олени есть, рыба есть, человек есть…

Так за разговором и россияне выпили вина, и тоже захмелели. В знак завязавшейся новой дружбы Иван Месяц обменялся с Поавилой нательными крестиками. И лопарь, добрая открытая душа, пригласил друзей своих погостить к себе в становище, которое находилось двумя верстами выше по руслу Иоканги. Однако Месяц и Берета отказались, потому что им пора было возвращаться к судну; но прощались с Поавилой не надолго, им пришлись по душе эти места, и решили задержаться здесь.

Святой Нос обошли благополучно. Кормчий Копейка был настоящий кормчий. Однако и с ним натерпелись страхов, когда в час прилива могучее течение повлекло ладейку в залив, грозя разбить ее об острые скалы, – едва отбились от этой стремнины, и весла пустили в ход, и искали парусом ветра. Уже потом, по спокойной волне завели судно в тихую бухту

Вначале поселились в приземистой избушке промышленников, слегка подновив ее и обустроив кое-каким скарбом, перенесенным из ладейки. И до конца лета ловили рыбу: сельдь и палтус солили в глубокой яме, а тресковые тушки сушили на берегу. Кое-что из заготовленного удачно продали поморам, возвращающимся к осени домой, часть рыбы оставили себе на зиму и еще одну часть отдали самоедам. С приближением холодов и льдов ладейку вытянули воротом на берег и подложили под днище городки. Сами поселились в большом становище самоедов в одном из котов гостеприимного Поавилы-Выхчи. Жилище их было устроено из кривых жердей лапландской березы, из китовых ребер и позвонков, снаружи обшито берестой и тщательно выложено кусками дерна. Таков кот – с кострищем посередине и с дымовым отверстием наверху. Ели то, что ели лопари: рыбу и оленину. И одевались в лопарское, и говорили на их языке. А когда впервые увидели празднество лопарей и их танцы, когда услышали их песни, поверили тому, что все лопари немного колдуны. Рождество Христово россияне справляли просто: вышли из душного кота наружу, бросились в глубокий снег и лежали молча, навзничь, друг возле друга, и следили за мерцающими в небесах сполохами сияния.

Было однажды, подходили к становищу финны из верховий Иоканги, хотели забрать у лопарей оленей и рыбу. Держали те финны в руках большие кривые ножи. Лопари очень испугались и страшно закричали. На этот крик вышли из жилищ россияне. А были они все к тому времени заросшие черными и русыми бородами, одетые в шкуры – ростом большие, много больше лопарей, и видом грозные; но инок Хрисанф был самый большой и выглядел самым грозным, ибо его черная с проседями борода начиналась от глаз. Финны не решились напасть на становище и ушли. А россияне еще ходили за ними по следу и в одном месте настигли их, и стреляли в них из пищалей-ручниц – опасались за ладейку. Никого из тех финнов не задели – крови не видели на снегу, – однако нагнали на них премного страха и наладили грабителей в дальний путь. Лопари очень радовались и благодарили россиян за защиту. Говорили, что раньше, когда они ставили свои берестяные жилища по берегам реки Колы, к ним часто приходили финны и мурмане и многое забирали: оленя, шкуры, рыбу, собак, женщин, моржовую кость. Тогда лопари Поавилы-Выхчи перенесли свое становище на реку Печенгу к русскому монастырю и там из рук Трифона, доброго пастыря, приняли православие. Но все равно приходили грабить их чужие люди: то финны, то мурмане – сами ленились промышлять, не имели своих котов, забыли своих жен, искали легкой жизни, бродили там, куда ноги несли, и кормились от грабежа. Обходили стороной русский монастырь и ломали жилища саамов. Принуждены были бежать саамы на восток, на родину Поавилы, на речку Выхчу. Здесь воли было больше, но меньше корма оленям. Однако и сюда добрались недобрые люди, стращали ножами простодушных лопарей. Теперь радовались лопари – не скоро вернутся грабители.

Пришла весна, и с ней – туманы. Ветры утратили свое постоянство, началось брожение льдов. На побережье снова появились рыбаки. Эти – самые первые – приходили на Мурман посуху, через всю лапландскую тундру, через горные гряды.

Наконец, в месяце мае льды оторвались от берегов и скрылись в океане. Долгой вереницей потянулись с юго-востока поморские суда. Промысловики оседали в своих излюбленных местах; учитывая ветер, вели ловлю: ветер с моря – рыба к берегам. Поавила-Выхча прощался со своими гостями. Россияне прикатили лопарям бочонок кемлянского вина. От того бочонка все становище гуляло два дня. Звали россиян обратно в гости, желали им тихой воды и скорого возвращения…

Весь Мурманский берег прошли за несколько суток. Он был почти прям, был однообразен: холмы, скалы, мелкие порожистые речки, пятна не растаявших снегов, одинокие становые избушки и целые селения промышленников… Вблизи устья реки Колы им встретился челнок с четырьмя государевыми служилыми людьми. Те приказали спустить парус и спросили, кто владелец ладейки и куда держит путь. Месяц ответил им, что он купец, торгующий солью, и идет к Печенге, к монастырю. Тогда государевы люди спросили, нет ли на судне кого из посторонних и не просился ли к ним кто-нибудь на Мурманском берегу. На это Месяц сказал, что поднимались к нему на борт лишь продающие рыбу.

Здесь люди государевы предупредили:

– Стерегитесь, в округе полно беглых. Никого к себе не пускайте. Голову отрежут, имени не спросят. Беглые – дрянь-народ!…

Потом четверо служилых переговорили между собой и захотели на всякий случай осмотреть груз. Но инок Хрисанф сказал им оставаться на местах:

– Откуда нам знать, не есть ли вы те самые беглые! Государевы люди рассмеялись:

– Ваш поп любит пошутить… – и они ухватились руками за борт ладейки.

Но тут из-за спины Хрисанфа появились Михаил и Фома, братья, с пищалями-ручницами наготове. А Самсон Берета взялся за багор.

Тогда те четверо в лодке опять рассмеялись и показали Хрисанфу грамотку, в которой означалось, что они именно те служилые люди, за которых себя выдают.

Двоих из них пустили на борт и показали им шесть мешков строгановской соли. На этом расстались.

Когда лодка была уже далеко, Михаил и Фома спрятали ручницы и спросили, не их ли это разыскивают. Но Копейка выразил в том сомнение; он сказал, что здесь, на Коле, проживает множество ссыльных – царь Иоанн присылает их десятками. И часто бегут отсюда люди – их разыскивают. Однако же редко кому удается совсем убежать: сосланные не знают моря, не знают Мурмана – и они либо приходят чуть живые обратно в Колу, либо погибают. Кому-то, может, и посчастливилось уйти с финнами или лопарями, кому-то показался недалеким путь до соседней Норвегии – кормчий сказал, что о том он уже толком не знает…

Теперь внимательнее всматривались в берег. И на одном мысу действительно заметили нескольких человек, которые при их появлении бросились прятаться среди камней. Копейка подвел судно к мысу так близко, насколько мог, и тогда с ладейки все рассмотрели некое подобие плота, на котором эти люди намеревались перебраться на другой край бухты. Плот, брошенный у прибоя, бился о камни и расползался на глазах. Плыть па нем можно было, пожалуй, лишь к собственной погибели, а надеяться на него могли лишь люди, доведенные до крайнего отчаяния.

Подобрали этих людей, узнав в них и собственную участь, и поразились их виду: жалкие, почти совсем обнаженные, с разбитыми о камни ногами, истощенные до страшной худобы – куда уж было им кого-нибудь резать, поднес бы им кто ложку ко рту… Было их четверо: Илья и Корнил из Поволжья, Авдей из Рязани и Нисфед – смоленский. Сутки отлеживались они в трюме на оленьих шкурах, чашку за чашкой поглощали сваренную для них Хрисанфом уху, а когда ели хлеб, не обронили ни крошки. Ладейка же тем временем подходила к устью реки Печенги. Иван Месяц спросил этих беглых, здесь ли их высадить или, может, на обратном пути, где-нибудь поближе к становищам лопарей. Но беглые взмолились, просили не оставлять их здесь, так как они еще были очень слабы и боялись возвращаться обратно. Они обещали заплатить молодому купцу, если он доставит их в Норвегию; они знали, что на норвежском побережье живет много русских, и среди них они рассчитывали найти спасение от длинной Иоанновой руки. Чем они собирались платить, одному Богу известно. Месяц же сказал, что платы с них никакой не требует, и обещал им помочь. В монастыре выгодно продали соль, в которой он очень нуждался, ибо братия, как и все на Мурмане, занималась рыбным промыслом. Еще побыли на литургии и, приняв святое причастие, снова вышли в море.

Скоро за Печенгой пошла норвежская земля.

Берег здесь был ниже, чем в Лапландии, отлогий, зелен травами и только у самой воды скалист. Кое-где встречались чахлые перелески. Один за другим чередовались заливы и неглубокие фьорды; плаванье шло от мыса к мысу. Было низкое небо, затянутое облаками, и темно-серое угрюмое море. Дул хороший почти попутный ветер.

Время от времени видели на берегу жилье: в одних местах это были знакомые уже саамские коты, в других – низкие бревенчатые дома с кровлями, выложенными дерном. Встретили и русские избы – селения поморов, которых, на удивление, оказалось тут немало. Возле этих селений приметны были церковки с православными крестами. Копейка сказал, что россияне-поморы живут в Норвегии из поколения в поколение, как на родине: и рождаются здесь, и женятся, и хоронят умерших. Кормятся преимущественно от меновой торговли. Привозят норвежцам хлеб, соль, лес, а увозят отсюда рыбу. И все остаются довольны; понимают, что друг другу нужны. Многие даже роднятся: норвежцам нравятся русские девушки, а россияне сватаются к норвежкам. Разница в вере не останавливает их: когда в сердце поселяется любовь, то и вера, и надежды подчиняются ей.

В одном из таких поселений и высадили тех четверых беглых. И сами жили в большой гостевой избе три дня. Поморы – люди гостеприимные и щедрые. И все у них широко: и душа широка, и дело поставлено широко, и стол широкий хлебосолен, и на широких лавках много помещается гостей. Тем более, что кормчего Копейку и брата его Кемлянина, строгановского купца, знали в Норвегии от Варангер-фьорда до самого Тромсё.

Здесь необходимо сказать, что если до сих пор Иван Месяц и его спутники бежали, как бежалось и куда бежалось, и не знали совершенно точно, как распорядиться собой, иными словами – жили одним днем, не представляя четко своего дня завтрашнего, быть может, ожидая смутно наития c небес или какого-либо события, могущего направить их усилия в определенное русло, – то на четвертый день пребывания в поморском сече такое направляющее событие произошло и прояснило их видение на день-другой вперед.

Поморы и их гости сидели в избе за трапезой – сидели с самого утра и вели бесконечные разговоры о том о сем: о соседях-норвежцах, о ловле семги в реках, о морских промыслах, о приметах и праздниках. Не обошли вниманием и государственные дела. Говорили, что мирный договор со Швецией не обеспечил порядка на морях; и торили, что шведское судно встретишь и сразу не разогреть – не то разбойник перед тобой, не то купец. И ждешь от такой встречи самого худшего. Жаловались поморы: пушек не достать. Были у них маленькие пушчонки-пищалки, да проку от них видели немного – разве что птиц могли распугать или оглушить рыбу. Шведского же разбойника таким пугалом не взять!… Говорили поморы, xто живут они здесь на отшибе, и помощи им ждать неоткуда. Только на свои силы и приходится рассчитывать.

Сами же друг у друга и спрашивали:

– А другие кто-нибудь – на Мурмане, скажем, – имеют ли государеву помощь?..

Сходились на том, что не имеют помощи люди ни ми Мурмане, ни даже на Онеге или Двине. А только одним как будто занят государь: неколебимостью собственной власти – измены повсюду выискивает и множит ссыльных. Что люди сами для себя не сделают, того им никто не предложит. Одно время уповали на Аникея Строганова, но тот все больше подавался на восток – там проще было взять, и там он сам себе был в ответе. В Поморье Строганов – опричник царский, в Сибири же – сам царь… На нового митрополита тоже было надеялись, – что возымеет влияние на государя, сделает народу облегчение. Но не могуч оказался Филипп: проповеди говорил людям хорошие, поверили ему, понадеялись на изменения к лучшему, а вот повести за собой – никуда не повел, и у многих оттого пропала вера, другие же подумали – может, связан Филипп по рукам и ногам, одно только и осталось ему, что говорить красивые речи. Не раз уже слышали, что гневался на митрополита, не доволен был государь… Встречались и такие, которые говорили: «Терпите, терпите! Много врагов у царства, потому и грозен царь. Если хотите, чтобы жило царство, – терпите!» А поморы по-своему понимали – если нет житья человеку, на что ему Иоанново царство, на что терпеж?.. «Родина, – возражали другие, – страдание за нее – святое дело!…» Спорили. Любили отечество. Пострадать за него с пользой – кто же откажется! Однако прижилось на Руси иное страдание – бессмысленное и потому особенно тяжкое, страдание от неразумия и порока.

– От государя страдание, – говорили поморы. – Порочен он.

– И от бояр, кои неразумны!

– Разумных нет уж. Очень старался Малюта… Верно! Инок Хрисанф прогудел басом:

– Что ни монастырь – то тюрьма. Узников больше, чем самой братии. А сколько на Руси монастырей!

Возвысил голос кто-то из поморов:

– Кто нас слышит? Что попусту говорить? Месяц поддержал этого человека:

– Судят мыши кота, спрятавшись от него за печкой…

Здесь осеклись, удивились поморы:

– Не поймем тебя, сын боярский. Ты, вроде, страдал… а сейчас за царя говоришь…

Покачали поморы головами:

– Обижаешь нас, говоря про печь. Мы далеко ходим.

Месяц сказал им:

– Досточтимый Сильвестр – знаете его, – далеко не ходил, в Соловках сидел год за годом, а для всей России наставником был. Государя чтил, не поругивал, как мы, хотя претерпел от него больше нашего; и говорил – от Бога государь. В вере был тверд, не искал ее у митрополита; и не искал светильника вблизи митрополита – сам был светел. Так и мы должны!… Отечество он славил и предрекал, что Россия спасет мир. И был страшен Иоанну Сильвестр. Не мышь! А мы?..

– Что же ты хочешь?

– Дела хочу, а не перебранки.

– Есть хорошее дело, – предложили поморы. – Рыбу, как и мы, лови, зверя промышляй. Верное дело, вечное!

– Вот оно и неразумие ваше. Вот ваша печь…

– Не поймем тебя, боярский сын, – опять удивились поморы. – Не сидим мы на печи…

Долог или короток вышел бы сей разговор за трапезой – неизвестно, но уж сколько времени было отпущено на него свыше, столько и прошло… Внезапно содрогнулась земля, и раздался оглушительный грохот. Все, кто сидел в гостевой избе за столом, попадали с лавок. ()дин из углов избы, ближний к морю, вздыбился и развалился – переломились, будто малые тычинки, замковые концы бревен. Вся изба перекосилась, с потолка посыпались древесная труха, комки сухой земли и опилки. От едкого дыма люди закашляли; глаза их слезились.

– Наружу! Наружу!… – крикнул кто-то. – Не то сгорим!…

Никто не понимал, что произошло – землетрясение ли, удар молнии или уж пришел конец света… Теперь не думали об этом, ибо страх объял всех и сковал все мысли. Раздавливая опрокинутые блюда и кружки, люди бросились к выходу. Однако не могли выбить заклинившую дверь: и давили в нее гурьбой, и ударяли плечами, ногами. Кричали. В сумраке и дыму отыскали на ощупь топор. Кашляли, задыхались. Ругались и охали. Наконец разбили дверь. Вывалились наружу…

Едва отдышались и протерли глаза, как один из поморов указал на залив:

– Смотрите-ка! Легок швед на помине!…

Большое трехмачтовое судно совершало в виду поселка разворот. Гладкий след за кормой показывал его путь. Звучали отрывистые команды на борту, люди исполняли их бегом, громко топая при этом сапогами по палубе. Быстро поставили прямой парус и закрепили его. Забирая ветер, парус раздулся. Судно набирало ход. Звучали новые команды. По левому борту открылись порты, в темноте их сверкнули начищенной медью семь пушек.

– Прячься, россияне! – крикнули поморы. – Сейчас вторым бортом вломит!…

Залегли кто где успел: за бугром, за камнем, за банькой… Пушки громыхнули залпом. Взрыли землю и разорвались ядра, смертельным вихрем пронеслась над берегом картечь. Но сжалился Господь, никого не задело. Только нагнало страха. Поморские бабы, похватав детвору, причитая и голося, кинулись прочь из поселка – подальше от берега, в тундру.

Когда подняли головы и выглянули из-за укрытий, увидели две весельные лодки, отделившиеся от корабля. Они были полны людей. А корабль приступил к новому развороту.

– Теперь держись, народ! – заволновались поморы. – Драться будем… Эй, кого не привалило! Неси что есть…

Принесли из домов топоры, багры, колья. Одиноко бухнула с мыса поморская пушчонка. Но не причинила шведам вреда. Михаил и Фома, вспомнив про пищали, разыскали их в развалинах гостевой избы и сделали по выстрелу. Братья оказались хорошими стрелками. Все видели два попадания. На лодках поднялись вой и ругань. Шведы ответили дружной ружейной стрельбой. Двое поморов упали замертво. Один из беглых схватился за бедро; из-под пальцев его струйкой ударила кровь… С корабля больше не было выстрелов – должно быть, не успели зарядить пушки. А лодки приближались. Поблескивали на солнце мокрые лопасти весел и обнаженные клинки.

Иван Месяц поднял с земли топор, сказал Хрисанфу, стоявшему рядом:

– Не время молиться. Готовься к рукопашной, брат.

Инок кивнул, продолжая шептать слова молитвы. Также с молитвой он подошел к одной из разбитых изб и выдернул из дымящейся кучи обломков толстую стропилину. Перехватив ее посередине, Хрисанф стал в ожидании возле Месяца.

И все остальные приготовились к схватке.

Тем временем лодки замедлили ход, а потом и вовсе остановились. Неровным строем поднялись над ними весла. Люди в лодках переговаривались между собой, решали, как быть дальше, – очевидно, они не ожидали встретить на берегу такое множество россиян-поморов, надеялись, что россияне или разбегутся в ужасе, или многие погибнут под обстрелом. Шведский купец не искал смерти своим людям или бранной славы себе, а искал он одной только добычи и потому не решился напасть. Люди его посвистели с лодок, покричали, угрожающе помахали кулаками и вернулись к кораблю. И скоро шведское судно, не сделав больше ни одного выстрела, покинуло залив.

Тогда поморы оглядели свое поселение и обнаружили немалые разрушения в нем. Из двенадцати домов три уже были непригодны для жилья, еще пять – нуждались в починке; пострадали от разрывов и картечи многие сараи, сети, веревочные ярусы, жердяные настилы для сушки рыбы. Также сгорели несколько лодок вместе с мостками, а ладейка Кемлянина после прямого попадания ядра плавала полузатопленная у самого берега. Волны вокруг ладейки были сплошь покрыты крупными и мелкими обломками древесины.

Осмотрев судно, Копейка сказал:

– Здесь больше дыры, чем осталось ладейки. И если бы это был мой выстрел, я б очень им гордился!

– Посмотреть бы на этого умелого стрелка… – выразил желание Месяц.

Копейка развел руками:

– Ищи их теперь! Океан велик…

Всем было очевидно, что ладейку уж больше не поднять и не починить.

Поморы осмотрели убитых и накрыли их тела мешковиной. Послали за женщинами. Те плакали над трупами до утра, другие горевали у разрушенных изб.

Очень были злы рыбаки. Со злостью же они били кирками трудную, полную камня землю погоста. Так отрыли две неглубокие могилы.

Никто не спал в эту ночь. Сидели у своих разбитых лодок, слушали причитавших в поселке женщин, поминали тех двоих погибших – какие ловкие они были рыбаки, какие разумные имели головы, как удачно складывалась до сих пор их жизнь: родили детей, подумывали о внуках… как были честны эти люди в поступках и, должно быть, потому немногословны в молитвах – скромны в просьбах к Вседержителю…

Затем разговор сам собой зашел о разбойниках под шведским флагом. Все местные жители уже заметили, что с каждым годом морской разбой рос. Припоминали рыбаки одно судно, другое, третье… С виду, говорили, купец купцом; разве узнаешь, что у него на уме; выходит, нужно всех бояться. И в других местах такого «купца» никто не поймает, поскольку там не известно, каким путем он добыл свой товар; так, в северных водах он из пушек палит, запускает руки в чужие трюмы, а потом где-нибудь у шведских берегов торгует себе награбленным и делает благочинное лицо… И этот корабль, что обстрелял поселок, поморы уже знали, ибо был он приметный – с белой полосой на черном корпусе. Доводилось встречаться с ним в море и в прошлом году, и в позапрошлом. Но их не трогал. Норвежцы было жаловались, что отнимает швед улов. Также русские поморы из Варангер-фьорда говорили, что появились в море бесчестные. А еще ходила по побережью молва, будто шведы стерегут в этих местах богатые английские суда. Купцы из Англии уже лет двенадцать, как торговали с Россией через Беломорье, через Двину, торговали с огромной выгодой для себя – свободно и беспошлинно. И даже имели свой торговый дом в Москве. Иоанн, государь московский, православный, намеревался одно время жениться на английской королеве Елизавете и потому к английским купцам относился с особенным вниманием и делал им ощутимые поблажки. Англичане же имели свой расчет: мало того, что торговля с Россией была им изрядно выгодна, но и путь через Россию, через Казань и Астрахань, через Каспий – был самым коротким путем в Иран и Индию, и этот путь английские купцы мечтали освоить первыми. Они привозили в Россию оружие, порох, свинец, сукна, увозили воск, пеньку, меха, превосходные русские канаты. Торговля шла бойко и радовала всех, кроме явных и скрытых врагов Москвы. Шведская корона отбросила учтивость; шведские купцы, почуяв настроение короля, занялись каперством и получили на то высочайшее разрешение, подкрепленное письменными свидетельствами. Английские торговые корабли стали подвергаться нападениям и были бы для разбойников легкой добычей, если бы не имели прекрасного вооружения и если бы не знали, как давать отпор… Иногда у мыса Нордкап появлялись и датские суда. Датчане в то время вели против Швеции войну и желали, чтобы влияние датское распространялось на все торговые пути в Россию – как в Восточном море, так и вдоль норвежских берегов… Каждый год поморы рассказывали друг другу, что слышали доносившуюся с моря пальбу. А к берегу потом прибивались волнами обломки кораблей и распухшие, обезображенные рыбами трупы. Чьи – неизвестно. И после тех боев ничего не менялось: английские купцы продолжали торговать, датские власти – расширять влияние, а шведские суда – разбойничать… Однако поморы никак не могли припомнить такого, чтоб кто-либо нападал на их селения. Может, было когда-то, – но очень давно.

Иван Месяц переспрашивал поморов о каперах. Те рассказывали с прибавлением новых подробностей, а после любопытствовали:

– Зачем тебе?

– Слышал уже, – отвечал уклончиво Месяц.

Глава 7

Две недели жили с поморами. Помогли им поставить избы и подлатать лодки. Вместе с ними же добывали рыбу. Подружились с норвежцами и россиянами из других поселений. И несколько раз ходили к ним в гости. Разные там вели разговоры, но Месяц все разговоры сводил к одному – к шведскому кораблю, известному многим здесь на побережье, к кораблю с черным корпусом и белой полосой. Норвежцы и россияне говорили, что корабль этот – трехмачтовый когг – обыкновенный торговый корабль, каких много и в Норвежском море, и в Восточном, но хорошо вооруженный и приспособленный под разбой. И владелец когга, должно полагать, был человек удачливый и нисколько не суеверный, не боящийся ни грозных морских пучин, ни кого-нибудь из врагов, ни самого Сатану – иначе не отважился бы он дразнить судьбу, открыто называя свое судно именем «Опулентус», что в переводе с латинского языка означает – «богатый». Впервые он появился в здешних водах лет пять назад и с тех пор приходил каждый год – от мая до августа местные жители встречали его в разных местах. А к осени «Опулентус» брал курс на юг. Поморы говорили, что черно-белый шведский когг отнял груз у трех английских кораблей – это самое малое, – причем два из них потопил. Поморы уверяли, что их слова чистая правда, ибо собственными глазами видели останки этих кораблей, и в море, и на берегу, и запомнили их названия – «Салли», двухмачтовый пинк, и «Елизавета Тюдор», большое трехмачтовое судно, лакомый кусок для разбойника и ощутимая потеря для Московской торговой компании. Англичане пробовали было отомстить, устраивали на «Опулентуса» охоту. Но это ни к чему не привело. На когге был прекрасный штурман, который знал северные воды, как собственный карман. В каждом фьорде «Опулентус» чувствовал себя будто дома, за каждой отмелью, подводной скалой он мог укрыться, словно за стенами неприступной крепости…

Среди норвежских рыбаков был один молодой парень по имени Андрее – Андрее из поселка Вардё, что на северной оконечности Варангер-фьорда. Он рассказал, что два года назад ездил зимовать к родне в Тронхейм и слышал там кое-что про «Опулентус», а именно: немного севернее входа в Тронхейм-фьорд шведский когг наткнулся на троих датчан и вздумал их взять; но датчане, хоть и мало имели снаряда, оказались крепкими орешками и дали шведу достойный отпор, и так его потрепали, что он едва дотянул до пролива Скагеррак. А уж какой он был тогда красавец, о том до сих пор говорит весь юг Норвегии. К Тронхейму же он теперь и близко не подходит.

Скоро от поселка к поселку пошла новая молва о том, что возле мыса Нордкап посреди ночи была перестрелка. Пора светлых северных ночей к тому времени закончилась – ночь была короткой, но уже темной. И в этой темноте оказались видны с берега желтоватые сполохи от пушечных выстрелов. И слышались отдаленные громоподобные раскаты. Вначале поморы думали – гроза. Но после бурные воды прилива принесли к берегам деревянные обломки с обрывками парусов, пустые пороховые бочки, несколько весел и опрокинутую шлюпку с черным днищем и белой полосой на бортах.

Вскоре затем настал такой день, когда норвежец Андрее прибежал к поморам-россиянам и сказал Месяцу, что «Опулентус» стоит в одном безлюдном заливе в нескольких милях от норвежского поселка и латает пробоины в бортах, а оснащение чинит на берегу. Андрее был в радостном возбуждении и говорил, что пришло наконец время, когда шведского капера можно запросто привлечь к ответу – и за обстрел поселения, и за грабеж рыбаков на море. Теперь не отвертится, ибо паруса его лежат на берегу. И людей с ним не много – человек до двадцати…

Однако не всех порадовала весть, принесенная норвежцем. У многих поморов злость уже перегорела, а без злости они и мыслили по-иному; в спокойствии духа не рвались в драку, а подсчитывали: двоих человек потеряли с этой стороны, двоих же с той – как будто квиты… Сверх того крови искать – брать грех на душу. Да еще неизвестно кто кого; там, на когге, жизнь свою даром не отдадут – купец цену спросит; а здесь по лавкам малые дети сидят и смотрят на руки твои – что им дашь! Не было боязни. Не прижимала рыбаков нужда, пот и не рвались они,

Сразу вызвались за Месяцем идти Михаил и Фома, тверские братья, – горячие имели головы; в достатке выросли, в неволе закалились, научились ненавидеть, сидя в железе; любили оружие, любили порох – пороховой дым им был как благоухающий фимиам. Не могли братья упустить случая пострелять. Также Самсон Берета поднялся. Себе на уме был этот человек, однако ум не мешал ему до сих пор следовать за Месяцем. Копейка и Хрисанф… те давно про себя решили: назад невернешься, на месте не усидишь, а смерть еще как будто не близка, и рядом с Месяцем будто путь виднее… Четверо Кольских беглых уже не были такими жалкими, как две недели назад, – окрепли, в глазах появилась уверенность; позади себя они оставляли то же, что и остальные, – мертвую собачью голову с оскаленной пастью и метущую метлу – это теперь называлось отчизной. Кольские беглые сказали Месяцу:

– Мы – что руки и ноги, всяк сам по себе. Ты же, сын боярский, будь нам головой.

Также Андрее пошел. Делом рыбацким он не тяготился, однако и не горел в нем; был один, как перст, сердце имел беспокойное, нрав добрый, душу открытую; еще он был честен, жизнерадостен, словоохотлив, не бежал от самой черной работы; и искал себе Андрее дороги, и нашел начало ее возле Месяца.

Вот как они взяли каперский корабль…

Сначала обождали дня два, пока шведы не закончили свои работы. А когда увидели, что команда уже подняла на борт паруса и принялась переносить с берега грузы, приступили к задуманному… Подослали к «Опулентусу» Андреса и Копейку. Каперы, увидев с судна подошедших к ним двоих человек, ничего не заподозрили и оставались спокойны. Они со всех сторон обступили незваных гостей и посмеялись – что может быть общего у великана и карлика?.. Андрее и Копейка вели себя смирно, на насмешки не обижались, более того – дали шведам посмеяться вволю, а потом сказали, что общее дело привело их сюда, и что они хотели бы переговорить с хозяином судна. Шведы ответили, что хозяин их, славный шкипер Даниель Хольм, теперь спит и что придется гостям удовлетвориться разговором с ними – людьми простого звания. При этом Андреса повалили на землю ударом в переносицу, а Копейку слегка задели по затылку, и он оттого сам упал.

– Хорошо, – сказал Андрее. – Будем говорить с вами. И Копейка согласился:

– Так ли уж важно, кто будет платить – славный шкипер Даниель Хольм или люди простого звания!…

Здесь шведы полюбопытствовали, за что же им предстоит заплатить; причем любопытство их было на грани негодования, и они так спешили услышать ответ на свой вопрос, что сами поставили на ноги и Андреса, и Копейку. Однако Андрее вместо ответа сам задал вопрос: высока ли в цене хорошая весть? Каперы пообещали ему заплатить, не скупясь, и в качестве задатка крепко ткнули его кулаком в бок.

Тогда Андрее и Копейка рассказали шведам о некоем английском судне, причалившем к берегу в соседнем заливе день-два назад. И заверили, что до этого места напрямик, через перешеек, через скалы, будет не более трех миль. Еще они сказали, что судно то в ужасном состоянии, и просто поразительно, как оно вообще дотянуло до берега; англичане уже приступили к его починке – работают споро, далеко слышна английская речь.

Весьма по душе пришлись шведам эти слова. Как раз в тот момент, когда каперы решали между собой, звать им хозяина на берег или обождать, купец Даниель Хольм сам вышел на палубу. Увидев, что команда его стоит без дела на берегу и чешет языки, он спросил с недовольством, по какой причине устроено сборище. Андреса и Копейку заставили повторить сказанное ими слово в слово. А потом, осененные догадкой, шведы обратились к Хольму с вопросом:

– Не может ли так быть, что судно это – «Коралл Британии»?

И еще сказали следующее:- Вспомните, господин Хольм: был туман, и мы почти не видели, куда попадали. Вы всё винили нас, что мы плохие стрелки, вы всё злились, что мы упустили «Коралл». Но вот он сам идет к нам в руки; и взять его не составит труда.

Господин Хольм согласился с командой – они иногда умеют метко стрелять. Что же касалось «Коралла Британии», то он не спешил бы верить в этом деле на слово, ибо очень уж сомнительны люди, принесшие им радостные вести. Господин Хольм сказал, что до сих пор никому не доверялся, и дело его от этого только процветает. Однако, пораздумав немного, он распорядился так, чтобы и добыча, если она существует, не ушла, и чтобы самому в случае чего не остаться в дураках: десятерых отправил в указанный залив – с ружьями и мечами, для проверки, в лучшем случае – для захвата британского судна. Сказал, что одного десятка для этого вполне достаточно. Второму же десятку он приказал продолжать погрузку корабля и больше не терять времени на разговоры:

– А этих двоих норвежских болванов заприте пока в душегубку. Они будут заложниками правды. Клянусь, мы повесим их, если их слова окажутся ложью.

Андреса и Копейку заперли в темной тесной каморке рядом с трюмом. Сидя в ней, они хорошо слышали, как за переборкой шведы укладывали мешки и тюки с грузом. Господин Хольм сам спустился в трюм и управлял там работами…

Тем временем россияне, прячась за прибрежными холмами и за камнями, постарались подойти как можно ближе к «Опулентусу» и с внезапностью, делающей их замыслу честь, накинулись на тех пятерых шведов, которые работали на берегу. Одного из них поразили насмерть, четверых загнали в воду, а потом вслед за Месяцем взбежали на когт и втащили за собой сходни. Все было проделано так быстро, что люди на судне только и успели – поднять крик. И стояли перед россиянами безоружные, растерянные, испуганные. Всех согнали с палубы в трюм – там оказалось вместе с купцом пять человек.

Господин Хольм, бледный от злобы, спросил россиян, кто они такие и что должна означать их выходка. Месяц ответил ему, что отныне они владельцы сего корабля, и это означает лишь то, что «Опулентуса» больше не существует. Однако Даниель Хольм никак не хотел соглашаться с подобным оборотом дел и сказал, что корабль его как был, так и есть; тут купец даже притопнул – вот он, дескать, мой корабль!… Но его уже не слушали. И тогда господин Хольм разразился отчаянной бранью; проклятья и угрозы неслись из глубины трюма нескончаемым потоком – и продолжалось это в течение получаса. Немного поостыв и увидя, что брань его не возымела действия, Хольм попробовал пойти путем убеждения: он сказал Месяцу, что разглядел в нем и в его людях россиян, а россияне – да будет вам известно! – народ сухопутный. Так положено Богом: издревле россияне не имели моря, издревле и не знают его. Море же – это целая наука: приливы и отливы, ветры, течения, острова, мели, фьорды, шхеры – вы погибнете, россияне, не понимая в этом, не зная компаса, не зная звезд, не умея управляться с судном. Одумайтесь, россияне, пока не поздно, и поладим, звеня серебром. Да и не уйдете далеко, ибо Норвежское море полно шведских кораблей и на каждом из них хорошо знают шкипера Хольма:

– Слышишь ты, отчаянная голова!… – орал из трюма Хольм. – Сесть на корабль – это не то же, что взобраться на дерево. Из всех дорог к погибели ты выбрал самую короткую…

Тем временем россияне разыскали и выпустили из-под замка Андреса и Копейку. Затем они завершили погрузку корабля, опустив в его трюм несколько бочек с китовым жиром и тюки с мехами; в тех мехах купец Верета и помор Копейка сразу признали великолепный строгановский товар. Четверых же матросов из команды когга, что оставались на берегу, уже давно не было видно, – должно быть, они бежали к соседнему заливу за теми своими сотоварищами, которые не более часа назад отправились на поиски несуществующего судна.

Видя серьезные приготовления россиян, купец Хольм опять перешел на язык брани, потом вдруг переменил тон и предложил Месяцу выручку за треть товара. Хольм сказал, что это необыкновенно большая пошлина, что с него еще никто не взимал такую. Однако Месяц отошел от края люка и некоторое время был вне видимости шведского купца. Вместо Месяца в светлом квадрате люка возник Копейка и сказал людям в трюме размещать груз разумно, чтобы он не бродил от борта к борту во время качки…

– Ну, хорошо! Эй, россиянин, где ты!… – крикнул Хольм, зная, что Месяц слышит его. – Я возьму тебя в пай. А остальных определю в абордажную команду. Все равно у меня недобор в людях… Подумай, россиянин: вы действительно не знаете моря! Безумцы! Вы потонете без меня в первый же шторм. Гроша ломаного не дам за вас!…

Здесь на палубу поднялись Хрисанф, Андрее и Верета. И они привели с собой человека с рыжими волосами и широким бледным лицом, и сказали, что человек этот спал в кубрике и до сих пор как будто не подозревает о происшедших на судне переменах. Однако оказалось, что сей рыжеволосый имел очень цепкий взгляд, чуткое ухо и хороший быстрый ум. Он сказал, что, лежа в кубрике, слышал все, происходящее наверху и произнесенное возле трюма, и без особых колебаний решил, чью сторону ему принять. Оставался же в бездействии он только потому, что опасался наделать шума своим неожиданным появлением. После этих объяснений он назвался. Это был Тойво Линнеус, штурман, по рождению финн, по вероисповеданию лютеранин. Имя Тойво дано ему было матерью; шведское прозвище Линнеус записали ему при крещении в протестантской церкви и с тех пор обязывали его говорить по-шведски и в общении с Богом, и в общении с братьями-финнами. Но он неплохо говорил и по-норвежски, и по-датски. Купец Хольм сказал Линнеусу:

– Ты скотина, Тойво! Едва только перенесли миску в другой хлев, как ты потянулся вслед за миской. Ты предал меня. А я между тем хорошо платил тебе…

– Ты не платил, а подставлял миску, – ответил Линнеус. – Вся команда для тебя были скоты. Мне не дадут солгать те, кто стоит возле тебя в трюме. Но я – штурман! Мое дело – море. Кем я стану на берегу возле твоей миски? А на корабле ты уже не хозяин – это правда.

И те четверо, что были в трюме вместе с Хольмом, также перестали видеть в нем хозяина, они сказали:

– Хватит торговаться, купец! Работай…

После этого Даниель Хольм не произнес ни слова. Он крепко сжал зубы и работал в трюме наравне со всеми. Те, кто прежде были ему слугами, отвернулись от него, поскольку судьба отняла у него корабль власти. По судьба не отняла его сил; а Хольм был сильный человек – из тех, кого поражения не ломают, из тех, кто вслед за поражением ищет победы.

Когда в трюме все грузы были уложены, шведов высадили на берег. Подняли якорь. Хрисанф, Андрее, Михаил и Фома, а с ними и штурман Линнеус занялись парусами. Копейка стал к рулю. Под слабым ветром когг тихонько сдвинулся с места и пошел вдоль берегазалива. Волны заплескались у бортов, закружили в кильватере птицы.

Даниель Хольм с угрюмым лицом провожал свой «Опулентус». Купец сокрушался о нем и в то же время не мог не любоваться им. Хольм вошел по колено в воду и смотрел вслед кораблю. Потом, сложив ладони рупором, он прокричал, чтобы все слышали на когге:

– Мировой океан не так уж велик. Мы встретимся еще!… Линнеус! Финская собака…

Глава 8

На хорошей волне отлива судно вышло в открытое море. И тогда инок Хрисанф совершил обряд освящения и окрестил корабль новым именем, предложенным Месяцем, – именем «Юстус». Слово это на языке латинском означает «справедливый». И далее Месяц растолковал тот смысл, какой он вкладывал в это название: не подобрать иного слова, так крепко привязанного к понятию «справедливый», как слово «судья» – судья, воздающий всякому по его заслугам; можно, бесспорно, связать и с иными словами: справедливый человек, справедливая речь, справедливый поступок – однако и здесь в каждом случае приходится разуметь суд и право. И с какими другими словами это слово ни соединяй, смысл от того не переменится, так как «справедливый» – слово определяющее, а сама основа его – это право, правда, праведность… Но да убережет тебя судьба, смертный человек, при жизни твоей выступить в роли судьи, ибо есть один для всех судья – Всевышний, правящий в небесах. А ты, судья земной, – тля возле него; ты не видишь даже дня завтрашнего – можешь ли судить день вчерашний? ты, сам не без греха, – можешь ли судить грешного? и, не предвидя на семь шагов вперед, имеешь ли право менять ход вещей в настоящем? не уподобляйся же тле, человек, подобный Богу, не будь жалок. И «Юстус» – не судья. «Юстус» – это всевидящее око Создателя; «Юстус» – это человек, послушный Богу и идущий земными дорогами, угодными Божьему провидению; «Юстус» – это малый островок тверди посреди зыбкого моря несправедливости и зла, островок, на который единственный могла бы опереться Божья пята; «Юстус» – это доброе сердце, в коем живет истина; «Юстус» – это ангел, воплощенный в облако, – одна нога его стоит на море, другая на земле; путь «Юстуса» – это раскрытая книжка в руке ангела, сладкая в устах и горькая во чреве; и только после этого «Юстус» – корабль… Так сказал Месяц, и слушающим полюбились его высокие слова.

Выйдя в открытое море, новонареченное судно взяло курс на северо-запад. Команда во главе с Месяцем исполнилась решимости делом опровергнуть недобрые пророчества шведского купца и избрала путь вдоль берега Норвегии, затем – мимо Дании и Швеции – в Восточное море. Человек боится от незнания и бывает бесстрашен от незнания же. Никому из команды россиян не суждено было заглянуть в книжку ангела, о которой говорил Месяц, и тем более подержать ее в руках и перелистнуть на год-другой вперед, и уж тем более – попробовать в своих устах ее сладость и в своем чреве ее горечь, как это попробовал Иоанн Богослов; а если бы все же им довелось заглянуть в нее и перевернуть несколько страниц, то, возможно, не все на судне были бы в тот день так неустрашимы.

Тойво Линнеус, финн, рожденный у Варангер-фьорда, хорошо знал не только свой фьорд, но и морские дороги до Зундского пролива, а также дороги в восточном море. Он мог, не прибегая к помощи лоцмана, провести судно многими проливами и войти в порты с трудными фарватерами – в порт российской Нарвы, например, где фарватер зависел от течения реки Наровы и что ни год менялся. За эти-то знания и ценил своего штурмана капер Хольм; эти знания могли сделать Линнеусу честь на любом судне. Однако он не заносился перед другими, был прост и доброжелателен, как все поморы. Линнеус говорил, что каждый мужчина должен иметь в жизни свое дело и делать его хорошо – в этом и будет его гордость; а заносчивость – удел глупых. Он был трудолюбив и исполнителен, иногда хитроумен и выдумчив – это когда дело касалось маневра корабля, но в общении с людьми – открытым и участливым. На «Юстусе» Тойво стал не только штурманом, но еще и учителем, ибо, кроме него, кормчего Копейки, Андреса и Хрисанфа, монаха из поморов, никто прежде даже не знал, какова на вкус морская вода. Первым делом Тойво Линнеус показал россиянам, как ловчее управляться с парусами – какие ставить, какие поднимать, как растягивать паруса фалами и шкотами, как убирать их, подтягивая к реям, как работать парусами при перемене курса относительно ветра. Покончив с этими премудростями, штурман обучил команду вещам более простым, но не менее необходимым: как работать помпой, как опускать шлюпку на воду, бросать якорь, как по возможности быстрее устранять течь, как вязать узлы, взбираться на марсы, а также посвятил в смысл многих слов из морского языка, объяснил назначение тех или иных предметов на палубе и в трюме. Прав был Даниель Хольм – море и корабль – это нелегкая и весьма обширная наука. Но постепенно постигается всякая наука; и тем быстрее закрепляется новое знание, чем больше от него зависит жизнь.

Линия берега сильно изменилась. Теперь это были сплошные фьорды; и в отличие от Варангер-фьорда – очень узкие и глубокие, с берегами, изрезанными, в свою очередь, еще более мелкими заливами. Здесь полуостров можно было принять за остров и наоборот; здесь по незнанию можно было легко заблудиться или разбить судно о какой-нибудь подводный камень. Горы поднялись намного выше, чем в Лапландии, обрывистые склоны фьордов все чаще становились отвесными – головокружительной высоты серые стены без единого уступа уходили в темно-синюю глубину вод и терялись там. А поверхность воды во фьордах часто была гладкая и неподвижная, как поверхность льда. От чьего-нибудь крика или от ружейного выстрела между скалами долго бродило эхо… Кое-где уже встречался странфлат – Андрее показал на узкие прибрежные долины. Он сказал, что Норвегия большая страна, однако из-за обилия гор в ней осталось мало места для людей – выручает странфлат, люди селятся у самого моря. И действительно, то тут, то там попадались на глаза небольшие норвежские поселки; одни из них стояли на берегу, другие лепились к горным склонам.

Возле мыса Нордкап неожиданно встретились с двухмачтовым шведским судном «Уппсала». Тойво Линнеус сказал, что «Уппсала» – такой же капер, каким был «Опулентус», и что они вместе охотились за британскими караванами, идущими в Россию. Еще штурман сказал, что здесь, у мыса Нордкап, каперы часто поджидают купцов:

– Юго-западнее много островов. И среди них торговым кораблям легко скрыться. Но Нордкап никому не миновать. Само Провидение толкало «Уппсалу» в руки россиянам: шведские каперы и не подозревали о подмене команды на «Опулентусе», они высыпали на палубу и, собравшись у фальшборта, являли радость криками и пальбой из ружей. Здесь Линнеус пояснил: радость на шведском судне велика оттого, что во время последнего боя с британцами каперы в тумане утеряли друг друга, и, вполне вероятно, – на «Уппсале» считали «Опулентус» погибшим.

В этих водах в летнее время преобладает восточный ветер. Также и в тот день ветер благоприятствовал «Юстусу». Выражаясь точным языком моряков, когг шел правым галсом курсом в бакштаг – и это было серьезное преимущество вкупе с преимуществом внезапности, и на это очень рассчитывал Месяц, поскольку понимал и слабые свои стороны – малочисленность и не-обученность команды «Юстуса». С одобрения Линнеуса Месяц поступил так: он оставил «Уппсалу» с подветренной стороны и, когда корабли поравнялись корпус в корпус, приказал произвести залп левым бортом. Семь средних пушек когга выстрелили почти одновременно. А так как суда сошлись очень близко, то орудийная атака стала атакой в упор и наделала на «Уппсале» бед. Там была сломана одна мачта, перепутано и изорвано оснащение, в двух местах проломлен фальшборт, а палуба оказалась словно перепахана плугом; по крайней мере, четверо из команды были ранены или убиты, остальные же в панике метались по кораблю. На «Уппсале» не понимали, почему «Опулентус» открыл огонь; да и не время там было искать понимания – каперы бросились к трюму, из которого внезапно повалил густой дым. Только после того, как приладили к делу помпу, сумели затушить возникший на судне пожар.

Тойво Линнеус был доволен едва ли не больше самих россиян. Он сказал Месяцу, что даже Даниелю Хольму редко удавалась такая великолепная атака:

– Вот вам и сухопутная Россия!…

Потом штурман сказал, что совсем немного нужно для того, чтобы добить капера залпом с правого борта, – для этого лишь следует незамедлительно сделать поворот через фордевинд. Россияне, окрыленные первой удачей, готовы были атаковать вторично, однако замешкались с парусами, и поворот у них не получился. Время оказалось потеряно, на «Уппсале», покончив с переполохом, приготовились к бою. И Месяц не стал рисковать, памятуя о том, что на «Юстусе» всего двенадцать человек.

После Нордкапа взяли курс на юго-запад. По-прежнему дул попутный ветер – ровный и умеренный. Дни еще были длинными и погожими. Легкое волнение не причиняло беспокойств тем, кто с непривычки был расположен к морской болезни.

В каюте господина Хольма, в небольшом продолговатом ларце самшитового дерева Иван Месяц нашел грамоту, скрепленную вислой королевской печатью и подписанную собственноручно Эриком, королем шведским. Эта грамота свидетельствовала, что Даниель Хольм, верноподданный шведской короны, в целях безопасности короны и государства имеет право останавливать все суда, идущие вдоль берегов Швеции и Финляндии, и производить досмотр грузов на этих судах, в случае же сопротивления топить их; также он имеет право задерживать где бы то ни было любые корабли, доставляющие грузы во враждебные Швеции страны или вывозящие грузы из этих стран. Тойво Линнеус, увидев самшитовый ларец в руках у Месяца, сказал, что если бы россияне смогли получить от своего государя такую бумагу, именуемую каперским свидетельством, то это обеспечило бы им известную неприкосновенность со стороны властей разных морских государств.

– Эта бумага, – сказал штурман, – отличает капера от корсара. Действия у них одни, но каперы исполняют службу, а корсары занимаются разбоем на свои страх и риск. Каперы вправе ожидать почестей от государя, корсары же страшатся виселицы в каждом порту. Даниель Хольм очень дорожил этой бумагой; и из сего ларца, который легко умещается на ладони, он, старый скряга, вытянул столько серебра, что, пожалуй, мог бы уж купить небольшой городишко…

Дальнейшее плавание проходило среди островов. Здесь, у изрезанных фьордами берегов Северной Норвегии, островов было множество – малых и больших, а также скал-шхер, – они исчислялись тысячами. Гористые, покрытые лесами или редким кустарником, заселенные людьми или пустынные, освященные скромными, выстроенными из дерева протестантскими церквями, с отарами овец и стадами коз на низменных пастбищах, а где-то – дикие и мрачные, царства каменного хаоса, царства непуганых птиц – все острова вместе с бесконечным лабиринтом проливов между ними являли собой необыкновенное зрелище, заставившее россиян восхититься. Андрее сказал, что даже в самые сильные и продолжительные штормы здесь, среди островов, вода тихая, поэтому все, кто водит суда, водят их этими проливами. И действительно, «Юстусу» повстречалось немало мелких норвежских судов. То были местные рыбаки, и они не искали встреч с черно-белым коггом, о котором в этих водах ходила дурная слава; норвежцы либо спешили укрыться за ближайшим мысом, либо сворачивали в первый попавшийся пролив. После Тромсё в одном узком проливе встретили пять судов покрупнее – двоих датчан и троих немецких купцов. Разминуться не могли, даже если б очень желали. А купцы желали этого, ибо на встреченном ими корабле, как ни старались, не могли разглядеть ни одного вымпела или флага, – судно же, не заявляющее о своей принадлежности, казалось им по меньшей мере подозрительным. Купцы дали коггу дорогу, а сами, выстроившись в тесный ряд – кильватерную колонну, – изготовили пушки к бою. На палубах у купцов царило волнение. Тогда Андрее заговорил с купцами по-норвежски и сказал, что когг под названием «Юстус» следует из Вар-дё в Тронхейм к Большому Кнутсену. На это ему ответили, что хорошо знают Большого Кнутсена; к тому же его видели недавно в Бергене, где ему удалось за хорошую цену сбыть одному ростокскому немцу тридцать бочек сельди. Еще сказали купцы, что идут они из Бергена в Тромсё с грузом пшеницы, а в Тромсё хотят взять рыбу… По тому, как купцы обо всем, не таясь, рассказали, было понятно, насколько они радовались увидеть в «Юстусе» дружеское отношение. И хотя среди них были господа-датчане, привыкшие заноситься перед норвежцами и считавшие норвежца черной костью, но и они при виде семи закрытых портов по левому борту и предполагая, что в портах таятся пушки, а не тыквы, не сочли за унижение общаться с норвежцем на его языке. Тойво Линнеус приятельски сказал Андресу: – Страх делает господ снисходительнее и сговорчивее. Я видел, как очень богатые и очень высокомерные датские купцы и сановники ползали на четвереньках по палубе «Опулентуса» и молили каперов о пощаде на всех известных им языках – в том числе и на норвежском…

Так, после мыса Нордкап «Юстус» благополучно миновал лен Вардёхус и лен Тромс. У островов Вестеролен встретили еще нескольких северных немцев, шотландца, три судна из Нидерландов и множество датчан. Восточнее Лофотенских островов догнали английский караван из пяти судов – не иначе, это был тот самый караван, в который входил и «Коралл Британии», ибо при виде «Юстуса» англичане занервничали и уже издали открыли беспорядочный пушечный огонь, – ясно, что им были хорошо знакомы и формы и окраска шведского когга. Ядра подняли высокие столбы воды далеко впереди судна россиян. Один из британских кораблей, должно быть, корабль прикрытия, отделился от каравана и, приблизившись к «Юстусу», сделал еще три выстрела. Ядра упали в кильватере когга, а заряд картечи изорвал в клочья край фока. «Юстус» ответил залпом четырех пушек с правого борта. Три выстрела были сделаны впустую, но четвертое ядро зацепило англичанину бушприт и переломило его надвое. Англичанин не стал продолжать бой и ушел за своими судами, которые, изменив курс, спешили укрыться в тесных проливах среди Лофотенских островов.

У штурмана Линнеуса была карта, рисованная от руки, с изображением северных стран и морей. Он показал ее россиянам, и те здесь же взялись отыскивать Россию: за Ригой, за Ревелем нашли Нарву, за Вильней – Смоленск. Больше ничего от огромной России не вместилось в карту, зато на ней была маленькая Дания. А поперек листа бумаги, сверху донизу спускался горный хребет, раскрашенный темно-коричневой краской. По левую сторону хребта располагалась Норвегия, обозначенная Nort, по правую – Швеция. На самом верху листа краешком втиснулась Лапландия. Посреди синих морей было нарисовано множество желтых островов.

Андрее, который тоже рассматривал карту, ткнул пальцем в Лофотены, а потом отыскал фьорд Тронхейм и сказал, что от одного до другого им дня три-четыре ходу. Как раз в это время «Юстус» пересекал границу между подчиненными ленами Сальтен и Хельгеланн. Андрее сказал, что скоро будет виден остров Святого Хенрика и обещал показать его. А пока шли до сего острова, норвежец пересказал россиянам одну давнюю историю… Хецрик, католический священник, не принявший лютеровской реформации, лет тридцать назад под началом архиепископа Олава Энгельбректссона, защищая католицизм от лютеранской ереси, принимал участие в восстании. Оружием Хенрика было слово – проповедь против короля-протестанта, призыв к борьбе против владычества над Норвегией датской короны. Однако сопротивление малонаселенной Норвегии, страны хуторов, не имело успеха. В 1536 году здесь были силой проведены лютеровские преобразования -католицизм свергнут, монастыри упразднены и разграблены, новое богослужение в «дешевой церкви» отныне велось на датском языке, а старое духовенство было изгнано из храмов. Норвегия, потеряв независимость, перестала зваться королевством и являлась теперь лишь частью Дании. Восстание было подавлено, Олав Энгельбректссон уехал из страны, а Хенрик, человек мужественный и непоколебимый в своей вере, оставил свет, оставил паству, которой запретили слушать его, и уединился на пустынном островке, и посвятил себя чистому служению Богу, и все время проводил в молитвах. Уже после двадцати лет добровольного заточения Хенрика его прозвали святым, а общение с ним стали почитать очищающим. Многие бонды и рыбаки приходили на остров к Хенрику и заговаривали с ним; и как будто очищались. Также некоторые купцы, проплывая мимо, иногда оставляли на скалах хлеб и соль – лакомство для Хенрика – и ожидали, не скажет ли он им хоть несколько добрых слов. Но все, кто видел старого Хенрика, говорили, что он, столько лет прожив отшельником, почти начисто забыл людскую речь и только помнил несколько молитв – речь, обращенную к Богу.

Вскоре увидели остров Хенрика – совсем небольшой, скалистый, с редкими клочками растительности. С моря была видна обитель отшельника – бревенчатый сруб с односкатной крышей, приютившийся в глубокой расщелине между двух утесов. День выдался пасмурный, темный. Над прибоем, над скалами носились с криками серебристые чайки. Сотни этих птиц сидели на утесах с подветренной стороны; многие из них не боялись опуститься на крышу сруба, на деревянный крест, стоявший чуть поодаль. Некоторые из них снимались с места и, черкнув белым крылом по темно-серому небу, стремительно падали в волны и поднимались уже с добычей в клюве.

Россияне, желая увидеть святого Хенрика, внимательно оглядывали остров. Но не видели отшельника. Тогда Месяц сказал Михаилу и Фоме сделать один пушечный выстрел. И сделали выстрел. При этом судно легло в дрейф. Звук выстрела достиг берега материка и эхом вернулся к острову. Тучи встревоженных чаек теперь кружили над скалами и кораблем. И старый Хенрик, обеспокоенный шумом, вышел из сруба на свет. Босой, лохматый, бледный, с длинной бородой, в обносках старинных риз – он, однако, был прям и полон достоинства; это был славный сын своего гордого времени, ушедшего безвозвратно. Не произнеся ни звука, Хенрик довольно продолжительное время разглядывал судно и людей, высыпавших на палубу; у Хенрика, как видно, было слабое зрение, ибо он, чтобы что-то рассмотреть, должен был нажимать пальцами себе на глазные яблоки.

Андрее помахал старику рукой и крикнул о своем с ним единодушии:

– Etiam si omnes, ego non[6].

Святой Хенрик отнял руки от глаз. Не правы были бонды и рыбаки: смысл сказанного дошел до разума отшельника. Лицо старика прояснилось, морщины на лбу как бы разгладились, линия губ стала мягче – теперь это было лицо, обращенное к другу. Старик уже не искал помощи у своих слабых глаз, он видел того сказавшего человека внутренним взором. И ответил ему по-норвежски:

– Надеюсь вопреки надежде. Да свершится!… Потом старец еще трижды прокричал «да свершится!» и благословил когг, перекрестив его.

Когда остров остался позади, Андрее сказал россиянам:

– Здесь, на побережье, все считают, что только в этом Хенрике и остался свободный дух старой Норвегии. В остальных же он подавлен. В церкви – датские священники, говорящие по-датски; в свете – датские чиновники, делающие по-датски; и правит всем датский король. Бедная разобщенная Норвегия!… Сидят норвежцы по хуторам, и каждый глядит в свою печку. Норвежцу дозволено говорить по-норвежски лишь когда он гонит на пастбище скот.

Как и предполагал Андрее, к концу третьих суток «Юстус» вошел в Тронхейм-фьорд. Это был один из самых глубоких и извитых норвежских фьордов, и, как все фьорды, он был красив. Город, расположившийся в глубине фьорда, именовался также Тронхеймом; в старину же сей город носил иное название – Нидарос – и являлся столицей Норвегии.

Появление известного шведского когга в водах Тронхейма вызвало бы изрядный переполох среди датского и немецкого купечества города, если б не предварившие приход судна слухи. Источник и способ распространения таких слухов всегда загадка. Так было и здесь: «Юстус» – быстроходное судно, и ни одно из судов по пути не обгоняло его, однако люди в Тронхейме уже дня два как говорили о нем. Говорили, будто все на этом проклятом корабле повернулось наоборот, наказал Господь за злодеяния, – руками команды повесил на рее Хольма, и, расстреляв разбойника «Уппсалу», обратил шведа против Швеции, и уж совсем невероятное совершил – богатого сделал справедливым…

Черно-белый когг был уже знаком населению фьорда. Немного времени назад, когда война между Данией и Швецией велась с вящим ожесточением и когда шведские войска стояли в Тронхейме, причаливал к местной пристани и «Опулентус». И когда шведские наемники устраивали в городе пьяные оргии и грабили бондов и купцов, люди Даниеля Хольма не оставались в стороне. Это были люди с крепкой хваткой, и они тут немало наследили. Норвежцы прокляли их.

Но теперь горожане Тронхейма увидели судно, на борту которого не было обозначено, что это «Опулентус». И команда на когге была как будто другая, не проклятая, и не стоял возле кормчего полукупец-нолуграбитель старый скряга Даниель Хольм. Любопытствующие горожане прохаживались возле пристани и, пока новое судно проходило таможенный досмотр, искали один у другого ответы на множество вопросов, касающихся «Опулентуса». А было среди любопытствующих и немало купцов – датских, немецких и голландских – людей далеко не праздных, людей дела. В тот день их мало интересовало, кто, когда и кем был проклят. Их занимало – откуда и что можно выкачать с пользой для дела. Понимающим оком купцы делали приблизительный обмер когга и сходились на том, что грузовместимость его можно определить в сто восемьдесят или даже в двести бочек… После того как корабль облюбовал себе кнехты, купцы подошли к нему и спросили: что продается?.. И удивились, услыша в ответ речь россиян: ничего не продается… Купцы переговорили между собой: редко россияне заходят так далеко, но уж когг у них есть – значит, зайдут еще дальше; а трюмы у судна не пусты – заметили, что глубока осадка корпуса. Потом купцы узнали одного молодого норвежца, который года два назад зимовал в Тронхейме, – Андреса Кнутсена из Вардё, дальнего родственника Большого Кнутсена. Увидев, что Андрее направился в город, купцы догнали его и спросили, чем загружен когг и куда направляется. Андрее ответил, что сам не знает этого толком, он сказал, что видел пару раз какие-то мешки, но что в них – россияне ему не сказали. Тогда купцы вызвались проводить Андреса. Они полагали, что парень простоват, ибо видеть мешки и не разузнать, что в них, по мнению купцов, – свойственно уму несильному, легкомысленному и бесхитростному. И из такого простака они надеялись выудить что-либо. И спросили его по дороге, кому теперь принадлежит корабль Даниеля Хольма. Им все обстоятельно рассказал Андрее:

– Известно мне, будто Даниель Хольм испытывает какие-то трудности: не то заболел, не то был ранен бриганцами. Оттого надумал он оставить свое опасное ремесло и удалиться в какой-нибудь тихий уголок на покой…

– На покой? – удивлялись купцы.

– Знаете, как говорят: стерлись зубы у старого коня… Хольм продал корабль некоему Игнасу Кемлянину из русского Поморья. Тот Кемлянин человек богатый, строгановский купец – дело свое ставит все шире и давно уже сам не ездит на торги, а рассылает во все стороны доверенных людей; так и здесь, на судне, есть брат его по прозвищу Копейка – он сейчас за судовладельца. Капитаном же на корабле российский боярин по имени Юхан…

Купцы закивали:

– Знаем Строганова. И Кемлянина знаем… – потом развели руками. – Юхана не знаем…

Андрее же досказал:

– Я человек маленький, но видел много людей больших. Думаю, у того Юхана путь дальний, и, верно, еще узнаете его. Меня же за небольшую плату, почти что бесплатно – за мелкие лоцманские услуги – взялись россияне доставить из Вардё в Тронхейм. Об остальном спрашивайте у самих россиян…

Убедились купцы: действительно простак этот Андрее – все, что знал, как на духу рассказал и вознаграждения не потребовал. Совсем иначе повел себя тот таможенник, к которому после Андреса обратились с расспросами купцы. Звали того таможенника Оскар. Прежде чем удовлетворить любопытство господ купцов, этот многоопытный чиновник развязал при них свой тощий кошелек и посетовал на трудные времена, на дороговизну жизни и вечную бедность честного и неподкупного при столь широких возможностях, на слишком уж скудное жалованье при новом фогте, на многие болезни, происходящие от нищеты, и прочая, и прочая… и только когда серебра в кошельке прибавилось, Оскар заговорил об интересующем купцов предмете. Он перечислил товар, что видел в трюме когга: бочки с ворванью, моржовая кость, соль, воск, пенька и прекрасного качества меха из Сибири. Тут купцы заволновались, принялись подробнее выспрашивать о мехах. Оскар сказал:

– Мех дорогой: соболь, куница. И выделан славно – шкурки мягкие, как щека ребенка, и упругие – в трубочку скрутишь, трубочка тут же и раскручивается; целый соболь, кожеедом не порченный и без закусов; кожа тонкая и мягкая, мездра снята ровно, без подрезей, без прострожки. Уж я – то знаю толк в мехах!…

Еще подбросили Оскару монет:

– Как заявили свой когг и куда направляются?

– Судно теперь зовется «Юстус». Направляется оно на юг. Но дальше Бергена россияне не говорят.

Не понравились эти вести купцам Тронхейма, задели за живое. Не хотелось купцам упускать меха в Берген, не хотелось после бергенских во вторых ходить. И сговорились они хоть правдами, хоть неправдами вымотать ценный товар у россиян.

Глава 9

Скоро Андрее вернулся на пристань в сопровождении человека, истинного великана, возле которого даже богатырь Хрисанф выглядел, как утлая лодочка возле корабля. И когда этот человек ступил с пристани на борт «Юстуса», судно заметно покачнулось; доски же палубы под ногами гостя прогибались и скрипели так, что команда опасалась – не про-валился бы сей великан в трюм. Человек этот был Большой Кнутсен. Голос он имел громкий, умел выглядеть веселым и открытым, хотя, возможно, таковым и не был, умел с первой же минуты располагать к себе людей и удерживать их внимание, сколько ему требовалось, – умение это было умением первенствующего. Когда россияне обступили его и восхитились его дивным ростом, Большой Кнутсен сказал, что он всего лишь мелкая рыбешка, сказал, что появились уже в Тронхейме двое молодцов еще большей величины. То его сыновья: Христиан выше отца на полголовы, а младший Карл – на целую голову. Был и третий сынок – малыш Хакон, который наверняка перерос бы своих братьев и отца, но умер он во младенчестве, – когда Хакон родился, случились сильные морозы, и мать укутала ребенка так крепко, что он задохнулся в тряпье… Андрее же, слушая эти слова, улыбался, потом он сказал, что Христиан и Карл действительно великаны, а рассказ про умершего мальчика Хакона – небывальщина, с которой Эрик Кнутсен начинает знакомство с новыми людьми; как мог умереть Хакон, не родившись?.. Голос Большого Кнутсена опять зазвучал на всю пристань. Норвежец призвал в свидетели Бога и сказал, что хотел себе троих сыновей, да разве хотенье в этом деле главное?.. Россияне засмеялись этой простой шутке. Здесь Андрее сказал, что не только Тронхейм, но и все норвежское побережье знает байки Большого Кнутсена о мальчике Хаконе. И тут же спросил: а далеко ли знают о дочери Люсии?

На это Большой Кнутсен ответил:

– Дочь – не сын. Дочь не сядет на корабль и не повезет рыбу на торги в Берген, а лес в Лондон. Дочь не сможет работать даже на лесопилке в горах.

– А зять!… – сказали россияне. – Такой зять, как Андрее, неужели уступит в чем-либо Христиану и Карлу, неужели не найдет дороги в Берген и не справится с лесопилкой…

Так сказали россияне всего лишь в продолжение шутки; они и не подозревали, что, ткнув пальцем в небо, попали в яблочко. Андрее вдруг смутился, а Большой Кнутсен усмехнулся своим мыслям и не поддержал шутки.

Мало кто из норвежцев мог бы похвалиться своими имуществом и удачливостью возле Большого Кнутсена. Этот человек как будто родился под счастливой звездой – случайно или по промыслу Божьему – то уже не суть важно. Однако, глядя на него со стороны, всякие успехи его принимая за подарок судьбы, многие соседи его говаривали: «Счастливчик! Позавидовать можно! Удача сама идет к нему в дом, даже когда он спит!». Быть может, так оно и было; но скорее всего как раз наоборот – удача приходила к Большому Кнутсену именно потому, что он не спал ночами, а думал о своих делах. И за какое бы дело он не брался, он умел довести его до конца и извлечь из него выгоду. Большой Кнутсен любил приговаривать: «Лыжи любят лыжню, новое дело ищет накатанной дороги». Однако он часто обставлял других только потому, что не ходил накатанными дорогами, а торил их сам. Люди потом шли за ним, ставили дела на его лыжню и удивленно восклицали: «Голова! Вот так голова!…». Пытались поступать так же, как Большой Кнутсен, но очень скоро «увязали в сугробе» и, прогорев на каком-нибудь деле, понимали: «Накатанный путь Большого Кнутсена – это не то, что у него под ногами, а то, что сокрыто у него в голове»… Бытовал и иной взгляд на удачливость Большого Кнутсена. Дело в том, что он был убежденным лютеранином; и очень даже вероятно, что богатые купцы изстран аугсбургского вероисповедания предпочитали вести дела с ним, а не с другими норвежцами – сомневающимися в протестантской вере или тайно сочувствующими попранному католичеству. Впрочем, также вероятно, что это воззрение было выдумкой злопыхателей, какие всегда найдутся на пути человека удачливого… Большой Кнутсен был богат. Он имел две торгующие лавки в Тронхейме и одну в Бергене, также у него были двухэтажный дом в Тронхейме, лесопилка в горах и хутор-горд на берегу Тронхейм-фьорда в нескольких милях восточнее города; его хутор состоял из пятнадцати построек.

Прямо на палубе сговорились о деле, выгодном для обеих сторон, и ударили по рукам. «Юстусу» требовалась основательная починка, поскольку то, что было сделано людьми Даниеля Хольма в заливе возле Вардё, – было только временным латанием дыр. И течь, какую давало судно, становилась опасной для грузов. Приходилось постоянно работать помпой, а при сильном волнении даже черпать воду ведрами. Большой Кнутсен обещал россиянам помощь: лес, жилье, помещение для грузов, питание… Норвежец сам стал у руля и отвел корабль к своему горду.

Хутор-горд Большого Кнутсена располагался между двумя другими горлами, которые, однако, были поменьше его и победнее. Огороженные единой изгородью, все три двора именовались – тун, а точнее – Кнутсен-тун, потому что все хозяева состояли в кровном родстве между собой и носили имя первого поселившегося здесь предка. Различали же их просто: кроме Большого Кнутсена, были в туне Малый Кнутсен и Темный Кнутсен (про которого говорили, что он сумасшедший). Эти два Кнутсена, хоть и звались хозяевами, но на деле были людьми несамостоятельными, несмекалистыми, кормились они от изобилия Большого Кнутсена и семьями батрачили на его хозяйство от весны до весны. А хозяйство было немалое: просторный двухэтажный жилой дом, амбары-кладовки, сараи на подклетях – помещения для лодок и просушки рыбы, также коровник, овчарни, овин, баня, пивоварня, сыроварня, коптильня и две парусные лодки. Работы хватало всем: и большим, и малым, и темным Кнутсенам – путина, сушка и засолка рыбы, торговля, лесопилка, изготовление сыров, выпас коров и овец, корма на зиму, удабривание полей морскими водорослями, топливо, вязание из шерсти… Эрик Кнутсен частенько приговаривал: «Все бы мы поделали дела, будь у нас мальчик Хакон! А без Хакона всякий раз, как посчитаешь, остается дел на три дня». При этих словах батраки качали головами: «Великан, что ли, этот мальчик? Дел у Кнутсенов – не початый край!…» И только одному человеку Эрик Кнутсен не давал никакой работы – дочери своей Люсии. Он содержал ее в чистом тронхеймском доме с прислугой, одевал почти как датскую королеву, платил немалые деньги лютеранину-священнику за уроки богословия и высоких искусств и, время от времени наведываясь к ней, садился возле нее на низкий табурет и подолгу любовался ее легкой узкой ладонью и розовыми пальчиками – сенная девка однажды подглядела эту сцену и, словно сорока, стрекотала о ней повсюду, пока Большой Кнутсен не дознался о том и не сменил в доме дочери прислугу.

«Юстус» разгрузили. Товар из его трюма занял два вместительных хранилища-лофта и сарай на подклети. С помощью воротов, катков и шести парных конных упряжей когг вытянули по приливной воде на берег и установили на подготовленные заранее стапели. Всю команду судна, составляющую вместе с Андресом двенадцать человек, разместили в зернохранилище на чердаке.

Со своей стороны Иван Месяц обещал Большому Кнутсену помощь россиян в хозяйственных работах, в строительстве, а также доставку товаров в город Берген весной будущего года. После долгих мытарств и злоключений россияне искали тихой пристани и, увидев ее в Тронхейм-фьорде, просили у Месяца зимовки.

Предполагали, что починка судна затянется надолго. В нескольких местах была нарушена и наспех залатана обшивка днища. Тойво Линнеус сказал, что за последний год когг трижды цеплялся за скалы. Тому виной был Хольм, который с возрастом все чаще терял спокойствие и в погоне за наживой, одолеваемый нетерпением, иногда оставался глух к предупреждениям штурмана. К тому же Даниель Хольм после нескольких лет северного плавания считал, что имеет достаточно собственных штурманских познаний, и позволял себе срезать путь там, где необходимо было обойти, иногда ошибался, не учитывая приливное и отливное время. Тойво Линнеус замечал, как довольно часто Хольм-купец, алчный и торопливый, подавлял Хольма-капитана, умного и расчетливого. Эти подавления обыкновенно заканчивались поражениями или повреждениями судна. Однажды, не закончив бой, Хольм занялся грабежом покинутого командой британского корабля, а два датчанина тем временем подошли с наветренной стороны и расстреляли «Опулентус» почти в упор. Шведского капера спасло лишь то, что у датчан не все выстрелили пушки; датчане или не успели их зарядить, или пользовались отсыревшим порохом. В своем последнем бою «Опулентус» пострадал опять же по вине капитана: был туман, Хольм, едва разглядев «Коралл Британии», набросился на него, но не подумал прежде, что такие богатые купцы в одиночку не ходят, и в результате они с «Уппсалой» оказались зажатыми в треугольнике английских судов. Хольма спас от гибели тот же туман, какой спас и «Коралла Британии». Однако ран было много: несколько человек команды пришлось с почестями опустить на дно; парусное оснащение обратилось в лохмотья; наружная обшивка и обшивка фальшборта, а также палуба во многих местах оказались посечены картечью… Но основную поломку обнаружил кормчий Копейка, когда осматривал после разгрузки трюм, – по правому борту были повреждены три шпангоута. Дел команде предстояло немало.

Работали россияне без спешки, но споро. Копейка, хорошо знающий поморские ладьи и кочи, быстро смекнул что к чему и на когге и показывал остальным – то топориком ударит, то пройдется теслом, а то и буравом. Слушались Копейку, делали по его, по-поморски основательно, чтобы уж не переделывать. Корабль весь ощупали руками от форштевня до ахтерштевня, и представляли его с закрытыми глазами, и многие узлы судна смогли бы по памяти начертить на песке. Тойво Линнеус, указывая на разные части когга, говорил – какая как называется и для чего служит. Штудии его слушали россияне с вниманием и не переставали удивляться, ибо день ото дня они все яснее понимали, что их «Юстус» не просто деревянный скелет, обшитый досками, а искусное произведение умных человеческих рук, сложный работающий механизм, в котором нет ни одной лишней вещи, в котором каждый предмет служит другим предметам и общему делу.

По воскресеньям с утра уходили в Тронхейм, где проводили весь день в какой-нибудь из немногих таверн возле бочонка пива или вина, за столом, уставленным блюдами с вареными и кончеными окороками, жареными колбасами, сырами и лепешками. Зазывали к себе за стол новых друзей: рыбаков, горожан, пришлых бондов. Угощали россияне друзей, и друзья угощали их. Хмелели; развязывались языки, развязывались кошельки, велись нескончаемые беседы. О том о сем: об уловах, о кораблях, об уходящем лете, о налогах. Из вежливости норвежцы часто заговаривали о России, хотя знали о ней мало: знали, что Россия – страна огромная, знали, что начинается она от Мурмана, от Белого моря и простирается на восток и на юг, но в каких землях кончается – не знали. Однако это и многим россиянам не было известно. Одни говорили, что кончается Россия на Астрахани, а другие где-то слышали, что первопроходцы уже до Индии добрались. О строгановских людях знали и того любопытней – будто прошли они все тридевять земель и вошли в те земли, которые никем не виданы и нигде не указаны, и более того – общеизвестно, что земель там вообще быть не должно, а должно там быть только безбрежное море с плывущими китами.

Норвежцы, запьянев, заговаривали о своем, наболевшем: нет жизни в Норвегии ничему норвежскому – веруй по-немецки, по-лютерански, а остальное все делай по-датски – управляй, стройся, торгуй, плати налоги, подчиняйся, люби датских наемников и купцов, ленников и фогтов, восхваляй датскую корону, молись за короля Фредерика, читай датские книги, ешь по-датски, дыши по-датски и с женщиной спи по-датски же. Росли налоги, росли цены на хлеб. С каждым годом норвежцы трудились все больше и больше, а жили все хуже. Дополнительно к ежегодному ландскюльду власти измышляли новые поборы, они жали соки даже из камней…

Уже пятый год велась война между Данией и Швецией, но нередко случалось, что велась она на норвежских землях. Обе враждующие стороны, боясь в случае отступления оставить противнику не разоренную местность, опустошали ее, и если не разрушали и не сжигали хутора и городки дотла, до пепла, то обирали их до нитки, до старой подковы, приколоченной над дверью. Норвежские бонды бывало отстаивали свои одали с оружием в руках, но не всегда им это удавалось. Выступления их были злы, однако не организованы, не слиты в единый кулак, и поэтому никого не пугали. Шведы звали норвежцев против датчан, сулили выгоды, сулили блага, сулили свободу под собственной короной; шведы были красноречивы: «Скиньте ярмо свинушника-датчанина, возомнившего себя господином мира! Датчанин – не воин, датчанин – вор! Он не хочет работать и живет таможенными поборами с Эресунна!…». Но норвежцы не внимали этим призывам; с одним вором идти против другого не желали, старались отбить свои хозяйства от грабителей-наемников, точили славные дедовские секиры и мечи и прятали их у себя иод одеялом…

Андрее из Вардё каждое воскресенье искал встреч с Люсией, но не находил их. Всякий раз он возвращался к россиянам в таверну молчаливый и хмурый и выпивал столько пива, что его приходилось вести до Кнутсен-горда под руки. Однажды в такой воскресный вечер вышло, что Месяц и Андрее раньше других покинули таверну и отправились на хутор вдвоем. Андрее, как уж повелось, был в изрядном подпитии, однако шел сам и достаточно твердо, чтобы не спотыкаться па ровном месте, и так старательно следил за каждым своим шагом, что иногда, проглядев поворот дороги, забирался в кусты. Чтобы скоротать путь, Месяц заговаривал с Андресом о разных вещах, но норвежец на обращенные к нему вопросы отвечал односложно или вообще отмалчивался. И так продолжалось до тех пор, пока Месяц не коснулся натянутой струны, – иными словами, пока он не заговорил о том, что Большой Кнутсен как будто не жалует Андреса родственной любовью и привязанностью и – не виновно ли в том отношение Андреса к Люсии… Почувствовав доброе участие со стороны Месяца, норвежец открылся ему в своих чувствах к дочери Эрика Кнутсена и, должно быть, обрел в том утешение себе, ибо поистине тяжело бывает влюбленному сердцу, не нашедшему взаимности и не имеющему кому открыться. Андрее посетовал на то, что рыбаку, плывущему в убогой лодчонке, немыслимо даже приблизиться к девице, сидящей на огромном отцовом сундуке. Будь он, Андрее, побогаче, тогда, может, при его появлении не щелкали бы так громко запоры на дверях дома Кнутсенов, и прислуга, приставленная к Люсии, не лаяла бы на него, подобно цепным псам. Но где бедняку взять богатство!… И Андресу с его тощим кошельком ничего иного не оставалось, кроме как ходить вокруг трон-хеймского дома Люсии и заглядываться на ее окна либо пытаться подать ей какой-нибудь знак, когда она в сопровождении отца, великанов-братьев и прислуги проходила мимо него в церковь. Далее Андрее сказал, что хитрый Кнутсен ищет для Люсии богатого жениха. Нужен ли ему какой-то рыбак из Вардё?.. Кнутсен приводит к дочери молодых датчан и любекских немцев. Андрее несколько раз видел с улицы, как они пируют там, в ее покоях, и слышал, как они кричат, сдвигая кружки: «За процветание Дании! За встречу в Копенгагене!…». Андрее вздыхал: счастливчики – они могут хоть целыми часами глядеть на Люсию, на это совершенство!… Большой Кнутсен наметил выгодно отдать Люсию замуж и тем расширить собственное дело. Но Андрее был уверен, что у него ничего не выйдет, потому что у тех, кого он приглашал к дочери и с кем пил вино, было другое на уме – переспать бы с ней разок-другой, но ни в коем случае не жениться на провинциалке-норвежке, – они об этом громко говорили и смеялись над «старым олухом», когда выходили во двор помочиться…

В другой раз Месяц заметил, что между Андресом и Большим Кнутсеном как будто еще более поднялась стена отчуждения: не заговаривали один с другим, избегали встречаться глазами, в общем разговоре поворачивались друг к другу спиной. Тогда Месяц порасспросил Темного Кнутсена и узнал, в чем дело: оказалось, Андрее поранил ножом двоих датчан – тех, что зачастили к Люсии; а с Большим Кнутсеном у него на этой почве возникла ссора; отец Люсии сказал Андресу, что если тот – любезный родственничек – не перестанет соваться не в свое дело, то будет изгнан не только со двора, но и из Тронхейм-фьорда; на это Андрее будто бы ответил какой-то дерзостью.

Однажды, оказавшись с Андресом наедине в трюме когга, Месяц сказал норвежцу, что тот может рассчитывать в своих делах на помощь россиян так же, как они до этих пор рассчитывали на его помощь.

На это Андрее ответил:

– О господин Юхан! Она так прекрасна! А я совсем потерял голову и готов бросаться на каждого, кто засмотрится на Люсию. Разве сможет мне здесь кто-нибудь помочь? Ведь ее сердце ко мне глухо. Она видит во мне лишь рыбака из Вардс и отличает от других рыбаков только потому, что я ей родственник. Когда мое сердце готово выпрыгнуть из груди, Люсия спокойно глядит на меня из окна…

Андрее перестал посещать Тронхейм. Он всегда находил себе дело на судне и с головой погрузился в работу. «Юстус» стал для него истинным домом, а кормчий Копейка, которого давно не занимало ничто, кроме корабля, – старшим братом.

Было как-то в августе Большой Кнутсен привез Люсию на хутор. Никто из россиян не видел эту девушку прежде. Да и в тот день не разглядели; мелькнуло светлое платье от повозки к дому – и только; между тем, очень широк был двор – могли и этого не заметить. Андрее же узнал Люсию, но работы не оставил. И она за весь день не подошла к кораблю. Уезжая вечером того же дня, девушка встала в повозке, крикнула: «Ан-дре-ее!…», помахала рукой и засмеялась. При этом Большой Кнутсен быстрее погнал коней, и Люсия, потеряв равновесие, повалилась на сиденье.

Так, незаметно, пришла осень.

В один из дней на Кнутсен-горд явились датские купцы. Они просили россиян продать им меха. Но Месяц отказал. Через несколько дней, в воскресенье, датчане разыскали россиян в таверне и опять заводили речь о продаже всех мехов, причем немного подняли цену, хотя мехов не видели, – им, по всей вероятности, достаточно было знать, что меха строгановские. Купцы угощали россиян золотистым вином и заказывали у тавершцика лучшие колбасы, сладкий козий сыр и чудные пресные лепешки флатбрёд. Но Месяц отказал им и на этот раз, сославшись на то, что у него имеются свои виды на пушной товар. А за вино, колбасы и прочие угощения заплатил вместе с датчанами. Однако купцы оказались упрямыми. Они опять пришли на хутор и назначили третью, очень хорошую цену. На это Иван Месяц только покачал отрицательно головой. Тогда раздосадованные датчане решили действовать иначе. Вежливость быстро сошла у них с лиц, а уста перестали источать мед. Один из датчан указал пальцем в сторону судна на стапелях и воскликнул:

– Вон там – верхом на бушприте – кто сейчас сидит? Не Андрее ли это, норвежец из Вардё?

– Андрее, Андрее, – подтвердили остальные купцы. Удивился первый датчанин:

– Как же такое может быть! Он ударил ножом двоих достойных людей и до сих пор не понес наказания…

– Это, конечно, безобразие! – согласились датчане. – Такое возможно только в темной отсталой Норвегии. Разве можем мы теперь спокойно ходить по улицам? Мыслимо ли жить в таком городе, где возмездие не настигает убийц?..

Купцы не на шутку расшумелись и грозились подать жалобу ленным властям. Им всем вдруг стало очень жаль тех двоих раненных Андресом купчиков. А один из датчан за этим шумом подмигнул Месяцу и ввернул ловкое словцо:

– Вы, господин Юхан, конечно, понимаете, в чем тут дело!…

Датчане не бросали своих слов на ветер. Дня через два на хутор явился чиновник-исполнитель ленника в сопровождении трех наемных солдат и объявил о желании властей видеть господина капитана Юхана Месяца и Андреса Кнутсена, рыбака из города Вардё, покинувшего свой город с неизвестной целью, не имеющего в данное время определенного занятия, а также ведущего подозрительный образ жизни. Пожелание трон-хеймского ленника-фогта было зачитано по-датски с листа бумаги, скрепленного красивой печатью с гербом. Сразу по прочтении наемники взяли Андреса под стражу, а Ивану Месяцу сообщили время встречи с ленником – назавтра с утра.

На следующий день Месяц собрался в Тронхейм. Большой Кнутсен пришел к нему и сказал, что господин российский капитан, должно быть, еще плохо владеет языком датским и ему необходим толмач. Большой Кнутсен решил тоже пойти к фогту – во-первых, в качестве такого толмача, а во-вторых, потому что Андрее все-таки доводился ему родней, хоть и дальней, и раз уж он попал в беду, то следовало забыть обо всех трениях и попытаться помочь ему. Также Хрисанф вызвался идти, спрятав под рясой шведскую секиру. А Михаил и Фома, братья, прихватили ручницы-пищали и сказали один другому, что неплохо было бы пропустить сегодня в таверне по кружечке вина.

Так впятером и отправились.

В покои ленника-фогта датского короля были допущены только Месяц и Большой Кнутсен. Датский вельможа принял их сразу и с вежливостью, подобающей в случаях приемов важных господ. В начале своей речи датчанин выразил сожаление по поводу того, что ему не представился случай раньше встретиться с юным капитаном прекрасного корабля, несущего на мачтах российские флаги. Столь редкий гость мог бы быть принят теплее. Ленник посетовал, что в здешних водах скорее встретишь какого-нибудь шведского капера, нежели мирное купеческое судно великого московского государя Иоанна… Потом он заговорил о войне со Швецией и о тяготах этой войны, требующей, как и всякая война, – денег, денег и денег… А где взять денег? Нужно повышать налоги, поднимать цены, выколачивать, выколачивать… Ах, как трудно править людьми! Ведь они не хотят понять, что все делается для их же пользы. Они видят только свой нос, они страдают только за свой карман, они мыслят только в черте своего огорода. Особенно эти норвежцы!… Они близоруки, дики и озлоблены. Они бросаются с ножами на датчан, а с проклятыми шведами заключают на границах крестьянские перемирия. Норвежцы не понимают, что Швеция желает подмять под себя их страну, как подмяла Финляндию, подмять, чтобы господствовать не только над восточным путем в Россию, в Нарву, но и над северным путем – через Мурман в Белое море и Двину. Шведское владычество невыгодно и другим северным народам. Вам, капитан Юхан, должно быть известно, как захирело нарвское плавание после захвата Швецией Ревеля. А от этого плавания была польза не только России, но и Дании, и Англии, и вольным торговым северогерманским городам – Любеку, Ростоку, Висмару. Да, Россия удержала за собой ливонскую Нарву. Но что из того! У России есть красивая тарелка, однако она пуста. И всему виной – шведский флот… О!… У меня в голове не укладывается, каким образом маленькая Дания столько лет находит в себе силы для того, чтобы удерживать на цепи шведского монстра!…

Далее господин фогт опять вернулся к Норвегии. Он сказал, что если бы в этой стране не было таких благоразумных одальманов, как Эрик Кнутсен, надежных, преданных, трудолюбивых, дальновидных, исправно уплачивающих ежегодный ландскюльд и прочие взносы и платежи, то датское королевство не имело бы такого несомненного превосходства в войне с варварской Швецией и было бы вынуждено уступить многим притязаниям врага. Тогда оказалось бы нарушенным общее, привычное для всех равновесие, и скрипучая повозка покатилась бы под гору; Эрик Кнутсен, разумеется, помнит те гнусные бесчинства, какие творились в Тронхейме после вступления в него шведских наемных войск… Благополучие и Дании, и норвежских ленов уже много лет покоится на плечах вот таких Кнутсенов, великанов не только телом, но и умом, и духом. А какие красивые у них вырастают дочери! Взять, к примеру, Люсию, девушку с хутора, можно сказать, – с огорода… Но королева, королева! И недаром она первая на празднике внесения света во тьму. Люсия, помимо того, что с факелом изгоняет из Норвегии темноту северной зимы, еще и неплохим своим образованием светит посреди норвежского провинциального невежества… Но есть в стране и другие Кнутсены, – здесь голос ленника стал жестче, – таков Андрее из Вардё. Он и похожие на него, оставив насиженные места, не желая исполнять свои обязанности, бродят по всей стране, будоражат народ, отвлекают от дел, вольнодумствуют; они гнусными речами и обманными искушениями сбивают людей с пути послушания и добродетели; они пьянствуют в кабаках, дерутся, являя собой пример недостойный; они покорных призывают к неповиновению, любящих стремятся склонить к ненависти, среди верующих сеют семена безверия; и пророк их – сумасшедший Хенрик, коего они почитают за святого…

Большой Кнутсен, польщенный похвалой ленника-фогта, понадеялся было, что вельможа прислушается к его просьбе и прикажет освободить злосчастного Андреса. Одальман Кнутсен, верноподданный датской короны, пытался убедить сановника в том, что все беды его родственника из Вардё исходят от неразумия молодости, от горячности, а поступки его никогда не были направлены во вред датским властям и королевству, ибо основная причина его легкомысленного поведения – это многолетняя неразделенная любовь к Люсии, а вернее чувство ревности, которое способно ослепить даже очень зрелого человека, не говоря уже о зеленом юнце. Да, была со стороны Андреса хулиганская выходка, но она никак не имела под собой той мятежной подоплеки, какую кто-то пытается под нее подвести. Это наговор чистейшей воды. Андрее вполне уважает датские власти и самих достопочтенных и просвещенных датчан, и ни о каком сомнительном Хенрике он знать не знает.

Однако фогт только поморщил нос:

– Ревность или католическое упрямство, ненависть к датчанам или, может быть, пьяное похмелье двигало им – я того не знаю, но оказались ранены два человека, датских купца. А в такой маленькой стране, как Дания, каждый человек должен почитаться за богатство – и потому больно… больно всем датчанам, когда страдает от боли кто-то один из датчан… – фогт, демонстрируя этими словами свое трепетное отношение к родине, едва не утерял нить разговора. – Э-э… Ах, да!… Купцы требуют возмездия. На Андреса Кнутсена поступила жалоба, не рассмотреть которую мы не можем. Купечество настаивает на наказании…

Здесь Иван Месяц пробовал поручиться за Андреса и сказал, что тот покинул Вардё не для бродяжничества и разбоя – он попросту нанялся на российское торговое судно палубным матросом и до сих пор прекрасно справлялся со своим делом – шесть дней в неделю работал, один день отдыхал, – как Бог велел, – обязательно посещал церковь и ни с каким Хенриком связан не был.

Датчанин же только развел руками; однако, поразмыслив немного, посоветовал:

– Обратитесь к датскому купечеству. Ведь можно поладить и с помощью серебра. Если они заберут жалобу, то я не задержу вашего ревнивца ни на один день, – и он добавил с вежливой улыбкой: – Исключительно из доброго расположения к вам, господа…

Так, Иван Месяц и Большой Кнутсен покинули покои ленника, ничего не добившись. На одной из улиц им, как будто случайно, встретились датские купцы – те самые, что дважды являлись на Кнутсен-горд. Купцы при встрече слегка поклонились – не столько поклонились, сколько спрятали улыбки под широкими полями шляп. Один из датчан слегка придержал Месяца за локоть и тихим голосом напомнил:

– Вы, конечно, понимаете, в чем тут дело, господин Юхан…

На это Месяцу нечего было ответить, и он промолчал. Но по пути к таверне, где их с Большим Кнутсеном ждали Хрисанф, Михаил и Фома, он кое-что придумал.

Эрик Кнутсен, огорченный неудачей, сказал россиянам про фогта, что тот разговаривал с ними, как с недоумками, у которых под черепом не мозги, а рыбьи потроха:

– Он нахваливал нас, рассчитывая похвалами укрепить нашу преданность, он, будто двоих несмышленышей, гладил нас по голове и умилялся. Но едва лишь речь зашла о деле, как он вильнул в сторону, словно необладает в Тронхейме никакой властью, словно не он, а датское купечество управляет леном. Фогт попросту презирает нас… и устраняется…

Месяц, однако, не был смущен этим обстоятельством: – Значит, будем действовать, не оглядываясь на фогта.

Россияне поступили так, как предложил им Месяц: разузнав, где находятся склады датских купцов, они ближайшей ночью – тихой сырой и темной ночью без звезд – приволокли к этим складам старую разбитую лодку, найденную на берегу, облили ее маслом и подожгли. Огонь полыхнул высокий и жаркий, далеко видный в ночи. Огонь высветил срубные постройки складов и корабли на пристани; и наделал много шуму. Со всего Тронхейма сбежалась ночная стража; криками и стуком в двери поднимали спящих бюргеров – думали, что на складах пожар, и заранее тащили багры и ведра… Пробуждение датских купцов было тяжким: им сказали, что на складах беда, а размеров беды еще сами не знали. Датчане, видя зарево, почти не сомневались в том, что все у пристани сгорело подчистую и что в Тронхейме у них уже нет никаких забот; однако торопились в надежде спасти товара хоть на один талер. Велика же была радость купцов, когда они, прибежав на пристань, обнаружили свои склады в целости, когда разобрались, что, кроме старой развалины-лодки, там ничто не горит.

На следующий день на пристани царило оживление. Многим горожанам было любопытно взглянуть на обгоревший остов той лодки, какая явилась виновницей ночного переполоха. Смотрели, качали головами и удивлялись – откуда бы этой лодке здесь взяться!… Среди прочей публики был на пристани и Самсон Берета, красавчик купец новгородский. Он прогуливался туда-сюда вместе с одной из служанок Большого Кнутсена, девицей по имени Анне, и рассказывал ей о том, что в глухую ночь, каких немало бывает осенью, когда небо затянуто низкими тучами, даже пламя от сгорающей лодки можно принять за большой пожар – воздух напитан влагой, видимость плохая, оттого небольшой огонь представляется издали во много крат превышающим свои размеры расплывчатым пятном. Так, за разговором, они, как бы ненароком, приблизились к датским кораблям, и когда знакомые уже россиянам датчане проходили мимо, Верста коснулся плеча одного из них и обронил негромкие слова:

– Вы, конечно, понимаете, в чем дело, господа!…

У господ датчан побелели лица; очень не понравился датчанам этот намек – их намек, обращенный против них же. Датское купечество уже много лет процветало, и склады его ломились от товаров – тех, какие еще нужно было продать, и тех, какие подлежали вывозу в Данию. Купцы не хотели второй такой ночи и потому утратили боевое расположение духа и отказались от прежних игр. Они с утра вывезли за город все старые, брошенные хозяевами лодки и сожгли их там. Однако лодки – лодками. Поджечь склады можно и без них. Кто знает, что на уме у этих россиян с туманным прошлым! Кто поручится, что они не такие же разбойники-каперы, как пресловутый Даниель Хольм!… Из-за мелочи, из-за нескольких тюков с мехами – да пропадут они пропадом! – датские купцы не хотели терять целое дело.

К вечеру этого же дня Андрее Кнутсен, живой и невредимый, вернулся к «Юстусу». По поводу его возвращения хозяин горда устроил маленький праздник. Он выставил на двор бочку свежесваренного пива, вынес на плече копченый окорок, а на другом плече – целую корзину теплых еще лепешек. До полуночи пировали россияне и все хуторские и батраки. Однако пир этот не прибавил, как ожидали, тепла в отношениямежду Андресом и Большим Кнутсеном; причина раздора у них оставалась прежняя, ни тот, ни другой не хотели уступать, и, избегая говорить о главном, они обменивались малозначащими речами… А новгородец Берета, женолюб известный, не упустил удобного случая погреховодничать: пока все пировали и искали способов примирить непримиримых, он укрылся со служанкой Анне в одном из лофтов-хранилищ, и там они любили друг друга в большой куче зерна.

Глава 10

В один из дней, когда на земле уже стал задерживаться снег, Андрее вернулся из Тронхейма с двумя ножевыми ранами – в левом плече и в левом боку. Обе раны оказались не опасными, хотя удары и в том и в другом случае явно были нацелены в сердце. От первого ножа Андрее прикрылся плечом, от второго не успел, однако клинок, направленный нетвердой рукой, поранил только кожу.

Андрее сказал, что датчане восстановили нарушенное им равновесие, и теперь никто никому не должен. Датчане всадили в него ножи средь бела дня, в то время, когда он беседовал с молоденькой служанкой Люсии посреди рынка. Подошли с улыбками, ударили и убежали; а он не стал их догонять, потому что служанка, пораженная происшедшим и перепуганная видом крови, лишилась чувств.

Инок Хрисанф посоветовал норвежцу, чтобы тот отныне почаще обращался с молитвами к Господу, ибо только воля Господняя отвратила от него неминуемую гибель: окажись те купцы посмелее да сумей они унять дрожь в руках, – быть бы теперь в доме Кнутсенов большому плачу и тоске, а им, россиянам, коим уже полюбился добрый парень Андрее, долбить бы сегодня в мерзлой земле могилу.

Большой Кнутсен, осмотрев раны, сделал повязки. Потом он отвел глаза в сторону и сказал:

– Убирался бы ты, родственничек, в свой Вардё – подальше от греха. Не ровен час, случится так, как говорил только что этот разумный монах. Подумай и о нас, Андрее! Забот с тобой больше, чем со всем моим хозяйством, со всеми хусменами и с сумасшедшим Темным Кнутсеном придачу. И от него, от сумасшедшего, не знаешь, чего ожидать, и от тебя также. Между тем, я с утра до вечера кланяюсь работе – то полю, то морю. Я не хочу больше кланяться фогту – поскольку устает кланяться и моя норвежская спина… У тебя любовь, я понимаю. Но все идет к тому, что люди ославят бесчестной мою дочь…

Большому Кнутсену нелегко было произнести эти слова, он слыл гостеприимным хозяином.

Андрее же ответил, что не видит причины для беспокойства:

– Люсия, дочь богатого одальмана, как и прежде, проводит вечера в обществе датских и немецких господ. И богатство ее – несравненная красота, и честь по-прежнему при ней. Кто ей рыбак из далекого Вардё? О! Он лишь напоминание о давней детской привязанности. Он не бросит на непорочную девицу тень…

Большой Кнутсен вздохнул с облегчением, ибо расценил эти смиренные слова Адреса как обещание оставить в покое его дочь. Возможно, Андресу следовало бы не так легкомысленно относиться к собственным слонам и не давать обещаний, какие сам потом не захочет исполнять. Возможно же, в тот момент он сам искренне верил в то, что говорил. Но равным образом возможно и то, что, обещая не порочить чести Люсии, Андрее не обещал оставить ее.

Через день-другой приплыла к хутору в лодке некая девица и, сказавшись служанкой Люсии, вызвала на берег Андреса. А Большого Кнутсена в это время не было дома; он говорил, что поедет в Тронхейм. Андрее узнал служанку – она была та самая, при которой его ранили. Девушка была очень рада видеть Андреса в полном здравии и заверила его, что этому будет рада и ее госпожа; девушка сказала, что этот кошмар до сих пор стоит у нее в глазах, а ее молодая госпожа уже трижды просила рассказать ей, как все произошло, и всякий раз очень тревожилась за жизнь Андреса. Потом служанка вручила Андресу записку от Люсии, а на словах передала, что Большой Кнутсен увозит дочь в горы, на лесопилку. После этого добрая душа служанка поспешила отчалить и, привычно управляясь с веслами, скрылась за мысом; она не хотела, чтоб кто-нибудь из Кнутсенов увидел ее.

Многое из того, что сказала служанка, было приятно Андресу. Из слов ее явствовало, что Люсия думает о нем и, по крайней мере, не равнодушна к нему, как он полагал до сих пор. Однако внезапный отъезд Люсии опечалил Андреса. Это означало, что он, может статься, не скоро вновь увидит ее. Но когда Андрее прочитал переданную ему записку, то совсем сник. Люсия сообщала ему, что некто Эрвин Шриттмайер, торговец из Любека, из какой-то фареркомпании, предлагает ей руку и сердце. Люсия писала, что этот хитрый старик так все обставляет, что ей нет от него проходу, и он убедил уже ее отца в обоюдной выгодности сего брака и в том, что лучшего брака для своей дочери Эрик Кнутсен не сможет заключить ни в Тронхейме, ни в Бергене, ни еще где бы то ни было в Норвегии, ибо молодежь ветрена и больше думает о постели, нежели о будущем или о пользе дела; он же, Эрвин Шриттмайер, просчитал все на сто лет вперед и понял, что их объединенное под одной крышей дело может обернуться золотой рекой. Далее Люсия писала, что жена Эрвина Шриттмайера еще не умерла, но он ждет извещения о ее смерти со дня на день, так как она чем-то очень больна и доживает в Любеке свои последние дни. А до тех пор отец и этот сумасбродный старик, не имея возможности побыстрее заключить выгодный им союз, решили упрятать Люсию в горах. На этом настоял Шриттмайер – он сказал, что неуютно себя чувствует, когда его красавица-невеста у всех пройдох на виду… Люсия прощалась с Андресом навеки и желала ему встретить в своей жизни девочку помоложе, ибо она была старше его на год. Однако просила не забывать и ее, если он питал к ней хоть какие-нибудь чувства, кроме родственных; ведь в том, что она не могла ответить ему взаимностью, был виноват только один человек – ее отец, Эрик Кнутсен… В постскриптуме Люсия приписала, что отныне будет молить Создателя о благополучии Андреса и о долголетии старенькой госпожи Шриттмайер.

Тойво Линнеус, узнав, в чем дело, посоветовал Андресу:

– Вместо того, чтобы так киснуть, прогулялся бы ты в горах. С гор, сам знаешь, иногда бывает виднее. А если еще и быстро будешь ходить, то вернешься скорее Большого Кнутсена, обремененного заботами, и он ни о чем не догадается.

Андрее внял толковому совету штурмана и в мгновение ока собрался в дорогу. Он хорошо знал местные горы и самые короткие пути в них. Вернулся Андрее через два дня – веселый, с сияющими глазами.

Тойво Линнеус посмеялся над ним:- Клянусь Евангелием, только горы могут так преобразит!) человека, потерпевшего неудачу в любви!…

А на следующий день приехал и Большой Кнутсен. Он полагал, что его Люсия теперь в совершенной безопасности, и был доволен этим. Большой Кнутсен даже побеспокоился о состоянии ран Андреса. И Андрее сказал, что только одна из его ран болит и кровоточит – это рана сердечная, – и сделал при этом печальные глаза.

– Это самая глупая из всех твоих ран, родственничек! – сказал поучительно Большой Кнутсен. – Но время залечит все твои раны, и через год-другой от твоей любви не останется на сердце даже малого рубца.

В эти дни в городе повсюду велись разговоры о новом короле Швеции. Смена правителя – всегда перемены, и часто – потери. При смене правителя все весы в государстве утрачивают равновесие и приходят в движение. И в соседних странах к тому не равнодушны, потому что и там имеют свои чуткие весы. Когда начинает дуть ветер, выясняется, что не все любят подставлять ему лицо. И в местах затишья скапливаются недовольные… Сильный же ветер задевает сразу несколько стран. Норвежцы не знали, что из себя представляет новый король Иоанн, по-норвежски – Юхан. Прежний шведский король, Эрик, был скорее сумасшедшим, чем безрассудным, также он был жесток и непоследователен. И как Большой Кнутсен говаривал про Темного Кнутсена, что трудно предугадать его действия, так же говорили и про прежнего шведского короля – невозможно было знать, что он предпримет на следующий день. Эрик старался быть дружным с российским государем и часто сносился с ним послами. Эрик был хороший вояка и, говорили, – очень умен. Так что же из того! Дураки не сходят с ума, а только умные. Однако каково стране с сумасшедшим королем!… Воевал он немало, и норвежцам нравилось, что ему удавалось иногда бивать датчан. Но все-таки Дания осталась Данией и по-прежнему управляла норвежской землей. Новый ветер из Швеции еще не подул, и норвежцы не знали: хорошо это или плохо. В Тронхейме говорили, что король Юхан ищет дружбы московского царя. Это было похоже на правду, ибо в последние годы из России часто приходили ветры, холодные как лед.

Вопреки ожиданиям и желаниям Эрвина Шриттмайера, жена его никак не умирала, – по-видимому, она была очень жизнелюбивой старушкой, несмотря на все, отравляющие ей жизнь, болезни… либо мольбы Люсии достигли слуха Создателя… Как бы то ни было, но Люсию не стали долго держать на лесопилке: приближался праздник внесения света во тьму, на котором красавица-дочь Большого Кнутсена должна была стать первой жрицей света, поскольку бюргеры и ремесленники, торговцы, бонды и рыбаки Тронхеймлена избрали ее. Сыновья Большого Кнутсена, Христиан и Карл, возвращаясь с лесопилки, привезли сестру в ее городской дом, где она занялась приготовлениями к празднику. Эрвин Шриттмайер, узнав о возвращении Люсии, поспешил к ней. И столкнулся в дверях с ее братьями-великанами. Здесь нужно сказать, что Христиану и Карлу не очень нравилось намерение их отца отдать Люсию замуж за старика, хоть и богатого; их вполне устроил бы Андрее – молодой, веселый и работящий, он мог бы стать им братом Хаконом. И к старцу, явно выжившему из ума и вознамерившемуся вкусить от не предназначенного ему Всевышним блюда, у братьев не было уважения. Поэтому теперь, встретившись с Шриттмайером у входа, младшие Кнутсены не уступи-л и ему дороги. Тот посторонился; однако Христиан оказался столь неловким, что слегка зацепил купца плечом. И Шриттмайер скатился с крыльца на улицу. Братья высмеяли его; они сказали, что их будущий зять по возрасту годится им в деды, но зато умеет кувыркаться, как молодой заяц.

Приближалось самое темное время зимы. Андрее и Люсия теперь встречались часто, но делали это тайно, доверяясь одной только верной служанке. Они облюбовали в городе самые малолюдные места и были заняты лишь друг другом, избегая общих гуляний, посиделок и всевозможных игрищ. Много милее шумных сборищ им был тихий сумрак слабо освещенных улиц; этот сумрак укрывал их от любопытных глаз, их следы засыпал мягкий снег; они гуляли по берегу залива, и тогда плеск воды у заиндевевших, покрытых ледяной коркой скал заглушал их шаги. Иногда, сидя на берегу, Андрее и Люсия могли часами следить, как снежные хлопья тают в темной воде, и не говорить ни слова. А в другой раз они не могли наговориться и при этом ничего не замечали вокруг. Бывало в ясную морозную ночь они, выйдя за город, ложились в сугроб и, укрывшись одной шубой, подолгу глядели в чарующее, усыпанное мириадами звезд небо. Намерзшись, они возвращались в Тронхейм. Но было жаль расставаться. Тогда Андрее и Люсия согревались в церкви. Они решили: произнося молитвы, не думали о молитвах; обращаясь к Богу, грезили друг о друге. Глаза их встречались, и руки тянулись одна к другой. Уста их начинали произносить слова совсем иные – тогда и любовь, и молитва, и благодать, и Бог становились одним и тем же…

Большой Кнутсен в эти дни был очень занят продажей леса голландцу Ван Хаару и часто уезжал на лесопилку. Христиан и Карл подвозили заготовленный лес к пристани, сгружали его возле голландских судов и возвращались в горы за новой партией бревен. Тем временем люди Ван Хаара переправляли груз в трюмы. Большой Кнутсен не слишком торговался с голландским купцом. Он объяснял свою уступчивость просто:

– Мне жаль Нидерланды – думается, немало еще прольется крови в несчастной стране, пожелавшей свободы в наши трудные времена. Могу ли я драть последнюю шкуру с доброго соседа? Нет, не могу… Как на тебе, брат-купец, сидит верхом испанец, так на мне сидит датчанин. Одна у нас беда! И потому продаю тебе лес дешевле, чем другим… – потом, немного поразмыслив, добавлял: – Но мне бы не хотелось, чтоб прекрасный норвежский лес в руках у герцога Альбы обратился в виселицы для мятежников. Пусть уж лучше этот лес сгорит!

Ван Хаар ему отвечал:

– Это лес для кораблей гёзов. Он сослужит великую службу. Но если хоть нескольким из этих добротных бревен суждено стать виселицей, то пусть на той виселице болтается сам Альба!

Потом они обухом топора стучали по торцам бревен и с удовольствием слушали, какой от того звонкий получается звук.

На «Юстусе» почти все поломки были устранены. Поставили новые шпангоуты, заменили несколько досок в наружной обшивке и в обшивке днища, пересмотрели такелаж, подновили фальшборт и палубный настил. Но оставалось еще немало работы по мелочам: нужно было конопатить, смолить, красить, чистить… Корабль преображался день ото дня. Долгими темными вечерами, когда россияне не ходили развлечься в Тронхейм, они разжигали недалеко от стапеля высокий костер, готовили здесь пищу, здесь же трапезничали, а за едой да за разговорами любовались очертаниями судна, видными в свете пламени: мощным форштевнеми развалистыми скулами, бушпритом, устремленным в небеса, мачтами, реями… Часто говорили о России. Теперь, когда они были так далеко от нее, вне досягаемости жестокосердного царя Иоанна и его верных псов, им, претерпевшим муки заточения и ссылки, перенесшим обиды, унижения, боль, им, россиянам опальным и затравленным, стало Россию жаль, ибо ныне они видели Россию уже не в образе царя, истязающего и казнящего, а в образе бесконечно уставшей женщины, остановившейся у камня в начале трех дорог. Сидя здесь, в норвежской земле, они почувствовали себя более русскими, чем чувствовали бы, сидя где-нибудь в Коломне. И если раньше у этих россиян было одно желание – бежать как можно дальше от российских границ и найти в том спасение, то теперь их желание изменилось, – россиян повлекло к родным берегам. Но повлекло не так, как влечет опамятовавшихся беглецов, понявших, что не в бегстве спасение, и раскаявшихся, – а так, как это подобает людям, обретшим сокровище – всепрощение. Видно, воспрял и окреп их дух, и они простили врагам своим все неправды и несправедливости; и сокровище свое россияне желали отдать отечеству, но не знали еще, какой далекий им предстоял до отечества путь.

В эти же дни россияне занялись парусами и обнаружили, что многие из них, простреленные и опаленные, неоднократно латанные, до сих пор кое-как служившие, требовали замены. А посему понадобилось большое количество полотна. Проще всего было бы приобрести полотно через Большого Кнутсена, но одальман уже несколько дней не показывался на хуторе. Тогда Андрее подсказал, где следовало искать его, – Андрее, вынужденный избегать Кнутсена, всегда знал, где тот находится. Эрик Кнутсен загрузил наконец два голландских корабля, и теперь они с купцом Дирком Ван

Хааром закрепляли удачную сделку вином в таверне у пристани.

Все так и было: Большой Кнутсен и четверо голландцев сидели за столом в углу. Их трапезу освещал десяток свечей. Глаза гостей блестели; лоснились румяные сытые лица. Хозяин таверны едва успевал, меняя блюда на столе, – он сновал от пирующих на кухню, к жаровне, оттуда в погреб и обратно к гостям. Складывал в кошель нидерландские денежки, среди которых попалась и пара гульденов. Ван Хаар, толстый круглолицый человечек в кожаном камзоле и бархатном малиновом берете, сидел напротив Большого Кнутсена и с глубоким сочувствием внимал речам о мальчике Хаконе. Другие голландцы просто, не вслушиваясь в сказанное, ели и пили; они, как видно, не понимали по-норвежски. Между тем от мощного голоса одальмана то и дело трепетали огоньки свечей.

Увидев россиян, – а пришли они всемером: Иван Месяц и с ним Михаил и Фома, и четверо Кольских, – Большой Кнутсен позвал их за общий стол. Норвежец взял еще вина и небрежно разлил его по кружкам – он распоряжался, так как платил тавернщику пополам с Ван Хааром. Расплесканное вино, просочившись через щели в столе, потекло на пол. Дымились снятые с огня сковороды с яичницей, рыбой, колбасами.

С приходом россиян голландцы оживились. Ван Хаар сказал, что несколько лет кряду он покупал лес в Нарве. Превосходный это был лес!… Но каперы Швеции и польского короля Сигизмунда Августа испортили ему все дело. И не только ему. Нидерланды, Англия, Франция – все хотели бы торговать с Россией. Ныне это опасно; большинство купцов боится рисковать и потому многое теряет. Однако больше других теряет из-за каперов Дания: совсем мало кораблей стало проходить Зундским проливом – почти не с кого теперь взимать пошлину. Никому не нужен стал Зунд; может, только немцам да самим датчанам. Оттого король Фредерик теряет мешок серебра ежедневно, а те, кому необходим лес, покупают его в Норвегии или идут в Россию северным путем. Но и там теперь ходить небезопасно – у Нордкапа все чаще появляются шведские корабли.

Потом Дирк Ван Хаар принялся хвалить «Юстус». Он сказал, что бывал разок на Кнутсен-горде и видел когг на стапеле:

– Это великолепное судно, господин Юхан! С таким судном можно никого не бояться и делать на рынке свою погоду. И думается мне, не только на рынке. Судно быстроходное, отменно вооружено. Одно только появление вашего корабля на рейде какого-нибудь порта может вызвать в этом порту нешуточный переполох… Позвольте узнать, господин Юхан, каковы ваши дальнейшие намерения?

– «Юстус» – мирный торговый корабль, – уклончиво ответил Месяц.

Ван Хаар не поверил:

– С четырнадцатью-то пушками на борту!… После этого, отпив глоток вина, голландский купец заговорил о Нидерландах. И все решили, что он переменил тему. Ван Хаар рассказал о движении в стране против испанского владычества, о восстаниях крестьян, о несметных богатствах католических монастырей, о преследованиях инквизиции… Нужно отдать ему должное, голландец очень любил свою многострадальную родину и хорошо знал обо всем, что творилось в ее провинциях; он мог говорить о ней часами, особенно же когда видел, что его слушают с неподдельным вниманием. Однако здесь, дабы не слишком утяжелять повествование и не прослыть докучливыми, не станем приводить дословно всего сказанного Дирком Ван Хааром; ограничимся лишь по возможности кратким изложением его пространных речей (не лишних в нашем повествовании), но сохраним все использованные им эпитеты и наиболее удачные метафоры…

… То, что являлось одновременно и святым делом освобождения, и общенациональным бедствием, началось с восстания иконоборцев, которые принялись громить церкви, грабить монастыри, жечь иконы и деревянные статуи святых. Восстание быстро разрасталось. Во всей стране иконоборцы разрушили около шести тысяч церквей. Но этого им показалось мало, кровь монахов и попов не остановила восставших. И они стали призывать народ в поход на дворцы богачей. Однако вожди движения, сами богачи, испугались, что волы, везущие воз, вырвутся из ярма и опрокинут повозку, – и предали восстание, и перешли на сторону его врагов. После этого властям было нетрудно одолеть разрозненную массу городских плебеев и крестьян, и восстание оказалось подавленным.

Филипп II, зная, что за этим восстанием может с успехом последовать новое, не удовлетворился просто подавлением, тем более, что дворянство Нидерландов во главе с принцем Оранским и графами Эгмонтом и Горном было ненадежно и в любое время, как недавно с иконоборцами, могло выступить против испанских властей. Король Филипп задумал истребление и открытый грабеж. Мятежники и еретики, поднявшиеся против Испании и католичества, должны были исчезнуть с лица земли, бесследно сгинуть, а дух их – дух лютеранской и кальвинистской заразы – подлежал очищению огнем, чтоб от Артуа до Хронингена воцарился один милый сердцу инквизитора дух – дух горелого мяса. И лучшие испанские войска под началом герцога Альбы выступили в поход.

Вся страна превратилась в одно ужасное судилище; жизнь в стране замерла, и было только одно движение – допросы, пытки, приговоры, исполнения. Виды прекрасных городов и сел, лесов и полей обезобразились видом виселиц, стали поистине видами устрашения. Городские площади осветились пламенем инквизиторских костров. Суд по делам мятежников и еретиков работал хорошо: у палачей, срубающих головы мечами, уставали руки, и они, испросив отдыха, прогуливались между виселицами, а потом опять, вдохновленные, брались за мечи и едва поспевали за судьями. Мрачные тучи затмили небо над страной, стало душно в Нидерландах от трупного смрада и чада костров, стало красно в стране от крови.

Графы Эгмонт и Горн тоже были казнены. А принц Вильгельм Оранский бежал в Германию к родственникам. И еще многие бежали по его примеру: и из дворян, и из простолюдинов. Достояние всех преданных смерти и покинувших страну герцог Альба забирал в пользу испанской казны. И продолжал истязания. И не было видно этому конца!…

Однако не долго оставались безнаказанными каратели-испанцы. Множество народа собралось в нидерландских лесах. Ремесленники, подмастерья, мелкие торговцы, слуги, крестьяне, убегая от расправы, покидали свои дома, потом, как умели, вооружались, объединялись в отряды и принимались мстить. Испанцы называли их презрительно «недосожженными», а после появилось и другое название – «гёзы», что значит – «нищие». Гёзы – потому что оборванцы, потому что голодные и злые, потому что бездомные. Гёзы – недобитки, еретики, бунтовщики и смутьяны. Гёзы – дети виселиц и плах. И гёзы – страшные убийцы!… Встреча с лесными гёзами сулила испанцу только смерть: гёзы казнили солдат, судили судей, католиков-священников сжигали в кострах и палачам срубали головы. Все больше и больше людей прибивалось к гёзам – и даже дворяне приходили к ним. Что из того что гёзы – нищие! Если нищий доблестно бьется с врагами за свою страну, не унизительно назваться и нищим. И произносили гордо: «Гёз!…». Нападали на испанские отряды, жгли их обозы, снова жгли монастыри, устраивали в лесах свои публичные судилища и тоже воздвигали виселицы. Развернулась настоящая война – с походами, побоищами, осадами. В провинции Голландия восстали крестьяне, но их быстро подавили. Тогда в той же провинции, а также в провинциях Зеландия и Фрисландия на борьбу с испанцами поднялись рыбаки, торговцы и многие иные жители прибрежных городов и поселков, к ним присоединились жители островов. Они назвались морскими гёзами, сели на свои суда и превратились в грозную силу, обращенную против испанского флота. Морские гёзы накрепко заперли проливы между островами; они сторожили врага у крупных портов, обстреливали испанские караваны на морских путях, захватывали корабли; много навредили они королю Филиппу, и бороться с ними было трудно. Как лесные гёзы превосходно знали свои леса, так и гёзы морские лучше всех понимали свое море – приливы и отливы, ветры, течения. Они знали все подводные скалы, все укромные бухты и на своих легких суденышках ходили такими проливами, в какие корабли испанцев боялись даже сунуться. Поэтому гёзы без особых трудов отрывались от погони; и повсюду они находили у населения поддержку, и сами помогали населению, одаривая его захваченным добром… Принц Вильгельм Оранский, сидя у себя в Германии, следил за всем происходящим и одобрял действия гёзов, а сам ожидал, выгадывал время, высматривал момент, когда ему легче всего будет победить Альбу, вступив в Нидерланды во главе наемных войск. Чтобы обеспечить морских гёзов правом ведения войны, принц Оранский стал выдавать им каперские свидетельства. Однако гёзы и без свидетельств дрались зло и уверенно, они имели свое право и понимали его как право справедливости…

Возвращаясь к началу разговора, Дирк Ван Хаар обратился к Месяцу и еще раз назвал когг россиян превосходным судном:

– И вы, господин Юхан, при всей вашей молодости, вижу, светлая голова. У меня наметанный глаз, поверьте, – я перевидал на море всякого народа… Вы правы: не открывая своих замыслов, скорее их осуществите. Но даже не пробуйте меня убедить, что «Юстус» – мирное торговое судно. Ваш «Юстус» как будто создан для каперства. И с таким названием ему просто необходимо служить тому делу справедливости, за которое бьются гёзы… Вот и скажите мне, капитан Юхан, – не желали бы вы в ближайшее время свидеться с Вильгельмом Оранским и принять от него свидетельство?

Это было серьезное предложение, и Месяц не спешил с ответом. Отодвинул кружку, раздумывал, поглядывая на своих людей, которые ждали, что он скажет, ничуть не меньше голландцев. Наконец ответил:

– Есть на морях немало дел справедливости, еще только ожидающих своих гёзов. Путь «Юстуса» не близок…

– Я понял, – кивнул Ван Хаар. – Капитан «Юстуса» имеет свидетельство от своего государя.

Месяц покачал головой, лицо его как бы потемнело:

– У волка всегда наготове свидетельство для овцы.

Ван Хаар, поразмыслив над этими словами, вздохнул и что-то с сожалением сказал своим людям по-голландски.

Большой Кнутсен неревел:

– Трудно понять русского капитана, но еще труднее – его государя.

Полотно для парусов россияне купили у Ван Хаара. Тот, как и многие купцы из Нидерландов, имел свои склады в разных странах и в тяжелое для Голландии время размещал товары так, чтобы поменьше рисковать ими, – в Норвегии, в Дании, в Англии. У Ван Хаара было много добротного, изготовленного в Лейдене корабельного снаряжения, в том числе и парусины в пеньковую и хлопчатую нитки. Также купец предлагал отличное английское сукно, отделанное в Антверпене, ковры, кружева, порох. Россияне купили и пороха.

Кормчий Копейка вместе с Андресом и Тойво Линнеусом принялись шить паруса. Михаил и Фома опробовали порох: стрельнули из пушек пыжами в стожок. От тлеющих пыжей сухой стожок загорелся. Все были довольны, кроме Большого Кнутсена. Одальман высчитал с пушкарей за сгоревшее сено.

Наконец настал долгожданный праздник внесения света, праздник Люсии. Все, кто любил веселье и озорные шутки, все, кто был молод или хотя бы немного чувствовал молодость у себя в сердце, все, кто любил или искал любовь и красоту, кто ждал от будущего свершения надежд, а от света – счастья, – все высыпали на улицы Тронхейма в эту самую долгую ночь в году. В окнах домов горели огоньки свечей и светильников, а люди также со свечами или с факелами, фонарями ходили по городу, по пристани, прогуливались по набережной реки Нид. Все ждали появления Люсии. Ночь выдалась тихая и не морозная, с неба сыпал крупный медленный снег – он толстым слоем покрыл крыши домов и церквей, палубы и реи судов; на пристани кнехты под пышными снежными шапками стали похожими на грибы.

Ближе к полуночи людей в Тронхейме еще прибыло: пожалуй, никого не осталось под крышей ни в самом городе, ни в его окрестностях. Рыбаки, купцы, бонды, ремесленники-немцы, солдаты – все верили, что приблизятся в эту ночь к любви и счастью; даже сам фогт с семьей – женой и двумя дочерьми-толстушками, закутанными в меха, – вышел на улицу. Россияне пришли в город фьордом – в лодке вместе с Большим Кнутсеном и его сыновьями. При обильном снегопаде водный путь – самый разумный путь. Прибывали и еще лодки – со всего Тронхейм-фьорда. Россияне сразу потеряли друг друга, едва только ступили на пристань, – так много здесь собралось людей. Но уже не искали своих, так как на этом празднике все были своими, все были веселы и доброжелательны, и даже самые заклятые недруги старались не держать один на другого зла.

Ровно в полночь на крыльце своего дома в сопровождении служанки появилась Люсия, первая красавица Тронхейма. Она была в легком платье серебристого шелка, а голову ее украшал пышный венок, искусно сплетенный из засушенных цветов, трав и листьев. Здесь, даже если кто и имел сомнения, что Люсия – первая, – у того от всех сомнений не осталось и следа. Соперницы ее и те признали – никто Люсию не превзошел, Люсия – лучшая во фьорде, а может, и в целом лене. Горожане и гости, увидев Люсию в ее наряде, сверкающем в сотнях огней, одобрительно захлопали в ладони, а многие из тех, кто уже был слегка навеселе, выразили свой восторг криком. Богатый любекский купец Эрвин Шриттмайер протиснулся сквозь толпу, держа в руках шубу для Люсии – очень дорогую соболиную шубу. Но младшие Кнутсены, Христиан и Карл, опередили его. Они накинули на плечи сестры строгановскую шубу из горностаева меха – того, что носят короли. Толпа при этом так и ахнула – редкое семейство во всей Норвегии могло позволить себе такую роскошь. Супруга фогта побледнела, разряженные толстушки опустили глаза, а сам фогт весьма умело сделал вид, будто не замечает, каким мехом норвежцы балуют своих дочерей.

Люсии дали пылающий факел, но прежде надели на руки грубые рукавицы, чтобы она не обожглась смолой, стекающей по древку… И все подняли над собой факелы и свечи и пошли вслед за Люсией по улицам города к мосту через Нид. Несколько парней, и среди них Андрее, бросились протаптывать для Люсии тропу в снегу. Все празднующие растянулись на этой тропе в длинную цепочку. Пройдя по мосту на другую сторону реки, вся процессия поднялась на один из холмов, где уже было сложено большое кострище из бремен, хвои и сучьев.

Здесь в наступившей тишине, нарушаемой только легким поскрипыванием снега под ногами людей и потрескиванием огня в факелах, Люсия Кнутсен воскликнула:

– Пусть будут светлы ваши дни и ночи! Пусть будут светлы ваши лица и помыслы! Да будет светел ваш путь!…

И бросила факел в кострище. Пламя тут же взбежало на самый верх и занялось, и зашумело, и обдало людей жаром, и выхватило их из полутьмы.

– Да будет! Да будет!… – закричали в толпе.- Да будет просвещен ваш дух! – крикнула Люсия, поднимая над головой Евангелие. – Светел Господь! Не оставит нас…

– Да будет! Да будет!… – вновь прокатилось по толпе.

– Да будет стремление – и прозрение наступит! После этого все собравшиеся спели псалом, в котором были и такие слова:

Счастливы те, кто претерпел страдание,

Ибо они должны постичь покой.

Посеявшие слезы -

Пожнут радость.

Датчанин-фогт и его семейство пели вместе со всеми. И хотя псалом исполнялся на датском языке, фогту было невдомек, какой смысл вкладывали норвежцы в слова «страдание», «слезы» и какой «радости» они ожидали.

Люсию короновали двенадцатью свечами – их, уже зажженные, укрепили в венке на голове девушки. И тогда многие, глядя на эту корону, сказали:

– Разве не стало светлее?.. И еще сказали:

– Посмотрим завтра – не короче ли уже ночь… Люсия отправилась в обратный путь. Она шла по тропе, уже хорошо протоптанной и широкой, шла вдоль длинной вереницы людей, каждый из которых спешил прикоснуться к плечу девушки или к ее венку. Иногда Люсия останавливалась и одаривала кого-нибудь свечой из короны. Так она дала свечу Большому Кнутсену и пожелала:

– Чтоб от посева до жатвы всем бондам было светло. И оставила свечу в руках рыбака:

– Пусть в сетях твоих будет светло от обилия рыбы. Также не забыла Люсия купцов:

– Серебро в кошельках – много маленьких солнц! И датчанину-фогту сказала:

– Будь спокоен в ночи…

А ремесленникам пожелала:

– Floreat[7]!

Свечи снимала одну за другой. Шла, поскрипывала снегом. Прижимала к сердцу Евангелие. Андресу нажелала в близком будущем счастья. Купца Шриттмайера Люсия обошла стороной. Очень огорчился от того Большой Кнутсен и на сияющего Андреса взглянул хмуро. А Шриттмайеру одальман красноречиво кивнул – дескать, все образуется; хороша королева в горностаях, но себе она не принадлежит – поступит так, как укажет ей стоящий рядом, который горностаев и не примеривал…

Неожиданно Люсия остановилась возле Месяца. И они встретились глазами. А до тех пор еще ни разу не видели друг друга так близко. Месяц поразился, как она была юна и нежна, как похожа она была на богиню и своем венке, в свете пылающего у нее за спиной громадного кострища, в свете тысячи факелов, – и она взволновала его так, что у него учащенно забилось сердце и вдруг пересохли губы, и глаза сделались непослушными – они захотели пить и пили. Месяц давно не смотрел на женщин так… Маленький родник при этом покрылся трепетной рябью. К нему прильнули, и он дарил свежесть. Брови Люсии удивленно приподнялись. Она, богиня света, быть может, впервые сегодня по-настоящему дарила свет. И ощущала оттого радость. Человек этот, с пристальным взглядом, как будто остановил время для нее, заворожил – чтобы она могла ощущать радость вечно. Он был очень не похож на других. И опять удивленно сдвинулись ее брови.

А норвежцы сказали:

– Ты, может, не знаешь его, Люсия… Он – Юхан, он – с русского корабля.

– Я знаю. Я видела издали…

Люсия нащупала последнюю в венке свечу, сняла ее и отдала Месяцу:

– У господина капитана красивый корабль. Пусть будет светел его путь!…

И пошла дальше, и не оглядывалась. А Месяц смотрел ей вслед, и каждый ее шаг, каждое движение ее рук, плеч, головы казались ему прекрасными движениями; и еще он думал о том, что она, наверное, чувствует, как он смотрит на нее, – и, может быть, думает сейчас о нем. У него в руках горела свеча, в ней были свет и тепло. Свеча изгнала тьму, свеча была прикосновением богини. Думая об этом, Месяц стоял на месте. А люди потихоньку покидали холм. В руках у многих также горели свечи. Догорающее кострище согревало Месяцу спину. Потрескивали и чадили факелы. А снег все сыпал и сыпал…

Рождество праздновали на Кнутсен-горде. Здесь были и молитвы, и забавы, и щедрое застолье, были песни и гуляния. Лютеране и православные дарили друг другу подарки и танцевали в одном кругу. Они объяснялись на всем понятном смешанном языке, в котором звучали и норвежские, и русские, и датские, и финские слова. Это был чудесный язык северных купцов и мореходов… Пришли на праздник и люди из соседних хуторов – в основном женщины, которые знали, что у Кнутсенов в этом году мужчинам тесно. Только не было на месте Андреса. А Большой Кнутсен часто раздражался и ни у кого не спрашивал, куда подевался его молодой родственник из Вардё. О чем-то тревожно перешептывались кухарки. Месяц спрашивал у гостей, не видел ли кто из них Андреса. Но пойти пожимали плечами и продолжали веселиться. А кухарки на расспросы не отвечали.

Самсон Верета, новгородский купец, лучше всех россиян знавший язык купцов, предпочитал все же язык любви. И рождественскую прекрасную ночь он проводил в зернохранилище-лофте, однако уже не с Анне, а с другой служанкой – датчанкой по имени Йоханна. Самсон был парень не промах – и жох, и хват, – и, похоже, понимал толк в зерне. В то время, когда Анне, мучимая ревностью и обидой, заперлась на кухне и перетирала пшеничные зерна в зернотерке, точно такие же зерна налипали на стройное тело Йоханны.

От Йоханны Самсон Верета узнал, что между Андресом и Большим Кнутсеном незадолго до Рождества вышла ссора, и оттого будто бы Андрее был вынужден спешно покинуть Тронхейм. Больше служанка никаких подробностей не знала, и никто, как видно, не знал, и поэтому в городе и окрестностях стали появляться разноречивые слухи. Сам Эрик Кнутсен только усмехался, когда эти слухи доходили до него.

Ивану Месяцу на вопрос – куда подевался Андрее, – одальман ответил с неохотой:

– Мальчишка много мнил о себе и перешел дорогу достойному человеку. Мальчишка преступил рамки приличия, но не вменял себе этого в вину. А когда я призвал его к ответу, он попросту струсил и куда-то сбежал… Я думал, он будет бороться, но он не стал бороться. Оказалось, что он способен только на скандал. Я уже ничего не имею против него…

Под покровом ночи тайно пришла к россиянам верная служанка Люсии и пересказала слова Андреса, обращенные к ним: на одном из судов Ван Хаара он матросом отправился в Берген, где и собирается ожидать прибытия «Юстуса»… Далее служанка поведала обо всем, что произошло. В несчастьях Андреса она винила только себя – свои бестолковость и сонливость. Все сейчас могло быть хорошо, если бы она не проспала приход этого сумасбродного старца Шриттмайера. Однако все мы в руках Господних, сказала она, успокаивая себя, и чему суждено случиться – случается, как бы мы тому ни противились и как бы ни желали обратного. Конечно же и тайной любви должен когда-то наступить конец, и уже не так важно, кто окажется тому виной – проспавшая девица, или неслышная поступь пришедшего, или не прокукарекавший вовремя петух… После этого красноречивого вступления служанка рассказала, что в тот злополучный вечер Андрее и Люсия сидели наверху, в жарко протопленной комнате, и читали друг другу любимые стихи. Причем сидели они очень близко один к одному, и в это время была обнажена прекрасная грудь Люсии. Вошедший в комнату Эрвин Шриттмайер едва не задохнулся в припадке злобы и ревности, но… был принужден покинуть дом. Шриттмайер, человек опытный, не стал изображать из себя доблестного рыцаря, не стал готовить к поединку оружия – он посчитал ниже своего благородного достоинства вступать в серьезные отношения с безродным юнцом, только и ищущим драки. Шриттмайер попросту нажаловался Большому Кнутсену. Он потребовал от одальмана избавить его от всяческих встреч с бесчестным родственником-голодранцем хотя бы в доме Люсии, который он по договоренности обогревал своими дровами; и еще Шриттмайер просил Эрика Кнутсена хоть с несколько большим тщанием хранить честь его красавицы-дочери… Большой Кнутсен, разумеется, внял жалобе и просьбе купца, тем более, что ему и самому очень надоело такое неустойчивое положение, когда за видимыми благополучием и спокойствием, за уверениями в братской любви и в непогрешимости, за закрытыми дверьми и спящими служанками скрываются какие-то любимые стихи и развлечения, грозящие переродиться в нежданный приплод в подоле, – одальман встретил Андреса на улице и объявил ему свои мысли. Служанка Люсии слышала, что ответил Андрее, и видела, как достойно он при этом держался. Андрее сказал, что если бы в тот момент на месте Большого Кнутсена был какой-нибудь другой человек, то он, не задумываясь, обвязал бы его вокруг первого попавшегося кнехта, однако отцу Люсии и своему будущему тестю он не намерен мять бока и потому предпочитает на некоторое время удалиться… «Наглец!…» – сказал Эрик Кнутсен в спину уходящему Андресу, и больше они не виделись… Так все представила служанка, и, пожалуй, так оно и было. В заключение служанка еще раз искренне повинилась, но никто и не думал считать ее виноватой, ибо никто не виноват в том, что растут деревья, что бегут ручьи, поют птицы и что молодые любят друг друга.

Глава 11

Вскоре после Рождества на Кнутсен-горд приехала Люсия. Россияне как раз тогда готовили «Юстус» к спуску на воду. И было вокруг корабля оживление: и много дела, и много суеты, и много разговоров. Датчанка Йоханна пришла к Ивану Месяцу и сказала, что с господином капитаном желала бы переговорить хозяинова дочь. Тогда Месяц поручил работы Копейке и Тойво, а сам пошел за Йоханной, и та привела его в дом, в гостиную, где возле камина его ожидала Люсия.

Когда Йоханна вышла, Люсия пригласила Месяца сесть и заговорила о том, что приехала на хутор по делам (хотя какие могут быть серьезные дела у девицы за могучей спиной отца – одному Богу известно). Люсия, должно быть, испытывала некоторую неловкость от того, что позвала к себе в гостиную малознакомого ей человека, и потому немного волновалась. Говоря без умолку, она пыталась тем самым скрыть свое волнение… Она сказала, что вообще собирается поездить по Норвегии, хотя бы по разу навестить многочисленных родственников, а то ей уже кажутся несносными стены тронхеймского дома, особенно после отъезда Андреса, и она устала от священника-учителя с его скучным учением по книгам, и она возненавидела всех своих ухажеров и более других – нудного жениха Шриттмайера. А тут, сказала с очаровательным румянцем на лице Люсия, задержавшись на хуторе, она подумала, что имеет удобный случай повидать человека, одного из немногих, которые приятны ей и о котором она постоянно помнит.

Месяц согласился с этим:

– Почему же не повидаться с таким человеком…

Он увидел перед собой совсем другую Люсию, не такую, какой представлял ее до сих пор и какую видел на празднике, – тогда в ней было много тепла, доброты и красоты, а теперь осталась от того лишь красота, и к ней прибавилось много решимости, как у человека, которого загнали в тупик и который приготовился бороться.

Люсия сказала, что в последнее время о ней ходит много дурных слухов, и что это огорчает ее. Оказывается, для тайной молвы и кривотолков вовсе не обязательно иметь веские основания – достаточно всего лишь повода; а поводом могут послужить и случайный взгляд, и прикосновение, и чье-то неумное слово. Так, про них с Андресом болтают невесть что: и будто они валялись в снегу, и будто миловались в церкви, и что-то про обнаженную грудь… Люсия удивилась: почему это всех так волнует? Мало ли людей балуется в снегу? Мало ли людей не думают в церкви о молитве?.. Отец ее устроил Андресу уличный разнос. Шриттмайер и до того был надоедлив, а после отъезда Андреса от него вообще некуда деваться – он делает подарки и часто и бестактно напоминает о них, как будто ждет оплаты, он гасит в доме лишние свечи, как будто это уже его дом, он, опасаясь возвращения Андреса, иногда заглядывает под кровать Люсии, чтобы убедиться, не притаился ли Андрее там (вы можете себе представить, господин капитан, смелого и гордого Андреса прячущимся под кроватью?), – и очень радуется, обнаружив, что под кроватью невинной девицы скрывается только ночной горшок. Шриттмайер с нетерпением ждет известий из Любека. Он очень печалится от того, что супруга его оказалась такой выносливой и так отчаянно цепляется за жизнь. Люсия опять удивилась: неужели Шриттмайера не тяготят эти его «достоинства»? неужели он считает, что они никому не заметны? или он выжил из ума? или он мнит себя милым добрым юношей – пилигримом в начале пути, – каковым, возможно, и был лет пятьдесят назад?..

Для Андреса Люсия просила передать кое-какие его вещи и огарок свечи, а на словах следующее: «Не лучше ли было худо остаться, чем хорошо уйти? Я подожду тебя в Тронхейме год-два, а дальше – как поддержит Господь! Пусть ожидание твоего возвращения скрасит мне тронхеймскую скуку…».

Иван Месяц обещал все передать в точности. На прощание Люсия сказала ему, что досужие люди в городе, выспавшись долгими зимними ночами, обговаривают не только ее с Андресом, но и «Юстус», печально известный в Тронхейм-фьорде под названием «Опулентус», а также, увы! его капитана. Почти никто не верит, что господин Юхан – купец. Говорят, что господин Юхан – ловкий капер со смиренным лицом, что за спиной у него немало пасмурных дней, и будто бы он не в ладах с собственным государем… Но в этом также многие сомневаются, ибо замечают, что у господина Юхана честные глаза. Здесь полнейшая неразбериха, заключила Люсия, а где неразбериха, там следует быть осторожным:

– Не доверяйтесь людям, господин капитан. Согласитесь, не часто встречаются бескорыстные. Вспоминайте изредка про мою свечу. И вот вам самый верный советчик…

Здесь девушка подарила Месяцу Евангелие на немецком языке в переводе Мартина Лютера. Люсия была истинной лютеранкой.

Наконец спустили судно со стапелей – выбили молотом придерживающие колоды, поднапряглись, толкнули корпус; «Юстус» медленно и величаво подался назад, потом заскользил быстрее, и вот корма его с шумом и плеском вошла в спокойные воды фьорда, всколыхнула их; судно закачалось, поскрипывая мачтами, и замерло у самого берега – здесь, во фьорде, был полный штиль.

Через два дня после славного пира покинули Кнутсен-горд. Одальман с сыновьями провожал россиян до Тронхейма. Здесь «Юстус» вошел в русло Нид и причалил к пристани. Это событие не осталось незамеченным горожанами. Многие из них пришли попрощаться, и даже сам фогт изволил пожаловать к судну и сказать напутственное слово. Фогт считал себя человеком неглупым, – вероятно, так оно и было – он увидел, что в мире происходит много такого, что вполне могло привести к союзу России с Данией, он сказал, что Великая Дания сумела бы овладеть всем Восточным морем, если бы ее поддержала Россия. И еще неизвестно, какой из этих стран был бы более выгоден сей союз, ибо корабли Швеции и польского короля тогда не то что перестали бы появляться на нарвском пути, а вообще прекратили бы существование; и остались бы на Восточном море два набитых деньгами мешка – датский пролив Эресунн и российская Нарва или российский Ревель, ведь Ливонию проще поделить на две части, нежели на пять частей. Еще фогт сказал, что если бы у российского государя появился на море хотя бы небольшой флот из кораблей, подобных «Юстусу», то Россия и без союза с Данией могла бы наделать бед польской Короне и шведскому королю…

Пока Большой Кнутсен загружал в трюм судна товары для Бергена, на город опустился густой туман. «Юстус» еще неделю простоял в Тронхейме, потому что погода совершенно испортилась – после тумана повалил снег, затем на море сильно штормило, и ни одно судно не отваживалось выйти из фьорда. Все эти дни россияне провели в тавернах и нашли там немало друзей.

Но вот небеса прояснились, штормовые ветры унеслись на север, вдоль склонов Скандинавских гор, и «Юстус», отчалив от гостеприимной тронхеймской пристани, салютовал городу залпом из четырех пушек. На борту судна, кроме россиян, было в этот час до двадцати человек норвежцев, датчан и немцев, направляющихся в Берген, и среди них – Христиан и Карл Кнутсены, сопровождающие свой груз. Большой Кнутсен и Люсия на прощание махали им руками; за спиной у Люсии стоял купец Шриттмайер – он улыбался, и лицо у него было бледно-желтое, как лист старой бумаги.

По сравнению с Тронхеймом город Берген выглядел морской столицей Норвегии. Неисчислимое множество судов – датских, нидерландских, немецких, английских – встретилось россиянам уже на подходе к городу, в проливах между островами. Но еще большее их количество увидели в укромной бергенской бухте – возле набережной, где кипела работа – разгрузка, погрузка. Кораблей было так много и стояли они так тесно, что являли собой своеобразный город на воде, и лавировать среди них было нелегко.

Для того чтобы попасть в бергенскую бухту, всякому судну нужно было пройти мимо крепости, в высоких стенах которой чернело множество бойниц. Крепость надежно запирала бухту с моря, так как обстрел из всех пушек, даже при беглом огне, мог превратить в решето любой дерзкий корабль.

Сразу за крепостью, что была по левому борту «Юстуса», начиналась просторная пристань, занимавшая весь этот берег. За пристанью располагалась широкая набережная, а на нее выходил крылечками тесный ряд высоких светлых домиков с остроконечными крышами – это были жилища богатых ганзейских купцов. Весь остальной берег бергенской бухты был занят посадом в тысячу домов, разных и по внешнему виду, и по достатку, и по назначению, – каменные и деревянные, новые и ветхие, лачуги рыбаков, цехи ремесленников, добротные жилища знатных бюргеров, таверны, гостиные дворы, склады, склады, склады… кое-где возвышались высокие шпили церквей. Весь городской посад был огорожен извитым деревянным частоколом.

Примечательно, что сами норвежцы называли этот свой город – Бьёргюн, а датчане и немцы и иной гостевой народ – Берген. Горы, окружавшие город, были высокие и покатые, покрытые скудной растительностью, пересеченные дорогами и тропами, обдуваемые всеми ветрами. И если бы не море, отрада глаз, и не город, прекрасный муравейник, то вид этой местности был бы достаточно уныл.

В Бергене «Юстус» выгрузил товары Большого Кнутсена, чем завершил исполнение договора с ним. Здесь же россияне продали всю соль; датчанам-перекупщикам выгодно сбыли китовый жир; купили у оружейников несколько ружей и пистолетов, ядра, свинец; завели многие полезные знакомства среди купцов Ганзы и Дании, и одному из них, датчанину Якобу Хансену, подрядились доставить восемьдесят бочек рыбы в Копенгаген. Все эти дела делались не скоро, а посему «Юстус» задержался в Бергене до весны.

За время, проведенное в этом большом норвежском городе, слышали кое-что из вестей российских. Некоторые из них были столь чудовищны, что казались скорее плодом больного воображения, чем правдой. Царские кромешники уже хватали людей прямо на улицах и в церквях, и далеко не тащили, часто убивали тут же – рассекали секирами и оставляли трупы у всех на виду – на площади, на дороге, на паперти – во устрашение дерзких и строптивых, во упреждение заговоров и измен! По указке царя-ирода не жалели опричники ни жен, ни детей; и головы младенцев летели на землю в таком же обилии, как и головы их отцов. Многие славные воеводы, многие разумные деятели, бывшие до этих пор гордостью царства, по наветам клеветников оказались осужденными на ад – и резали их, и жгли на сковородах и жаровнях, и перекручивали головы тесьмами, и дробили им кости; потом выставляли напоказ изуродованные тела и запрещали хоронить их. Было и так: чем славнее, тем мучительнее. Веселился вокруг государя сонм жестокосердных и кривоумных наветчиков, а государь, внимающий их бесовским песням, самолично вонзал нож в грудь очередному опальному боярину… А прошлым летом куролесил-чудил Иоанн, развлекался по-царски. Лучших московских жен, известных красавиц, отнял государь у мужей их и насиловал с любимцами своими, первыми кромешниками. Красивейших и добродетельнейших Иоанн отобрал себе, а остальных рассовал в походные постели опричников – и кружил с ними в окрестностях Москвы, услаждался забавами нехристей, и между забавами громил усадьбы оклеветанных бояр… Митрополита Филиппа, бывшего игумена Соловецкого, коего государь сам два года назад с превеликим терпением уговаривал на митрополию, теперь невзлюбил Иоанн, потому что Филипп, пастырь православных, не стал ему опорой в злодеяниях его, говорил ему правду об образе его и не давал царю благословения, когда царь искал его. Тогда не благословения стал искать государь, а, по своему обыкновению, – клеветы. И спешно оклеветал Филиппа игумен Паисий, преемник его, и от тех клевет осудили добродетельного и невиновного Филиппа на пожизненное заключение. Всенародно лишили его пастырского сана, унизили на алтаре и упрятали в тверской Отрочий монастырь. Так, возле московского государя не осталось ни одного честного человека, а сплошь были лиходеи…

Пугали эти вести не только россиян, но и всех иноземцев. Иван Месяц три дня молился за возлюбленного своего покровителя и отца – митрополита Филиппа, – хотя особенной набожностью никогда не отличался. Радовало его одно – что хоть жив остался Филипп. Месяц понимал – могло быть и хуже, ибо он на собственной голове испытал крутой нрав государя и знал, как Иоанн обходится с теми, кто осмеливается говорить против него.

Также заслуживает нашего внимания один разговор, который россияне слышали на бергенских торгах. Кичливый англичанин, споря с ганзейцем, в запале доказывал, что Англия как правила всеми морями и повсюду торговала, так и далее будет править и торговать. И хоть говорят умнейшие, что времена меняются, однако для Англии они не очень-то изменились, потому что у всякого англичанина голова на плечах, а не капуста, он из всего спешит извлечь выгоду, и пока каждый выбирает для себя кусок пирога получше, англичанин пододвигает к себе всю тарелку. На это ганзеец сказал, что времена меняются от равновесия к равновесию. Вот теперь, сказал, опять не стало в мире равновесия. И есть на то три причины. Христофор Колумб открыл новые богатые страны – оттого сместились торговые пути; Мартин Лютер выступил с новым учением – оттого сильно сократилось влияние Папы и церковников; да еще причина: зашевелилась Москва – российский царь, дальновидный и упрямый, Казань и Астрахань завоевал и тем возмутил все мусульманские царства, а особенно константинопольских турок, на западе же Иоанн вторгся в Ливонию, и этим испугал мир христианский… Что до Англии, заключил ганзеец, то она здесь не при чем; новое время куется в чужой кузнице, и англичанину с его неглупой головой еще только предстоит в ту кузницу пойти. А пока русский царь раздувает меха – до нового равновесия. Но англичанин никак не хотел сдаваться и сказал за свою страну следующее: велико искусство – сидеть на мешке с деньгами, однако всегда выглядеть как будто не при чем.

Христиан и Карл хорошо знали Андреса Кнутсена с детства и, несмотря на его бедность, лучшего жениха для Люсии и не желали бы. Однако у себя дома Христиан и Карл ничего не решали и никак не могли повлиять ни на замыслы, ни на действия своего отца. Единственное, что было в их возможностях, – так это пообещать Андресу передать записку для Люсии или же где-нибудь в темном месте настучать Шриттмайеру по ребрам. Христиан и Карл, добрые молодцы, искренне советовали Андресу не спешить в делах любви и не лезть на рожон. Они говорили, следует обождать год-другой – а там, быть может, не жена Шриттмайера, а сам Шриттмайер преставится, очень уж он стал желт – не иначе как готовится свернуть на свой последний путь. Братья Люсии, люди неглупые, вот еще с какой стороны обдумывали дело: любовь – любовью (оно, конечно, красиво и возвышенно и необыкновенно поэтично!), но, может, Андресу будет лучше смириться пока да согласиться с Большим Кнутсеном («у него и голова большая, и полна мозгов!») – пусть бы Люсия стала женой Шриттмайера, не померла бы от этого, напротив – еще больше бы нагуляла красоты; а вскорости овдовев, она могла бы наконец соединиться с милым ее сердцу Андресом. Шриттмайер говаривал, что у него не было наследников. Вот и нашлись бы достойные наследники… А? Каков расчет!… Но Андрее злился на братьев за такие слова. А они посмеивались и говорили, что пошутили, однако по глазам их было видно – за словами братьев стоит больше правды, чем скрывается за их смехом. Большой Кнутсен тоже был шутник и любил прикидывать намного вперед. Андрее негодовал… Но согласился с молодыми Кнутсенами в одном: стар и дряхл Шриттмайер и многообещающе пожелтел, – может, и впрямь недолго протянет. А других женихов Христиан и Карл обещали взять на себя. Прямодушный Андрее горячо благодарил братьев и сказал им, что пойдет пока с россиянами; а для Люсии он просил запомнить такие слова: «Я далеко ушел, чтобы близко вернуться. Твоя свеча осветит мне путь к тебе. Ты сама не заметишь, как пройдет время, и наши руки соединятся».

Поминая имя Господа, покинули прекрасную бергенскую бухту. Надо думать, произошло это в добрый час, потому что погода стояла ясная, ветер благоприятствовал; и пустынные холмистые берега и многие острова радовали глаз свежей весенней зеленью и являли собой вид дикости и простоты. Многие суда покинули Берген вместе с «Юстусом» – это были норвежские рыбаки, а также купцы, несущие на своих мачтах флаги Дании, Нидерландов и ганзейских городов. Норвежцы скоро разошлись по проливам между островами, торговые же корабли сами собой сбились в караван, и их оказалось двенадцать. На следующий день к каравану прибились три английских судна, также идущих к Зунду. «Юстус» шел в строю пятым после четверых датчан. Два датских корабля принадлежали тому самому Якобу Хансену, чьи бочки с рыбой заполняли трюм «Юстуса». Хансен был на одном из своих кораблей. Зная, что россияне имели дело с Эриком Кнутсеном, и почитая это за лучшее свидетельство их честности, датчанин настолько доверился им, что даже не оставил при грузе своего человека и не взял с капитана расписки. Более того, он заплатил Месяцу часть денег за доставку груза. Якоб Хансен слыл купцом, ведущим дело с размахом; он доверял и ему доверяли – большая торговля не строится на обмане; большая торговля Хансена – это рукопожатие, это красноречие и щедрость, это дружба, и уже только потом – рынок. Идя торговать, хороший купец катит перед собой золотую монету и дарит ее тому, у кого покупает или кому продает. Якоб Хансен был хороший купец; говорили, что он катит перед собой две монеты – оттого все охотно имели с ним дело.

К вечеру второго дня пути слегка заштормило. Черные тучи, пришедшие с запада, затянули все небо. Оттого стемнело быстрее обычного. Тойво Линнеус посоветовал россиянам отойти подальше в море, чтобы не оказаться выброшенными на скалы. Огляделись по сторонам: огней в темноте поубавилось, – видно, некоторые суда уже оставили караван. Копейка сам стал к рулю. И отошли в море, в самую темноту, в самую жуть, в неведомое, где весь когда-то огромный видимый мир вдруг сжался до размеров штормового фонаря. И кроме него – ни зги…

Тойво Линнеус оказался прав: море скоро разгулялось не на шутку. Море было и внизу, и вверху; и ветер как будто дул отовсюду. Никто не знал, куда правил во мраке Копейка и какие приметы он находил в этом светопреставлении – но Копейка не оставлял руль, а вернее, он боролся с рулем; он правил куда-то, где мыслил спасение, он чувствовал корабль и шел, словно на ощупь, – когда кто-нибудь из россиян оказывался вблизи кормчего, то поражался тому, что глаза кормчего были закрыты.

Пришел день, и снова настала ночь. А буря все не утихала. Буря измотала и людей, и корабль. «Юстус» дал течь, хотя и небольшую, но это напугало многих россиян. Самых испуганных Месяц отправил к помпе. Инока Хрисанфа поставил над ними молиться. Тойво

Линнеус сменил Копейку. А Андрее отсыпался в кубрике: после того, как потоком воды он едва не оказался выброшенным за борт, на него напала сонливость. Потом у норвежца были жар и бред; и все поняли, что он болен. Андрее грезил Тронхеймом. Сначала он праздновал внесение света, потом изгонял Шриттмайера из дома Люсии; кажется, он видел Шриттмайера в образе Сатаны… Андреса отпаивали подогретым вином и жгли возле него в жаровне сухие можжевеловые ветки.

К утру второй ночи шторм стал ослабевать. Сначала совершенно исчез ветер, и только огромные валы воды еще некоторое время ходили по морю – больше не поддерживаемые ветром, они становились все меньше и меньше. К восходу солнца наступил полный штиль, поверхность воды стала как зеркало – ни одна рябинка не нарушала ее гладкости. Инок Хрисанф закончил свои молитвы словами:

– А мы, народ Твой и Твоей пажити овцы, вечно будем славить Тебя и из рода в род возвещать хвалу Тебе…

С этим взошло солнце.

Вконец измученные, россияне легли спать и спали до полудня. Первым поднялся Андрее, которому полегчало, и недуг отошел от него, но хмель от выпитого вина еще оставался. Андрее, покачиваясь и цепляясь за поручни, выбрался на палубу. Солнце сияло в безоблачной вышине, и не было ни малейшего дуновения в воздухе. Один Тойво Линнеус был до сих пор наверху, но и он дремал, повиснув одной рукой на руле. Припекало.

Андрее осмотрелся.

– Вижу корабль!… – воскликнул он. – Тойво! Корабль…

– Катафалк… – пробормотал Тойво, не раскрывая глаз.- Какой такой катафалк? – не понял Андрее.

– Корабль мертвецов… – штурман поморщился. – Слышишь запах?.. Пока вы спали, я уже видел этот корабль.

Андрее принюхался, покрутил головой:

– Я думал, это запах порченой рыбы. Я думал – из трюма…

– Ты рыбак, Андрее, и должен знать, что порченая рыба пахнет совсем не так.

– Да, теперь я слышу это, – согласился норвежец. Здесь вышел на палубу Месяц, с ним – Михаил и Фома. Андрее показал им на стоявшее поблизости судно и пересказал то, что только что слышал от Тойво. Чужой корабль при ближайшем рассмотрении оказался, пожалуй, и не кораблем; это были жалкие останки корабля: корпус без мачт и оснащения, с простреленными и продавленными бортами, с разбитым фальшбортом, без руля, с надломленным бушпритом, уныло склоненным к воде, и с опаленной, где-то даже прогоревшей насквозь палубой, с обугленной кормой… Было удивительно, каким образом это нагромождение обломков держалось на воде; и было непостижимо, как такое истерзанное судно сумело пережить только что затихший шторм. Судном, не имеющим команды, не имеющим кормчего, не имеющим даже руля, теперь правила только судьба. Многие крепкие суда при руле и кормчем, возможно, затонули в прошлую ночь, а ветхая развалина непонятною волей судьбы пересилила все ветры, перескрипела все валы воды и остановилась теперь посреди моря, источая смрад… Россияне разглядели надпись под обгорелой кормой; буквы тоже были повреждены огнем, и потому пришлось потрудиться, чтобы разобрать их, – «Vagabundo». Тойво Линнеус сказал, что по-испански это означает – «Бродяга». И еще он сказал, что настали жестокие, смутные времена, и ветры носят по морям уже немало таких катафалков; и если россияне действительно избрали тот путь, что избрали, то они должны быть готовы ко многим подобным встречам, ибо море – это не только богатейшая сокровищница, это не только обширное поле для трудяги-жнеца, но и печальнейшее из кладбищ. Дно морское – сплошная могила; парусиновые мешки с грузилом – гробы, затонувшие корабли – саркофаги. Души погибших витают над морем, души неприкаянные вселяются в чаек. Птицы кричат, кричат, но никто не понимает их крика. У чаек очень тревожные глаза… Кто вышел в море, пусть помнит о смерти! Очень важно – самим не угодить в катафалк, очень важно – не обратиться однажды в корм для рыбы. Инок Хрисанф перекрестился:

– Ты хорошо сказал, Тойво. За это следует выпить вина.

И все, кто был на палубе, выпили вина. Иван Месяц показал на судно:

– Я вижу, там есть пушки. А нам их не хватает. Все согласились с ним и решили попробовать снять несколько пушек для «Юстуса». Первыми вызвались на это дело Михаил и Фома, не сиделось им на месте, бросились спускать лодку. За ними пошли Хрисанф и Андрее, один другому под стать великаны. И Месяцу было любопытно, оставил на «Юстусе» за себя Тойво. При полном штиле, что установился, достигли «Vagabundo» в несколько взмахов весел. Взобрались на судно по свисающим к воде оборванным вантам. Огляделись вокруг себя: палуба была пуста – если прежде и находилось что-нибудь на палубе, то оказалось за бортом во время шторма; вместо мачт из палубы торчали два пенька-обломка; следы пожара присутствовали всюду – от носовой фигуры до кормы; фальшборт поч-ти отсутствовал, доски обшивки во многих местах были проломлены ядрами или измочалены картечью, зияли в палубном настиле черные провалы, из которых исходил отвратительный запах тления.

По шаткой обгоревшей лестнице Месяц спустился в трюм и разглядел в полумраке несколько обожженных, разложившихся человеческих тел. Там все перемешалось: руки, ноги, головы. Невозможно было понять, что кому принадлежит. Вздувшиеся лица с полопавшейся кожей могли кого угодно свести с ума. Носы, губы, уши были погрызены крысами. Эти богопротивные твари, разжиревшие, однако довольно проворные, и теперь копошились среди тел, набивая мертвечиной свои брюшки; и они не оставили сего омерзительного дела при появлении человека… Месяц побыстрее выбрался наружу и жадно вдохнул воздух, который после трюма показался ему свежим. Россияне в это время разговаривали про Ван Хаара и вспоминали его повествование о морских гёзах; никто не сомневался, что это испанское судно было расстреляно и подожжено гёзами…

Во всех кормовых помещениях также обнаружили следы отчаянной схватки: десятки порубленных, исколотых, простреленных, изуродованных картечью останков людей лежали там грудами. Печальное зрелище… Те, кто недавно еще были полны жизни, кого еще ждали, с кем близкие, может быть, вели мысленные беседы и кого по недавней памяти представляли удачливыми и смеющимися, попали в суму несчастливой судьбы и, прах прахом, неприкаянные, не оплаканные, не погребенные, скитались по миру на черном катафалке… Кто-то уже успел поснимать с трупов одежды и взял все то пригодное, что можно было взять, – россияне не первые ступили на этот корабль. Быть может, тут похозяйничали сами гёзы. Из двенадцати пушек, долженствующих быть на «Vagabundo», остались только три – по-видимому, те, к которым гёзы-каперы не смогли подобраться из-за пожара на судне. Их-то и приметил Месяц. Хрисанф и Андрее поснимали пушки с железных рымов, а Михаил и Фома перевезли их на «Юстус». После этого покинули корабль, ибо ни у кого не было желания оставаться на нем дольше.

Некоторое время суда еще стояли бок о бок. Россияне были заняты заменой пушек в портах, с которой вышла небольшая заминка: дело в том, что из трех снятых с испанца орудий два оказались грозными длинноствольными кулевринами, а одно – легким фальконетом, какой при необходимости можно было поставить и на фальшборте, и даже на марсе; кулеврины решили установить по одной с левого и правого бортов вместо двух шведских фалькон среднего калибра; лафеты под новые пушки требовалось подогнать.

Пока россияне приспосабливали к одному из орудий лафет, Месяц и штурман Линнеус беседовали у раскрытого порта, и беседа их касалась испанца, борт которого был как раз у них перед глазами. Месяца удивляла эта странная прихоть судьбы, которая в целом огромном море свела с «Vagabundo» именно «Юстус». Не следовало ли немного поразмыслить над этим и усмотреть здесь некое знамение?.. Тойво Линнеус сказал, что ему тоже не нравится такое совпадение: одно дело, когда идешь под всеми парусами и натыкаешься на чьи-то останки, и совсем другое – когда после шторма в полном безветрии, очнувшись от сна и едва протерев глаза, обнаруживаешь возле себя столь мрачное соседство. Как будто буря только для того и разразилась, чтоб подвести тебя, живущего, к мысли о бесславной гибели и указать тебе, чем ты вскоре можешь кончить; дерзаешь – дерзай, и, что бы с тобой ни случилось, не пеняй на судьбу и на бога – ты сам к тому стремился, ты был предупрежден. И еще штурман признался, что столь близкое соседство со зловонным катафалком уже вызывает в нем дурноту… Месяц, выглянув из порта, осмотрел небо в надежде увидеть хоть одно облачко, какое было бы знаком – ветер идет. Но ничто не нарушало небесной голубизны. Тогда Месяц подозвал Михаила и велел ему – как только работа будет закончена, опробовать на «Vagabundo» одно из снятых с него орудий. Повторять распоряжение не пришлось; к тому же и кулеврина уже была закреплена на лафете. Михаил бросился в крюйткамеру и скоро вернулся, держа в руках картуз, начиненный порохом, лыковые пыжи и тяжелое железное ядро…

В те стародавние времена пушки заряжались так: сначала с помощью деревянного прибойника в ствол заталкивали картуз – продолговатой формы полотняный мешок с порохом, – вслед за тем поплотнее вколачивали пыж, деревянную пробку, еще пыж и тогда уж ядро; далее иглой-протравником прокалывали через запальное отверстие картуз и засыпали в этот прокол мелкий воспламеняющий порох. Для того чтобы произвести выстрел, оставалось только поджечь порох в запальном отверстии с помощью тлеющего фитиля.

… Быстро зарядили орудие и задвинули его в порт. Пока Фома управлялся с протравником и готовил фитиль, Михаил тщательно прицеливался.

Хрисанф, поглядывая то на поблескивающий матово ствол, то на испанца, негромко советовал:

– В середину бей, юноша. В середину. Андрее – наоборот:

– Пониже целься. Чтобы зацепило киль… Команда разгорячилась и расшумелась:

– Бей с одного выстрела…

– Чтоб оба борта одним ядром…

– По носу бей! Смотри, у него нос пригнутый…

Михаил оглянулся на россиян, возбужденно улыбнулся и, сказав «Готово!», взялся за фитильный пальник. Все, кто при этом был, отскочили от кулеврины.

Раздался выстрел, от которого слегка дрогнул под ногами «Юстус». Сноп пламени и дыма вырвался из орудийного жерла, а также из запального отверстия полыхнул узкий столбик огня.

Ядро ударило в «Vagabundo» чуть пониже уровня воды… Едва затих грохот выстрела, как услышали, что в чреве испанского судна что-то рухнуло, оттого весь корпус содрогнулся, и по морю пошла рябь. Еще некоторое время корабль стоял так спокойно, будто ничего не произошло, и к Михаилу уже обращались насмешливые взгляды… Но вот стало заметно, что испанец начал клониться на простреленный борт. Все громче шумела врывающаяся в его трюм вода. И когда уже никто не сомневался, что произведенный выстрел удачен, «Vagabundo» вдруг выровнялся и замер…

– Он умирает достойно, – сказал Месяц.

– Несущий смерть сам попал в лапы смерти, – по лицу Тойво Линнеуса, видавшего на своем веку немало тонущих кораблей, невозможно было понять, вкладывает ли он в свои слова издевку.

Очень скоро испанец опять дал крен. Нос судна с разбитым бушпритом все глубже погружался в море, а корма приподнималась. В таком положении «Vagabundo» и затонул. Воздух, вытесняемый из трюма водой, со зловещим шипением вырывался через дыры в палубе. Скрипели и трещали внутри судна переборки, клокотала вода – там, во тьме трюма, как будто вздыхало и стонало огромное живое существо. А когда корабль исчез, море над ним еще долго бурлило, и всплывали крупные обломки, щепки, уголья…

ГЛАВА 12

Только к вечеру этого дня пришел ветер и принес свежесть. Ветер наполнил паруса и придал бодрости мыслям. «Юстусу» предстоял неблизкий путь. Повернувшись спиной к закату, кормчий Копейка правил на восток. Ветер был попутный – судно споро шло на фордевинд. Тойво Линнеус сверился со своей картой: в этих водах ветры чаще всего являлись с запада; и здесь корабли, направляющиеся к востоку, обретали крылья.

Ночью штурман выправил курс по звездам. Когг пошел в бакштаг, и скорость его еще увеличилась, поскольку теперь заработали все паруса, и кормовые не затеняли передних. Так, при полном парусном вооружении, пересекли море на северо-восток. Когда к утру немного развиднелось, увидели по правому борту землю. Берег здесь был совсем не такой, как в Норвегии, – он был ровным и низким, со светло-желтой полосой дюн. Тойво Линнеус сказал, что это уже Дания, а там – дальше по курсу – пролив Скагеррак.

В проливе видели издали два шведских судна. Они шли в полветра к берегам Норвегии; они предпочли избежать встречи и скоро скрылись за морем. Днем позже, когда «Юстус» обогнул полуостров Ютландию и вошел в пролив, известный под названием Каттегат, россияне встретили тот караван судов, от которого отбились во время шторма. Радостные крики и пальба из легких пушек были им приветствием. Всего собралось от прежнего состава десять кораблей. Три нидерландца ушли на юг, к своим берегам; не доставало одного датчанина и одного ганзейца из Штральзунда. Их решили обождать еще сутки.

Оба корабля Якоба Хансена были при нем. Также «Юстус» не подвел купца. Хансен со своими людьми поднялся на когг и благодарил россиян за проявленную честность, и, хотя до Копенгагена было еще далеко, купец полностью расплатился с Месяцем. Якоб Хансен признался, что у него все же был миг сомнений – это когда «Юстус» одним из первых отошел от берега в открытое море. Но потом поднялся такой шторм (Хансен теперь смеялся, показывая крупные крепкие зубы), что купцу стало не до сомнений, и, беспокоясь за собственные корабли, он позабыл обо всем на свете. Теперь же Якоб Хансен при всех покаялся. И целые сутки россияне и датчане, сидя на «Юстусе», омывали пивом вину купца.

Но ждали напрасно: из бергенского каравана больше не подошло ни одно судно. Двоих пропавших помянули словами: «На все воля Господня!…» И решили – либо они вернулись в Берген, либо ступили на печальный путь ad patres[8]. И в том, и в другом случае ожидать их не было смысла. Якоб Хансен ударил в корабельный колокол, и караван двинулся к проливу Эресунн.

Копенгаген – «торговая гавань» – город, расположенный на зеландском берегу Эресунна и на малых островах, был так велик, что сравнить его Месяц мог разве что с Москвой. Причалы, мосты, многолюдные узкие улицы, разбегающиеся от норта к окраинам города, подобно тому, как солнечные лучи разбегаются от солнца, тесно застроенные жилые кварталы, десятки церквей с главным из соборов – собором Богоматери, склады, площади и корабли, корабли, корабли… На таможне Якоб Хансен сказал Месяцу, что по своему положению Копенгаген – это Константинополь Севера; столица датских королей – столица Восточного моря. И кто этого не хочет понимать и принимать, тот варится в собственном соку и торгует если не в убыток себе, то и не с ощутимым прибытком. Таковы близорукие шведские купцы и купцы города Данцига. Они забыли, что Восточное море – это бочка, а Копенгаген – пробка. Если пробку покрепче заткнуть, ничто не выйдет из бочки наружу: прогоркнет масло, прокиснет вино, протухнет вода. Швеция уже шесть лет воюет с Данией. Для Швеции заперт Эресунн. В городе Данциге пригрели наемных каперов польского короля. Оттого Эресунн заперт и для кораблей Данцига. Якоб Хансен рассмеялся: наука проста – все привязаны друг к другу, и стоит кому-то сделать пошире шаг, как тут же найдется другой, которому это не выгодно; третий ударит первого, пятый, размахнувшись, – третьего… и так пойдет по кругу. Жить же надо просто: как Бог положил – в любви и терпении. Бочка должна оставаться бочкой, затычка – затычкой. И будет мир.

Якоб Хансен оказался своим человеком на таможне. Всякий чин, какой невозможно было обойти, обязательно состоял у него в друзьях. Он был ловок и удачлив этот Хансен: не изменяя своему обычаю, он катил впереди себя две золотые монеты – одну налево, одну направо. И дорожку для его монет стелили гладкую. Он был любезен Якоб Хансен, он никогда не грохал кулачищем по столу, и речи его были всем приятны. По своей забывчивости он часто терял кошельки – у одного чиновника, у другого. И чиновники страдали забывчивостью. Оттого пошлина на товары Хансена была совсем не велика. Всевышний пекся о благополучии этого купца; Хансену необыкновенно везло: потеряв кошель с серебром в начале дня, он в конце дня обретал кошель с золотом… Иван Месяц видел, как таможенники выворачивали трюмы ганзейцев и англичан. Корабли же Якоба Хансена проходили лишь с включением в таможенные списки. Чиновники раскланивались с Хансеном на палубе и даже не заглядывали во внутренние помещения. Вместо луны и солнца в здешних небесах гуляла всесильная монета. Корабли Хансена проходили в ее свете, также и «Юстус» прошел, зафрахтованный датским купцом.

Здесь, в Копенгагене, бергенский караван распался: ганзейцы двинулись на юг – вдоль берега Зеландии, английские суда направились на юго-восток – вокруг полуострова Сконе, чтобы далее выйти на нарвский путь, а «Юстус» на день-другой задержался в Дании, в гостях у Хансена. Иван Месяц решил, что настало время продать меха злополучного Даниеля Хольма. И команда россиян ничего против этого не имела, так как далее намечали идти к берегам России, где пушки теперь были нужнее, чем соболя и куницы.

Якоб Хансен, осмотрев меха, с готовностью взялся все устроить. На второй же день он привел человека по имени Дитрихсен, и тот, долго не торгуясь, предложил за товар такую сумму, какой хватило бы на покупку еще одного «Юстуса», – втрое больше, нежели предлагали купцы в Тронхейме. И все как будто были довольны. Правда, Самсон Верета, повидавший немало мехов па своем веку, слегка поморщил нос и наедине сказал Месяцу, что датчане могли бы уплатить и больше – меха строгановские того стоят. Но тут же новгородец сам себе и возразил, так рассудил: сей носатый Дитрихсен не станет тело свое ублажать соболями – он явно перекупщик – и, как всякий перекупщик, полную цену не даст, потому что только того и ищет, где бы нагреть руки; да и Хансену за добрую весть, за ловкое соединение имен, за маленькую мысль, повлекшую за собой большой барыш, должно кое-что перепасть от Дитрихсена. Одобрил сделку Берета, и стороны ударили по рукам, и начался подсчет монетам.

Пополудни второго дня оставили Копенгаген.

Через сутки когг «Юстус» достиг того примечательного места, известного каждому мореходу, в котором пересекаются основные морские пути; место это находится как раз посередине между Зеландией и островом Борнхольм, и между Сконе и островом Рюген. Происшествие, случившееся здесь, не только круто изменило курс «Юстуса», но и на долгое время связало в сложный узел судьбы двух человек, делающих одинаковые дела, однако доводящихся один другому врагами, любящих один и тот же предмет, однако ненавидящих друг друга, ходящих одними дорогами, однако в разных направлениях, говорящих одинаковые слова, однако вкладывающих в них разные значения… Много перекрестий на земных дорогах, и много на них переплетается судеб, и редкая из судеб не достойна описания, ибо жизнь даже самого ничтожнейшего из смертных может содержать в себе поступки не только порочные, но иногда и нравственные; и наряду с мыслями низменными сего человека вполне могут посещать мысли возвышенные; и уже от одного подобного смешения белого и черного, горячего и холодного жизнь его несет в себе немало назидательного. Также и с жизнью лучшего из смертных – пока он станет лучшим, столько разного наворотит, наошибается!… Благо, случается не очень короткая жизнь – и пусть всякого в ней перебывает, однако время все же предоставляет человеку возможность стать лучшим…

И вот в указанном месте встретился россиянам один из тех трех англичан, с которыми они вместе шли до Эресунна. Месяца удивило то, что британское судно возвращается. Однако все прояснилось, когда корабли сошлись на близкое расстояние. Англичанин рассказал, что на них, трех купцов, напал капер; на мачтах капера были флаги польского короля Сигизмунда. Он напал внезапно, – как и внезапно взвились на нем флаги. Капер шел на восток, на Борнхольм очень медленно. Британцы приглядывались к нему издали и, догоняя, сочли за судно Ганзы. Опасений не чувствовали, ведь их было трое. А как догнали этого «ганзейца», так и расплатились за легкомыслие: по первому кораблю капер ударил из пушек левого борта, потом развернулся и в него же разрядил правый борт; второе судно взял на абордаж. И только третьему удалось избежать скорбной участи своих друзей… Теперь англичанина-купца мучили угрызения совести, и он искал себе оправданий: что мог он сделать с тремя пушками против двадцати? как еще он мог поступить, имея десятерых сподручников негоцианта против тридцати хорошо вооруженных головорезов?.. Выбор был прост: либо бежать, либо погибнуть со всеми и тем еще более порадовать капера. Купец плакал, не утаивая слез, его люди молчали – они не могли решить, правильно или нет поступил их хозяин; они только что видели смерть и не рвались к рулю, не мешали кормчему править назад, к берегам Дании.

Распрощавшись с англичанином, россияне продолжили плавание в указанном направлении – на остров Борнхольм, город Рённе. К вечеру этого дня «Юстус» достиг места гибели британских судов – там на целую милю разнесло обломки их волнами и ветром – доски обшивки, щепу, куски рей, разбитые бочки, деревянную посуду, резные части фальшборта, балясины… Каперского судна, конечно, здесь не было и в помине. Но чуть позже, в сумерках, увидели среди волн бледный свет фонаря. И пошли на этот свет, и обнаружили лодку, полную людей. То были люди с английских судов. Разглядев знакомые очертания «Юстуса», англичане врадости повскакивали с мест и едва не перевернули лодку. Они размахивали над собой фонарем и веслами, они кричали, надрывая глотки, – они боялись, что на когге их не заметят. А когда их подняли на палубу, британцы смеялись и плакали и обнимали россиян. Из двадцати пяти человек, что были на двух судах, удалось спастись пятнадцати.

Здесь купцы, переодетые в сухую одежду и согретые вином, рассказали по порядку о том, что с ними произошло, причем пересыпали свое повествование многими бранными словами, из которых чаще других звучало восклицание «God damn!…»[9].

… Капер действовал уверенно и быстро. Пушечным огнем, картечью он превратил в лохмотья паруса первого купца. Это был залп с левого борта. Правый борт ударил ядрами – прицельно по ахтеркастлю, кормовой надстройке. После такой слаженной атаки купеческое судно сразу потеряло ход и управление: ветер теперь вольно гулял между мачтами, на реях колыхались обрывки парусины, руль же был разнесен в щепки. Тогда каперский корабль занялся вторым купцом – он пошел на абордаж. В неравной схватке каперы легко одолели англичан; мечом, ружьем и фальконетом очистили палубу от сопротивляющихся – всех, и живых, и мертвых посбрасывали в море. И затем занялись грабежом… Тем временем купец с первого расстрелянного судна спустил на воду шлюпку, подобрал оставшихся в живых со второго корабля и, не дожидаясь расправы, изо всех сил принялся грести в сторону третьего британца, где капитаном был Джон Баттер[10]. На поверку тот Джон оказался настоящим хлюпиком, поскольку, не выстрелив ни из одной из трех своих пушек, он круто развернул корабль и дал тягу. Моряки звали его и махали ему, просили подобрать их, потом кричали вслед проклятия и угрозы, но все было тщетно – Джон уходил так быстро, как ему то позволял курс бейдевинд. Глотая слезы обиды, моряки клялись друг другу, что ежели Всевышнему будет угодно оставить их в живых, то сбежавшему трусу несдобровать; и как бы далеко он ни бегал, в какой бы тихой бухте ни прятался, они найдут его и отомстят за те несделанные три выстрела и за вероломно и подло покинутую шлюпку… Вначале моряки гребли, не думая о каком-то определенном направлении, потому что одна мысль занимала их умы – постараться уйти от капера. Постепенно отдаляясь, они видели, как капер оставил второе судно и подошел к первому. Они сообразили, что для бегства имеют времени ровно столько, сколько необходимо, чтобы содержимое из трюма купца перекочевало в трюм грабителя. И потому очень налегали на весла. Но, как ни старались, – всё были на виду – так букашка, ища спасения, бежит от человека по его ладони. И скоро они увидели гибель своих судов: два взрыва раздались один за другим. Корабли, разодранные на части, по нескольку мгновений парили в воздухе, а затем тысячами обломков обрушились в волны. Англичане перестали грести – затаив дыхание, они наблюдали это жуткое зрелище. Потом в волнении следили за капером, торопясь понять, как он поступит дальше. Но капер не был намерен преследовать их, что было бы ему не трудно, – не стал искать себе нового греха. Подняв паруса, он быстро скрылся…

Месяц спросил у британцев, какой груз они везли в Нарву. Те ответили: медь и свинец, шерсть и сукно, а также бумагу для печатания книг, – но бумага, понятно, не самая желанная добыча для капера… К рассказанному купцы добавили, что, несмотря на все страхи, на скоротечность боя, они сумели разглядеть тип разбойничьего корабля и название его – то был трехмачтовый когг «Сабина»; еще британцы сумели расслышать, что каперы, действующие под флагом польского короля, переговаривались между собой по-немецки и по-датски и называли друг друга германскими именами. Некоторые россияне этому удивились, ибо полагали, что под флагами Сигизмунда плавают поляки. Но их просветили на этот счет. Среди англичан был один датчанин, который направлялся на остров Эзель в надежде найти там себе должность и который, заплатив купцу немало датских далеров, за свои же деньги едва не угодил в лапы смерти. Звали его Проспер Морталис. Это был человек молодой, но много знающий и образованный. И он подтвердил, что слышанная им от каперов речь, помимо немецкой, была и датская. Он сказал:

– Хотя в Дании существует множество наречий, и зачастую сосед плохо понимает соседа, но датскую речь нетрудно отличить от шведской или немецкой…

Далее он пустился в объяснения с примерами – каким образом отличается ютландское наречие от зеландского, а зеландское от копенгагенского – наречия Эресунна, проходного двора, наречия величайшего порта в величайшем проливе, этой мельнице языков. И закончил датчанин свой спич утверждением: будто слышанная им сегодня речь – не что иное, как речь датчан-борнхольмцев.

Тойво Линнеус сказал:

– В том нет ничего удивительного, что датчане и немцы служат польскому королю. Тот прекрасный сброд, который, как я полагаю, собрался на «Сабине», мог бы служить и царю Иоанну, и королю Филиппу, и даже библейскому Моисею. Сброд этот служит не какой-нибудь правде или кривде и даже не властителю и не флагу, а всего лишь монете. У кого в мошне поболее монет, тот им и милый господин…

После того как купцы немного освоились с новым своим положением, как поблекли страхи и поостыла горячка, и когда они уверовали, что жизнь их уже вне опасности, то очень опечалились гибелью своих кораблей. Похищенный груз и погибшие люди беспокоили их меньше. Купцы только раз помянули по именам тех, кому сегодня не повезло, кто ушел из жизни так внезапно – без исповеди, без отповеди и даже без савана. Зато о судах, потерянных так бесславно и бестолково, купцы говорили без умолку и без устали. И хотя суда их не были дорогостоящими трехмачтовыми пинасами или великолепными галионами, а представляли собой обыкновенные незавидные халупы – медлительные и неповоротливые, пузатые для большей емкости трюма, и не новые уже, однако для своих хозяев они являлись и домом, и делом, и прошлым, и будущим, и родителем, и детищем одновременно; поэтому потеря их переживалась купцами болезненно.

Погоревав, какое-то время спустя англичане завели разговор о несомненных достоинствах «Юстуса», который строением своим, как и всякий корабль, отражал свое назначение, а именно – от киля до марса, от носа до кормы он был коггом, торговым судном времен расцвета Ганзы. Однако купцов удивляло количество пушек, которое имелось на нем: не одна, не две, а четырнадцать. Купцы говорили, что если б «Юстус» не был известен им от самого Бергена, то они легко могли бы принять его за такого же капера, какой сегодня расправился с ними. Иван Месяц, наслушавшись этих речей, сказал англичанам, что когг «Юстус» и есть суть каперский корабль, отбитый с год назад у разбойника Даниеля Хольма; и еще он им сказал, что «Юстус» готов послужить справедливости, для которой был возрожден трудами безвинно осужденных, гонимых и трижды проклятых – царем, попом, врагом – людей. Купцам понравились эти последние слова, и они весьма пожалели о том, что «Юстуса» не было в здешних водах в полдень. Вот уж, верно, поддал бы он «Сабине» жару!… «Ах!… – с сожалением качали головами купцы. – Все сложилось бы иначе, кабы вместо Баттера, унизившего имя британца в местных водах, Господь поместил сюда этого достойного человека». А Месяц в ответ не сказал им любезность, как они, быть может, того ждали, а сказал, что Господь, однако, дозволил свершиться тому, что свершилось, и это выглядело странно, как во всякий раз, когда побеждает зло, ибо никто не сомневается – от Небес исходят лишь благие дела. Значит, то, что «Юстус» не появился здесь в известный час, было угодно Богу – дабы не сотворилось еще большее зло. Далее Месяц повторил, что «Юстус» готов своими орудиями и людьми послужить делу справедливости и помочь нуждающимся в их нуждах. Купцы обрадовались этому, хотя от возмездия грабителю они вряд ли поимели бы теперь сколько-нибудь проку; по крайней мере корабли их уже невозможно было вернуть. Однако они сказали, что было бы неплохо вышибить волку зубы; возможно, они питали еще какие-то надежды. Один из англичан припомнил, что «Сабина» удалилась ровнехонько курсом зюйд-вест, и к тому же заметил:

– Если бы я хотел попасть из здешних несчастливых вод в Любек, то взял бы именно это направление.

Тогда Месяц сказал кормчему править на зюйд-вест, и команда россиян оживилась. А Тойво Линнеус, как бы сам для себя заканчивая разговор, сказал тихонько, что если Небесам будет угодно, то справедливый еще останется и живым…

Вольная глава

«О РЕФОРМАЦИИ»

Лет за семьдесят до описываемых событий, когда Россией правили предки Иоанновы, – великие князья Иван III, дед, а за ним Василий III, отец, – когда государство Российское одну за другой вело войны с Литвой, а также с Ливонией, и возвращало исконные русские земли – княжества Чернигово-Стародубское, Новгород-Северское, города Мценск, Брянск, Дорогобуж, – когда от Ливонского ордена брали дань за русский город Юрьев, примерно тогда же корабли португальца Васко да Гамы впервые пришли морским путем в Индию, а итальянец Америго Веспуччи, побывав на материке, открытом Колумбом, предложил назвать его Новым Светом; тогда же разгорелось крестьянское восстание в Норвегии; тогда же подавлялись мечом и заточением московские и новгородские ереси, в эти же годы русские войска вступили в Карелию и осадили шведский Выборг, а шведы захватили и разгромили Ивангород; датский король Ганс разбил под Стокгольмом шведские войска Стена Стуре и завладел престолом Швеции, а Стен Стуре вскоре поднял восстание и снова занял престол; тем же временем в Германии зрели заговоры крестьянского союза «Башмак»… Всемудрый летописец, идущий по земле и видящий повсюду, как естество не терпит пустоты, понимает, что не бывает и времен без событий, ибо везде, где есть человек, что-то постоянно происходит. Это истина движения, взаимопроникновения, развития. Но ошибается летописец, сидящий в доме своем и полагающий, что если нечто вышло на Москве, то весь остальной мир при этом замер, как будто заледенел; ошибается сей летописец, думая, что в тот день, когда в московском Успенском соборе венчали на престол малолетнего Дмитрия, юный Коперник у себя на родине не мечтал о звездах…

Священная Римская империя немецкой нации, раздробленная на графства, княжества, вольные города и прелатства, была слаба и не могла успешно, как прежде, противостоять возрастающей силе соседей и теряла земли одну за другой. Князья были сами по себе, так и вольные города не искали подчинения, и духовенство стяжало, гребло под себя – духовенству не мешала раздробленность страны, а была только на руку, точнее – на кошелек. И империя потеряла швейцарцев, и терпела поражения от венецианцев и французов… Тогда император Максимилиан I, заручившись поддержкой католического духовенства и самого Папы, используя силы и богатства австрийских эрцгерцогов Габсбургов, взялся подчинить своей власти германских князей. Стремясь к своей цели, Максимилиан использовал всевозможные пути: придворные интриги, династические браки, подкуп и обман, денежные махинации, насилие. Князья же противились объединению, поскольку не хотели терять свою вольность. До этих пор господство их в их землях было безраздельно и безгранично: князья сами назначали или отменяли налоги, сами вершили суд, сами вели войны и заключали перемирия… Усиление влияния императора подрывало их влияние. И чтобы выстоять, князьям необходимо было откуда-то черпать силы, и они черпали их из вечного неиссякаемого кладезя, из народа, из своих подданных крестьян; князья облагали их многочисленными налогами, но не удовлетворяясь уже существующими обложениями, они измышляли все новые и новые. Высшее духовенство, те же князья, те же землевладельцы, поступали так же – и выколачивали необходимое силой и выманивали всяческими ухищрениями. В городах патриции, словно в хороводе или в круговой поруке, держась друг за друга, и чаще всего – доводясь один одному родственниками, ведали всеми делами, ключами, казнами и доходами, а самое главное – расходами. И тоже стяжали алчно и немилосердно с горожан и окружных крестьян, и зорко следили за тем, чтоб недовольные не подняли головы, чтоб не пришел кто-то чужой и не сел в их круг. Патриции в угоду своим интересам также придумывали всевозможные поборы и пошлины, накладывали запреты; принимая взятки, они распределяли привилегии, права и звания, они управляли правосудием… При таком положении в империи Максимилиана больше всех страдали крестьяне, ибо, кроме барщины, они должны были платить десятину – большую десятину господину, а малую священнику, – также налоги в пользу князя, налоги в пользу империи, чинши, военный налог, поборы городу, пошлины дорожные, мостовые, за въезд в ворота; крестьянин платил господину за собственную женитьбу, сносил от господина право первой ночи; в случае смерти крестьянина дети его вносили плату за смерть – посмертный побор, который был так велик (до одной трети всего имущества), что умирать крестьянину оказывалось невыгодно, а наследникам крестьянина необходимо было еще уплатить деньгами побор наследный; и продать хозяйство бедный крестьянин не мог, не уплатив за то господину; и должен был еще семью свою отдавать господину в бесплатные работы, и развозить господские товары по рынкам, и беречь лес своего хозяина, и загонять для него дичь, и кланяться ему и его собакам, и при всем этом вести самому жизнь скотскую, в грязи и темноте, в болезнях да с невеселой мыслью – какой побор назавтра еще придумает господин. И ни в коем случае нельзя было крестьянину роптать, потому что тот же родной господин являлся ему и судьей, и часто – палачом. Господин мог отрезать недовольному нос, выколоть глаза, отрубить го-лову, заживо сжечь его… Еще крестьянин должен был позаботиться о душе. И тут к нему на помощь приходили продавцы индульгенций, и драли с него за грехи бывшие и будущие последнюю шкуру. Что оставалось делать бедному крестьянину? Как жить? Тем, кто покрепче стоял на ногах, удавалось выдержать в этой всеобщей обдираловке – скрипя зубами, мучая сердце и пряча в землю злые глаза, они надеялись пережить худые времена, перемаяться. Другие, что послабее, надорвавшись, укладывались в фоб. Третьи, бросив свои жалкие хозяйства, уходили в города, где и без них было тесно, где с хлеба на воду перебивался случайными заработками многочисленный плебс, а патриции становились все жестче. Так множились воры и бездельники, нищие, грабители в лесах и городах и разные плуты. И в массе своей крестьяне терпели, терпели, терпели… Но нашлись такие, что избрали иной путь. Это был путь заговора: в Эльзасе, на Голодной горе чаще по ночам собирались люди, на знамени которых был изображен крестьянский башмак и которые задумывали истребление ростовщиков, отмену налогов и пошлин, уменьшение количества попов, раздел между крестьянами поповского имущества и многое другое. Однако заговор их был раскрыт и беспощадно подавлен: часть заговорщиков подвергли пыткам и различным казням. Многие разбежались. Но союз не прекратил существования, лишь был оборван его стебель – так с оборванного одуванчика по всему свету разлетается семя; проходит время, и на плодородной почве поднимаются новые всходы. И ростки «Башмака» обильно взошли по течению Рейна от Бадена до Майна, а намерения заговорщиков теперь стали еще злее. Однако и на этот раз «Башмаку» не удалось выступить. На подавление тайного союза испуганный император бросил войска, и было много крови и новых пыток и казней. А семена неповиновения и вольнодумия полетели дальше и дали всходы уже в Швабии в виде союза с новым названием «Бедный Конрад»…

Бюргерство в германских городах постепенно разделялось на богатых и бедных. Крепкие цехи еще более разрастались и находили себе новых покровителей и привилегии, а мелкие ремесленники разорялись и, как ни старались бороться, все же вливались, подобно многим мелким ручейкам, в беспокойную, взволнованную реку городской бедноты, того самого плебса – безработного, бесправного, безрадостного, не имеющего даже надежды на лучшее будущее. Впереди был мрак. В каждодневной суете, толкотне, вечной погоне за заработком, в гомоне толпы бедняк чувствовал этот мрак, а завтрашнего дня он не видел, и не понимал, кто отобрал его, кто погасил солнце, – и потому жил бедняк одним днем, как скот в хлеву, и ненавидел того, кто, казалось ему, живет двумя днями. По городам волна за волной ползли страшные слухи. Пророки, предсказатели, толкователи, колдуньи и волхвы в один голос предрекали подступающий конец света. «Вот-вот! – говорили. – Брат на брата пойдет, сын на отца. И прольется кровь, и мир потонет в пламени. И будут дым и чад. И будет разить молния. И будут повсюду неубранные трупы. А когда все закончится, останется великая пустыня. И если в той пустыне человек однажды встретит человека, то премного обрадуется, и не позавидует ему, и не подумает о нем плохо, и не сделает ему зла…»

В северонемецких ганзейских городах постепенно приходила в упадок торговля. Купцы Ганзы больше не являлись безраздельными властителями Восточного и Северного морей, немцы не выдерживали соперничества с англичанами и голландцами; немецкий дом стоял в стороне от доходного пути в Новый Свет; появлялись новые флоты, строились новые прекрасные суда, пригодные для дальних плаваний, провозглашались новые морские короли. Ганза – это уже был старый дом с тесной потемневшей кухней, со скрипучими ветхими перекрытиями и узкими окнами. Дом вздыхал и маялся, но стоял еще, и на кухне его продолжала вариться старинная похлебка… Сами ганзейцы ощущали то, что прошли их славные времена. Рог изобилия, который питал их добрую сотню лет, где-то прохудился и быстро оскудел. Жизнь шла своим чередом, торговля продолжалась, но это были уже не та жизнь и не та торговля; и ничего радостного не намечалось впереди – не всякий ганзеец осмысливал это, но всякий чувствовал смутную тревогу. А тот, кто понимал происходящее, говорил, что его «завтра» темнее, чем «вчера».

И то же происходило по всей империи. Ничто не предвещало лучших дней. Сословия, люди – разобщенные, взаимоненавидящие, угрюмые – выискивали пути к собственному благу. Все ненавидели всех и были недовольны всем. В людях восторжествовала натура дикарей. Скромность, умеренность, терпимость, трудолюбие и милосердие теперь совсем не ценились. Люди искали оружия; в тайных погребах, в лесах и оврагах они припрятывали на будущее хлеб. Все, как звери в чаще, охваченной пожаром, думали только о своем спасении. Уже не шептались, подняли головы, кричали громко на улицах и площадях. Было много слов, но не было Слова, устраивающего всех, ибо не было равенства. Всяк принимал на веру собственное слово. Молва, молва пугала людей… Разные слова намечали разные цели, к разным целям вели разные пути. И скоро нарушилось равновесие, и все пришло в движение, закрутилась круговерть: сговоры, заговоры, союзы, флаги и девизы, убийства, погромы, стычки, восстания… Море молвы вышло из берегов, волна за волной побежало по городам море разливанное. Слушали, дивились, страшились. Ждали близких перемен – вот-вот, говорили, завтра-послезавтра ахнет, и всем будет хорошо. А другие предрекали: то-то будет кровищи!… Верно молвили: созрел недуг и ахнуло, и кровищи было немало, но ощутимых перемен не наступило, ведь historia поп facit saltus[11]… И тот, кто заложил мост, может не успеть пройти по нему; тот, кто посадил дерево, может не вкусить от его плодов; тот, кто породил сына, кто, видя его во младости, радуется, может не узнать, каким он станет в совершеннолетии и в зрелости, взойдут ли в нем ростки добродетели и приживутся ли, и прославит ли он имя отца или явится орудием зла, после чего имя его будут произносить по соседству со словами проклятия. А тот, кто разрушил царство, дождется ли нового царства, которого желал?.. История – гигантский кегельбан. Сегодня пустишь шар, а цели он достигнет, быть может, через полета лет. Помнит ли кто – кем запущены шары, попавшие в цель сегодня? А живущий сегодня обольщается, полагая, что это его шар попал в цель. Нет, история не торопится; торопятся люди, убивая один одного, отбирая один у другого, и всё, из-за чего они бьются, часто оказывается прахом, пылью, что просачивается между пальцами и уносится ветром. Только вначале не всем это видно.

Мартин Лютер с началами своего учения подъехал к «кегельбану» на народном движении, будто на волах. Бывший монах августинского монастыря, профессор тридцати четырех лет, Лютер прибил к дверям одной из церквей славного города Виттенберга бумагу, содержащую девяносто пять пунктов, в которых он протестовал против засилья католического духовенства – злоупотреблений, обмана, порочности и прочего, – а также выступал против продажи индульгенций и провозглашал принципиум своего учения об «оправдании верой».

При всем том напряжении сил в разрозненной Германии, смутном беспокойстве, незрелом брожении, что было, при всеобщей ненависти к католической церкви и римскому папству Слово Лютера прозвучало, как выстрел пушки, Слово стало ковшом масла, выплеснутым в кострище тлеющих углей. И полыхнуло пламя. Каждое из сословий – и терпящие друг друга, и враждебные один к одному – нашли в лютеровской виттенбергской бумаге то, что искали, – всякий себе. Князья и крестьяне, патриции и плебеи, рыцари и бюргеры – все в один голос заговорили о духовном вожде Мартине Лютере и о необходимости Реформации. «Если не быть Реформации, – говорили в империи, – то не быть ничему». И зарились на обширные монастырские земли, на кладовые-сокровищницы попов, караулили в темных местах толстосумов-церковников. Богатые хотели под шумок еще более обогатиться за счет имущества духовенства, бедные желали вывернуться из-под тяжкого ярма; рыцари, утратившие былые значение и влияние, мечтали силой оружия вернуть прежние времена; а бесправные и угнетенные жаждали справедливости…

Мартин Лютер проповедовал с кафедры свое учение, Мартин Лютер бросал на «кегельбан» шар за шаром, а паства не пропускала ни единого слова, и восхищалась Словом, и передавала услышанное из уст в уста; паства вздыхала с облегчением, ибо, наконец, увидела впереди себя разумного пастыря, который знал, что делать и куда идти, и брался вывести. Вот-вот, – ожидали, – наступит в империи новое время: всеобщее братство, всеобщая благодать. Только нужно верить в это – истинно, глубоко, презирая всякие сомнения и твердо противостоя нападкам; и не носить веру на шее, на шнурке всем на обозрение, быть может, и имея-то от веры не более шнурка, – а содержать ее нежно в чистом сердце и лелеять убежденным разумом. И тогда вера станет звездой, за которой пойдешь, она станет спасением, которое обретешь. Истинно верующему мирянину не нужны церковь и обряды, потому что вера, дарованная ему Господом, и есть церковь; также мирянину не нужно духовенство, так как он сам себе духовенство, – и слова свои и чаяния, исходящие от сердца, он возносит прямо к Богу, и, кроме искренности своей, не ищет иного посредничества; также не нужен мирянину папский Рим со всеми его посланиями, соборами, толкованиями но той причине, что счастливый христианин уже имеет книгу из книг, истину из истин, из множества нитей нить к вечному блаженству – Священное Писание.

Брожение в народе усиливалось. Все новые и новые проповеди Лютера были направляемы на подрыв власти папского Рима, против жирных, ленивых, похотливо-развратных попов, против папских прихлебателей-кровососов и против самого Папы Льва X, человека жизнерадостного, любящего веселье, попойки, устраивающего дворцовые оргии с комедиями, непристойными танцами, вином и женщинами. То тут, то там в Германии все чаще вспыхивали крестьянские восстания. Императору требовалось все больше усилий для своевременного обуздания всколыхнувшихся людских масс. И восставшие подавлялись с жестокостью и беспощадностью. Католичество же, против которого обратились все сословия, терпело крах. Римский Папа, с опозданием заметивший, что беспорядки в империи принимают слишком серьезный оборот, что уже не жалкий «Башмак» топчется на горе и не «Бедный Конрад» шествует с оглядкой по деревням, – а целое море вознегодовало от берега к берегу, Папа, обративший наконец внимание на Лютера, кормчего недовольных, пастыря заплутавших в поисках спасения, понял, что Лютер не какой-нибудь недужный припадочный монах, какие, бывает, время от времени объявляют себя то пророками, то мессиями, – а нешуточный враг папскому престолу и всей Римской курии, – и уже не был так весел. Теперь, упустив время, папский Рим потерял и возможность с легкостью придушить неугодного пастыря и тем покончить со всем движением. Также не помогли хитрости блудословий, и диспуты с Лютером ни к чему не привели. Тогда Лев X отлучил Мартина Лютера от церкви и прислал ему о том буллу. Но Лютер сделал ответный ход: как будто продолжая свою проповедь о ненужности посредника между Богом и человеком, давая понять пастве, что для истинно верующего человека, имеющего оправдание верой, Рим – ничто, он в Виттенберге публично сжег буллу…

До этих пор Мартин Лютер призывал народ к повсеместному истреблению католического духовенства и к реформации церкви, но обнаружив, что сословия разделились и, поставив свои цели, пошли дальше его призывов, и это повлекло за собой еще большие кровь и разрушение и развал империи, – Лютер понял, что он был всего лишь человеком, толкнувшим с горы камень, и лавина, которая от того камня произошла, стала уже неуправляемой. И если Лютер своим учением желал только расчистить дорогу нации, то лавина, вызванная им, грозила стереть с поверхности Германии все дороги. Не желая разрушения существовавших порядков, Лютер хотел провести преобразования лишь в одной комнате, но от того, что произошло, начинал разваливаться весь древний дом. Мартин Лютер спохватился и перестал призывать к кровопролитию и к гонениям попов-католиков, теперь он принялся проповедовать Реформацию без насилия. Но народ – крестьяне и плебеи – уже забыл о Реформации и пустился в сплошное насилие; напряженная дувшая тишина, время от времени прерываемая единичными всплесками волнений, стычек, погромов, вдруг обратилась бурей, грозой, трагедией – Крестьянской войной. Шварцвальд, Эльзас, Вюртемберг, Зальцбург, Франкония, Тюрингия и многие другие земли оказались охвачены огнем. Крестьяне повели войну против своих господ: горели старинные замки, рушились стены монастырей, растаскивалось на стороны церковное имущество. И направлял крестьян Томас Мюнцер, на знамени которого была изображена радуга, знак счастливого будущего, и начертан девиз: «Слово Господне да пребудет в вечности».

Мартин Лютер тем временем отрекся от крестьян и перешел на сторону князей и бюргеров. Он с горечью взирал на то, что происходило в стране, и не хотел признавать людей, творящих беззаконие, кровопролитие, смуту, детьми своей идеи, подвижниками своего учения. Он обращался к восставшим с просьбами и увещеваниями прекратить антибожеское действо и поладить с господами полюбовно; он призывал крестьян к смирению и терпению, а также к сохранению существующей власти, ибо она священна и на ней все держится, как тело на хребте, – сломи хребет, и все развалится, – так как нет в империи второй такой силы, какая оказалась бы способна обеспечить порядок. Но восставшие уже не слушали Лютера, более того – его, случилось в Орламюнде, побивали камнями, потому что уже не видели в нем духовного вождя, а видели княжеского приспешника, краснобая и блудослова. Народ быстро забыл своего любимца, потому что обрел другого любимца – не призывающего к терпению и христианскому смирению, а истребляющего огнем и мечом господ и попов, раздающего их богатства бедным, обещающего Германии единство, а простому народу власть. В те годы скрестились над империей два меча – учение Лютера и мечта Мюнцера. Народ, который долго терпел и которому терпеть уже было невмочь, из всех возможных дорог выбрал крайнюю, – быть может, самую простую, но и самую кровавую; из нескольких зол много терпевший народ выбрал худшее, потому что за этим злом как будто бы маячило счастливое будущее, да так близко – хоть руку протяни и садись на трон и правь, народ, Германией. Мартин Лютер ужаснулся и, представив на троне империи народ – темный, безграмотный, грубый, завшивленный, сокрушающий все, что выше его понимания или что никак не поместится в кошелку и не пригодится в хлеву, – призвал князей, дворян, бюргеров к истребительной борьбе против восставшей черни: «Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно, так же, как убивают бешеную собаку. Поэтому, возлюбленные господа, придите на помощь, спасайте; коли, бей, дави их, кто только может, и если кого постигнет при этом смерть, то благо ему, ибо более блаженной смерти и быть не может». И господа собирали войска, и придумывали всякие обманы и хитрости – для подавления неблагородного, с черными пятками противника все средства были хороши. А Лютер призывал: «…с крестьян довольно и овсяной мякины; они не слушают слова и неразумны – пусть же внушат им послушание кнут и ружье, они сами того заслужили. Мы должны молиться за них, дабы они покорились; не будет этого, не должно быть места и для милосердия. Пусть скажут им тогда свое слово ружья, иначе они наделают в тысячу раз больше бед…». С обеих сторон лилась кровь. Горели замки, горели деревни. Изощрялись в жестокостях: вешали, сжигали, пытали, закапывали в землю живьем; унижали гордых – бесчестили, заносчивых принуждали облизывать крестьянскую задницу. И дворяне не оставались в долгу – крестьян, отведавших свободы, рубили на мелкие куски, выворачивали им суставы, простреливали одной пулей по нескольку человек, сдирали с живых кожу и надевали вновь, но задом наперед.

Германия, Германия… О христиане! Христиане ли вы?.. Мартин Лютер хватался за голову: люди! если есть в вас хоть капля веры, внемлите Богу, одумайтесь; к сердцу допустите милосердие, а к разуму благоразумие; смирись, народ, сложи оружие и поклонись своим правителям; власть, поставленная над тобой, священна, поскольку она поставлена Богом; а Бог милосерден, и если, крестьянин, Он дозволил насилие над тобой, то в том ты сам виноват и тем расплачиваешься за свои прегрешения. Но народу было милее иное учение – учение Томаса Мюнцера, молодого священника, избравшего тернистый и многотрудный путь народного вождя, разделяющего повседневные тяготы и невзгоды той бедноты, какую он вел за собой. Мюнцер проповедовал, что нет Бога вне человека, потому что Бог – это не что иное, как разум; где есть разум, там присутствует Бог; разум добр, ибо он есть проявление Божества, неразумие жестоко, ибо оно безбожно; разум целого народа несоизмеримо выше разума отдельного человека, потому что это Бог, а не частица Его, – оттого человек обязан подчиняться народу, как частица подчиняется единому телу. Царствие Небесное вполне возможно на земле, но для того, чтобы приблизить его, нужно освободить свою жизнь от зла – от порока, от насилия, неравенства, богатства, рабства… И народ, желая создать на земле Царствие Небесное или хотя бы приблизить его, готов был на все – лишения, боль, смерть. Ради всеобщего земного рая люди истребляли своих угнетателей, рушили, жгли, вытаптывали. В крови, грязи и дыму они мечтали о светлом завтрашнем дне, о тихой сытой жизни под великолепной радугой, на прекрасных, залитых солнцем лугах, среди пасущихся стад овец и коров, в играх и забавах с златокудрыми ангелами. И еще на этих райских лугах присутствовало много-много такого, что только способно было явить крестьянское воображение: играющие на волынках пастушки, ароматные круги сыра, сложенные горками, золотые колесницы, запряженные птицами, и хрустальные шалаши, отражающие радугу, а еще – очаги с жареными колбасами, коптильни с окороками и пиво, текущее рекой…

Проповеди Мюнцера и слава о его первых завоеваниях растекались по стране. Люди Мюнцера – ученики и сподвижники, члены народных сект, анабаптисты, – переходя от села к селу, от городу к городу, несли в народ его идеи; эти люди появлялись всюду, где крестьяне и плебс устали терпеть, где ненависть уже пересиливала страх, где человек становился перед выбором – умереть или бороться; люди Мюнцера несли надежду утратившим ее, вносили свет блуждающим в потемках, указывали сильным на силы их, подбивали послушных к неповиновению, бесправным обещали право, а разуверившимся открывали новую веру – веру свободного человека. И все новые и новые крестьянские волнения возникали в разных местах. Требования восставших, вначале разрозненные, непродуманные, иногда противоречащие одно другому, – требования доведенных до отчаяния неграмотных людей, – вскоре приняли, однако, законченный вид в сводном документе под названием Artikelbrief – «Статейное письмо», написанном Мюнцером и его людьми. Основные требования, прозвучавшие в этом документе, были следующие: полное освобождение народа от господ, власть – простому народу, имущество – всем; несогласные с этими требованиями должны были подвергнуться «светскому отлучению» вместе со своим достоянием, а те из дворян и священников, кто готовы были отказаться от своих прежних благ и богатств, получали право вместе с имуществом своим влиться в братство равных…

И рушились замки и монастыри, и пылали села, и лилась кровь. Крестьянские ополчения, поддерживаемые городским плебсом и частью бюргерства, занимали города. Томас Мюнцер, идущий под знаменем-радугой, призывал народ с оружием в руках брать у господ власть, брать их землю и добро и поровну делить все между собой; Мюнцер призывал к единству Германии; он говорил, что Германия князей и дворян – есть разбойный очаг. Германия должна принадлежать народу, который наведет в ней новый порядок – порядок «общей пользы», порядок «божественного права»…

Однако несмотря на то, что Крестьянская война охватила едва ли не треть Германии, восстание было подавлено. Быть может, причиной тому послужила все та же раздробленность страны. К тому же, чем больше становилось восставших крестьян, тем больше у них возникало разногласий: один отряд тянул направо, другой налево, третий после удачного грабежа спешил рассредоточиться, разойтись по домам, чтобы припрятать добро, – не было в их лагере единства. Были измены – часть бюргерства, преследуя свои цели, первое время поддерживала крестьян, но впоследствии, испугавшись размаха восстания и увидев недостижимость своих целей, бюргеры перекинулись в стан врага и немало содействовали избиению крестьянских ополченцев в городах. Также сами крестьяне, из тех, кто имел, что терять, не всегда оказывались последовательными в своих действиях – бывало поддавались на уговоры господ и допускали подрывающие общее дело мягкость и сговорчивость. Томас Мюнцер, прекрасный оратор, проявил себя слабым военачальником. А паства его, лелеющая мечту о всеобщем равенстве и благоденствии и ступающая по пути к земному раю, часто сворачивала с сего пути, едва заслышав звон злата в стороне либо запахи изысканной замковой кухни. В довершение этих крестьянское воображение: играющие на волынках пастушки, ароматные круги сыра, сложенные горками, золотые колесницы, запряженные птицами, и хрустальные шалаши, отражающие радугу, а еще – очаги с жареными колбасами, коптильни с окороками и пиво, текущее рекой…

Проповеди Мюнцера и слава о его первых завоеваниях растекались по стране. Люди Мюнцера – ученики и сподвижники, члены народных сект, анабаптисты, – переходя от села к селу, от городу к городу, несли в народ его идеи; эти люди появлялись всюду, где крестьяне и плебс устали терпеть, где ненависть уже пересиливала страх, где человек становился перед выбором – умереть или бороться; люди Мюнцера несли надежду утратившим ее, вносили свет блуждающим в потемках, указывали сильным на силы их, подбивали послушных к неповиновению, бесправным обещали право, а разуверившимся открывали новую веру – веру свободного человека. И все новые и новые крестьянские волнения возникали в разных местах. Требования восставших, вначале разрозненные, непродуманные, иногда противоречащие одно другому, – требования доведенных до отчаяния неграмотных людей, – вскоре приняли, однако, законченный вид в сводном документе под названием Artikelbrief – «Статейное письмо», написанном Мюнцером и его людьми. Основные требования, прозвучавшие в этом документе, были следующие: полное освобождение народа от господ, власть – простому народу, имущество – всем; несогласные с этими требованиями должны были подвергнуться «светскому отлучению» вместе со своим достоянием, а те из дворян и священников, кто готовы были отказаться от своих прежних благ и богатств, получали право вместе с имуществом своим влиться в братство равных…

И рушились замки и монастыри, и пылали села, и лилась кровь. Крестьянские ополчения, поддерживаемые городским плебсом и частью бюргерства, занимали города. Томас Мюнцер, идущий под знаменем-радугой, призывал народ с оружием в руках брать у господ власть, брать их землю и добро и поровну делить все между собой; Мюнцер призывал к единству Германии; он говорил, что Германия князей и дворян – есть разбойный очаг. Германия должна принадлежать народу, который наведет в ней новый порядок – порядок «общей пользы», порядок «божественного права»…

Однако несмотря на то, что Крестьянская война охватила едва ли не треть Германии, восстание было подавлено. Быть может, причиной тому послужила все та же раздробленность страны. К тому же, чем больше становилось восставших крестьян, тем больше у них возникало разногласий: один отряд тянул направо, другой налево, третий после удачного грабежа спешил рассредоточиться, разойтись по домам, чтобы припрятать добро, – не было в их лагере единства. Были измены часть бюргерства, преследуя свои цели, первое время поддерживала крестьян, но впоследствии, испугавшись размаха восстания и увидев недостижимость своих целей, бюргеры перекинулись в стан врага и немало содействовали избиению крестьянских ополченцев в городах. Также сами крестьяне, из тех, кто имел, что терять, не всегда оказывались последовательными в своих действиях – бывало поддавались на уговоры господ и допускали подрывающие общее дело мягкость и сговорчивость. Томас Мюнцер, прекрасный оратор, проявил себя слабым военачальником. А паства его, лелеющая мечту о всеобщем равенстве и благоденствии и ступающая по пути к земному раю, часто сворачивала с сего пути, едва заслышав звон злата в стороне либо запахи изысканной замковой кухни. В довершение этих белу восставших появился многоопытный враг, их злой гений, коварный и вероломный Георг Трухзес, который не столько с помощью отрядов ландскнехтов, сколько используя хитрость, подкуп, обман, предательство, умел даже небольшими силами, будто орешки, щелкать, громить превосходящие в числе ополчения крестьян.

После года войны последние боевые силы Мюнцера были разбиты в сражении у Франкенхаузена в Тюрингии. Хорошо вооруженная, многочисленная княжеская конница, а также пешие наемники-ландскнехты с пушками и ружьями легко сломили сопротивление почти безоружных, поникших духом крестьян – с цепами, косами и ножами не много навоюешь. Ландскнехты прорвались сквозь линию повозок, за которой укрывались восставшие, и, почти не встречая противодействия, с ожесточением набросились на несчастных. И битва та была вовсе не битва, а беспощадная кровавая бойня; ландскнехты, перестав быть воинами, обратились в мясников. Была весна, и после дождичка стояла радуга как символ счастливого будущего, а под той радугой-мечтой на молодой траве закрутилась ужасная мясорубка. Тот, кто хоть однажды видел работу меди-куса в анатомическом театре, представляет из сей штудии, сколь скорбно зрелище вскрываемого тела и сколь обильны соки даже в одном смертном. А здесь, на небольшой горе, послужившей эшафотом для целого крестьянского войска, посекли, закололи или расчленили больше пяти тысяч человек. Кровь ручьями стекала к подножию горы. Многие крестьяне искали спасения в бегстве и спешили укрыться за стенами Франкенхаузена. Но их от самого убоища преследовала конница – резня продолжалась и на дороге, и в воротах города, и на улицах его – во истребление восставших, во устрашение сочувствующих. Смерть гуляла здесь в шутовском колпаке, насмехалась над жалкими смертными, смерть прохаживалась и в веночке невесты, выбирала для себя лучших, а потом смерть в короне правила, правила… Томас Мюнцер, раненый, был пленен. Князья пытали его немилосердно и изощренно, но им не удалось сломить его гордый дух. И в завершение Мюнцера обезглавили. Его тело в повозке везла черная лошадь, косила назад безумный глаз – и это была смерть…

Всего за время Крестьянской войны погибло свыше ста тысяч крестьян. И было разрушено множество замков и монастырей, и сожжено множество деревень. Царствие Небесное так и не снизошло на землю; вместо бесчисленных тучных стад поля Германии были покрыты костьми; вместо прекрасных опрятных пастушек с волынками блуждал по немецким землям зловещий призрак смерти; крестьяне, оставшиеся в живых, еще более угнетенные и доведенные до совершенного скотства, не разгибали спины в работах у господ – руки крестьян были черные, как сама земля, глаза же пустые, как вид пожарища, а будущее их было, словно холодный и мрачный осенний день с пронизывающим остервенелым ветром и бесконечным дождем, и дальше этого дня не виделось будущее. Крестьянское рабство жило одним днем – от утренней кормежки до вечерней. В тяжких изнуряющих трудах голову не поднимали и радуг – чистых и прекрасных – больше не видели.

После столь печального завершения Крестьянской войны в Великой империи не наступило Великого покоя. Время от времени еще раздавались призывы к оружию, еще волновался в городах плебс, в славном городе Мюнстере была совершена попытка создания коммуны, но и она закончилась кровопролитием. Мартин Лютер, поддерживаемый многими единомышленниками из князей, продолжал Реформацию. Но, боясь новых народных потрясений, он проводил свои преобразования осторожнее, не призывая больше к избиению католиков и разграблению их имущества. Князья сами стремились провести реформу церкви в своих владениях, так как после этого не только светская, но и высшая духовная власть сосредотачивалась у них в руках. Князья-католики становились лютеранами, власть их крепла, и крепли сами княжества. Однако империя оттого не становилась сильнее, а раздробленность была все более явной. Император Карл V, из Габсбургов, разглядев усиление князей, увидел в том немалую опасность и для собственного трона. Собрав войска из преданных ему католиков, он вошел в земли протестантов с настоящей войной. В этой войне Карл V победил лютеран, но не победил лютеранства. Через семь лет новые лютеране в союзе с французским королем одержали верх над императором, после чего между католиками и протестантами был заключен мир. Согласно этому миру, каждый князь имел право сам избирать веру для своих подданных – совершать два таинства или семь, выбрасывать иконы или почитать их, читать проповедь или служить мессу… Германия разделилась на два мира. Но бег шаров по «кегельбану» с тем не прекратился. Еще витали в воздухе идеи Томаса Мюнцера, и еще помнили крестьяне его голос, а уже новые рождались идеи, и зрели новые силы; и равновесие, которое установилось, было неустойчивое. Когда нет единства в вере, невозможно и единство в людях. И тогда, если не придет Учитель и не научит всеобщему, ясному и прямому, как солнечный луч, христолюбивому пути, начнется новая борьба… Да, естество не любит пустоту. Всегда и везде что-нибудь происходит: иногда вспыхивает ослепительным пламенем, иногда зреет медленно и неотвратимо, иногда льется упругим потоком на колесо чьей-то мельницы, а иногда и пылью оседает на холодные развалины городов…

Часть вторая

ЛОВЕЦ В КОРАБЛЯХ

Глава 1

Проспер Морталис, тот молодой датчанин, что направлялся из Копенгагена в Аренсбург на острове Эзель, оказался человеком весьма образованным, поскольку его учеба в университете продолжалась пять лет, из которых два года он посвятил философии и три года – теологии, не считая уже латинской школы, где он постигал азы знаний. Несмотря, однако, на всю свою ученость, Проспер Морталис был прост и открыт, со всеми держался наравне. К тому же он был многоречив и тем всегда привлекал внимание, ибо мог говорить по любому поводу и в речах своих, чаще всего премного занимательных, иногда допускал такие вольности, от которых человек с опытом постарался бы трижды откреститься, дабы не осложнить себе жизнь. Однако эти самые вольности притягивали к Морталису людей. Многоречивость его не имела ничего общего с болтливостью, скорее ее можно было назвать словоохотливостью много знающего человека, с подмешанной к ней малой толикой беспечности, – что при юных летах и образованном уме явление весьма типичное. Датчанин сей был очень общителен и в первый же день, как он попал на «Юстус», сумел подружиться со всеми россиянами и даже с нелюдимым и молчаливым иноком Хрисанфом. Когда Морталис разговаривал с кем-нибудь из команды, он умел перевести разговор в то русло, которое было близко собеседнику, он отлично знал, что человеку приятно, когда кто-то проявляет к нему интерес, и пользовался этим знанием. С Михаилом и Фомой датчанин говорил о корабельных орудиях, о лучших мастерах, производящих зелье-порох, о добрых и худых качествах ружей с ударным кремневым замком. С Самсоном Веретой он говорил о женщинах и поведал новгородцу несколько волнующих «невыдуманных» историй, в которых одна блудница была жарче другой, а также поведал, что именно те блудницы с ним вытворяли… – причем говорил Морталис с таким знанием дела, будто учился последние пять лет не философии и теологии, а тонкостям прелюбодейства, и первые два предмета (один углубленный, другой возвышенный) прекрасно соседствовали и уживались в этом человеке с третьим предметом – познанием любви как высокого и чистого чувства и одновременно как низкого и презренного ремесла, – познанием естественным и проклятым, вожделенным и осужденным, простым и спорным, чудесным подарком с Небес и товаром для гнусной продажи. С Тойво Линнеусом датчанин говорил о навигации, с Андресом о рыбе и лапландских колдунах, инока Хрисанфа разговорил на монастырях, повествуя о том, как Реформация обходится с обитателями их и с их несметными богатствами. Познания Морталиса казались необъятными; обширная осведомленность его происходила, вероятно, от того, что он любил спрашивать и умел слушать. Он о многих много узнал. И о себе кое-что рассказал в одной пространной речи, которую стоит здесь привести. Когда между британцами и россиянами зашел разговор о проступке Джона Баттера, Проспер Морталис сказал слова, которые, будь они произнесены не столь просто и запросто, могли бы прозвучать как наставление:

– Нет ничего удивительного в том, что Джон Баттер оказался истинным размазней. Он поступил сообразно своему имени, и этого стоило ожидать. Ведь все в мире происходит с ведома Всевышнего, и даже то, поверьте, что делается по наущению дьявола. И имена, и нравы людей, и человеческие судьбы – все в руках Господних. И юный родитель заблуждается, думая, что это он сам подыскивает благозвучное имя своему новорожденному возлюбленному чаду. Нет, он попросту ищет то, что назначено свыше, и когда среди тысячи имен находит единственное, которое греет ему душу, и, радуясь, произносит его – тем самым он впервые объявляет судьбу младенца. Но сие есть тайна, и не всегда имя соответствует своему словесному значению, ибо тогда псе было бы слишком просто и невозможно: весь свет оказался бы наводненным победителями, самодержцами, счастливчиками, богатеями, уважаемыми людьми; и не сыскалось бы среди них ни одного побежденного, угнетенного, несчастного, бедного… Ведь не всякий Виктор побеждает, и не всякий Бенедикт денно и нощно восхваляет и благодарит Господа. Да и ваш Баттер… Кто знал заранее, что он не более чем масло, плавающее и морских водах?.. Заблудшую в бордель женщину я называю meretrix[12], и она отзывается, но не потому, что не знает латыни и не понимает обидного смысла сказанного, а потому, что это ее истинное имя, вложенное мне в уста Господом… А вот ваш любезный слуга Проспер Морталис[13]! Я, безусловно, верю, что в имени моем моя судьба. Я живу – я счастлив (да не поймает меня на слове лукавый!), я умру – и от того же безмерно счастлив, потому что моя невесомая нежная душа поднимется высоко-высоко в черное ночное небо и прильнет к ногам Бога всемогущего, и увидит оттуда все – так человек смотрит на муравейник и видит то, что не может обозреть муравей, бегущий среди других муравьев; а прах мой будет тем временем странствовать по морям и землям и однажды, совершенно рассеявшись, охватит собой весь мир; мой счастливый прах тогда познает великую мудрость бытия…

Хотя некоторые посылки Морталиса были бездоказательны, а рассуждения схоластичны, что, впрочем, было свойственно скорее не ему, а школе, его выпустившей, – публикой воспринимались его слова с немалым любопытством, причем каждый, кто сумел уразуметь смысл сказанного, здесь же задумывался над своим именем и над влиянием оного на его судьбу.

Также и к Месяцу Морталис подкатывал пробные шары, нащупывал слабину – то об одном заговаривал, то припоминал другое. Но Месяц и сам был дока порасспросить о том о сем нового человека; поэтому разговор их очень скоро устремился в русло, одним бережком которого оказалось прошлое Морталиса, а другим – его ближайшее будущее…

Происходил Морталис из семьи человека, который до Реформации был католическим священником. Претерпев от церковных преобразований много бед и едва сохранив голову, Морталис-старший оставил сан, обзавелся семьей и народил с женой Кристиной пятерых детей – по одному через каждые два года. Проспер был пятым. Однако обеспечить семью надежным куском хлеба отец Морталис не смог, так как не имел в руках даже самого простого ремесла, и он влачил невеселое существование от одного случайного заработка к другому. Отец Морталис ничего не умел делать, не имел ни связей, ни покровителей и не шел ни к кому в ученики, так как был уже сед. Он пробовал однажды завести частную датскую школу, однако бюргеры не доверили ему своих детей, опасаясь, как бы он не привил им любовь к Риму и чувство почитания к папству. Отец Морталис, не умея никак выкарабкаться из бедности и неудач, опускался все ниже – болото нищеты засасывало его. Время от времени старый Морталис прикладывался к винцу, и, поправив с помощью сего благословенного зелья настроение, он ставил перед собой видавшую виды деревянную кружку и читал ей бесконечные душеспасительные проповеди, в которых был когда-то непревзойденным мастером. Протрезвившись, он страдал от изжоги и чувства вины перед детьми за неудавшуюся собственную жизнь и жестоко, не гнушаясь весьма «сильных» словечек, ругал Реформацию и «ублюдка Лютера, затеявшего всю эту дрянь, не принесшую пользы никому, кроме тех, кто запустил свою алчную руку в сокровищницу церкви». Так высказавшись, отец Морталис рассаживал своих детей рядком и обучал их латыни, ибо считал, что на каком бы языке ни велся церковный обряд, а знание латыни – классического языка науки, искусства, права и деловых бумаг – никому в жизни не повредит. Однако эти трудные похмельные занятия не давали детям Морталиса твердых знаний. И они, выбежав на улицу, быстро забывали все, чему только что научились, – им улица была лучшим учителем, и наукой, и развлечением, и кормушкой. Жена Кристина, не выдержав тягот и унижений нищенской жизни, надорвалась умом, и ее поместили в дом призрения. Отец Морталис после этого оставил пьянство и определил своего младшенького, Проспера, в латинскую школу и даже сумел обеспечить его обучение от начала до конца. Когда Проспер, закончив школу, сказал о том отцу, старый Морталис очень обрадовался и возблагодарил Господа в длинной витиеватой речи, которую произнес по-латыни. Присутствующий при этом Проспер совершил оплошность – он четырежды прерывал речь отца, указывая на допущенные им ошибки. Довольный этим, старик Морталис прослезился, благословил сына, словно был еще в сане, и… указал ему на порог. Сам же достал из шкафа бутылку – никто не оспорит, что Bacchus силен.

Юный Проспер, вкусивший от благ образования и выучившийся использовать по назначению свой главный instrumentum – голову, без особых трудностей зарабатывал собственный далер уличным писарем – кормился, составляя письма, прошения и еще множество самых разнообразных бумаг на латинском, датском и немецком языках. Однако достигнутого Просперу всегда казалось недостаточно, и он решил продолжить научные занятия уже в университете города Копенгагена. Так он занялся изучением философии, очень важной, но мало почитаемой в Дании науки, а после нее и теологии. Усердие Морталиса и любопытство его были так велики, что увлекали его и к ознакомлению с другими предметами – с римским правом, медициной, – и не остались незамеченными со стороны профессоров. Морталис даже почувствовал благосклонность к себе некоторых из них, что было немаловажно, поскольку вместе с благосклонностью он обрел необходимую свободу передвижения по аудиториям и часто бывал там, куда других попросту не допустили бы. Подрабатывал Морталис, как и прежде, писарем; случалось, давал уроки письма и латыни детям господ; также не гнушался неблагородной работой истопника, грузчика или разносчика товаров. Так что в конечном итоге ему хватало не только на хлеб и воду, но и на масло, мясо, рыбу, ежедневную кружку пива, а также на бумагу и некоторые книги. Учились с Проспером и другие, кто нуждался и подрабатывал, однако они не имели того неунывающего нрава, что был у него, и той неутомимости, что позволяла ему и с утра, и после обеденной трапезы, и к вечеру выполнять одинаково тяжелую работу, а иногда и не спать ночами. Несмотря на этот напряженный образ жизни, юный Морталис находил еще время для вольного чтения греческих и латинских авторов, а также поэтов Италии, Германии, Франции. Познав через поэзию любовь умом, он вскоре познал ее и сердцем, но – вечная история, увы! – он был бедняк, а сердце бедняка, прежде, чем раскрывать для кого-нибудь свои врата, обязано советоваться с кошельком. И кошелек дал ему мудрый совет: не ищи звезд под ногами, люби лишь то, что тебе доступно. Вняв этому совету, Проспер Морталис замкнул свое сердце и принялся любить доступных ему женщин. И хотя все они были женщины с дурной репутацией, но толк в любви понимали получше кичливых патрицианок, и, недорого взяв, они охотно пропустили пытливого Морталиса через свой прекрасный и самый древний университет.

Окончание курса по теологии давало право па приобретение должности пастора или учителя в пределах датского королевства. Но так как в Копенгагене и в ближайших окрестностях свободных мест не было и не предвиделось, то Морталис был принужден поискать что-нибудь для себя в провинции. В этом ему взялись помочь покровительствующие профессора. Они составили для своего любимца довольно обширный благоприятный отзыв – commendatio, в котором, в частности, было указано, что предъявителем отзыва, Проспером Морталисом, за время обучения в университете, помимо философии и теологии, получены самые широкие познания, какие только способен обрести юный ум, не выезжая за пределы Копенгагена. Определение сие выглядело несколько двусмысленно, если не многозначительно. И Морталис долго ломал над этим голову, пока наконец не остановился на мысли о том, что кто-нибудь из злопыхателей нафискалил и доложил профессорам про его посещения борделей, и ученые мужи не могли своему любимцу этого не отметить. Но даже если и так, если Морталис разгадал истинное значение хитро завязанных слов, слова эти не портили доброжелательной сути отзыва, они были всего лишь улыбкой между строк – умной улыбкой умных людей. Профессора, поразмыслив, сошлись во мнении, что если юному дарованию необходимо искать поприще, чтобы со всей полнотой выразить себя, чтобы на самостоятельном пути не подвергаться чуждым влияниям и нажимам, то, пожалуй, самым лучшим для этого местом был бы остров Эзель, что расположен на краю Восточного моря… Остров, ранее принадлежавший Ливонии, был продан без ведома магистра датскому королю ловким эзельским епископом Меннинггаузеном – продан за двадцать тысяч рейхсталеров. Брат короля Дании принц Магнус уже лет девять как правил островом и теми дворянами, ливонскими немцами, какие не захотели вместе с плутом Меннинггаузеном покинуть насиженные места. Ходили слухи, что этим немцам Магнус не очень-то доверял и потому с радостью принимал в своих владениях любого датчанина. На то и был расчет ученых покровителей Морталиса – они полагали, что умному человеку там есть где развернуться и достойными делами стяжать себе добрую славу, а уж после того и столица примет радушно… Проспер от всего сердца поблагодарил профессоров, хотя в их расчет, как и в самого принца Магнуса, не верил, ибо еще и другие он слышал о Магнусе слова. Да делать нечего! Собрал Морталис свои скромные пожитки и направился в порт на поиски судна, какое доставило бы его в город Аренсбург или в иной какой-нибудь город на восточном побережье. И в первый же день набрел он на британских купцов, чьи корабли следовали в русскую Нарву…

Все последующее Иван Месяц уже знал. Он сказал Морталису, что в поисках «Сабины» «Юстус», по всей вероятности, не минует Любека. И там Морталис легко найдет себе попутное судно. Если же ему некуда спешить, то он может и обождать на когге; как все сложится дальше – одному Богу известно, россияне же намечают побывать в Нарве и Ивангороде, так как давно мечтают постоять на русской земле, посмотреть на русского человека и послушать русского попа.

Проспер Морталис не скрывал, что обрадовался этому предложению. И как же иначе, если после встречи с «Сабиной» он лишился всего своего незавидного имущества и не имел даже пустого кошелька!…

Ученый датчанин обратился к Месяцу с речью:

– О, любезный magister navis[14]! Вот уже во второй раз вы спасаете бедного Морталиса: вначале вы уберегли его от морских глубин, а теперь оберегаете от глубин нищенского жития. Да воздаст вам Господь по заслугам!… В наш просвещенный век нелегко приходится просвещенному человеку, и если Провидение не одарит его встречей с кораблем справедливости, то люди, презирая знания и боясь знающего, либо ввергнут его в пучину, либо отошлют подальше от руля, куда-нибудь на остров с романтическим названием Asinus[15]. И пра-вит тем островом человекообразный asinus, ибо он гуляка, пьяница и мот, и сие означает, что он недалек умом, и имя ему более подобает ослиное, нежели великолепное человеческое, каким его нарекли, – Магнус[16]. Впрочем вполне возможно, что я ошибаюсь, ибо это имя как нельзя лучше дополняет ослиную сущность владельца его… А что до спешки, которую вы, господин Юхан, упомянули, то мне спешить некуда, потому что, думается, должность, уготованная на том острове ученому Морталису, зовется не иначе как asinarius – погонщик ослов, и как бы ни бежало время, эта должность своего хозяина дождется.

В свою очередь Месяц рассказал датчанину о себе, начиная с отца, дома на Арбате, с пленных ливонских немцев и дружбы с ними; потом он перешел к осаде Полоцка и к неудачному заступничеству за истязуемого полочанина; особо обсказал немилосердный Иоаннов суд, чем вызвал живейшее любопытство со стороны Морталиса, который признался, что ни разу не видывал ни одного монарха, включая датского короля, – хотя более двадцати лет жил с ним в одном городе; про российского же царя Морталис много слышал и хорошего, и плохого; годы, проведенные в Соловках, уместились в рассказе Месяца в несколько слов и прозвучали на одном выдохе, зато очень подробно и с удовольствием Иван Месяц поведал о тихой тронхеймской жизни, о семействе Кнутсенов и о празднике Люсии.

Беседа была приятна и Месяцу, и Морталису, так как они оба обнаружили друг в друге тот замечательный разум, в котором знания из жизни удачно дополняются обширными знаниями из книг. Собеседники с пользой для себя обменялись тем, что имели, и оттого между ними как будто завязался некий невидимый узелок. И хотя происходили они с противоположных берегов Восточного моря, однако могли теперь сказать друг о друге одинаковое – пес pluribus impar[17]. Знание сблизило их так, как, может, не сближает и родная кровь, – ибо общее знание роднит дух.

Глава 2

Наутро встретили в море десятка полтора небольших рыболовецких судов из Любека, которые направлялись к берегам Сконе для ловли сельди, – нигде по всему морю не водилась такая сельдь, как там. Спросили рыбаков-любечан, не повстречали ли они по пути судно под названием «Сабина» с серебристой русалкой на бушприте. Рыбаки ответили, что видели «Сабину» вчера недалеко от Ростока, и сказали, что «Сабина» – судно любекское и направлялось оно в Любек. После этого расстались с рыбаками, пожелав им удачи. Пока разговаривали, любечане все дивились зеленому российскому флагу с черным двуглавым орлом – явлению небывалому в этих водах, а как стали отдаляться, так всё удивленно оглядывались на когг.

Потом дули противные ветры, и поднявшееся волнение мало благоприятствовало плаванию. И только через два дня после встречи с рыбаками «Юстус» вошел в Любекскую бухту – длинный узкий разветвленный залив. Здесь уже чувствовалась близость большого порта: в водах залива царило оживление – корабли разных стран и из союзных немецких городов, таких как Штральзунд, Росток, Висмар, Данциг, Кенигсберг, поодиночке и целыми караванами шли навстречу коггу россиян. Корабли здесь были большие и малые, были с двумя, тремя мачтами, с сложнейшим такелажем, с богатым резным по дереву орнаментом, с раскрашенными под золото или серебро гальюнными фигурами, со сверкающими на солнце колоколами, с начищенной медной оковкой фальшбортов, с пушечными портами и без них, а были и совсем старинные суда – одномачтовые, беспалубные, со скамьями для гребцов.

Далее прошли в устье реки Траве и, поднявшись по ее руслу на десяток миль, достигли Любека. Вид, открывшийся взорам россиян, был великолепен: огромный город, возвышающийся над рекой и над окружавшей его холмистой местностью, казался простым и уютным – ухоженностью своей, обжитостью, разумной застройкой, и выглядел одновременно величавым, строгим и торжественным – обилием храмов, устремленностью в небеса множества острых шпилей. Город состоял из нескольких сотен красивых каркасных домиков, крытых черепицей и свинцом. Ряды крыш от подножия холмов до их вершин были – как застывшие волны красноватого черепичного моря. И плыли по этому морю от одного сада к другому исполинские корабли-кирхи. Окна и флюгеры поблескивали в солнечных лучах.

Любек, поднявшийся на месте древнего славянского, вендского, поселения и сохранивший славянское название, получил права города от герцога Генриха Льва Саксонского. Используя выгодное положение, город с успехом торговал; и славился ремеслами, и рос, и креп, и привлекал к себе отовсюду гостей, и сманивал умельцев – и всем тем очень мешал своему соседу, датчанину. Было время, Дания овладела Любеком. Но не надолго: Любек сбросил датчан и послал своих людей в Италию на поклон к императору Фридриху II. Император принял послов благосклонно и наделил их город «Большой привилегией»; и Любек стал с тех пор вольным имперским городом. Тогда многие старые и привычные узлы на Восточном море развязались, а завязались узлы новые – на рынках Любека. И бесчисленные нити потянулись к нему – от Лондона до Новгорода, от Испании до Востока, до Индии. Всевозможные товары теперь стекались к Любеку, именуемому среди купцов «немецкими воротами», и все эти товары – рыба, меха, воск, лес, железо, медь, цинк, сукна, бархат, рожь, пшеница, лен, пенька, смола, деготь, соль, пряности, масла, вина… и еще много-много всего, что производится человеческими руками или просто берется человеком у земли, что и перечислить здесь невозможно, – оседало на время, складировалось и выставлялось, облагалось пошлиной и продавалось на любекском стапеле. Если же кто из купцов отказывался подчиниться этому «складочному праву», то «немецкие ворота» перед ним накрывались. Так вольный город богател из года в год и набирался силы, а датчанину это не нравилось, потому что те сокровища, какие должны были осесть в Дании, оседали в Любеке, и те силы, какие должна была обретать Ютландия, обретали берега Траве. Датский король Вольдемар Аттердаг десять лет боролся против Любека и других северонемецких городов. Но Вольдемару не повезло. Столь длительная борьба закончилась поражением датчан и подписанием в Штральзунде позорного для Дании мира, по которому Любек, главный город Ганзы, и союзные ему города и замки, бюргеры и купцы наделялись правами, какими прежде не наделялся никто, – ганзейцы получили возможность поселения, передвижения и торговли во всех областях Датского королевства и в Сконии, а также они теперь имели право свободно пользоваться Эресунном. Ганзейские города овладели почти всем побережьем Восточного моря. А Любек был их господином…

Такого обилия кораблей, как в гавани Любека, Иван Месяц не видел нигде. Целый лес из мачт и рей, веревок и канатов стоял на воде, и сквозь этот лес невозможно было разглядеть причалов. А Тойво Линнеус, стоящий рядом, прищелкнул языком и с сожалением покачал головой. Он сказал, что в Любеке заметно поубавилось кораблей, сказал, что еще на его памяти здесь было в пять раз больше судов, нежели теперь, и купцам приходилось днями дожидаться свободного места у пристаней. Тойво Линнеус говорил удивительные вещи: трудно было представить себе количество судов в пять раз большее, чем то, которое уже поразило Месяца. Однако штурман ничего не придумывал. Еще в Норвегии россияне не раз слышали о том, что мир переменился в худшую для Ганзы сторону. Ганзейские союзные города знали свой взлет, теперь узнали и свое падение. И какие бы меры ни принимал Любек, какие бы ни рассылал указы и ни составлял уставы-скры для своих дворов, и как бы ни напрягали ум и силы немецкие купцы, – закончилось их время, и опали их паруса, другие корабли вышли на стрежень, другие порты оказались вблизи стремнины, и известный всему миру, но опустевший любекский стапель стал не более чем местом прогулки досужих девиц.

Таможенный досмотр, взимание пошлины, беседа с чиновником – дела обычные для обычных судов и известных купцов. На опытный глазок легко определимо, сколько ластов меди поднимет такое-то судно, а сколько ластов сельди уместится в трюме такого-то. И что какой торговец возит и откуда – хорошему чиновнику давно известно. Он едва только различит судно издали, а уж скажет с уверенностью: «от Брютнеров из Риги янтарь», или «сукно из Фландрии на «Святой Катарине», или «на старом «Рупрехте» шведское железо»… Там – пенька для Зассена, там – краски для Акена, тут – кожи для Маленбеке; вон еще парус показался: «Брукхёйзен – не Брукхёйзен… Точно он! Груз древесины из Бергена»… Где-то один купец, где-то другой, а где-то и целая фареркомпания. Вес ласта железа – пять тонн, вес лас-га сельди – двенадцать; успевай, опытный глаз, подсчитывай ящики, фаты, бочки, ворохи, кипы и поставы, куны кож, восковые головы, мешки… гоняй кнехта по трюмам, помечай бумаги цифирью, прикидывай в уме пфенниги, талеры, марки, фердинги, ефимки, флорины-гульдены…

Корабль «Юстус» – необычный корабль. Ганзейский когг, далеко не новый, но в прекрасном габитусе, и, возможно, сменивший с десяток хозяев, и, возможно, проделавший во времени путь, который не всегда был праведным, – легко замечает опытный глаз и обновленную обшивку, и отметины картечи на мачтах и реях, и следы абордажных крючьев на бортах, – а ко всему вооруженный не как купец, а как пристало бы воину. И порожний корабль – легок на плаву. Не купец, не крестьянин – рыцарь у «немецких ворот». Но говорит, что купец, и прикрывается именем всесильного Строганова, и твердит про какого-то Кемлянина. Из России! Вокруг Норвегии, с боем… О, мой Бог!… И англичане, что у пего на борту, подтверждают – купец. Да еще свидетельствуют: в Копенгагене столько мехов сбыл оптом! на целое состояние!… А этим англичанам можно верить, их знают многие любекцы, и им не нужно profiteri se[18]… Что ж! Раскроем ворота. Любек премного почитает тех, в чьих руках состояние. Судно под российским флагом в русле Траве – необычное явление. И если россиянин-купец выглядит так, значит – он выглядит так. Мир переменчив; во всякий божий день нужно думать и подлаживаться. В прежние времена купец был полувоином, теперь он воин: кошель его припрятан под щитом, весы подвешены к локтю той руки, в которой меч, а договор – на острие меча. Восточное море в старые добрые времена было дорогой Ганзы, дорогой прямой и широкой, залитой солнечным светом; теперь Восточное море все чаще становится сумеречной дорогой смерти. И англичане, подобранные «Юстусом», свидетельствуют о том.

Британские купцы и матросы намеревались подать жалобу в городской совет Любека и уже составили, – правда, не без помощи датчанина Морталиса – немецкий текст, в котором говорилось, что одно из судов славного имперского города, верного многовековым традициям чести, честности и обязательности, занимается гнуснейшим ремеслом – морским разбоем, чем порочит репутацию всех немецких купцов и судовладельцев и чернит чистое имя главного города Ганзы. Далее указывалось, что судно это – «Сабина». И подробным образом описывался весь ход грабежа от первого пушечного залпа до заключительных взрывов, после чего в прилагаемом длинном списке перечислялись утраченные компанией товары и иные ценности, а также указывалась стоимость товаров и самих кораблей. В заключение англичане предъявляли к магистрату требования о незамедлительной выплате деньгами или равноценными товарами общей суммы понесенных компанией потерь. Но чтоб пустить в ход свою жалобу, купцам оставалось лишь удостовериться, находится ли в любекской гавани то каперское судно, что доставило им столько бед, – купцы хотели тут же, по горячим следам, пока в трюме «Сабины» еще могли оставаться улики, возбудить дознание.

Вместе с англичанами сошли на берег Иван Месяц, Проспер Морталис, Андрее и Тойво Линнеус. А так как шли они не на сватовство и не на званый пир и могли предположить разные осложнения, то не забыли прихватить с собой оружие; даже ученый датчанин Морталис испросил себе у россиян gladius[19], чего никак от него не ожидали, и, взвесив сей меч, узкий и длинный, на ладони, сказал, что легчайшее перо писца труднее удержать в руке, нежели тяжкое оружие воина. Все, кто владел грамотой, согласились с ним.

В таких крупных портах, как Любек, всегда полно людей – даже если эти порты уже пережили время расцвета. Ведь от бесчисленного множества половина – тоже множество. Купцы-мейстерменнеры, их ученики-юнге, их прислуга, именуемая – кнехт или кнабе, матросы, грузчики, гости из других городов и стран, любопытствующие бюргеры, таможенники, праздно шатающийся плебс, дети, нищие… – кого только не встретишь в этой толчее! А британцы встретили британцев, и изъявления их радости были шумные; многие знали друг друга по именам, многие были связаны общим делом, и если на родине кто-то из них являлся кому-то соперником, то здесь, в чужом порту, они становились друзьями. Поэтому потерпевшие недолго медлили. Рассказав встреченным землякам о своих несчастьях, просили у них помощи. Купцы – народ предприимчивый, дело горит у них в руках. Посчитались тут же на пристани. И вышло у них – двадцать четыре клинка, не считая Месяца, Морталиса, Андреса и Линнеуса. А это уже была сила! Про Джона Баттера сговорились оповестить всю торгующую Англию, чтобы никто из уважающих свое ремесло купцов не имел с ним дела; а любекского капера решили отыскать в тот же день. Задумались, с какой стороны начать поиск «Сабины», а один шкипер из вновь встреченных, по имени Смит, сказал, что ему уже доводилось два-три раза видеть судно под этим названием и слышать кое-что о его темных делишках, но, сказал Смит, он очень сомневается, чтоб эта скорлупа могла расправиться сразу с троими купцами… Как бы то ни было, а на известную Смиту «Сабину» решили взглянуть. Искали не долго, поскольку шкипер приблизительно помнил, где видел корабль. Пришли купцы на место и, согласившись со Смитом, развели руками: на той ветхой посудине, что предстала их взорам, не то что разбоем заниматься, - реку-то боязно было бы переплыть. Не корабль, а насмешка над мореходом, немой укор судовладельцу; вместо молоденькой, полной сил и желаний, стреляющей глазками красотки увидели «Сабину» – старушку, чиненную-перечиненную, с потемневшим от времени корпусом, с уныло скошенными реями и как будто слегка заваленную на левый борт. Однако кое-что в этом судне показалось Морталису и некоторым британцам знакомым, и они указали на то: очертания корабля были точь-в-точь, а также один к одному выглядела посеребренная фигура на бушприте. Купцы некоторое время разглядывали «Сабину» с пристани и были разочарованы и озадачены. Несмотря на сходство, это явно была не та «Сабина», ибо судно – не фигляр, что представляет с утра безусого юнца, а к вечеру превращается в согбенного старца. Мало ли на море похожих кораблей! Мало ли людей, схожих и обличьем, и именем, но таких разных делами!… Британцы, приготовившиеся к драке, вынуждены были выпустить свой пыл в словах. Проговорив проклятия, перемешанные с бранью, купцы немного поостыли и оставили в покое рукояти мечей. Потом они сказали друг другу, что, видно, английские денежки уплыли безвозвратно в чужой карман, а те несчастные, что нашли свой последний приют в царстве сконийской сельди и не услышали даже краткого – Dominus vobiscum[20], – скорее всего, так и останутся не отмщенными. А Месяцу здесь явилась мысль порасспросить кого-нибудь с этого старого корабля об интересующем купцов предмете. И он указал Морталису на матроса, который, верно, был один на судне в этот час, – сидел на ахтердеке и, вооруженный большой иглой, чинил порванную куртку. Морталис сказал купцам не надолго удалиться; сам же попробовал вызвать матроса на разговор и начал с замечания – неужели нигде поблизости не нашлось домовитой женщины, владеющей иглой так ловко, как владеет матрос наукой узлов… На это с ахтердека последовал ответ:

– Владеющий наукой узлов ужели не освоит искусство заплаты?

Морталису понравилось, что человек с судна так ловко вывернул его слова. Это, как видно, был бойкий на язык человек, из тех, кого не трудно разговорить. И, удовлетворившись первой пробой, ученый датчанин подступился с другой стороны:

– Сдается мне, что это совсем не та «Сабина», какую я ищу.

Матрос кинул на Морталиса быстрый взгляд:

– А что тебе до «Сабины», иноземец?

– Имею бумагу от одного человека с одним предложением.

– Служебное письмо?

– Вроде того.

– Что же это за человек? – полюбопытствовал матрос.

Тогда датчанин снова вывел на нужную ему тему:

– Была бы та «Сабина» – всплыло бы и то имя… Матрос с сомнением покрутил головой:

– В Любеке нет больше судов под таким названием. И твоя бумага, наверное, к нам, – тут он на секунду задумался. – Но что тебе не нравится в «Сабине»? Чем не корабль?

Морталис придирчиво оглядел судно:

– Очень уж почтенный возраст у этой «Сабины», и владелец ее, должно быть, совсем не богат, иначе те, кто ему служит, не постигали бы премудростей трудного искусства заплаты. Моя же бумага к богатому человеку.

– Ты прав, иноземец!… – вздохнул матрос. – Судно не новое. Однако оно достаточно крепкое, и на нем без боязни можно ходить аж до Штральзунда!… Конечно, на новом судне и похлебка погуще, и заработок побольше, но таких судов намного меньше, чем желающих наняться на них, – с самыми лучшими служебными письмами, самых здоровых и крепких молодцов. Хочешь – не хочешь, а станешь ценить; помыкаешься, потолкаешься среди нищих и забудешь привередничать… Что же до владельца, то хозяин наш, Герхард Гаук, известен целому Любеку. Он хоть и не богатый, но всеми уважаемый человек, и, поверь, с ним можно иметь дело…

Но Морталис отказался:

– Тот, чей взор ищет юную девицу, прельстится ли старухой? Тот, кто ищет любви, удовольствуется ли благосклонностью? Поищу-ка я корабль поновее…

Человек на ахтердеке пожал плечами:

– Ищи – не ищи… Одному Господу известно, где может гулять девица, пока не станет старухой.

На этом разговор закончился. Так ничего и не выведав, Морталис отошел к поджидавшим его купцам и сказал им главное – прекрасная «девица» хорошо погуляет на их денежки. После британцы обошли весь порт, но другой «Сабины» действительно не обнаружили; и вынуждены были прекратить поиск. Не подозревая даже, как близко к истине они сегодня находились, удрученные купцы изорвали жалобу и кинули ее обрывки в зеленоватые воды Траве.

Глава 3

Когда распрощались с английскими купцами, не спешили возвращаться на «Юстус». Месяц сказал, что уж коли они таким неожиданным образом удлинили свой путь и очутились в сердце Ганзы, в Любеке, то не следует скоро покидать этот город, – ибо, если шаг сделан, почему бы не извлечь из него хотя бы малую пользу. В городе купцов, где каждый ищет выгоду, – один дает, другой берет, оттого оба богатеют, – неужели не найдется применение коггу с вместительным трюмом. К тому же Месяц давно хотел дополнить команду наемниками. Тойво Линнеус, повидавший каперов на своем веку, предупредил, что в деле найма следует держать ухо востро, иначе можно потерять не только судно и груз, но и саму жизнь, так как в крупных портах всегда слоняется в поисках наживы изрядно негодяев, шельмецов и лиходеев, хотя, – сам же и оговорился Тойво, – для каперского дела они-то более других и годны. Так или иначе, а осторожность не помешает. Даниель Хольм, к примеру, держал команду в строгости, никому не доверял, а измену карал беспощадно и не откладывая, спал он вполглаза, ходил с оглядкой и не упускал случая перессорить своих каперов друг с другом до поножовщины. В отношении фрахта судна какому-нибудь владельцу грузов Тойво Линнеус высказал одобрение – пустой трюм корабля он расценивал как дурную примету.

Проспер Морталис сказал:

– Жизнь человеческая – все меньше радостей, все больше печалей, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Почему бы в таком случае не доставить себе лишнюю радость да не погулять по знаменитому Любеку?..

Далее Морталис пустился в ученые рассуждения о том, что высшая на свете радость – это радость ума, но ни в коем случае не желудка, как полагают многие недалекие люди – рабы плоти, забывшие Бога, чревоугодники, – а также эпикурейцы, ищущие в бытии каждодневных наслаждений, и многие другие, порочные и непорочные, гоняющиеся за наслаждениями телесными, коих перечислять здесь – дело долгое и пустое… После этого датчанин заговорил о равновесии радостей и печалей и отсюда по логике вывел, что высшей радости противостоит низшая печаль – печаль плоти – многочисленные болезни и смерть. А если радость – удел разума, а печаль – удел плоти, то все это, соединенное в одном, есть постоянная борьба. Радости же и печали не подвержены смешению, поскольку имеют разную природу. Разуму не свойственна печаль, ибо он жив и должен оттого испытывать постоянную радость. Кроме радости бытия, познания и созидания, ничто не должно пребывать в разуме, тем более докучать ему и мучить его. Если же докучает и мучает, то сие происходит от человеческого несовершенства, от которого человек когда-нибудь непременно избавится. Но если не избавится, то плоть своими печалями подавит человека. Плоти не свойственна радость, ибо она может испытывать только раздражение. И чем несовершеннее человек, тем больше у него раздражений; вслед за человеческим несовершенством приходит смерть, тогда исчезают и радости и печали, смерть прячет все под черным покрывалом…

Месяц и Тойво Линнеус высоко оценили речь Морталиса, признавшись (не без насмешливого блеска в глазах), что давно уже ни от кого не слышали ничего подобного. Еще они сказали, что остров Эзель обретет в лице Морталиса пастыря, достойного и лучшей судьбы, и более многочисленной и влиятельной паствы. А Месяц прибавил, что не лучшим образом поступает тот государь, который отсылает в провинцию разумнейших из своих подданных, вместо того, чтобы приближать их к себе, – плох государь, обращающий разумных в погонщиков ослов, но с ослами управляющий государством… Андрее, простой норвежский рыбак, после глубокомысленной речи Морталиса почувствовал себя человеком очень несовершенным, почти что неживым, так как после разлуки с Люсией жизнь свою проводил в бесконечной печали. И дабы не обращать на себя внимания, он промолчал…

Улицами и переулками, названий которых не знали, шли по Любеку все время вверх и вверх. Месяцу все было любопытно в этом городе: от мостовых до коньков крыш – и каркасные домики, прилепившиеся один к одному, подобно осиным гнездам, и черепичные крыши, непривычные взору россиянина, и обилие шпилей с флажками-флюгерами, и вид церквей с очень высокими тонкими башнями, будто иглами вонзенными в небо, и высокие же стрельчатые окна этих церквей, набранные из великого множества мелких стеклышек. Также привлекали внимание выставки ремесленников; каждый мастер выставлял в окнах своего дома то, что производил: один – сукно, другой – жестяную посуду, третий – ножи разной величины, формы, толщины, четвертый – обувь на любой вкус… В окнах цеха мясников были представлены всевозможные колбасы и колбаски, окорока свежие и копченые – сочные, подрумяненные на слабом огне, накрепко перетянутые бечевой – целиком, а рядом – отсеченные от такого же окорока очень тонкие ломтики, нежно-розовые, полупрозрачные, светлеющие к краям – на хлебе, под зеленью, просто наколотые на пребольшую вилку, – а также свиные и бараньи головы, свиные ножки, ребрышки, птица, дичь… В окнах цеха ювелиров – тоже выставки, но намеренно неяркие, не ослепляющие разнообразием и дороговизной, не отвлекающие покупателя от осмотра выставок других цехов – скорняков, бочаров, пекарей, канатчиков, пивоваров, фонарщиков… На самом высоком месте Любека – Санкт-Мариенкирхе, главная церковь города – строгая, величественная, древняя. Многие гости, рассматривая снизу башни этой церкви, так запрокидывали головы, что с них слетали шляпы; а любекцы, проходившие мимо, только посмеивались. В центре города – знаменитая Рыночная площадь и ратуша с арками. На Рыночной площади, продолговатой, очень просторной, окаймленной плотными рядами двух-трехэтажных домиков, казалось, можно было купить все, что пожелает душа, и даже более того, ибо душа не может пожелать, чего не знает, – Месяц видел на любекских прилавках неизвестные ему, и поэтому кажущиеся необычными, плоды, необычных же формы и цвета. Таких плодов ему не доводилось встречать даже в Москве. Не произрастали они ни в Тавриде, ни в Астрахани. А любекцы знали их и охотно покупали. Также и с рыбой – оказалось, что не всех еще рыб перевидал в своей жизни Месяц. Тут были рыбы и из Атлантики, и из Средиземноморья: длинные и узкие, плоские и широкие, тупоголовые, остроносые, пучеглазые, серебристые, полосатые, зубатые – не было только крылатых, но, говорили, что и такие существуют на свете – в южных морях… Торговцы птицей содержали свой товар в клетках. И здесь было изобилие: хочешь – живьем бери, хочешь, герр, – произведем декапитацию, хочешь – подожди немного, приготовим и поднесем на блюде. Все можем! Только плати!… А там, на пятачке цеха мясников, красивый молодой подмастерье разделывает туши – рубаху скинул, мышцами играет, машет топором, будто забавляется, радуется силе своего тела. И каждый удар точно рассчитан: два раза в одно место не бьет, кость не крошит. Работает парень, улыбается. Молоденькие дамы даже из почтенных бюргерских семей заглядываются на него. «Ах, красив! Посмотри! Но прост, увы! В кровищи руки у подмастерья плахи, у подмастерья топора»… Рынок в Любеке – это ряды, рядки, лотки, прилавки, затененные палатки, бочки, кучи, штуки, непрерывный гомон, говор, смех, встречи, толкотня и звон монет. От всего этого голова идет кругом. И даже если забредешь на Рыночную площадь ненароком, ничего не желая покупать, – все равно без покупки с нее не уйдешь. Были б денежки!… А Тойво Лин-неус все о прежних годах вспоминал: изобилие изобилием, да не тот уже стал Любек, и торговля не та – торговлишка!

Упадок Ганзы не очень сказывался на количестве людей в Любеке. Трудно было представить еще большее их число, особенно если судить по Рыночной площади, где даже в будний день ощущалась теснота. Штурман Линнеус, бывавший в Любеке несколько раз, приметил, что в городе поубавилось купцов и гостей, зато стало больше ремесленников, беженцев из деревень, нищих, безработных подмастерьев и учеников, бродяжничающих матросов, оказавшихся не у дел. Это все был плебс или просто – айнвонеры – бесправные, неимущие, униженные, злые и голодные. Два-три раза видели на улицах патрициев – юнкеров – богатейших купцов, ратманов и бургомистров, проезжающих в крытых экипажах. Остальной имущий, самостоятельный люд именовался бюргерами. В число бюргеров входили купцы, ростовщики, судовладельцы, землевладельцы, богатые ремесленники – все они владели бюргерским правом, то есть являлись полноправными членами городской общины. Жили любекцы, как и повсюду, всяк по достатку: юнкеры – в прекрасных особняках с роскошными фасадами, владетельные бюргеры – в добротных удобных домах, а бесчисленный плебс – как кому придется – подмастерья в домах мастеров, под присмотром, другие, кто имел, чем заплатить, в комнатах, сдаваемых внаем, в подвалах, на чердаках в тесных каморках, в пристройках, лачугах, где-нибудь по соседству с трактиром, или мыловарней, или рядом с шумным цехом кузнецов, – сиречь в местах, откуда бежит нормальный человек с нормальным брюшком. И количество айнвонеров все возрастало за счет крестьян, не выдержавших изнуряющего рабского труда на землях своих господ и покинувших деревню, за счет матросов, списанных с кораблей разорившимися купцами, за счет самих разорившихся купцов и мелких ремесленников. Многие искали жилье, искали хлеба, мечтали влезть в новенькую одежку подмастерья; ждали срока: любекские работодатели нанимали людей за две недели до Пасхи и за две недели до праздника святого Михаила; а до сроков кое-как перебивались поденщиной. Кроме бюргеров и айнвонеров, в городе всегда было полно всякого рода бродяг – чужих ремесленников, надеющихся, что вдали от дома заработок полегче, беглых ландскнехтов, пробирающихся как раз наоборот поближе к дому и желающих совершить это путешествие морем, сомнительных лекарей, увешанных пузырьками с лекарствами и пучками трав, исцеляющими от всех болезней, школяров, устроивших себе перерыв в учебе и бредущих от одной альма матер к другой, нанизывая на свой путь пивнушки, трактиры и прочие злачные места. Любеку оказывали честь посещениями маги-звездочеты, предсказатели судеб, гадалки, ворожеи-знахарки, странствующие фигляры, а также дураки всех мастей, стяжающие за свои дурачества недурные деньги. Люди любят лицезреть дураков, радуясь, должно быть, тому, что сами-то они не дураки. Но дураки, которые на поверку оказываются далеко не дураками, пользуются этим и живут безбедно. Они устами Себастьяна Бранта утверждают, что все вокруг них дураки:

Мужчинам, женщинам пристало

Глядеть в дурацкое зерцало:

Оно в натуре, без личин

Представит женщин и мужчин.

Поэты-певцы, танцоры, мимы и фокусники давали представления прямо на улицах, на площадях, часто вовлекая в свои игры и плутни зрителей. Так, один фокусник-престидижитатор, ухватив Андреса за рукав, вытащил его из толпы зевак и выставил на всеобщее обозрение. При этом фокусник заявил, что все похвалы и все шишки чаще достаются высоким людям. Он объяснил это так: когда господин хочет наградить кого-нибудь из толпы, ему перво-наперво бросается в глаза самый высокий из его слуг – этакая оглобля, и наоборот, если требуется кого-то наказать, взгляд цепляется за самого выдающегося. Публика согласилась с ним. Тогда фокусник заверил всех в том, что он добрый и ничего худого сделать этому великану не собирается. При последних словах Андрее заулыбался, поскольку полагал, что сей невысокий худенький фигляр вряд ли решится причинить нечто худое человеку с саженными плечами и кулачищами-молотами. Далее фокусник сказал, что избранный им великан еще очень молод, что впереди у него целая жизнь, – и если он, увы, не родился королем, то к концу жизни может им стать. И спросил, не пожелает ли юноша загодя примерить знак королевского достоинства, и показал ему красивую корону, склеенную из толстой бумаги и крашеную под золото. Андрее не возражал, к тому же он и сам был не прочь позабавиться, и потому даже слегка присел, чтобы престидижитатору было сподручней надеть венец ему на чело. Фокусник так и поступил, однако при этом сотворил с короной что-то такое, отчего она превратилась в настоящий, а не бумажный шутовской колпак, и даже с колокольцами. Но Андрее этого не видел и вел себя, как, по его разумению, в обычае вести себя королям, – он слегка выпятил грудь, принял на лице неприступное горделивое выражение и бросал по сторонам величественные взоры. Он был простой парень – Андрее из Вардё!… Фокусник кланялся Андресу, называл его Безумным Величеством, а публика потешалась и становилась щедрее. Когда бедный Андрее расслышал перезвон колокольчиков у себя на голове и сообразил, какую шутку с ним сыграли, фокусника и след простыл. Лицо Андреса, проясненное догадкой, было тем более смешно зрителям. Но норвежец не обижался на смех и не спешил скинуть дурацкий колпак… На улицах показывали ученых кошек и собак, ручных белок, мышей, презабавных обезьян, говорящих попугаев. Смуглый африканец, заклинатель змей, сиживал на бойком месте, недалеко от аптеки Льва, – он играл на дудочке простую мелодию, а змея выползала у него из-за пазухи, по руке поднималась на плечо, затем одним-двумя кольцами обвивала ему шею и снова пряталась под рубаху; иногда африканец менял мелодию, и тогда змея выползала к его босым ногам и танцевала и, беспрестанно двигая маленьким черным жалом, наводила на зрителей страх. И совсем уж российскую забаву видел Месяц в Любеке: двое людей, один с волынкой, другой с бубном, водили по городу медведя; первый пронзительно гудел волынкой, второй ударял в бубен, а медведь рыкал возле них и пританцовывал.

Был вечер, в окнах домов зажигались огни. Город быстро погружался в сумерки, и людей на улицах становилось все меньше. Двигая флюгеры, порывами налетал восточный ветер, редкий в этих местах. Он столкнул в небесах тучи, и по крышам простучали редкие капли дождя. Месяц подумал о том, что этот холодный ветер пришел из России, – быть может, он рождался у стен Александровской слободы, быть может, он играл московскими калитками и забавлялся с птицами у куполов православных храмов, быть может, он трепал листву березовых рощ, а потом обдувал плаху у ворот Кремля и раскачивал петли виселиц, не страшась образа смерти; и вскоре свистел в снастях кораблей в Нарве и поднимал бури в Восточном море, сам неся смерть незадачливому мореходу. Один и тот же ветер. О, вечный!… Он в далекие чужие земли принес дыхание многострадальной родной земли, он напомнил про российские беды и боль, про стенания и плач, про стук окровавленного топора, про скрип колеса пыток, про заговоры, отравы, расправы. В этом ветре Месяцу послышались и вздохи скорбящих, и шепоты клевещущих, и посвист ханской сабли, и гудение пламени на пожарище, а также поскрипывание перьев в руках думных бояр и тихий шелест книжных страниц под пальцами царя Иоанна…

Месяц вознес глаза к небесам.

«Господи, величию Твоему нет конца! Останови черные тучи, Господи, скрывающие от детей Твоих солнце. Помилуй нас, грешных, воспевающих бренными устами имя Твое. Воссияй золотым сиянием; светом небесным озари темный разум человеческий, и сердце жестокое просвети и дай ему любви и сочувствия. И меня, стоящего на ладони Твоей, в добром здравии и покое перед ликом Твоим, меня, провидящего боль и мучения на пути моем, укрепи, как Сына своего укрепил, не дай ослепнуть от ненависти и оглохнуть от проклятий, не дай сердцу моему одряхлеть прежде времени от порока и от скудости милосердия. Останови черные тучи, Господи!…»

В это самое время последний малиновый луч заходящего солнца нашел прореху в череде туч и осветил ненадолго высокие любекские башни и крутые островерхие крыши домов, а ветер при этом как будто ослаб. Месяц увидел в этом хороший знак, и сумрачные мысли на время оставили его.

Коротко ударил колокол на Мариенкирхе. Пора было возвращаться на «Юстус». Месяц, Морталис, Линнеус и Андрее в этот день осмотрели весь город и приметили, где чего можно купить и где о чем можно спросить. У самых стен Кафедрального собора Месяц видел книготорговца, разложившего свой товар на низких легких столиках. Там было немало интересных книг, и Месяц решил про себя, что завтра непременно наведается к сему торговцу и не поскупится на серебро. Также повстречали немало трактиров, где досужие бюргеры и айнвонеры нескучно проводили время за кружкой пива или вина, за разговорами, становящимися по мере пития менее понятными и более развязными, за застольными играми и забавами, где всякий пьющий тебе друг, а всякая пьющая тебе любовница. Здесь, надеялись, можно было набрать недостающую дюжину к команде. И здесь же можно было многое узнать: что делается в свете, почем что продается, откуда дует ветер, кому нужен трюм…

Они тем временем проходили узким переулком недалеко от Городских ворот. Проспер Морталис, человек, который способен был удивляться даже самым обычным вещам и восторгаться ими, говорил:

– О, magister navis, может ли быть на свете что-нибудь прекрасней, чем такой вот древний город – urbs, устроенный руками человека? Только созданный Богом живой организм превосходит его разумностью и тонкостью строения, в котором одно естественно служит другому, в котором все корпускулы взаимосвязаны, подобно людской круговой поруке, и если одна частица целого вдруг выпадает, то все целое либо страдает, либо совсем разваливается. Посмотрите на город, господин Юхан! Разве в нем одно не служит другому? Разве церковь его не сердце его, а ратуша с заседающими в ней бургомистрами и ратманами – не мозг ли его? Рыночная площадь, заметьте, как схожа с желудком, а улицы, переулки, переходы, лестницы – с сосудами, по которым растекаются живительные соки – люди. Гавань – это рот, причалы – зубы, окна – глаза, цехи ремесленников – руки… Сходств немало! Что-то входит в организм и в нем остается; ненужное стекает по водостоку в Траве или вывозится с мусором; произведенное ремесленниками расходится по миру; а если страдает от недуга тело – от того голова не болит ли! если где-нибудь на Фляйшштрассе, будто нарыв, зреет заговор мясников, не тревожит ли это членов совета! если воспалена десна, не мучится ли от того вся плоть!… Но живое существо – творение Господа, а город, несущий в основе своей те же начала, – творение человека, который стремится тут приблизиться к Господу… – при этих словах датчанин взялся за голову. – О, бедный Морталис! Куда завели тебя твои речи! Пора уже делать вывод. А он таков: творение человеческих рук, в коем одна корпускула служит другой и одна без другой не обходится, будь то корабль, или дом, или книга, – приближает человека к Господу, ибо человек здесь выступает в роли Творца. Но оговорюсь: творение, созданное человеком, должно быть добродетельно по сути и не должно заключать в себе зла и причинять зло. Только Господь имеет право судить и карать. Человек может приблизиться к Нему, только созидая. И всякий раз, когда человек принимается за суд и казни, он ошибается, поскольку ему не дано по-настоящему помнить, знать и предвидеть…

Вот куда вывели речи Проспера Морталиса. И еще неизвестно, куда бы они вообще ученого датчанина завели, если бы взгляд его не остановился на раскрытом окне во втором этаже одного из домов.

Морталис воскликнул:

– Ах, magister navis, взгляните на ту грустящую девицу в окне. Какой совершенный organismoz! Как, наверное, нелегко далось его создание Господу!…

Все четверо обратили лица к раскрытому окну.

А Месяц покачал головой:

– Вот хитрый Морталис!… Он ведет возвышенные речи о Господе, а глаза его тем временем не пропускают прекрасных девиц.

– Да, она хороша! – согласился Линнеус. – Но думаю, что организмус ее навряд ли – дело рук Господа. Никто не убедит меня в противном: эта красавица началась в обыкновенной земной постели. Вовсе не в заоблачном саду…

Андрее, не замечающий иных женщин, кроме своей Люсии, не сказал ничего.

Когда они проходили под самым окном, то увидели человека, появившегося возле девушки из глубины комнаты, – по виду простого матроса или подмастерье, так как сразу бросалось в глаза, что одет он был небогато, даже неожиданно просто для такого роскошного дома. В этих стенах он сошел бы скорее за прислугу, нежели за хозяина или гостя; но держался он не как прислуга. Полуобняв девушку, человек пытался привлечь ее к себе, а она, наоборот, желая отдалиться, с принужденным неестественным смехом проскользнула у него иод рукой – и при этом локтем задела горшок с цветком, стоявший на подоконнике. Горшок вывалился наружу, и если бы Месяц в ту минуту не видел происходящего и не успел бы увернуться, то горшок как раз угодил бы ему в голову. Но этого к счастью не произошло. Ударившись о мостовую, горшок разлетелся на мелкие осколки. А те двое, что были виновниками неловкого происшествия, тут же высунулись из окна. Красавица-девица, подавляя разбиравший ее смех, на сей раз очень естественный, зажимала себе рот ладонью. Глаза же ее были полны веселостью… Впрочем, она скоро спряталась, ибо не пристало скромной девице из почтенного семейства в упор разглядывать незнакомых ей мужчин, даже если перед тем она едва не разбила одному из них голову. А тот человек из комнаты, глаза и волосы которого оказались черными, как вороново крыло, обратился к Месяцу, словно знал наверняка, что он среди этих четверых – первый:

– Не откажите в любезности, сударь! Постучите в дверь и скажите прислуге, чтоб замела сор. На мостовой грязно – нехорошо!…

Взгляд незнакомца был пронзительный, сверлящий, речь – напротив, мягкая, вкрадчивая, даже, пожалуй, тихая, но все-таки это была речь человека, который привык, чтобы ему подчинялись, – вероятно, глаза усиливали действие негромких слов; как будто глаза волхва, – они цеплялись, приклеивались к собеседнику, проникали внутрь него, наводя беспокойство и повелевая вслушиваться в тихую речь. В общих чертах облик незнакомца был не из приятных, но и безобразным его нельзя было назвать. В этом типе, по-видимому, ярче, чем в других людях, проявлялась зависимость внешнего от внутреннего: доброе содержание сделало бы это лицо красивым. Пусть бы надел эту маску священник, болящий за паству, или заботливый praeceptor[21]*, или любящий поэт – тогда маска бы ожила, и все это были бы лучшие, уважаемые люди. Но за обликом этого человека не виделось доброты.

Как бы то ни было, просьба незнакомца прозвучала в вежливых выражениях, и ничто не мешало ее исполнить. Датчанин Морталис, приметив одобрение Месяца, с готовностью устремился к ступенькам крыльца. Попутно он громким голосом оповестил жителей переулка о том, что в двери к такой прекрасной даме готов стучаться всю жизнь. Он был веселый человек, Проспер Морталис, и не упускал случая пошутить.

Черноглазый незнакомец, выслушав слова датчанина, пробурчал что-то невнятное и закрыл окно.

Глава 4

За ночь непогода разгулялась: тот ветер, что вечером пригнал тучи, к утру обратился в штормовой. Многие суда, покинувшие накануне любекскую гавань, наутро вернулись. Моряки с этих судов говорили, что на побережье творится нечто ужасное: будто между валами проглядывает дно, а вал время от времени накатывается на вал, и тогда они, борясь друг с другом и обгоняя один одного, почти не отстают от ветра. Но когда они достигают земли, то оставляют на пей следы невероятных разрушений, – кое-где, говорили, обвалились кручи, нескольких рыбацких селений как не бывало, в любекской бухте будто бы случилось наводнение, а воды Траве в нижнем течении вышли из берегов. Рассказывали, что после такого ветра моряки даже в штиль придерживают шляпы. Суеверные же говорили, что здесь не обошлось без нечистой силы. Еще /кили на побережье старики, которые помнили Великий шторм, – когда сошлись на далеком севере семь лапландских колдунов и, сговорившись, окружили всю Скандинавию поясом штормов, а застегнули тот пояс белой как мел рыбьей костью,.. целых тридцать три дня удерживали ту кость в своих руках…

Всегда, когда на море штормило, в трактирах Любека было людно. Но даже в самый сильный шторм хватало в трактирах места всем, в ком от голода урчало в желудке, кто спешил надеть на голову виноградный венок Вакха и искал общества вакханок-менад, и у кого в кошельке при каждом шаге позванивало и просилось наружу нескудное серебро, – потому что, как во всяком городе на перепутье, в Любеке было множество трактиров, а еще бытовал такой обычай – если под крышей становилось тесно, выносили столы на улицу. Россияне, каждый из которых получил немало денег из той суммы, что удалось выручить от продажи мехов в Копенгагене, решили проверить, имеет ли датский далер ход в немецком городе. Сошли на берег все, кроме кормчего Копейки, и разошлись по трактирам. Оказалось, что в Любеке далер так же резво катился по столу, как и в датском королевстве, и вино, купленное на него, было хмельное и приятное на вкус, и девочки, привлеченные его блеском, хоть и не разумели ни на грош по-русски, – зато на целый московский рубль были веселы, понятливы и податливы. А большего и не требовалось.

Трактирщик Манфред Клюге арендовал для своего заведения под названием «Танцующий Дик» подвал и три комнаты на втором этаже в доме по Унтертраве. Дело свое прибыльное, но беспокойное старался содержать в чистоте и, по возможности, – в тишине, дабы не давать повода жителям ближних домов раздражаться и прибегать к «соседскому праву». Всех посетителей Клюге принимал радушно, но особенно привечал благородных, богатых и завсегдатаев. Встречал он гостей по-братски, сам рассаживал их, сам обхаживал, подливал да подкладывал, а провожал их, захмелевших и ослабших, – по-отечески, со снисходительной улыбкой, журя за невоздержанность и призывая к умеренности и обязывая прислугу-кнабе, детину саженного роста, разводить отдохнувших по домам. Манфред Клюге хорошо понимал человека: если кто-то искал уединения, то находил его у Клюге, если кто-то хотел рассказать что-либо, то обретал в Клюге участливого слушателя, если кто-то скучающий искал общения, тот слушал речи Клюге и не мог наслушаться – так разумны эти речи были. Он был прост, не обидчив, он готов был подсказать нуждающемуся, поддержать сомневающегося, направить заблудшего, вразумить ошибающегося, принять участие в счастливом, утешить скорбящего, а также оказать множество самых разнообразных услуг, даже очень далеких от характера его заведения. И к нему относились с уважением, и говорили, что хороший трактирщик так же важен, как хороший священник… Однако все это было не ново в питейном деле. Отличался же Клюге от других трактирщиков тем, что не столько преклонялся перед толстым кошельком, сколько высоко и искренне почитал людей умных, образованных, могущих вести изящные речи и понимающих, что и отчего происходит в мире, ибо и сам он имел способность красно говорить и разбираться в происходящем, и то была его, известная многим, слабость. Таких людей он принимал особенно учтиво, помещал их в отдельных комнатах, угощал лучшими винами и вкуснейшими яствами и зачастую брал с них заметно меньшую плату, чем с остальных, а то и забывал брать плату вовсе. По этой причине вокруг трактира Манфреда Клюге всегда вился целый сонм сладкоречивых говорунов, среди которых было немало махровых бездельников, не имеющих за душой ничего, кроме оголтелого краснобайства, и зарабатывающих себе кусок хлеба одной лишь гибкостью языка, – они умели ловко доказать, что черное это белое, а белое это черное, и, глядя и умные глаза Клюге, доказывали сие и не забывали приэтом, как бы между делом, нанизывать на вилку нежные ломтики ветчины. Однако описанная слабость трактирщика Клюге была ему не в убыток; она создавала его заведению добрую славу, и в арендованном подвальчике нередко собиралось покутить очень приличное общество, в котором, кроме молодых досужих рантье, бывали и весьма влиятельные почтенные бюргеры и даже члены городского совета, избегавшие появляться где-нибудь в матросских кабаках и пивнушках, и щедрые на деньги и на покровительство… Так что, как ни поворачивай, а выходит, что в руках у умного человека даже слабость может приносить верный доход и пользу.

Вот к этому-то Клюге и забрели на дымок двое новых для него людей – Иван Месяц и Проспер Морталис. Трактирщик сразу обратил на них внимание, так как вид их и манеры были благородны, кошельки, которые они довольно небрежно бросили на стол, – туго набиты, и ко всему этому они ни на минуту не прекращали своей беседы, касающейся большого значения проповеди в лютеранском богослужении – большего, нежели в православии. Потом разговор их зашел вообще о лютеранстве. И в тот момент, когда трактирщик расставлял перед гостями кружки с пивом и закуску, молодой датчанин с ученым видом укорял Лютера в поспешности его преобразований и утверждал, что результат той поспешности проявляется и поныне: очень много сомневающихся среди лютеран, и когда на нацию, принявшую «аугсбургское исповедание», валятся беды, таких сомневающихся становится больше. Иван Месяц, хорошо знавший ливонских немцев, был совершенно согласен с этими словами и подтвердил их, рассказав, что большинство ливонцев считает победы России в войне с Орденом не победами российского оружия, а наказанием Божьим за вероотступничество, за уход от истинной веры к измышлениям Лютера и Меланхтона. Многие ливонцы говорили, что германцы воевали веками, что они стремились занять все побережье Восточного моря и уже почти заняли его, ибо шведы и датчане – это те же германцы, но тут явился великий преобразователь, и все пошло прахом. Огромное единое, казалось, прочно связанное общим стремлением, вдруг рассыпалось, все перепуталось, ослабло, разошлось по чужим рукам, алчущим приобрести задешево, а то и даром, едва пальцем шевельнув, то, что прежним хозяевам далось в тяжелых битвах, далось созидательным трудом многих поколений, истинной не реформированной верой, повиновением папству, надеждой на воцарившееся постоянство в мире людей, любовью. Однако россияне, сказал Месяц, так не считали – собственной кровью они поливали стены ливонских городов, собственными костьми усеивали ливонские поля, они не сомневались в провидении Господнем, но все, что было взято в битвах, – было взято их руками! Проспер Морталис после этого сказал: – Конечно, если Господь решит покарать, то Он покарает. Однако следует ли связывать свои беды с божественным неудовольствием? Если архиепископ продает за мешок рейхсталеров свое архиепископство, если начальник думает не о судьбе Ордена, а о возможных путях отступления, если воины, забыв о долге и чести, видят в войне только способ заполучить жалованье, а без жалованья и с лужайки не поднимутся, – следует ли здесь все валить на гнев Божий? Не виноваты ли в том человеческие пороки: неразумие, алчность, трусость, корыстолюбие?.. – датчанин попробовал принесенное трактирщиком пиво и, оценив его по достоинству, кивком поблагодарил Клюге и продолжил речь: – А что до воюющих веками германцев, стремящихся занять всеморское побережье, то я так скажу: не знаю народа, который не воевал бы веками, – здесь ливонцы не додумали. И Литва, и Польша, имеющие выход к Восточному морю, тоже были бы не прочь расширить свои границы за счет исконно германских и прусских земель. К тому же ливонцы присвоили себе немалую честь говорить за всех германцев – я такой же германец, как немец из Гамбурга или из Кенигсберга, как швед из Стокгольма, и заявляю, что отродясь не стремился владеть всем побережьем Восточного моря, и ничего не имею против Литвы и Польши, пока они не имеют ничего против меня, и считаю, что ливонская Нарва стала достойной платой за русский Юрьев. А то, что Ревель теперь является городом шведским, а Рига отошла к польской Короне, меня волнует так же мало, как незанятая должность пастуха на острове Эзель… – здесь Морталис снова приложился к кружке. – Клянусь Небом, любекское пиво – лучшее на всем побережье!…

Манфред Клюге, довольный похвалой, спросил, не угодно ли будет молодым господам перебраться в комнату наверху и испробовать там напитка покрепче, чем простое ячменное пиво. Но Месяц и Морталис отказались, заверив трактирщика, что заглянули к нему лишь с целью позавтракать. Тогда Клюге оставил вместо себя кнехта и подсел к заинтересовавшим его «молодым господам». Он сказал:

– Пусть не сетуют на меня мои гости за то, что я нарушаю их уединение и вклиниваюсь в высоко ученую беседу! Но я не мог удержаться от этого, когда услышал, что один из вас россиянин, ибо россияне – не частые гости в наших краях. Пользуясь случаем, хочу выказать почтение России хотя бы в лице этого юного господина и сказать, что русский цесарь Иоанн – величайший монарх в свете, и ему приходится трудно, как никому, однако он из всех своих затруднении умеет выходить с честью и с наименьшими потерями, что удивительно сверх всякой меры, так как у России нет соседа, желающего ей добра, – напротив, каждый норовит унизить ее, ослабить, разделить, урвать от ее владений… Успевай, отбивайся! А Иоанн еще и мастер нападать!… – Клюге, привстав со стула, с достоинством поклонился Месяцу и продолжил: – Однако воистину черное время наступает для России теперь, – когда на шведском престоле сидит Юхан III, враг русского государя, когда Польша и Литва вот-вот заключат против России унию, когда Турция и Крым готовят россиянам войну с юга и уже собирают в Кафе войска и корабли. Все недруги Москвы будто сговорились и назначили единый срок выступления – в начале лета. Кто же у России в друзьях? Ныне таких нет!… Впрочем, Иоанн ищет союза с Англией. Но что такое сей союз? Всем известен английский нрав – Англия верна лишь своим интересам и легко откажется от союзных обязательств при первом же неудобстве. Союз с Англией подобен скользкой палубе – едва только накренится корабль, и ты уже один на один со стихией…

Иван Месяц был немало удивлен тем, что услышал от Клюге, но особенно его встревожили вести о готовящейся унии Польши и Литвы, а также слова о приготовлениях турок и крымских татар. Если все обстояло именно так, то России грозили большие беды… Месяц подумал, что эти беды росли, будто снежный ком, катящийся с горы, – их не останавливали ни крепости, ни человеческие жертвы, ни победы россиян, ни молитвы попов, ни хитросплетения государевых деяний; гряда бед затмевала свет солнца, тучи зла застилали небеса, и не было просвета, и сыпал из туч снег, покрывая голому и плечи каждому… Сказанное сейчас этим трактирщиком было, конечно же, правдой, ибо как железные звенья складываются в единую цепь, так и упомянутые события легко, как бы сами собой, и ровненько укладывались в череду событий предшествовавших, и выстраивались одно за другим от самого Юрьева, за который ливонцы отказались платить Иоанну дань. Эта цепь, цепь войны, стянувшая по рукам и ногам Россию и Ливонию, с течением времени все удлинялась и окручивала виток за витком другие народы, и душила их, и жал из них соки, и, наращивая звенья, ползла все дальше аж до Турции, – и так все длилось уже одиннадцат лет, и даже самые умные и прозорливые люди не пред видели этой удавке конца…

Месяц выразил удивление знаниям трактирщика:

– Не всякому смертному дано располагать зеркалом событий – что к чему и откуда! Государевы послы, бывало, многие годы проводили на чужбине ради отдельного маленького знания, а тут – все как на ладони… Однако я давно из России и не знаю, что там теперь тайно, а что явно.

Клюге со скромной улыбкой ответил:

– Многое из того, что тщательно скрывают короли, известно площадному дурню. А то, чего не знает ни ратман, ни бургомистр, зачастую является предметом для размышлений простого трактирщика из «Танцующего Дика». Ведь трактир – это перекресток, трактир в Любеке – морской перекресток. Каких только вестей не принесут к нему мировые воды!… – трактирщик жестом велел кнехту принести ему пива. – Здесь мне приходилось слышать целые повести о взятии крепостей, и о битвах, древних и нынешних, и о плутнях королей, и о придворных интригах, о любовных авентюрах, о всяких мелочах, двигающих горами, об искусствах, о разных человеческих страстях… А вчера, к примеру, здесь весь вечер говорилось о морском разбое. К моим столам пришвартовалось так много англичан, что если бы я к тому времени спал и внезапно проснулся, то непременно решил бы, что нахожусь не в Любеке, а где-нибудь на берегах Темзы. Часть из этих англичан угораздило попасться в руки каперу, но им повезло – они чудом спаслись. Даже потом как будто преследовали «Сабину» – так назывался каперский корабль – и нашли его в Любеке, но это оказался совсем не тот корабль…

Здесь великан-кнабе принес для хозяина пиво. Трактирщик сделал совсем маленький глоток, дважды причмокнул и облизнул губы. С удовольствием заметил:

– Славное пиво! Оно чуть-чуть пощипывает язык…

– Так что же «Сабина»? – напомнил Месяц.

– «Сабина»? Да… Мне хорошо известен ее хозяин – некто Герхард Гаук. Этот господин не намного старше вас. Отец его, Виллибальд Гаук, потомственный купец, торговал люнебургской и французской солью, имел дом на Менгштрассе и полдома где-то на Клингенберге, а также соляные склады и один корабль. В последние годы дела Виллибальда пришли в совершенный упадок, и он потерял почти все, что имел, и если бы не помощь сына, то старый Гаук умер бы от голода. К сожалению, подобный удел постиг очень многих купцов. Время перестало работать на мельницу Ганзы… Сын же его оказался мало пригоден к каким бы то ни было трудам, кроме морского дела. Не получив богатого наследства, он выжимает из отцовского корабля все, что только можно выжать из этой старинной развалины. О, мои господа! Вы не видели «Сабины»!… – Клюге покачал головой. – Мне было бы боязно выйти на ней в русло Траве, а не то что ходить до Висмара или до Штральзунда. А молодой Гаук ходит. Он перевозит чужие грузы и умудряется зарабатывать этим неплохие деньги. Ему, верно, везет, потому что никто другой не сумел бы выжать из «Сабины» ни гроша. Правда, я слышал, будто за молодым Гауком водятся какие-то темные делишки, но это никак не может быть каперство. В наше трудное время за спиной у каждого можно отыскать надкушенный запретный плод. Иначе не проживешь – река пересохла, мельница остановилась. Нужно же откуда-то подсыпать в свою кормушку, правда?..

Манфред Клюге понимал толк в пиве; он извлекал удовольствие из каждого глотка, он замечал цвет напитка, дух, пенистость, игривость, прозрачность, он оценивал ощущения, полученные от пития, и говорил, что от хорошего пива наступает рай в желудке и ясность в голове: «Если же, господа, пиво произвело на вас обратное действие и вызвало икоту, и нарушило ясность и легкость мысли, то вы можете смело выплеснуть его в лицо тому человеку, который его вам продал. Тот человек – ваш недоброжелатель!».

Так похвалив собственное пиво, трактирщик вернулся к теме разговора:

– Молодой Гаук мог бы быть замечательным парнем, если б не недовольство и некая ущербность, которые глубоко укоренились в нем. Я примечал даже озлобленность, ибо, хорошо зная Гаука, лучше других понимаю выражение его глаз, лица, скрытое значение некоторых его слов, насмешливые речи – Гаук частенько заходит в мой тихий трактир. Все эти недуги гауковой души происходят от червя, который в нем живет, от червя, именуемого бедностью. Если б старый Виллибальд в свое время не разорился, то юный Герхард мог бы дотянуть и до стола в городском совете, и до стула бургомистра, поскольку все в нем для этого имеется – и ум, и образованность, и чувство чести, и много-много сил. Однако судьба распорядилась иначе, она не дала Герхарду богатства – такой мелочи!… И еще судьба не дала ему родства с патрициями. Червь точит, душа болит, человек злится… Что же касается названия его корабля, то там была какая-то история с любовью Герхарда к девице по имени Сабина; девица была, кажется, служанкой в доме его отца. Но в подробностях эта история мне не известна…

Тут трактирщика прервал Морталис:

– Нас подслушивают, не иначе… – и он выразительно повел бровью и незаметно кивнул куда-то назад. – Те, у кого «большие уши», сидят там.

Клюге оглянулся.

В трактире в это время было немало посетителей. Детина-кнехт едва поспевал разносить по столам кружки с пивом, вином и закуску. Купцы из соседних портовых городов, задержанные в Любеке непогодой, никуда не спешили, убивали время; двое кровельщиков, опасающихся подниматься в ветер на крышу, потягивали пиво, у ног их лежали веревки, железные крючья, молотки; несколько молодых бюргеров веселились в обществе девиц, состязались в острословии. А за спиной у Клюге сидели двое: худющий старик в долгополом кафтане ржаво-рыжего цвета и карлик, лохматый, как будто его не стригли и не расчесывали от рождения, с глубоко посаженными зеленоватыми глазами. У старика на боку висел длинный меч без ножен, просто вставленный в веревочную петлю, а у карлика была привязана к поясу дохлая обезьяна.

В тот момент, когда Клюге обернулся, карлик как раз сидел, чуть подавшись в его сторону и всунув себе и ухо воронку из лоскута кожи; при этом широкий раструб воронки был направлен в сторону хозяина трактира. Заметив, что уличен, карлик быстро отнял воронкуот уха и нагло осклабился; в улыбке его открылись два ряда кривых желтых зубов. Карлик щелкнул дохлую обезьяну по носу и сказал, что подслушивать нехорошо. Старик же вежливо кивнул трактирщику и засмеялся:

– Joculator! Шутник!…

А карлик вдруг подпрыгнул на месте и, безумно выпучив глаза, широко разинул рот. Большая белая мышь с писком соскочила у него с языка и, усевшись на столе, принялась умываться.

Старик опять засмеялся:

– Шутник! Что с ним поделаешь…

Девицы, которые все видели, взвизгнули от восторга и захлопали в ладони. Бюргеры же сказали, что если карлик съест эту мышь, то они подарят ему бочонок вина. Карлик, не долго думая, схватил мышь в кулак и забросил ее себе в рот – так все представилось бюргерам. А Месяц со своего места заметил, как в последний момент кулак карлика слегка разжался, и мышь ловко юркнула к нему в рукав. Но хитрый забавник все делал так, как если бы действительно поедал живую мышь: челюсти его работали, на лице возникла брезгливая мина, щеки заметно раздувались, словно от мяска; карлик будто бы глотал и не мог проглотить, давился. В наступившей тишине было слышно, как хрустели на зубах мышиные косточки. Карлик выхватил из рук старика кубок с вином и большими глотками осушил его – запил проглоченную с потрохами мышь. Из глаз проказника катились слезы – ведь он едва не подавился! И если бы Месяц не видел своими глазами, куда подевалась мышь, то вместе со всеми он был бы убежден, что это именно ее мяско выковыривает теперь карлик из зубов. Бюргерам же не оставалось ничего иного, как сдержать данное слово и выставить для мышееда бочонок вина.

Клюге повернулся к своим собеседникам.

– Это нищие, – сказал он. – Старика зовут Штрекенбах Иоахим, а карлика – просто Йоли, или по прозвищу – Запечный Таракан. Они у меня частые гости. И хотя ремесло у них не из уважаемых, это не мешает им иметь при себе большие деньги. Я видел однажды у старика кошелек – тех денег, что там были, с лихвой хватило бы на то, чтоб купить весь мой трактир вместе со мной, кнехтом, прислугой и припасами… Этот Штрекенбах, поговаривают, над всеми нищими король, и пользуется властью не меньшей, чем бургомистр. А может, – все слухи!… По крайности, я не видел его сидящим где-либо с протянутой рукой. Как бы то ни было, мне не важно, нищий он или король; важно, что с кошельком своим он гостит у меня. А Йоли – просто шут. Он и не думал подслушивать, он лишь искал себе зрителей…

Здесь Клюге был вынужден оставить ненадолго Месяца и Морталиса, так как у кнехта его, большого и сильного, но нерасторопного, вышла запарка.

Карлик, положив себе на колени мертвую обезьянку, гладил ей белое брюшко и говорил:

– Я – великий король! И у меня был маленький шут Йоли. Я ел сыр, и шут ел сыр; я ел хлеб, и шут ел хлеб. Так мы все делили при жизни. Но вот мой маленький Йоли умер. Он не поделился со мной смертью. Жадный. Всю забрал себе. О, Йоли!… Как мне быть без тебя? Так скучно править скучными людьми! Так весело бывало, когда за вожжи брался шут и правил умниками. Тогда дурацкий колпак становился расхожим предметом, а надевшие его обретали почет. Полный город, полная страна дураков. Чем выше, тем дурнее, чем дурней, тем выше! Хорошая игра!… Но умер мой Йоли, колпак его пал с го-ловы. И все увидели, что нет повода смеяться… Я хочу напрощание поделиться с тобой вином, мой маленький мертвый шут!

Карлик Йоли разжал обезьянке зубы, вставил ей в пасть кожаную воронку и принялся заливать через нее вино. Но все вино выливалось наружу тут же из пасти – двумя красными струйками на белую шкуру обезьянки и на колени шута.

Оставив эту затею, карлик сказал:

– Только самый мертвый из мертвых откажется от такого вкусного вина. Неужели это ты, мой Йоли! Так холодно твое тело, и так безжизненны твои глаза. Неужели это ты потешал целые толпы людей: кривлялся и дразнился, и показывал зубы, и поднимал хвост, и повсюду был первым – и среди дураков, и среди умников. Неужели это ты был гордостью бесправного нищего народца!… О, Йоли! Как печален этот мир, когда шут в нем – гордость, разумник же носит маску глупости! когда сытое брюхо с успехом подменяет наполненную голову! когда лживое слово, повелительный глагол в устах пройдохи понукает словесами истины! а поднятый хвост значит больше, нежели умные глаза! Вся жизнь твоя была гримасой и острым словцом, Йоли, а смерть уравняла даже с теми, кто отродясь не гримасничал – у кого лицо, как подошва, и язык с костями…

– Не печалься, малыш, – усмехнулся старик Штрекенбах. – Я куплю тебе другую обезьянку. Обучишь и ее шутовству.

Но карлик ответил:

– Оплакивая шута, я скорблю о себе, о тебе. И о других…

– Это слишком умно для твоей слабой головы, дурень, – сказал уже строже старик. – Не ползай там, где ходят короли, не то закончатся твои гримасничания, и придется старому Штрекенбаху гладить твое остывшее брюшко…

Карлик не замедлил ответить. Их беззлобная перепалка продолжалась. Но Месяц уже не вникал в ее суть. К столу вернулся Клюге, и здесь Месяцу явилась мысль порасспросить трактирщика о фрахте, и он без обиняков завел нужный разговор. Манфред Клюге оказался ценнейшим кладезем знаний. Он тут же припомнил одного человека, который всегда имел товары на провоз и был бы не прочь воспользоваться чьим-то трюмом, – человека с хорошей репутацией, из старинной любекской семьи, благородного занятия, сумевшего в такое переменчивое трудное время сохранить и честь, и дело, и богатство. Для большей убедительности Клюге сказал, что если молодым господам не подойдет этот человек, то им не подойдет никто, ибо тот, за чье благополучие Клюге радеет, – добрейший и разумнейший в своем кругу. Имя его Бернхард Бюргер, а круг, только что упомянутый, это круговая порука нескольких купцов, вложивших свои средства в общее дело; союз их называется – Fahrerkompanie. Это богатый союз, в котором Бернхард Бюргер едва ли не главенствует. Далее трактирщик перечислил и другие любекские торговые объединения, а именно: Свободную компанию (Vrye selschup), Полную компанию (Vulle selschop), компанию торговцев из Циркельгезельшафт, название которой – Kaufleutecompania. Однако первые два объединения мелких и средних купцов, не имеющих достаточного капитала для того, чтобы торговать по одиночке, – эти купцы объединились, чтобы выжить, и с ними молодые господа вряд ли захотят иметь дело; третье названное объединение – это замкнутое объединение патрициев, и они наверняка не пустят в свой круг, в Кауфлейтекомпанию, молодых людей состороны – без родственных связей, без землевладения, без гарантий и поруки. Так что, заключил хозяин трактира, наивернейшим шагом с их стороны было бы предложить свои услуги Фареркомпании почтенных непатрицианских купцов. Конечно, в огромном Любеке в такие беспокойные зыбкие времена, когда каждодневно что-либо изменяется и грядут все новые перемены, торговые союзы могут образовываться на глазах, а старые компании распадаться, и может статься, что скромный Клюге, проводя все время у пивной бочки, уже чего-нибудь не знает, или, не купец, он что-нибудь напутал, – однако, видит Бог, говорит он от чистого сердца и доброй души, основываясь на собственных представлениях об окружающих его вещах. И если молодые господа не приемлют его советов и сами наладят себе фрахт, то Манфред Клюге не только не обидится, а еще и поучится на их опыте, поскольку считает не зазорным поучиться и у молодых…

Но Месяц и Морталис и не думали сомневаться в правдивости его слов.

Месяц сказал:

– Бюргер – так Бюргер! Лишь бы не идти до Нарвы пустыми.

Тогда трактирщик подозвал к себе человека из прислуги и, объяснив ему, где искать Бюргерхауз, послал к купцу с известным предложением.

Чтобы скрасить ожидание вестей, Проспер Морталис произнес речь:

– Наш любезный хозяин, говоря о том, что не грех поучиться и у молодых, сказал прекрасные слова. И любые слова, сказанные в пользу учения, я сочту прекрасными! Постигая основы многих наук, заглядывая в их глубины, я получал чистое знание и не предполагал даже, где найду и найду ли ему применение. Хотя после я понял, что ни одно из знаний не может быть лишним.

Мир непостоянен: бросит и вправо и влево, и возвысит и унизит, и приласкает и ударит – то ты лекарь, то больной, то моряк, то пахарь, то богач, то нищий, то пастырь человеческий, то пастырь ослиный. Всякое знание пригодится, пока пройдешь свой путь из земли в землю. И еще покажется малым, что имеешь, – сколько идешь, столько и будешь обретать… Меня учили до тех пор, пока моя мозговая субстанция не осветилась прозрением. А едва только увидели, что я прозрел, – сразу сняли с меня пелена и выпустили из колыбели знаний. Не напрасно я дергал ножками – я побежал быстрехонько. Я всегда был жаден до знаний, как младенец до молока. И не стыдился этой жадности, как не стыдится своей жадности младенец, хватая материнскую грудь. Когда плод налился и готов сорваться с ветки, лучше снять его, чтобы он не разбил себе бока. И меня сняли, так как я наполнился. Что же за прозрение обрел я? А вот оно: добрые люди зажгли у меня в голове светильник, и я увидел, как темен мир, и как мало над ним таких же светильников, и как слаб еще их свет; я увидел, что подо мной бездна людей, которые так же темны, как и их мир, и так же суетны, как он, и вся жизнь их – полное страданий копошение во мраке. Видя все это, я почувствовал стыд и ощутил вину – во мне так мало света, а я должен осветить их!… Вот, мои господа, то главное, что вложили в меня наставники, – стремление! Я должен! Мать кормилица вскормила меня млеком истины и дала на дорогу хлеб вины. Я отламываю по кусочку и мучаюсь от того, что вижу, – слаб свет, от меня исходящий. Я понимаю, я прозрел, а они, там внизу, все слепы и в неведении, и думают, что им хорошо, потому что помнят – им бывало и хуже. Они не знают, что я им должен, они не видят, что неразумием своим мучают меня, они ничего от меня не ждут, и бо не понимают, что свет в вышине – это их завтрашний день. Но я помогу им – в том мое назначение. Я добуду елей и залью им светильник. Теперь не остановлюсь, разожгу огонь в полнеба – я напишу для них трактат о свете и тьме, а великое изобретение Гутенберга донесет его до каждого. Я призову всех, умеющих делать, собрать учеников и научить их, а всех не умеющих делать вгоню во стыд и направлю на поиски мастера. На примерах близких им людей я покажу, что жизнь человека должна быть праздником труда, а не праздником утробы, ибо тот, кто празднует труд, возвышается, а празднующий утробу неуклонно катится вниз; созидающий возрастает, а разрушающий разрушается сам. Мало ли примеров тому! Осмотритесь, мои господа!…

Манфред Клюге слушал Морталиса с упоением. Речелюбивая душа трактирщика обратилась в губку, которая впитывала каждое прозвучавшее слово. Лицо Клюге как будто просветлело – это разумом он вознесся до заоблачных высот, до великого светильника, лучи которого уничтожают всю плесень и иссушают грязь, и изгоняют болезни и тьму, и дарят жизнью даже камень, самый мертвый из камней. Он был мечтатель, трактирщик Клюге. Он это прятал, но Морталис своей велеречивостью высветил его. Клюге признался, что давно не испытывал в своей душе такой гармонии, – он воспарил, он обратился в воздух, в эфир и ощутил легкость, какую ощущает, должно быть, только божество. Морталис, заскромничав, сказал, что это преувеличение. А трактирщик настаивал на своем, относя «счастливого смертного» к ряду искуснейших риторов и отменных философов, ибо из маленькой прицепки к случайным словам тот сумел вывести великолепную проповедь. Клюге сказал, что хотел бы слушать такие проповеди каждый божий день и желал бы сего юношу себе в пастыри. В довершение всего трактирщик обещал кормить его и его друга бесплатно всякий раз, когда они того захотят, поскольку отныне считал себя должником. Однако Морталис, растроганный похвалами, отказался и сказал, что ему, а тем более его другу, найдется чем заплатить за еду и питье, даже в таком хорошем трактире, как «Танцующий Дик». Клюге же напомнил датчанину его собственные слова о превратностях судьбы – повернется колесо, и сегодняшний богач наденет на плечо сумку нищего и, обойдя много стран и городов, голодный и усталый, остановится однажды у порога «Танцующего Дика». Не дай Бог, конечно!… На эти разумные слова Проспер Морталис только развел руками и заметил, что хозяин трактира не меньший ритор и философ, чем его ученый гость. И Клюге, и Морталис были люди вежливые, и они еще долго могли бы обмениваться любезностями, но явился посыльный из прислуги и сказал, что господин Бюргер принял его хорошо, выслушал со вниманием и, заинтересовавшись предложением, велел передать, что он человек не гордый, человек дела и придет для переговоров в трактир с минуты на минуту. И действительно, Бернхард Бюргер не заставил себя долго ждать.

Это был человек высокого роста, чуть полноватый, приятной наружности, со спокойным проницательным взглядом, более подходящим профессору теологии, нежели купцу, дело которого по большей части хлопотно, достаточно тревожно, чтобы отбить глубокий сон, и что ни день может преподнести нежелательные неожиданности. Одежды на нем были не ярких цветов, темные, дорогие: распашной камзол, короткий плащ, панталоны до колен, башмаки с тупыми носами, на голове – «французский» берет со страусовым пером. Бюргер носил усы и короткую бородку, в которых уже преобладала седина.

Сразу после слов приветствия купец заговорил о деле. Он быстро разобрался, с кем нужно вести переговоры, и спросил Месяца, чьи рекомендации он может предоставить и какие гарантии обещать. На это Месяц ответил, что гарантий он не может дать никаких, кроме собственного слова, а что касается рекомендаций, то он мог бы показать господину Бюргеру бумагу, написанную одним известным датским купцом по имени Якоб Хансен, с которым они подружились и для которого российский когг «Юстус» перевозил товары из Бергена в Копенгаген. Бернхард Бюргер сказал, что хорошо знает Хансена, имел с ним дела и неоднократно встречался с ним в Бергене и в водах Зунда. На его рекомендацию можно положиться, как на собственный опыт. Кроме того, Бюргер отметил располагающее название судна, – и хотя седовласому мужу не пристало доверяться названиям, но вкупе с отзывом известного датчанина и с честными глазами российского капитана оно кое-что значит, – трюмы «справедливого» не должны быть пустыми… Далее разговор зашел о все возрастающих опасностях плавания в Восточном море, о шведских и польских каперах, о войне России с Ливонией и Литвой, о неустойчивости завоеваний – будь то завоевания Московии, Швеции или Польши – и вытекающих отсюда сложностях торговли. Вчера Нарва была ливонской, сегодня это порт российский, а завтра, глядишь, уже будет шведский. Как тут торговать без риска! Чуть где-то всколыхнется людская ненависть, чуть запахнет войной – и торговля сразу идет на спад. Чуткий показатель. Так зачахли многие компании. Новгородфарер, например! Сколько пользы принесла она и ганзейцам, и россиянам!… Но, увы! Прошли те добрые времена, когда можно было положиться на одну только налаженность дела. Теперь приходится думать над каждым кораблем, над каждым человеком, стараться предвидеть такие выпады судьбы, какие и не снились нашим дедам и отцам. Иначе невозможно, иначе не проживешь. Время бежит все быстрее, время бесконечно преображает мир: там, где мой дел обходился мечом, отец мой принужден был брать головой, а мне, внуку и сыну, выпадают и меч, и голова. Жизнь усложняется.

Памятуя о войне и каперстве, Бюргер посоветовал во время плавания сменить российский флаг на флаг торгового города Любека и пристать к какому-нибудь каравану, следующему в восточном направлении. На это Месяц ответил, что его не очень беспокоят опасности, связанные с плаванием под российским зеленым флагом, ибо на борту «Юстуса» имеется четырнадцать пушек. Так же обстоят дела и с караваном: караван – хорошая приманка для капера. Одиночное же судно с опытным штурманом может иметь больше видов на успех. Бернхард Бюргер удовлетворенно кивнул – количество пушек как нельзя лучше убедило его. К тому же ему нравился капитан-россиянин, еще пребывающий в прекрасном возрасте, какой латиняне обозначали одним словом – adulescentia[22], – в коем честь и жизнь часто значат одно и то же и в коем многоразличные хитрости и корысти и стремление к собственному благополучию всеми правдами и неправдами имеют под собой гораздо менее оснований, чем в возрасте более почтенном. Юный россиянин производил впечатление человека уверенного, умного и образованного…

Манфред Клюге с удовольствием потирал руки и предлагал гостям хорошего вина; трактирщика радовало, что он способствовал встрече полезных друг другу людей.

Отказавшись от вина, Бюргер продолжил разговор. Дня через два-три – к тому времени, наверное, развеется непогода – «Юстус» должен принять груз, который не заполнит всего пространства трюма, но оценивается дорого. Это – первосортная шерсть, красная кожа (rot-lasch), прекрасное любекское сукно (cappelakene), а также немного изделий из янтаря. Все грузы в Нарве будет ждать человек из круга Строганова, persona inter-posita[23] по имени Кемлянин. С ним и будет произведен расчет либо продолжена сделка. А именно: этот Кемлянин загружает судно пенькой, дегтем и воском, и «Юстус» следует в Данциг, где его уже дожидается Готфрид Наин, купец из Фареркомпании. Наин принимает груз и либо производит окончательный расчет, либо, по желанию господ-россиян, дает новый груз, совсем небольшой – два-три ящика янтаря для цехов Бернхарда Бюргера, который, как вы верно понимаете, будет с нетерпением ожидать вас в городе Любеке, где и произойдет окончательный расчет и, возможно, заключится новая сделка. На этом круг замыкается, и в середине его остается Ostsee[24], или Sinus Codanus, как говорили римляне, – дарящий янтарь.

Здесь Иван Месяц счел необходимым заметить Бюргеру, что данное плавание, если осуществится, сведет концы и еще одного круга: начинался он с дающей руки Кемлянина Игната, а закончится его принимающей рукой; иными словами – к доброму человеку и малая ладейка возвращается кораблем, а щедрому воздается еще большей щедростью; сегодня кому-то поможет от доброты душевной, а завтра это к нему непременно вернется серебром или золотом; доброта – от Бога, она есть постоянная; зло сгинет, уйдет, как вода в песок, а доброта, будто пыльца с соседнего цветка, приведет к образованию завязи; кто ведет счет бескорыстию – неизвестно, однако же в Небесах этот счет ведет кто-то. Месяц сказал, что он сам и добрая половина его команды хорошо знают купца Кемлянина, а помимо того – может статься, что когг «Юстус» более принадлежит Кемлянину, чем кому бы то ни было другому; новый круг замыкается на том, что великолепный «Юстус» – всего лишь долг, который надлежит вернуть.

Такой поворот в деле обеспечивал едва ли не самые надежные гарантии и самые лучшие поручительства, ибо получалось, что «Юстус» – собственность одного из купцов Фареркомпании, а именно – собственность заслуживающего всяческого доверия, не раз испытанного и известного по всей Ганзе Игната Кемлянина. И потому Месяц с Бюргером очень скоро поладили и заключили сделку, скрепив ее рукопожатием. Манфред Клюге принес лучшего вина, и вчетвером распили его. Так за разговорами и питьем просидели в «Танцующем Дике» до полудня. Бернхард Бюргер поднялся первым и, расставаясь, пригласил молодых господ в тот же день к себе на маленькое торжество по поводу восемнадцатилетия дочери. Месяц и Морталис ответили согласием и покинули трактир вскоре за купцом, но предварительно они расплатились с Клюге, хотя тот и отказывался брать плату с полюбившихся ему речистых гостей. Также они разузнали у трактирщика, как проще разыскать Бюргерхауз в огромном Любеке.

Сразу от Клюге Месяц и Морталис направились к Кафедральному собору, возле которого вчера видели книготорговца. Но путь их был напрасен: у стен собора хозяйничал лишь ветер. Непогода согнала с насиженных мест многих торговцев; в ветер и дождь даже на Рыночной площади – сплошь пустые места. Разочарование Месяца было так велико, что отразилось у него на лице. И проходящий мимо горожанин заметил это и заговорил с Месяцем, а разузнав о причинах его «печали», показал молодым иноземцам книжную лавку, до которой было рукой подать.

В этой лавке Месяц купил себе целую бочку книг, среди которых добрая половина была из античных авторов: Геродот, Гомер, Платон, Лукиан, Вергилий, Гораций, Светоний – на латинском и греческом языках, а кое-что и переведенное на немецкий. Здесь были и совсем новые тома, изданные знаменитыми книгопечатниками Любека, и старые – Библия, например, в переводе Иеронима, изданная в Майнце более ста лет назад. Из голландцев Месяц предпочел книги досточтимого Эразма, из немцев – Конрада Цельтиса, сатиры и диалоги Ульриха фон Гуттена, полемические труды Лютера, сборник шванков о Тиле Уленшпигеле, странствующем поэте, пословицы, собранные Агриколой, а также «Корабль дураков» насмешника Бранта – книгу, известную в каждой немецкой семье, изданную с многочисленными гравюрами.

Старик-торговец все удивлялся:

– Господин берет так много книг и оставляет у меня целое состояние!… Но господин отлично знает, что представляет в этом мире непреходящую ценность!… – торговец даже прослезился (известно, сколь легки слезы стариков). – Увы, многие уважаемые люди города обходят мою лавку стороной…

Морталис при этом засмеялся:

– Невежество ленивых граничит со слабоумием!

Покидая лавку книготорговца, Месяц объяснил старику, как легче отыскать «Юстус», и сказал, чтобы купленные им книги доставили не позднее завтрашнего дня, поскольку сразу по окончании шторма судно снимется с якоря. Пока Месяц говорил все это, Морталис, привлеченный неким посторонним шорохом, подкрался к наружной двери и резко распахнул ее. На пороге боком ко входу и с кожаной воронкой в ухе подслушивал карлик Йоли. Увлекшись этим занятием, карлик даже не сразу сообразил, что его действо раскрыто, и несколько секунд продолжал оставаться в том же положении, в каком его обнаружил датчанин. В некотором отдалении, прислонившись спиной к стене дома, карлика поджидал король Штрекенбах. Морталис не стал поднимать шума; он отнял у Йоли воронку и больно накрутил ему ухо – так, что ухо тут же покраснело и заметно припухло. Карлик при этом даже не пискнул, но ужасно гримасничал. Потом Морталис до такой же красноты накрутил Йоли и второе ухо и только тогда отпустил. Карлик побежал, смешно покачиваясь с боку на бок и грозя датчанину кулаком. Вслед за Йоли волочилась по камням и подскакивала на неровностях мостовой привязанная веревочкой дохлая обезьяна…

– Ну что?.. – услышал Морталис вопрос Штрекенбаха.

– Нашли на что деньжата тратить! Олухи!… – разочарованно махнул рукой Йоли. – Так у них быстро оскудеют кошельки…

– А отчего горят твои уши?

Карлик злобно покосился на книжную лавку:

– У того долговязого дьявола оказались слишком цепкие клешни.

Глава 5

Когда Месяц и Морталис вернулись на «Юстус», они застали там только Копейку и Тойво Лин-неуса. Штурман выглядел встревоженным, и беспокойна была его речь, когда он советовал Месяцу хотя бы немного умерить разгул россиян. Лин-неус рассказал, что в трактире «Рыцарская кружка» команда «Юстуса» устроила шумное братание с британцами, после чего состоялась крупная попойка, а вслед за ней в том же трактире произошли две ссоры – россияне придирались к морякам со старой посудины «Сабины», какую господин Юхан изволил видеть вчера. Россияне, наслушавшись небылиц от несведущих людей – по большей части грузчиков, не видавших настоящего моря, – обвинили команду «Сабины» во всех бедах английских побратимов и хотели затеять драку. Однако вмешались ландскнехты, привлеченные в трактир шумом, и не дали свершиться кровопролитию. В другой раз россияне задирались с самими ландскнехтами, которые, как показалось россиянам, косо на них смотрели. Но как же было не смотреть на них косо, когда они разворошили, будто муравейник, весь трактир, – правда, за учиненный беспорядок они сполна заплатили серебром, и потому трактирщик помалкивал. Тем не менее – нехорошо! Здесь уже британцы выступили сдерживающей силой, потому что схватка с многочисленными и хорошо вооруженными ландскнехтами могла бы закончиться для россиян плачевно. Заводилой в обоих случаях был новгородец Берета, а за ним всюду шли тверские братья – Михаил и Фома.

Взяв с собой Линнеуса и Морталиса, Месяц тут же отправился в «Рыцарскую кружку», где не застал уже ни ландскнехтов, ни людей с «Сабины». Россияне же и британцы вперемежку с полупьяными девицами сидели вокруг огромного стола, уставленного кубками, блюдами и кувшинами, и, положив руки друг другу на плечи, совершенно расстроенным хором исполняли старинную английскую песнь, – зная слова и не зная, горланя и хохоча, лобызая друг друга мокрыми от вина устами. Был как раз тот момент, когда пиршество незаметно для пирующих обращается в оргию…

Однако оргии не произошло, ибо Иван Месяц, которого до сих пор считали человеком исключительно спокойного нрава, тонкого и возвышенного ума, человеком добросердечным, показал, что умеет носить и другие одежды, и знает немало жестких слов, и, хотя от рождения он боярский сын, – силу в руках имеет завидную… Для начала ухватив растерянного инока Хрисанфа за шиворот и за пояс, он вытащил сего великана из-за стола, чем удивил всех присутствующих; затем, словно грибы из травы, Месяц повыдергивал из круговой поруки Берету и тверских братьев, остальные же, опасаясь стыда, поднялись сами. Англичане и девицы при виде такого насилия вначале возмутились, но потом один купец узнал Месяца и сказал, что этот российский капитан хорошо знает свое дело и возмущение шлюх его вряд ли остановит; еще он, несколько протрезвев, сказал, чтобы другие пирующие британцы, если они сохранили еще хоть чуть-чуть мозгов в головах, поразмыслили, на каком глубоком дне они бы ныне пировали, не подбери их вовремя этот юный капитан… Так задира Берета, а с ним разгоряченная вином компания – инок Хрисанф, Михаил и Фома, также Илья, Корнил, Авдей, Нефед и с ними норвежец Андрее – были оторваны от незатейливых трактирных радостей и заключены в глубокий трюм «Юстуса».

К назначенному часу Месяц и Морталис поднялись в город, но описанию Клюге отыскали Бюргерхауз, добротный двухэтажный дом в тесном переулке, и в некотором удивлении остановились возле него.

– Глядите-ка, magister navis, – воскликнул датчанин. – Не сдается ли вам, что мы тут уже были!… Посмотрите: вон из того окна имеют обыкновение выпадать горшки. Вспомните: под крышей этого дома живет та, что могла бы стать пассией французского короля. Я где-то слышал, будто при его дворе собраны красавицы из лучших домов Европы. Крепитесь сердцем, господин Юхан…

Месяц взошел на крыльцо:

– Не будем же ждать, пока на голову нам свалится новый цветок. Слышишь – как раз ударил колокол…

И они постучали в дверь.

Их встретила молоденькая служанка и приняла в прихожей плащи и шляпы. Затем она провела Месяца и Морталиса в просторный зал, где уже собрались хозяева и гости: Бернхард Бюргер, его красавица-дочь, молодой господин с неприятными глазами и в одеждах простолюдина и две девицы, – должно быть, подруги дочери.

Господин Бюргер представил гостей друг другу.

Дочь его звали Ульрике. Месяц и Морталис преподнесли ей несколько собольих мехов, на что хозяин дома молвил: «Истинно российский подарок!». Подруги Ульрике – худенькая Алина и толстушка Гертруда – приветствовали подарок восторженными восклицаниями: «Ах, какой чудный мех!», «Ах, счастливица Уле!…».

Когда подошла очередь представить молодого господина, Ульрике это сделала сама:

– А вот Герд. Говорят, он мой жених.

– Нет дыма без огня… – опустил глаза Герд.

Правая рука у него была перевязана платком. Герд слегка поклонился новым гостям: как бы с прохладцей, но и достаточно учтиво. Месяц только краткий миг видел его настороженные глаза.

Герд сказал:

– Мне отчего-то знакомы ваши лица, господа. Но никак не могу припомнить, где мы встречались.

– Быть может, в море… – с поспешностью произнес Месяц, видя, что Морталис собрался напомнить про случай с горшком.

– В море?.. – Герд усмехнулся своим мыслям. – Это маловероятно… Меня вообще на море мутит…

– Герд шутит, – сказал господин Бюргер. – Он опытный мореход.

Герд предпочел сменить тему:

– А вы, значит, с «Юстуса»… Да, я уже слышал о вашем судне. Особенно много о нем говорилось сегодня в «Рыцарской кружке». Был даже какой-то шум… Впрочем умные люди не придали этому шуму никакого значения: от него, согласитесь, не подует ветер вправо или влево, и тем более не остановится солнце. Трактирные недоразумения подобны эху – вот они есть, и вот их уже нет, и ничего вокруг не переменилось, все осталось на своих местах. Кроме того, весьма часто бывает, что самая шумная на берегу команда при первой же опасности в море обращается в сущих ягнят.

– Что за опасности? – спросил Месяц.

– Вы, господин россиянин, счастливый человек, если задаете такие вопросы. Со времен знаменитых витальеров Штёртебеккера, а может, и того раньше, в Восточном море полно разбойников-висельников, полукупцов-полуграбителей, воров, убийц, каперов и просто лихих молодчиков, ищущих себе славы и нескучной жизни. Неужели вы не встречались ни с одним из них?

– Миловал Господь!… – ответил Месяц. – Я – простой российский купец, хочу жить безбедно, хочу своим делом приносить пользу отечеству. И никому не желаю зла.

– Что ж! Дай Бог вам добраться до Нарвы… Здесь в их разговор вмешалась Ульрике и сказала, что молодые господа злоупотребляют вниманием других гостей. Ульрике заметила, что беседа о ворах и убийцах – не самая лучшая беседа для девичьих именин. Герд пытался было возразить, говоря, что новые люди – это новые разговоры; но Ульрике ответила ему, что люди-то новые, а вот тон для разговоров он задает старый. И больше не желала слушать возражений.

Ульрике пригласила всех к накрытому столу. И Месяц увидел такое обилие блюд, какие видел, пожалуй, только на царском столе в тот памятный день встречи с Иоанном в Полоцке. Ульрике пояснила, что их кухарка – простая женщина из Везенберга, городка в нескольких милях от Любека, что дальше Любека она не бывала за всю свою жизнь, однако знает толк и во французской, и в голландской, и в немецкой кухне, в чем каждый теперь сможет убедиться. И Ульрике взялась рассказать немного о некоторых блюдах: о салатах, о супах и о сладостях.

Месяца посадили между Алиной и Гертрудой. Морталис оказался возле Гертруды. И не случайно, так как с самого начала он бросал на нее довольно продолжительные взгляды, заговаривал с ней о чем-нибудь и даже во время застольной молитвы старался как бы ненароком коснуться своим локтем ее локтя. Напротив Месяца, через стол, между Гердом и отцом сидела Ульрике. И пока гости нахваливали блюда, пока господин Бюргер говорил здравицу, а Морталис молол разную занимательную чепуху, Месяц рассмотрел Ульрике повнимательней. И у него затрепетало сердце от неожиданной мысли о том, насколько похожа Ульрике на Деву Марию, на Богородицу с соловецкой иконы, явившуюся ему лет пять назад в лютый холод, на вершине горы, и одарившую его золотой ладейкой – знамением свободы и предтечей дальнего пути. Несмотря на пышный наряд, сшитый в подражание испанскому, несмотря на высокий каркасный воротник, придающий девушке вид надменности, несмотря на дорогие украшения, какими она была убрана, подобно царице, – бусы в завитых волосах, нити жемчуга на стройной шее, перстни, вышивки, – Ульрике виделась Месяцу простой и открытой, как тонкое деревце на краю поля; она была самой свежестью и нежностью, так как была юностью; глаза ее были чисты от чистоты душевной, а на губах у нее Всевышний запечатлел любовь; Ульрике еще оставалась безыскусной – ее молодое деревце могло покачнуться и от слабого ветерка, но даже самый большой ветер, похоже, не смог бы это деревце сломить – столько силы заключало его естество… Когда Ульрике заметила, как смотрит на нее Месяц, то залилась таким ярким румянцем, что это не укрылось от всех присутствующих за столом. О том Алина поведала Гертруде за спиной у Месяца, а господин Бюргер сказал, что он целый час выбирал вино у знакомого винодела и не напрасно потратил время – вино превосходно, оно сохранило в себе все то солнечное тепло, какое впитала некогда виноградная лоза, и теперь это тепло бросается в голову. Морталис же с тонкой улыбочкой предположил, что это особое именинное вино, какое бросается в голову не каждому, а только как будто молодым дамам; и предложил – не попробовать ли его еще раз и не последить ли за другими молодыми дамами?.. Так и поступили. Под внимательными и насмешливыми взглядами мужчин Алина и Гертруда вспыхнули, будто свечки (впрочем они вспыхнули бы и без вина). Всем от того стало смешно. И только Герд смеялся без явного веселья; глаза его, обращенные к Месяцу, были холодны.

Далее господин Бюргер чуть-чуть подробнее, насколько знал сам, представил новых гостей. При этом он упомянул о несомненных достоинствах их корабля и сказал, что если бы такими достоинствами обладало хотя бы одно из двух его судов, то они год назад не исчезли бы бесследно, а бороздили бы и доныне морскую ниву. Однако ничего не поделаешь: что пропало – то пропало! Господин Бюргер уже смирился с этим. Зато у него появилась возможность иметь общее дело с такими приятными молодыми людьми, которые через посредство меркатора Кемлянина связаны с самим Аникеем Строгановым… Потом Бернхард Бюргер завел речь о своей родословной и возвел ее до предков, живших двести лет назад и бывших славными мастерами-жестянщиками. А по материнской линии семейство Бюргеров считало себя потомками Патерностер-макеров, или иначе – потомками знаменитых обработчиков янтаря вестфальцев ван Гусфельдов, получивших латинское прозвище за изготовление янтарных четок…

Здесь Проспер Морталис с серьезной миной заявил, что по материнской линии он возводит свой род к древним римлянам и считает себя достойным отпрыском Цицерона; и все засмеялись этой шутке. И только Герду было не очень смешно; глаза его смотрели на датчанина холодно.

Бернхард Бюргер, человек дела и радеющий за дело, нет-нет да и возвращался к делу в своих речах. В связи с этим он скоро завел разговор о русских купцах и о России и сказал, что уже само положение российской державы между Востоком и Западом доставляет ее купцам немало выгод: можно широко брать и широко давать – все полной мерой; Восток сказочно богат, Восток диковинен и многолик; Запад любопытен и учен, Запад славен мастерами, а Россия – самая короткая дорога между ними; собирай, россиянин, левой рукой, раздавай правой – и к твоей кошелке что-нибудь непременно прилипнет, и даже от того малого можно сытно прожить. Так, Строганов – купеческий царь – свои кошелки раскинул от Урала до Лондона. И правый и неправый работают на него – из всего умеет извлечь пользу, и из доброго, и из дурного, – колесо его мельницы быстро крутится в струях воды, но так же быстро оно будет крутиться и под камнепадом. Все к делу приберет – щепки не уронит; умный бережливый человек и в птичьем дыхании согреет руки… За Россией же, сказал г-н Бюргер, великое будущее, ибо она – мост. А разве не процветает лавка, торгующая на мосту!

Однако Герду эти слова пришлись не по нраву: – Россия – темная страна! – возразил он. – В ней почти нескончаемая ночь, в ней беспрерывно сыплет снег. И темен, и плох, и ленив российский народ, и темен, и жесток российский царь. А слуги его, не умеющие отличить латыни от языка греческого., смеют вершить суд; царь истребляет свой народ прямо на улицах и запрещает убирать трупы, и дикие завшивленные собаки поедают их. Звери из лесов приходят в города и села и поселяются в землянках людей, а люди, облачившись в звериные шкуры, прячутся по лесам. Там они дичают до того, что поедают собственных младенцев и друг друга. А царь правит зверьми и не замечает этого, потому что сам зверь, и единственное его развлечение – плаха. Вот вам христианская страна, вот вам мост с процветающей лавкой!… Просто удивительно, как такое возможно в наше просвещенное время! – Герд, не скрывая презрения, скривил губы. – Ведь они даже летоисчисление ведут не от Рождества Христова, а от Сотворения мира. Лавка, выстроенная на российском мосту, не ищет диковинных товаров Востока и не приемлет ученостей Запада, эта лавка торгует черепами. А Строганов ваш – как одинокая свеча в русском храме. Много ли он освещает!… Он один, пожалуй, и живет сытно.

– Ты очень зло сказал, Герд, – укорила Ульрике. – Ты не справедлив.

Глаза присутствующих невольно обратились к Месяцу – что скажет россиянин.

– Плох тот ездок, – ответил Месяц, – который, сидя в повозке за конем, видит в коне лишь хвост с запутавшимися репьями, – и мнит, что это весь конь. Плох и тот собеседник, который судит о державе со слов ее врагов, не видя ее сам, не ступив ни разу на ее благодатную землю… Этот человек невежда. Он думает, будто повсюду, куда не проникает его взгляд, царит ночь. Он не видит разницы между невежеством и темнотой, и если он не знает чего-то, то в области его незнания, конечно же, темно, и там может вечно сыпать снег, и люди вполне могут пожирать собственных младенцев и жить в берлогах… Никто не оспорит, что царь Иоанн жесток; он действительно по Москве расставил плахи… Но даже в наши просвещенные времена найдется ли где-нибудь милосердный правитель? Не прошло и пятидесяти лет с тех пор, как в немецких землях немецкие князья истребили сто тысяч крестьян и залили Германию кровью. Еще живы свидетели тому – на улицах и площадях они поют о Крестьянской войне баллады. И сейчас не точит ли нож католик на протестанта? А протестант не готовит ли католику петлю? И не ведется ли повсюду охота на ведьм и колдунов? В просвещенных городах по указам просвещенных правителей не сгорают ли ныне люди в кострах, как они сгорали на языческих жертвенниках в стародавние времена?..

К этому Месяц еще прибавил, что человек, говорящий плохо о чужом народе, с такой же легкостью может сказать плохо и о своем, так как таит в сердце много ненависти. Добрый человек видит в ближнем лишь доброе, а злой повсюду выискивает зло.

Герд был человек язвительный:

– Я шел на именины к невесте, а попал на проповедь.

– Вы хотели ответа… – Месяц бросил взгляд на Ульрике, которая слушала очень внимательно, и опять обращался к Герду. – Господину не понравилось российское летоисчисление. А понравится ли ему то, что некоторые восточные народы поедают змей и саранчу и даже считают этих тварей лакомством, а другие в нестерпимый зной облачаются в шубы, а третьи за отсутствием воды умываются песком – о том знают многие, ходившие в Палестину и в Александрию, – а четвертые целыми днями сидят неподвижно и находят в том наслаждение, пятые не пьют вина, шестые пишут справа налево, седьмые поклоняются корове, восьмые живут отшельниками, девятые пляшут вокруг огня, а десятые говорят стихами?.. Все это обычаи – не более.

Герд уже не скрывал небрежения:

– Господин Месяц искусен в речах. Он отечество свое готов наделить чертами, какие больше подходили бы ягненку, а из меня слепил некоего блудослова, какой мало понимает даже из того, что сам говорит… Однако мне надлежит напомнить, что российский ягненок, бряцающий оружием, уже который год терзает германскую Ливонию и подминает под себя литовские города… Господин Месяц радеет за отечество. Это понятно. Но он видит свое отечество глазами россиянина и болеет только своей болью. Он не видел своего отечества со стороны – к примеру глазами ливонского немца, который принужден был оставить свою страну, свои возлюбленные леса и поля, свое море и дюны, свои красивые города, свой дом, наконец, и сад, посаженный еще предками, и виноградную лозу, взлелеянную за многие годы, оставить могилы отцов, чтобы уже никогда не вернуться к ним… Он увидел бы, что его Россия – это монстр…

Месяц, немало претерпевший от жестокостей Иоанновых и от его неправедного суда, никак не мог, однако, согласиться с тем, что Россия – монстр.

– Я не причисляю себя к слугам царя Иоанна и не имею особенного желания отстаивать здесь его последние свершения. Однако отстоять их нетрудно, поскольку причины, приведшие к войне, очевидны и общеизвестны. Ливонцы сами навлекли на себя гнев Иоанна, отказавшись платить ему дань, какую платили еще старым московским князьям, – дань за город Юрьев, который россияне, не желая пролития крови, уступили ливонцам в давние времена. Что до Полоцка, отнятого у Литвы, то с самого основания разве он был литовским? И разве однажды, оставляя эти города, россияне не плакали над своими печами и церквями, над своими садами и возделанными полями; разве в других местах им не предстояло все начинать заново; разве не жаль им было могил предков?.. Разве московские князья призывали Орден меченосцев на головы ливам и эстам; разве искали некогда полочане литовского ярма?..

Герд стоял на своем:

– Отказ ливонцев платить дань – для Москвы только предлог. Это известно каждому младенцу. Ливония – лакомый кусок. Ливония – выход к морю. Москва – монстр… наползающий с востока ужасный аспид, нацелившийся задушить за Ливонией Литву, за Литвою – польскую Корону, а за Короной и священную Германию…

– Господа! Господа!… – вмешался хозяин дома. – Ульрике права: Герд, ты слишком занимаешь уважаемых гостей… Нельзя ли обратиться к иной теме, приятной для всех и более приличествующей торжеству?

Герд не ответил. Глаза его были черным-черны, а лицо бледно. Крепко сжатые кулаки упирались в край стола, и все тело его заметно подалось вперед, будто изготовилось к долгому противоборству. Не иначе, Герд мог еще много сказать этому «купцу», прикинувшемуся вначале совершенным простачком. Герд остывал очень медленно.

Воспользовавшись наступившим затишьем, Ульрике стала предлагать гостям отведать новых блюд. Все пробовали и хвалили. Алина и Гертруда сказали, что возьмут себе новых кухарок и непременно из Везенберга. Так они пытались острить, дабы сгладить неприятное впечатление, оставшееся после спора между молодыми господами. Потом общий разговор устремился в другое русло, более легкое, далекое от деяний государей и противостояний держав. Говорили о том о сем, а в общем ни о чем – лишь бы не возникло новых оснований для досадных разногласий. В конце концов уйти от ссоры удалось…

Молодые дамы за общим разговором украдкой поглядывали на Месяца и Морталиса, господин Бюргер все чаще произносил тосты, которые становились все длиннее, а Герд за каждый из тостов исправно пил, имного ел, и бледнел все больше, от чего глаза его казались все чернее.

Проспер Морталис приметил лютню в углу зала и, почувствовав себя к тому времени достаточно привольно, предложил застолью песнь, которая, по его мнению, могла всем усладить слух. Нежно зазвучали струны лютни, глаза Морталиса вдруг обрели лукавое выражение:

У Анхен моей бедра -

Как скулы корабля.

Хожу томленьем полный,

С весны печален я.

А грудь у милой Анхен -

Волна играет с волной.

В пучину такую без страха

Я бросился б с головой.

Глаза ее желанные -

Как взглянут, так съедят.

Увы! Глаза той Анхен

Не на меня глядят…

Действительно, эта «изящная» песнь всех развеселила. Алина и Гертруда захотели танцевать. А Ульрике вспомнила, что тетушка из Франции прислала ей недавно сборники танцев, изданные Пьером Аттеньяном. Правда, сборники были несколько староваты, но это ничего: под старую музыку можно танцевать с таким же наслаждением, как и под самую новейшую. К тому же, Ульрике была уверена, что ни Алина, ни Гертруда еще не слышали ничего подобного. Она села за клавикорд и сыграла сначала медленную величавую павану, затем быструю веселую гальярду, снова павану, но уже не величаво-торжественную, а нежную… Гертруда танцевала с Морталисом, Алина – с Гердом. Бюргер и Месяц не танцевали. Первый сказался старым – он уже относил себя к тому возрасту, когда созерцание танца приносит больше удовольствия, нежели сам танец. Второй попросту не умел танцевать – в то время, когда его сверстники постигали изящное искусство танца, он во мраке соловецкого подземелья душил крыс.

Наконец Ульрике перестала играть и спросила Морталиса, не смог бы он исполнить одну из гальярд на лютне. Датчанин ответил, что преохотно. Он тут же взял лютню и после двух-трех проб заиграл известную уже гальярду довольно уверенно. А Ульрике пригласила танцевать Месяца. И хотя тот отказывался, она вытянула его на круг и принялась показывать основные фигуры. Кое-что у Месяца получилось сразу, кое-что пришлось повторить; и к тому времени, когда Морталис заиграл музыку чисто, без ошибок, без сбивок, Иван Месяц уже мог танцевать достаточно сносно для того, чтобы доставить удовольствие даме. Когда Месяц перестал думать о собственных руках и ногах – куда и после чего их поставить, как отвести, чтобы получилось что-нибудь хотя бы немного похожее на танец, – вниманием его полностью завладела прекрасная Ульрике. Он увидел близко ее глаза, – когда, кроме него, никто не мог увидеть их, – и понял, что это были его глаза, для него, что Ульрике больше ни на кого и ни при ком не пожелает глядеть так; и она не прятала глаз, не прятала душевного приятия его, она сейчас забыла всех и помнила только о нем: это теперь была его тайна и его отрада, ибо он, подобно любимому человеку, был допущен в ее мир и, подобно Богу, сумел заглянуть в ее сердце. Когда в ганце их лица сходились поближе, он улавливал дыхание ее, и оно было такое чистое, – нежнее нежнейшего ладана, или елея, или бальзама, – что кружило ему голову; и дыхание ее было бесконечно знакомо, лишь подзабыто со временем, – это было, как будто, дыхание его матери, это было дыхание всех матерей и одной – единой, вечной, прекрасной – той, что явилась ему некогда с чудотворной иконы…

Алина и Гертруда в это время сидели рядом и следили за танцующей парой. Они были довольны сегодняшней музыкой, и возбуждение их после подвижной гальярды еще не улеглось; они овевали себя веерами и, переводя дух, обменивались замечаниями.

– Какой пригожий россиянин! – блестели глазки у Алины.

Гертруда, ловя взор Морталиса, улыбнулась:

– А датчанин разве плох?

– Ах, посмотри на Ульрике! Она сегодня совсем не похожа на себя. Неужели россиянин так подействовал!… – Алина недоуменно хлопала ресницами. – Посмотри, она совсем забыла, что у нее есть жених. Ты видишь, она едва не упала господину Иоганну на грудь. Какая неловкая!… Ах, право, мне жаль Герда!…

– Герд сегодня много пьет.

– Я понимаю Герда. Ульрике так неприветлива с ним.

– Быть может, всему виной бедность Герда?.. – Гертруда поймала наконец взгляд Морталиса, и они кивнули друг другу.

– О нет! Ты не знаешь! – вдруг вспомнила Алина. – Я слышала, что Герд теперь очень богат. Его простые одежды – блажь… может, привычка… или каприз…

– Герд? Богат?..

Потом Ульрике опять играла на клавикорде. Алина танцевала с Месяцем, Гертруда с Морталисом. Бернхард Бюргер и Герд оставались за столом и, подливая один другому вина, говорили о потерянных бюргеровских кораблях. Правда, до господина Бюргера дошли слухи, будто в одной из сельских церквей где-то недалеко от Штральзунда хранится часть имущества с каких-то кораблей, но подробности ему не известны – чьи корабли, какова причина их гибели, какое время гибели, что за имущество. Для того чтобы это узнать, нужно ехать в Штральзунд. Но дела не отпускают: с одной стороны – потеря времени, которая может обернуться крупными убытками, с другой – жалкие останки кораблей. Но ехать-то все равно надо. Вот и откладываешь со дня на день… Герд же выразил готовность помочь в этом деле; он сказал, что, поскольку часто бывает в Штральзунде, мог бы заглянуть в ту церковь и осмотреть хранимое имущество, даже снять копию с описи. Бернхарда Бюргера это любезное предложение очень обрадовало. Он сказал, что если Герд сумеет что-нибудь прояснить, то Фареркомпания сверх благодарности сделает ему небольшой памятный подарок. «Пет, никакого подарка не нужно! Достаточно и того, что мы с Ульрике…» – Герд не стал договаривать. Они ударили по рукам и выпили еще вина.

Со стороны казалось – Герд так занят беседой с хозяином дома, что не замечает ничего вокруг – ни того, как переменилась Ульрике, ни того, что россиянин, с которым он недавно схватился в словесном поединке, обучился танцевать, и ни того, что Ульрике танцевала с россиянином и во второй, и в третий раз. И будто бы не слышал Герд, как этого наглеца-россиянина и прекрасную Ульрике шут Морталис объявил лучшей парой на танцах в Бюргерхаузе. И если он, Герд, в начале встречи имел основания назваться женихом, то должен был присматривать за своей невестой, дабы не иметь потом основании скрестить с застольным недругом не только речи, но и мечи, – ибо россиянин был совсем не плох собой, и немало образован, и деликатен, и умел держаться непринужденно в обществе дам – качества, которые всегда нравятся дамам. Однако Герд как будто не видел Ульрике и не замечал россиянина; Герд рассказывал господину Бюргеру, что наконец-то пошли в гору его дела, и он имеет выгодные заказы, и уже расплатился с долгами, и если ничто не изменится, то Фареркомпания может однажды обрести в его лице надежного компаньона. Герд, без сомнения, был сильный человек; даже в изрядном подпитии он хорошо владел своим лицом. И только иногда, когда в общем разговоре слышался голос Месяца, Герд слегка мрачнел и весь напрягался, словно хищная птица, приготовившаяся спрыгнуть со скалы и расправить крылья.

С приходом темноты за Алиной и Гертрудой явились экипажи. Вскоре после них засобирались и Месяц с Морталисом. Ульрике заметно потускнела и сказала, что не терпит прощаний. Она спросила только, когда «Юстус» покидает Любек, и, узнав, что через день-другой, – после окончания шторма, – поднялась наверх в свою комнату.

Герд покинул Бюргерхауз вместе с Месяцем и Морталисом. Прощание их было прохладным, но предупредительно вежливым. Герд выразил надежду на то, что они еще встретятся и обменяются речами. «Встретиться? Конечно, – ответил Месяц. – И очень возможно, в этом доме». Тогда Герд неожиданно искренне рассмеялся и, сделав легкий поклон, сказал: «Вряд ли такая возможность повторится!…». Затем он пошел вверх по улице и быстро скрылся в темноте. А Месяц и Морта-лис стали спускаться к Траве.

Глава 6

Едва только Герд исчез из виду, как Морталис завел разговор об Ульрике и сказал, что только Богу с Его непознаваемым разумом и высочайшим провидением способно создать двоих людей, как одного человека, и разбросать их на разные концы земли, одного в Германию, а другого в Московию, чтобы потом свести их па один короткий вечер и показать им -вот, вы один для другого, вы танцуете, вы веселы и прекрасны, и нет никого, кроме вас, но ждет вас разлука, – и тут же, не дав им толком объясниться, развести их… А если бы капер не потопил англичан, то «Юстус» не подобрал бы их, и Морталис, не зная господина Иоганна, зажил бы на Эзеле тихой и размеренной пастырской жизнью, а господин Иоганн прошел бы мимо города Любека и не предполагал бы даже, что в этом городе есть Бюргерхауз, и в нем живет его прекрасная Ульрике, и ждет его, отказывая всем женихам… На эти приятные речи Месяц ответил добросердечному Морталису словами благодарности и прибавил, что если бы все обстояло именно так, как обсказал Морталис, то следовало бы еще поблагодарить капера, потопившего англичан. Что же касается Ульрике, то Месяц признался – действительно, она все перевернула в нем и стала любезна его сердцу, и уже за одно это он готов возносить бесконечные хвалы Господу. Месяц с удовольствием повторил бы прогулку под окнами Ульрике и не устрашился бы падающего горшка, лишь бы еще хоть разок взглянуть на нее. Морталис, человек наблюдательный, как все люди, посвятившие долгое время наукам, сказал, что и Ульрике с самого начала не замечала никого, кроме господина Иоганна, и не умела скрыть, что он пришелся ей по душе, -и оттого так накинулся на него этот пренеприятный тип Герд…

Так Месяц И ученый датчанин за доверительной сердечной беседой шли вниз по улице, а лица прикрывали от встречного ветра полями шляп; и больше глядели под ноги, чтобы не оступиться, и потому не сразу заметили, как четыре фигуры, закутанные в плащи, одна за одной, выскользнули из какого-то проулка и преградили им путь. И только когда в нескольких шагах от них послышался холодный шумок вынимаемых из ножен мечей, Месяц и Морталис посмотрели перед собой и остановились. Тут же, сквозь посвист ветра, расслышали шаги сзади – там еще четверо были на подходе. Осмотревшись и увидев, что путей для отступления нет – справа и слева дома, прилепленные друг к другу, будто ласточкины гнезда, – Месяц здраво рассудил, что, пока им еще не ударили в спину, есть, хотя и не великая, возможность прорваться. Он шепнул о том Морталису и, обнажив свой меч, бросился вперед, отбил два клинка, направленные ему в грудь, кого-то сшиб наземь ударом плеча, но упал сам, споткнувшись о того человека, которого повалил. Здесь сноп искр ударил ему в лицо – это чей-то меч, направленный в него наугад, прошел мимо и искрошился о камень мостовой. Когда Месяц поднялся, то успел еще отбить меч, занесенный над головой Морталиса. А датчанин, должно быть, замешкался в самом начале: гладиус его был необычайно длинен – старый добротный рыцарский клинок, – и извлечь его из ножен одним движением оказалось не очень-то легко. Вот от той задержки Морталис едва и не поплатился собственной головой. Зато когда он сумел обнажить меч, то нагнал на врагов немало страха. Изо всей силы датчанин крутанул гладиус над головой. Противники его, как один, присели. И удар, – бесспорно, внушительной силы – пришелся в стену ближайшего дома, да прямо по окну. Вышибив все стеклышки, рассекши оконный свинец, клинок намертво засел в толстой балке. От того в доме произошел большой переполох: там закричали, забегали, зажгли свет. Но для Месяца этот свет быстро погас, ибо на голову ему набросили сзади мешок, а руки выкрутили за спину. Так же поступили и с Морталисом, который после своего великолепного удара оказался безоружным. Затем эти неизвестные люди, бранясь и поддавая своим пленникам кулаками под ребра, оттащили их подальше от места схватки, где бюргеры уже подняли шум. Месяца и Морталиса обыскали и начали браниться еще больше, когда обнаружили в их кошельках всего несколько датских далеров… «Он гнусный лжец!… – воскликнули люди в плащах. – Он клялся колоколами Санкт-Мариснкирхс, что при этих иноземцах полным-полно серебра». – «Мерзавец!… – согласились с ними другие. – Стоило ли из-за этих грошей звенеть железом!…» Потом люди в плащах стали совещаться – как им поступить с пленниками и каким образом выжать из всего происшедшего сколько-нибудь значительную сумму; и они не придумали ничего лучшего, как отвести «пустых» иноземцев к нему самому и испросить за них вознаграждение.

– Вот тебе и Герд!… – сказал Месяц в надежде, что Морталис услышит его.

– Виселица но нему плачет, – отозвался датчанин из-под своего мешка. – Не успели мы свернуть на другую улицу, как угодили в его ловушку. Придется вам, magister navis, еще сегодня обменяться с ним речами. Да и я скажу ему словечко на языке датском…

Здесь разговор Месяца и Морталиса был прерван. Им посоветовали заткнуться и смирно двигаться туда, куда их ведут. А там, куда их приведут, им посоветовали особо не разумничать и судьбу свою принимать покорно, ибо власть Божья над ними закончилась и вступила в силу власть Ордена, и как Орден решит, так и будет, и теперь им на Бога уповать – дело последнее, пришло время уповать на человека, на магистра, который является единоличным властелином над всеми остальными людьми, – над всеми человеческими слабостями и пороками, над ничтожностью и могуществом, над лишениями и мытарствами, над нечестивостью и низостью, над скверной; и обладая несметными богатствами – инструментом власти, – он властвует над самой грозной силой – над бедностью. И свет, и тьма ему подвластны, а значит, и день, и ночь; и все, что происходит на улицах Любека, – происходит по его указке и для него. И даже ратманы и бургомистры, заседая за семью дверями в городском совете и почитая себя за властителей, властвуют от его воли и по его прихоти, но для них он имеет другой инструмент власти – богоподобное провидение, и все их мысли это его мысли, и все их действия это его действия. Он служит мессу в церкви – не священник, он продает на рынке лошадь – не крестьянин, он стоит у корабельного руля – не кормчий, он мышью бежит по площади и видит всю подноготную, он иглою вонзается в кафтан и понимает всю подоплеку, он сверчком живет в каждом доме и знает про всякий сор. Он помнит все, что было, и предвидит все, что будет. И даже мертвые предметы служат ему: писчие перья писарей пишут ему по ночам все, что писали за день, башмаки ходоков указывают, куда ходили, подушки наушников открывают, что из тайного слышали, кошельки – сколько имели, листы из городской долговой книги прилетают к нему птицами и говорят, кто кому и сколько должен, также пороги трактиров рассказывают ему, кто их переступал, кнехты на причалах – кто к ним пришвартовывался, ножницы портного – какой отрез взяли лишнего, весы торговца – на сколько обвесили, посуда кухарки – что не попало к господскому столу, а юбка шлюхи – кто под нее лазил…

Так они шли по ночному Любеку: служители тайного Ордена и между ними два пленника с мешками на головах и со связанными за спиной руками. Слушая все эти небылицы, Месяц желал только одного – чтобы им на пути встретился дозор ландскнехтов – уж он не пропустил бы мимо эту странную процессию. Но в то же время очень хотелось узнать – кто же он, этот наместник Бога на земле, о котором его слуги не ленятся рассказывать сказки первому встречному поперечному. Однако ландскнехтов не было и в помине.

По некоторым приметам Месяц угадывал путь: сначала двигались под уклон, навстречу ветру – к Траве, потом, действительно, сквозь шум ветра послышался плеск речных волн – шли по берегу; дальше люди в плащах начали путать следы – известная уловка – то вправо, то влево, то вверх, то вниз, два-три раза потоптались на месте, вошли через калитку в чей-то сад – было слышно, как ветер трепал листву, как скрипели деревья, – и через ту же калитку вышли обратно. Месяц подумал: если магистр их так всемогущ, как они о нем сказывали, что же тогда прячется?., кто ему страшен?., и чей ход мысли не ясен его провидению?..

Наконец остановились; скреблись, а не стучались, в какую-то дверь, шептались с человеком, вопрошающим из-за двери; вот стукнули засовы, звякнули цепи, и дверь почти неслышно распахнулась. Месяца и Морталиса втолкнули внутрь, но не спешили снять с них мешки и путы, а повели дальше по каким-то помещениям, беспрерывно хлопая дверьми, потом – по лестницам, все вниз и вниз, до последней двери, из-за которой приглушенно доносилась музыка. Дверь распахнули, и эта музыка, более похожая на хаос звучания множества волынок, свистулек, бубнов и скрипок, дикая, неправильная, грохочущая, скрипящая, сопящая, ворвалась в уши… Здесь безумные музыканты исполняли свое безумие; и они так старались, как будто желали, чтоб полопались меха волынок, да искривились свистульки да скрипки развалились на куски от собственного звука. Но этого не происходило, наоборот, шум нарастал, ибо толпа людей танцевала под эту музыку, все более входя в раж. Месяц слышал шарканье и топот сотен ног, а также возбужденный смех и выкрики – такие, какие, казалось, не способна была извлечь человеческая глотка и не способны были произнести человеческие уста, которые хотя бы однажды произносили слова нежности и любви, слова обращения к матери, к Богу. В этом царствии, казалось, неразумие держало верх над разумом, а хаос и безобразие почитались больше, нежели порядок. Воздух здесь был затхлым и продымленным, что сразу слышалось даже через мешковину; и, будто в преисподней, здесь пахло горелой серой.

Вот с Месяца и Морталиса сорвали мешки, и глазам их предстало невообразимое зрелище… Они стояли в начале большого слабо освещенного зала или, вернее, естественного подземелья, пещеры с низкими каменными сводами и стенами, каким кайло и зубило придали больше прямизны. К стенам во множестве были прикреплены факелы, свечи, фонари и светильники, но огни их были неяркими, так как им не хватало воздуха; по той же причине огни чадили, оставляя на стенах и потолке обильные следы копоти. Подземелье это было столь велико, а свет столь бледен, что противоположная стена оказывалась недоступной взгляду, она терялась в дымке и полутьме. Возможно, и там горели светильники, возможно, и там что-то происходило, но все это было далеко – как будто и не было. А вблизи разворачивалась картина не то оргии, не то шабаша, ибо все участвующие в этом действе словно бы находились во власти какого-то общего дурмана, и веселье их, дикое, разнузданное, пугающее, исходило из этого дурмана, но не от веселящейся души. Желтые, красные, синюшные лица, даже не лица, а хари, маски с безумными глазами мелькали тут и там. В этом хороводе с равным успехом могли бы отплясывать и покойники. Да и люди здесь все были вроде и не люди, а подземные жители, карлики и гномы, или нечистая сила, или невесть какие человечки и человеки, неудачные порождения недр, земное безумство, плоды болящего бремени в чреве или же наоборот – творения непостижимого для человека разума, отличные от человека и потому кажущиеся безобразными, рожденные и, значит, необходимые – зеленоватые дети купороса, землисто-серые чада цинка, черноугольные крепыши, похожие на дьяволов, соляные вскормыши с глазами-кристаллами да кривобокие глиняные малыши со свинцовыми ногами и оловянными головами. Возле этих – иной хоровод, помянутые гномы: датские глазастые бергфолки, ирландские лепрехуны с гвоздиками в зубах и с крохотными деревянными молоточками и ирландские же клариконы с медными кружками, злой шотландский боггарт с украденным ребенком в мешке за спиной, вымазанный угольной пылью немецкий вихтлейн, рядом – угрюмый шведский коболд с кресалом на шее и италийский массариол, известный дамский угодник. А там живая кунсткамера увечий и уродств: безрукие, безногие, безглазые, безухие, с язвами, сочащимися телесным соком, с шанкрами и прыщами, с безобразными рубцами, рябые, кривопалые, шестипалые, колченогие, с хвостами и плавниками, с торчащими клыками и бледно-розовыми, как у общипанной курицы, крылышками за плечами и прочие. Дальше – беззубые старцы, бряцающие кошельками и водящие шашни с сребролюбивыми молодицами; им наперекор – сгорбленные старухи, кокетничающие с корыстными молодцами жиголо и дарящие им серебро. А еще дальше – красавицы-шлюхи водили по кругу пентюхов, держа их за носы, а то и за тестикулы, подманивая сахарно-белыми коленками и хохоча, как от щекотки. Вдоль стен, покрепче ухватившись друг за друга, топтались в подобии танца недужные. Как видно, дурман приглушил их боль, и они, бледные или желтые, иссохшие или отекшие, хромые, скрюченные, облепленные пластырями или вздувшимися пиявками, предавались общему безумию. Им более приличествовали бы теперь тишь и покой госпиталя Святого Духа, нежели вакхические пляски в преддверии преисподней, но уж они были тут и никуда отсюда не торопились. И если бы каждый из людей имел в себе достаточно сил и разума всегда оставаться там, где ему более приличествует, то не было бы места порокам и прегрешениям, поскольку человек наследует от родителей тело, а от Господа чистую душу, не было бы и самой преисподней вместе с ее служителями, соблазнителями, совратителями, а было бы всеобщее благоденствие – сущий земной рай.

Месяц видел перед собой сотни пляшущих нищих. Там, среди немощных убогих стариков и старух, скакали, подобно малым детям, и здоровенные парни. Телесная мощь и отсутствие недугов позволяли им повеселиться всласть. Пыль стояла столбом, гул был в ушах от топота ног и залихватских выкриков. Их возлюбленные подружки что было мочи стучали копытами по каменному полу и высекали тем искры. Другие примеряли козлиные рога и свиные морды, обряжались в шкуры и блеяли, и хрюкали, и кукарекали, и гоготали, и пускали ветры, и у кого сие получалось громче, тот почитался за героя. Среди людей скакали обезьяны. Трескучие сороки и вороны, а также перепуганные нетопыри бесновались над головами пляшущих. Кошки и собаки ходили в шляпах и сапогах; обезьяны, подобно людям, пили нечто из кубков и вычесывали частыми гребнями из своей шкуры вшей. Люди же, как кошки и собаки, бегали на четвереньках и, подобно обезьянам, строили один другому невероятные гримасы.

Это был кошмарный фарс.

Музыканты изо всех сил дули в трубы и дудки; от напряжения у них глаза выкатывались на нос, а щеки раздувались, как паруса корабля в хороший фордевинд; с подбородков капала слюна. Скрипач, выжав из скрипки все, что только мог, здесь же принялся играть на кошачьем хвосте; сам кот сидел у него на плече и дико верещал от движений смычка. Волынщик был и того краше: он пел голосом домашнего гуся, при этом личину с запавшим носом задирал к потолку и показывал всем свои редкие черные зубы; волынка, которую музыкант зажимал у себя под мышкой и игрой на которой сопровождал свое пение, была вроде и не волынка, а раздутое коровье вымя с приделанными к соскам мелодическими и бурдонными трубками. Тот, кто ударял в бубен, делал это бедренной костью. Играющие на свистульках вместе с музыкой плодили червяков. А лютнист, сломав свой благородный инструмент, музицировал, будто на лютне, на крышке гроба.

Так веселилось общество сумасбродов – людей и нелюдей, подобранных друг к другу по признаку безумия, среди которых каждый был совершенно отличен от других, и образ каждого казался настолько завершенным, что был достоин и более подробного описания. Однако по причине многочисленности беспримерного собрания это занятие оказалось бы чрезвычайно обременительным для автора и утомительным для читателя. Да и герои наши, сбитые с толку и подавленные видом происходящего, не все сумели рассмотреть в окружающем их обществе, – а только то, что творилось в непосредственной к ним близости, и то, что выделялось из тысячной толпы, – самое громкое, самое высокое и самое яркое.

Наконец, люди в плащах, захватившие Месяца и Морталиса, удовлетворились зрелищем и стали пробираться через хороводы, кружки и кучки танцующих к середине подземного зала. Идя мимо хромых, слепых, горбатых и увечных, Месяц заметил, что многие из них в действительности не хромы и не слепы, не горбаты и не увечны, что поведение их – сплошные фиглярство и озорство, а вид их – всего лишь искусство красок, искажений, подкладов и всяких зрительных обманов. То были умники среди безумцев, то были хитрецы среди простаков, то были те, кто, оставаясь в тени, потихоньку правили оргией да подкладывали в дымокурни нового дурмана. И появление в подземелье чужих, не одурманенных людей насторожило этих управителей, и они остановились, и вслед за ними постепенно стихла вся толпа. Раздосадованные безумцы расступились, оставив на свободном пятачке Месяца и Морталиса; безумцы смотрели на них и не понимали, кого видят перед собой; спрашивали о том управителей, а управители, поправляя съехавшие набок горбы, отвечали: «Это богачи пришли и всех нас хотят сделать богатыми»; безумцы же смеялись над этими словами и над чужими людьми.

Здесь откуда-то сверху послышался властный строгий голос:

– Что остановились? Пляшите дальше! Пляшите! Вам весело, вам велено. Разве плохо вам жить?..

Помня слова служителей Ордена о магистре, могущем все и дерзнувшем подменить собой Бога, Месяц ожидал увидеть в его лице едва ли не библейского Левиафана или какое-нибудь иное существо под стать собравшемуся обществу, существо, познавшее и вобравшее в себя все пороки подначального общества, создавшее это общество на уровне «достоинств» и недостатков собственной головы. А увидел он человека, восседающего на золотом троне посреди зала, – короля нищих Иоахима Штрекенбаха, и увидел в ногах его – неизменного наперсника, иокулятора карлика Йоли по прозвищу Запечный Таракан, соглядатая и наушника короля.

Управители оргии сказали Штрекенбаху:

– Вот, оказались среди нас чужаки! А другие вопросили:

– Как нам поступить с ними? Ослепить и оглушить? Или же, минуя чистилище, прямиком направить в ад?..

И спросили третьи:

– Как чужаки оказались тут?

Тогда выступили вперед служители в плащах и, указывая на карлика Йоли, сказали:

– Вот он – Запечный Таракан – обманул нас! Он выслеживал этих людей и обещал, что при них мы найдем немалые деньги. Он говорил, что едва мы обнажим мечи, как люди эти падут ниц и будут молить о пощаде. Но все оказалось не так. Стоило нам извлечь из ножен клинки, как эти чужеземцы кинулись в драку, и мы едва не поплатились жизнями. И ради чего!… Мы славнопоработали: мы хорошо сторожили, мерзли на ветру, мы ловко их обложили. И был большой шум! Но получили мы за все – три далера. Быть может, для Запечного Таракана это и богатство, а нам за труды маловато!…

И служители бросили монеты к ногам карлика.

Штрекенбах рассмеялся:

– Я узнаю этих людей! У маленького Йоли с ними особые счеты. Достаточно взглянуть на его распухшие уши, и причина ненависти будет ясна. Однако меня удивляет, что в таком небольшом тельце поселилась такая большая злоба. Ради накрученных ушей стоит ли шуметь на улицах Любека, и обнажать мечи, и бить стекла? Ради горсти серебра стоило ли тащить сюда этих чужестранцев, портить нам праздник и посвящать безбедных в тайны Ордена эрариев[25]? Стоило ли так разукрашивать могущество магистра перед теми, кто и слыхом не слыхивал об Ордене и кто не верит в провидение человека?..

Здесь Месяц и Морталис удивились тому, насколько сведущ Штрекенбах во всем недавно происшедшем, недавно сказанном и даже недавно подуманном. Но видя перед собой седины короля, можно было предположить, что древо его провидения произрастает на почве многолетней житейской мудрости, искушенности, наторелости; и плоды на этом древе из зеленых завязей предположений и догадок давно уже вызрели и обратились в несомненное знание. Когда человек многажды прошел одним путем, он знает, за каким поворотом будет новый поворот и за какой кочкой вырастет другая кочка; проживший долгую жизнь и с закрытыми глазами видит наперед, знает, за каким словом следует дело, а какое слово просто болтовня, знает, за каким делом последует слово, а какое дело не от великого ума, и если сделан шаг первый, он лучше других понимает, каким будет пятый и шестой. Таким, вероятно, и был «великий» провидец нищих, ибо трудно поверить в то, что живут на белом свете люди, читающие, словно в книге, в чужих мыслях. Иоахим Штрекенбах быстро всех рассудил:

– Дабы успокоить честное сердце Йоли, накажем чужестранцев по мере их вины. И пусть казнит их сам Йоли!… – при этих словах публика, несметной толпой напирающая отовсюду, удовлетворенно зашумела, а король с глумливой улыбкой продолжал: – О, мы совсем немного помучаем их, и тогда они сами заплатят, кому следует, за труды: первый раз – за то, что их привели сюда, второй раз – за то, что им посчастливилось лицезреть нас, и в третий раз – за то, что их выведут отсюда! Итак!… Мой Йоли, не желал бы ты накрутить этим господам уши?..

Йоли, конечно же, желал этого. И, сорвавшись с места, он просеменил короткими ножками прямиком к Морталису. Но датчанин был долговяз, и карлик, подпрыгивая, едва доставал ему рукой до пояса.

– Пусть он станет на колени, – прохныкал карлик.

Однако не все в этом зале так желали покуражиться над чужаками. Люди в плащах вступились за них: служители сказали, что двое этих иноземцев не какие-нибудь трактирные ублюдки или крепостные, которых можно пороть розгами, хлестать по щекам, ставить на колени и помещать в свинарники; служители сказали, что видели этих господ с оружием в руках и не хотели бы во второй раз выступить их противниками, ибо то, что недавняя стычка обошлась без крови, – чистая случайность; к тому же слишком очевидным было неравенство сил. Штрекенбах сказал:

– Мне нравится, что мои люди проявляют столько благородства и вступаются за тех, кого сами же только что обобрали. Пусть это будет урок мне и моему приму. Сядь, Йоли! И поразмысли – не глупо ли выносить приговор тем, от кого мы еще не слышали ни слова и о чьих доходах не имеем представления!… Посмотри: хотя при них нашли всего три далера, по виду они господа, а не те, о кого вытирают ноги при входе в трактир.

– Три далера тоже немало, – ответил прим карлик. – В этом зале полно господ, у которых не сыщется и одного далера.

– Еще посмотри… – продолжал король. – Вон тот россиянин – пока он молчит, он не опасен. Но речи его могут быть опасны, поскольку он ловец, к нему склоняется знак ловца; он ловит людей, как рыбак рыбку. Но ему доводилось ловить и крыс. А сегодня ему не повезло: упустил крысу и сам попался… Но ты знаешь, Йоли, как обманчив мир! Быть может, это не он, а мы попались… Осторожнее, малыш, с ловцами. Глядишь через решетку, а где находишься, знаешь ли, – вне клетки или внутри нее? Видишь, птичка порхает – фьють! фьють! – и рад, что попалась. А она над тобой смеется, сидящим в клетке… – Штрекенбах покачал головой, впечатленный этой собственной мыслью. – Но провижу ясно: россиянин этот однажды крупно попадется – глухонемой его услышит и о нем расскажет; и через то человек, стоящий перед нами, побывает в преисподней… Теперь обратимся к датчанину! Говорлив, как попугай, мудр, как змей. Но ни речи его, ни мысли не могут быть опасны, хотя уши тебе крутил он. Иной знак склоняется к нему, и никакая человеческая мудрость тому не воспрепятствует. От чего сей человек бежит, к тому и прибежит; и сама судьба ему накрутит уши…

Здесь Иоахим Штрекенбах распустил все общество на покой, так как время было уже за полночь; а при себе оставил карлика, служителей в плащах и нескольких управителей. Далее он распорядился снять с Месяца и Морталиса путы, именовать их не иначе как господами и почитать их за гостей Ордена. И объяснил он свою перемену так: в небесах повернулись светила, и удачно для всех расположился знак ловца – оттого может быть немалая польза не только господам иноземцам, но также и Ордену.

Нищие, чье веселье прервалось так внезапно, устраивались на ночлег здесь же, в подземном зале, не отходя далеко от своего короля, – по углам, вдоль стен, в нишах, в расщелинах, лакунах, а то и просто посреди зала, там же, где стояли. Укладывались, подкладывали под головы лохмотья, славили перед сном короля-магистра, славили привольное житье неимущего, свободного от тяжкого бремени хозяйских забот, свободного от страха за свои богатства, славили и самого неимущего, не привязанного ни к чему, кроме главного человеческого достояния – собственной души, коей часто не видать за заботами, за страхами и привязанностями. Правда, славя душу друг друга, нищие почем зря костили и честили второе свое достояние – вошек и блошек, тайной деятельностью досаждающих им, – и возились, и чесались, и, ухватив какую-нибудь быстроногую кобылку, давили ее и при этом звучно щелкали ногтями.

Гасили факелы, фонари и плошки.

Иоахим Штрекенбах сошел с трона и восхотел отужинать. Он призвал к себе нескольких нищенок, повелел им принести что-нибудь для себя, своего прима и гостей и сел за столы, которые управители поставили в мгновение ока. Нищенки, молоденькие и очень милые, обряженные в невероятные одежды из листьев, цветов, лопухов и трав, едва прикрывающие наготу, быстро обнесли застолье такими блюдами, каких Месяц и Морталис не видали и у богатого Бюргера. Вин не подали, зато было сколько угодно прекрасного любекского пива.

За неспешной трапезой король порасспросил своих гостей – кто они и откуда и что привело их в ганзейский город Любек. На эти вопросы Месяц ответил, что они российские купцы и в Любек зашли по пути из Бергена в поисках фрахта, а также за пополнением в команде. Йоли Запечный Таракан при этих словах усмехнулся и посоветовал «папочке» не верить хитрому ловцу – так как россиянин этот такой же купец, какой он, Йоли, любекский бургомистр, а команда его сплошь состоит из таких головорезов, какие обычно заканчивают свой жизненный путь на виселице, и не далее как вчера в трактире «Рыцарская кружка» они своим недостойным поведением смущали покой честных граждан. Штрекенбах пожурил прима карлика за то, что тот так злопамятен и еще не простил чужеземцев за их вольную, но не опасную выходку. И в свою очередь король посоветовал «малышу» не искать честных граждан среди матросов «Сабины»; а то, что этот россиянин не купец, видно издалека всякому мало-мальски смышленому портовому мальчишке: проще простого сменить одежду, чуть-чуть сложнее изменить речь, но глаза дворянина превратить в глаза купца почти невозможно. Далее Штрекенбах сказал, что до крайности опасен «купеческий» путь этого юного господина, однако он не закончится виселицей, ибо россиянин пользуется чьим-то очень высоким покровительством; и там, где другой был бы заживо сожран крысами, или закоченел бы на лютом холоде, или попал бы под пулю, или затонул бы вместе с кораблем, или умер бы от бродяги-чумы, или истек бы кровью от удара ножом… этот господин остается невредимым и следует избранному пути справедливости. Штрекенбах сказал, что ему знакомо такое постоянство со времен священной войны крестьян, когда за идею люди почти безоружными шли в бой, и даже на плахе, на колесе пыток, посаженные на раскаленный трон, они твердили слова о неминуемом торжестве добра… Между третьей и четвертой кружками пива Иоахим Штрекенбах обещал помощь в делах российского купца; он сказал, что за некоторое вознаграждение пришлет ему к самому трапу полтора десятка самых отъявленных «торговцев». А когда Месяц назвал размер вознаграждения, глаза Штрекенбаха очень подобрели, и король сказал, что самый верный способ грабежа – это полюбовное соглашение:

– Заметь, Йоли: всего один акт, но сколько полезных дел! Мы поможем доброму человеку в его нуждах, тем самым мы избавимся от дюжины негодяев, по которым давно тоскует палач, и, к тому же, заполучим немалые денежки в казну… А ты из-за трех далеров едва не отправил этих славных господ на тот свет. Я забочусь о тебе, мой Йоли, и предостерегаю тебя от рокового шага; я учу тебя устраивать дела, «малыш», как это водится у почтенных людей, я хочу, чтобы ты, когда придет тому время, умер человеком, а не вором или продувной бестией. Но ты плохо учишься и все озорничаешь у меня за спиной: то украдешь, то ограбишь…

Между четвертой и пятой кружками пива Иоахим Штрекенбах сказал, что никто еще не оспорил ту истину, что лучше быть королем нищих, нежели нищим королем. Расхожий образ во языцех, почти поговорка! Игра слов разницей смыслов! Мало ли нищих королей! Мало ли королей нищих! А вот игра – а вот разница: величиной в казну, величиной во власть…

И Штрекенбах пустился в воспоминания…

Как все меняется с течением лет! Он, юный гессенский крестьянин, бежал из дома под знамена нового пророка, отважного священника Томаса Мюнцера. Штрекенбах, поднявшийся от земли, от черного отупляющего труда, не все понимал в учении своего вождя, но дрался он за главное – за то, чтобы не было над ним господ и князей, чтобы белые ручки познали плуг, познали серп, за то, чтобы не было над ним и вне его Бога, а был бы Бог в нем самом – куда еще ближе! Немногим моложе Томаса Мюнцера, Штрекенбах видел в крестьянском вожде едва ли не старика, отца народа – так мудр и уважаем был Мюнцер. И когда вождь говорил, речи его захватывали толпу и увлекали за собой – в радужный мир прекрасного будущего. Вместе с Мюнцером об обществе равноправия и справедливости мечтали даже столетние старики, и вслед за тем все, кто мог держать оружие, шли на смерть за чудесную мечту. А сейчас разве кто пойдет на смерть даже за собственные клятвы?.. Юный Штрекенбах не отходил от своего кумира и видел каждое движение в его лице, и ловил каждое его слово, и вся Германия уже представлялась ему свободной от господ, в разуме его, не перегруженном образованием, будущая Германия преображалась в сказочное солнце, излучающее справедливость, она становилась открытым домом для всех несчастных, угнетенных, бедных, обманутых людей, какие, приходя к ней, обретали в ней силу и несли дальше, по всему белому свету знамя свободы. «Слово Господне да пребудет в вечности!…» О, юность! О, мечты! Все казалось так просто: тряхни богача, развали монастырь, пристрели господских собак, бегущих по пшеничному полю, – и вот уже не за горами всеобщее благоденствие. И не жалели! Крушили рыцарские замки и монастыри; и богачам и их собакам готовили одинаковую участь. Истязали и грабили, упивались и объедались, на белоснежных простынях насиловали господских дочек. Ох, торопили равноправие! Награбленное тащили но домам, по землям; отдыхали от ратных трудов. А потом, поизносившись, вновь сбивались в отряды и искали, где реет знамя Мюнцера. Читали по слогам: «Слово Господне да пребудет в вечности!…» Слушали вождя. Иной раз тщились понять его высокие речи. А как понимали, так и действовали, и часто бывало – действовали не так, не по-человечески, не по-божески, вразнобой, то торопясь, то запаздывая, то теряя друг друга, то друг с другом враждуя; забывая про убеждения и высокие идеи, гонялись за барахлом, поддавались на господские хитрости, нередко не имели согласия в требованиях, нередко требовали и не были последовательными. Оттого ловкие княжьи псы все сильнее терзали крестьянское стадо. Разделяли и властвовали; напирали, напирали, обманывали, обещая уступки, а под покровом темноты вонзали в спину нож; сталкивали лбами, мытьем да катаньем добивались своего; и если не удавалось победить крестьян в открытом бою, то не гнушались предательством. И в битве под Франкенхаузеном крестьянские войска были окончательно разбиты и, рассеянные, бежали к городу. Юного Штрекенбаха спас от смерти старинный рыцарский шлем. Княжеский ландскнехт не сумел прорубить его, а только смял. Однако и после этого удара Штрекенбах полдня провалялся без чувств среди трупов, и на всю жизнь осталась в темени у него глубокая вмятина… Король нищих, наклонив голову, показал эту вмятину своим гостям. Потом он извлек из-под трона серебряный ларчик, поста-вил его на стол и раскрыл. Ларчик оказался на две трети заполненным буро-рыжей землей. Иоахим Штрекенбах рассказал, что взял эту землю возле плахи в первую же ночь после казни вождя, – тогда она была еще влажной от мюнцеровой крови. И это все, что у него осталось от великого человека; а от великой идеи у него осталось лишь ее жалкое воплощение – Орден эрариев – общество бесправных, равных в своем бесправии, общество нищих, равных в своей нищете, общество несчастных, равных в своем несчастии. Так много общего у этих людей!…

– Как видно, папочка, тот ландскнехт крепко зашиб тебе голову, – вставил Йоли. – Оттого и Орден твой вышел со вмятиной – по образу творца.

Но Штрекенбах пропустил эти слова мимо ушей.

– Вот человечество! – он обвел рукой зал со спящими нищими. – Такое оно есть! Как в пригоршне земли отражается целое поле. В юности я проливал кровь за то, чтобы равенство стало счастьем. Но равны ли эти люди в своих несчастьях, бесправии, нищете?.. Мое человечество – горсть семян. Все, как будто, одинаковы; но брось их в почву и увидишь, что прорастут они по-разному: одни выше, другие ниже, третьи не прорастут вовсе или зачахнут, угнетенные собратьями. Я по-прежнему верю, что в равенстве может быть счастье, но я давно потерял веру, что возможно само равенство… Пока жив, пекусь об орденской казне, чтобы каждому семени дать почву, дать солнце. А когда меня не станет, кто это будет делать?

Прим карлик сказал:

– Ты все еще мечтаешь, как в годы юности! Но вглядись в свои семена: половина из них бесплодны, а другая половина – плевелы. Пока ты услаждаешь словами душу, в поле твоем произрастают пороки: одни из них подобны могучим деревам, другие только поднимаются. Воры и плуты, негодяи и пьяницы, клеветники и развратники… Назови любого порочного и увидишь, что он пребывает здесь, в твоем собрании, и что его нисколько не душит, не угнетает порочное древо самого магистра… Вон тот старик, посмотри, – Йоли указал пальцем на одного из спящих. – Ты знаешь, он вдвое старше тебя; он пригрелся возле тебя, одинокий и немощный; но известно ли тебе, что у него было столько женщин, до скольких ты не сумеешь и досчитать; он сам мне рассказывал намедни; и всех их он бросил, с детьми или без детей, ни одну не пригрел возле себя; он был красавчик, но был пуст, и за целую жизнь не наполнился, ибо жил только для себя, для своих прихотей. Рядом – гнусный стяжатель и ростовщик; он живет у тебя, чтобы есть дармовой хлеб; а известно ли тебе, провидящему судьбы, как он богат? известно ли тебе, скольких должников он свел в могилу неумолимыми процентами?.. Воры и пьяницы – те просто агнцы; о них не стоит здесь и говорить. В твоей кошелке есть и пострашнее семена: детоубийцы, отцеубийцы, каннибалы, насильники, грабители, мучители; есть и беглые из тюрем и с галер, есть подвергшиеся казням – беспалые, безрукие, клейменые, есть и «недовески» – кто уже успел поболтаться в петле и подергаться на крючке, да вывернулся. Остальные эрарии тоже не святые. Всякой собаке есть что скрывать… В массе своей – это вероотступники и клятвопреступники, завистники, сребролюбцы, сводни, промотавшиеся моты, тщеславные бездари и просто ленивые дураки. А прекрасные девочки, что прислуживают нам!… Тебе ли не известно, что они дочки любекских ратманов, прижитые с нашими шлюхами! Тебе ли, разрушителю замков и истребителю аристократов, не лестно прислуживание благо-родных отпрысков! Хороши дочки! Сущие ангелы! Хотя уже в одном их рождении заключен порок. Сей порок – твой клавир. Ты играешь на нем, а ратманы танцуют. И шлюхи, вывалившие тебе в корзину из своих подолов приплод, до сих пор тянут деньжата из сановных блудников… Взрастут ли добрые колосья на твоем поле? Или на поле порока взрастает твоя казна? Ответь, папочка…

Штрекенбах нахмурился:

– В твою маленькую голову, Йоли, пришло слишком много больших мыслей. Я боюсь, это окажется тебе не под силу. Так черны речи, стекающие с твоего языка, что я думаю – так же черно пустое пространство под крышкой твоего черепа. Но я не выдеру тебя, ибо не вижу в том вины, что ты воспринимаешь мой светлый мир в черном цвете, и не вижу вины в человеке, имеющем от природы слабые мозги… Да, в эрариях больше порока, нежели добродетели. А многих ли, кроме младенцев, ты сможешь назвать, в ком это соотношение представлено наоборот? Укажи мне пальцем человека, которому нечего скрывать. Укажи мне священника, который бы так пестовал свою паству, как Штрекенбах эрариев! И самое главное: на что мне казна, если я предвижу свой день?..

– О, господа! Не ссорьтесь! – вмешался Морталис. – Вы оба произнесли умные, не противостоящие друг другу речи. Вы очертили две грани одного явления: светлую и темную, грань радужной мечты и бледной яви. А я, позвольте, обведу третью – объединяющую, поскольку одно не может без другого. Что такое мир без света? Что такое мир без тьмы? мечта без яви? Возможна ли добродетель без порока, добро без зла? Человек, которому нечего скрывать, останется ли человеком? Бог, раскрывший Свои тайны, останется ли Богом?.. Я хочу сказать о нищете – это нормальное состояние человека, ибо человек по природе своей нищ и гол; нищ – потому что пользуется в жизни всем тем, что не принадлежит ему, что невозможно унести с собой в лучший мир; гол – потому что не имеет шкуры, подобной звериной, и вынужден одеждами прикрывать свою наготу. К чему человеку излишества? Они действуют расслабляюще и губительно, они сокращают человеческий век, и они же порождают многие пороки. Богатства – источник беспокойств и искушений, источник отчуждения, высокомерия, злобы. Этот источник бьет не с Небес. Разум – главное богатство, каким дарит человека Господь. Если очень постараться, то можно отыскать разум и в дураке, ибо перед Господом все равны. Но перед дьяволом нет равенства – из-под его копыт берет начало река богатств…

При словах о разуме у дурака карлик недобро ухмыльнулся и отошел от освещенного застолья в темноту зала.

Морталис продолжал:

– В жизни человека лишь рождение и смерть – явления, не подлежащие сомнению. Во всем же остальном можно сомневаться – и в заслугах, и в богатствах, и в правдах, и во лжи, и в разуме, и в глупости, и в той же бедности, и во всевозможных превращениях, и в страшных клятвах, и в преданности, и в любви… Кто помнит об этой истине, тот крепок в добродетели и не поддастся дьявольским ухищрениям, и не искусится испить из источника богатств. Истинно разумный – не богат на золото и серебро… Пока будет поле, будут и пшеница и плевелы. И если мне скажут, что плевел нет, я усомнюсь – есть ли поле? Пока есть человек, в нем будут и добро и зло, будет и много еще чего, не доброго, не злого, так как человек – почва, и всякие семена присутствуют в нем. Дать прорасти им и отличить злое от доброго, и всякое прочее от доброго – и вырвать с корнем – вот дело человека на земле между рождением и смертью; для дела этого ему и дан разум, ибо другие дела можно делать и без разума: так пчелы лепят соты, птицы вьют гнезда, пауки плетут тончайшие сети, и всякая тварь способна плодиться без разума же…

Пока Проспер Морталис говорил эти умные речи, у него за спиной неслышно появилась старуха – толстая, рыхлая, неприбранная, нечесаная. Беззвучно смеясь, она приставила к голове Морталиса ослиные уши и шевелила ими так, как это делает осел, слыша призыв ослицы. В то время как публика давилась от смеха, сам Морталис ничего не замечал, с сосредоточенным лицом подбирая для своих мыслей слова, и говорил, обращаясь к Штрекенбаху, который, несмотря на появление ушей, оставался бесстрастным и слушал внимательно.

Карлик Йоли, внезапно вынырнув откуда-то из-под стола и указывая на Морталиса пальцем, сказал:

– Очень ученый датчанин изволил посетить нас. Он учился в университете и знает многое про пчел и пауков; он даже понимает, посредством чего плодятся твари – это он с особенным вниманием изучал в альма матер… А вот знает ли он, отчего на свете плодится так много ослов?..

Заподозрив в словах карлика подвох, Морталис молчал. Брови его были строго сдвинуты; ослиные уши продолжали двигаться на затылке. Наконец датчанин заметил оживление в публике и оглянулся. Взрыв хохота раздался за столом. Старуха, уже не таясь, смеялась вместе со всеми, и смех ее мало отличался от карканья вороны.

Йоли Запечный Таракан, взобравшись на стол, прокричал, чтобы быть услышанным:

Ослы оттого расплодились на свете,

Что учатся люди в университете!…

Морталис принял шутку смиренно. Вместе с тем он получил в дар от старухи пару ослиных ушей и ничуть не удивился этому дару, так как давно уверовал в то, что судьба его необычна и что великий Некто, как будто забавляясь, время от времени сталкивает его с наезженной дороги на кривую и ухабистую ослиную тропу.

Когда смех затих, датчанин ответил карлику:

Не было б вовсе ослов на свете,

Учись этот малый в университете!

– Ах-ха!… – прокаркала старуха. – Он хорошо ответил!… Выходит, Йоли, тебе и принимать ослиные уши… – потом она склонилась к сидящему Морталису. – Пусть не сердится молодой господин! Проказник Йоли подбил меня на эту шутку. Но он же сам и поплатился! Он не ожидал, что у господина, кроме цепких пальцев, есть еще и острый язычок.

Морталис с удовольствием подвинул ослиные уши Запечному Таракану через стол. Прим карлик даже подпрыгнул от досады:

– Все обижают Йоли-малыша! Штрекенбах сказал поучительно:

– И поделом тебе! Высовываешься всюду. Не бережешь собственные уши – вот и получаешь взамен ослиные, – затем король обратился к старухе. – Посиди с нами, Анна-Роза. Прекрасные валькирии сейчас принесут твою кружку.

Далее король поведал гостям об этой старухе: помимо того, что она сама мать многим орденским служителям и управителям, среди эрариев найдутся еще десятки людей, обязанных ей жизнью, – той великой честью, что, избранные из бездны небытия, они получили право лицезреть солнце. Старуха эта – lena[26], добросердная служительница любви, величайшая в любви искусница, познавшая в ней все и вся – от изощренной и изысканной любви византийских императоров до грубой любви упившегося грузчика – и обучившая любви многих счастливцев. Анна-Роза делает «святое» дело, ибо помогает людям найти друг друга в сумерках приличий, помогает им сбросить тяжкие оковы морали, избавиться от лицемерных одежд и целомудренных масок и, оставшись перед Господом такими, какие они есть, предаться сладостному греху, вкусить от запретного плода; грехи же этих несчастных и осчастливленных, вместе с содержимым кошельков, разумеется, Анна-Роза берет на себя. И много уже лет она несет это тяжкое бремя. Анна-Роза любит людей, она денно и нощно молится за них; отказывая себе в радостях жизни, ходит по церквям и просит у Всевышнего любви для этих несчастных, чтобы в райских кущах, прощенные и отнесенные к праведникам, они продолжали познавать любовь, ибо до конца познать ее на земле так же невозможно, как невозможно познать Бога.

Юные нищенки живо принесли для Анны-Розы ее пиво. Взором знатока старуха окинула их.

– Неплохие шлюшки! Гладенькие!… – сказала она и провела руками по полуобнаженным бедрам одной из девиц. – Особенно вот эта. Козочка! Как тебя зовут? – Вильгельмина, госпожа.

– Ты хорошая девочка!… А сумеешь ли ты отличить страстного мужчину от холодного, похожего на окорок?

– Сумею, госпожа. Что может быть проще! Страстный сразу лезет в… ну вы знаете… А холодный «окорок» лишь когда выпьет бочонок… А как выпьет бочонок, он уже и не мужчина.

– Верно, умница моя! – похвалила старуха. – Но послушайся меня и не люби ни того, ни другого. Первый спалит тебя огнем, второй, не дай Бог, застудит.

– Кого же мне любить, госпожа?

– Богатого, Вильгельмина! Богатого!… – и старуха рассмеялась – раскаркалась, довольная собственной шуткой, потом сказала: – Ты еще не утратила легковерности, а в твоем деле она может очень помешать. Но уж пока она есть, с ней приходится считаться. Помогу тебе правилом: стерегись тех мужчин, которые видят тебя, не глядя на тебя, – они хитры, и из них тебе не много удастся вытянуть. Другое дело – простак, какой не сводит с тебя глаз. Уж если он имеет кошелек, то можешь рассчитывать на верный заработок…

– Вон те двое господ не сводят с меня глаз, – девушка показала на Месяца и Морталиса.

– Нет, дочка! Про них и не думай. У одного из них уже есть предмет – видишь, как спокойны его глаза. А у другого в голове ветер вперемешку с учением – из его кошелька не прокормишься; как ходила одетая в лопухи, так и останешься.

– Могу ли я спросить вас, госпожа?

– Спрашивай. Что там!

– Неужели вы были так красивы, как о вас говорят?- Не очень-то она любезна!… – кивнула старуха королю. – Право, Вильгельмина, я не знаю, что обо мне теперь говорят. Мне уже это давно не интересно. Но раньше… – Анна-Роза выпрямилась, приосанилась и поправила растрепанные волосы. – Раньше в Германии было два известных человека: Мартин Лютер в Виттенберге и Анна-Роза в Любеке…

Сидящие за столом заулыбались, почитая слова старухи за явное преувеличение. А Иоахим Штрекенбах расхохотался:

– Самое удивительное – то, что слова ее чистая правда!… Анна-Роза действительно была неземной красоты. И ваш король в молодые годы задержался в Любеке не без участия той красоты… Однако время под всеми подводит одну черту: и под красавцами, и под некрасивыми; а за той чертой время всех делает одинаковыми; гробовая доска – лучшая уравниловка!… После казни Мюнцера я бежал на север. И верно: от Франкенхаузена до Люнебурга все только и говорили про подавление восстания, про Мюнцера, про Лютера. А после Люнебурга – как отсекло; на каждом рынке только и слышно было, что про любекскую красавицу.

Анна-Роза продолжала:

– Да, Вильгельмина, ты очень мила. Уж я – то повидала на своем веку прелестниц!… Быть может, в трактире из-за тебя не раз подерутся, быть может, какой-нибудь ненормальный утопится из-за любви к тебе. Но… городом править ты не будешь… Хотя и это пустое! Поверь, все – прах!… – старуха на секунду задумалась. – Сколько я живу, за все немалое время лишь одна девица могла сравниться со мной, лишь одна она вызывала одинаковое восхищение и у мужчин, и у женщин. Это была прекрасная Сабина-

Месяц и Морталис при этих словах переглянулись.

Старуха принялась рассказывать с удовольствием. Время от времени прикрывая глаза, она будто бы разглядывала Сабину мысленным взором:

– Одному Богу известно, чем Он наделяет человека, чтобы сделать его красивым. Но иногда мне кажется, что создание женской красоты Господь уступает дьяволу – оттого красота эта до обидного быстро уходит и даже не оставляет следа. Ведь все, что от Бога, живет долго и, уходя, оставляет после себя добрый след… Такова была и особенная красота Сабины – в пей присутствовало жаркое дыхание геенны; сатанинский блеск у нее в глазах притягивал любого, кто видел его, и блеск этот мог свести с ума, и сводил, говорили; голос ее был сладким голосом сирены. А кожа! Боже мой! Что это была за кожа!… Свет звезды! И так во всем: глаза, зубки, волосы – чудесный свет звезды! И светил он всем или почти всем, так как Сабина была доступна и неутомима, подобно самой Магдалине. Любовь не изнуряла ее, а напротив – дарила ее все новой красотой и свежестью; любовь была ее стихией, как вода для рыбы, как небо для птицы. Любой мужчина готов был пожертвовать многим ради обладания ею. И жертвовали. И снова, как в давние времена моей молодости, любовь правила городом. Мужчины знали свое место и были щедры. Сабина же день ото дня богатела, но деньги не портили ее, так как не для денег она была рождена, а для любви, и в любви видела свое главное богатство. Сабина сорила деньгами, и многие вкушали от ее щед-рот… Виллибальд Гаук, в доме которого она любовницей-служанкой – совсем юной девочкой – начала свой путь, тоже, бывало после, брал деньжат из ее кружевного передника. А отпрыск старого Гаука, не подозревая о том, что Сабина – meretrix[27], любил ее со всею пылкостью и с нежностью, на какие способна юношеская душа, – он не достиг еще тогда возраста конфирмации; любовь его к служанке была возвышенной и чистой; юный Гаук не спал ночами, мечтая облобызать лебединую шейку своей избранницы; в предлинных виршах он описывал бури, ураганы чувств, какие возникали в нем, когда ему удавалось подсмотреть ее обнаженную щиколотку; он ревновал Сабину к собственному отцу, и когда старый Виллибальд строил служанке глазки или оглаживал ее пониже поясницы, юный Гаук готов был ошпарить его кипятком…

Здесь Иван Месяц наклонился к Морталису и сказал ему, что уже в который раз при них упоминается имя Гаука – разными людьми и по разным поводам. Датчанин ответил, что не пожалел бы тех трех далеров, какие у них все равно отняли, и отдал бы их тому, кто не поленился бы показать ему этого пресловутого Гаука, владельца развалины – «Сабины».

Слова датчанина не миновали чуткого слуха карлика Йоли. Запечный Таракан, презрительно сузив глазки, сказал Морталису:

– Вы, господин датчанин, или ловкий плут, или впрямь достойны тех ослиных ушей, какие так старательно подвигаете к маленькому Йоли, – вы целый вечер провели в обществе Герхарда Гаука и вдруг заявляете, что хотели бы на него посмотреть!

– Так это Герд? – удивлению Месяца и Морталиса не было конца.

Карлик рассмеялся:

– Герд – так его еще зовут. Темная лошадка. Хитрый и скользкий – не ухватить! Вот и вам не удалось, хотя там есть над чем задуматься…

– О чем ты? – спросил Месяц. Йоли ему подмигнул:

– Герд – тип не из приятных. И злопамятный! Горе тому, кто перейдет ему дорогу, – тут карлик повернулся к Морталису и ущипнул его за локоть. – Те три далера… что ты пообещал неленивому…

– Что?

– Они теперь по праву принадлежат мне…

Датчанин отмахнулся от карлика, а Месяц попросил Анну-Розу продолжить рассказ о Гауке. Что старуха-lena и сделала.

– … Юный Герхард все время проводил в думах о Сабине и дарил ей сокровенные стихи. В них он сравнивал ее… – Анна-Роза закатила глаза к потолку, – сами знаете, с какими прекрасными цветами и нежнокрылыми мотыльками сравнивает красавицу любящее сердце… А она развлекалась тем, что читала эти стихи в постелях у любовников. Ах, знал бы об этом Герд!… знал бы он по именам тех уважаемых горожан, которые в тайной близости с Сабиной удовлетворяли любые свои желания!… О, Герд продался бы Сатане… Не наделенный приятной внешностью, обойденный мягкостью характера, этот юноша был злопамятен и мстителен и, задетый за живое, в горячности мог совершить поступки, на какие вряд ли испросишь благословения у священника. Уязвленное самолюбие, оскорбленное достоинство, ущемленное честолюбие для такого человека – прямой путь к эшафоту… Поначалу Сабина игралась с ним, как кошка с котенком, но скоро Герд ей надоел, ибо он был неотвязчивый и подозрительный. К тому же любекская Магдалина очень быстро разбогатела и ушла из дома Гауков, в котором несколько лет пробыла служанкой, а теперь могла купить его вместе со всей незавидной рухлядью… Далее Анна-Роза рассказала вот что. Многим было жаль мальчика, какой очень переживал этот отъезд, и Анна-Роза, наставница Сабины и ее сводня, женщина простого нрава и в глубине души незлобивая, порой позволяющая себе сострадать ближнему, решила раскрыть юному воздыхателю глаза… Накануне за горсть серебра Анна-Роза «сосватала» Сабину в компанию троих сынков ратманов, которые были немногим старше молодого Гаука; и сводня знала то укромное место за городом, на берегу живописного пруда, где юные патриции веселились. Вот на это место под каким-то предлогом Анна-Роза и привела ничего не подозревающего Герда и, раздвинув ветки кустарника, открыла влюбленному стихотворцу то, что вытворяли знакомые ему мальчики с предметом его воздыханий… Бедный Герхард!… Сказано у Екклесиаста, что не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Но юный Гаук проклял зрение и слух; он проклял все и вся: и белый свет, и немилую жизнь, и ратманов, и их сынков, и землю, терпящую гнусность, и Анну-Розу с ее «услугой», и красоту, и любовь, но более всего – свою бедность. Молодые повесы поступили великодушно: они позвали Герхарда к себе и обещали за него расплатиться, но тот, распаляя себя страшными клятвами, ушел… Он горел целое лето: он болел, он избегал людей, он не появлялся в церкви, он похудел и пожелтел, при виде женщин бормотал проклятия, а к осени… простил Сабину и, уж было, собрался волочиться за ней вновь, но любекская Магдалина вышла замуж за очень богатого гамбургского олуха, в первую же ночь наставила тому рога и на другой день укатила в Гамбург, где, вероятно, пребывает и поныне в добром здравии и в звании добропорядочной жены уважаемого человека.

Молодой Гаук с тех пор очень изменился. Он и прежде не слыл дружелюбным, а после случая с Сабиной и вовсе замкнулся, обозлился, потерял интерес ко всему, что обычно волнует в его возрасте, – к женщинам, к пирушкам, к играм. Впрочем у него было несколько девиц – так, от случая к случаю, из тех, что за кружку пива набиваются сами, – но они не в счет, так как мужская память удерживает их в себе лишь до тех пор, пока из головы не выветрится хмель от выпитого с ними пива. Анна-Роза ни разу не слышала, чтобы кто-то назвал цыпленка птицей, а утлую лодчонку кораблем. Так и с этими девицами… Герхард Гаук и папаша его Виллибальд могли бы быть просто рантье, ибо говорили, что тех денег, какие они имели, было вполне достаточно для покупки ренты. Но, видно, Герхард тронулся умом: он купил где-то землю – и, говорили, вогнал в нее все, что имел, а земля оказалась бесплодной. Попросту кто-то из патрициев изрядно его надул. А где искать управы на патриция обнищавшему купцу? Вот и остались Гауки при пустой земле и при дырявом корабле. Не сегодня завтра объявятся среди эрариев и старый Виллибальд, и Герхард…

Анна-Роза вздохнула, ей явно не хотелось расставаться с прошлым:

– Да, Сабина была хороша!…

Иоахим Штрекенбах, однако, выразил сомнение, что Гауки придут к нему под крыло. Если кто-то одет нарочито просто, не следует с поспешностью называть его бедняком; иногда наступают времена, когда бедность более почитаема, нежели богатство; кому как не королю нищих лучше знать, что бедность не колет глаза?..

Время уже было позднее.

Король отпустил Анну-Розу и милых юных нищенок. Служителям и управителям он указал место для ночлега возле трона, а рядом с ними и Месяцу с Морталисом, – но те попросились на корабль. Штрекенбахтогда сказал, что с его стороны было бы негостеприимным и неосторожным отпускать господ гостей посреди ночи одних в чужой город. Но Месяц и Морталис настаивали. И король уступил: он выделил из знакомых уже служителей охрану и напомнил им, чтоб не забыли накинуть господам гостям на головы мешки, дабы ветер, который бушует снаружи, не надул им уши и не засорил глаза. На том и расстались.

Глава 7

Вернувшись на «Юстус», Месяц первым делом открыл трюм и выпустил из него всех провинившихся. Часть из них он обязал готовить судно к погрузке, а другой части обозначил более широкий круг: чистить палубу, штопать паруса, просматривать оснащение, мыть окна и фонари, скоблить трапы, до блеска надраивать медные части и колокол, заменять неисправные блоки, тали, клетневать тросы, тировать ванты и прочее, и прочее, чтобы россияне были заняты делом и рук не покладали. А чтобы головы их более не помышляли о трактирах и кутежах, Месяц приказал отцу Хрисанфу читать молитвы и всей команде те молитвы повторять хором. Инок читал молитвы низким громогласным голосом, и все, кто его слышал, смиренно повторяли. Рокот их голосов далеко был слышен с палубы… Над Любеком едва-едва развиднелось; проявились рваные тучи, несомые ветром над самыми марсами судов; на российском когге вовсю кипела работа…

Иоахим Штрекенбах был верен слову: пораньше с утра к трапу подошли пятнадцать человек – загорелых, плечистых, дюжих молодцов, нищих бездельников с хитрыми, или презлыми, или наглыми глазами, безобразно заросших и нечесаных, одетых в какую-то рвань, шумных, пьяных, развязных и сквернословящих друг другу по поводу и без повода. Привел эрариев к «Юстусу» сам Йоли Запечный Таракан. Прим карлик, оставив своих людей на пристани, поднялся на борт для переговоров с Месяцем. Йоли сказал, что эти орденские молодцы, известное дело, не ангелы, – есть среди них любые злодеи, по коим во многих городах Германии, Дании и Нидерландов тоскуют виселицы, однако же на сей корабль они явились не для ловли сельди и не для прогулки с дамами, а для испытания собственной удачи, и в любой из дней каждый из них может уйти с этого корабля спеленатый, как младенец, и с грузилом на ногах. А раз уж господин Месяц не в силах обещать им прекрасного будущего, то его и не должно волновать их не очень розовое прошлое. Если же господин капитан не окажется скуп и за известные услуги достойно заплатит эрариям, то они будут тихи и послушны, как ягнята, и смиренны, как католические монашки; в случае недовольства эрариев или даже бунта пыл их легко охладить – стоит только помянуть при них имя всесильного Штрекенбаха. Трое или четверо из этих молодцов носили прежде имя гёзов и бывали в разных переделках, посему ничем их на море не удивить; и если господин Месяц храбростью и умом завоюет их уважение, то он обретет в них могучую поддержку. Другие – разные. По меньшей мере шестеро из них знакомы с морским делом и способны отличить ванты от фалов, гальюн от кормы, шпангоуты от реев. Все они – хорошие мальчики, но засиделись на берегу и наделали много долгов. Самое время заняться настоящим делом!…

Месяц принес обещанную Штрекенбаху сумму, а также немного серебра для Йоли. Зеленовато-рыжие, глубоко посаженные глазки карлика, бывшие до сих пор то холодными, то настороженными, потеплели. Йоли умел быть вредным, но он умел быть и благодарным; он посожалел, что между ними все так неловко вышло, и открыл Месяцу тайное предсказание Штрекенбаха: россиянину есть покровительство с Небес, но не забывай, господин Иоганн, про глухонемого; удача сопутствует Месяцу в виде ладьи; эта ладья явится ему еще дважды: первый раз – благословением, второй раз – освобождением; и совсем непонятное сказал Штрекенбах: «Жизни его не предвидится конца, и корабль его непотопляем, так как он не из дерева; и богатство его не в серебре, ибо серебро его – песок…» И Месяц сказал для Йоли добрые слова: ловко или не ловко у них вышло, а все закончилось благополучно; поглядеть на пляшущих эрариев – это серебро; попировать за одним столом с самым мудрым из королей – это редкое богатство; увидеть в малом целый мир, увидеть в нищих богачей, а в богачах – нищих, в безобразных старухах узнать красавиц, а в юных прелестницах угадать старость, к тому же наслушаться поучительных речей и иметь счастье внимать пророчествам оракула… – разве пожалеешь, что ради всего этого скрестил мечи в потешном бою?.. Что же касается приведенных молодцов, прибавил Месяц, то его мало печалит их прошлое, поскольку он им не будет пастырем духовным и не станет наставлять их высоким истинам. Он лишь позаботится о том, чтобы они, сидя на непотопляемом корабле, служили добру и совершили дела достойные. А дальше… всех рассудит Высший суд по делам их, и до тех пор пусть каждый сам ищет себе оправдание.

Здесь Месяц и Йоли распрощались – тот и другой с мыслью о том, что не скоро им доведется встретиться вновь. Но оба были уверены: если эта встреча произойдет, она будет встречей добрых приятелей.

В этот день ветер ослабел, в разрывах туч все чаще проглядывало солнце. В порту поговаривали, что завтра, по всей видимости, шторм кончится; многие готовились к отплытию: на пристани царило оживление, между судами сновали лодки.

Фареркомпания и Бернхард Бюргер проявили заботу, прислав на «Юстус» питьевую воду и продовольствие. К вечеру этого же дня подвезли грузы для Нарвы: кожи, тюки с очищенной шерстью, штуки прекрасного сукна для верхней одежды, небольшие ларцы с украшениями из янтаря. Книготорговец доставил бочку с книгами, а от себя приложил Geschenk[28] – Историю Геродота в переводе Бонера. Эрарии, с которыми была оговорена плата за наем, очень скоро оставили свою спесь и работали так же споро, как и россияне. И погрузка шла без задержки повозок, так что возчикам даже некогда было размяться.

Когда уже начало потихоньку смеркаться, к трапу «Юстуса» явился кнехт из «Танцующего Дика» и сказал Месяцу, что господин Клюге очень просит его прийти. Месяц ответил, что придет, как только закончится погрузка. Но кнехт настаивал, едва не тянул за рукав, и деваться от него было некуда. Оставив распоряжаться у блока кормчего Копейку, Месяц сошел на пристань.

Трактирщик встретил его едва ли не с распростертыми объятиями, но не спешил говорить, зачем так внезапно позвал к себе. И за стол не усадил, а повел наверх, в комнаты. Поднимаясь по лестнице впереди Месяца,

Манфред Клюге поделился с ним новой своей мыслью – что, пожалуй, только молодости свойственен такой образ жизни, – прожить в городе от силы три дня, однако успеть за это время везде побывать, кое-где нашуметь, со многими сойтись накоротке, кому-то перейти дорогу, кому-то понравиться, а еще – подраться, кое-чему научиться, стать известным, влюбиться, потратить уйму денег и за всем этим суметь ладно устроить свои дела. Если загибать пальцы, то не хватит пальцев. Месяц удивился: неужели это все про него, и неужели прошли только три дня…

После короткого негромкого стука Клюге отворил массивную дверь. Они вошли в просторную, небогато обставленную комнату во втором этаже. У высокого стрельчатого окна с видом на Траве их ожидала Ульрике… Это было столь неожиданно, что Месяц так и остался стоять у входа, едва прикрыв за собой дверь.

– Вот, госпожа, – сказал Клюге, – я исполнил то, о чем вы просили, я разыскал сего доброго человека. Угодно ли вам теперь остаться с ним наедине?

Ульрике кивнула, и во взгляде ее в этот миг мелькнуло смущение.

Месяц спохватился, что все еще стоит у двери, и прошел на середину комнаты. Месяц увидел, что на красивое лицо Ульрике как будто легли розовые лучи заходящего солнца, и в нежных бликах заблестели ее глаза. Однако на улице было по-прежнему ненастно, быстро темнело; в окно порывами ударял ветер.

Трактирщик предложил зажечь свечи. Но Ульрике сказала, что не нужно, и тогда Клюге, слегка поклонившись ей, удалился.

Даже в наступившей полутьме было видно, что щеки девушки еще как будто во власти солнца. Ульрике смотрела и молчала, дышала взволнованно и старалась

скрыть волнение. Она была прекрасна, она была тоненькой свечой у окна. За окном царило ненастье, здесь же царила она. Огонек ее трепетал. От этого трепета тепло разливалось по телу Месяца. А там, за окном, было холодно. Свеча светила ему. Только ему и никому больше!… А там, за окном, был ветер, он метался по улочкам, он свистел в трубах и скрипел старыми флюгерами. Дыхание Ульрике было совсем рядом. Вот он ощутил его губами, и оно стало его дыханием. Он закрыл глаза, но свет, что возник внутри него, ослеплял его. Он не видел себя со стороны. Две свечи горели в ненастье. Манфред Клюге ушел, а свечи разгорелись сами. Склонившись друг к другу, слились огоньки.

– О, господин Иоганн!…

Далеко-далеко было черное небо, где-то, невидимый, рокотал морской прибой, ветер расшибался о горы; стояла вечная ночь. А Ульрике была над всем этим, и все это было в ней. Месяц слышал, как трещали поленья в камине, а голос женщины, самой близкой ему, самой родной, пел колыбельную. Мерцали звезды. Две птицы, две души, нашедшие друг друга в непроглядной темени, в шуме, в ветре, в хаосе, летели рядом, крыло в крыло. Глаза ее, каких прекрасней он не видел, были ему как путь, – серебряная нить от земли в поднебесье, под сердце Господу. Что может быть выше!…

Они держались за руки, невесомые, они парили в вышине, в неоглядном просторе. А под ногами у них был весь мир, и весь свет, и вся тьма, и земля, колыбель их, и земная юдоль, с болью, терниями, печалями, с тяжестью во плоти, и земля, прах принимающая. И все, что было ниже их, то было смертно, то было «суетой и томлением сердца»; а все, что виделось выше, то было вечно и наполнено единственным смыслом – любовью. То был сам Бог. И Он был в них и повсюду. Он держалих у Себя на ладони и любовался ими и любил их. И они сейчас любили все и всех, ибо сами стали богами и держали в своих ладонях многих, кто был до них, и кто будет после, и кто страждет любви теперь…

Ульрике сказала Месяцу, что они расстались вчера совсем не так, как она того желала бы. Это от огорчения: слишком быстро закончился вечер, которого она так долго ждала. Однако же Господь милостив и иногда позволяет назавтра совершить то, что не удалось сегодня. А Ульрике хотелось бы, чтобы господин Иоганн сохранил о ней память, – только он и никто другой, ибо ни с кем в жизни ей не было так хорошо, как с матерью и с ним, – таких слов она еще никому не говорила, хотя не испытывала недостатка в подругах и ухажерах. Ульрике посетовала: почему Небеса все устраивают так – кто сердцу мил, тот уходит далеко, а кто докучлив, тот и докучает? зачем душа льнет к тому, о ком не знаешь, вернется ли, а на того, кто рядом, глаза бы не смотрели? зачем обретать, если знаешь, что потеряешь? почему нет сил оттолкнуть? кому корысть от печалей о пропаже?.. Она просила его принять на Abschied[29] совсем крохотную вещицу, которая, однако, всегда напомнит ему, что есть на свете Бюргерхауз и что под крышей этого дома в вечерний час думают о нем и молятся за него. Здесь Ульрике вложила в руку Месяцу пряжку – золотой кораблик с янтарными парусами:

– Быть может, господин Иоганн, эти маленькие паруса помогут вам однажды вернуться в Любек. Смотрите, как наполнились они попутным ветром!… А до тех пор, знайте, ваша Ульрике ни с кем не станцует гальярду.

Месяц был благодарен, а еще потрясен: он узнал золотую ладейку, какая уже являлась ему прежде. Он не верил до сих пор, что пророчества Штрекенбаха начнут сбываться.

– Пусть будет легким ваш путь!…

На следующий день, в Троицу, ветер действительно стих, а перед тем разогнал все тучи. Небо было глубоко-синее; солнце, как бы наверстывая упущенное, пекло немилосердно. Любек, оранжево-черепичный красавец в оправе промытой ненастьем зелени, оставался за кормой. Эрарии высыпали на палубу и, прощаясь, махали руками городу, его великолепным садам и башням, кораблям, морякам и грузчикам. Любекцы махали в ответ. Словно отозвались на прощание, – зазвонили колокола на Мариенкирхе. Эрарии встретили звон с восторгом, с криками радости, со свистом маленьких свистулек. Высокий, почти мальчишеский голос пропел:

Прощай, дружок мой Идхен!

Прощай, душа моя!

Под звон на Мариенкирхе

Покину я тебя.

Не плачь, дружок мой Идхен!

Я ухожу любя.

Пусть звон на Мариенкирхе

Напомнит про меня…

Возбужденные эрарии, показывая друг другу на город и называя памятные им места, громко переговаривались между собой… Здесь будет кстати сказать, что речь эрариев заметно отличалась от речи иных горожан, ибо пользовались они своеобразным воровским языком, именуемым rotwelsch, и напоминающим идиш. Еще на балу у Штрекенбаха Месяц обратил внимание на жаргон эрариев, в котором было немало хитрых слов, а ученый Морталис объяснил ему тогда значение некоторых из них – как то, «плосконогий» означало гуся, «длинноухий» – осла… Теперь в общении с эрариями и Месяц набрался разных словечек из их «тайного языка», и, к примеру, шляпу он называл уже не иначе как Obermann, а пойти прогуляться уже было – просто schwanzen…

Вниз по Траве спускались и другие суда. Эрарии перекрикивались, а то и переругивались со знакомыми матросами, подсмеивались, задирались, грозились, иных зазывали в гости. Потом им это надоело, и они под музыку волынок устроили на палубе пляс. Однако на ясную голову пляс не шел, и эрарии просили у Месяца вина. Не получили вина. Пели песни. Но на сухую глотку песни не звучали, и эрарии просили у Месяца пива. Не получили они и пива. Месяц отрезал – хмельное только на берегу. Тогда приунывшие эрарии обратили свои взоры к берегам и увидели на одном из них юных прачек, которые полоскали белье, – подоткнув подолы юбок под пояса, девушки стояли кто в воде, кто на легких мостках, делали свое дело и мало обращали внимания на проплывающие суда. А одна из девушек заметила, что с проходящего когга дюжина бездельников беззастенчиво пялит на нее глаза. Она засмеялась и помахала им рукой. Она была совсем не дурна лицом и фигурой и имела звонкий голосок. Эрарии быстро оценили это и столпились у фальшборта. Кто-то из них крикнул:

– Эй, красотка! Покажи ножку!…

Девушка опять засмеялась и показала: она выставила ножку вперед и потянула на себя краешек платья; за темной от загара голенью показалось круглое колено, а за ним и великолепное бедро, блеснувшее молочной белизной на фоне трав и прибрежных кустарников. Эрарии на мгновение затаили дыхание, но тут же принялись хохотать, разинув рты и сотрясаясь телесами… Это стало их обычным развлечением. Пока судно шло руслом реки, эрарии не пропустили, пожалуй, ни одной девицы, чтобы не задеть ее и не подбить на какую-нибудь выходку.

Еще когда последние башни Любека только исчезли из виду, россияне приметили далеко впереди себя судно со знакомыми им очертаниями. В этом судне они признали старушку «Сабину», которая, помнили из разговоров, кормилась от каботажных перевозок между Любеком и Штральзундом. Заметив раз, приметили и во второй, и в третий… Эрарии, поглядывая на «Сабину», посмеивались между собой и говорили, что прыгнуть с якорем на шее в воду или выйти в море на этом корабле – две вещи почти что равнозначные. Однако видавшее виды судно Гаука оказалось довольно ходким, и когда «Сабина» и «Юстус» вышли в Любекскую бухту и поймали ветер, расстояние между ними не сократилось. Так и шли весь день друг за дружкой – не близко, не далеко. Эрарии, потеряв в море возможность подтрунивать над девицами, избрали для этой цели «Сабину» – девицу иного толка. Каких только шуток и замечаний не отпускали по ее поводу, какими только прозвищами не наделяли ее! Слышал бы все это молодой Гаук, то устыдился бы зваться моряком… Во-обще эрарии смеялись, ибо испытывали в том потребность: они были слишком возбуждены переменами всвоей жизни. Их возбуждение Месяц гасил просто: он гонял эрариев по вантам и реям, чтобы вспомнилась морская наука тем, кто на берегу, собирая милостыню, подзабыл ее, а тем, кто ее и не знал, чтоб она открылась. Пришла ночь. После выхода в море Тойво Линнеус взял направление норд-ост. Впереди «Юстуса» тем же курсом по-прежнему шла «Сабина» – в темноте все время были видны ее светящие фонари и окна. А других судов поблизости не было. Ветер дул благоприятный, на ясном небосклоне горели крупные звезды. Поскрипывали мачты и реи, тихо плескались волны у корпуса корабля. Штурман Линнеус правил уверенной рукой. Он негромко пел, так как пела его душа. Небо указывало ему дорогу. Путь к Нарве – это для Линнеуса было то же самое, что и путь на родину. Радуясь возвращению, штурман пел о родине: о ее лесах и озерах, о горах и снегах, о добрых простых людях. Ему рыбаки говорили с детства, что море любит тех, кто поет. И он в море почти всегда пел – как кочевник-пустынник, пел о том, что видел, о чем думал. Рыбаки говорили, море не любит жадных и злых. И это была правда: Линнеус много раз видел, как те и другие находили в море свою погибель. Линнеус знал: море – это живое разумное существо, и оно часто платит человеку той же монетой, что получает от него. И за любовь штурман находил любовь же.

Глубокой ночью Тойво Линнеус позвал Месяца к рулю. Показав вперед, на огни «Сабины», штурман сказал:

– Господин Юхан, посмотрите туда… – и он перевел «Юстус» с полного бакштага на фордевинд.

Свет с «Сабины» стал виден по левому борту. Он медленно удалялся, однако вскоре приблизился; курс «старушки» выровнялся.

– Смотрите еще!…

Линнеус переложил колдершток влево, от чего «Юстус» пошел левым галсом почти в галфвинд. Огни «Сабины» теперь были справа. Они также сначала удалялись, а потом стали приближаться – «Сабина» принимала курс «Юстуса».

– Они пасут нас, – сказал штурман.

Месяц приказал погасить огни. Там, впереди, огни также погасли. Когда через некоторое время свет на «Юстусе» зажгли вновь, огни «Сабины» оказались значительно ближе.

Линнеуса сменил кормчий Копейка. Но штурман не спустился в кубрик, а устроился спать на ахтердеке. Также и Месяц задремал здесь. Многие из команды предпочитали тесному душному кубрику открытое пространство палубы – в теплую ночь палуба обращалась в настоящее лежбище.

Потихоньку развиднелось. Впереди, на востоке, на серо-розовом предрассветном небе стали хорошо различимы темные квадраты парусов, стрелы мачт, флаги, ванты… незнакомого судна. Кормчий Копейка протер глаза. До восхода солнца еще было далеко, и свет с востока едва брезжил – он не мог ослепить. Копейка еще раз вгляделся в идущий впереди «Юстуса» корабль. Ошибки быть не могло: кормчий видел этот корабль впервые…

– «Сабина»! Это «Сабина»!… – был крик Мортали-са, который разбудил всех. – Смотрите, господа! Вот настоящая «Сабина»! Вот тот корабль, который потопил нас под Борнхольмом!… Россияне и эрарии в волнении огляделись. Море было пустынно – только «Юстус» и это неведомое судно.

– О Боже! – воскликнул эрарий по имени Борхерт. – Я слышал про это судно, но думал – все вранье. Не хватало мне мозгов: потешался над «Сабиной» Гаука… Мы пропали: после встречи с этим кораблем ничто не возвышается над поверхностью моря…

– Корабль-оборотень! – говорили друг другу эрарии.

– Призрак смерти!

– О ужас!…

«Сабина» – уже не «старушка», предстала перед ними во всей красе – такой же трехмачтовый когг, как и «Юстус», с превосходным оснащением, с многочисленной командой, какая уже глазела с кормы на когг россиян, и под флагом польского короля Сигизмунда-Августа – меч в поднятой руке.

– Капер, – сказал Тойво Линнеус. – Красиво пришел!

Здесь уже совсем рассвело; вот-вот должно было взойти солнце. «Сабина» круто перешла на курс бейдевинд и легла в дрейф. Когда она совершала этот маневр, Месяц успел подсчитать, что на ней только с левого борта готово было выстрелить не менее десятка пушек, а значит, столько же установлено и по правому борту; да еще видели орудия в четырех ретирадных[30] портах. Этот счет был невеселый.

Вся вчерашняя спесь эрариев подевалась неведомо куда. И россияне притихли, видя, что расстояние между судами начало сокращаться; россияне поглядывали на Месяца, ждали команды.

– Пушки к бою, – сказал Месяц.

– Пушки к бою!… – подхватили Михаил и Фома и побежали в крюйт-камеру за картузами.

Отец Хрисанф принялся готовить жаровни.

Линнеуса и Морталиса Месяц послал в ахтерпик за оружием; а эрариев призвал к спокойствию, сказал, что им предстоит обычная работа, для которой их наняли, – они знали, на что шли, они в порту держались молодцами, почему же теперь так не геройски бегают по палубе и по-бабьи вопят!… На это эрарии ответили Месяцу, что нанимались биться с человеком, а не с дьяволом, что им способней брать на абордаж обычное судно, но никак не призрака и не оборотня, поскольку на оборотне, независимо от твоих усилий, все может обернуться большим несчастьем – волчьими зубами и волчьими ушами и волчьей песней в конце концов… Здесь кому-то из эрариев пришла в голову счастливая мысль, что можно, конечно, презрев все страхи, пойти и на штурм оборотня, однако господину капитану это выйдет несколько дороже оговоренного вначале. Остальные призадумались и.согласились – немного серебра на руку и на душу прибавило бы им смелости. Месяц уже давно понял, к чему клонили эти хитрецы, и обещал им столько, сколько они просили. Но очень скоро эрариям и этого показалось мало, они сказали «не время торговаться, господин капитан» и просили еще прибавки. Тогда Месяц сказал им, что вряд ли обрадуется Иоахим Штрекенбах, когда узнает, что в его Ордене столько безмерно жадных и трусливых рыцарей. Карлик Йоли дал хороший совет: упоминание имени Штрекенбаха свело на нет все хитрости эрариев, и эти молодцы, которые только что трепетали при виде «Сабины», приняли из рук Линнеуса оружие и приготовились к бою; их больше не нужно было уговаривать. Однако капер уклонился от открытого боя. В последний момент он вышел из дрейфа и направился на восток. «Юстус» преследовал его. Но тщетно – парусное вооружение обоих судов было примерно одинаковое; время шло, а расстояние между судами не сокращалось. Месяц проявлял упорство, ибо не хотел упускать этот корабль; в намерения же «Сабины», как видно, участие в сражении не входило. Желания капера не были понятны россиянам. Быть может, он играл с ними, уверенный в своем превосходстве; быть может, наоборот, – не уверенный в значительности перевеса своих сил, не хотел ввязываться в драку; или заманивал в ловушку, или куражился, или просто с равнодушием к преследователю следовал своим курсом. Эта гонка продолжалась целый день и не закончилась бы с приходом ночи. Однако на «Сабине» решили оторваться от настойчивого ловца. И сделали это, не прибегая к премудростям: вдруг ударили кормовые пушки. Два заряда картечи зло взрезали морскую волну, третий заряд сделал решето из фор-марса, четвертый же попал в цель – фок и грот «Юстуса» оказались продырявлены почти посередине, заметно опали, и оттого россияне потеряли ход.

Пока убирали испорченные паруса и ставили новые, «Сабина» успела скрыться. Так ничем закончилась встреча, какую россияне долго искали. Морталис сказал, что пусть лучше встреча закончится разодранными парусами, нежели так, как у англичан, – разбитыми трюмами и растоптанной честью. Эрарий Борхерт не верил собственным глазам, видя, что капер ушел, оставив «Юстус» владычествовать над здешними водами; своим ушам Борхерт верил гораздо больше, когда в порту на кружельском дворе[31] внимал слухам о жестоких деяниях таинственной «Сабины». Месяц нисколько не переживал из-за того, что сражение не состоялось, но он весьма досадовал на свою оплошность – весь день шел под пушками. Хорошо еще, что заплатили за ошибку только марсом и парусами… Проспер Морталис поделился с Месяцем сомнениями: ему показалось в один момент, – когда капер разворачивался, выходя из дрейфа, – будто там, на каперском судне, возле рулевого стоял Гаук… Однако разряжен тот был, как король. Морталис знал, что наряжаться – не входило в обычаи Гаука. И потому сомневался – его ли он видел. На это Месяц ответил, что он за весь день не развеял и собственных сомнений – не развеет и чужих, тем более теперь, когда «Сабина» уже далеко…

У южной оконечности острова Борнхольм россияне присоединились к каравану из пяти судов, среди которых были два француза, два голландца и англичанин. Корабли следовали в Нарву, где за свои товары рассчитывали взять превосходную российскую натуру: мед, воск, лес, пеньку, пушнину и иное. Под флагом торгового города Любека «Юстус» занял в караване место замыкающего.

До острова Готланд плавание проходило спокойно. Дули благоприятные западный или юго-западный ветры. Ни одна тучка не омрачала ясного небосклона; ни один парус на горизонте не тревожил купцов. После Готланда же стали попадаться встречные суда, в основном те, что шли из Ревеля в Данциг; но также видели и двоих датчан, следующих из Нарвы до Копенгагена, и говорили с ними. Датчане сказали, что прошли самую опасную часть пути, и Бог их миловал – в море все было тихо. Купцы из каравана боялись шведских каперов, о которых много слышали и которых вернее всего можно было встретить в этих водах – от Готланда до Ингерманландии. Купцы спрашивали датчан, что говорят о каперах в Нарве. Датчане отвечали, что меркаторы в Нарве не напуганы особо, – ни россияне, ни гости. Однако поговаривают, что швед частенько дает себя знать: многие суда приходят в порт обстрелянные или ограбленные, некоторые не доходят вовсе. Меркаторы, терпящие убытки, бранятся, но не столько на каперов, сколько на правителей своих государств за то, что те не способны навести в море порядок, а пошлины берут. Но все это слухи, так как сами датчане не видели в Нарве обстрелянных либо ограбленных судов, равно как не видели и каперов.

Немного успокоенные, купцы продолжали плавание. Надеялись на удачу, на случай, на Провидение, на легкие паруса и попутный ветер, на амулеты, на пушки, которых у каждого было по две или три, а более всего – на когг «Юстус», имевший довольно грозный вид и многочисленную команду, похожий более на военное судно, нежели на торговое.

Однако кого боялись купцы, на того и нарвались… Следующие, с кем они встретились посреди моря, были три военных шведских корабля: трехмачтовый флагман «Эстерйётланд» и два небольших двухмачтовых пинка – «Энгельбрект» и «Фрекен». Издалека было видно, что на каждом из этих судов установлено не менее десятка орудий. И намерения этих волков ни для кого не являлись тайной.

Как только купцам стало понятно, чьи корабли появились перед ними, строй их смешался. Растерянность – это было худшее в их положении, ибо делало из каравана нечто похожее на стадо домашней живности, с коим легко управляются две или три собаки; к тому же растерянность могла свести на нет их главное преимущество – попутный ветер. И пока это преимущество еще было на их стороне, пока шведские каперы не очень приблизились, россияне взялись за дело. Купцы, с радостью согласившиеся подчиняться Месяцу, зарядили свои немногие пушки и, обнадеженные, внимали его словам… Месяц указал им на правильный каперский строй: путь каравану пересекал легкий «Энгельбрект», на некотором отдалении от него и чуть сбоку шел «Эстерйётланд», и позади них на таком же расстоянии следовал пинк «Фрекен». Далее Месяц сказал, что если купцы будут действовать слаженно и уверенно, то им не только удастся прорваться, но они смогут еще и дойти до Нарвы без потерь. И наконец он объяснил им на щепках то, что задумал, глядя на корабли. У купцов появилась вера в успех.

Предприняли же они вот что… Разделившись на две колонны и выжимая из парусов всю тягу, на какую те только были способны, купцы пошли на прорыв в промежутки каперского строя. Французы и англичанин устремились в разрыв между флагманом и пинком «Фрекен», а «Юстус» и два голландца направились наперерез флагману, причем голландцы расположились так, чтобы ни с «Эстерйётланда», ни с «Энгельбректа» невозможно было рассмотреть в подробностях когг «Юстус» и чтобы вооружение его явилось для каперов полной неожиданностью. Все шло точно по задуманному. Шведы, уверенные в своей мощи, видели в купцах нетрудную для себя добычу и поджидали их, возможно удивляясь, почему те до сих пор не кинулись в разные стороны, а отважились на прорыв… В условленный момент Месяц подал голландцам знак, и они сразу замедлили ход; тем временем «Юстус» на всех парусах вырвался вперед. И, наверное, при виде его внезапно открывшихся орудий не у одного шведского моряка взволнованно забилось сердце. Месяц сказал россиянам и эрариям, что прекрасная «Сабина» несколько дней назад преподала им хороший урок и теперь им должно тот урок припомнить и использовать. При этом оглушительно громыхнули все пушки левого борта «Юстуса», отчего когг дрогнул под ногами моряков, а картечь, посланная им, привела в полную негодность основные паруса «Эстерйётланда».

Шведский флагман, не ожидавший такого поворота дела, не мог достойным образом ответить «Юстусу», так как был обращен к нему форштевнем; пара погонных орудий не причинила коггу сколько-нибудь заметного вреда, а угол поворота для его бортовых пушек был слишком остер. «Эстерйётланд» пальнул по голландцам, но не доставил им бед, потому что они в данный момент дрейфовали довольно далеко от него. «Юстус» же, используя все то же преимущество в ветре, уже бил с правого борта по узкой корме и косым парусам «Энгельбректа», делая его неуправляемым.

Тем временем пинк «Фрекен» очень досадил одному французу умелой пушечной атакой: из ахтеркастля французского корабля он сотворил сущее безобразие и почти у основания срезал фок-мачту – она вместе с комком-парусом лежала теперь поперек палубы, а верхний конец ее с оборванными вантами мок в воде. Другой француз и за ним британец заходили к пинку с его разряженной стороны – пушечным и ружейным огнем они показывали ему, что и на другом краю Европы умеют неплохо сражаться.

«Юстус», обойдя малоподвижный теперь «Эстерйётланд» далеко с подветренной стороны, курсом бейдевинд вышел к его корме. К этому моменту пушкари постарались зарядить орудия. Корабль сделал поворот оверштаг и из положения левентик произвел решающий залп с левого борта. «Эстерйётланд» лишился руля, в двух местах у него была проломлена обшивка, а кормовая надстройка выглядела теперь печальными развалинами; там внутри кричали раненые. Ответили же на этот залп только две пушки из четырех ретирадных. Первый выстрел был сделан вслепую; ядро от второго, как плуг – поле, вспахало палубу на баке когга и, пробив себе выход в правом борту, упало в волны. «Юстус», закончив поворот, ударил по флагману из всех остальных орудий.

«Эстерйётланд» получил несколько пробоин по левому борту, одна из которых оказалась ниже уровня воды. Положение капера было бедственное, однако шведам удалось заделать пробоину… Флагманские пушки продолжили бой. Они стреляли почти наугад, так как «Юстус» был окутан пороховым дымом, – однако сумели в двух местах расщепить (рок-мачту, и оттого она едва держалась, и посекли картечью борт когга от основания бушприта до грот-мачты.

В это время из разрушенной кормы «Эстерйётланда» внезапно повалил густой дым. Паника на флагмане, которую он вызвал, решила исход сражения. В лихорадочной спешке шведы спускали на воду шлюпки. Многие, опасаясь, что вот-вот грянет взрыв, бросались в воду и плыли кто к «Энгельбректу», а кто и просто подальше от флагмана в надежде, что после его подберет шлюпка. Из кормовых помещений «Эстерйётланда», из пушечных портов и пробоин уже пробивалось наружу пламя. Оно гудело все громче; доски обшивки, еще сдерживающие напор огня, темнели на глазах; облупливалась краска, в момент вскипала смола и, пузырясь, стекала по бортам; внутри судна что-то рушилось, и тогда снопы искр и пепла устремлялись в небо… Тем временем голландцы вели бой с «Энгельбректом». Но это был не столько бой, сколько расправа с обездвиженным хищником. Голландцы обстреливали пинк из удобных им положений, а капер только огрызался. Часть каперской команды пыталась спешно поднять хотя бы один новый парус, другие, как завороженные, лицезрели трагедию флагмана и только немногие оставались у пушек. Когда же к пинку подошел готовый к новому бою «Юстус», каперская команда отчаялась найти спасение в парусах либо в пушках и сдалась на милость победителя.

Мощный взрыв сотряс округу: вздрогнули небеса, накренились корабли, сильная рябь пошла по поверхности моря. Многие, кто были в воде, от сотрясения лишились чувств и потонули. От «Эстерйётланда» осталась только передняя половина; отломанные мачты теперь плавали далеко от того, что только недавно было кораблем; высоко задрав бушприт, останки флагмана медленно уходили под воду; море клокотало, люди кричали… Пинк «Фрекен», сохранивший паруса и мачты, бежал на восток – вслед за тучей порохового дыма…

Команде «Энгельбректа», состоявшей, кроме шведов, из поляков и немцев, Месяц позволил покинуть судно на шлюпках. И в море еще плавало немало людей с флагмана; облепив мачты, обломки реев и прочие деревянные части, они взывали о помощи. Переполненные флагманские шлюпки уже были далеко, шлюпки с пинка не могли вместить всех. Гребцы спешили – едва не ломали весла, ногами упирались в днища. Тех несчастных, какие с мольбами цеплялись за их борта, каперы нещадно колотили по головам. Многие просились на суда к купцам, сулили сокровища. Но купцы не хотели их брать; купцы хорошо понимали, что если бы не

«Юстус», если бы они сами теперь молили о пощаде, то не было бы им пощады. Купцы кричали каперам, чтобы те благодарили Всевышнего за оставленную им жизнь… Другие каперы, не теряя времени, составляли из обломков плоты.

Пинк «Энгельбрект», мало пострадавший от обстрела, Месяц не стал топить, а решил отвести его в Нарву. Груз, который содержался в трюме этого судна, – кровельная медь и пшеница, – порадовал команду когга, так как выручку от продажи его Месяц обещал поделить между всеми поровну. На мачты подняли запасные паруса, навели порядок на палубе, и под началом кормчего Копейки «Энгельбрект» готов был продолжить плавание.

Уже к вечеру этого дня после необходимой починки купцы снова сбились в караван и легли на прежний курс. Каждый из купцов счел обязательным за спасение свое поднести Месяцу подарок. Дорогое французское платье с фрезой, простеганными рукавами и манжетами, туфли на каблуках, пистолеты, новейшие ружья, мечи и шпаги, пряности, отрезы тканей – все это было привезено на когт вместе с бесчисленными словами благодарности на нескольких европейских языках. Купцы говорили, что те щепки, на которых господин Иоганн показывал им свой замысел, трудами его обратились в щепки шведского разбойника; купцы желали, чтобы повсюду, где слабые испытывают нужду или терпят бедствие, приходил к ним на помощь великолепный «Юстус».

Тойво Линнеус не разделял восторгов и пожеланий купцов. Он представил Месяцу и другую грань происшедшего, а именно: шведский каперский флот – огромная сила, и если эта сила восстанет против единственного корабля и объявит на него повсеместную охоту, то здесь несдобровать ни человеку, ни даже дьяволу, и тогда останется недолго такому кораблю бороздить морские просторы. А уж «Фрекен» постарается от Смоланда до Ладоги прославить «Юстус» так, что ни одна шведская собака уже не пропустит его, предварительно не облаяв… Где-то ходит, призывает к отмщению Даниель Хольм – этот человек не бросает угроз на ветер, и если вчера он потрясал над головой кулаком, то завтра или послезавтра непременно ударит. Не забывай о нем, россиянин!… А теперь еще «Эстерйётланд»! Гордость шведских мореходов, сияющий перл среди каперского бисера. «Готовьтесь к войне, господин Юхан. Помните, что теперь половина Швеции точит на вас ножи…»

Что мог ответить Месяц на эти правдивые слова!… Что говорить о тяготах пути, когда уже вышел в дорогу!… Все же, поразмыслив, он сказал, что уже увидел тот лес, в который вошел. И уходить из него не собирается, как бы на него ни лаяли и ни хрипели шведские псы, ибо пришел он сюда на поиски волка, режущего овец.

Был при этом разговоре и Проспер Морталис; он сказал:

– После того, что мне довелось увидеть сегодня и в чем я участвовал, я понял – мне не написать пером мой мессианский трактат о свете и тьме, а написать его лишь острым гладиусом… Правое дело – вот свет озаряющий, вот сокрушающая сила и указующий перст, вот дорога в вечность, прямейшая из прямых; и есть здесь смысл и радость бытия, здесь смерть – не смерть, а труд – не в труд, а жизнь сродни благодати!… Вот те слова истины, которые я должен запечатлеть не на бумаге, а на скрижалях собственного сердца и проповедовать затем от берега до берега, от моря до моря; это те слова, которые каждый из людей должен начертать буквами поступков по полотну своей жизни. И я сегодняшнюю букву помещу в верху листа – как заглавную…

Этими высокими словами датчанин сказал то, что россияне и эрарии желали сказать простыми. Но таков уж был ученый Морталис!… Команда поддержала его; сказали: «Напишем и мы букву…». И Месяц принял это как клятву.

Глава 8

Вполном составе, хотя и потрепанный, караван пришел в Нарву. Этот бывший ливонский торговый город на реке Нарове с посадом, похожим на все немецкие посады, с крепким каменным Вышегородом-замком за одиннадцать лет российского владения мало в чем переменился: разве что появились в городе православные храмы да прибавилось купеческих подворий россиян – в основном псковичей и новгородцев, а также торговых людей сольвычегодских и из Беломорья.

Издревле городишко безбедный, живший в достатке от посреднической торговли, Нарва еще более разбогатела на торговле российской, поскольку стала привлекательной не только для ганзейских городов, но и для многих иных, корабли из которых доселе никогда сюда не стремились, – английских, французских, испанских… Так, переменились ветры, переменились и ценности. И то, что раньше было прекрасной серединой, теперь стало увядать и чахнуть, а то, что звалось окраиной, бурно пошло в рост; горы осыпались, а болотистая скудная земля принялась год за годом родить серебро и золото. Из века в век времена меняются; великие города, богатейшие сказочные страны становятся пустынями, где чашка воды и пригоршня зерна заключают в себе жизнь; а в ином месте, где не было ничего, кроме брошенного загона для скота, возводятся поднебесные башни, и люди становятся так богаты, что ходят по золоту, не видя золота, и в поте лица собирают обыкновенные камни, почитая их за истинное богатство. Каждому цветку свое время цветения, каждой земле свое время родить, каждому камню – свое время ценности.

На другом берегу реки Наровы – русский Ивангород, город-крепость, город-торг, порожек государя московского, с коего он ступил в ливонские земли, в долгую и бесславную войну, с коего под крест державы прибрал лакомый кусочек – Нарву с ее гаванью, с крепостью и людьми, с сулящим многие выгоды прямым выходом в Восточное море… Были времена, Нарва и Ивангород перебрасывались ядрами. Немцы выжигали все российское, россияне истребляли немецкое. Однажды ливонцы в городе своем на псковском дворе нашли икону Богоматери, и – лютеране – принялись насмехаться над ней и куражиться, и, потешившись, бросили ее в огонь, чтобы ничто не напоминало им о россиянах-псковичах. Пока немцы пили вино и веселились, от разведенного ими огня случился пожар. За этим пожаром и россияне легко вошли в Нарву. Многое что сгорело в городе: и дворы, и сады, и латинские церкви, и люди, а икона Богоматери не поддалась огню – нашли ее в пепле и потухших угольях целехонькую, не оцарапанную, не опаленную, не униженную. Для той иконы Иоанн-царь повелел возвести в Нарве храм; и россияне уверовали – иконы не горят, к антихристам же приходит возмездие.

Теперь немецкая и русская речь звучали в Нарве равно. Бок о бок здесь жили купцы из разных стран. Принимали корабли, наполняли склады. На торгах бывало не хватало места; тогда прямо на палубах устраивали торги – продавали из трюма в трюм. Корабли приходили и уходили, оттого преуспевали нарвские лоцманы, из переменчивого речного дна качали серебро. С приходом осени торговля не замирала. Многие суда оставались зимовать в Нарве. Когда лед сковывал русло реки и заливы, вдоль всего побережья начиналась езда на санях и лодках одновременно: по ледяному полю на полозьях, а через полыньи на веслах; такая езда называлась Wakeware. И она немало способствовала торговле.

В Нарве у каждого был интерес. Многие из эрариев и россиян осели на кружельских дворах, ибо плата, полученная за работу, жгла им руки. Самые набожные отправились в церкви и кирхи, среди них – отец Хрисанф и тверские братья Михаил и Фома, какие, прослышав от лоцмана о чудотворной иконе, загорелись желанием ей поклониться. Новгородец Самсон Верета, известно, тут же прибился к ближайшему новгородскому подворью, где и сиживал до позднего вечера за питием и разговорами с земляками и где не обошелся без некоторой похвальбы, что, однако, ему не мешало, так как он имел, чем похвалиться, ибо видывал поболее, нежели те, с кем он пил, да к тому же слыл многоопытным прелюбодеем – на байки этого свойства всегда отыщутся уши, внимающие жадно. Андрее принялся обходить судно за судном в надежде отыскать такое, на котором ему ответят по-норвежски или хотя бы расскажут о норвежских делах; здесь как посчастливится – быть может, найдешь человека, который наслышан о твоих близких, ведь Норвегия – страна небольшая, и норвежцы знают друг о друге больше, чем немцы или россияне, – а может, кому-то скоро нужно в Тронхейм, тогда передашь с ним несколько важных слов… Иван Месяц, а также кормчий Копейка и Морталис в первый же день вошли в город, чтобы повидать доверенного человека, торгового посредника, к которому имели бумаги от Бюргера и Фареркомпании и для которого доставили груз. Скоро выяснилось, что меркатор Кемлянин – человек в Нарве немало известный, и каждый встречный, кого бы о нем ни спросили, с любезностью показывал и объяснял, по какой улице и по какому проулку им следует идти, чтобы выйти к богатой строгановской лавке. И скоро пришли на место. Человек, продающий в лавке, дал гостям в проводники мальчика, и тот провел их на соседнюю улицу к одноэтажному дому, в котором помещались несколько россиян, именующих себя голландским словом kontoor. Эти россияне – очень занятые люди, не поднимая лиц, что-то считали и записывали свои счета-цифири в толстые книги. Все они, как видно, подчинялись Игнату Кемлянину. Сам Кемлянин, сидевший здесь же, так строго поглядывал на подначальных людишек и с такой убедительной хмуростью сдвигал брови, что вид имел довольно внушительный, несмотря на свой малый рост. Не изменив выражения лица, меркатор несколько секунд разглядывал вошедших к нему людей и суровым испытующим взором нагнал премного страху на брата своего Копейку. Кормчий поперхнулся и посмотрел на Месяца и Морталиса – не кланяются ли те этому важному господину. Но вот взгляд меркатора потеплел, и Кемлянин спросил, какое важное дело привело к нему сиих иноземных господ. Тогда Месяц сказал ему о судне, ожидающем в гавани, с грузом от Фареркомпании для некоего Кемлянина, посредника; пришло же судно из славного города Любека. Глаза хитрого меркатора еще более потеплели; он велел людишкам трудиться дальше, а сам, сказал, должен осмотреть товар, доставленный ганзейским судном.

На улице Кемлянин совершенно преобразился и, став прежним Кемлянином, обнял брата. Еще он похвалил своих гостей за то, что те так ловко придумали сказать, будто явились от Фареркомпании, – его подначальным хорошо известно про брата Копейку, бежавшего с Соловков, ибо уже дважды к меркатору приходили опричники и разными хитростями и уловками пытались выведать, не подавал ли ему брат каких-либо вестей. Собачьи прихвостни! Презренные репьи!… Это строгановскогото купца они вздумали надуть!… Кемлянин совсем по-мальчишечьи рассмеялся. Но тут же опять стал серьезен. Он сказал, что для России настали поистине многотрудные времена. Государь повсюду выискивает заговоры и безжалостно казнит; также и слуги его в каждом человеке видят не мужа или жену, не старца или младенца, а видят заговорщика либо литовского соглядатая или беглого царского слугу, и по первому же, даже самому глупому оговору, волокут человека на допрос, на пытку. И выходит у них – чем больше людей запытают, тем больший у государя обретут чин. Говорят повсюду, что много у России врагов, что всякий горазд ей навредить – и немец, и пан, и хан – и все засылают в Московию лазутчиков, которые, нена-видя все русское, сеют смуту и сомнения и разжигают нелюбовь к царю. И нужно всех лазутчиков изловить, и и пики им повырывать, и поотсекать ручищи. Опричники те ловчили с Кемлянином: говорили, что не Копейкаим нужен, а тот, кто подбил Копейку на побег, кто дерзнул в угоду и на потеху врагам нашим против государя слово молвить, и потому для отечества он теперь первейший враг, и отечество ищет ему кары, и как бы сей враг ни скрывался, отечество однажды настигнет его царским орлом-птицей и вонзит ему в презренную спину свои когти…

После этих безрадостных слов Кемлянин сказал, что не хотел бы видеть собственного брата и его друзей растянутыми на дыбе, а посему никто в Нарве не должен знать, что Копейка – брат ему. Здесь опять удивился меркатор, как ловко они предстали перед ним любечанами; и даже разговор и обличье сумели перенять такие, что никто вовек не распознает в них россиян, а скажет – истинные немцы, новые лютеране. Кемлянин даже родного брата не сразу признал… Однако Месяц заверил купца, что все, сказанное ему, – правда, и они действительно пришли с грузом от Фареркомпании и имеют о том бумаги; что же касается Соловков, то они о том за всю свою жизнь и слыхом не слыхивали и теперь никак не могут взять в толк, в какой связи Соловки упоминаются…

Наконец они пришли в гавань и поднялись на судно. И удивлению Кемлянина не было конца! Торговец остался премного доволен присланным товаром – хвалил и сам товар, красивый, добротный, и то, что отмерен он без лукавства, и что обернут хорошо, и что оценивается он во столько, во сколько ценен. Кемлянин сказал, что умный торговец – всегда честный торговец и еще труженик, наподобие любечанина Бюргера. Меркатор сказал, что ум человеческий соткан из достоинств; и одно из достоинств ума в том, что ум всегда найдет возможность разбогатеть честным способом, а именно – трудом; в этом же и проявление силы. Торговец, который ловчит и обманывает, – слаб и неумен; с таким не то что торговать, не следует иметь никакого дела, ибо человек этот во всем слаб и неумен; он не торговец, а презренный меняла, греющий руки на чужих нужде и прорухе, и дела его рано или поздно, мытьем или катаньем возвращаются к нему; ведь в сложном мире людей есть один простой закон: кто говорит «да!», слышит в ответ «да!», а кто говорит «нет!», имеет в ответ «нет!» же; так к обманывающему возвращается его ложь, а к праведнику отовсюду стекается истина…

После «Юстуса» повели меркатора на пинк «Энгельбрект». И Кемлянин весьма хвалил оба судна. С быстротой и точностью знатока он определил грузовместимость каждого из судов, угадал их ходкость и пророчил владельцам их непременный успех, если те, отказавшись от фрахтовых перевозок, займутся собственной торговлей, – тому приспело самое время: иноземный купец все больше опасается ходить в Нарву, единоземцы еще не освоили Восточного моря, как освоили Белое, а здесь, в ливонских землях, на стыке многих стран, все благоприятствует торговле, города же на торговле стоят и без торговли хиреют, – и как недужный, страдающий от удушья, ловит ртом воздух, так и города ливонские изнывают без тех товаров, к которым привыкли за многие годы благоденствия. Но Месяц разочаровал купца, сказав, что это судно, а именно – «Энгельбрскт», – уже не принадлежит ни ему, ни кому бы то ни было из его команды. Кемлянин развел руками: кто же сумел так скоро завладеть пинком?.. Тогда Месяц ответил меркатору его же словами: кто говорит «да!», слышит в ответ «да!»; и напомнил купцу, как тот однажды не поскупился и уступил нуждающимся добрую ладейку. Да, щедроты сполна вознаграждаются Господом – одной рукой дашь, но обеими примешь, а если откажешься от награды, так Он детям твоим даст в еще большей мере; откажешься сегодня слева, а Он завтра тебе справа воздаст – и знать не будешь; это второй простой закон: доброта, даже маленький ручеек ее, крутит колесо большой мельницы. Что это за мельница, всякий догадается без труда; и здесь же всякий согласится, что зло – вода темная, стоячая в яме, которая, быть может, бездонна, и такая вода не раскрутит колеса… С этими словами Месяц положил руки Кемлянина на руль «Энгсльбректа», а кормчий Копейка, стоявший тут же, расчувствованный, прослезился.

Вернувшись на «Юстус», выбили дно у бочонка с вином. Помещение капитана, расположенное на корме, было достаточно просторно для компании из четырех человек. Усадили Кемлянина на почетное место. Месяц сдвинул книги на край стола, датчанин Морталис принес кубки, а кормчий Копейка – целую корзину еды: вяленую рыбу, ливонский сыр, немецкие колбасы и российский хлеб. За этой, собранной на скорую руку, трапезой повели неспешную беседу. Вначале рассказали меркатору о своем нелегком пути, чем повергли гостя в совершенное изумление; Кемлянин сказал им, что путь их достоин подробного описания, наподобие известных всем «хожений», ибо содержит в себе немало любопытного и поучительного. Такое описание их пути, обычаев встреченных народов принесло бы несомненную пользу не только купеческому люду, но даже и многим высоким царским слугам, кои, не видав земель далее Александровской слободы, ворочают делами от Дерпта до Антверпена. Затем слушали самого меркатора и, в свою очередь, поражались изменениям, происшедшим в России, а кое-чему и ужасались. Так поведал Кемлянин о том, с какими злобой и тщательностью собачники-опричники разыскивали «заговорщиков», бежавших тогда с Соловков, как обшаривали они куст за кустом, камень за камнем берега Беломорья, как пытали народ, стараясь выявить сочувствующих, как тянули за языки, доискиваясь того пути, по которому бежали враги государевы. И столько они сил истратили на безуспешный поиск, и столько они излили желчи, жаждая расправы, что если бы поймали в тот год беглецов, то те не прожили бы и дня, растерзали бы их собачники у куста, у камня, тут же на берегу Белого моря, и до государя бы о том не донесли… Царство Иоанново из года в год все более погрязало в ненависти, грехе, крови. Виновные сбегали, безвинные страдали. Отсеченные головы, как лишние плоды, сброшенные ветками, страшно и бессмысленно перекатывались под ногами грозного государя. А государь все ходил и думал, ходил и думал, новые заговоры определял; попинывал Иоанн плоды своих деяний, головы лучших людей, преданных, умных, совестливых, – вталкивал сафьяновым сапожком в кровавую грязь; под каблуком сапожка царского трещали боярские переносицы. Давно уж превратилась Россия в царство мракобесия, где самым дальновидным сделался мертвый собачий зрачок, самым умным стал самый клевещущий, где совестью звался кровопийца, честью – царский лизоблюд, а правдой была голяк-метла – не метущая, но царапающая, выдирающая с корнями и сорняк, и добрый злак… И царь с годами переменился: все перемены его были в одну сторону – к жестокости!… Господин Месяц, говаривали, против государя слово молвить дерзнул. Как дерзнул, так с поездом в Соловки и отправился! Но это раньше было… А ныне он не отделался б Соловками – обнял бы дубовую плаху, вдохнул бы ее ужасный дух и подставил под топор загорелую шею… Смутно в России, никому не спокойно. Даже в самом глухом углу живет человек одним днем, не загадывая на завтра, потому что завтра, может статься, придет кромешник или нагрянет татарин да пылающим факелом сунет тебе в бороду. Один человек горевал, твердил на паперти: «Все сгорело, все ушло, одна душа и осталась». А люди говорили ему в ответ: «Радуйся, что хоть душа осталась». В городах да на большаках бродяги мутили народ, предрекали близкий конец света. Вот-вот, говорили, явится Христос, и тогда всем вам, грешным, откроется судилище. Из года в год ожидали пришествия; то боялись кар небесных, то злились на лгунов, верили, молились, каялись, а пришествия все не было. Опричники устраивали на пророков облавы… Не было покоя на Руси. Сам воздух стал напряжен и душен, он словно обратился в некий студень. Никто не ждал от будущего добра; землекопы загодя копали могилы; плотники, оставив иную работу, во множестве сколачивали гробы и кресты. Кто что имел – прятали в землю. Тот человек на паперти вопрошая: «Разве душу упрячешь в землю? А ведь душа, если она чистая, – не главное ли богатство человека?..» Все это были страхи закабаленных людей. Из кабалы их исходили и их главные грехи; кабала унижала человеческий дух и делала из людей стадо животных. Возле этого мятущегося беспокойного стада ощущалось присутствие великого Некто. Опричники говорили, что это сам Бог, Пантократор, Судья. Но находились умные люди, которые понимали, что Бог не ищет унижения для человека; испытаний – да. Бог жалует любовью человеческую душу и быстро находит для нее милосердие и медленно ищет кару. В той фигуре великого Некто умные люди угадывали царя, и, может, не столько его, сколько его идею! Иоанн был упрям, свое гнул; любил брать, не любил отдавать – тем самым зачинал песнь для российских правителей будущих: чтоб от Кремля до тридевятого царства, от моря и до моря, от лютеран до язычников простиралась единая вечная Россия; костьми выкладывал свой путь, заслоны сокрушал мечом да порохом – кровушка, кровушка по обочинам текла, а царь, знай себе, шагал и думал, шагал и думал; где мечом взять не мог, брал хитростью, где не бралось хитростью, там искал женитьбы. Трудная натура: себя любил и себя же более других изматывал молебнами и постами, тонко чувствовал, а веселился грубо, свое отечество превыше всех иных ставил, но родословную возводил к кесарю Августу, мыслями высокими жаловал бумагу и тут же потакал собственным низменным страстям, жизнь свою посвящал России, Россия же его проклинала. Время было непростое, и народ российский не прост. В иное время да при ином народе, может, и Иоанн был бы другим. Однако не доводилось монарху выбрать. Быть может, кто-то другой, поласковей, похлипче, пожиже, сломался бы на московском троне, а вслед за ним и сам трон пошатнулся бы. Но Иоанн был царь!… Он сам не раз говорил, что царствие его от Бога. Может, так оно и было. Иоанн ходил по роскошным московским палатам – ходил и думал, судил и приговаривал, жег, сек, топил, гноил, колесовал и молился, молился… А Россия стояла. И трон стоял – прочно, как плаха.

А с юга, из Крыма напирала чужая идея. Кафинский паша Касим в союзе с крымским ханом двинулся на Астрахань. На многих кораблях турки направились вверх по течению Дона с тем, чтобы в узком перешейке, отделяющем Дон от Волги, прокопать канал, пройти этим каналом в Волгу и затем всей своей мощью приступить к осаде Астрахани – не только с суши, но и от реки. Россияне выжидали: выйдет что-нибудь из затеи Касима или нет. Многие уже пытались прокопать тот канал на Переволоке, да ни у кого не вышло. Ждали не только россияне; астраханцы с ногаями посылали к Касиму послов: «Приходи скорее, мусульманский брат!»; ждала Ливония, а также – Швеция, Польша; страстно желали, чтоб турки устроили россиянам запарку, – многие бы тогда ослабли узлы. Знали: твердая на Переволоке земля; молились недруги россиян, чтоб не затупился, не сломался турецкий заступ, чтоб не покрылись кровавыми мозолями оттоманские руки… Тем временем поляки склоняли Литву к унии: не выходило у них уговорами, так склоняли соседа мечом. Их идея была проста и испытана – сильного противника-россиянина одолеть скопом…

Еще Кемлянин рассказал о том, что царь Иоанн, понимая значение для России нарвского пути и желая уберечь этот путь от разбоя, взялся за создание собственного каперского флота; и будто бы строились уже где-то корабли и подбирались знающие морское дело люди, и о том среди купцов пошел слух, и купцы возлагали на российских каперов немалые надежды, и радовались, ибо не желали терять тех выгод, на какие рассчитывали. Здесь меркатор предложил разузнать обо всем подробнее и сообщить через день-другой, – быть может, новоявленным любечанам придется по душе сей выход; судно их словно бы создано для каперства, быстроходно и отменно вооружено; судьбы их не задались – смялись, скомкались в одну перекати-поле-судьбу; вот и нанялись бы под вымышленными именами на государеву службу.

На это Месяц ответил, что видывал уже немало царских служилых людей и удовольствия от того не получил; не прельстится он ни гордым званием опричника, ни красивым кафтаном, ни собачьей головой у пояса, ни богатым поместьем, ни щедрым жалованием, а останется он при долгой памяти о государевых милостях, при своем русском имени, при вольном ветре да при судьбе перекати-поле на просторе морском возле своих братьев. Служба государева – тяжкие кандалы, а служение отечеству – могучие крылья за спиной. Не обессудь, Кемлянин, за высокий слог!…

Кормчий Копейка поддержал Месяца, заметив, что со спокойной душой повторит все им сказанное, так как это и его мысли – слово в слово:

– Согласись, брат, был Копейка маленьким человеком – от подметного письма, от жалкой бумажки сгорел. А теперь попробуй-ка, возьми Копейку, брат!…

На следующий день рано поутру Кемлянин, человек точный, человек дела, прислал груз для Фарерком-пании. Привезли его возчики-ижорцы на шести больших подводах – пенька, деготь, воск. Чуть позже подошли еще две подводы со снедью для «Юстуса» – хлеб, сельдь, свиные колбасы и окорока, клетки с птицей, бочата с разносолами. К полудню, когда все было загружено, явился к трапу и сам меркатор с посланием к данцигскому купцу Готфриду Наину. Вместе с Кемлянином пришел человек, назвавшийся лоцманом, и предложил свои услуги. Но Месяц сказал ему, что не собирается в этот день покидать Нарву, и приметил, что опечалился не столько лоцман, сколько сам Кемлянин, – при всей своей любви к брату меркатор желал как можно скорее отправить опасных гостей, ибо боялся, что кто-нибудь из команды сболтнет лишнее словцо, а за то словцо зацепятся кромешники, шныряющие всюду, и потянут его, невиновного торговца, на новый допрос – за несчастливого брата, за беглого опального сына боярского. Если же собачники почуют верный след и призовут к ответу, то уже не поможет и сам Строганов… Однако «Юстус», выдержавший бой со шведским «Эстерйётландом», требовал некоторой починки. Узнав об этом, Кемлянин обещал помощь. И очень скоро после того, как он покинул причал, на когг пришли три человека, глухонемые. Они показали Месяцу свои орудия – пилы, сверла, топоры, долота и разные приспособления и пояснили жестами, что они – корабельные мастера. За дело эти люди взялись споро и со всем знанием и сноровкой. Они работали всю ночь, даже не пользуясь фонарями, – в здешних местах уже наступила та пора, когда ночь почти так же светла, как и день. И к утру корабелы сотворили чудо: «Юстус» выглядел так, как будто только что был спущен со стапелей. Даже придирчивый Копейка не смог бы с точностью указать то место на баке, где шведским ядром была повреждена палуба; и дыра в правом борту, до этих пор кое-как прикрытая, не устояла против редкого мастерства – заплату подогнали тонко, доску сточили с доской – хоть глазами гляди, хоть ладонью гладь, а шва не отыщешь. Искусные это были мастера. Но они не слышали тех похвал, на какие не поскупилась команда когга; не слышали корабельные мастера и лишнего словца, какое могли при них сболтнуть на палубе, – хитрый меркатор знал, кого посылал…

Так, уже на третий день «Юстус» отдал швартовы и, спускаясь по Нарове, воспользовался знаниями услужливого лоцмана.

Через день пути встретили в море два небольших шведских судна: двухмачтовые когг и пинк. Шведы было ринулись в атаку, но, разглядев «Юстус», спохватились, круто изменили курс – они либо рассмотрели в последний момент, что перед ними не купец, либо уже были наслышаны про «Юстус»; в любом случае шведским каперам не хватило уверенности в собственных силах, и они предпочли не завязывать бой… Однако Месяц не хотел отпускать их и пошел на преследование. Морталис, всматриваясь в очертания шведских кораблей, осторожничал – не ловушка ли, не заманивают ли?.. Но Тойво Линнеус развеял его опасения: шведские суда направляются к шхерам, где и надеются укрыться от погони; еще штурман заверил, что хорошо знает шхеры, и даже если им устроена засада, он сумеет указать такой путь, по которому они выйдут из положения с честью и без потерь. Также Линнеус сказал, что если шведы успеют достичь шхер, то «Юстус» уже будет для них не опасен.

Вскоре все и произошло по словам Линнеуса. Вначале стали попадаться отдельные островки, затем их становилось все больше и больше, наконец неисчислимое множество островов, островков и просто скал, торчащих из воды, предстало взорам россиян. Все труднее было лавировать в узких проливах, все чаще острова заслоняли ветер; меньшие же по размерам шведские суда, почти не сбавляя ход, ловко выруливали там, где менее поворотливому, с глубокой осадкой «Юстусу» приходилось туго. Поэтому через час-другой шведы заметно оторвались от преследователя, а затем вовсе скрылись из виду, и их уже невозможно было отыскать, как невозможно отыскать маковое зерно в мешке рассыпанного по полу гороха. Так россияне остались ни с чем, зато они увидели, что такое шхеры, и лишний раз убедились в опытности своего штурмана.

Вернувшись в открытое море, легли на прежний курс.

Но, по всей видимости, «Юстусу» не суждено было пройти путь до Данцига без происшествий… Милях в пяти от острова Эзель подобрали троих датчан. Те дер-жались на воде, ухватившись за доски – останки своего корабля, – и так, подгребая руками, надеялись достичь берега. Когда этих людей подняли на борт и оказали помощь, ибо двое из них были ранены, они рассказали о встрече с капером… Шли датчане из Аренсбурга в Данию. Едва только шпили и крыши Аренсбурга скрылись за мысами, как датчане обнаружили позади себя неизвестное судно. Вначале этому не придали никакого значения, в чем была их оплошка; оправдывали себя – сотни кораблей ходят вдоль ливонских берегов; спрашивали – как мореходу заниматься своим делом, если в каждом подозревать капера?.. После выхода из залива неизвестный корабль прибавил парусов и пошел на сближение. Датчан и это не встревожило; в виду своих берегов, вблизи дверей собственного дома опасность не представлялась им опасностью – да еще в судне с нежным женским именем «Сабина». Поэтому вышло так, что когда «Сабина» пошла на абордаж, на палубе датчанина, кроме рулевого и нескольких матросов, никого не оказалось. Спохватились поздно: абордажные крючья уже впились в фальшборт, чужаки, вооруженные мечами, топорами и саблями, посыпались на палубу, подобно граду, и принялись рубить все, что попадалось им под острие, – людей, ванты, мачты. Они толпами врывались в помещения и, разя направо и налево безоружных датчан, скоро овладели всем кораблем. И тогда занялись грабежом – потащили на свое судно все, представляющее для них хоть какую-нибудь ценность: одежду, посуду, оружие, рундучки с небогатым матросским скарбом и, конечно же, груз купца – тюки с шерстью, бочки с сельдью и несколько гривен русского серебра. Самого купца повесили в трюме, не пощадили и команду. Имели надежду на спасение только те, кто выпрыгнул за борт, но и их старались пристрелить из ружей, чтобы не осталось свидетелей разбоя. Ободрав с судна все, вплоть до медной оковки фальшборта, каперы затопили его. Лишь трое датчан, спрятавшиеся за плавающие обломки, сумели избежать смерти; остальным не помогла и близость их дома.

– И здесь «Сабина»!… – не без волнения воскликнул Морталис. – Как будто нет в этом море уголка, где бы гнусный убийца не чувствовал себя хозяином и не оставил свой след… Наступит ли для него вообще час возмездия?..

Потерпевшим датчанам дали еды и горячего питья и предложили высадить их на берег Эзеля, который был виден вдалеке. Но датчане сказали, что им больше нечего делать в Аренсбурге, так как все, ими здесь заработанное, налипло на лапы безжалостного паука и с каждым мигом уходит все дальше на юг под парусами «Сабины». Моряки эти были не из слабых, и если бы они не оказались застигнутыми врасплох, то, конечно, сумели бы достойно противостоять каперам; даже пребывая в своем бедственном положении, они не потеряли уважения к себе и осмелились предложить Месяцу:

– Если господин Юхан не намерен выбросить нас обратно за борт, то пусть бы взял к себе в команду. За невысокую плату мы б служили примерно.

И Месяц им не отказал:

– Где служат тридцать, не останутся без дела и трое.

Россияне и эрарии выразили свое одобрение, а Проспер Морталис, присутствующий при этом разговоре, как бы только для себя заметил:

– Сама судьба благоволит к счастливцам. Она орудием возмездия шлет им корабль справедливости. И зло, и добро сегодня идут в полветра…«Юстус» шел курсом в галфвинд. День-другой ветер не менялся, но потом вдруг ударил с противоположной стороны и принес на небо черные низкие тучи. От этих пор ветер начал крепчать. В команде стали поговаривать, не укрыться ли им в каком-нибудь порту. Однако штурман Линнеус сказал, что уже поздно, что теперь, наоборот, следует идти подальше от берега, на глубины. Так и поступили.

И здесь разразилась буря. Хлестало и лило со всех сторон. Корабль так крутило и бросало, как если бы он был не больше ореховой скорлупы. Вода и ветер, две стихии, призванные служить кораблю, стали ему жестокими врагами, они заключили союз против него; великан из моря протянул на небеса десницу для рукопожатия, и началась такая свистопляска, что на судне уже всерьез подумывали, не настала ли пора рубить мачты. Небо вдруг опрокинулось, и целое море излилось из него. Ветер, страшно раздувая щеки, дул отовсюду. Громы гремели и сверху, и снизу; ослепительный пламень разрывал тучи и пронизывал море до дна и вырывал из него скалы. Титаны покинули темницу свою Тартар и начали с богами новую войну. Морякам казалось, что настал конец света. Вокруг них воцарился хаос, из которого уже ничего не могло родиться. Этот хаос поглотил все, оставив людям только смятение и предчувствие смерти. И тогда совсем стемнело, и настал такой мрак, что россияне и эрарии, для верности державшиеся за руки, не видели рук друг друга. Грохотали небеса, шумело море, ветер свистел в снастях, ветер временами ударял в колокол на корме. Люди почти не слышали тех молитв, какие сами произносили. Люди прощались с жизнью…

Но здесь один из эрариев, отличавшийся от других высоким звонким голосом, превозмогая страх и пересиливая гул стихий, пропел отрывок из католической мессы:

Благодарность говорим Тебе за Твое

большое великолепие, Господь Бог,

Небесный Царь, Всемогущий Отец,

Господа Сын единородный,

Иисус Христос,

Господь Бог, Агнец Божий, Сын

Отца, несущий грехи мира,

сжалься над нами!

Поддержи мольбы наши,

Ты, сидящий справа от Отца.

Эти священные слова, а может, и голос – возвысившийся человеческий голос, сумевший перекричать бурю, – очень поддержали всех дрогнувших духом. И даже море и небо немного поутихли, хотя все еще продолжали наводить страх; и неведомо откуда явилось во мраке нежное голубоватое сияние – природа его не была ясна, но свет этот не исходил ни от фонаря, ни от факела, ибо освещал слишком большое пространство – от морского дна до самых высоких туч. Люди не знали, что им ожидать от этого необычного, невиданного явления, однако волшебный свет в непроглядном мраке был так прекрасен и притягателен и нес в себе столько покоя, что все, кто его видели, не могли отвести от него глаз и забыли про недавние страхи; море же вокруг «Юстуса» почти совершенно успокоилось, и только приглушенный гул напоминал о том, что вне досягаемости голубого сияния буря продолжается с прежним неистовством.

Свет приближался и постепенно принимал очертания некоей бесконечной вереницы, тянущейся по поверхности моря. Голубые лучи, словно живые, двигались в разных направлениях и выхватывали из темноты то, что не разглядишь и при свете дня, – далекие земли, покрытые лесами, чужие города, людей, животных… – все это в огромных размерах было представлено на небесах, и это можно было рассматривать с такой же легкостью, с какой смотришь на сценки бродячего уличного театра. На палубе «Юстуса» стало так светло, как будто пришел солнечный полдень, и всякий мог бы здесь, на малом пятачке посреди мрака и бушующего моря, без затруднений читать Библию. Но никому это не приходило в голову, ибо все, что написано в Библии, картина за картиной возникало в небесах: далекие южные страны, дворцы и лачуги, цари, пророки, чудеса и знамения, битвы, рождение и смерть, радости и горе…

– Смотрите! Корабли!… – воскликнул кто-то из команды.

Голубое сияние очень приблизилось, очертания вереницы еще более прояснились, и стало видно, что это не что иное, как несметное множество следующих друг за другом судов – от древних ладей и старинных галер до коггов, каравелл и галеасов. Суда эти, словно напитанные тайным составом, приготовленным колдуном или алхимиком, сами по себе источали свет. Отсюда и исходило волшебное сияние. Медленно и скорбно, под всеми, способными работать, парусами, слегка кренясь и покачиваясь на волнах, корабли проходили мимо «Юстуса» строго на север. Россияне и эрарии с замиранием сердца смотрели на них. Некоторые из судов оказывались так близко, что можно было рассмотреть их в подробностях, вплоть до волокон в канатах или царапин на древесине. Здесь были корабли со всех берегов Восточного моря, под флагами почти всех городов – торговые и военные, одни совершенно невредимые, другие до крайности разбитые, с зияющими дырами в бортах, с обнаженными ребрами шпангоутов, обугленные, переломленные надвое, поросшие водорослями, облепленные илом, с пушками и без пушек, с командой на палубе и без… То, что тут названо командой, наводило на россиян и эрариев особый трепет, ибо давно уже не имело ничего общего с живыми людьми: где-то жалкие останки, кучки праха на скамьях для гребцов, где-то страшные, потерявшие человеческие формы трупы, а где-то скелеты, отмытые морем до белизны; были и полуистлевшие одежды на лопатках и ключицах, клочки волос, чудом держащиеся на черепах, крабы, выглядывающие из мертвых глазниц, водяные змеи, свившие себе гнезда там, где когда-то стучало горячее сердце, а еще – старинные сапоги, облепленные рыбьей чешуей, ржавое оружие, застрявшее в костях, медузы, сосущие мозг; также видели рыб, косяками бьющихся в трюмах, и чаек, ставших обиталищем страдающих душ, – птиц с тревожными глазами. Еще видели невероятное количество сокровищ: злата-серебра, индийских каменьев, кораллов, жемчуга и янтаря, какие вперемешку с песком и древесной трухой валялись на кораблях повсюду… Все это в совокупности представляло собой ошеломляющее зрелище; и открылось оно команде когга внезапно, и долго держало ее в напряжении, – пока суда шли мимо, – час или два, сутки, может, двое… сбился счет времени, ибо столетия здесь протекали печальной рекой, – на север, под редкие звоны судовых колоколов и крики чаек, при свете Селены, накопленном морем в вечности…

Тойво Линнеус, повидавший за годы плаваний немало всяких чудес, сказал, что уже слышал о таком: море, всколыхнувшись, исторгает из своих глубин все затонувшие когда-то корабли. Отчего происходит сие возмущение, никому не известно наверняка, – как никому не известно, отчего внезапно пробуждаются вулканы и изливаются смертоносной огнедышащей лавой. Можно лишь предположить, что явления эти друг другу сродни и что причина, их вызывающая, кроется не в воле Господней, и не в происках дьявола, и не в дурном промысле морского или подземного царя, а в возникшем необычном положении планет либо в противоборстве не терпящих друг друга стихий – огня и воды – в недрах земли. Есть люди, полагающие, что море и суша никогда не остаются безучастными к человеческому злу, и если однажды они переполняются этим злом, то обязательно отвечают на него: суша – то огнем, то холодом, то засухой, то ливнем или градом, землетрясением, а море – штормами… Как бы то ни было, но от сильных штормов восстают со дна морского призраки и, сбившись в свой караван, взывают к силам добра об отмщении.

– И они избрали нас, – заметил штурман. – Не знаю, плохо это или хорошо. Одно знаю наверное: образ смерти не спешит расположиться по-хозяйски на палубе «Юстуса». Нам отпущено какое-то время, а до тех пор мы неуязвимы. И если мои догадки – правда, то даже этот невиданный шторм нам не страшен.

Далее Линнеус припомнил одну легенду, какую слышал на Готланде, – будто лет двести назад известному корсару, витальеру Клаусу Штёртебеккеру явились в море такие корабли; и после этого, действительно, он долгое время даже в самых жарких схватках, даже при значительном превосходстве противника не получал ни единой царапины и из самых невероятных передряг выходил победителем. Правда, пришло другое время, и подул противный ветер, и Штёртебеккер плохо кончил. Но это уже иная легенда… Трудно сказать, сумел ли Штёртебеккер поразить зло. Быть может, наоборот, зло сумело проникнуть в него, так как его деяния многим представлялись сплошным злом. Но таково уж было его ремесло: те, кого Штёртебеккер поражал и кто от него страдал, видели в нем воплощение дьявола.

Некоторые из эрариев подтвердили, что и в Любеке слышали легенды про Штёртебеккера и его неуязвимость: будто он один завязывал бой с десятками вражеских кораблей, а морская пучина и небесный огонь служили ему. Рассказывали: куда Штёртебеккер бросит горсть песка, в той стороне разверзаются водяные бездны; там же, куда он щепоть соли кинет, бьют одна за другой беспощадные молнии – и пока не разнесут в щепы все неприятельские корабли, не успокаиваются. Еще эрарии сказали, что Штёртебеккер владел таким богатством, каким, быть может, не владел целый Любек; а на груди – там, где всякий добрый христианин носит крест, Клаус Штёртебеккер носил ключ от Восточного моря и отпирал им янтарные хранилища морского царя, и с помощью его, словно рыба, опускался на любую глубину и проникал в трюмы судов, потерпевших крушение, – дышал же там так свободно, как будто находился не на дне морском, а где-нибудь на утесе над Рейном… Остров Готланд, служивший прибежищем Штёртебеккеровых кораблей, говорили, сплошь усеян кладами. У жителей Готланда в обычае похваляться, что остров их сложен из песчаников, известняков и корсарского золота.

Здесь ко всему сказанному прибавил кое-что и Проспер Морталис, ибо и Дании были известны легенды про Штёртебеккера, а именно: готландские разбойники так разбогатели на своем опасном ремесле, что совсем позабыли цену денег. Люди Штёртебеккера очень возгордились, когда потеряли счет монетам, и одного обладания сокровищами им было уже мало, они жаждали поразить мир. И тогда им пришло в голову построить золотой корабль… Чего не сделаешь для радости души! Чего не совершишь ради славы! Как задумали, так и исполнили: от носа до кормы, от киля и до кончиков мачт покрыли корабль сусальным золотом и нарекли его «Золотым тельцом». Чуден был этот телец; так он сиял в солнечных лучах, что слепил глаза; а восхитить так никого и не успел, поскольку сразу же после выхода в море, совсем недалеко от Готланда затонул. Всяк бы рад отыскать его и блеснуть, поразить мир, и многие за двести лет пробовали, искали – волочили по дну неводы, смущали глубинный покой крючьями и грузилами, – но не желает море расставаться с некоторыми из своих богатств; блистать надо тем, что заслужил…

Так, разговаривая, смотрели на вереницу кораблей, из которых некоторые узнавали, – прославленных купцов, рыбаков и воинов своих времен, – так как не только про витальеров ходили по Восточному морю легенды. Но здесь произошло новое чудо, и все замолчали. Среди прочих судов к «Юстусу» приближался несравненный «Золотой телец». Корпус его и рангоут действительно казались отлитыми из золота, паруса были из дорогого китайского шелка, окна и фонари – из кусочков янтаря, а такелаж – из серебряных тросов. Фальшборт, который на кораблях того времени почти всегда укреплялся воинскими щитами, на «Золотом тельце» был сплошь увешан козьими и свиными головами, масками-харями, рогами, хвостами, копытами; на палубе же его творилась всякая дьявольщина: копошились червяки и змеи, мыши и жабы бегали наперегонки, обезьяны с ослиными ушами беседовали с попугаями, у коих вместо клювов торчали лошадиные ноздри; острозубые упыри с кожей желтой, как воск, сосали кровь из ушей бледного утопленника; круторогие бараны катали друг другу человеческие головы и от удовольствия блеяли; козел, облепленный репьем, умильно играл на скрипке. Живая русалка сидела верхом на бушприте; о нимфа! она была бы прекрасна, если б не мертвенно-зеленоватый цвет ее тела и не лиловые глаза. Повешенные качались на реях. Сам Клаус Штёрте-беккер в одеждах черных, как ночь, стоял у руля. Верхнюю часть его лица покрывала тень от широкополой шляпы – оттуда, из темноты смотрели и светились глаза его, будто две холодных звезды. Мрачный призрак, он был так худ, и щеки его так запали, что под ними ясно проступали зубы, и руки его – были руки скелета. Один в обществе мерзких личин и богопротивных тварей, переживший свою команду и своих палачей, Штёртебеккер не находил успокоения – тревожимый Сатаной, он водил «Золотого тельца» из ада в ад, из столетия в столетие, от шторма к шторму. И никого не поразил красотой судна, но многих поразил злосчастной своей судьбой.

Когда «Золотой телец» поравнялся с «Юстусом», суеверный страх овладел многими из россиян и эрари-ев. Никто не думал, что эта встреча ниспослана им предвестником добра. Опять послышались молитвы. Люди, боясь встретить взгляд призрака, прятали глаза, люди давали обеты никогда больше не выходить в море. А у Месяца вдруг запекло на груди, и он, расстегнув верхние пуговицы колета, извлек на свет подаренную ему брошь, золотую ладейку; и подумал: прав был король Штрекенбах, когда предсказал, что ладейка явится ему дважды. Первый раз она пришла брошью, во второй же раз – «Золотым тельцом». Судно Штёртебеккера и ладейка отличались друг от друга только размерами, все остальное было точь-в-точь. И это удивило Месяца. Он хотел повнимательнее все рассмотреть, но «Золотой телец» вместе с капитаном и бесами внезапно поблек, а затем и совершенно растаял в воздухе. Россияне и эрарии вздохнули свободнее, а Морталис, который видел в руках у Месяца брошь, сказал:

– О корабль! Следуй лучшему и будешь бороздить волны вечно.

Дальше в веренице следовали еще какие-то суда. На двух из них удалось разобрать названия: «Травемюнде» и «Брёмзе». Затем шли два англичанина, собранные из щепок, и в них ученый Морталис узнал тех несчастных, что были потоплены капером некоторое время назад; за англичанами шел датчанин-купец, погибший недалеко от Эзеля, – три матроса еще издали признали его.

Здесь норвежец Андрее, встревоженный, крикнул с марса:

– Вижу корабль! Корабль по правому борту!… Сначала на крик его почти не обратили внимания, ибо все корабли призрачной вереницы проходили по правому борту когга, и каждый из россиян и эрариев поминутно выкрикивал что-нибудь взволнованное. Но скоро и остальные увидели корабль, о появлении которого предупредил Андрее. Он шел замыкающим в веренице и отличался от других тем, что не излучал голубоватого сияния, и тем, что море болтало его и крутило, как будто это был не тяжелый корабль, а всего лишь легковесная соломинка. Корабль терпел бедствие, и ужасные валы, какие расправлялись с ним, уже докатывались и до «Юстуса», и ветер, который свирепствовал повсюду, раскрутил воронку возле кормы когга и принимался все сильнее гудеть в вантах. Все поняли, что окажутся сейчас не в лучшем положении, чем тот неизвестный корабль, так как вереница, принесшая спасительный покой, уходила все дальше на север, и свет от нее уже был не ярок.

Между тем суда сблизились настолько, что Месяц, не напрягая особо зрения, сумел рассмотреть гальюнную фигуру на чужом корабле – прекрасный обнаженный торс женщины, выкрашенный под серебро. И внезапная догадка словно обожгла его, он еще раз окинул взглядом судно и узнал в нем «Сабину».

– «Сабина»! «Сабина»!… – закричали датчане. – Это не призрак… О, господин Юхан, пустите нас к пушкам!…

Отец Хрисанф, тверские братья, а с ними Самсон Верета, любечанин Борхерт и еще человек пять из эрариев, не дожидаясь приказа, уже заняли места возле орудий. Линнеуса и Копейку Месяц оставил у руля, Андреса с ручницами – на марсе. Всем остальным приказал на всякий случай готовить мечи и сабли, доски-мостки, багры и абордажные крючья.

Спустя каких-нибудь несколько мгновений ужасный шторм захватил и «Юстус». Валы воды, клокочущие и шипящие, брызгающие пеной, стеснились под коггом и, показалось с палубы, утащили его в небо. «Сабина» осталась далеко внизу. Но не успели набожные перекреститься, как все переменилось. «Юстус» был ввергнут в такую пучину, что у многих от стремительного падения сперло дыхание, а другим показалось, будто они уже на дне. «Сабина» же, скользившая теперь по гребню, была так далеко от них, как птица в небесах… Очень скоро на «Юстусе» поняли, что абордаж при таком шторме – дело невозможное. Однако не воспользоваться столь редкой удачей, когда грозный капер сам шел им в руки, – было бы до крайности обидно; видеть и не взять… и это притом, что на когге у многих имелся зуб на «Сабину» и у многих чесались руки, просились в настоящее дело. И капитан Месяц был упрям: забыл об опасностях, нависших над ним и его судном, не упускал из виду «Сабину» и не желал ничего иного, кроме как сразиться наконец… Но, видно, куражился лукавый, дразнил страждущих: то сводил корабли бушприт в бушприт, из коего положения трудно было причинить противнику сколько-нибудь ощутимый вред, то разводил их и отделял одного от другого грядами волн; и когда уже на когге не сомневались в том, что упустили капера, «Сабина» появлялась вновь с совершенно неожиданной стороны. Так, вероятно, могло бы продолжаться бесконечно долго, и никакое искусство штурмана и кормчего не изменило бы ход вещей, если бы сам нечистый дух, притомившись от однообразия своей забавы, в какой-то момент не задремал. Вдруг схлынул громадный вал, и на миг-другой открылась прятавшаяся позади него «Сабина» – рукой подать, если не мешкать. И Месяц скомандовал залп. Грохот пушек в этой буре не послышался грохотом, так как был не намного громче неистовствовавших вод и ветра. Здесь оказалось, что и «Сабина» была не прочь досадить «Юстусу», ибо и на капере не упустили мгновения затишья и произвели беглый залп – звук его был унесен ветром, ядра же и картечь грозно просвистели над головой у россиян и эрариев. Вероятно, оба судна выстрелили одновременно. И тут же новый могучий вал разделил их – вода его крутилась и кипела, и было страшно смотреть на засасывающие воздух воронки и на изрыгающие воздух пенистые гребни. Когда этот вал ушел, «Сабины» за ним уже не увидели. И не знали, что думать, не знали, было ли с их стороны хоть одно попадание или фортуна в этот безумный день не благорасположена к ним, а может, напротив, – залп произведен с исключительной точностью, и каперское судно уже находится на своем последнем пути. Но не было времени думать – новый клокочущий вал навалился на когг с левого борта и накрыл его; и все, кто в это время были на палубе, чтобы не оказаться за бортом, ухватились, кто за что успел – за ванты и штаги, за мачты и кнехты, за крышку трюма, а то и просто вцепились ногтями в мокрые доски палубы – до боли, до крови, до отчаянного крика… Так боролись за жизнь, не веря уже, что где-то существует твердая незыблемая земля. Волна шла за волной, как беда за бедой. Вопреки ожиданиям, призрачная вереница не наделила их неуязвимостью. В единоборстве с бурей когг дал сильную течь. И стоило тяжких трудов удержать судно на воде. «Сабины» больше не видели.

Сколько суток бушевал шторм, не знали – двое или трое, счет не вели, не до того было; не занятые на палубе качали воду из трюма, сменяли друг друга, обессиленные валились спать – на полу в кубрике, даже ничего не постелив под себя. Серый дневной свет сменялся непроницаемой мглой. Бесконечной чередой катились волны, правил ими ветер-властелин.

Но приходит время, и все кончается…

Сник ветер, волны сделались покатыми и гладкими и вскоре совсем улеглись; уменьшилась течь в трюме. Выл предрассветный час. Люди, изнуренные тяжкой многодневной борьбой, обрели долгожданный покой. Они ложились на палубу и смотрели в небо – высокое, ясное, полное звезд. В темноте изредка вскрикивали чайки; возможно, где-то рядом была земля. Вода время от времени ударяла в днище – оттого корабль плавно, убаюкивающе колыхался. Неутомимый Копейка держал на зюйд-ост.

Когда совсем рассвело, увидели впереди по курсу берег. Россияне и эрарии, в последние дни не раз уж простившиеся с жизнью, от радости устроили на палубе пляс и попросили у Месяца вина, и он дал им вина. Бросили якорь, спустили на воду шлюпку. Проспер Морталис и с ним четверо человек отправились к берегу узнать, что это за земля. Там они нашли одного человека, немца, который сказал им, что этот берег – всего лишь коса, а за косой будет залив, а за ним уже устье реки Прегель, на которой стоит большой ганзейский город Кенигсберг.

Вернувшись на когг, передали всем то, что узнали от немца. Тойво Линнеус не был удивлен новостью, ибо и сам предполагал, где они находятся; он неплохо знал берега Восточного моря. Штурман сказал только, что пристало бы званию добрых христиан в этом случае вознести хвалу Господу, так как лишь в Его силах было даровать спасение людям, каждый из которых далек от образа праведника, как небо от земли. Команда когга согласилась со словами Линнеуса и последовала его совету: пропели псалмы, кто какой знал, не прислушиваясь к пению другого, стоящего рядом, – и потому вышел такой нестройный хор, что Господь на Небесах навряд ли разобрал что-нибудь из вознесенных в Его честь похвал. После этого с легким сердцем направились в Данциг.

Наверное, нет надобности рассказывать здесь о прекрасном городе Данциге, о великолепии его церквей и домов бюргеров, о несметных богатствах его купечества, так как все это уже было тысячу раз обсказано в трудах весьма достойных авторов, к коим всякий желающий может обратиться и почерпнуть там то, чего, на его взгляд, не достает нашему повествованию. Скажем только, что купец Готфрид Наин принял товар от Кемлянина, даже не осматривая его; свой же товар, знаменитый данцигский янтарь, уложенный в небольшие плоские ящики, он во избежание ошибки пересчитал трижды. Дело Фареркомпаиии, будто на каменной основе, крепко стояло на взаимном доверии и чести. Покончив с выгрузкой-загрузкой, Готфрид Наин устроил команде «Юстуса» угощение. Несколько junge с саженными плечами вкатили на палубу когга пару бочек свежего любекского пива, и с того началось гуляние, которое длилось два дня, – с речами и песнями, с клятвами верности и с обещаниями новых встреч. Купец Наин оказался крепким на застольное питье человеком, а еще он был веселым, доброжелательным и добросердечным – с такими, как он, хотелось иметь дело; и заимели, поглотив невероятное количество снеди, нацарапав договоры вилками но серебряным блюдам и припечатав сказанное к бархатным смарагдовым скатертям донышками кружек…

… Сразу после Данцига увидели позади себя неизвестное судно. Оно держалось на довольно большом расстоянии от «Юстуса» – достаточном для того, чтобы скрыть свои принадлежность, оснащение и вооружение. Месяц пробовал оторваться от «попутчика», прибавлял парусов, но и тот прибавлял парусов. Месяц круто менял курс либо поворачивал обратно, однако незнакомец тут же повторял маневр, оставаясь в прежней отдаленности и в недосягаемости. Такая хитрая гонка продолжалась не менее суток – и Месяц был упрям, и на преследующем судне в упрямстве уступать не желали. Штурман Линнеус и с ним многие из команды не сомневались, что за «Юстусом» увязался капер польского короля. Раздражало то, что действия капера не были понятны. На всякий случай Месяц велел держать порох сухим и иметь под рукой жаровни с пылающими угольями.

В Штральзунде не останавливались. После выхода из пролива преследователей стало двое – второй явился от острова Рюген; с этих пор положение изменилось, корабли начали приближаться. И Месяц помог им, убавил ход; и скоро разглядели каперов. Это были два когга – трехмачтовый, очень похожий на «Юстус», и двухмачтовый, тот, что, видно, поджидал у Рюгена.

В виду небольшой деревни под названием Штрандендорф разыгралось сражение. И тут команда «Юстуса» получила возможность уверовать в благословение призрака Штёртебеккера. Вначале каперы ловко взяли их «в клещи», предварительно разорвав им картечью все паруса. Стало ясно, что они хотят захватить когг невредимым. Месяц и здесь подыграл им: он приказал произвести неприцельные, как бы сполошные, выстрелы из двух-трех пушек, а части команды представлять на палубе панику, как будто появление каперов было для них полнейшей неожиданностью… Далее каперы поменялись местами, готовясь к новому залпу. Тойво Линнеус сказал, что они ударят сейчас по надстройкам – обычное в таких случаях дело. Месяц скомандовал всем покинуть палубу. И сделано это было вовремя. Грохот пушек и щелканье картечи по древесине слились в единое целое. Если б кто-нибудь из команды оказался в этот миг на палубе, то он уже был бы разорван на мелкие куски… И вот, разрядив свои орудия, каперы пошли на абордаж. Они нацелились на когг с обеих сторон. И когда уже абордажные крючья готовы были взвиться в воздух, Месяц скомандовал всем пушкам залп!… «Юстус» ударил каперов в упор и причинил им немалые разрушения. Команда меньшего когга, забыв про абордаж, бросилась гасить занимающийся на судне пожар. Ветром их отнесло к востоку, ибо никто не правил кораблем – руль его был уже охвачен пламенем. Другой капер получил большую пробоину ниже ватерлинии в носовой части корпуса. Судно накренилось: нос его зарылся в волны, а корма приподнялась, открыв поросшее водорослями днище. Каперская команда вела себя достойно: сумев уцепиться крючьями за борт «Юстуса», она пошла на приступ. Поврежденный когг еще более накренился и, завалившись на бок, запутался мачтами в такелаже противника. Это спасло капера от скорой гибели. И началась рукопашная!… Вначале выпалили один в другого из ружей и пистолетов, затем в ход пошли мечи, палаши и сабли. Россияне и эрарии в этом ближнем бою бились дружно и сумели отразить первый натиск каперов. Второго же не последовало, так как малый когг взорвался, и это заметно поубавило уверенности у оставшихся ремесленников разбоя… Первыми ринулись на каперский корабль Месяц и Морталис: один прокладывал себе путь секирой, другой – двуручным гладиусом. Но встретились они с воинами умелыми; звон и скрежет металла далеко разносился над водой. Ноги бьющихся скользили по наклоненной палубе, во многих местах залитой кровью. Поэтому удары и выпады не всегда были точны. И Месяцу с Морталисом поначалу приходилось туго. Но вот на каперское судно пробились один за другим инок Хрисанф с обломком реи, Тойво Линнеус, колющий шведской шпагой, новгородец Верета, эрарии… Сметливый Андрес, сидя намарсе, громыхал оттуда из ручниц, посылал в противника пулю за пулей. Михаил и Фома подняли на палубу одну из пушек и произвели блестящий выстрел картечью. Тот выстрел расчистил россиянам дорогу, и они скоро завладели всем кораблем; каперов же – кого не положили в бою, того скинули за борт.

Когда уже не с кем стало сражаться, Морталис вонзил гладиус в палубу и, оглядев распростертые на кораблях тела, сказал:

– Славный тут получился Theatrum Anatomicum[32]. И если бы не привычка ученого медикуса, стало бы мне дурно, клянусь небом!… – после некоторого размышления датчанин добавил: – Думается, сегодня я перестал быть ученым и сам стал капером…

Эрарии над этими словами посмеялись:

– Лучше каперствовать с мечом, чем ученому мудрствовать на дне морском.

Так закончилось это сражение.

Команда «Юстуса» потеряла пятерых человек: двоих россиян – Корнила и Авдея и троих эрариев, которых по имени никто не знал, потому что они предпочитали скрываться под прозвищами. Девятеро были ранены и нуждались в незамедлительной помощи понимающего в премудростях медицины Морталиса.

«Юстус» нуждался в починке, хотя и не основательной, – однако без нее он далее следовать не мог. Что же касается капера, то его участь была предрешена. На нем собрали все оружие, сняли с него пушки, перекатили бочки с порохом, перенесли груз – свинец, два ласта меди, бочонок серебра, новые ливонские сети, фламандское и нидерландское сукна, пиво, вино, мед. Затем срубили его мачты, которыми он запутался в вантах «Юстуса», и каперский корабль, более ничем не поддерживаемый, здесь же затонул.

Жители Штрандендорфа встретили когг восторженными восклицаниями и оказали его команде радушный прием. Они сказали, что с самого начала следили за происходящим в море и были свидетелями того, как неустрашимое ганзейское судно, – а на «Юстусе» до сих пор был флаг торгового города Любека, – сумело противостоять двоим каперам и в неравном бою воздало им по заслугам.

Имея в виду победу ганзейского корабля, штрандендорфцы говорили:

– Все видит с Небес Господь! И таит в себе еще немало сил германское оружие!…

Эти добрые люди помогли погрести погибших по христианскому обычаю, как героев. Они также оказали помощь при починке судна, за что Месяц одарил их, рыбаков и мореходов, теми ливонскими сетями, какие были найдены в трюме капера, и несколькими штуками сукна.

В этом гостеприимном селении пробыли три дня. Общаясь с жителями, случайно узнали, что Штрандендорф – это как раз та самая деревня, в церкви которой хранилось имущество с двух любекских кораблей, принадлежащих Фареркомпании и господину Бюргеру. Корабли эти – «Травемюнде» и «Брёмзе», – якобы потерпевшие в здешних водах крушение, море выбросило на берег несколькими милями западнее Штрандендорфа. Среди местных рыбаков нашлись очевидцы, которые утверждали, что не море и не буря виновны в той беде, а каперское судно с красивым названием «Сабина»… Торговые корабли оказались бессильны предпринять что-либо против капера, и тот, захватив их, вырезал обе команды, а суда разграбил и сделал все, чтобы их потопить.

– Чего только не приносит море к нашим берегам!…

Так сказали рыбаки, а затем перечислили все те предметы, какие им удалось выловить из волн после того, как капер потопил «Травемюнде» и «Брёмзе» и скрылся. Большой ценности те предметы не представляли, они могли лишь служить доказательством того, что именно эти суда погибли у здешних берегов; тут были шлюпка с прорубленным дном, пустые мешки с клеймами, разбитый кормовой фонарь с «Брёмзе», обрывки парусов, чьи-то деревянные четки и подобное. Через день-другой море выбросило на берег четырнадцать распухших трупов.

Еще рыбаки рассказали, что сразу после гибели судов они послали в Любек человека с вестью об этой трагедии. Но посланный человек до сих пор не вернулся – как в воду канул. А неделю назад сгорела их церковь; старика церковного сторожа нашли на пороге ее, обугленного, с проломленной головой.

Глава 9

Любек встретил «Юстуса» приветливым погожим днем. Со времени отплытия здесь как будто ничего не изменилось. Сновали по Траве парусные суда, галеры, лодки; перекрикивались на пристани возницы и грузчики; вились над кораблями чайки. Город – каменно-черепичная громада – стоял на земле крепко, несмотря на разлад в мире людей: размежевания в вере, упадок ганзейской торговли, все большую нетерпимость между изобилием и нуждой; право его до сих пор оставалось правом многих городов, и не только немецких; богатства его еще оставались гордостью Ганзы, к слову его еще прислушивались; а имя его было – Северный Рим, город Вечный-Злой ли рок, добрый ли, в чьем лице, неизвестно, с какими побуждениями, непонятно, – но рок этот продолжал плести вокруг когга россиян свои сети. Место на пристани он отвел «Юстусу» бок о бок… со старушкой «Сабиной». А потому представилась возможность рассмотреть корабль Гаука с близкого расстояния. Судно это было таким старым и ветхим, что также казалось и вечным; а неразгаданная тайна перевоплощения, какая заключалась в нем, делала его в глазах людей суеверных чем-то вроде призрака или сатанинской забавы, козней нечистой силы либо вроде колдовского наваждения, предвестника смерти, – хотя и состоящего из вещей сущих: древесины, меди, пеньки, полотна. «Сабина» была безлюдна, на палубе ее царил порядок. И веяло от «старушки» миром и покоем; она как будто дремала. И можно было подумать, что корабль этот по меньшей мере года два не выходил в море. Тихонько плескалась о днище волна; солнечные блики, отраженные от воды, играли на красивом лице нимфы, и оттого лицо ее представлялось ожившим – озаренным нежной улыбкой; только глаза покровительницы оставались холодными и неподвижными – даже теплые солнечные лучи не согревали их и не вселяли в них жизнь.

Эрарии, что были в этот час на берегу, сказали: – Король умер. Но не пришел новый король. Месяц не понял сначала, о ком речь, но потом пере-спросил:

Правда ли, что умер Штрекенбах? Эрарии опустили глаза, полные искренней скорби:

– Разве ты не видишь – Любек совсем уже не тот, что был прежде? Сердце короля не выдержало суетной жизни, и все мы – сироты теперь…

Месяц отпустил команду на берег, а сам с Моргалисом, Линнеусом и Копейкой направился в «Танцующий Дик». На судне остались четверо раненых под присмотром инока Хрисанфа.

Манфред Клюге встретил гостей с «Юстуса» как самых давних и милых сердцу приятелей. Он посадил их за прежний стол, предварительно согнав расположившихся за ним двух скучающих блудниц; затем он вконец замотал своего верзилу-кнехта, в изобилии по-давая гостям блюда; а пиво нескольких сортов в больших посеребренных запотевших кружках трактирщик Клюге принес сам.

Кроме них и тех двух девиц, какие расположились за столом в углу и теперь ловили взгляды гостей, в «Танцующем Дике» было в это время еще одно общество из семи-восьми человек. Будучи изрядно навеселе, эти люди громко говорили, перебивая один одного, хлопали друг друга по плечам, смеялись, стукались кружками, расплескивая пиво, чавкали, скрипели о блюда вилками. Однако эта компания всегда несколько притихала, когда заговаривал один из них – самый большой, тот, что сидел к Месяцу широкой спиной; быть может, он был их господином или нанимателем либо кем-то вроде этого. Голос его в какой-то миг показался Месяцу знакомым. Проницательный Клюге, заметив интерес Месяца, сказал про этого человека: «Хитер дьявол! Еще не хозяин, а уже опаивает, прибирает к рукам прислугу!…». Впрочем это замечание Месяцу ничего не говорило, и он ждал, что Клюге продолжит. Но здесь во вновь наступившей тишине тот человек вдруг сказал о бедном мальчике Хаконе, которого ему не хватает, и Месяц сразу признал в нем давнего знакомого – Большого Кнутсена из Тронхейма. И пожалел, что здесь с ними сегодня нет Андреса. Тойво Линнеус и Копейка тоже услышали норвежца и окликнули его по имени. Большой Кнутсен оглянулся и, узнав позвавших его людей, не сразу сумел прийти в себя от изумления. А когда сладил с лицом, то выражало оно неподдельную радость. Месяц пригласил одальмана к себе за стол, и тот принял приглашение, расплатившись с Клюге за все общество и заказав для этого общества еще пива.

Норвежец сказал, что он в Любеке уже с неделю: – Так много дел навалилось… Чем дольше живешь, тем о большем беспокоишься. Разве не правда?.. И никак не угомонишься – водоворот дел. Ты же в том водовороте – будто щепка…

Большой Кнутсен говорил эти не много значащие слова, а глаза его как бы уткнулись в стол – взгляд был напряжен и неподвижен. Вероятно, норвежец припоминал, о чем можно говорить с этими господами, а о чем нельзя. Очень скоро глаза его явно смягчились и «пошли» по кругу, от одного к другому, – Большой Кнутсен вспомнил в подробностях события прошлой зимы и своих тронхеймских гостей. Речи одальмана сразу сделались весомее; он говорил со своими людьми, от которых ему нечего было скрываться… Старушка Шриттмайер наконец умерла, и Эрвин теперь свободен и даже помолвлен с Люсией. Но молодые об этом особенно не говорят, поскольку траур жениха обязывает к скромности… Здесь, в Любеке, они затем, чтобы сделать кое-какие распоряжения по хозяйству, чтобы присмотреться, подготовиться, – ведь они намерены объединиться с Шриттмайером и вести общее дело; а у Шриттмайера, кроме Люсии, не будет наследников, так как в смысле потомства жизнь его прошла, уже можно сказать, впустую… Месяц тут подумал – как хорошо, что с ними сегодня нет Андреса; счастье не сопутствует ему в любви, потому что оно явно сопутствует Кнутсену в сделках; и Андреса очень опечалил бы такой исход дела. Большой Кнутсен тоже вспомнил про Андреса и спросил, как он теперь поживает и не разбогател ли он на морском ветре и соленой волне. Месяц ответил, что Андрес еще не настолько богат, насколько молод, и ему не достанет сил тягаться с Кнутсеном и Шриттмайером, и латифундию, конечно, приобрести не сможет; однако хутор из десяти – двенадцати построек ему уже, пожалуй, по карману. Большой Кнутсен при этом неопределенно пожал плечами, отвел глаза и снова заговорил о Шриттмайере: тот что-то сильно сдал за последние полгода, совсем не похож на жениха и неизвестно еще, дотянет ли он до собственной свадьбы, – неужто так подействовала на него смерть его старушки, неужто старушка тянет его за собой?.. Большой Кнутсен не имел уже прежней уверенности в этом деле, поскольку новое действующее лицо грозило перейти ему дорогу к выгодному замужеству дочери. Это то безобразное лицо, которое отнимает детей у родителей и родителей у детей, которое в итоге владеет лаврами славных, богатствами богатых, накоплениями скупых, лицо, которое не внимает слезам и мольбам, которое глухо к знанию и снимает прецептора с кафедры, а ратсгеру, уважаемому всеми, показывает на песочные часы: «Твое время кончилось, твой песок иссяк, и пора тебе преображаться в кучку праха»; от того лица не укроешься за стенами и решетками, от него не спрячешься в самом темном чулане, и не подкупишь его добродетелью, и не умилишь собственным счастьем, и не зальешь его вином, и не разжалобишь любовью…

– А Андрее парень с головой!… – вдруг похвалил Большой Кнутсен. – Что ж не разбогатеть! При надобности и хутор ему подыщем. И денег на штаны дадим.

Потом Тойво Линнеус немногословно рассказал норвежцу об их плавании в Нарву и Данциг, но о шведских и польских каперах, однако ж, не обмолвился ни словом. Кормчий Копейка сказал, что при нынешнем неспокойном положении на море многие купцы и судовладельцы опасаются дальних хожений – поэтому оборотистое судно может хорошо заработать на фрахте. Норвежцу понравилась эта мысль; и он сказал немало добрых слов о «Юстусе», а именно – что когг россиян как раз такое судно, могущее принести завидный доход; и еще он предположил, что, быть может, пройдет совсем немного времени – и они опять смогут стать друг другу полезными. Эта мысль понравилась всем: если доброе дело полезно обеим сторонам, то это великое дело.

Так, обмениваясь кое-какими новостями и любезностями, старые знакомые провели часть дня. Но Большому Кнутсену пришло время уходить, так как его не очень благородная и не очень благовидная компания, не сдерживаемая никем, успела основательно набраться пивом и вином и расшумелась вовсю, а еще затащила к себе в круг рыскающих глазами жриц любви… Простые люди искали простых увеселений, им весьма кстати пришелся норвежский добряк, который за все платил. И неизбалованная щедротами шриттмайерова прислуга пустилась во все тяжкие: выпивали из кружек, высоко опрокидывая голову, не говорили, а кричали, перебивали друг друга взрывами хохота, тискали тут же визгливых девиц и щекотали их и лобызали, не промокнув с губ вина. Когда Большой Кнутсен ушел и увел свое шумное общество, трактирщик Клюге освободился и мог теперь уделить больше внимания гостям, приятным душе и слуху. Памятуя о слабости трактирщика, ученый Морталис произнес для него длиннейшую и красноречивейшую речь, основная мысль которой была следующая: торговля в руках добродетельных – великая созидательная сила, только скудоумный не извлечет из нее выгод. Речь свою Морталис подвел к тому, что торгуют все: рыбак – рыбой, птичник – птицей, аптекарь – лекарствами, ремесленник – своим ремеслом, писарь – письменами, ученый муж – знаниями, меретрикула – телом (и совсем иными знаниями), шарлатан и мошенник – обманом, вор – ворованным, наемник – убийством… Однако не людьми установлен в мире закон: на праведные деньги и купишь праведное, а на деньги, обретенные от зла, и купишь себе зло; богатства неправедного достанутся праведнику; праведному человеку в ночи – солнце, а умышляющему недоброе – и день тьма.

Манфред Клюге остался доволен. Он сказал, что теперь ему дня на три хватит пищи для раздумий.

Здесь Месяц просил его послать кнехта в Бюргер-хауз к господину Бюргеру с вестью о возвращении «Юстуса» и об исправном исполнении договорных обязательств. Трактирщик так и поступил, а затем, налив себе пива, подсел за стол к гостям перекинуться словечком. Таких словечек у Клюге сегодня оказалось два. Первое – о походе турок и крымского хана на Астрахань. Трактирщик сказал, что совсем нетрудно предположить, с каким нетерпением ожидают разные государи исхода этой новой войны – ведь если Россия завязнет в войне на востоке, то очень ослабнет на западе, ибо ей придется делить свое войско надвое, либо искать мира на невыгодных условиях, либо, растрясая казну, искать помощи извне. Если Касиму-паше удастся провести корабли из Дона в Волгу, то это не предвещает ничего хорошего русской Астрахани. И тогда, Ливония, жди перемен; молись, Ливония, за турка, не теряй надежды… А Польша уже и теперь не желала ждать. О том было второе словечко Клюге. Полгода назад на сейме в Люблине и так и этак склоняли поляки литовских бояр к унии. Но не склонили – не нравились Литве польские условия. Тогда король Сигизмунд и сейм решили действовать силой, и чего не добились уговорами, добились мечом. Они отняли у Литвы Киев, Волынь и Браславщину. И без этих хлебных и богатых земель Литва стала сговорчивей и пошла на позорную для себя унию.

Тут Клюге прямо обратился к Месяцу:

– Заметьте, господин Иоганн: почти два века назад была уния против германского оружия, а теперь против российского.

Месяц спросил, откуда у Клюге такие вести. На это польщенный трактирщик ответил:

– Как может немец не знать, что делается в Польше!…

Бернхард Бюргер пришел незамедлительно – как только услышал слова кнехта. Месяц передал ему кожаный кошель с бумагами от Кемлянина и Наина, а на словах сказал лишь то, что плавание прошло спокойно. Пробежав глазами бумаги, господин Бюргер удовлетворенно кивнул и вернул Месяцу другой кошель – туго набитый серебром; затем сказал, что сколь спокойно проходило плавание «Юстуса», столь же неспокойные слухи о нем появились с неделю назад в Любеке – будто «Юстус» затонул и его даже видели среди кораблей-мертвецов… Чушь, конечно! Но эти россказни моряков, людей зачастую примитивных, очень опечалили Ульрике. Она сказала: «Такие милые господа!…» – и после этого три дня не выходила из своей комнаты, а потом зачастила в церковь. Бернхарда Бюргера, человека доброго, любящего отца, посетила счастливая мысль:

– Дабы развеять досадные слухи и вернуть хорошее расположение духа дочери моей Ульрике, не угодно ли будет вам, господа, посетить сегодня вечером Бюргерхауз?

Месяц поблагодарил Бюргера за приглашение, и тот засобирался уходить, сказав, что должен еще сделать распоряжения, касающиеся выгрузки привезенного янтаря, а также встретиться с обработчиками янтаря и с ювелирами.

Близилась осень, и темнело рано. Поэтому, когда Месяц и Морталис пришли к Бюргерхаузу, там уже был зажжен свет.

Ульрике сама отворила гостям дверь и приняла их плащи и шляпы. Ученый датчанин склонился перед юной хозяйкой в почтительном поклоне, бросил лукавый взгляд на Месяца и движением бровей выразил ему свое восхищение.

– Она – королева… – шепнул датчанин и удалился в гостиную.

А Месяц меж тем замешкался с перевязью и не мог снять меч. У него перевернулась пряжка, и он не видел этого, и не мог взглянуть, ибо был не в силах оторвать взгляд от Ульрике – она показалась ему еще более прекрасной, чем прежде. В мягком полумраке прихожей она была светла, как горящая свеча, и лучи исходили от нее… Так увидел ее Месяц и некоторое время оставался заворожен этим видением, стоял, теребил пряжку, радуясь тому, что пряжка не расстегивается. А может, то свеча была в руках Ульрике и освещала ее лицо – ее боговдохновенное лицо, лицо Девы Марии, освещенное утренней звездой. Он оглянулся, но не увидел звезды у себя за спиной. Бескрайняя аравийская пустыня простиралась вокруг, и никого, кроме них, не было в этот час на древнем пути. А глаза, что смотрели ему в глаза, были чистые, нежные и сильные, это были любящие, родные глаза матери; и все меньше тревоги оставалось в этих глазах, и все больше там становилось восторга; их глубина виделась их тайной – вечной, непостижимой, притягательной. О Ульрике!… Они были здесь одни – тысячу лет одни. Они знали, что принадлежали друг другу, а значит, и весь мир принадлежал им. И все должно было служить им, но они не искали этого. Они – два прекрасных агнца – нашли друг в друге обильные пажити, но не спешили брать от них. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое прикосновение, и мысль, и слово, и сердцебиение были сладостны и напоены светом той звезды, которая не всякому видна…

Когда Месяц вошел в гостиную, он увидел старика, сидящего в кресле у камина. Проспер Морталис и Бюргер стояли в дальнем углу залы, в розарии, возле лестницы, ведущей на галерею. Они говорили там о загородном землевладении и рентных сделках. Датчанин спрашивал, Бюргер отвечал; похоже было на то, что Морталис надумал обзавестись недвижимостью, ибо рентное владение его не устраивало. Морталис сказал, что человек, претерпевший с детства немало нужды, только и мечтает всю жизнь – как прослыть богачом. Именно – прослыть, если не в состоянии стать им. Здесь Морталис рассмеялся, и от его смеха вздрогнул и зябко поежился старик у камина.

Пока Ульрике давала указания служанке по поводу каких-то блюд, Месяц рассмотрел старика повнимательней и к великому собственному удивлению узнал в нем Эрвина Шриттмайера, жениха Люсии из Тронхейма. Не прошло и года, как они виделись в последний раз, однако Шриттмайер за это время очень изменился. Как видно, время не ко всем относится одинаково: для кого-то оно тихонечко идет, а для кого-то бежит стремительно и неумолимо, отнимая веселость, свежесть и силы и оставляя взамен лишь печальные следы старости. Так, Шриттмайер очень пожелтел и похудел; кожа у него на лбу блестела; мелкие черты лица заострились, круги под глазами оплыли, губы поджались. Лицо Шриттмайера само по себе, независимо от воли старика, приняло злобное выражение и, наверное, было таковым с утра до вечера.

Ульрике представила их друг другу. Оказалось, что контора Шриттмайера – это норвежская ветвь все той же, что и у Бюргера, Фареркомпании. Месяц сказал о своем знакомстве с семейством Кнутсенов, после чего старик прямо-таки вцепился в него глазами и некоторое время пристально разглядывал, будто ощупывал. Узнал не сразу, с кем-то путал, что-то мешало ему – мало ли молодых людей встречал он за свою жизнь на пути от Любека до Тронхейма! А когда узнал наконец, то это, как будто, не доставило ему радости. Шриттмайер спросил только: «А где тот норвежский юноша?..» И, не дослушав ответа, задумался. Потом глаза недобро блеснули, рот приоткрылся, чтобы, наверное, побрюзжать на «того норвежского юношу», но, как видно, не нашлось у Шриттмайера для брюзжания сил, и он смолчал, и вообще за этот вечер, кроме отдельных малозначащих восклицаний, он не произнес ничего замечательного.

Застолье было нешумное. Морталис и Бернхард Бюргер продолжали свой разговор, который немало занимал обоих, так как предоставлял им возможность помечтать. Бюргеру это было приятно, ибо он, достигнув почтенного возраста и устойчивого положения среди людей, мог в обществе молодого неглупого спутника совершить путешествие в юность. Датчанин же, по мере того, как наполнялся его кошелек, все более веровал в правильность своего избранного пути и в не столь отдаленное прекрасное будущее; в нем заметно проявлялось польщенное тщеславие, когда он разглагольствовал о покупке земли и о постройке на ней большого дома, и о спуске на воду большого корабля, и о начале большого собственного дела, поставленного на чести и правде и скрепленного силой полученного в университете образования.

Месяц и Ульрике, сидевшие напротив друг друга, почти не принимали участия в беседе и говорили только тогда, когда кто-либо обращался непосредственно к ним. Они почти не ели, вино лишь пригубливали и только и делали, что глядели один на одного, мало заботясь о том, чтобы хоть как-то скрыть свои чувства. Они по-прежнему мнили себя единственными под небом и находили тому подтверждение в каждом взгляде друг друга, в каждом вздохе, в каждом движении руки. И такая их взаимная «привязанность» не укрылась от внимания Бернхарда Бюргера, и он, быстро вернувшись из «путешествия», задумался. А Морталис, видя, что остался в своих мечтаниях один, переменил тему разговора. Он заговорил теперь об истинности веры, о различиях в вере, о нетерпимости иных деспотов к вероисповеданию ближнего или дальнего. Он сказал, что вот соседствуют же в Любеке мирно католик с протестантом, а в Нарве – так там сплошь и рядом братские либо дружеские узы между лютеранами и православными. Делу и мирному ходу жизни это нисколько не мешает! Лишь бы были чисты руки и светла голова!… Конечно, слова Морталиса не были словами ученого теолога, каковым он являлся, но это были слова друга. Заметив в глазах Бюргера понимание, но одновременно и некую жесткость, датчанин низвел свою речь к неблагородной философической стезе[33] и заключил ее следующим рассуждением:

– Мир переменчив, госиода, а человек не очень любит изменяться, ибо изменения даются ему с трудом и иногда причиняют боль. Поэтому многие уединяются: в пустыне, в доме, в море, в вере своей – замыкаются внутри себя. И испытывают оттого немало нужды. Чтобы мир сделался постоянным и обильным на добрые плоды, нужно уметь меняться человеку…

О Морталис!… Он был большой друг! И он умел меняться…

Где-то между супом и жарким в залу вошла горничная и доложила, что пришел господин Гаук; и сразу после этих слов названный господин появился в проеме двери. Для Месяца и Морталиса приход Герда был неожиданным, хотя они все время помнили, что старушка «Сабина» стоит возле «Юстуса», а владелец ее, по всей вероятности, в Любеке. Они уже не сомневались в знании – кто есть Гаук, и полагали, что и он знает про их знание; они до этих пор думали, что Гаук с их приходом в Любек, если и не уберется из города, то хотя бы постарается избегать встреч с ними. Но ничуть не бывало! Герхард Гаук был отважен и дерзок. Он как будто даже развлекался этой дерзостью и любовался ею.

– Вот так встреча, господа!… – Гаук довольно искусно принял изумленный вид. – А говорили, что ваш «Юстус» поглотила морская пучина. И мы все так сожалели об этой утрате… А тут мои люди принесли мне добрую весть, сказали, что «Юстус» снова у причала да еще бок о бок с «Сабиной». Я ушам не поверил и решил убедиться сам. Я подумал, что эти любезные люди непременно сегодня захотят посетить гостеприимный дом Бюргеров. И вот я тоже здесь. И, как видите, не ошибся…

Месяц и Морталис, сохраняя спокойствие, переглянулись. Они поняли друг друга без слов и были не намерены пока вмешиваться в то представление, какое принялся разыгрывать Герд.

Прекрасное лицо Ульрике с приходом Гаука словно окаменело, губы ее плотно сжались, глаза потемнели. Бюргеру в возникшем положении увиделась неловкость: у его дочери два поклонника, ни один из которых как будто не собирается уступать; как эту неловкость разрешить, Бюргер не знал, а только предложил Гауку занять место и сказал служанке поухаживать за новым гостем. Эрвин Шриттмайер долго щурился, вглядываясь в Герда, а потом сам себе пробурчал: «Нет, это не тот норвежский юноша! Нет, не он!…».

Гаук сел с торцовой стороны стола – напротив хозяина дома. Слева от него оказалась Ульрике, справа – Месяц. Гаук не переставал говорить, должно быть, получая удовольствие от собственного притворства:

– Мне хочется отметить, господа: «Юстус» и «Сабина»… Вижу в этом непредсказуемую волю рока. Они как будто два голубка на насесте, как будто любовники, если хотите… впрочем, «Сабина» несколько старовата… Знаете, господин Иоганн, я подумываю, не построить ли мне новый корабль и не завести ли нам с вами общее дело?

– И развернуть это дело где-нибудь между Готландом и Эзелем? – Месяц не принял его нарочито притворного тона, хотя и никоим образом постарался не открыть своего истинного отношения к Гауку. – Зачем вам «Юстус» и зачем непременно строить новый корабль? Вы купите его – хороший трехмачтовый когг, поставьте на нем побольше пушек и не забудьте – на корме. И названия другого не надо; назовите свой когг «Сабиной» и воплотите прекрасную покровительницу обнаженной – в гальюнной фигуре. А если не хватит денег – о, это такие пустяки! – вам их наверняка одолжат британские купцы возле острова Борнхольм, или купцы датские недалеко от Аренсбурга, или немецкие купцы в виду Штрандендорфа…

– Разумно, разумно!… – согласился Герд; из глаз его на миг исчезла показная любезность, они стали жесткими и пронзительными, как прежде; но вот Герд справился с глазами, и они обрели недавнее бархатное выражение; Гаук принял вызов. – Я, пожалуй, именно так и поступлю. Совет умного человека в наши многотрудные времена многого стоит… – взгляд его стал насмешливым. – А то, знаете ли, стало боязно выходить в море. Никто не хочет заниматься делом – сплошной разбой. А недавно, представьте, меня обстрелял сам Штёртебеккер!… Это был бой с призраком, которому уже двести лет. Впечатляет, правда? Даже мне было не по себе. И я еле сладил с командой – люди так суеверны!… Кстати, судно Штёртебеккера очень походило на ваше судно, господин Месяц. И если бы я не знал точно, что господин Месяц купец, то мог бы подумать, что он капер…

Вот как повернул дело Герхард Гаук… Он был опасный хитрый противник; он преотлично знал, что человек, который обвинит его в каперстве, еще должен будет потрудиться, чтобы доказать это, – а как можно доказать, что вчерашний ветер наполнял паруса несуществующего судна? Разве капер «Сабина» не такой же призрак, как вереница кораблей-мертвецов; разве капитан его не так же бесплотен, как легендарный Штёртебеккер? Кто видел «Сабину»? Где они?.. Тронулись умом несколько матросов и рассказывают но трактирам небылицы, тем зарабатывая себе на кружку пива.

Но Месяц и не думал обличать Гаука, да еще за столом в Бюргерхаузе. Месяц хорошо знал длину своего меча и понимал, что сегодня ему до Гаука не дотянуться. Но он и помнил слова Даниеля Хольма: в море много дорог, нам не избежать встречи… И как когда-то на такую встречу рассчитывал шведский капер, так теперь на нее рассчитывал он сам.

Месяц ответил выпадом на выпад:

– Вряд ли придет кому-то в голову обстреливать старушку «Сабину». Она и так едва держится на воде и, возможно, доживает последние деньки… А что до «Юстуса», то – да! – он было схватился с одним кораблем недалеко от Данцига, но это был корабль под флагом короля Сигизмунда. Тот корабль никак не мог быть «Сабиной», которую мы все хорошо знаем…

– Господа, господа!… – вмешался в разговор хозяин дома. – Вы говорите загадками, не предлагая нам отгадок. Это нехорошо. Покупка любит оплату… Господин Гаук… Герд… расскажите лучше, давно ли вы вернулись в Любек.

Герд сделал это охотно. Он уже два дня как вернулся из плавания. У него была уйма дел в Штральзунде, где он (здесь Гаук с учтивой улыбкой кивнул Месяцу) собирается купить себе новый корабль. И непременно хочет назвать его «Сабиной». Какая все же прекрасная мысль – преемственность!… А старое судно давно пора сжечь вместе со всей, простите… хвостатой живностью… Попутно Гаук сообщил, что выполнил поручение Бюргера и побывал в той деревне, в которой, по слухам, хранились остатки от чьих-то кораблей:- Господин Бюргер может не волноваться: там в деревенской церкви лежат обломки совсем других кораблей – голландских или датских. Точнее не припомню… О судах же Фареркомпании – «Травемюнде» и «Брём-зе» – не только в Штрандендорфе, но и в тех краях вообще не слыхали…

Месяц и Морталис при этих словах снова переглянулись. Прозвучала слишком дерзкая ложь. Гаук отпустил удила коня, на котором скакал, и конь понес его по бездорожью и, кажется, оступился… Гаук, не знавший о том, что волею судеб «Юстус» побывал в Штрандендорфе, не подозревал о своей оплошке и продолжал:

– Но это ничего! Быть может, даже и к лучшему; быть может, суда еще отыщутся, ведь если они не вернулись в порт, это еще не значит, что они более не существуют. Может статься, что они ждут помощи на каком-нибудь острове, или занимаются починкой, или… Да мало ли что!… Скоро я куплю в Штральзунде новый корабль и займусь поисками тех судов… затем мы с Ульрике поженимся…

Ульрике вся вспыхнула при этих словах и тут же побледнела. Негодование ее было слишком велико. У кружки, которую держал Месяц, отломилась ручка – так крепко он ее сжал. Глаза Герда при виде сломанной кружки наполнились притворным удивлением. Герд уж было собрался сказать что-то насмешливое, но хозяин дома не дал ему этого сделать…

Негромким спокойным голосом Бернхард Бюргер произнес:

– Господин Гаук, пойдите вон!…

– Как это!… – не понял Герд, и глаза у него помертвели. – Объяснитесь…

– У меня нет желания объясняться со лжецом.

– Но это ошибка… Это какая-то страшная ошибка… – уже без всякого притворства засуетился Гаук; он не мог взять в толк, отчего произошли столь разительные перемены, и, подозревая, что произошли они не без участия Месяца и Морталиса, теперь бросал на них косые взгляды. – Это меня оболгали. И я почти не сомневаюсь – кто!… Что делают здесь эти господа? Вот эти двое!… Объяснитесь! Я дворянин, в конце концов!…

– Что ж, извольте… – господин Бюргер откинулся на высокую резную спинку стула; взгляд господина Бюргера был спокоен. – Не далее как вчера, в этой самой гостиной я принимал человека из Штрандендорфа, рыбака по имени Гартих, посланного общиной в Любек сразу после гибели кораблей «Травемюнде» и «Брёмзе». Он очень задержался, потому что, добравшись морем до Ростока, тяжело заболел и едва не угодил в мертвецкую, потом в Шверине он против своей воли был зачислен в ополчение, на границе герцогства Брауншвейг был обобран разбойниками и приведен в их стан, откуда ему едва удалось вырваться… И наконец Гартих в Любеке! И теперь Фареркомпании известно обо всех околичностях печальной кончины ее судов и об обломках тех судов, хранящихся в приходской церкви. К своему рассказу Гартих прикладывает опись тех предметов, какие рыбакам удалось подобрать на берегу. Даже если не верить Гартиху, то по одной той описи легко убедиться, что погибшие от пушек некоей «Сабины» корабли – мои «Травемюнде» и «Брёмзе».

Герд порывался что-то сказать, однако господин Бюргер не давал ему вставить и слова:

– Вы требовали объяснений, господин Гаук. Вот они!… Какое отношение имеете к делу именно вы, я уже догадываюсь. Однако догадка – не доказательство. Верно?.. Доказательством займется Право. Мне же, чтобы понять суть, достаточно и одной вашей сегодняшней лжи. Покупка любит оплату…

– Все не так! – возразил Гаук. – Меня оговорили те, кому это выгодно. И они же подослали вашего Гар-тиха. Что опись!… Мы ведь сами можем все проверить, добравшись до церкви в Штрандендорфе…

Тут Месяц сказал:

– Мы ничего уже не сможем проверить. И вам это известно не хуже, чем мне. Не вашими ли людьми сожжена та церковь, не ими ли убит сторож?

– Вот!… – указал на Месяца Герд. – Вот с кого следует начинать Праву. Вот кто сжег церковь! Вот кто искусно плетет сеть интриги, кто встал между мной и Ульрике. Вот капер! А вы все слепы и доверяетесь словам…

– Господин Гаук!… – напомнил Бюргер.

Не сказав больше ни слова, Герд удалился. И все пожелали поскорее забыть о нем в этот вечер. Но это было трудно, поскольку визит Гаука и разговор, состоявшийся за столом, оставили после себя тягостное впечатление. Один Шриттмайер сидел как ни в чем не бывало… И здесь к господину Бюргеру пришла идея: он протянул Морталису лютню и попросил Месяца и Ульрике станцевать гальярду. Бог свидетель – их не пришлось просить дважды!… Хорошая игра Морталиса и счастливый смех Ульрике как бы отодвинули ту неприятность, какая произошла только что, и скрасили остаток этого вечера.

Возвратившись на «Юстус» уже заполночь, обнаружили на судне необычное для этого времени оживление. Те из команды, кто не сошел сегодня на берег, и те, кто уже вернулся, обсуждали происшествие, случившееся не более получаса назад. Некто неизвестный под покровом темноты пробрался на корабль и пытался проникнуть в крюйткамеру. Наудачу возню этого человека услыхал штурман Линнеус и, подкравшись сзади к незваному гостю, так двинул того кулаком, что «гость» покатился по палубе. Однако и сей неизвестный оказался ловок: ответив Линнеусу увесистой оплеухой, он перепрыгнул на борт стоящей рядом галеры, шмыгнул под ее ночной шатер (Nachtzelt) и кинулся в воду уже по другую сторону галеры – так ему удалось скрыться.

Это происшествие навело Месяца на мысль, что, возможно, Герхард Гаук таким образом напоминает о себе, ибо он явно не из тех, кто уходит насовсем, когда ему предлагают насовсем удалиться. Пожалуй, жди теперь неприятностей наверняка, – если Гауку не удалась одна месть, он скоро измыслит другую. Другая мысль, посетившая Месяца, была о том, что он и россияне с непростительной беспечностью относятся к охране своего корабля; нетрудно предположить, что тот человек хотел найти в пороховом трюме не позабытый шейный платок… И если бы не счастливая случайность, если бы не чуткий слух Линнеуса, то многим добрым христианам пришлось бы без исповеди и прощения грехов предстать перед Господом, а судьба других устремилась бы не в то русло, какое они для себя искали.

После этого случая установили на «Юстусе» два поста и четыре стражи. И сделали это вовремя, поскольку не прошло и недели, как новое событие едва не стало последним для когга россиян – вдруг занялся пожар на борту «Сабины». Это случилось глубокой глухой ночью. И если бы ветер был чуть-чуть посильней, то даже бодрствующая стража ничего не смогла бы поделать, – тогда пострадал бы не только «Юстус», но и сгорела бы добрая половина всех судов, находившихся в порту Любека… Стража на когге ударила в колокол. Жар, исходивший от горящей «Сабины», был так силен, что по палубе «Юстуса» невозможно было пройти, не получив ожога. Но россияне проходили, предварительно окатив друг друга водой. Корабли здесь стояли так тесно, что у когга не было никакой возможности отдалиться от «Сабины», не проломив кому-нибудь борт. Оставалось одно: поливать свое судно водой и быть готовыми к худшему. И поливали – бегали по палубе с ведрами, а потом приспособили к делу помпу. Вскоре подоспела помощь и с других кораблей – немцы, британцы, голландцы подплывали в лодках и поднимались на когг. Кое-как общими усилиями справились с опасностью. Было светло, как днем; словно буря, шумело пламя; на «Сабине» рушились перекрытия, падали мачты – одна из них, огненная стрела, оборвав снасти, легла поперек «Юстуса», однако мачту удалось быстро затушить, затем ее распилили на части и сбросили в воду. Стучали рычаги помпы, кричали люди… И Месяц прокричал Морталису:

– То-то веселится сейчас Гаук, глядя с берега на это представление!…

Датчанин возразил:

– Скорее он грызет ногти от досады. Напрасно пожертвовал кораблем, хоть и старым…

К утру все было кончено. Никто не пострадал, если не считать нескольких небольших ожогов. От «Сабины» не осталось ничего, кроме головней – тысяч крупных и мелких головней, плавающих между судами. А Гаука после этого случая больше не видели в Любеке.

Норвежец Андрее, узнав, что в «Танцующем Дике» встретили Большого Кнутсена, стал завсегдатаем этого трактира, так как надеялся, что, может, счастье улыбнется ему и подарит встречу с Люсией. Поджидать свою возлюбленную возле дома Шриттмайера Андрее не решался по двум причинам: во-первых, после разлада с Большим Кнутсеном он не желал встречаться с ним, ибо полагал, что такая встреча может плохо кончиться для одного из них, и во-вторых, в теперешних обстоятельствах, когда Люсия дала согласие на помолвку со старцем Шриттмайером, – караулить ее у крыльца жениха Андрее почитал за унижение. Сердцу Андреса была нанесена глубокая рана, душу его день за днем точила черная обида. Однако у любви свои законы, и разум часто становится бессилен править поступками влюбленных: на правую руку, доставившую тебе боль, обижаешься, а левую – ту, что ближе к сердцу, – ищешь. И Андрее предпочитал как бы случайную встречу. Не зная усталости, он изо дня в день посещал все людные места в Любеке, какие знал: Рыночную площадь, церкви, лавки ювелиров и портных, дорогие трактиры, которые приходились по карману даже не всякому бюргеру; Андрее постоянно прогуливался по главным улицам города и по площадям, а также на пристани. Раза два он видел издали служанку Люсии и даже выследил ее до самого порога шриттмайерова дома, но не подошел к ней и не заговорил, так как считал, что этот первый шаг будет расценен как шаг к унижению и может навредить ему, – но оба раза Андреса так и подмывало схватить служанку за косу и крикнуть ей в ухо что-нибудь по-норвежски – то-то бы она, его давняя союзница, опешила, то-то бы подкосились у нее, у обомлевшей, ножки!… И пришел день, когда труды Андреса были вознаграждены. Он как раз сидел за кружкой пива в «Танцующем Дике», когда туда вошла Люсия со своей служанкой. Обе они остановились у порога и, оглядев зал, повернулись, чтобы уходить, – они искали кого-то, – но Люсия вдруг обернулась, и они с Андресом встретились глазами. О, у них из глаз тут же исчезли все обиды и печали; глазами они уже простили друг друга, и там была только радость. А когда они сели напротив один другого, глаза их как будто заволокла пелена нежности и любви, и у обоих навернулись слезы. Служанка не могла смотреть на все это спокойно, она вздыхала и отворачивалась, пряча сочувствующую улыбку, и, в конце концов, оставила свою госпожу наедине с Андресом, пообещав вернуться через два часа.

Андрес спросил, кого они искали. Люсия сказала, что – его. Служанка видела его как-то на Рыночной площади – видела мельком издали и думала, что обозналась; тогда она спустилась к пристани и рассмотрела среди других кораблей знакомые очертания «Юстуса». И рассказала обо всем Люсии. С того дня они ищут Андреса по всему Любеку и много уж раз приходили на пристань, однако Андрес, видно, возвращается на судно поздно – когда девицам уже опасно прогуливаться, а уходит рано – когда девицы еще спят… Да, так они искали его, нимало не заботясь о том, как будет расценен Андресом первый шаг к сближению со стороны Люсии. Быть может, в этом шаге Люсия искала искупление собственной вины перед Андресом. Ведь она не выдержала обещанного ему времени – она в Любеке, она чужая невеста, она живет в доме жениха… Но знает ли он, каково было бы ей выдержать это время в одиночестве, без его ежедневной поддержки, когда Большой Кнутсен словно обезумел, когда он проходу ей не давал, лишал еды и питья, отнимал книги, запирал ее на ключ и говорил ей из-за двери только об одном – умерла жена Шриттмайера; и добивался от дочери уступчивости. Богатства старого немца-купца, уплывающие в неизвестном направлении, не давали Большому Кнут-сену покоя. «О Андрее! Ты еще недостаточно знаешь моего отца. Он упрям, как никто. Он тверд и несокрушим, как скала. И добьется своего – вот увидишь… А как, – говорит, – помрет твой старый муж Шриттмай-ер, как станешь ты самостоятельной молодой вдовой, тогда и делай, что хочешь!»

Так они разговаривали некоторое время, обменивались новостями и чувствовали себя счастливыми, как никогда. Но не все еще слова они сказали друг другу – для остальных слов им требовалось уединение. И тогда Андрее спросил у Кл юге, не найдется ли для них в этом доме какой-нибудь комнаты.

– Отчего же нет?.. – понимающе улыбнулся трактирщик. – Для амура с такой красавицей я недорого уступлю тебе самую лучшую комнату – и даже с видом на Траве.

Четыре шкипера, которые сидели недалеко и невольно слышали этот разговор, засмеялись. И один из них сказал:

– Эй, Клюге! Ты, видно, совсем спятил к старости! Что ему твой вид на Траве? Счастливчику обозревать сегодня более волнующие виды…

Трактирщик увел Андреса и Люсию наверх. А подвыпившие шкиперы все смеялись:

– Да, да! Вечные виды!… Равнины неземной гладкости и бархатистости, холмы прекрасной белизны, середина всех земель, а далее – плавные подъемы чресел и… прочее и прочее…

– Брат, ты поэт!- Я просто знаю, что северные девочки хороши!…

Теперь ничто не мешало Месяцу и Ульрике бывать вместе.

Над миром царила тихая теплая осень; прозрачный воздух, как некий дивный объем, был наполнен солнцем; и дышалось легко, и виделось далеко и красиво, и думалось о возвышенном и божественном, и мечталось о вечной любви. Все сущее радовалось бытию.

И посреди осени стоял Любек. Это был их город – Месяца и Ульрике, – и они видели его возвеличенным любовью, и видели себя частичкой его, и знали, что если б не они, то Любек был бы уже другим, не таким прекрасным. Они бродили по его тесным людным улочкам, – горожане среди горожан, зеваки среди зевак, любящие среди любящих, – и не желали ничего лучшего. Они останавливались посмотреть на выставки ремесленников или послушать разглагольствующего за плату бродячего студента, они глядели, как фокусники дурили головы легковерным простакам и сами оказывались таковыми, ибо клевали на те же крючки, что и остальной народ. Иногда, проголодавшись, они приходили на огромную Рыночную площадь полакомиться чем-нибудь. В этом, благословенном Богом, месте можно было найти все: от иголки до экипажа, от райской птички в клетке и индийских пряностей до слоновых бивней; и только, пожалуй, больного бедняка, продающего философский камень[34], не было здесь.

Ульрике рассказывала о бургомистрах и ратманах, о добропорядочных бюргерах и великих купцах, а также о восстании мясников но главе с Хинриком Патерностермакером, о восстании Вулленвевера, «мятеже простонародья», о тяжком и часто кровавом пути Реформации по улицам старой ганзейской столицы. Ульрике показывала, по каким улицам проходили негодующие толпы вооруженных любечан, какие дома восставшие громили, на каких площадях они устраивали многотысячные сборища и выдвигали свои требования городскому совету. Ульрике говорила, что в Любеке еще живет много людей, которые хорошо помнят Юр-гена Вулленвевера и даже имели честь когда-то беседовать с ним и диспутировать в его присутствии.

В Кафедральном соборе, заложенном еще Генрихом Львом, Ульрике показала Месяцу распятие работы мастера Бернта Нотке, которое было одновременно и гордостью, и величием Любека, и удивительным, совершенным творением человеческих рук. Распятие это было так велико – как если бы десять человек встали один на одного, и нижний из людей касался коленями основания его, а верхний только приблизился бы к глазам Христа. Ничего похожего Месяц не встречал ни в России, ни в Норвегии, ни по всему побережью Восточного моря. Это творение поразило его; сделанное из древесины дуба, оно украшало собор уже около ста лет, и еще сотни лет будет украшать – пока стоит славный город Любек. Здесь, в Кафедральном соборе, чей клирос оставался католическим, а западная часть уже сорок лет как была евангельской, Ульрике говорила о Реформации – Реформация поделила собор, Реформация поделила город, Реформация поделила страну, и другие страны также, и моря, и людей. Ульрике сказала, что ей кажется иногда, будто Реформация наболевшим грубым швом проходит по ее сердцу. Она спросила сама себя – хорошо ли такое разделение? И не ответила себе….. Однажды Ульрике повела Месяца на кладбище к могиле матери. Ульрике, как и большинство немецких девушек, была чувствительна и суеверна, и она считала, что наконец настало время «познакомить» мать с ее избранником. Они пришли к могиле, памятник над которой был высечен в форме креста из глыбы светлого гранита. На лицевой поверхности креста имелась ромбическая мраморная вставка, а по ней начертаны слова:

Здесь покоится в Боге

Катарина Бюргер,

урожденная Арле.

Да объемлет тебя там любовь

чиста.

Ульрике прочитала молитву и взяла Месяца за руку. Так они некоторое время и стояли в молчании. Был тихий вечер, щебетали птицы. В прозрачном воздухе виделось далеко. Рука Ульрике была мягка и прохладна. От волос Ульрике веяло ароматом роз. От нее всегда веяло ароматом роз. Месяц не спрашивал – почему; но он уже к этому привык – это был ее запах. Он посмотрел на нее. Он подумал, что не встречал женщины прекрасней. Он даже не подозревал прежде, что такие бывают на земле и ходят по ней, подобно обычным смертным. И опять на ум ему пришло сравнение с божеством и на краткий миг наполнило его трепетом. Оттого рука вздрогнула, и Ульрике посмотрела на него. Она сказала, что ей сейчас так хорошо и покойно, как никогда, и те птицы, что щебечут в листве, щебечут и в ее душу, и она слышит голос матери. Ульрике посчитала это за добрый знак – как будто Катарина благословила ее и его. Ульрике была счастлива.

Чуть поодаль, среди не столь богатых памятников, как у Катарины Бюргер, и ближе к ограде Месяц приметил совсем еще свежую могилу и мальчика, скорбящего над ней. Присмотревшись внимательнее, он понял, что принял за мальчика карлика Йоли, а могила, возле которой тот стоял, по всей вероятности, была могилой Штрекенбаха. Месяц слышал недавно о смерти короля и сразу, как услышал, первое имел желание разыскать место его упокоения и почтить его память, ибо за короткое время их знакомства успел проникнуться к Штрекенбаху добрыми чувствами. Однако неотложные дела помешали ему сделать это сразу, а потом всеми помыслами и желаниями Месяца завладела Ульрике, и он откладывал поклонение праху со дня на день. И теперь Месяц был рад представившейся возможности почтить память короля хотя бы в виде его надгробного камня.

Когда Месяц и Ульрике подошли к могиле Штрекенбаха, малыш Йоли утер слезы у себя на лице. Он считал себя мужественным человеком и не хотел, чтобы его видели заплаканным, – даже в тяжкую минуту скорби. Но новые слезы наворачивались у него на глазах, и лицо – странная помесь детскости черт и взрослости взгляда – было неподвластно сейчас его воле. Слезы обильно катились по щекам, и ничего с этим невозможно было поделать. И сегодня, возле большого дикого камня на могиле короля прим карлик выглядел особенно маленьким. Возможно, он и был мужественным человеком, однако ему стоило трудов без посторонней помощи вскарабкаться даже на обыкновенный стул.

На камне были выбиты скупые слова:

Иоахим Штрекенбах.

Тот,

кто мог сказать больше всех,

молчит.

Месяц подумал – верные слова; Штрекенбах знал будущее, но он не доверил свое знание другим. Это был бы слишком тяжелый груз для обычного судна. Король раздавал свое знание щепотью, очерчивал намеком, подготавливал недомолвками. А видел ли он этот серый камень у себя над головой?.. Кажется, что может быть проще! Каждый будет там… Однако и смерть любит разнообразие, и не всякий имеет свою могилу, и не всякий обретает в ней покой.

Малыш Йоли сказал:

– Нам так хорошо было вместе. Шут правил королевством, король забавлялся. Но вот король умер. Никто не в растерянности. Все знают, куда идти. Но стало невесело, стало одиноко… Жадный! Он все забрал себе – он умер и не поделился смертью. А мне, маленькому Йоли, что отныне делать тут?.. – прим карлик посмотрел на Месяца так, как будто только что узнал его. – Это вы, капитан!… Видите, ушел мой шут! Он остерегал меня от огня. Он говорил – «малыш», не балуй с жаровнями и свечами. Я и не балую. А он тлеет теперь там, внизу; и празднует, и веселится его новый Орден – Орден гробовых червей…

С этими словами карлик ушел.

– Как страшно он говорил… – сказала Ульрике. – И непонятно: кто шут, а кто король? И он такой маленький, такой безобразный. А этот Штрекенбах… Кто он был?

– Он был из эрариев. Он был их король.

Но Ульрике ничего не знала про эрариев и короля. Она всю свою жизнь ходила по королевству и думала, что ходит по Любеку. Месяц рассказал ей многое из того, что знал про тайный Орден, а заключил свое повествование словами о скоротечности жизни… Он сказал, что только недавно король был крепок, здоров и весел, и полна была мыслями его голова, и полно было пророчеств его сердце. И вот все безвозвратно ушло в землю, и опустели прекрасные кладези… О, Штрекенбах, ты, познавший жизнь и смерть, познавший прошлое и будущее, ты, тот, кто мог сказать больше всех, – смолчал и – увы!… – уже больше ничего не скажешь. Должно быть, в твоем молчании, как в молчании Господа, есть немалый смысл. И есть же смысл в блужданиях живущих – в блужданиях, на кои уходит вся их жизнь.

Так, произнеся лаудацию[35] о Штрекенбахе, Месяц воздал должное доброй памяти короля, что жила в нем. Месяц мысленно обещал себе, что в молитвах он будет упоминать имя Штрекенбаха, как упоминал до сих пор имена славных мужей – Сильвестра и игумена Филиппа, – и, вознося свои чистые помышления к Богу, Месяц, добросердный православный, искренне желал, чтобы болящая душа короля эрариев отныне избавилась от всего, угнетающего ее, и обрела долгожданную благодать.

Глава 10

Этой осенью «Юстус» побывал еще в Штральзунде и в Рённе, что на Борнхольме. Плавание прошло спокойно, так как в это время года все меньше кораблей выходит в море; а где мало овец, там зарастает травой и тропа волка. Фареркомпания и Бюргер получили от того плавания хороший куш; и, как прежде, они были щедры к команде когга.

Дружба с Месяцем была для Бернхарда Бюргера весьма выгодным приобретением, и он не хотел бы ее потерять. Однако отношение купца к капитану-россиянину со времени их знакомства несколько изменилось. Месяц думал, быть может, это оттого, что он и сам незаметно для себя переменил отношение к Бюргеру. Если раньше тот был для него только купцом, то теперь он все больше становился отцом Ульрике. Месяцу не раз казалось, что старый Бюргер вот-вот заговорит с ним о дочери, и Месяц не однажды ловил некое беспокойство во взглядах Бюргера. Казалось, Бюргер скажет: «Господин Иоганн!… Вы часто встречаетесь с Ульрике, вы бываете у нас, вы показываетесь с нею в людных местах… Вы возле нее на правах кого? На правах фрахтовщика?..» Но Бюргер не произносил этих слов, он отводил глаза и терпеливо ждал предложений от Месяца. В отношениях с Ульрике Бернхард Бюргер всегда был добрым и мягким человеком, и оттого она пользовалась несколько большей свободой, нежели другие девушки из почтенных семей. Эта мягкость распространялась и на Месяца. Он чувствовал это и не мог этим злоупотреблять. Месяц должен был найти выход. В перемене веры он этого выхода не мог принять, ибо был воспитан досточтимыми отцами Сильвестром и Филиппом и в вере своей оставался тверд; путь лукавства также был неприемлем ему, – биться с каперами на море, а самому слыть капером на суше – дело, противное честному сердцу. И Месяц, не умея ничего придумать, до поры молчал и избегал встреч с Бюргером. Оттого ему реже удавалось видеться с Ульрике.

Однажды, выходя из книжной лавки, где в обществе книгочеев он провел полдня, Месяц увидел… Ульрике и Гаука… К этому моменту они дошли уже до конца улицы и, оживленно беседуя, свернули за угол дома… Месяц глазам своим не поверил. Он стоял, словно пораженный громом, и смотрел туда, где видел только что

Ульрике и где ее уже не было. Мысли его спутались. Месяц знал, что Гаука не должно быть в Любеке, он знал также, что Ульрике не могла пойти с ним. Но ведь он видел!… И тогда Месяц решил догнать их и все прояснить. Он быстрым шагом пошел по улице, он проталкивался среди прохожих, при этом ему не всегда удавалось быть вежливым, а труппу фигляров, пытавшихся завладеть его вниманием, он попросту растолкал. Вот он добежал до угла дома, вот он увидел вдалеке Герда и Ульрике и, наконец, догнал их. Месяц взял Гаука за плечо… Но это оказался вовсе не Гаук, а какой-то моряк, и с ним была незнакомая Месяцу девица, однако чем-то похожая на Ульрике и одетая в схожие наряды.

– Что вам, господин?.. – спросил моряк.

Месяц вздохнул с облегчением и сказал первое, что взбрело на ум: «Как пройти к «Рыцарской кружке»?» Человек объяснил ему. Месяц кивнул, дал незнакомцу монету и пошел совсем в другую сторону. Он захотел увидеть Ульрике – и непременно в этот вечер.

К Бюргерхаузу Месяц подошел уже затемно. И ему не составило большого труда бросить камешек в окошко Ульрике, едва освещенное трепетным огоньком свечи. Свет погас, окошко распахнулось – и Ульрике выглянула из него. Оглядев улицу и не сказав ни слова, она сбросила вниз конец веревки, а сама спряталась в глубине комнаты. Месяц взялся за веревку, которая, как и Ульрике, пахла розами, и в несколько мгновений достиг подоконника. Наудачу в этот поздний час ни один из айнвонеров не показался на улице. Правда, у Месяца вышла неловкость – носком сапога он задел цветочный горшок, тот вывалился наружу и раскололся о камни мостовой, и звук оттого получился громкий и звонкий, а осколки-черепки все катились и стучали, как будто чертыхались и бранились, и Месяцу казалось, что этому никогда не наступит конца. Да еще Ульрике вдруг разобрал смех, и она с трудом сдерживала его. Она рассказана Месяцу, что горшок с цветком уже однажды выпадал из этого окна и чуть не угодил в голову какому-то зеваке. О, это было очень смешно! И благодарение Господу, что не закончилось печально…

Несмотря на произведенный шум, ни в Бюргерхаузе, ни в соседних домах никто не всполошился. И в том укромном уголке камина, где тлел один уголек, появился и другой; и вместе они дали пламя. Вор, которого ждали, пришел и взял то, что не берется и что ни один обыщик и судья не вернет обратно. И не было сожалений об утрате, а были только радость и легкость – как будто на плечах многие годы лежал камень, и вот камня не стало, как будто малышу, который впервые пошел, разрезали путы. И наступило отдохновение, и тот, кто был рядом, был уже самым родным, ибо он стал тобой же… Возраст человека измеряется любовью: сколько и как любил – столько и так жил. Месяцу и Ульрике сейчас было по тысяче лет, так как любовь их казалась им безмерной, но были они так молоды, что будущее свое отождествляли с вечностью. О, это был бесконечный древний путь!…

Ты для меня, я для тебя:

Это ты так и знай.

Ты закрыт

В моем сердце,

И потерян ключ.

И всегда тебе быть внутри.

Эти старинные строчки припомнила Ульрике. Она произнесла их, как произносят заклинание, веря в магическую силу слов. Она говорила так, будто этими словами заканчивалась вся ее прежняя жизнь, и с этих же слов начиналась жизнь будущая. Ульрике любила каждое слово, ибо любила человека, к которому ее слова были обращены. И эти слова стали для них обручением. Потом Ульрике и Месяц далеко за полночь говорили о своем будущем: они могли поселиться в красивом городке Нарве, где Месяц в качестве меркатора занялся бы делами Фареркомпании, а Ульрике приняла бы православие; там они родили бы детей и зажили счастливо и каждый год посещали бы Любек… Все мечты казались им в тот момент простыми и легко осуществимыми – когда ничто не мешает мечтать, кажется, что никто не помешает и сделать; в мечтах каждый себе государь – он правит и многими людьми, и морями, и ветрами, и городами, и царями, а на деле выходит, что он не господин и себе, даже когда стремится bene latere[36]. Над всеми есть один Господин. Он и есть великий, непревзойденный мечтатель: кому-то приготовит счастливое будущее, кому-то богатство, кому-то долгие лета в здравии, а кому-то с молодости недуг, кому-то мир, кому-то войну, кто-то прилежный и предусмотрительный, семи пядей во лбу попадется в сети порока, а глупого бывает оберегает его глупость; иной раз праведнику в его полдень готовит гроб и яму, а тем же временем подлый грешник в струпьях и коростах дотягивает до полуночи…

Покинув Бюргерхауз тем же способом, что и проник в него, Месяц, все еще пребывающий во власти мечтаний, спускался к Траве. Было еще далеко до рассвета. Моросил зябкий осенний дождь. Поправляя обвисающие поля шляпы, Месяц услышал, что от рук его исходит сладковатый аромат роз. Месяц приложил ладони к лицу и вдыхал нежный запах, пока не перестал ощущать его. И даже когда запах ослаб, Месяну казалось, что Ульрике идет рядом, – тело его еще помнило ее тепло, а воспоминание о ней слегка кружило ему голову. Так Месяц шел, с трудом узнавая нужные ему улицы, порой ошибаясь и все более чувствуя проникающий под одежду холод, но душа его пела, и он слушал эту песнь и улыбался и готов был вторить песне во весь голос…

У Месяца и в мыслях не было в эту минуту оглянуться, но если бы он оглянулся и присмотрелся, то, возможно, сумел бы различить следовавшего за ним в отдалении человека. Тот черной неслышной тенью, мрачным провалом, летучей мышью, распустившей крылья, крался в ночи. Дитя мрака, он, как рыба в воде, двигаясь быстро, не производил ни звука, он то сливался со стенами домов, то опять отделялся от них, чтобы в несколько ловких быстрых прыжков еще более приблизиться к ничего не подозревавшему Месяцу. Наверное, так – то змеей, то волком, то стремительной хищной птицей – странствует по свету смерть, от старца к младенцу, от бедняка к богачу; и чума, и оспа так же черным призраком крадутся по городам, выбирают время, а как выберут, так и вспрыгнут человеку на плечи и вонзят в спину нож… Недалеко от пристани Месяца остановила стража из четверых ландскнехтов:

– Кто?.. С какого корабля?.. Поостерегись, приятель, – у нищих, говорят, помер король, и сброд его теперь разбредается и куролесит напоследок…

Откуда шел Месяц, не спрашивали; и без того знали: у каждого моряка есть в городе arnica[37].

Человек, идущий по следу, желая избежать встречи с ночной стражей, спрятался за крыльцом одного из домов. И когда ландскнехты, бряцая доспехами, проходили возле этого крыльца, там уже никого не было. Брезжил рассвет…

Несколькими днями позже у Месяца и Ульрике вышла примечательная встреча. Был вечер, в воздухе кружили первые снежинки. И все люди, гуляющие на улицах, радовались им; дети ловили снежинки ртами и смеялись, когда им это удавалось. Было не холодно, блестели мокрые камни мостовых. В окнах домов только зажигали свет. Принарядившись, бюргеры и айнвонеры выходили на гуляние. На улицах становилось людно и шумно; то здесь, то там были слышны музыканты и певцы, а горожане собирались вокруг них. После того, как такой бродячий певец исполнял новую песнь, он сам или его мальчик распродавал публике текст песни на отдельных листках.

Месяц и Ульрике, переходя с одной улицы на другую, послушали с десяток певцов и купили некоторые сочиненные ими песни. Возле церкви Святой Марии они слышали орган, но не заходили внутрь. А около ратуши им попались навстречу французские комедианты. Те играли прямо на ходу. Но это было не представление, а стихи в лицах. Декламирование сопровождалось звучанием бубнов, флейт, скрипок. В руках у девицы, лицо которой было раскрашено под маску огорчения, то жалобно, то весело и задорно играла musette[38].

Не успели Месяц с Ульрике опомниться, как комедианты тесной гурьбой обступили их, подхватили за руки и увлекли за собой. Не смолкали скрипки и бубен; волынка в руках дамы-огорчения заливалась невообразимой трелью; сама волынщица, старательно раздувая щеки, наполняла воздухом мех. Шли – притопывали и прихлопывали. Горожане расступались, освобождая комедиантам путь. Юноша с лицом красивым, но попорченным оспой, перемигнулся с волынщицей и, полуобняв Месяца, показал ему жестом и глазами, как хороша Ульрике. Месяц не возражал. Тогда рябой комедиант тем же жестом показал ему, что и девица с мюзетом неплоха, и очертил в воздухе ее фигуру, и прижал к сердцу ладонь, как бы говоря этим, что она его подружка. Этот юноша, видно, плохо знал по-немецки. И стихи, которые он здесь прочитал, более напоминали французскую речь, нежели немецкую. Но это его нисколько не смущало, так как смысл произнесенного тут же появился на его выразительном лице, ставшем лукавым и насмешливым. Юноша лицом говорил больше, чем языком; этот юноша был многоопытный мим и изрядный плут:

Не раскаиваясь даже,

Сотворили эту кражу.

Звать теперь не будем стражу

И разыскивать пропажу.

Девица с мюзетом оставила мех и, не прерывая игры, подхватила тему на отличном немецком:

Милый спросит у меня:

Разве в чем виновен я?

Ему отвечу, не тая:

Пропала девственность моя…

Комедианты засмеялись, а один из них, по виду более прочих подходящий на роль судьи, сказал:

Для Бога и людей презренны

Идущие, поправ закон,

Путем обмана и измены, –

К отважных лику не причтен

Руно колхидское Язон

Похитивший неправдой лишь.

Покражу все ж не утаишь.

Из последних слов Месяц ничего не понял, так как не знал языка. А Ульрике знала, ибо это был язык ее матери; и она перевела стихи. Месяц подумал, что он не на стороне судьи; и Язон предпочел стать любимым похитителем, нежели нелюбимым героем…

Здесь красавчик-комедиант ответил судье незамысловатым четверостишием:

Не достать бы Язону руна,

Будь Медея папаше верна.

Но едва засветила луна,

Как не стало в Колхиде руна.

На головы Месяцу и Ульрике комедианты надели пышные венки из сухих листьев дуба и бумажных цветов; и еще подарили им девиз, пропев многократно – «En deux»[39]; и дальше повлекли бы их, так пришедшихся им по душе, но Месяц остановился и удержал Ульрике. Комедиантам в бубен он бросил несколько монет. Медея с мюзетом и красавчик Язон помахали им на прощание руками…

Все падал снег. И было уже совсем темно. И в том месте, где Месяц и Ульрике отстали от бродячих актеров, не светилось ни одно окно. Пробежала девочка с фонарем, на поводке у нее была собака. Свет фонаря на мгновение блеснул в глазах Ульрике – как будто свет далекого маяка, добрая вспышка посреди тревожной мглы, как будто знак надежды. Где-то рядом – рукой подать – заиграл регаль[40] – торжественно и утверждающе. «Ein feste Burg ist unser Gott»[41], – узнала Ульрике. В этой прекрасной музыке, музыке хорала, для нее, быть может, прозвучал ответ на псе ее сомнения.

Снег сыпал все гуще и уже не таял на венках. Щеки Ульрике были холодны, а губы – сухие и теплые…

Шли дни. То подступал холод, то приносила сырость оттепель. Любек выглядел серым и сумрачным. На море, говорили, почти все время штормило. И Траве теперь была седая река.

Россияне почти не покидали «Рыцарскую кружку», где им было тепло у прокопченного очага и сытно у дубового стола, где славное любекское пиво лилось рекой, где прислуга была сноровиста и понятлив молчаливый хозяин, где сговорчивые девочки, легкокрылые бабочки, вели незатейливые разговоры о незатейливой любви, где всегда было весело, где всегда находился какой-нибудь говорун, чьи выдумки и побасенки усладят душу, и где, наконец, можно было потешить слух друзей собственными былями-небылицами и так наврать, что даже самому поверить и при всех побожиться в честности!… Почти все эрарии, ходившие на.«Юстусе», вернулись, ибо умер их король, и Орден распался, и они не видели вокруг себя никого, кроме удачливых и весьма беспечных россиян, к кому могли бы прибиться. Эрарии сутками напролет сиживали в трактире и, удивляя хозяина обилием денег, радуя его расточительностью и аппетитом, ели и пили за здоровье капитана Иоганна Месяца… Андрее Кнутсен и Люсия, вновь нашедшие друг друга, были почти неразлучны. Где-то недалеко от церкви Иакова Андрее снял в наем комнатушку на чердаке, и там они с Люсией свили себе гнездышко; и пока Большой Кнутсен, озабоченный ухудшающимся состоянием здоровья Шриттмайера, разыскивал по Любеку лучших лекарей и лекарства, Андрее и Люсия, отделенные от небес лишь черепичной крышей, предавались любви… Проспер Морталис, достойный всяческого уважения, не терял времени даром. Он прибился к некоему лекарю по имени Розенкранц и за умеренную плату брал у пего штудии лекарского мастерства. Рундучок Морталиса был доверху набит коробочками и склянками разной формы и величины, острейшими ножами, точнейшими весами, ступками и пестиками, списками целительных составов и прочее, и прочее; а в голове у ученого датчанина расположилась госпожа госпожой премудрая латынь.

Копейка и Линнеус, избегавшие общества Бахуса, имели премного занятий на корабле, ибо после доблестных сражений и штормов когг «Юстус» был – то дыра, то проруха. В чутких умных руках всегда находилось дело и бураву, и теслу, и молотку.

Самсон Берета частенько сиживал в обществе трактирных девиц, – совершенно счастливый, с сладким выражением лица, будто губы у него были вымазаны медом. Одну девицу он садил слева от себя, другую справа, третью к себе на колени – и обнимал их всех да еще досадовал, что не хватало рук обнять четвертую… вон ту, с фиалковыми глазками и чувственными усиками… Ухабистый путь греха не смущал его; Самсон шел по нему с закрытыми глазами, а милые сладострастному сердцу нимфы наперебой шептали ему в уши приятные слова; он слушал их и катился туда, откуда слышалось приятней, он жил одним днем, а вернее – одной ночью, он жил желанием, телом, страстью – бездумно, как придется, как пришлось; он смаковал своих возлюбленных и отдавался им весь, и посвящал им все, как будто только для них и жил, и сколько бы их у него ни было, он оставался ненасытен; сидя с ними за чаркой, Самсон Берета не однажды говаривал:

– Ах, вы маленькие мои потаскушки!… Как же вы хороши! Как же я люблю вас – всех!… О, божественная нежность этих ручек! О, это таинство груди! Совершенство из совершенств – женщина! Глупая ли, ревнивая ли, порочная – любая… ты прекрасна! Ты – вершина искусства Творца! И я готов служить каждой из вас – до одурения, до изнеможения, до смерти… Только любовь! Иначе зачем же жить!

Так он говорил, будто бог любви во плоти, сладко-устый и неутомимый Эрос, властелин алькова, служитель нежной страсти…

Не один еще раз Месяц видел в городе Йоли Запечного Таракана. Но все как-то мельком: то он на улице появится на миг среди прохожих – бледный и худой, с темными кругами под глазами, – то на рынке выглянет из-за чьей-нибудь корзины – поедающий оброненный кем-то кусок булки, – то у дверей церкви или госпиталя – выпрашивающий милостыню среди детей, подобным же образом собирающих средства на обучение музыке. И всякий раз, когда прим карлик замечал, что Месяц видит его, он старался побыстрее скрыться. Туго приходилось Запечному Таракану на остывшей печи… А однажды Месяц увидел, как какой-то худосочный мозгляк избивал Йоли – избивал беспощадно, превращая лицо карлика в сплошную рану, избивал, а глаза его при этом выражали некое особое, болезненное даже, удовлетворение. И чтобы кто-нибудь из горожан не остановил его и не прервал удовольствия, мозгляк, побивая несчастного, приговаривал, что делает это за воровство, – что украл у него этот подлый нищий рыбку, и уже не в первый раз! Да вот попался!… Месяц остановил того мозгляка, отведя и заломив за спину его костлявую руку. А тот, не будь дурак, здесь же завопил, что будет жаловаться городскому совету на самоуправство этого чужака. Но подошли подмастерья в фартуках и, не обращая внимания на вопли и угрозы, дали мозгляку изрядного пинка, – чтоб неповадно, сказали, было впредь так жестоко избивать ребенка. Мозгляк бежал, изрыгая проклятия, а Месяц поднял Йоли с земли и, бесчувственного, отнес его на «Юстус». К счастью, оказался на месте Морталис, который, раскрыв свой рундучок, применил к карлику два-три снадобья; и от действия его благородного искусства Йоли быстро пришел в себя и к тому же обнаружил такой аппетит, что съел и выпил столько, сколько было бы не под силу самому великану Хрисанфу или Андресу. Все, кто при этом был, очень сочувствовали Запечному Таракану и восхищались мастерством датчанина. Однако Морталис отвечал на похвалы скромно и уверял, что всякий мало-мальски грамотный лекарь дал бы пострадавшему для возвращения чувств те же средства; что же касается голода – так он возбужден не снадобьями, а нищенским образом жизни и холодом на дворе. Месяц вместе со всеми хвалил ученого Морталиса, радовался от всего сердца, что будет теперь на когге собственный лекарь, но ему и в голову не приходило, что лекарь этот всего лишь через день-другой, больше, чем кому бы то ни было, понадобится ему самому.

Несчастье случилось глубокой глухой ночью, когда Месяц, разведавший тайную дорогу в Бюргерхауз и из него, воспользовался той дорогой во второй раз, и когда он, опьяненный ласками Ульрике, вдыхающий аромат роз со своих ладоней, пробирался темными улицами к пристани. В то время он меньше всего думал об опасности, он мог предвидеть тогда единственную опасность – споткнуться и свернуть себе шею. И дабы этого не произошло, он внимательно смотрел под ноги. Человека же, следовавшего за ним по пятам, он не видел и не слышал – так ловок тот был… И вот в одном из темных проулков тот человек перестал красться, он в несколько сильных быстрых прыжков настиг Месяца и всадил ему в спину нож. Острие ударило в лопатку и не вошло глубоко. Человек ударил во второй раз. И снова только ранил, так как лезвие уперлось в позвонок и не причинило большого вреда. Схватившись за рукоять меча, Месяц повернулся и тут получил третий удар – удар в живот. Он так и не вынул меч из ножен; руки его поймали руки врага и крепко сжали их. И так они стояли несколько мгновений, Месяц и тот человек, – очень близко один к одному, лицом к лицу, молча борясь руками и тяжело, шумно дыша; пальцы у обоих были скользкими от крови. Месяц разглядел глаза этого человека – обезумевшие от ненависти и одновременно какие-то неживые, как стеклянные шарики, чуть навыкате глаза Герхарда Гаука. Месяц вынул из раны нож и замахнулся, Гаук вырвался и бежал. И здесь силы оставили Месяца. Последнее, что он чувствовал, – это холод, он входил со спины и уверенно и неотвратимо разливался по всему телу, а из раны, которая, казалось ему, рассекала его надвое, истекало подаренное ему тепло Ульрике…

… Ночной дозор обнаружил Месяца в нескольких шагах от «Танцующего Дика». Причем ландскнехты наткнулись сначала на следы крови на мостовой и пошли по ним, – как видно, Месяц, приходя в себя, не терял надежды на помощь и избрал направление к Клюге, хотя впоследствии он сам ничего этого не помнил. Ландскнехты нашли его лежащим на спине и зажимающим пальцами кровоточащую рану. Наудачу стражники принялись стучать в двери «Танцующего Дика» и быстро достучались – как будто слуга спал сразу за дверьми, а может, потому, что стучали они крепко, властно. Разобравшись в чем дело, слуга-кнехт побежал наверх, в комнаты, за Клюге. И трактирщик не заставил себя ждать, он явился в спальной рубашке и колпаке, в деревянных башмаках на босую ногу; лицо его было заспанным, помятым, а от волнения на лбу проступили капельки пота. Клюге распорядился положить Месяца на стол, а кнехта послал за Морталисом. Трактирщик принес целый ворох мягких полотенец, какими дозорные пробовали остановить кровотечение, – временами им это удавалось; окровавленные полотенца валялись на полу. Когда прибежал Морталис, дела пошли успешнее: для начала датчанин пережал пальцами какой-то внутренний сосуд, и от того кровотечение прекратилось, затем он послал за Розенкранцем. Тем временем Месяц пришел в сознание. Бледное лицо его приняло страдальческое выражение; боль в животе казалась ему нестерпимой, и он запрокидывал голову, и хватался руками за стол, и скрипел зубами, – чтобы только не кричать, и ему едва доставало на это сил и терпения…

Вмешательство производил Розенкранц. Морталис помогал ему. Месяц лежал все на том же столе посреди трактира. Манфред Клюге, который все еще был в ночной рубахе и колпаке, и его кнехт держали в руках по подсвечнику с тремя свечами и освещали обнаженный живот Месяца с зияющей в верху его раной. Розенкранц начал свою работу с того, что поднес к лицу раненого губку, пропитанную смесью из опия, белладонны и мандрагоры, «адамовой головы». Месяц вдохнул дурманящую смесь и почувствовал, что боль слегка ослабла, но всего лишь – слегка; боль как будто отделилась от него, но не ушла, а стояла рядом; сознанием же его потихоньку начинал овладевать розовый туман. Месяц еще слышал, как Розенкранц рассказывал датчанину о том, что учитель Парацельс использовал для болеутоления некое новое средство с красивым названием – эфир. Розенкранц посетовал, что не имеет этого средства под рукой. Месяц видел, как лекарь взялся за ланцет и склонился над его животом; Месяц ощутил, как еще одна боль отделилась от него и встала возле первой боли…

Манфред Клюге выделил для Месяца одну из лучших своих комнат и приставил ходить за ним отдельную прислугу, а те немногие постные и безвкусные блюда, какие не запретил Розенкранц, трактирщик изволил готовить лично. Ученый Морталис в первый же день выставил прислугу за дверь и сам исполнял любую работу по уходу. И так он провел возле Месяца три дня: снижал ему жар уксусными обертываниями, кормил с ложки, пользовал его бальзамами и эликсирами; по старым книгам, взятым у Розенкранца, составлял мази и прикладывал их к ранам. Дважды появлялся и сам Розенкранц, – и оба раза после осмотра Месяца он уходил удовлетворенный.

На четвертый день жизнь Месяца уже была вне опасности, ибо жар совершенно исчез, раны стали затягиваться, а забытье и бред уступили место здоровому крепкому сну. От этих пор Розенкранц перестал приходить, Морталис же мог расслабиться и возложить часть забот на плечи прислуги. Теперь можно было пустить к Месяцу посетителей. Приходил господин Бюргер. Не подозревавший, что Месяц был ранен по пути из его дома, Бюргер говорил, что городскому совету давно пора заняться ворами и убийцами, каких развелось в Любеке без счету, – наверное, ратманы ждут, когда прирежут кого-нибудь из юнкеров, и лишь после крупного скандала зашевелятся. Господин Бюргер говорил, что несчастье, происшедшее с Месяцем, потрясло Ульрике, – господин Бюргер никогда не видел у своей дочери такого расстройства чувств; и ему, и его прислуге стоило немалых сил удержать ее в доме. Бернхард Бюргер бесконечно любил свою Ульрике, и, когда он рассказывал о ее слезах, к нему приходили собственные слезы. Он желал Месяцу скорейшего выздоровления и приглашал сразу, как только господин Иоганн будет в силах, почаще бывать у них в Бюргерхаузе. Приходили россияне и эрарии. Они обшарили весь Любек – от жилища полусумасшедшего старого Виллибальда Гаука до заброшенной собачьей конуры у соляных складов, однако поиски их не увенчались успехом. Герда попросту не было в городе. Приходил и карлик Йоли. Следы побоев уже почти сошли у него с лица; карлик был весел и говорил много смешной чепухи, но Месяцу было больно смеяться, и тогда Йоли переменил разговор. Он сказал, что знает от вечной памяти короля Штрекенбаха предсказание Гауку – тот не уйдет от возмездия, и пусть его не ищут по подвалам и чердакам Любека; сердце Гаука – букашка на булавке, а сам он горит в большом огне, разведенном маленькой рукой… Большой Кнутсен, до которого дошла молва о ранении Месяца, также посетил его. Норвежец был грустен и тих, он говорил, что устал от Германии, устал от огромного Любека с его многолюдностью, шумом и суматохой, ему хотелось в маленький Тронхейм, на тихий Кнутсенгорд, в родные горы на лесопилку. Дела его шли неважно… Старик Шриттмайер так иссох, что его уже почти невозможно было узнать, он очень ослаб и больше не поднимался с постели, – и так, полулежа, кое-как приспособив пюпитр, умирающий Шриттмайер составлял завещание; и, как на грех, в этот самый момент у старца вдруг объявился племянник – почти такой же старец, и от него два дня назад пришло послание из Амстердама, – о том Кнутсену сообщили слуги Шриттмайера, которых норвежец загодя привечал и умасливал.

Ульрике… О Ульрике! Она во всем винила себя. Она изменилась за то недолгое время, что они не виделись: лицо побледнело, исчезли девическая округлость и мягкость щек, резче обозначился подбородок, нос стал еще тоньше, а у глаз залегли голубоватые тени. Кто-нибудь другой сказал бы, что Ульрике подурнела, но Месяцу она виделась еще более прекрасной, чем прежде, и перемены, происшедшие в ее облике, казалось ему, лишь прояснили внутреннюю силу Ульрике – милый ангел, мечтающий о гальярде с любимым, питающийся нектаром и умащающий свою прелестную грудь розовым елеем, подрос и возмужал, он едва не сломался под натиском извне, но окреп, преодолевая натиск, а окрепнув, увидел дальше и положил к себе на колени меч. Вот какой теперь была Ульрике!… Она говорила, что не должна была отпускать его в ту ночь. Она говорила, что плохо молилась, что Бог наказал его за ее грехопадение: она грешила и не раскаивалась, а ведь она всегда знала, что кроткая молитва и самое искреннее раскаяние – надежный щит от всех несчастий и напастей. Пребывать в Господе – найдется ли защита крепче этой крепости. Но, о святый Боже! иногда так неудержимо тянет из Твоей крепости к возлюбленному!., разве глаза его и нежные руки не сильнее всех запоров и стен!., разве речи его не слаще самой сладостной мечты о райских садах!., разве близость его не такая же благодать, как приближение к Господу!… Но разве нож, направленный в возлюбленного, не направлен и ей в сердце; ранивший его один раз, ранит ее дважды… «О Боже, прости мне мои прегрешения! О Боже, казни меня, а ему даруй годы вечные… Отдай мне тот роковой путь в глухой ночи!…» – так говорила Ульрике, положив голову на грудь Месяцу… Милый ангел… И меч на коленях ее не был для нее тяжел; человек, созревший для любви, созревает и для ненависти – не переходи ему дорогу; познавший Любовь будет биться за нее, не жалея ни сил своих, ни крови, а если не будет биться, – то он не познал Любви. Ульрике, как в Боге, замкнулась в любимом, и исповедовала она теперь только любовь и за веру свою была готова претерпеть страдания. Это были внутренние перемены в ней, незаметные, быть может, человеку со стороны, но заметные ближнему, а тем более любящему: укрепившись в крепости своей, Ульрике обратила свою любовь в оружие. Теперь Ульрике была сильна и этим – вдвойне прекрасна. Глядя на нее, Месяц подумал: душа – это свеча; любящая душа – свеча горящая; не любит душа – и не горит свеча, и мрак внутри человека, и не живет человек. Свет исходил от Ульрике…

Таковые обстоятельства, когда на протяжение многих дней Месяц не мог даже повернуться в постели, не препятствовали ему, однако, полностью отдаться чтению. Доверившись вкусу ученого Морталиса, он проштудировал «Римскую историю» Геродиана, «Историю» Геродота, а также кое-что из духовных книг, сочинения-проповеди, и тут же проповедям и духовности в противовес – едкого «Гробиана» Фридриха Дедекинда, обрушивающего на читающего всякий срам во имя очищения этого читающего. Ульрике обнаружила иной вкус. Она приносила от книготорговца сборники легенд и описаний чудес, а также французских и немецких поэтов, среди которых особым ее почитанием пользовался знаменитый Ганс Сакс. Из некоторых поэтов Ульрике помнила наизусть и иногда очень к месту приводила совершенные вирши. Ульрике неплохо справлялась с латынью, особенно если поэты, пользуясь латынью, говорили о любви.

Время от времени в комнату к Месяцу заглядывал сам трактирщик Клюге и спрашивал, не нуждается ли благородный гость в какой-нибудь мелочи или услуге. Но это был лишь предлог, чтобы войти, ибо служанки, Морталиса, Ульрике, россиян и дюжины эрариев вполне хватало для того, чтобы учесть любую мелочь и на лету исполнить малейшее желание Месяца. Клюге имел слабость поболтать о том о сем с просвещенным человеком; и ему представился к тому удобный случай; и он, заглянув на минуту, задерживался у постели Месяца на часок-другой. Сначала Клюге действительно разглагольствовал о том о сем – о ценах на мясо, о налогах на пиво, о скаредных посетителях, о расшатанной мебели; затем он с легкостью переходил на нравы и обычаи разных людей и целых народов, но и на этой дороге не оставался надолго; Манфред Клюге с величайшей для себя приятностью, с некоей даже усладой, – как будто человек, желающий отдохновения, погружается в пуховую перину, – погружался в тему войн и перемирий, битв и погонь, хитростей посольств и измен правительств, тему заговоров и судеб августейших особ… О! Здесь Клюге был несравненный Gieber – словечко это, обозначающее буквально «литейщик», трактирщик употреблял, вероятно, в смысле насмешливом – заливало. И действительно, бывало не раз: отложив Геродота, чтобы послушать Клюге, Месяц поражался знаниям трактирщика; тот с такой уверенностью рассказывал, о чем беседуют монархи за завтраком, будто сам сиживал с ними за столом; он знал подноготную многих вельмож, не только немецких, но и французских, испанских, английских и некоторых российских. Так, он рассказал Месяцу о доблестном князе Курбском, бежавшем в Литву, и подвел свое повествование к тому, что не всяк изменник, кто бежит; Клюге знал немного про Адашева и Сильвестра, и Месяц, не раскрывшись в том, что досточтимый Сильвестр – один из его духовных наставников, проверил правдивость трактирщика и убедился, что он ничего не напутал. Клюге знал и о другом духовном наставнике Месяца – митрополите Филиппе, бывшем игумене Соловецкого монастыря. Опальный митрополит сначала содержался в некоей обители на Москве, но потом государь услал его в Тверь. Месяц сказал, что преподобному Филиппу не будет в тягость ссылка в монастырь, ибо он, человек смиренный, скромный и непритязательный, мужественный и праведный, привык довольствоваться малым в своей жизни, и, даже пребывая в роскоши московских митрополичьих палат, вряд ли он воспользовался той роскошью, однако ж душа его – это весь обозримый мир, и прошлое, и будущее; и Царствие Божие – его страна; найдется ли такой Иоанн, какой сумеет вечную душу сию затворить в темнице-келии!… Но в один из зимних дней беседуя о добродетельном и богобоязненном, о прекраснодушном Филиппе, Месяц с Клюге не могли и предположить, что именно в этот день царский любимчик, первый российский собачник Вельский, известный под именем Малюта Скуратов, явившись в тверской Отрочий монастырь, по указке царя задушил преподобного Филиппа в келий его[42]…

После Рождества Месяц узнал от Клюге, что поход турок и крымских татар на Астрахань провалился. Неудачи их начались на Переволоке, где воистину смешной оказалась затея прорыть канал от Дона к Волге и провести тем каналом суда. А без судов штурмовать Астрахань – то же, что пилить дерево рыбьей костью. Да делать нечего, пришлось побегать пешими турку с татарином. Пришел Касим под Астрахань и побоялся бросить свои войска на приступ – очень грозными показались ему стены и башни крепости, а россияне, приготовившиеся к бою, привиделись ему страшными и вдесятеро более сильными, нежели турки и татары, хотя было россиян в крепости немного, – что колосьев в снопе. И придумал тогда паша Касим выждать время; и чтобы было где выжидать и укрываться от ветров и морозов, ибо паша собирался зазимовать здесь, он взялся возводить собственную, деревянную крепость возле Астрахани на старинном хазарском Городище. Глупость этого решения была очевидна: пока турки и татары строили укрепления и страдали от непосильного труда и недоедания, малочисленные в городе россияне готовились к отражению нападения и слали к государю гонца за гонцом, в итоге – дождались подмоги. Князь Петр Серебряный с войском пришел к Астрахани; и был среди турок слух, что за первым российским войском следует второе; тогда, сжегши свою новую крепость, турки и крымские татары бежали от Астрахани. И так без единой битвы бесславно закончился их поход, на который большие надежды возлагали и сами турки с татарами, и ногаи, и казанцы, и мусульмане-астраханцы, и ливонцы, и шведы, и Польша, и Литва – ждали, что отнимет султан Астрахань, ждали, что потреплет он зады Москвы, а может, – и саму Москву, – наступит на запятники высокомерному Иоанну да приколотит их гвоздищами к полам московских палат, чтоб Иоанн тот не мог и шагу ступить без султанского ведома. Все б перечисленные тогда вздохнули свободно да зажили в мире друг с другом, и не позавидовали один одному, и не стали бы переносить межи и припоминать старые обиды. Всем им известно – в России укрепился корень зла, и из земли российской тянется он невидимыми корешками в соседние земли, и от тех корешков произрастают там плоды раздора – потому и порядка там нет, и нет согласия. Кто вырвет проклятый корень! Кто Иоанна бросит на колени, кто осилит хитрого московита! Всем скопом бы – да жаль, нет согласия… Турок, быть может, – с Астрахани начнет. Турок – известный воитель!… Ан нет! Не вышло! С Астрахани начали, позорным бегством кончили. Не наступили Иоанну на запятники, не пригнули его гордой головы. То-то теперь вознесется московит, к величайшим монархам себя причислит, то-то теперь разгорятся в его душе страсти, то-то взалкает он новых земель, тех, где еще корня российского не бывало…

После Рождества же Месяц стал потихоньку подниматься.

От Андреса он узнал, что умер Эрвин Шриттмайер, – так и не обвенчавшись с Люсией. Однако старик не обошел ее в завещании. Шриттмайер не был злопамятным человеком и желал добра тому, кого любил, и не искал многого от того, кто не любил его. Он видел, что неприязнь к нему стараются скрыть, и это старание устраивало его – старания было достаточно для брака, остальное он взял бы сам. Но вот время все расставило иначе, чем предполагал Шриттмайер; время со всех сторон обложило его недугами и оставило один на один с пюпитром. Люсия и прежде была от него далека, теперь же, хоть и жила в его доме, стала еще дальше. Те сокровища, что она имела, она могла подарить, но никак не продать. Эрвин Шриттмайер, человек правильной жизни, бывший верным и добропорядочным супругом, уже лет шестьдесят как не получал в подарок таких сокровищ, какие имела Люсия; он не пропивал денег в трактирах, он не ласкал меретрикул; рука его давно забыла прикосновение к бархатцу девичьей кожи, но его глаза с того бархатца не сходили бы; неразумные слова из уст молоденьких женщин в юности пугали его, теперь те же слова его прельщали – в них он видел немалое очарование; это бы ему видение, да лет шестьдесят назад! Но время, вечный путник, шло, – как шло всегда. Поле Шриттмайера, давно заколосившееся, – уж забыл, когда пожелтело; кажется, только вчера ростками поднялся, а уж вызревшие зерна осыпаются долу; поднимешь глаза – и увидишь впереди себя жнивье. Пусто все, пусто! Юная богиня, вся сотканная из сокровищ, помимо воли своей идет по жнивью и морщится, когда укалывает розовые босые ноги…

Все достояние Шриттмайера, имевшееся в Тронхейме и не принадлежащее Фареркомпании, завещалось Люсии. А это был немалый куш – дом, лавка, совсем новый склад и треть товара в нем. Узнав об этой статье завещания, Большой Кнутсен вновь обрел утраченную было жизнерадостность, ибо завещанное его дочери имущество по тронхеймским меркам составляло целое состояние. И город Любек, наверное, уже не казался норвежцу серым и неуютным. Он уедет отсюда еще более богатым: приобретя многое, он ничем не пожертвовал – даже дочерью; и, вернувшись в Норвегию, Большой Кнутсен еще подумает об этом и присмотрится к новым богатым женихам. Красивая дочь – это капитал, который нужно с умом использовать… А Шриттмайер… Что ж, земля ему пухом! Это был весьма достойный и надежный человек. Будь он чуть-чуть помоложе, имей он в запасе еще хоть немного осени, – каким стал бы он завидным и желанным зятем. Но все в руках Божьих! И повенчалась со Шриттмайером совсем другая девица – та, у которой коленки костлявы и холодны, будто лед; и забралась она к муженьку под одеяло, и столкнула на пол пюпитр…

По мере выздоровления Месяца Ульрике тоже как будто выздоравливала; к ней вернулись ее прежние свежесть и веселость, и вернулась ее мечтательность. И еще прибавилось уверенности: раньше Месяц был для нее просто молодым милым господином, который нравился и приходил сегодня, но завтра мог не прийти, потом, казалось ей, зародилась любовь, – быть может, глубокая и пылкая – Ульрике не знала, ей не с чем было сравнить, но после она познала ее – она пережила черные дни и бессонные ночи, она видела боль в глазах у любимого, и видела его беспомощные руки, и осознала беспомощность своих рук. И тогда поняла, как глубоко полюбила. И Ульрике молилась – молилась за всемогущие руки какого-то Розенкранца, которого никогда не видела прежде, а только слышала о нем краем уха, молилась за Морталиса, который, несмотря на свою приятную наружность, казался ей не очень заметным возле Месяца, а теперь вдруг вырос в ее глазах настолько, что стал уважаем ею и даже почитаем не менее любого из любекских бургомистров, и молилась Ульрике за любовь. «En deux! – восклицала она в уединении. – En deux!…» Ульрике за это время сделалась набожной и с каждым днем все более убеждалась, что молитвы ее не проходят бесследно, что и от молитв Месяцу становится лучше. Тогда и пришла к ней уверенность. Ульрике, наверное, как никто, прожила в себе страдание Месяца, и оттого она ощутила право на него, как мать чувствует право на сына, – особенно когда он слаб.

Наконец Месяц понравился настолько, что они с Ульрике могли возобновить прогулки по городу. Они посетили подруг Ульрике – Алину и Гертруду; еще они побывали в цехе обработчиков янтаря, где увидели, какие чудеса могут родиться из камня в руках у настоящего мастера; в госпитале Святого Духа они осмотрели старинные настенные росписи, для призрения больных и престарелых Месяц оставил там кошель с серебром; в одной из знаменитых любекских книгопечатен они видели весь путь, какой проходит лист бумаги, пока не станет частью книги; в разговоре с издателем-типографщиком Месяц обнаружил такие знания, что сразу пришелся тому по душе, и издатель позволил Месяцу под присмотром наборщика набрать часть текста и еще доверил ему приложить руку к прессу; в конторе Фареркомпании Бернхард Бюргер показал Месяцу, как составляются договоры, как ведутся книги компании, рассказал, в каких городах и почему компания имеет постоянный интерес; здесь же продлили соглашение о фрахте «Юстуса».

– En deux!… – вспоминала Ульрике и была счастлива.

Глава 11

В конце апреля «Юстус» покинул Любек и, спустившись к морю, взял курс на Нарву. С ним шли еще два ганзейских судна, одно из которых принадлежало Фареркомпании и вместе с «Юстусом» должно было следовать из Нарвы в Данциг и далее – обратно в Любек. Груз они имели тот же, что и в прошлом году: сукно, шерсть, кожа. С разными чувствами оставляли в этот раз богатый и гостеприимный ганзейский город. Эрарии поиздержались в трактирах и на гостиных дворах и желали дела – скорого и прибыльного. Россияне истосковались по русской речи, они все чаще заговаривали друг с другом о православной церкви и о престольных праздниках своих приходских церквей, а также – о бане, о рыбных пирогах, репе и квашеной капусте. Премудрому Морталису было все равно – Любек, Борнхольм или Нарва, повсюду с успехом можно обретать знания: имей лишь глаза и сомневающийся разум – и, будто у университетского профессора, учись у птицы или мыши; умей затронуть людское воображение, умей распалить страсти – и прямо на палубе можешь устраивать магистерские диспуты; о уважаемый!., сумей разговорить самого последнего, самого никчемного, самого жалкого нищего, и сердце твое возвеселится, и душа будет внимать, ибо и тому человеку есть что рассказать достойного удивления; были бы уши, готовые услышать. Карлик Йоли, пребывая на когге, мало-помалу вернул свои прежние веселость и озорство; он в самое короткое время стал любимцем всей команды, так как был непревзойденным мастером на всякие плутовские выдумки, бедовые выходки и потехи; приставлен был Запечный Таракан к пушкарям, поскольку на палубе он мало чем мог пособить, а в тесных трюмах и возле пушек Таракану из-за его малого роста было свободнее, нежели другим, и там карлику Йоли было бы способней и ловчее, чем, например, долговязому Морталису или медведеподобному Хрисанфу, управляться с кло-цем и банником для чистки орудийных стволов или же подсыпать пылающих угольев в остывающие жаровни. Карлик Йоли расставался с Любеком без сожаления: то, что он мог здесь потерять, – он уже потерял и считал, что пришло время приобретений. Зато норвежец Андрес с тяжелым сердцем смотрел на удаляющуюся пристань и на Люсию, провожавшую его. После смерти Шриттмайера Андрес как будто поладил с Большим Кнутсеном, и они сговорились о встрече через год, – как подоспеет время, явится Андрес в Тронхейм и выложит на стол Большого Кнутсена свои права; пересчитает те права Большой Кнутсен и тогда решит, есть ли для Андреса место возле Люсии. Так договорились они, но не очень-то верил Андрес в честность и добропорядочность Большого Кнутсена, когда тому представлялась хоть небольшая возможность что-нибудь ухватить. Здесь Большой Кнутсен мог выкинуть хитрое коленце, но взять желаемое. Кто знает, не подвернется ли ему в Тронхейме какой-нибудь новый ганзеец с мошной серебра да помоложе покойного Шриттмайера, кто знает, не подплывет ли из Бергена богатый удалец, папашин сынок, да не пригласит ли Большого Кнутсена к себе на палубу, помазанную медом? Ищи тогда, брат, свою нежную Люсию в чужом теплом доме и зови ее тайком на не купленный хутор к призрачной печи…

Также и Месяц, покидая Любек, оставлял в нем часть себя. Но – это вечная история, и никому ее не переменить: пока есть движение, будет и разлука. Оглядываясь с порога в дом, еще не уйдя, уже живешь возвращением. Если, конечно, в доме кто-то тебя любит и если сам любишь, – и весь мир тебе пуст, и не видно счастья вдали от этого порога.

Погода благоприятствовала. Корабли шли под хорошим ровным ветром курсом в бакштаг, давая наибольшую скорость и испытывая совсем невеликий крен. Через два-три дня вышли на большой торговый путь, где вскоре присоединились к каравану из двенадцати судов, следующему в Нарву. Здесь были датчане, голландцы и французы. До Готланда плавание проходило спокойно и, кроме мелькнувших на юге двух парусов, ничего примечательного не видели. После Готланда держали ухо востро; здесь их могли поджидать шведские каперы. Северо-западнее Эзеля действительно встретили четыре шведских судна в дрейфе. Это были военные корабли. Однако с появлением каравана в положении этих кораблей не произошло никаких перемен – либо шведы сочли караван за слишком крупную, непосильную для себя добычу, либо они поджидали здесь кого-то другого. Как бы то ни было, но купцы на кораблях изрядно поволновались, и строй их судов едва не смешался, когда на одном из каперов вдруг пронзительно зазвучала свистулька и матросы забегали по палубе. Но это была ложная тревога, шведы ничего не предприняли – они лишь глазели на караван и поплевывали за борт.

Далее встретили до двух десятков судов, возвращающихся с российскими товарами после зимовки в Нарве. Подумали – не их ли поджидают шведские каперы; и предупредили купцов, но те не очень испугались, поскольку число их было велико. Тогда Месяц посоветовал этим купцам не искушать дьявола и отклониться от курса. Он напомнил смельчакам, что даже одно судно, каким правит опытный шкипер, может справиться с четырьмя-пятью противниками, – а что говорить, если шкипер тот правит кораблем военным и имеет наготове хорошую абордажную команду… На многих же купеческих кораблях, заметил Месяц, даже не было абордажных сеток, и людей они имели не в изобилии, и пушки их легко пересчитал бы ребенок, не усвоивший счету больше двадцати. Выслушав все эти замечания, купцы чуть-чуть поубавили спеси и вняли совету Месяца, и даже более того – оценив достоинства «Юстуса», они просили за добрую мзду проводить их караван до безопасных вод. Это никак не входило в планы Месяца, но после некоторого раздумья и разговора с командой он дал согласие: Месяцу было жаль торговые корабли, а команде приглянулась мзда. Так, не теряя больше времени, «Юстус» лег на обратный курс.

И вот, суток не прошло, как опасения Месяца сбылись. Несмотря на то, что караван изменил курс, встречи с каперами ему избежать не удалось. Шведские шкиперы, люди опытные, умели предвидеть и понимали, что караван, вероятнее всего, будет предупрежден об опасности встречными купцами и может изменить курс. И потому каперы раскинули сети пошире, и стая перепелок попалась в них…

Быстро собравшись возле флагмана, шведские корабли устремились в атаку. И здесь каравану пришлось бы туго, если б не «Юстус». Когг россиян, используя испытанный им уже маневр, в последний момент неожиданно для каперов появился из-за купеческих кораблей; пересекши путь шведскому флагману, он разрядил в капера весь правый борт, при том окутался густым пороховым дымом, и потому никто из эрариев и россиян не знал, какие разрушения они доставили каперу. И вообще – доставили ли… Время было дорого. Неверный поворот руля – и все оказалось бы потерянным: и караван, и собственная жизнь. Но Копейка старался; новгородец Верета не относился с такой нежностью к женщинам, с какой нежностью и с любовью относился Копейка к рулю. И руль платил ему тем же. Выйдя на курс бейдевинд, «Юстус» обстрелял второе судно левым бортом и, уже в галфвинде набрав скорость, протаранил в бок третьего капера. Удар был силен, но форштевень когга выдержал. Те мелкие повреждения, какие получил при таране «Юстус», не шли ни в какое сравнение с катастрофой, постигшей капера, – в правом борту шведского корабля зияла огромная черная дыра, и вода с шумом устремлялась в нее. За какие-то секунды капер, как огромный подстреленный зверь, завалился на проломленный борт и после этого не долго держался на воде – не все даже успели повыскакивать из внутренних помещений; а кто успел, плыли теперь что было сил к другим шведским судам и, разглядев из воды корабль, потопивший их, кричали: «Юстус»!… «Юстус»!… Эти крики удивили было Месяца, но тут он предположил, что после славной победы над «Эстерйётландом» и «Энгельбректом» спасшийся бегством пинк «Фрекен» разнес имя «Юстуса» по всему шведскому побережью как имя зла. Не случайно же в прошлом году каперские суда так скоро бежали от него в шхеры. Проспер Морталис и Тойво Линнеус тоже думали так.

Купеческие корабли тем временем, используя курс бейдевинд, выстроились в линию баталии, четкую кильватерную колонну, и таким образом приготовились к обороне. Однако каперы, разглядев наконец «Юстус», не отважились продолжать бой. Одно судно они уже потеряли, еще два корабля, не успев даже произвести ни единого выстрела, в большей или меньшей степени пострадали от залпов когга, хотя, благодарение Богу! не утратили ход… Этот «Юстус» и вправду – ганзейский дьявол! А может, не ганзейский?.. Говорят, на нем видели российский флаг. Если б этот корабль был выдумкой, то это была бы смешная выдумка, – ибо он воюет в одиночку против целого шведского флота, сильнейшего на этом море. Но он не выдумка!… Вон глядят из портов его пушки, вновь готовые к бою. Не призрак этоткорабль – но проклятие шведского оружия! Не витает ли над «Юстусом» дух легендарного Штёртебеккера!…

Каперы издали открыли по каравану и «Юстусу» беглый огонь – скорее заградительный, чем поражающий. По два-три раза разрядив каждое орудие, наделав много шуму, шведские суда ушли на восток. Караван не понес сколько-нибудь ощутимых потерь, однако попадания в него были. Один из французов едва держался на воде, он получил пробоину почти по ватерлинии; команда этого судна спешно перемещала грузы к противоположному борту, чтобы креном обезопасить корабль. Двухмачтовому датчанину «Хавбор» напрочь отсекло руль, картечью же поразило насмерть одного матроса и ранило троих. Кое-кому полуядрами разорвало паруса.

Эта баталия разыгралась сразу после полудня, но к вечеру уже караван готов был продолжать путь: залатали пробоины, зашили или поменяли паруса. Как было уговорено, рассчитались с Месяцем. Но кроме обещанных денег, собрали еще средства на починку бушприта. И хотя на бушприте были только вмятины и царапины, сумма оказалась внушительная – вполне достаточная для того, чтобы команда когга ощутила прекрасное расположение духа. Купцы умели быть благодарными. На прощание они сказали, что в своих городах им вряд ли удастся умолчать о доблестном «Юстусе» и о его капитане, ибо часто не лишнее – напомнить ближним, что не только корабли равняются в пути по флагману, но и люди еще имеют, на кого равняться.

До Нарвы добрались благополучно. И была там россиянам искомая русская речь, милая их слуху, и церковь была, и баня, и репа с квашеной капустой; но была им и повесть о неслыханных злодеяниях, кои учинил Иоанн, царь-изверг, ирод-государь, – в Твери, Торжке, Вышнем Волочке и в Новгороде…

Игнат Кемлянин, предупрежденный несколько дней назад о прибытии «Юстуса», встретил когг в порту. Меркатору, как видно, не хотелось, чтобы его брат или кто-нибудь из его беглых друзей появлялись с визитом в конторе. От греха подальше!… Поднявшись на борт, он, желанный и почетный гость, очень скоро оказался в уютном помещении капитана, где среди друзей можно было громко говорить о тайном и запретном, где можно было хулить царя вдоль и поперек и не бояться при этом, что произнесенные слова будут услышаны шпионами-опричниками. Покончив с делами Фареркомпании, меркатор заговорил о том, что государевы слуги оказались на редкость въедливы и подозрительны и никак не отстанут от него со своими допросами. Кемлянин предостерег: пусть команда не болтает на берегу лишнего. Опричникам откуда-то известно о россиянах на когге, и они уже спрашивали его – кто такие эти россияне. Но откуда было знать Кемлянину о том, каких людей и где нанимает для работы Фареркомпания. Спрашивали опричники и про брата и смотрели пристально. Но и Кемлянин смотрел в ответ пристально и отвечал известными словами: «Разве я сторож брату моему?..». А лучше бы никто из команды вообще не сходил на берег – так было бы вернее, так легче избежать неожиданностей. У людей с «Юстуса» дерзкие глаза; а ныне в России с такими глазами вперед всех успеешь под замок – и на дознание; ныне выживает не тот, кто умнее, а тот, кто смиреннее, – кто не поднимает глаз, даже когда его бьют. У людей с «Юстуса» громкие голоса - это тоже нехорошо; ныне в России звучит лишь один голос; остальные либо молчат, либо подвывают… Люди с «Юстуса» – свободные люди; свободой они высоки – и даже мой малорослый брат, и даже этот карлик… Что делать им в стране согнутых, угнетенных людей? что делать свободным в стране подневольных?..

Совсем спятил государь; помутился разум у него от крови, им же пролитой; уже и по делам не может отличить, кто друг ему, а кто недруг, и в каждом, кто имеет просветленное разумом лицо, а не личину, видит Иоанн заговорщика, врага – созревшего уже или только зреющего. Оттого возле царя все меньше остается мыслящих: то замучает-запытает, то колесует и отсечет голову, то отравит, а то и сами сбегут; оттого же вокруг российского государя все множатся личины и хари, тупые и злобные, безмозглые, безграмотные, дикие, вечно похмельные, с красноватыми глазищами, с остатками блевотины в бородах и со смердящими ногами, но… преданные, преданные, преданные; для таких царь – это первый господин, и лишь второй господин – Бог. Царь на троне, Бог – в ногах; царь за столом с кубком в руках, Бог уже у выхода. Вино вкусно, вина много – хоть утопись, и царь на выдумки горазд, на каждом пиру устраивает потеху. Грех – не грех, кто разберет. Эх!., веселись, душа преданная, круглая голова! Замолит царь – набожен. Сложные мысли – сложным головам! А где теперь те головы сложены?.. Молебнов все больше, а Бога больше ли?.. Очень сложная мысль! Но проще простого – не думать, чтоб не болела голова. Не ломается лопата, которой не копают.

Так, не сумел Иоанн отличить добра от зла, когда некто волынец Петр оболгал целый Новгород, подметнув за икону в Святой Софии ложную грамоту и показав ту грамоту доверенному царскому человеку. В грамоте говорилось, что новгородский архиепископ и весь город изъявляют желание отдаться под власть Литвы и просят Литву к себе… Государь поверил волынцу Петру и не поверил Новгороду. И вскоре отправился в свой проклятый поход… Может, и знал, что состряпана измена. Но старая вольность новгородская, былое величие города не давали Иоанну покоя; дерзости в глазах у новгородцев, их несогбенные плечи и громкие голоса гнали его сон. А тут пройдоха Петр удачно подвернулся, дал повод.

Ордынец-татарин так не хаживал по Руси, как прошел до Новгорода российский царь – огнем и мечом, свирепым зверем, лютым убийцей, за злодеяния которого он даже не мог быть в ответе, – так велики они были, и так невосполнимы были понесенные Россией потери. В крови утопил Тверь и вырезал попутно мелкие города и посреди зимы подошел с дружинами к Новгороду. И для великого сего города наступил конец света, ибо схвачены были и заточены святитель с церковниками, и начался грабеж домов, храмов, монастырей, и открылся суд над горожанами и страшное их истребление: десятками и сотнями, не дав в оправдание и рта раскрыть, не внимая мольбам их и плачам, скидывали с моста в Волхов – и жен, и детей – младенцев не щадили нехристи, а кто всплывал, того дружинники, плавающие в лодках, топили шестами и баграми или пробивали топорами головы. На городище же далее шел суд, и была пытка. Показали новгородцам, что дознание – это целая наука, в коей царь и его слуги значительно преуспели; на малом пятачке, где от крови стаял снег, творился такой кошмар, от одного вида которого здоровые люди сходили с ума; а чтобы не было свидетелей того кошмара, судили и тех, кто видели его, – за то, что видели; кого на месте не замучили, не забили, того с моста же сбросили. Потом за новую сотню брались, железными крючьями ковыряли в мозгах, выковыривали новгородскую измену; окоченевших мертвецов складывали в кучу, подобно поленнице дров, потом и их прятали на дне реки… Уже тишина стояла над Новгородом: некого и незачем было пытать – все выпытали; колокола не звонили – поснимали колокола; не лаяли собаки, ибо и их постигла участь хозяев; туда-сюда раскачивались в ветре двери остывших домов, во храмах же изредка слышались скрип и скрежет – там слуги государевы обдирали иконостасы – те, что в первые дни не успели ободрать; а государя мучила изжога. Крушили лавки и склады, забивали и бросали на месте скот, портили рухлядь, рассыпали зерно; муку и соль втаптывали в снег; баб новгородских, избежавших суда, судили походя – те, кто еще не насудился, – на снежной постели судили, на трупе мужа; одну бабу бывало судили целой толпой. Головы собачьи отсекали, вязали к поясам; метлами следы заметали: не было Новгорода, не было! и не было злодеяний – правилище было, чтоб на Литву не оглядывались, чтоб измены не замышляли, а если и было что, так не царь в том виновен и не слуги его, но виновен мятежный Нимен-архиепискои, и на его душу, и на его бессовестное сердце падут вся пролитая кровь и проклятия, и стенания, и невиданное доселе разорение. Не многим новгородцам удалось в то побоище уцелеть. Часть людей нашла все же спасение в бегстве – бежали в Сольвычегодск и в Великий Устюг; некоторые умельцы спрятались в дальних монастырях – и в том же Соловецком монастыре; но многих мастеров царь Иоанн увел с собой, намереваясь поселить их в Александровской слободе. А те новгородцы, что остались на развалинах и пожарищах, были тихи и малочисленны… До шести недель гостили государь и люди его в Новгороде, и из Новгорода государь правил Россией, а после Новгорода подумывал Иоанн погостить и во Пскове; и уже подошел с войском ко Пскову, но пощадил сей город, умилившись звону его колоколов, смягчившись гостеприимством и кротостью горожан и убоявшись обличений и страшных пророчеств юродивого старца Салоса Николы.

До Данцига добрались тремя судами без происшествий и в короткий срок. Далее имели только одного спутника – корабль Фареркомпании. О каперах в эти дни ничего не было слышно, они уже пару недель как не появлялись на рейде Данцига и не раздражали своим присутствием купцов и ратманов. Здесь нужно сказать, что за последние два года мощный флот датского короля в нескольких сражениях изрядно потрепал каперов Сигизмунда; и если датчане не уничтожили их полностью, то уж наверняка коротко остригли им крылышки. Каперы не чувствовали более былой безнаказанности и, позабыв про наглость, ходили теперь с опаской, хотя и не оставляли своего ремесла… Месяц надеялся на скорое и тихое возвращение в Любек, однако марсовым сказал не расслабляться и не дремать, ибо, пока каперы не уничтожены полностью, нужно быть готовыми к встрече с ними. Датчане своими умелыми действиями не раз уж загоняли каперов в угол, поэтому каперы, чтобы выжить, должны были стать хитрее. Того и гляди, угодишь к ним в ловушку!…

Милях в двухстах от Данцига заметили какие-то корабли. Марсовый прокричал, что видит их на западе два или три – точнее не разобрать, большое расстояние. Месяц решил, что три корабля против двух – еще не велика угроза, и держал прежний курс.

– Вижу четыре корабля… – рассмотрел наконец марсовый. Но это уже ни для кого не являлось тайной. Пытались по флагам различить принадлежность судов, но не удавалось еще, так как было далековато.

– Еще корабли!… – крикнул Андрес. – Смотрите! Два корабля справа…

Да, это было похоже на ловушку. Их зажали с двух сторон и, быстро приближаясь, вынуждали их либо принять бой, либо сдаваться, либо бесславно выбрасываться на пустынный берег. Свободным оставался один путь – уходить назад; но об этом позорном пути даже не думали. Месяц приказал: орудия к бою!…

Время шло, суда сближались. Возле пушек «Юстуса» вовсю кипела работа; также и абордажная команда готовилась к неравной схватке – все должно было быть на местах – крючья и мостки, мечи, палаши, секиры, ружья и пистолеты. Россияне и эрарии надевали на рубахи кольчуги, а на руки железные рукавицы. Вслед за иноком Хрисанфом православные, католики и лютеране прочитали молитвы, в которых просили Господа отвести от них преждевременную смерть, а уж если кому и суждено было умереть сегодня, – так чтобы принял его душу Господь как душу доброго христианина. После молитв все замерли, и стало очень тихо; только волны плескались у форштевня да ветер посвистывал в снастях и поскрипывал руль, удерживаемый кормчим… Копейка, – пожалуй, самый остроглазый из всех, – первым рассмотрел флаги на чужих кораблях, и лицо его выразило недоумение, а затем и величайшее изумление. Также и другие были поражены, когда различили наконец флаги московского государя – на зеленом поле черный двуглавый орел. Но на когге не знали, что ожидать от этих судов, и для верности готовились к худшему.

Копейка сказал:- Не те ли это государевы мореходы, о каких говаривал в прошлый раз брат Игнат?

Корабли красиво шли строем. Не испугаешься – так засмотришься. Быстроходные, с хорошим вооружением.

Копейка встревоженно покачал головой:

– Вот ведь глупая будет тяжба – россиянину бить россиянина… На потеху Сигизмунду, если его холопы появятся на берегу!…

Месяц не ответил кормчему; он приказал всем орудиям держать цель и быть готовыми к залпу. Любекский корабль он поставил к себе в кильватер и предложил капитану повторять все действия «Юстуса». Тот держался молодцом и не проявлял признаков страха; он говорил, что, имея перед глазами такой прекрасный образец доблести, как «Юстус», можно сразиться и с этими шестью кораблями, а уж если погибать, так только за большую цену уступив победу, – это в капитане заговорил ганзейский купец, который привык всему вести счет. И еще он сказал, что господин Месяц может рассчитывать и на его четыре легкие пушки.

Ждали сближения. Никто – даже многоопытный капер Линнеус, даже ученый Морталис – не мог предположить, чем закончится эта неожиданная встреча. Многим из команды проще было бы действовать – стрелять и рубить, нежели вот так выжидать, сложа руки, терять время, которое в бою часто означает жизнь… Да делать нечего! Мудрейшие говорят, что молчанием иной раз достигается больший успех, чем долгой речью, а бездействие бывает равно разумнейшему действию… Никто не был уверен, что перед ними россияне; ведь и каперы короля Сигизмунда вполне могли прибегнуть к такой уловке – тому же Герхарду Гауку хитрости не занимать. Однако доверились разуму и чутью капитана. Волновались, перебегали глазами от корабля к кораблю, но сидели тихо, обняв стволы ружей, оглаживая клинки палашей. Остро отточенная коса занеслась над травами, мрачный черный косарь приглядывался, с какого края начать…

Наконец суда приблизились настолько, что стали легко различимы лица людей на них. Там тоже все было готово к бою, там тоже волновались и поигрывали сабельками; черные зрачки пушечных стволов глядели на «Юстус» в упор, готовые в любую секунду сверкнуть пламенем; на вантах и реях замерли люди, ожидающие лишь команды «на абордаж!» – и они ринулись бы на палубу когга сверху, и абордажные сетки не остановили бы их…

Вот корабли сошлись так близко, что можно было переговариваться, не повышая голоса. Капитан с российского флагмана сказал:

– Мне не раз уже доводилось слышать про «Юстус», враждующий со шведскими и польскими каперами. Говорят, много похвального совершил этот корабль… И еще говорят, будто бы на нем русская команда… – слова эти были сказаны по-русски, но с заметным иноземным выговором, скорее всего – датским, поскольку и датчанин Морталис, осваивая речь россиян, говорил с похожим произношением. Капитан с флагмана заключил: – Я имею, однако, сомнения – тот ли это корабль?

– Не нужно сомнений, – ответил Месяц. – Это тот самый корабль… Но и у нас есть сомнения – российские ли перед нами суда?

– Этот господин не любезнее меня!… – засмеялся человек с флагмана и оглянулся на своих; затем с удовольствием и не без гордости сказал: – Перед вами корабли русского государя, а точнее – каперский флот, имеющий от Иоанна жалованную грамоту. А я – скромный царев слуга, капитан Карстен Роде, датчанин, и со мной моя команда…

Здесь этот человек повел вокруг себя рукой, указывая на столпившихся у руля, возле мачт и повсюду у фальшборта людей, – такое же пестрое, разноликое и разноязыкое собрание, как и команда «Юстуса». Сам капитан Карстен Роде был человек средних лет и среднего же роста, крепкий, сероглазый, с обветренным лицом. А может, это была не обветренность. Такими лица становятся после того, как их обморозит, – красноватыми, утратившими гладкость, – должно быть, этого датчанина прихватило морозцем где-нибудь в северных водах. Во всем же остальном Карстен Роде ничем не выделялся бы в ряду датских купцов.

Государев капитан проявил любезность и пригласил Месяца к себе на корабль. Однако Месяц не был столь легковерен, чтобы принять это приглашение. В свою очередь он предложил капитану посетить «Юстус», чтобы собственными глазами осмотреть то судно, о котором так много говорят. Но и Карстен Роде нашел такой визит небезопасным и сказал, что ему вполне достаточно осмотра снаружи. Здесь кому-то на флагмане явилась счастливая мысль, что капитаны имеют прекрасную возможность встретиться на равных условиях – на берегу. И, по всей вероятности, капитанам было о чем поговорить, и оба были заинтересованы друг в друге, ибо они тут же согласились. С кораблей спустили лодки. С Месяцем на берег отправился Проспер Морталис, а также – отец Хрисанф; с господином Карстеном Роде спрыгнул в лодку великан опричник, к шелковому поясу которого был привязан выскобленный собачий череп, а за ними последовал третий человек – по виду немец-лекарь. Через четверть часа все шестеро ступили на землю.

Берег в этих местах был сплошь песчаный. Песок же – чистый и мягкий, а по цвету золотой. Над водой поднимались очень высокие дюны – целые горы песка. Взобравшись на одну из таких гор, капитаны и их спутники невольно залюбовались видом моря и ожидающих кораблей. Здесь наверху и устроили переговоры.

Карстена Роде удивляло, почему над «Юстусом» не российский флаг, а флаг торгового города Любека.

– Следует хранить верность своему отечеству! – сказал он.

Месяц ответил ему вопросом:

– Так ли уж важно, под каким флагом творишь добро?

– Слова эти верные, – согласился датчанин. – Если, конечно, знаешь, в чем оно состоит – добро.

– Великая истина проста: живи, человек, сердцем…

Здесь Месяц напомнил капитану, что сам он, однако ж, служит чужому отечеству. Карстен Роде, вероятно, решил, что так можно беседовать долго, поскольку юный россиянин с «Юстуса» оказался большим мастером словопрений и не отличался уступчивостью; и датчанин переменил тему. Теперь он заговорил о каперах польского короля, о том, что, хотя датский флот в последнее время основательно потрепал их, каперы представляют еще довольно внушительную силу и по-прежнему причиняют торговле России немалый вред. Карстен Роде сказал о блестящем решении московского государя создать собственный каперский флот и отплатить Сигизмунду Августу его же монетой – то есть перегородить все торговые пути, ведущие в Данциг. Здесь российские каперы преследовали две цели: отомстить порту, дающему прибежище каперам короля, и подорвать морскую торговлю Польши. Наконец Кар-стен Роде произнес то, к чему подводил этот разговор: все российские суда на море должны действовать в согласии друг с другом, в согласии с замыслами царя и нуждами России, особенно такие суда, как «Юстус», – хорошо вооруженные и ходкие, – они должны всякий день стремиться к одной цели и использовать для того малейшую возможность, чтобы ни шведы, ни поляки не смели расслабиться, чтобы не могли продохнуть и даже носу не казали на пути к Нарве; однако же «Юстус» поступает иначе – он торгует с Данцигом, тем пособляя врагам. Это недопустимо!… Такой великолепный корабль, какой был бы способен усилить и украсить любой флот, просто обязан прибиться к чьему-нибудь лагерю, и принять веру этого лагеря, и утвердиться в ней, как в крепости, чтоб уж более не изменять ей. На это Месяц сказал Карстену Роде, что его устами только что говорил воитель, государев человек, но никак не вольный купец. А между тем всякий разумный купец знает, что пути торговли не совпадают с путями войны; торговля связует, война разделяет. Месяц сказал, что имеет обязательства перед Фареркомпанией и пока не выполнит их, он не волен распоряжаться ни кораблем, ни даже самим собой… Однако они поладили на том, что по истечении договора с компанией «Юстус» со своей командой и капитаном, со всем вооружением станет в один ряд с кораблями Карстена Роде для служения интересам российского отечества и его союзников, а также интересам дружественных России ганзейских городов. Затем датчанин повелел тому немцу, какого вначале приняли за лекаря, составить бумагу-обращение к властям городов Рённе и Аренсбурга о всяческом содействии коггу «Юстус» и любому из его команды, в каком бы бедственном положении те не находились. Во второй своей части сей docomentum подтверждал то, что вышеназванный трехмачтовый когг включен в состав российского каперского флота, имеющего жалованную грамоту от кесаря Иоанна, и наделен всеми правами каперского судна, а любые действия капитана его – это действия его государя. Подписав бумагу – «Карстен Роде, царский наказной капитан», – датчанин скрепил ее восковой печатью с оттиском монограммы со своего перстня.

После этого спустились к лодкам.

Дюжий опричник начал было выспрашивать у Месяца, кто он да какими судьбами попал на море, да что за россияне служат на его судне, и откуда судно, и нет ли на борту беглых… Вопросов он задал немало, и Месяцу по понятным причинам нечего было ответить на них. Тогда Месяц сам спросил опричника, как его зовут, из какой он деревни, какими путями попал на корабль, крестьянский сын, зачем оставил землю, и как звали того пса, чей череп болтался на его шелковом поясе. Опричник давно отвык от того, чтобы его вот так осаживали, и не нашелся сразу, что сказать; зло блеснул глазами. А потом Карстен Роде не дал ему сказать – начал прощаться.

Карстен Роде назвал Месяцу имена нескольких человек из Рённе и Аренсбурга, всегда знающих о том, у каких берегов следует искать российских каперов. Датчанин сказал, что с нетерпением будет ждать прибытия «Юстуса» – для него найдется в море с избытком настоящей работы. На этом расстались. Документ, выданный наказным капитаном, Месяц положил в тот же самшитовый ларчик, в каком хранилось и каперское свидетельство Даниеля Хольма.

В Любеке человек из Фареркомпании принял данцигский янтарь и произвел с Месяцем расчет. На вопрос о том, почему на «Юстус» не пришел сам Бюргер, этот человек ответил, что господин Бюргер вместе с дочерью выехал на лето во Францию. Тогда Месяц отделил этому человеку примерно четверть полученных денег и еще спросил, не, известен ли ему точнее срок возвращения семьи Бюргер. Купец с благодарностью кивнул и ответил, что сам господин обещался быть в середине августа, дочь же его Ульрике, вероятно, задержится у родственников… быть может, даже до Рождества…

Такие вести могли ввергнуть в уныние любого человека, ищущего встречи с любимой и давно ведущего счет дням до этой встречи. И конечно же слова купца очень опечалили Месяца. От Любека до Любека, через огромное море он будто летел на крыльях; все это время он жил сокровищем, которое хранил в сердце, и вот он у порога, у самой заветной двери, а там, оказывается, его никто и не ждет, и сокровище его по-прежнему у него в сердце и по-прежнему же где-то очень далеко. И безрадостное сердце утрачивает крылья.

Питая надежду узнать что-нибудь от прислуги, Месяц постучался в дверь Бюргерхауза. Дверь ему отворила молоденькая служанка по имени Анхен; она своими сбивчивыми объяснениями нагнала еще больше туману. Однако после, несколько успокоившись, Анхен сообщила Месяцу, что Ульрике заболела… или не то чтобы заболела, а вернее – не вполне здорова… но и не вполне больна… Месяц никак не мог взять в толк, что бы это значило, и с еще более встревоженным сердцем расспрашивал девушку. «Ах, господин, – вдруг покраснела служанка, – не спрашивайте меня ни о чем! Я сама не знаю, что могу наболтать под вашим пристальным взором. Поэтому скажу только, что в семье Бюргеров, с одной стороны, все хорошо, а с другой стороны – не очень. Быть может, все это похоже на бред, однако это чистая правда. А я не приучена лгать…» Так малышка Анхен крутила и выкручивалась долгих полчаса, пока наконец не сжалилась над красавчиком-россиянином и не объяснила ему, что подобные «болезни» у молодых женщин обычно заканчиваются большой радостью, и они затем наряжают свою радость в пелена и тряпки. Признаки сего недуга вначале очень смутили и расстроили господина Бюргера, и он имел с дочерью крупный разговор и даже настаивал на… Но выяснив, как твердо Ульрике стоит на своем, и с каким нетерпением она ждет исхода болезни, и зная силу духа своей любимой дочери, господин Бюргер смирился со всем происшедшим и далее заботился только о том, чтобы признаки «известной болезни» не стали достоянием пересудов граждан. Посему он надумал предпринять поездку к родственникам в Арль, что в Провансе; прислуге же строго-настрого наказал – никому об этих обстоятельствах ни слова!… «Однако же, господин Иоганн, я открыла вам тайну, как открыла дверь, неспроста – я полагаю, что вы не последний человек в этой истории и имеете право знать правду. Но уж вы меня не выдавайте. Не то господин Бюргер прогонит бедную Анхен и не даст доброго отзыва. Где же тогда найти ей работу!…» Месяц заверил служанку, что и словом не обмолвится об этом деле, как бы его ни пытали. Он сказал так, хотя на самом деле меньше всего думал сейчас о просьбе Анхен. Известия, какие он получил, оглушили его. О, как бы он сейчас желал видеть свою Ульрике! О, как бы он хотел припасть к ее ногам… И мысленным взором он видел ее, она стояла перед ним, она стояла над ним, озаренная нимбом, прекрасная, божественная, любимая с незапамятной поры, известная до мельчайшей черточки, родная; она была – как середина мира, как середина жизни и смерти, она – как середина будущего, она же – середина его сердца. Как жить вдали от нее? Как не рас-терять своих сокровищ на далеких пустых окраинах? И Любек, и Нюрнберг, и Рим – окраины, когда там нет ее…

– Господин Иоганн!… – вдруг всполошилась служанка. – Ведь госпожа оставила вам письмо. Как я могла позабыть об этом! О несчастная Анхен!…

И она принесла Месяцу сложенный вчетверо лист бумаги. «En deux!» – только и было начертано на нем рукой Ульрике. И от листка этого исходил едва уловимый запах роз.

Анхен спросила:

– Вы придете еще? Ваш корабль вернется в Любек?

– Я приду. И вернется корабль. Чего бы это ни стоило…

Явившись на когг, Месяц спросил россиян и эрариев, не назовут ли ему имя человека, за которым до сих пор водится весьма крупный должок. Россияне и эрарии ответили своему капитану: есть такой человек, имя ему – Герхард Гаук. Тотчас же наведались к старому Виллибальду в надежде выведать у него что-нибудь о Герде. Но старик оказался при смерти; он кончал свои дни, не приходя в сознание, окруженный и обихаживаемый не родственниками, а милосердными госпитальными сиделками, – нищий, одинокий. Эрарии ничего не сумели понять из той бессмыслицы, что нес умирающий. Они ушли, оставив несчастному Виллибальду немного денег для свершения последнего обряда. «Юстус», пополнив запасы воды и продовольствия, прикупив огненосного зелья, ядер и картечи, вышел в море.

Вначале отправились на поиски «Сабины» все к тому же Данцигу, в порту которого некоторые купцы видели ее так же часто, как «Юстус» в Любеке, но удача их в этот раз шла другим курсом, и они не нашли, что искали. Один купец из Кенигсберга подсказал им, где искать, – кое-кто из его приятелей видели «Сабину» на нарвском пути южнее шхер. Туда и отправились. У берегов Ливонии сразились с одним польским капером, который, по всей видимости, не сомневался, что близость своих берегов (а эта часть Ливонии вместе с Ригой в те годы как раз принадлежала Польше) умножит его силы. Но капер крупно просчитался, в единоборстве с «Юстусом» ему пришлось более чем худо – после нескольких минут боя он затонул, и вместе с кораблем утонула большая часть команды. Нескольких человек россияне подобрали и предложили им жизнь и службу на судне взамен единственной услуги – те должны были помочь отыскать «Сабину». Эти люди, отчаянные головы из немцев и голландцев, сперва очень обрадовались и благодарили капитана за доброе с ними обхождение, однако, услышав о «Сабине», совершенно переменились. Они сказали, что «Юстусу» не справиться с этим дьявольским кораблем, и уж лучше бы им отказаться от такой опасной затеи, а их, подобранных с польского капера, – бросить обратно в волны. Капитан Месяц, выслушав их речи, так и поступил, но перед тем дал им лодку. Каперы же, подобно тому кёнигсбергскому купцу, направили россиян в шхеры.

Три дня лавировали среди тысяч и тысяч островов и островков; и каждый в душе трижды проклял это диковинное место, ибо боялись наткнуться на одну из мелей или того хуже – на подводную скалу, каких здесь было в изобилии; и еще здесь, как в дремучем лесу, можно было запросто заблудиться. Но Тойво Линнеус знал эти места; также он понимал язык тайных лоцманских указателей – то на скале приметит знак, то на дереве зарубку, то обойдет поплавок, то на ходу совместит две береговые приметы, то обождет прилива, чтобы перескочить мель, а в ином проливе побоится течения. А еще штурман Линнеус знал наперечет все старые каперские стоянки, – так и водил он судно от одной бухточки к другой, от сруба к срубу, от кострища к кострищу, пока наконец преблагой Бог не даровал им удачу. Ранним утром четвертого дня в одной из укромных бухт обнаружили троих каперов. И хотя «Сабины» среди них не оказалось, радость на когге была велика, тем более, что им удалось подойти незамеченными и застать каперов врасплох, к тому же не на судах, а на берегу, спящими. Правда, кто-то из шведских дозорных успел поднять шум – выстрелил из ружья, застучал в барабан, – но было уже поздно. Залпом из десяти орудий «Юстус» в щепки разнес один из бревенчатых срубов. Пока когг совершал поворот, каперы высыпали из второго сруба и кинулись к берегу, к кораблям, однако второй залп остановил их и принудил залечь. В то время, как на «Юстусе» поспешно заряжали пушки, между командой когга и шведскими каперами разгорелась ружейная перестрелка. Шведы вознамерились во что бы то ни стало пробиться к лодкам, чтобы попасть на свои суда, – тогда бы уж россиянину несдобровать. Но вот прогремел в шхерах новый залп, и второй сруб по бревнышку развалился на стороны; злая картечь рой за роем ударяла в берег, выворачивала пласты дерна, жутко щелкала по камням. Так как каперы были ничем не защищены от такого обстрела, они понесли немалые потери; но большинство их – человек до сорока – бежали в лес и оттуда продолжали постреливать из ружей. «Юстус» сделал еще залп по лесной опушке, и на этом все закончилось: кто бежал – тот бежал далеко. А россияне и эрарии высадились на берег, другие взобрались на каперские корабли, и была им всем обильная жатва. Серебра взяли без счету – и в монетах, и в слитках; оружия и одежд каждый брал, сколько мог унести в охапке, а потом возвращался еще; весь товар, награбленный каперами, не уместился бы в трюме «Юстуса», потому отбирали лишь самое лучшее, но и того было в изобилии: шелк и бархат, мягкие тонкие сукна, саксонское полотно, дорогие кожи, краски, рейнское вино, меха, всевозможные кушанья, специи… все, что возилось по нарвскому пути, все, что могло бы стать предметом гордости богатого человека и даже высочайшего двора, присутствовало здесь, в маленькой каперской бухте. Сняли с судов самое ценное, взяли снасти и паруса; сами же суда сожгли, а те постройки на берегу, какие еще оставались, разорили.

Через несколько дней все добытое недорого продали в Нарве и опять вышли на промысел. Но уж более не имели таких легких побед. Всем каперам, охотникам до чужих богатств, стало ясно, что и на них появились охотники, – не слухи какие-нибудь, не преувеличения, а самый настоящий российский флот; и этот «Юстус» – не выдумка – дьявол во плоти, везучий и злой, коварный, способный перевоплощаться, нападающий неожиданно и ударяющий наверняка. В портовых городах все чаще говорили о нем – кто с восхищением, кто с опаской, с суеверным волнением, но никто – с небрежением. Говорили, что «Юстус» – воплотившийся призрак, говорили, что над мачтами его вьется дух Штёртебеккера и отводит все беды от своего любимца, так что ни пушками, ни штурмом тот корабль не взять. С каждым днем все больше было в портах людей, потерпевших от сего проклятого судна; и сообщали о нем все новые истории, и расписывали его все новыми красками: то он поднимался над водой и летал, как чайка; то без всякого вреда для себя уходил под воду и плавал там, подобно рыбине или киту; а то становился как зеркало, и всяк корабль видел в нем себя, и оттого происходила разная несуразица – люди роптали, пушки не стреляли, капитаны забывали, кто они есть. Были даже такие привиралы, которые говорили, что видели «Юстус» под самым Стокгольмом, – это произошло тогда, когда сутяга и лжец взял в суде верх над праведником. Легенда корабля была проста: он чаще всего появлялся там, где взывали к справедливости и чести. Вспомните Штёртебеккера!… Да, такие странности случаются с призраками… Как бы то ни было, – верили или не верили, – а уж в море были начеку, не дремали марсовые, озирались палубные; капитаны знали свое дело, над каждым шагом трижды думали, порох держали сухим. А бывали и такие смельчаки, что сами искали встречи с «Юстусом», – но до поры не находили. Другие же, кто находил, более не показывались в портовых городах…

Было однажды, едва не потопили «Юстус». С самого начала не задался для россиян бой. Пришли двое каперов с наветренной стороны – из тех, видно, что искали встречи, отчаянные и дерзкие, не убоявшиеся сразиться с дьяволом, не устрашенные духом великого Штёртебеккера, – пришли и, владеющие ветром, зажали когг, как хотели, и спокойно, с прилежанием били в него из всех пушек; сражались геройски, в открытую, не прячась от ответных злых ударов, сражались крепко, как и подобало кораблям лучшего на море, шведского флота. И почти уже овладели каперы победой, как вдруг один из них взорвался, – либо по неосторожности пушкарей, либо из-за прямого попадания в пороховой трюм, – был корабль, и не стало корабля. Другой же капер, несмотря на плачевное состояние «Юстуса», тут же бежал; он поверил-таки в дьявольскую природу своего противника, который и с пробитым днищем держится на плаву, и выдержка его подвела; что не мешало, однако, сему каперу распустить по Швеции новый слух – будто с призраком покончено наконец, и стяжать лавры. «Юстус» после этого боя являл собой печальное зрелище. Корабль-призрак обратился в корабль-решето – сплошь в пробоинах, с разбитым бушпритом, с расщепленным рулем, с изорванным такелажем. Из трех его мачт уцелела только одна – фок-мачта; а грот и бизань были срезаны под основание; первозданный хаос – вот во что обратился былой красавец. Он чудом держался на воде, и команда его не знала, что проще – пытаться спасти судно или на лодках и плотах идти к какому-нибудь берегу, и это при том, что и северный, и южный берега были одинаково далеко, ибо находились россияне посередине моря; и они выбрали первое – занялись починкой корабля. Однако не успели россияне залатать и двух-трех пробоин, как заметили еще одно судно, идущее к ним с востока. Купец или капер – того издали не могли разглядеть, но, скорее всего, это был капер, так как купцы почти не ходили уже в одиночку. Что тут было делать! «Юстус» не смог бы теперь противостоять даже старому корыту; его стоило лишь подтолкнуть, чтобы отправить на дно… чтобы получить удовольствие от зрелища затопления того корабля, какой до сих пор приводил в трепет многих морских разбойников… И тогда на «Юстусе» решили прибегнуть к хитрости и изобразить «катафалк» – вроде того испанца «Вагабундо», что они встретили после Бергена более года назад. И хитрость удалась… Когда каперы, подобно стервятникам, привлеченные видом истерзанного корабля – умирающей жертвы, в надежде чем-нибудь поживиться высыпали на палубу «Юстуса» гурьбой – шумной, полупьяной, на ходу продолжающей пиршество и расплескивающей из кубков вино, сквернословящей и приплясыванием выражающей радость по по-воду столь неожиданной и многообещающей находки, гурьбой расслабленной и разомлевшей от сытной трапезы и обильных возлияний, гурьбой, менее всего думающей в этот час о крови и смерти, – когда они вот так овладели коггом и кричали о том своему кормчему, оставшемуся у руля, и бахвалились, что пресловутый «Юстус», коего не брали пушки, легко сдался кубку вина, – тогда из трюма и из всех внутренних помещений, как поток горной реки, прорвавшей плотину, хлынули на палубу россияне и эрарии с мечами, саблями и секирами в руках, и учинили они каперам такую резню, что и говорить о ней здесь не следует, дабы не пугать многочтимую публику… Из капера сотворили «катафалк»; в трюмах его ожидала победителей новая обильная добыча.

… Кое-как на одном фоке добрались до острова Борнхольм и здесь, в небольшом городке Рённе обратились за помощью к наместнику любекского городского совета и показали ему бумагу, подписанную Карстеном Роде. Впрочем Месяц мог бы и не показывать той бумаги, ибо «Юстус» был хорошо известен и датчанам, и немцам – жителям острова, – а также самому наместнику. Женщины-островитянки любили янтарные украшения, доставляемые сюда Фареркомпанией, священник пользовался янтарными четками; кожи и шерсть, пеньковые канаты, посуда, соль – кое-что из этого доставлял сюда в прошлом году и «Юстус». И посему команда его на острове Борнхольм ни в чем не знала отказа; и на основательную починку корабля им понадобилось не более недели.

В августе того года на море были часты туманы – то плотная молочная дымка, то туман-изморось, то клубящийся и крутящийся в ветре туман, нередко являющий взорам чудные видения и образы. И на «Юстусе» использовали туманы: оставаясь невидимыми, день и ночь били в судовой колокол – тревожно, призывно, как звонят терпящие бедствие. На этот звон заворачивали некоторые корабли, искали в тумане. «Кто такие?.. – кричали. – Эй, отзовись!…» А с «Юстуса» им был один ответ: «Ганза! Ганза!… Тонем, брат-зееманн!…» И опять били в колокол. Купцов не трогали. Но горе каперу, который, позарившись на легкую добычу, попадался на уловку – клевал на колокол, как рыба на крючок, и подходил к коггу, – тут уже и обрывался его земной путь, и судьбы матросов его, строчка за строчкой испещрившие многие моря и побережья, неожиданной точкой заканчивались здесь, в непроглядном тумане; серые волны скрывали все.

И вот однажды после нескольких суток блуждания в тумане, когда внезапно переменившийся ветер отогнал на север непогоду и засияло солнце, – россияне увидели в нескольких милях от себя корабль, очень похожий на «Сабину». Это было в виду острова Эзель у его северо-западной оконечности. Корабль этот шел к «Юстусу» под всеми парусами, ибо свежий южный ветер сопутствовал ему и дул как раз в левый угол кормы; также и движение волн благоприятствовало ему – судно даже не испытывало заметной качки. Прошло совсем немного времени, и с когга сумели разглядеть серебряную нимфу на носовом свесе чужого корабля, по которой признали «Сабину». Это была долгожданная встреча!… И это была встреча, которую, похоже, искал уже не только «Юстус». Капер короля Сигизмунда, не принимавший прежде вызов, сегодня сам спешил на поединок и под всполошный звон рынды готовился к нему – один за другим раскрывались темные квадраты портов, абордажная команда занимала места на палубе, стрелки размещались на вантах, реях и в марсовых корзинах… Тут уже и команда «Юстуса» начала подготовку к бою. Предполагая, сколь многочисленны могут быть каперы на «Сабине» и сколь многотруден и кровопролитен может оказаться рукопашный бой с ними, Месяц решил использовать хитрость, придуманную недавно славным кормчим Копейкой. Он приказал всем надеть приготовленные заранее сапоги и башмаки, у которых подошвы и каблуки были густо утыканы короткими гвоздями, на марсы же подняли с десяток глиняных горшков, наполненных жидкими маслами, – на этом приготовления завершились.

– Еще корабль!… – послышался здесь крик Андреса. – Посмотрите назад… Это же «Опулентус»!…

Встреча с «Сабиной» так отвлекла все внимание россиян и эрариев, что появление второго капера могло пройти незамеченным. Шведский корабль вышел из-за пологого мыса и курсом в галфвинд направился к «Юстусу». Это было новое, хорошо оснащенное и вооруженное судно злополучного Даниеля Хольма. С тех пор, как первый его корабль обратился в «Юстус», немало воды утекло. И Хольм не расстался со своим ремеслом, и море, запомнив его проклятия и угрозы, даровало ему возможность восстановить справедливость; а может, забавлялся царь морской, сводя концы с концами, какие нельзя было связать, а может, у морского царя был свой суд справедливости и было свое понятие об этом предмете, и он не желал оставлять начало без конца, низ без верха, а слова без воплощения в делах.

Внезапное появление «Опулентуса» и его намерение принять участие в сражении сильно осложнили обстоятельства «Юстуса» и облегчили положение «Сабины». Да делать было нечего, кроме как возлагать надежды на благоволение со стороны Провидения, на мастерство и мужество команды и, пожалуй, уповать на случай. Прав был когда-то Даниель Хольм: море широко, да пути на нем узки; также и в жизни замыкаются кольцо за кольцом, и замыкаются непременно, и ничего нет такого тайного, что не стало бы явным, и кольцо смыкается с кольцом, и перекручиваются цепи; и только смерть обрывает нити того клубка, и только смерть разрывает цепи и разгибает уже никому не нужные звенья; так пересеклись две мудрости – а мудрости непременно пересекутся, поскольку всякая из них есть малая часть одного целого, и если это доподлинные мудрости, а не лукавство какое-нибудь или позерство, то их великое целое, возможно, бессмертно… Сомкнулись кольца судеб и сошлись в одной точке, и произошло это тогда, когда свежий южный ветер отогнал туман и настала ясность.

– Это к лучшему, – сказал Месяц, оглядывая приближающиеся неприятельские корабли. – Одним махом – со всеми долгами!… – и, чтобы хоть немного поднять дух тем, кто его слышал, добавил: – Вон, смотрите, прицениваются купцы… А мы не уступим! А мы поторгуемся! Бывали в передрягах… Сами купим – жатву снимем! С нами Бог!…

На палубе бодрились, соглашались:

– С нами Бог!… Но и у них, как будто, неслабые косари…

– Работенка грядет… Разомнем плечи…

– Снимем жатву…

– С нами Бог!…

Корабли наконец сблизились и в какую-то минуту стали почти вплотную один к одному – мачта в мачту, порт в порт, ствол в ствол. И длилось это несколько секунд; то были весы еще в состоянии равновесия; на них одна добродетель удерживала два порока, одно добромыслие – два злых умысла, а одно милосердие – два злодеяния. Однако равновесие это было неустойчиво, если не предполагать, что противоестественно; мимо-летно равновесие без согласия; и оно разрушилось мгновенно… Грохот но меньшей мере сорока пушек разорвал тишину. Корабли окутались густым пороховым дымом. И от того, как они в едином залпе содрогнулись, рябь пошла по воде. С того и начался бой. Он был страшен и беспощаден этот бой – бой равных. Победить, чтобы выжить, и выжить, чтобы победить…

Неразберихи не было, бились мастера своего дела: в отчаянном шуме, в едком и непроглядном дыму не ждали приказаний капитанов, делали то, к чему привыкли за многие битвы, – работал хорошо отлаженный механизм… На абордаж!… Железными крючьями впились друг в друга, прорубали сетки острыми саблями. Каперы, превосходившие в числе вдвое, посыпались с вантов на палубу «Юстуса». И здесь россиянам и эрариям, сколь ни ловки и дружны они были, пришлось бы туго, если б не Копейкина хитрость. Под ноги каперам, а то и на головы им норвежец Андрес скинул с марса несколько горшков с маслами. Горшки разбились, их содержимое залило палубу. И здесь приумножились проклятия и брань. Ноги каперов, рвущихся в рукопашную, скользили и разъезжались, и как ни старались каперы удержаться на ногах, им это не удавалось – они падали, если не успевали за что-нибудь ухватиться. Тут и настигала их разящая рука, и принимали они бесславную глупую смерть. Другие же не спешили занять их место, искали свои пути. А Андрес и им на корабли набросал таких горшков. И команда «Юстуса» сама пошла на штурм: половина за Месяцем пошла на «Сабину», а другая половина пошла на «Опулентус» вслед за Морталисом. С новой силой зазвенели клинки, прогремели ружейные выстрелы. Разгулялись, расходились окровавленные косари – не остановить; с обеих сторон лежала охапками обильная страшная жатва. А конца той работе и не было видно.

Много славных полегло в этот день. Хитрость – хитростью, но уж очень велик был перевес со стороны каперов; и россияне, и эрарии понесли большие потери. В самом начале, при пушечном залпе погиб отец Хрисанф; ядро угодило ему в живот; инок умер сразу, не мучаясь болью, но вид его был ужасен. У руля был заколот кормчий Копейка; умирая, он сцепил на колдер-штоке руки, переплел пальцы, и, мертвый, продолжал править кораблем – для чего он был рожден, с тем и умер. И новгородец Верета пал на баке «Сабины», его красивое лицо было рассечено надвое. Многие эрарии полегли. А Тойво Линнеус, лучший штурман, получил смертельную рану от капитана Даниеля Хольма. От того возликовал капер Хольм и вскричал о торжестве справедливости и о том, что предательство наказано наконец. Но не долго длилось ликование злосчастного Хольма. Сверкающий гладиус Морталиса с ужасающей силой обрушился на него. Ученый датчанин был долговяз и не очень ловок во всем, что не касалось наук, однако силу он имел завидную, и ежели удар его оказывался направленным чуть вернее, то он нес неминуемую смерть. И капитан Даниель Хольм, бездыханный, пал на грудь убитого им финна… Обе стороны бились с неистовством, разили без пощады, умирали без просьб о милости – очень уж долго эти суда искали друг друга, очень уж несовместимы были их стремления и различны люди. И каперы также потеряли много своих – так много, что легко предположить – победа над «Юстусом» не принесла бы им радости, ибо слишком дорого им доставалась.

… Злой, злой корабль этот «Юстус». Ударяешь в него и получаешь удар ответный, нажимаешь на него и ощущаешь на себе нажим еще больший; кажется, убьешь его, но и сам погибнешь. Вот хватка!… Кто кого взял на абордаж! Кому спешить с предсмертной молитвой!… О, «Юстус», о, одинокий на путях зла, ты красив и силен, но ты погибнешь не за грош; зачем ты был, зачем ты есть, зачем хотел нарушить заведенный порядок? Зло было всегда – и на море, и на суше, – и было его так много, что оно уж и не выглядело злом. О, «Юстус», ты идешь против ветра, когда идешь против зла. Мы – зло, мы – есть, а раз мы есть, значит, мы необходимы, и этим сказано все. Зачем голову ломать, зачем мучить мачты? Молись, молись!… Груды тел – и обескровленных неподвижных, и копошащихся, страдающих от боли в страшных ранах, – устилали палубу «Юстуса»; и уже никому не поскользнуться было на разлитом масле, так как не было на палубе когга такого места, где можно было бы на то масло наступить, – повсюду, куда ни глянь, лежали скошенные злаки, не увязанные в снопы.

Злой… злой корабль «Юстус»!…

Кто из команды когга был еще жив, сражались с железным упорством, как будто не знали усталости, как будто бой велся не на пределе сил, а был всего лишь удальством-забавой. Месяц, а с ним Андрес, также тверские братья и шестеро эрариев теснили каперов к корме «Сабины» – там возле кормчего, прислонившись спиной к бизань-мачте, стоял Герхард Гаук и со своего удобного места наблюдал за ходом сражения. Время от времени кормчий подавал Гауку заряженное ружье, и тот, тщательно прицелившись, делал выстрел. Причем стрелял он только в Месяца и всякий раз промахивался, оттого громко ругался – то кляня кормчего, который умеет быть учтивым, но не умеет зарядить обыкновенного ружья: либо не доложит riopoxv, либо вложит плохо раскатанную пулю; а то потрясал кулаками и призывал в свидетели всех известных ему святых – глядите, тот россиянин заговорен от моих пуль, сам дьявол покровительствует ему!… Тем временем Месяц, цел-невредим, прорубался к Гауку сквозь гущу каперов, как сквозь камыш. Еще бы! Ведь у него единственного доставало сил для того, чтобы некогда вытащить из-за стола пьяного Хрисанфа (вечная память доброму монаху; сан обязывал его к смирению, но он не был смирен; и он не был послушен никому, кроме своего капитана)… Морталису, эрариям и троим россиянам, что были с ними на «Опулентусе», приходилось потруднее, ибо они остались всемером против тридцати; шведы прижали их к абордажной сетке и так насели на них, что те не могли и дух перевести. А шведы знатные вояки!… Шведы предлагали Морталису сдаться, но датчанин от того лишь еще больше свирепел. Морталис попривык уже к своему гладиусу, и свирепость его, не приличествующая его учености, оборачивалась для шведов еще большей кровью.

Наконец Гаук, видя замешательство своих людей, видя, что россияне одолевают их малым числом, оставил ружья кормчему, обнажил меч и сбежал по трапу на палубу. Возле Герда каперы воспряли духом, собрались с силами и остановили натиск россиян. И тут же погнали их вспять – всех, кроме Месяца, ибо он как шел вперед, так и шел; мечом, длинным и узким, сверкал над головой, словно молнией, и крутил им со свистом, и ударял так быстро, что каперы не решались вступать с ним в поединок; они отбивали клинок, если удавалось отбить, и уходили в сторону, каперы выбирали себе противников попроще…

И вот Гаук стал у Месяца на пути – не устрашился, знал, что так и должно быть, и ждал этого, и надеялся на поддержку всех тех сил зла, что безбрежным морем разлились у него за спиной.

– Молись, россиянин!…

Они с кратким скрежетом скрестили мечи и на секунду-другую замерли, посмотрели один другому в глаза. Как и той памятной ночью в Любеке, глаза Герда были налиты кровью и полны ненависти; большие навыкате глаза, а в них навыкате нечеловеческая злоба – за все и вся, за потери и неудачи, даже за те, в каких ты не виновен, за унижение, за изгнание, за то, что перешел путь, за то, что ты есть, проклятый россиянин, – звенит по тебе мой меч!… Здесь каперы пытались было помешать поединку, ибо не были уверены в успехе своего капитана; они хотели наброситься на россиянина сзади, но Месяц, взмахнув мечом, описал вокруг себя широкий круг, и каперы отпрянули… Гаук ударил сверху вниз, как цепом, он меч держал обеими руками; но оружие его скользнуло по поставленному косо клинку и, вонзившись в палубу, вырвало из нее длинную щепу. Вслед за тем и Гаук показал, что умеет защищаться, он отбил меч россиянина у себя над самой головой. Еще удар, третий, четвертый… Противники в поединке стоили друг друга, не уступали в ловкости, не уступали в силе, и хитростью старались взять, обманным движением; то замирали, то с криком бросались один на одного, и сшибались в воздухе крепкие мечи; каждый ждал от противника ошибки, каждый искал слабого места… К тому времени уже пал с рассеченной грудью великан Андрес, и все эрарии полегли на палубе «Сабины». Лишь тверские братья, Михаил и Фома, стоя спиной к спине, отбивались от наседающих каперов. Но вот и их достали палашами, и тела их увенчали собою холм из врагов их; братья были истинными воинами. Краем глаза Месяц видел их гибель, но ничем не мог помочь; видел он и как на «Опулентусе» расправились с россиянами – там последним упал Морталис, ему сразу двое ударили в грудь… И здесь волна негодования поднялась у Месяца в душе, и защемило в сердце; жалость к Морталису и ко всей погибшей команде и обида за всех и за себя удесятерили силы Месяца, и он так нажал на Гаука, что тот упал, едва увернулся от удара, затем, чуть успевая отбиваться, отступил на корму и, видя, что уж более ему не справиться с россиянином, воззвал к каперам о помощи. Первым бросился на Месяца кормчий; но кормчего только задел Месяц, и голова того покатилась прочь. Другие каперы подступили сзади, но очень уж длинен был у россиянина меч и успевал повсюду, кровь лилась, как водица. Волна за волной приходили в Месяца все новые силы – это бескрайнее море добра поднялось приливом у него за спиной. И могучим ударом россиянин выбил меч из рук Гаука, и бросил Гаука к своим ногам, и на глазах у замершей команды его пронзил ему сердце. Меч, пройдя сквозь грудь Герда, глубоко врезался в палубу. Так его и оставил Месяц – он вспомнил вдруг предсказание короля Штрекенбаха, услышанное от Йоли; предсказание сбылось – сердце Гаука стало как букашка на булавке, сердце его уже не билось, но сам Гаук, посиневший, с кровавой пеной у рта, как будто сомневаясь в собственной смерти, еще пытался высвободиться, хватался руками за острие и резал руки… Месяц вспомнил про Йоли, он не видел его с самого начала боя, но это, кажется, уже не имело никакого значения. Месяц кончил свой бой, каперы подступали к нему…

А Йоли, на которого никто не обращал внимания, принимая его за ребенка, и про которого теперь все забыли, был жив и невредим. Карлик, с трудом преодолевая преграды из трупов, перелезал с корабля на корабль; так искал он россиян и эрариев, находил их, но находил мертвыми; и убедившись, что живых больше нет, Йоли вернулся на «Юстус». Поединок же между Месяцем и Гауком, происходивший в этот момент на корме «Сабины» за бизанью, карлик попросту не мог видеть… Маленький добрый Йоли – он с минуту сидел на палубе славного, но мертвого корабля и плакал; Йоли прощался с кораблем и с командой его, перечисляя по именам всех, поминая и светлое имя Штрекенбаха; он прощался с жизнью, оглядев высокое синее небо у себя над головой и кружащих над мачтами чаек; он был очень маленький – Запечный Таракан, и сил ему вряд ли хватило бы для того, чтобы убить хотя бы одного из тех многочисленных каперов, какие расхаживали сейчас безбоязненно по кораблям, однако мужества маленькому Йоли было не занимать. «О мой добрый Штрекенбах!… – сказал он. – Ты, как всегда, прав! Большой огонь разведет маленькая рука…» С этими словами карлик поднялся, утер слезы, разыскал не остывшую еще жаровню и вошел с нею в крюйткамеру «Юстуса»…

В тот момент, когда Гаук затих, а глаза каперов, полные лютой злобы, обратились к Месяцу, в тот момент, когда над россиянином взметнулись палаши и секиры, произошел невероятной силы взрыв – словно все громы и молнии, собранные из-под Царствия Небесного, были направлены Господом в одну точку. Вода и небо смешались, низ обратился в верх, померкло солнце, стали черными небеса, а вода – твердой как камень; корабли разделились на щепки, труху и мочало, люди же в этом царстве огня превратились в песок. Возможно, это и было торжество истины – и правый суд, и наказание Господне в огне, воде и ужасающем грохоте.

Месяц почувствовал жестокий удар в спину и холод в лицо, а потом оказалось, что это был вовсе и неудар, что это к спине ему приложили широкую, раскаленную на огне доску; и был то не холод в лицо, а мстительный смех царя Иоанна; вот швырнул Иоанн серебряный кубок – прямо Месяцу в глаза, от того началась самая черная темнота и под ногами разверзлись провалы…

Глава 12

Очнулся Месяц на берегу в закатный час среди камней и песка, среди деревянных обломков, веревок, обрывков парусины, очнулся от ломоты во всем теле и холода; он лежал в воде, и волны накатывались на него; он ничего не знал и не помнил, как будто прежде и не жил; он пришел из мрака поглядеть на свет, чтобы тотчас уйти обратно; он пришел из мрака, чтобы услышать звуки – чарующие звуки прибоя, и шум ветра, и крики чаек, – и он услышал это; он пришел из смерти, из небытия, как из темного глухого чулана, и жизнь при всей ее боли, при пронизывающем холоде полюбилась ему. Месяц услышал голос, который доносился откуда-то издалека, быть может, с небес, как голос Бога. Он слышал звук его, не понимая смысла слов, а потом разобрал и слова и почувствовал руку, треплющую его за плечо. Затем увидел над собой человека – незнакомого старика, у которого сапоги и штаны были сплошь облеплены рыбьей чешуей.

– Не клянись морем, ибо море непостоянно – и нарушишь клятву; не клянись женщиной – и она непостоянна; не бери к себе в сердце и море, и женщину, ибо берешь себе и смерть, и погибель, а ты так молод; выходя в море, помни, что оно – не только блеск волн, но и донный сумрак; также и с женщиной. Зачем ходишь, человек, не научившись ходить? Вставай, вставай! Послушайся меня…

– В уме ли ты, старик!…

А человек тот, не услышав его слов, уже уходил. Мелкие камешки скрипели под ногами. И ему, Месяцу, говорил ли только что старик о море, о женщине? Не прозвучали ли это его собственные мысли?.. Месяц попытался подняться, но ему никак не удавалось высвободить руки – они, словно в сетях, запутались в вантах – ванты же прочно крепились к большому обломку мачты. Увидев эти останки, Месяц припомнил, где он и что с ним произошло; и он подумал, что у него было все и вот не стало ничего; но он ошибался: совсем ничего – это темный глухой чулан, а у него была жизнь – и уже только поэтому он был вправе отнести себя к богачам.

Старик вернулся и ножом разрезал веревки; к лезвию ножа также присохли чешуйки. Месяц поднялся на ноги. Оглянувшись на море, как будто все еще надеясь увидеть там свой корабль, он побрел за стариком. Пока они шли по берегу, им встретилось множество людей – и стар, и млад. Люди вылавливали из моря все, что могло представлять для них хоть какую-нибудь ценность и что можно было бы приспособить в хозяйстве. Сгущались сумерки, а работе этих людей не видно было конца. Клочок ткани, весло, пустой бочонок, мешок с подмоченной мукой, деревянная чашка, шляпа – все это были удачные находки. Рады же были и обломку доски. А уж медный гвоздь – означал настоящий праздник. Люди кланялись морю, люди благодарили море за его щедрость. Море было для них всем: и нивой, и дорогой, и другом, и врагом, и слугой, и господином, и кормильцем, и похитителем кормильцев, и колыбелью, и могилой. А еще море было для этих людей божеством. Месяц не знал, чем море было для него – дорогой к свободе, дорогой к Ульрике, полем битвы, кладбищем друзей? Это было вчера и сегодня. А завтра… Месяц устал, он вернулся издалека, слишком издалека, и не думал про завтра.

Месяц прожил в рыбацком поселке три дня – время, понадобившееся для того, чтобы окончательно прийти в себя. Большей частью он сидел на берегу и подолгу глядел в пустое море. Он поражался тому, какую резкую грань провел взрыв «Юстуса» через его жизнь. Все, что было до взрыва, было очень давно и далеко, а то, что предстояло, казалось пустым и блеклым, не имеющим никакого смысла. Месяц пережил свою смерть. И ему думалось, что вместе с ней он пережил свой смысл, ибо смерть на «Юстусе», смерть вместе со всеми виделась ему наполненной высшим смыслом, утверждением всех его дел и стремлений. Но Господу было угодно еще раз даровать ему жизнь, это вселяло надежду: если Господу угодно, значит, не все еще Месяц совершил на земле, значит, впереди у него не серая пустота, значит, следует готовиться к новым испытаниям.

Рыбакам эти три дня принесли немалый улов. И кроме рыбы, им в сети попалась прекрасная нимфа, крашеная под серебро, – галыонная фигура с «Сабины». Рыбакам так понравилась эта красавица-баба, что они, подняв ее на борт, уже ни за что не хотели расставаться с ней. Более того, они усмотрели в этой кукле некую схожесть с Марией Магдалиной и надумали поместить ее у себя в церкви. Они были добродушные простые люди – эти эзельские рыбаки!… Кабы знала меретрикула Сабина, бежавшая от Гаука в Гамбург, – где обрел почитание и поклонников ее прекрасный лик, тогда, быть может, она крепче задумалась бы над своим образом жизни и над своей душой, и раскаялась бы, и оставила путь порока, как некогда оставила его сама Магдалина. Но могла ли Сабина знать о той находке рыбаков, могла ли она знать что-нибудь об их церкви? И даже об острове Эзель слышала ли она когда-нибудь?

Месяцу не было чем расплатиться со старым рыбаком, приютившим его. И он сказал рыбаку об этом и предложил сделать ему какую-нибудь работу. Но рыбак ответил отказом: он был уже так стар и довольствовался столь немногим, что того скромного имущества и снеди, какие имел в своей лачуге, было ему вполне достаточно до конца его дней; всякому скарбу, яствам и рухляди он предпочитал добрую память о себе и просил Месяца не забывать его и поминать хотя бы изредка как честного христианина. На этом и расстались.

… Милях в пятнадцати от того поселка командой когга еще в прошлом году был устроен клад. Вот к нему-то и направился Месяц на четвертый день после своего счастливого спасения. Здесь следует сказать, что вообще «Юстус» за короткое время своих героических действий и скитаний оставил на Восточном море немало кладов. Это были: островные клады – на Эзеле, на Борнхольме, в меловом склоне Рюгена, – а также береговые – под Любеком, под Нарвой, в болотистой земле Ингерманландии и еще в нескольких милях западнее Штрандендорфа. Каждого из этих кладов с лихвой хватило бы на покупку такого корабля, как «Юстус», и на вооружение к нему, и на команду. А если не на это, так на безбедную жизнь до глубокой старости. И Месяц подумал, что в жизни его настало именно такое черное время, а обстоятельства его сложились таким образом, когда любому на его месте надлежало воспользоваться ближайшим кладом. Так Месяц и поступил. Пятнадцать миль пути он возносил в молитвах свою погибшую команду, каждого называя по имени и над каждым скорбя, и еще он просил Богородицу, покровительницу его судьбы, позаботиться об убиенных – пусть они немного грешники, но подвиги, какие они совершали, святы. И отшагал он этот путь с мыслью о том, что уж если смерть миновала его у этих берегов, то во второй раз не скоро придет за ним, и жизни ему отпущено немало, и весь оставшийся ему срок он должен посвятить добродетели – добродетели за тридцать человек команды. И пришел он в потайное место, и раздвинул помеченные заросли можжевельника, и обнаружил там… заступ в пустой яме… Этого Месяц никак не ожидал. Он еще раз проверил приметы и убедился, что ошибки быть не могло, клад «Юстуса» похищен. Тогда он сел на краю ямы и рассудил так: может, не случайный человек откопал клад, может, еще кто-нибудь из команды корабля остался жив, подобно ему самому, и пришел сюда чуть раньше?.. Это было похоже на правду, ибо не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы отличить свежевырытую яму от давнишней. Клад был взят вчера-позавчера. Но кем же? Кто еще остался жив? Разрешить эту загадку Месяцу не удалось, так как, кроме заступа и ямы, он не нашел здесь никаких других следов.

Так, с пустыми руками, плохо одетый и мучимый голодом, Месяц направился в Аренсбург, где он мог получить помощь от человека, имя которого ему назвал капитан Карстен Роде. Человек тот – кузнец Райнер Шмидт, по словам российского капера, мог и дать приют, и ссудить деньгами, и указать место пребывания российского флота. Однако Месяц плохо представлял себе, как он докажет тому Шмидту свои права на помощь от него, ведь свидетельство, выданное Карстеном Роде команде «Юстуса» и спрятанное в самшитовом ларце, давно уже покоилось на дне морском, ибо самшит настолько тверд и тяжел, что все, сделанное из него, тонет в воде, подобно железу. Как бы то ни было, но Месяц решил попытать счастья, тем более, что ничего лучшего придумать не смог. По его разумению, человек, искушенный в общении с людьми, каковым наверняка и являлся тот кузнец, всегда сумеет увидеть – который из людей живет головой и сердцем, который завидущими глазами, а который ненасытным желудком, – и никакие свидетельства такому человеку не нужны.

До Аренсбурга Месяц шел два дня. За время пути он дважды заработал себе на хлеб: в первый день он потрудился на крестьянском поле, а во второй день – на огороде коменданта какого-то замка, датчанина. В обоих случаях, дабы его не приняли за какого-нибудь мазура или шишимору[43], каких немало ходило в те годы по городам и селам и дурачило народ, Месяц выдавал себя за немецкого шкипера, спасшегося при кораблекрушении, – спасшегося для того только, чтобы затем терпеть бедствие на берегу; по примеру многих немцев Месяц принял латинское имя и отныне назывался лишь Иоханнесом Ультимусом; имя сие означало, что он последний – последний из команды погибшего корабля.

Бывший ливонский, а ныне датский остров Эзель[44] был потерян Ливонией через два года после начала войны с Россией, потерян невероятно глупо – эзельский епископ Меннинггаузен однажды смекнул, что под шумок той заварушки, какая началась промеж Москвы и Ордена, он мог бы провернуть превыгодное дельце и славно погреть на нем руки. Легко поладив со своей епископской совестью, Меннинггаузен поладил заодно и с датским королем Фредериком II и продал ему остров Эзель со всеми его городами и замками, с деревнями, хуторами-мызами, лесами и полями, с людьми, наконец, за двадцать тысяч рейхсталеров, – продал то, что ему не принадлежало (с таким же успехом какой-нибудь церковный староста мог продать Нарву, а похмельный дьяк – Москву), и с вырученными деньгами незамедлительно скрылся в Германии. Датский же король отдал Эзель своему брату, герцогу Магнусу, взамен на некоторые земли в Голштинии, на какие Магнус имел права по завещанию отца. Многие ливонские дворяне и горожане, уставшие от разрухи, неопределенности, междоусобицы как следствии разъединения, уставшие от тягот непосильной для Ливонии войны, рассчитывая на покровительство сильной Дании, поспешили примкнуть к датскому принцу. Ждали от новой власти покоя, сытости, достатка. Но ничего этого не было. Принц Магнус не отличался тихим нравом и мудростью правителя; он ссорился с соседями, – в первую очередь, с орденским магистром Кетлером; он делу предпочитал увеселения; он любил пышные пиры, которые в стенах его дома быстро обращались в грубые попойки; без всякой пользы он тратил деньги; он облагал крестьян чудовищными налогами, и крестьяне роптали и даже восставали. И эта жизнь, похожая на жизнь мышей в пустом ларе, продолжалась на Эзеле десять лет. Но вот однажды в сторону датского Эзеля, в испитое лицо королевича Магнуса подул теплый ветер из Москвы. Царь Иоанн «вдруг» предложил ему свой союз, поддержку и… Ливонское королевство, которое еще нужно было завоевать. Крепко завязнув в этой войне, российский государь имел надежду обрести мощного союзника – Данию и с новыми силами привести многолетнюю войну к победному завершению. Магнус же в этом смысле был лишь зацепкой, он был собакой хорошего охотника, которую желали послать в драку, надеясь, что вслед за собакой в драку ввяжется и сам охотник… Принц Магнус, возмечтавший о собственном престоле, тут же появился на Москве и был там принят со всей пышностью, какой славился Иоаннов двор, – здесь вкусы гостя и хозяина совпадали полностью. Из Москвы же Магнус выехал уже ливонским королем и женихом царской племянницы Евфимии… И опять на Эзеле ждали перемен от покровительства извне, и дождались перемен к худшему. В августе того же года[45] король Магнус с двадцатипятитысячным войском россиян, а также с немецким войском приступил к Ревелю, что был тогда в шведской части Ливонии, и осадил его. Так новый король с сомнительными правами взялся объединять под свою руку, поддерживаемую Москвой, разрозненное, раскроенное на лоскутки королевство. Однако не было Магнусу везения: с чего он начал, тем, пожалуй, и кончил, ибо ребельцы не открыли ему ворот, угроз его не испугались, на увещевания не поддались и не поверили посулам. От осады же им не было особой беды, так как шведские корабли доставляли в город все необходимое. Эта кампания грозила затянуться, и Магнус, не умея ничего придумать, продолжал стоять под Ревелем и срывать злобу на собственных подданных; для королевства же его такое положение дел оборачивалось все новыми и новыми поборами; обветшавший дом ветшал далее, народ роптал, поминая добрым словом прежние времена. А Фредерик, король датский, на чье вмешательство рассчитывал хитрый Иоанн, так и не помог Магнусу в его предприятии, хотя ему с его могучим флотом не стоило бы огромного труда прогнать шведские корабли с ревельского рейда; Фредерика более интересовало благополучие его королевства, нежели благополучие его легкомысленного и болезненно честолюбивого брата.

Так, пройдя эзельское епископство из конца в конец, Иоханнес Ультимус вдоволь насмотрелся картин нищеты и несправедливости; он видел голод, болезни, завшивленность бедных и в то же время был свидетелем расточительства богатых; ростовщики-стяжатели процветали, сутяги пользовались почетом, сборщики налогов были дьяволы, судьи – слепы и глухи, военные приворовывали, а иногда и в наглую обирали крестьянина, приставив алебарду ему к груди. Была война. Господь отвернулся от Ливонии. Юному Магнусу хотелось обширного королевства.

В Аренсбурге Месяц довольно легко отыскал Райнера Шмидта, ибо город был невелик, а кузнец известен. На удивление, ему не пришлось долго рассказывать о себе и о гибели «Юстуса» – кузнец уже знал о трагичной участи когга. Он сказал, что взрыв на корабле – это не обязательно гибель всей команды; он даже предполагал, что еще кто-нибудь с «Юстуса» придет к нему. И Ультимус все чаще подумывал над тем, что он не совсем ultimus, ведь кто-то же взял клад. Но о кладе он ни слова не сказал Шмидту. Пособляя в работе кузнеца, Месяц прожил у него неделю, однако никто – ни из россиян, ни из эрариев – к нему больше не явился. Тогда Месяц помыслил, что человек, взявший клад, вряд ли будет нуждаться в помощи какого-то кузнеца. Дожидаться кораблей Карстена Роде не было для него смысла: Шмидт сказал, что ныне они где-то возле Данцига, и если принять во внимание тот шум, который Магнус устроил под Ревелем, то вполне допустимо, что российские каперы направятся туда, где российскому государю мешают шведские суда; к тому же у Карстена Роде был на службе опричник, который очень любил спрашивать, опальному же сыну боярскому было что скрывать. И Месяц решил пробираться в Москву, которую он не видел много лег и в которой у него оставался отец. Месяц сказал о своем решении Шмидту, и тот одобрил его, хотя и выразил сомнение, что господин Ультимус сумеет в одиночку проделать такой непростой путь – через разгороженную войной Ливонию, по городам и деревням, полным обозленных обездоленных людей, а затем через Россию, где теперь каждый второй – наушник, а каждый третий – соглядатай; и при том господин Ультимус не имеет опасной грамоты, которую разъезды царских служилых людей будут требовать с него на каждом перекрестке.

Накормив господина Ультимуса голубиным супом, кузнец Шмидт отвел его на корабль к своему другу, шкиперу-датчанину, который уже в ближайшие дни сумел доставить его в лифляндский ганзейский город Пернов. В Парнове же Ультимус долго не задержался, ибо там прошел слух, что часть российских войск оставила пустую осаду Ревеля и пустилась в скитание по ливонской земле – с насилием, грабежами и поджогами, что будто среди тех войск есть орда из татар и черемисов, диких и особенно жестоких. Слух этот, конечно, так и остался слухом, хотя дым был не без огня, так как россияне действительно пограбили деревни под Ревелем, однако кое-кто, не очень привязанный к перновской земле, бежал по берегу залива на юг. Торговцы, возчики, бродяги, живущие от милостыни, прорицатели, предвидящие ягодки за цветочками, разные плуты, беглые вояки, не гнушающиеся поживиться от разбоя;и со всеми – один глухонемой, который, ничего не слыша, превосходно знал о всех слухах, будоражащих людей, и о возможном налете русских и татар, в частности. Также и у Месяца не было охоты встречаться с россиянами; он не опасался за свой пустой кошелек и не боялся за серые грубые одежды, дарованные ему Шмидтом, однако лишняя встреча с удальцами-земляками могла привести его прямиком к вопрошающему опричнику, а от него и в московскую темницу на радость первой царской собаке по имени Малюта. Быть может, опасения Месяца были преувеличены – так уж и запомнит всякий опричник про него, про малую рыбку в огромном море; но ведь и то правда, что Кемлянина в Нарве много лет выспрашивали о нем. Да и была черта у царя Иоанна – каждое дело доводить до конца, особенно же если дело касалось измены; и собачники его, конечно, равнялись на эту черту, ибо каков поп, таков и приход. Месяц же до полоцкого штурма от людей не прятался, напротив – искал случая погеройствовать, удивить удалью и отчаянностью. И удивлял… потому был на виду и многим запомнился… а больше всего он запомнился россиянам тем, что не устрашился на государя навести тень…

Так Иоханнес Ультимус оказался в Риге, что была тогда в польской части Ливонии, но управлялась вассалом польского короля и великого князя литовского, бывшим и последним магистром Ордена Готхардом Кетлером. В этом большом и красивом городе Ультимус прожил около двух недель и работал не покладая рук, чтобы скопить хоть немного денег на дальнейший путь; Ультимус таскал грузы в порту, подметал улицы, чистил водостоки, вместе с кровельщиками чинил крыши, мехами нагнетал воздух в орган, пособлял каменщикам и плотникам, а еще, купив недорого у книготорговца хронику теолога Бреденбаха, он читал эту книжицу вслух и приводил к ней пояснения, делал он это где-нибудь в людном месте, чаще всего на рынке, и привлекал этим чтением немало народу, и вместе с похвалами господ католиков принимал их денежки. Всякий раз оказываясь на берегу Двины, он думал о том, что на этой же реке стоит и город Полоцк, а уж от Полоцка до Смоленска – рукой подать; за смоленском же, за огородами его уже и Москва.

Вверх по Двине пошел Ультимус вначале с купцами гребцом, затем рыбаком с рыбаками, потом попутчиком с крестьянами. Так он добрался до замка Крейцбург, от которого пошел пешком, ни у кого не спрашивая дороги, ибо лучше, чем берег реки, ему никто не смог бы указать путь. Шел долго, людей старался избегать, жилье обходил, наведываясь в него лишь тогда, когда у него кончался хлеб; во всем остальном, кроме хлеба, съестном припасе у Месяца был совершенно дикий стол: иногда ему удавалось подбить камнем лесную птицу или ударом дубинки по воде оглушить проплывающую вблизи рыбу; была осень, но не все еще отошли грибы, в чаще было полно ореха, боярышника, рябины, калины, не избегал Месяц и забраться в чей-нибудь сад. Ночами уже бывало холодно, и Месяц устраивал себе шалаши либо прятался до утра в стог.

Ливония – красивая страна. Месяц часто любовался ею; ранним утром он садился где-нибудь на взгорке или на замшелый валун и подолгу глядел на равнину у своих ног, на туман, тонким одеялом покрывающий луга, на реку, проблескивающую сквозь этот туман. В такое время мир и покой царили у него в душе. Потом он поднимался и, внутренне окрепший, безропотный к тяготам своего бытия, с твердою верой доброго христианина продолжал путь на восток. Такое созерцание при-роды заменяло Месяцу посещение храма, а единение с природой, которого он умел достигать, Презрев и отдалив от себя свои горести и трудности, становилось для него единением с самим Богом.

Однажды Месяц забрел в покинутую деревню – у него как раз кончился хлеб, а еще очень хотелось полакомиться солью. Зашел в крайний дом, по людей не было в доме. Солнце светило в окна, на полу валялись яблоки и опрокинутая корзина. В печи лежал черствый хлеб, Месяц не взял его. В амбаре он увидел муку и соль и тоже не взял. Он зашел в другой двор, в третий, но нигде не встретил ни человека, ни скотины, ни собаки. И тогда он подумал, что здесь дело неладно, – быть может, люди оставили свои дома, испугавшись мора?.. Месяц порадовался тому, что ничего не взял здесь, и пошел дальше. Следующая деревня тоже оказалась пуста, а в третью и четвертую он и вовсе не заходил, ибо еще издали приметил трупы на дороге. Месяц свернул в лес и не выходил к жилью, пока не отдалился от тех мест верст на тридцать. Какая беда случилась с теми людьми, он уже знал без всяких сомнений, – мор. И первый же встреченный им в лесу человек подтвердил – да, мор великий на многие города и веси, и нет спасу от того мора – то в одном месте вспыхнет, то в другом, и человек боится человека… Это был православный крестьянин, заготавливающий дрова, и с ним уже можно было говорить по-русски; а земля, на которую Месяц вышел по руслу Двины, была уже Речью Посполитой, Великим княжеством Литовским. Так как в этом году между Иоанном и Сигизмундом Августом было заключено перемирие, то и в земле сей, близкой к границам Российского государства, наступило затишье. И потому Месяц надеялся, что доберется до Полоцка без задержек и что никакие новые беды с ним здесь не приключатся. Однако надежды оставались только надеждами. Конные отряды шляхты и литвы сновали по дорогам так часто, что Месяцу почти на каждой версте приходилось отсиживаться в кустарнике, дабы не попадаться всадникам на глаза; лесом же идти не было никакой возможности, поскольку Господь, создавая эту страну, не поскупился на дерева, и оттого здесь чащоба следовала за гущобой, и никто не знал – где кончалась одна и где начиналась другая. Но вот потянулись дожди; ездить стали реже, и это облегчило Месяцу путь.

К Полоцку у Месяца уже перевелись те гроши, какие ему удалось заработать в Риге. Потому вошел он в Полоцк нищ и гол, худ и голоден; и как раз подумывал, как бы ему исправить то положение, какое сложилось у него в желудке, когда забрел ненароком в торговые ряды. В рядах тех было далеко до изобилия (со щемящим сердцем Месяц вспомнил торговую площадь в Любеке), ибо война, прожорливый зверь, все подчищала на корню, и многим тем, кто до войны пользовался достатком от процветающего дела, теперь не то чтобы торговать, но и самому поесть бывало нечего. Здесь, в рядах среди продающих оказался один хлебопек, который торговал малыми хлебцами. Хлебцы его были еще теплы и душисты, и Месяц помимо воли пришел к ним на дух их. Пригляделся Месяц к хлебопеку и узнал в нем того полочанина, за которого вступился семь лет назад. Господи, как давно это было!… Очень хотелось Месяцу есть, и решил он испытать полочанина – что за человек… И попросил у него один хлебец, перед тем встряхнув пустой кошель.

Хлебопек посмотрел без тепла во взоре: – Шагай, шагай, мил-человек! Плечи вон какие – верста! А туда же – христарадничать… Не дам хлеба… Месяц пошел какой-то улицей, чувствуя, что голод забирал над ним все больше прав, вздыхая – многотрудные нынче времена. А еще так помыслил: не вступись он тогда в разоренном Полоцке за этого полочанина, совсем иначе потекла бы и его собственная жизнь. Однако ни он сам и никто, кроме Господа, теперь не смог бы сказать, по лучшему ли руслу она б потекла…

Полочанин догнал его и сунул в руку теплый хлебец:

– Возьми, брат. Очень уж схож ты с одним человеком…

– С каким человеком?.. – поднял Месяц благодарные глаза; тепло так и разлилось у него в груди.

– Муки принял тот человек. Жив ли остался – не знаю. И больше не могу сказать… А ты возьми…

Месяц поблагодарил хлебопека и пошел далее. Жевал вкусный хлебец и думал о том, что никак не следовало ему жаловаться на судьбу, ибо, пожалуй, только глупому кажется, что если б в его жизни не то да если б не это и кабы не так и кабы не этак – тогда б и судьба сложилась красивей. Нет, это не так. Судьба человека начертана у него на сердце; глаза же человека устроены хитроумно – как бы человек ни озирался, он увидит лишь то, к чему наклонится его сердце; так же и с ногами – их сердце поведет, а человек о том и знать не будет; и с руками так – не всякий вершит дела милосердные, не каждый способен на злодеяние, это у кого как написано на сердце…

После Полоцка Месяц обзавелся попутчиком – личностью примечательной, много знающей, много умеющей, и знаменитой в простонародье душевной щедростью, сердечностью и простотой. То был старец Феодор, более известный в людях под именем Федорина, – знахарь, лекарь, советчик, сказочник-баюн, вестник и про-сто добрый человек, готовый презреть собственное благополучие ради чужого, совестливый человек, полагающий, что чужой беды нет, как нет и чужого счастия, поскольку все люди – братья. Одет он был в сермяжные одежды, обут в лыковые лапти, за спиной носил торбу, да и не торбу, а торбищу – так как величиной сей предмет был едва ли не больше самого старца. Однако вес той торбы был небольшой. Как позже выяснилось, Федорина носил в ней великое множество разных трав, корешков и соцветий, толченую кору, косточки волчьего лыка, жиры для растираний, ягоды, а также в засушенном виде внутренние органы каких-то животных, лоскутки шкур, рожки, кроме того золу, селитру, серу, мел и прочее, и прочее – все это использовалось им в его лекарско-знахарском ремесле, и всяк корешок, и всяк порошок знали свое место в торбе. Старец этот Федорина имел еще одну замечательную черту: насколько он был щедр на доброту, настолько же он был жаден до знаний. Ему было интересно все. Рассказы Месяца о дальних странах и морях, о разных народах и диковинных обычаях, о языках, о том, что написано в книгах, им читанных, – все это не удовлетворяло любопытства Федорины, а напротив – только распаляло его. Особенно же хотелось ему знать составы тех мазей и эликсиров, порошков и пилюль, какими пользовал Месяца лекарь Розенкранц. Старик очень огорчался от того, что Месяц не мог назвать ему ни одной составной части… Был Федорина высок и сух, но не сутул, ходил быстро, не столько опираясь на посох, сколько волоча его за собой, – этим посохом он пользовался при откапывании корневищ. Лицом старец был смугл, – должно быть, скорее от действия, производимого ветром и солнечными лучами, нежели от рождения. При его всегдашней бодрости Федорина почти не знал усталости и за день мог пройти столько, сколько иной проходит за два. Бывало Месяц, молодой и крепкий, под вечер едва ноги волочил, а старец еще бегал по лесу да для костра отбивал с валежин сухие сучья. Спал Федорина крепко на твердой земле, подложив под голову камень; в еде был умерен, хотя его, как лекаря, желанного гостя, у какого-нибудь зажиточного мужика могли и попотчевать изобильно, – старец довольствовался обычно хлебом и водой, причем в хлебе предпочитал мякиш. Руки у него были жилистые и сильные; за орехами или там за медом к дуплу поднимался сам, не ища чьей-либо помощи, – и это при том, что было ему более ста лет. Церковь Федорина не обходил стороной, в Бога, как всякий христианин, веровал, соблюдал праздники и посты, но вера православная умела сочетаться в душе его с верованиями старинными, языческими – на этих верованиях, тайных обрядах с огнем и водой, на пришептываниях и притоптываниях, на поклонении камням и деревьям, рекам и горам держалось Федоринино знахарство. И было это знахарство не шарлатанством и плутовством, каких Месяц немало насмотрелся в городах, а было оно несомненной правдой, ибо Месяц не раз видал собственными глазами, как человек расставался с тяжким, застарелым недугом от того только, что Федорина прошептал над ним заклятье, обвел его вокруг огня и развел по воде руками или сделал еще что-нибудь такое – поплевался либо закричал, затопал на некий призрак, посыпал солью порог и затем смел ту соль.

С Федориной и Месяц приноровился зарабатывать на хлеб: кому крышу подлатает (здесь ему пригодилась наука рижских кровельщиков), кому подправит тын, у кого-то, заметит, ободверие покосилось, кому-то приладит дубовый засов, заменит крест на могилке, почистит колодец, просмолит лодку – много чего умел, никому неотказывал. Мужиков в деревнях было – раз-два и обчелся. За двенадцать лет ни один двор не обошла война, и дворы эти без крепкой хозяйской руки быстро приходили в негодность. Так и помогали вдовам и сиротам: один – словами да отварами, другой – руками. Платили им небогато, чем могли, – кто корку хлеба даст, кто яйцо, кто сала кусок, кто чашку бундечки – все было хорошо, все было слава Богу!… «Храни тебя Господь!…» – говорили и шли к другой деревне. Иногда же оставались в какой-нибудь избе ночевать, ибо ночи уже были холодны.

Так, в пути и в бесконечных беседах Месяц и Федорина проводили время с пользой для себя (было сказано уже, какую пользу они приносили людям; люди провожали их с сожалением), каждый из них уступал другому часть своего богатства – знания; и с новыми знаниями становились сильней. На некоторое время совпал путь двоих людей, один из которых вполне мог доводиться другому правнуком. Один ходил по земле, другой, в силу своей юности, нет-нет да и воспарял под небеса – у них было чем обменяться в видении мира; один уже жил воспоминаниями, другой еще склонен был помечтать – а известно, что от единения этих прекрасных корней родилась не одна мудрость…

Месяц открыл для себя целый мир трав; поглядев на этот мир по-новому, глазами Федорины, с его ладони, он понял, как беден был, ибо не знал всех тех богатств, какие бездумно топтал. Обычное вроде бы дело – растения поднимаются из земли. Но разве не достойно было удивления то, что из одной земли произрастало великое множество самых разнообразных трав, отличных друг от друга и формами листьев, и цветами, и плодами, и запахами, и способами распространения семян. И как один человек не походил на другого, так одна трава тем более отличалась от другой – той, с которой у нее даже переплелись корни, с листвою которой соприкасалась ее листва, чьи семена должны были лечь в одну животворящую почву. На одной пяди земли могли произрастать одновременно и красивейший цветок, любимый всеми, и гнуснейший паразит, могущий удушить многих ради своего места под солнцем, – так еще одно открытие явилось Месяцу – некоторые законы, действующие среди растений, применимы и к миру человека, а может, даже и все законы. Мир полон зеркал и повторений. Каждый сумеет увидеть свое отражение в капле росы, но не всякому дано рассмотреть себя в зеленом листке, сорвавшемся с дерева, или в тонкой былинке, гнущейся на ветру, в сорванной ягоде или в корневище, давшем обильные побеги… Старец Федорина видел в растениях столько, сколько, наверное, видел Господь в человеках. Он говорил Месяцу не раз: «Смотри, травы принимают тебя». Месяц смотрел и ничего необычного не примечал – травы были как травы, легонько колыхались на ветру, и цвет имели самый осенний. Федорина же ничего не пояснял: не увидел – так и не увидишь. Он говорил, что есть люди, излучающие зло; он говорил, что нужно уметь почувствовать их, как чувствуешь дурман ядовитой поросли, как чувствуешь паразита, вроде омелы, и не пустить в себя – не дать им тянуть из тебя соки; нельзя прощать людям, намеренно распространяющим зло. Еще Федорина говорил, что все сущее вокруг человека обретает окраску его души: злая душа – что холодный черный ветер, подобный тому, который бывает поздней осенью перед первым снегопадом, добрая же душа – окраска золотая, это теплый взгляд матери, обращенный к чаду. Травы чувствуют человека, а если бы еще и он почувствовал их, то сумел бы, не срывая их, вбирать в себя их силы, то есть силы земли, и быть бессмертным и непобедимым, как сама земля… Месяц внимал этим чудным речам, и были они для него сплошными загадками, на какие он вряд ли нашел бы ответы в латинских и греческих книгах, хотя в самых старинных он, может, и отыскал бы что-нибудь. Месяц не мог объять этих слов умом, но легко сумел приять их сердцем. Через расположенные к нему травы он обрел часть земной силы и вместе с силой – душевный покой, и он приготовился к новым испытаниям.

Так, верша дела, отрадные для людей и угодные Богу, Месяц с Федориной добрались до Смоленска. Здесь дороги их расходились, и оба искренне сожалели об этом. Федорина напоследок свел Месяца с дьяконом Кириллом, которому однажды залечил язву на ноге, мучившую его много лет. В доме этого Кирилла Месяц мог жить, сколько ему было нужно, он мог, не заботясь более о жилье, промышлять каким-нибудь трудом. Сам же Федорина отправился из Смоленска в те русские земли, где, слышал, моровое поветрие уносило ежедневно сотни человеческих жизней.

Однако не долго продолжалась для Месяца полоса благополучия, ибо уже с приходом зимы он оказался под стражей. Вышло же это так: какой-то мальчик, пробегая по улице, ИЗ озорства постучал в дверь дьяконовского дома и спрятался за углом; Месяц отворил дверь и, никого перед собой не увидев, подумал, что, если он не ослышался, это сама судьба постучалась к нему; и возможно Месяц не ошибся, так как в тот момент, когда он, недоумевающий, стоял в дверном проеме, его увидел с улицы один человек, а увидев, не продолжил путь, но побежал обратно – откуда пришел; спустя совсем короткое время тот человек вернулся к дому дьякона Кирилла с пятью опричниками. Мальчик давным-давно убежал и продолжал забавляться, стуча в другие двери, и даже не подозревал, какая большая скверность вышла из его невинной шалости. Тот человек, что привел опричников (там и человека-то не было – человечишко всего, а вот пакостник!), здесь же в доме дьякона, над Месяцем, скрученным веревками, поклялся-побожился в своей правдивости, упомянул о своей преданности делу государеву, заверил служилых людей в глубокой ненависти к врагам и изменникам и повторил донос: сей человек, лежащий на полу, ливонский лазутчик, в стране той Ливонии слуга государев, зоркий и чуткий, за отечество радеющий, видел сего человека дважды – первый раз от Пернова вместе шли, и человек сей россиян, как огня, страшился, улепетывал, второй же раз встречал его в Риге в базарный день на тесной площади – нынешний лазутчик, на миру сидя с большой книгой на коленях, по той книге рижан поучал и со всеми ливонцами изрядно лопотал по-ихнему, по-ливонскому, в то время как ревностному слуге государеву приходилось прикидываться глухонемым, ибо в ревности своей он отказался выучить вражий язык, равно как и все другие языки, какие также были враждебными, ибо не осталось вблизи России такой страны, с которой бы она не воевала. Месяц же, выслушав донос, рассмеялся и сказал, что государев ревностный слуга попросту глуп и ленив, и если у Иоанна все слуги таковы, то ему не остается ничего иного, как бежать из России куда-нибудь в Англию. Что же касалось «ливонского языка», то Месяц не видел ничего предосудительного в том, что с рижским немцем он заговорит по-немецки, с православным попом по-гречески, с ученым датчанином на языке латинском, с норвежским лесорубом по-норвежски, с татарином Халилкой на его языке, а со всеми вместе – на языке человеческого разума, а не на языке ревностных слуг российского государя… О себе Месяц ничего не сказал этим людям, посчитав, что с ревностным рвением своим они и сами до всего дознаются и с твердолобием в любые закрытые двери достучатся; облегчать же им труд их, мерзкий человеку честного имени, он не хотел, дабы тем самым не прибавлять им заслуг. Опричники пытались было выудить словцо из онемевших уст – руки заломили, дали под дых, – но ничего у них не вышло. Лицо Месяцу не портили, поскольку надеялись, что кто-нибудь узнает то лицо. А государев слуга-наводчик, плохонький человек, посетовал на странность его ливонского знакомца – то он разные языки разумеет, а то вовсе речь позабыл. И очень просил он опричников этому хитрому ливонцу еще наддать – да чтоб по самой его по наглой роже. Однако сам едва увернулся от обозленных его прилипчивостью опричников. А узнал Месяца в тот же день один из смоленских вельмож, коему также довелось семь лет назад участвовать в осаде Полоцка; сказал вельможа, что сей – воин знатный, роду боярского, и на высокие стены полоцкие он ходил бесстрашно, аки молодой лев на лань, и ратными подвигами он стяжал бы себе немало славы и удостоился бы больших чинов, если бы по молодости не поступил опрометчиво и не молвил бы худого слова против самого государя, за что и сослан был в какой-то монастырь. Вельможа тот был человек уважаемый, и слову его верили; а Месяц и не отпирался.

– Вот, голубчик!… А я что говорил!… – обрадованно воскликнул лжеглухонемой и еще хотел добавить что-то торжествующее, да не успел, ибо лицо его вдруг начало обсыпать чирьями, а затем оно покрылось коростой.

Это происшествие очень напугало и опричников, и самого вельможу, так как они усмотрели во внезапном недуге остережение себе, и решили от греха подальше отослать этого боярского сына в Москву, к самому Малюте – уж тот никакого греха на душу взять не побоится, коросту презрит и нужную правду из любого молчуна вытянет без клещей – пальцами.

Дальнейший путь Месяца к Москве не занял много времени, а также не побуждал Месяца к многоразличным ухищрениям, целью которых были хлеб насущный и теплый ночлег, – везли его в развалистых санях по широкому шляху, засыпанному снегом, с тяжкими оковами на руках и ногах – везли как личного врага государева, как соглядатая ливонского и как богопротивного колдуна, злонамеренно напустившего порчу на честного человека, – везли и пугали колдуном народ, говорили, что якшается он с врагом рода человеческого, а также с ведьмами и прочей нечистью и может шипеть змеем, каркать вороном и издавать львиный рык… и понуждали побивать его камнями, однако не сильно, чтобы до Москвы довезти его живьем. И люди кидали в Месяца камни, радуясь, что тем самым досаждают дьяволу; кидали и убегали прочь, чтобы не встретиться с колдуном глазами и не запомнить его лик – не дай Бог привяжется и будет мучить душу в кошмарных снах!

По Москве провезли Месяца через толпы народа, разгоняя тот народ щелканьем хлыста. И поместили его в темницу на вонючую воду и заплесневелый сухарь, и сказали ему, чтоб сидел там до поры, ибо нет ныне на Москве ни государя, ни его Малюты; советовали ему: «Молись, колдун, коли умеешь молиться! И призывай к себе скорую смерть, ибо смерть – это избавление твое от мучений». Однако же бесы и дикие звери, сторожившие темницу, не могли дождаться Малюты и слегка мучили узника и немного его пытали; бесы и звери очень желали вида крови на белом теле и страдания на лице; и всякий раз вопрошали об одном – что выведывал ты в смоленских землях?.. Потом мучителей стало меньше – в другие темницы поступили еще узники, и бесам прибавилось работы. Над Месяцем же теперь трудились двое; один все спрашивал: «Що, брат, молчишь?», другой говорил: «Ну, молчи, молчи!…». И работали не спеша – давили на пальцы, подвешивали за руки, били по ребрам; самые страшные приспособления – тиски, станки, молот, вертел, жаровни, закрутки, крючья, тигли, ножи, пилы и прочее, и прочее – показывали издалека и обещали: «Вот приедет Григорий Лукьяныч, тогда, брат, всего попробуешь! А пока молись!…». И Месяц молился. Глядя на мучителей своих, он поражался тому, как несправедливо обошлась с ним судьба, даровав ему жизнь на море в сражениях с врагами словно бы лишь для того, чтобы обречь на муки от рук единоземцев, единоверцев и затем отправить на смерть с благословения первого российского палача. Зачем? Зачем наполнять до краев чашу перед тем, как ее разбить?.. Наполняли же чашу терпения личности примечательные. Один был примечателен беспросветной глупостью и безграмотностью, другой же так много и с таким наслаждением чесался, что у него почти не было возможности записывать дознание, ибо руки его были заняты – как будто древесный муравей заполз к нему в штаны и кусал за мошонку, а тот гонял муравья с места на место и чесался по его зудящим следам. И это были обыщики Месяца и, по всей вероятности, его судьи. Они, не способные отличить Софокла от софизма, Фемиду от фемины, были судьями ему, познавшему пять языков, а через них – пятнадцать народов, ему, прочитавшему и понявшему сорок книг, ему, посетившему сто одиннадцать городов, потопившему уйму вражеских судов и ни разу не уронившему достоинства россиянина, ему, познавшему могучий дух Сильвестра и согретому добрым сердцем пре-подобного Филиппа… Боже! Они не отличают истины от лжи; они не понимают истины и лжи не понимают; они понимают лишь то, что нужно им, до чего они созрели; а созрели они только до корыта; они скоты, Господи!… Кому нужно правосудие скотов! Кому, кроме них, нужна страна-корыто! Могут ли скоты думать о милосердии, добре, о высоком духе, пожирая свой корм и повернувшись к Господу, тот корм дающему, задами!… А царь-кровопийца, сидящий посреди вырубленного им корыта, был бы смешон, когда бы не был столь ужасен…

Но Малюта, которого так ждали, все не приезжал; выпытать у Месяца что-нибудь обыщикам не удалось, и они, верные своим тупости и чесотке, сами состряпали признание узника, в коем говорилось, что он, Месяц, боярский сын, в стороне ливонской обучившись колдовству и войдя в сношения с польским королем, намеревался содеять в Смоленске страшную порчу, чуму или холеру, чтобы смолян всех безжалостно извести, будто они блохи, город же, порог российский, хотел тут же сдать Речи Посполитой. Король Жигимонт в сей замысел посвящен, а для отвода государевых глаз доискался перемирия с Иоанном.

После этого потиху-помалу Месяца оставили в покое, пообещав, однако, «що вытреплют усю егойную душу, када наедет Григорий Лукьяныч». Сколько с тех пор прошло времени, – неделя или полгода, – Месяц не знал; иногда, очнувшись от тяжкого забытья, он думал, что все еще находится в Соловках, и человека, приносящего ему скудную пищу, он называл не иначе как иноком Мисаилом. Все остальное, что произошло с ним в эти годы, – были просто грезы, долгие прекрасные сны о чужой жизни на дальней стороне; его же жизнь – была жизнь подлой мыши в норе, колыбель – склеп, а родина – тюрьма. Принимать этого он не хо-тел, как никогда не хотел примириться со злом. Сокрушить и перевернуть это корыто он не мог, ибо сидел под землей, окованный цепями. И только дух его боролся – дух, который невозможно было удержать никакими путами, уносился далеко-далеко, в добрые времена к милым ему людям – к живым и не живым уже, – и незримо присутствовал возле них; дух его был сказочно богат и силен, потому что владел бесконечностью, и бессмертием, и любовью; он имел широкие быстрые крылья; и одного желания его, одного взмаха крыльев ему было достаточно, чтобы покрыть в единый миг далекий путь в полсвета; крылатый дух его был сродни ангелам, он был легок и трепетен, как пламя свечи, и он был так же светел. Но в отличие от сего пламени дух узника Месяца был неугасим, – он сиял чисто и вечно, как звезда, и Месяц, находясь в кромешной тьме подземелья, видел свет; еще он слышал звуки: в душе его бывало печально звонили колокола, – возможно, это были колокола Санкт-Мариенкирхе… он слышал шум ветра и плеск морской волны, он слышал, как при повороте корабля заполаскивал парус. Однажды в полузабытьи он услышал скрип двери и шелест одежд. Господи всесильный! Дрожь охватила его, ибо услышал он голос Ульрике и запах роз. Он открыл глаза… Неправда, неправда! Этого не могло быть! Но это было!… Ульрике стояла перед ним, протянув к нему руки; в руках она держала золотую ладейку с янтарными парусами. Это был его «Юстус». Невозможно!… И сомнениям места нет! Как давно это было!… И эти руки, неиссякаемый источник ласк, и глаза ее, глаза богини, глаза любви неземной чистоты, неповторимой свежести, – о, как знакомы они были! Он слышал биение ее сердца – он держал его в ладонях, истерзанных пыткой, опухших, держал, не сомневаясь, что в руках у него середина Вселенной – бес-ценная крупица, необыкновенный перл, вместивший в себя силу и крепость столпа, на котором держится весь мир и вокруг которого все сущее вертится; вся красота мира и смысл его были здесь – в любви на ладонях…

«Ты пришла, Ульрике!…» – не верил глазам Месяц.

«Я шла к тебе по морю, я видела твой корабль».

«Мой корабль… Да было ли это!»

«Было, было!… У него теперь новые паруса, а красив он, как прежде. Вставай, Иоганн, вставай! Колокола звонят, слышишь, и я молюсь за тебя… каждый день молюсь… Чего тебе лежать здесь! Вставай… милый…»

И Месяц вставал, но не мог ступить и шагу, ибо тесна была его темница; а руки его, протянутые к Ульрике, натыкались на холодные влажные камни; прекрасный корабль, сотканный из солнечного света, исчезал во тьме.

«О Ульрике! О видение – нежное и зыбкое! Зачем ты здесь? Зачем колокола зовут меня?.. Не умерла надежда, не умерли мечты, но они немногого стоят здесь, под Иоанновым троном, в глубоких недрах, где не прижились даже пауки…»

… А однажды к нему явился Проспер Морталис. На нем были огромная собачья шуба и ногайская меховая шапка; пот лил у него по лицу. В левой руке датчанин держал судовой фонарь, а в правой – перетянутую тесьмой грамоту. Войдя в темницу-одиночку, датчанин остановился тут же, у порога – больше он не мог сделать ни шага, не наступив на узника. Поднеся фонарь к лицу Месяца, он долго всматривался в это лицо, бледное, исхудавшее, отрешенное; он силился узнать знакомые черты и, кажется, узнал их, ибо фонарь у него в руке дрогнул.

– О бедный Морталис! – прошептал Месяц. – И тебя растревожил мой неугомонный дух.

– Растревожил, господин Юхан, – ответил датчанин со слезами на глазах.- Да. Ты помнишь, Морталис, Штёртебеккера? Помнишь ли его вереницу призраков? – уже громче спросил Месяц.

– Помню, господин Юхан…

Бесы и звери злобно скалились из-за спины Морталиса, но отвратные гнусные личины их не пугали и даже не беспокоили Месяца, так как его верный Морталис был с ним.

– Наш «Юстус»… Он теперь у Штёртебеккера?

– Нет, там теперь «Сабина»… и «Опулентус»… А «Юстуса» там нет.

– Значит, не погиб «Юстус», – вздохнул с облегчением Месяц. – Я так и думал, что все это бред. Это оттого, что меня мучит жар, Морталис. Я горю и слабею. И скоро я буду с вами…

– Да, господин Юхан!… Клянусь Господом, вы достойны лучшего окружения. Вы свободны, мой друг! Вот царский указ… А теперь – на волю! Скорее на волю! Ни минуты более в этой могиле!…

Датчанин легко, будто малого ребенка, подхватил Месяца на руки и вынес его из темницы; грамоту же с царским указом бросил в лапы зверей и бесов. Те зарычали и закричали, словно у них, у голодных, отобрали лакомый кусок. Глаза их были красны от лютой ненависти; бесы от обиды и возмущения громко стучали копытами, а звери так сильно клацали зубами, что из десен у них вытекала кровь… «Що, брат, вывернулся?.. – слышал Месяц злобное шипение. – Що, вывернулся пока?..» Морталис, с ношей на руках взбегая по лестнице, обронил свою шапку; шапка эта покатилась вниз со ступени на ступень в самую Иоаннову преисподнюю и попала там в лапы к зверью; и поднялись из-за нее такие вой и визг, и разгорелась такая грызня, будто то была не шапка, а мешок с серебром. К тому времени, как эту шапку растащи-ли по нитке, по клочку меха, датчанин и Месяц уже были на воле – они сидели в снегу на берегу Москва-реки и вдыхали чистый морозный воздух; от этого воздуха ослабевший Месяц едва не лишился чувств.

Полторы недели они провели во всеми покинутом доме Месяца на Арбате – время, необходимое для того, чтобы помилованному узнику хотя бы немного прийти в себя после всех ужасов заключения, чтобы свыкнуться с вновь обретенной свободой и попытаться восстановить утраченные силы. За это время Месяц и Морталис почти никуда не выходили, заколоченных крест-накрест окон не раскрывали и из трех печей топили самую маленькую, используя в качестве дров простую еловую мебель – столы, скамьи, табуреты, кровати. Об отце своем Месяц узнал от одной девицы, Марфы, бывшей прислуги, – что отец был года два в царской немилости; все сына ждал, ждал, а не дождавшись, взялся разузнавать, что да как; от старых друзей узнал кое о чем, опечалился, на государя очень обозлился, а государь на него еще большую опалу наложил да наслал среди ночи опричников; и увезли старика неведомо куда; говорили, кто-то видел его в Торжке среди пленных ливонских немцев, бывших его подопечных, а больше ничего не было известно… Марфа та взялась и теперь прислуживать в доме; очень она жалела Месяца, видя его худобу и истерзанные руки; и очень зла была Марфа на Морталиса, немца картавого, когда тот из какого-нибудь покоя похищал очередную скамью.

Здесь, в уединении, имея в избытке время, Месяц и Морталис поведали друг другу о своих авентюрах. Все, что случилось после памятного взрыва с Месяцем Уль-тимусом, нам уже известно, потому пересказ его опустим. С Морталисом же произошло следующее……. Сразу двое шведских каперов ударили датчанина в грудь, и от того удара он не смог удержаться на ногах и повалился на палубу; но сам удар не причинил Морталису вреда, так как кольчуга, скрытая под одеждами, защитила его. Шведы, сочтя датчанина за убитого, отошли от него, и он, слегка разомкнув веки, сумел рассмотреть, что сражение закончилось не в пользу «Юстуса», что команда эрариев и россиян вся побита. И Морталис понял, что лежать ему здесь – это только дожидаться смерти и тем самым радовать врагов; и улучив минуту, датчанин поднялся, перемахнул через фальшборт и кинулся в море. Когда произошел взрыв, Морталис был уже недалеко от берега. Этот взрыв все переменил: «Юстуса», по-терпевшего поражение, он сделал победителем, а капе ров, празднующих победу, – побежденными.

Выбравшись на берег и отлежавшись в песке, Морталис направился к тому месту, где командой «Юстуса» некогда был оставлен клад, – хотя он не знал еще толком, что будет делать с этой уймой денег; он предполагал лишь, что они не окажутся лишними… Датчанин шел по Эзелю, удивляясь мысли, что судьбе с самого начала угодно было поместить его на этот отдаленный остров; и, как он ни сопротивлялся, он проиграл – он был здесь, он шел по Эзелю очень ученый и очень богатый, и самое простое счастье, счастье жить, не миновало его.

Серебра в мешке было так много, что Морталис едва дотащил его до Аренсбурга; боясь быть ограбленным, он шел тайно, ночами; и недалеко от города, не взяв из мешка ни талера, ни пфеннига, ни гроша, Морталис опять закопал его. На некоторое время датчанин нашел приют в Епископском замке, где перебивался рубкой дров, а потом-таки (от судьбы не уйдешь!) заделался пастухом; правда, пас он не ослов, а стадо свиней; и можно не сомневаться, что вышел из Морталиса хороший свинопас, к тому же самый ученый свинопас не только на Эзеле, но и во всем датском королевстве (когда мирные свинки с ублаготворенным похрюкиванием рыли в кустах какие-то корни, ученый датчанин делал наметки будущего трактата о превратностях судьбы)…

В один из осенних дней сбылось предсказание Иоахима Штрекенбаха – Морталису надрали уши. Четверо датских солдат проходили по дороге мимо его стада, и вдруг, побросав алебарды, датчане навалились на Морталиса, и один из них так потрудился над его ушами, что они после того болели целую неделю. Сделав эту гнусность, датчане посмеялись и объяснили Морталису, что всю ночь стояли на страже и поигрывали в кости; их юный друг проиграл, и по уговору он должен был надрать уши первому попавшемуся свинопасу. Солдаты сказали, чтоб Морталис не держал на них зла, а винил во всем только собственную судьбу, ибо ей было угодно именно его сделать «первым попавшимся свинопасом»…

Как-то, слоняясь без дела по Аренсбургу, Морталис забрел в кузню Райнера Шмидта, от которого и узнал о некоем Иоханнесе Ультимусе, являвшемся к нему некоторое время назад; по описанию внешности и по намерению пробираться в Москву датчанин догадался, что Ультимус – не кто иной, как сам Месяц. Это было невероятно, но в это так хотелось верить, что не могло быть и места никаким сомнениям. Нежданная новость вызвала в Морталисе столь бурную радость, что Шмидт даже испугался – не сболтнул ли он чего лишнего человеку, к которому, пожалуй, следовало бы сперва внимательнее присмотреться. Датчанин же принялся действовать. Сначала он расстался с поднадоевшими ему свиньями и оставил каморку дровосека в наскучившем Епископском замке, затем он откопал клади ночью притащил его к Шмидту – вдвоем они трудились в кузне три дня, на утро же четвертого дня Морталис надел на себя кольчугу, сделанную из всех тех серебряных монет, которые в совокупности и своей и составляли клад; таким образом хитрый датчанин намеревался незаметно для посторонних глаз доставить деньги туда, куда ему было необходимо. А нужно ему было в Нарву, к меркатору Кемлянину, и затем в Москву.

Расплатившись с кузнецом, Морталис отправился в путь. Ходить по Ливонии в те дни было сущим кошмаром, ибо с осадой Ревеля Арцымагнусом все здесь пришло в движение, в подозрение, в грабеж и злодейство Кто видел тогдашнюю Ливонию, тот был уверен, что конец света не за горами. Конные разъезды россиян и немцев, летучие отряды поляков и литвы, местные жители, разоренные и обозленные, ищущие спасения в бегстве, – ливы, эсты, ижорцы, земгалы, а с ними и шведские переселенцы, и датские колонисты; насилие, плач и крики, надрыв – вот что в те дни представляла собой Ливония, некогда цветущая и богатейшая страна…

Из Нарвы, где ученый Морталис завел кое-какие дела и где он оставил Кемлянину свою необыкновенную кольчугу, он спешно отправился в Москву; выехал он на колесах, а приехал уже на полозьях. Приехать-то приехал!… Но Москва, оказалось, град велик – велик и чуден. И человека в нем было разыскать – дело непростое… да еще, чтобы беды не накликать, имени его не назови – ищи безымянного. Царь, говорили, просто лют – народ свой тысячами губит; на Москве же было не протолкнуться, толпами народ кружил по улицам. Или праздник какой-то был православный!…

Так, Морталис, прибившись к одной толпе, стал глядеть туда, куда все глядели, и увидел катящийся по улице возок. Из того возка людям показывали колдуна, пойманного в Смоленске, и стращали этим колдуном народ. Люди шарахались от возка и крестились, были и такие, что плевались, а некоторые бабы и девицы глядели в возок с сожалением и приязнью, поскольку колдун, пропащая душа, был обликом пригож и глазами разумен, не бесноват и вел себя тихо, не скакал в возке, как подобает колдунам, и не кричал проклятия, и не скалился, и не исходил пеной, и не дразнил народ голым задом. Если бы всадники, сопровождающие возок, не возвещали, что везут колдуна, никто бы и не подумал, что человек этот колдун, потому что с лицом его, чистым и открытым, и с такими глазами – ясными и глядящими твердо, невозможно таить на людей зло. Также и Морталис не поверил, ибо узнал, кого везут. Но поверил датчанин в другое, в то, что российский царь изверг и к тому же слеп, если людей, крепящих его державу, выставляет колдунами на посмешище и презрение. Так подумав, Морталис, однако, дерзнул к монаршему извергу, к державному слепцу явиться с челобитьем…

И поехал. На первой же заставе по пути к Александровской слободе опричники остановили Морталиса и потребовали от него опасной грамоты. Грамоты не было. Здесь же, на заставе, датчанина три дня держали под стражей, потом приехали опричники чином повыше и занялись дознанием – кто и зачем?.. Тут и придумал датчанин прикинуться гонцом от Карстена Роде, наказного капитана российского каперского флота. От Кемлянина Морталис знал, что флота этого более не существует, – действия каперов были столь успешны, что вызвали опасения датского короля; улучив момент, он заключил под стражу капитана-датчанина, а корабли отобрал в казну. Произошло это два месяца назад, и, конечно же, Иоанну сие было хорошо известно. Но главное – что Морталис имел повод; он говорил с опричниками смело и даже дерзко. Те верили и не верили ему, но отвезли в слободу и представили Мал юте Скуратову. Тот недолго говорил с Морталисом, глазом только посверлил и, на удивление, дозволил допустить к государю после молитвы.

Тут уже и возликовал прекраснодушный Морталис и составил у себя в голове убедительную речь, а потом и другую, и третью. Но молитва царская все не кончалась. Дни побежали за днями, прошла неделя, другая; Морталис сидел безвыходно в большой избе, в которой проживали опричники, и все более убеждался, сколь набожен русский царь.

Наконец настал такой день, когда Иоанн соизволил принять Морталиса. Перед тем опричники сказали датчанину: «Тебе повезло, иноземец! Государь примет тебя в добром расположении духа. Ночью сложил Иоанн стихиру, и на заутрени сам исполнил ее со своею станицей[46] – и через то остался премного доволен.

Царь был не стар, как ожидал увидеть Морталис; он был сух и подвижен, был цепок глазами, был желчен, выглядел утомленным – это, должно быть, сказывались его постоянные ночные бдения, – но с каждым, кого он принимал в тот день, он говорил с вниманием Ужасного же в российском государе ничего не было Иоанн беседовал с Морталисом в течение получаса, и за это короткое время ученый датчанин сумел разглядеть в царе прекрасного теолога и философа, человека с крепкой памятью, способной удерживать обширные цитаты, со знанием языков и с удивительной осведомленностью о происходящем, как вблизи него, так и во всем свете. И еще Морталис приметил одну черту, которую, впрочем, царь и не скрывал, – не любил Иоанн, когда ему возражали, – предчувствуя из хода разговора несогласие в чем-нибудь, он замолкал, как будто затаивался, и весь подбирался, словно рысь, готовящаяся спрыгнуть с ветвей на плечи путнику. Датчанин вовремя понял, что диспутировать с Иоанном можно было лишь в присутствии плахи, поэтому в разговоре с государем подбирал слова тщательно. И всякий раз, когда царь вышеупомянутым образом затаивался, а пальцы его становились похожими на когти хищного зверя, Морталис изображал великое удовольствие от чести видеть и слышать сего монарха, напускал на себя угодную мягкость и простосердечие и говорил много добрых слов о подвигах российских каперов во славу государя и отечества, и оттого обаял Иоанна и стал ему приятен; в конце концов хитрый датчанин сумел тронуть сердце жестокого великодержавца повествованием о непростой судьбе боярского сына Месяца. Так, одними лишь понятливостью и обхождением, чуть-чуть подсвеченными сиянием учености, Морталис вытянул из тирана, нагнавшего страху на полмира, помилование для Месяца.

Оставив дом на попечение Марфы и ссудив ее для того средствами, Месяц и Морталис отправились в Торжок. Но уже не суждено было встретиться отцу и сыну. Опросив множество людей, дознались наконец, что действительно старик Месяц содержался некоторое время под стражей в башне вместе с пленными ливонскими немцами. Но год назад, когда Иоанн со своим опричным войском шел на Новгород, заглянул государь и в Торжок и вырезал здесь мимоходом тьму народа, а заодно порубил и всех узников, что были здесь в двух башнях, – немцев, а в другой башне – крымских татар; вместе же с пленными и опальный россиянин попал под меч. Господи Боже!… Да если б один этот старик! Детишек и баб резали без счету. Христиане-нехристи! Русский Ирод и слуги его не в одном Торжке прокляты тысячу раз… Месяцу показали то место, где были зарыты все убиенные, дабы человек мог пролить слезу над прахом отца.

Дальнейший путь держали в Нарву. Морталис сказал, что у него дело с Кемлянином, что решил он по примеру ливонских купцов заняться посреднической торговлей, – говоря это, он скосил в сторону лукавые глаза, чтобы не выдать свой обман. И Месяц согласился поехать с ним, ибо не было у него в России такого места, где бы его ждали.

В Нарву прибыли в начале марта. И прежде чем отправиться к меркатору Кемлянину, решили заглянуть в порт. У Месяца сердце щемило при мысли о том, что когда-то у нарвского причала стоял под разгрузкой их великолепный «Юстус». Придя в порт, увидели множество судов, кои зимовали здесь, вмороженные в лед. Любовались восхитительным видом кораблей, вдыхали влажный и по-весеннему теплый уже морской воздух. Потом спустились на лед и прошлись меж судов. Оживление царило вокруг, – скоро уж Нарова освободится от своего ледяного панциря, растают льды в заливе, и караваны купцов тронутся в путь, – а пока готовили корабли к плаванию: чинили, красили, драили, размещали грузы… Чайки стаями вились над портом, моряки бросали им хлеб. И вдруг среди других судов Месяц увидел свой «Юстус». От изумления и волнения у него перехватило дух. Но ошибки быть не могло – он слишком хорошо знал этот корабль. «Юстус»!… Это был «Юстус»!… Морталис наслаждался изумлением Месяца. «Да, да, господин Юхан!… – подтверждал датчанин. – Это наш корабль!… Я тоже опешил, впервые увидя его. Он, как капля на каплю, походит на «Юстус». И я подумал, что использую ту кольчугу наилучшим образом, если куплю этот корабль… Им владел один купец из Кенигсберга… Остальное же – прорезать порты, укрепить новые пушки и прочее – дело рук Кемлянина…»

Потом они увидели и самого Кемлянина – тот вместе с несколькими плотниками работал на палубе. Морталис сказал, что Кемлянин просится на «Юстус» кормчим, так как дела его конторы совсем плачевны, нарвская торговля чахнет; и опричники его невзлюбили, с каждым днем все плотнее обкладывают и вот-вот заставят ответ держать по какому-нибудь, ими же состряпанному, навету. От Строганова же помощи ждать уже не приходится: время идет и никого не милует, даже этого величайшего, умнейшего купца уложило под гробовую доску…; Сам богатейший Строганов не смог откупиться.

Здесь, у борта возрожденного «Юстуса», ученый Морталис произнес слова, которые, пожалуй, более других достойны, чтобы завершить ими это повествование. Датчанин сказал, что невыносимо тяжко честному человеку выходить на морской простор со знанием, что нет в этом просторе корабля справедливости; чего бы то ни стоило, но такой корабль должен быть, ибо под парусами его живет надежда. Так же и в жизни…

1

Из Откровения Иоанна Богослова.

2

Кожа акул.

3

Сделать выговор, а также высечь.

4

Осифляне – последователи игумена Волоколамского (Волоцкого) монастыря Иосифа, проповедовавшего идею божественного происхождения власти московских государей.

5

Евхаристия – причащение.

6

Если даже все, то я – нет (лат.).

7

Пусть процветает (лат.)

8

К праотцам (лат.).

9

Проклятие! (англ.)

10

Butter – масло (англ.).

11

История не делает скачков (лат.)

12

Блудница, проститутка (лат.).

13

Проспер Морталис – дословно Счастливый Смертный (лат.).

14

Капитан корабля (лат.).

15

Осел (лат.).

16

Magnus – большой (лат.).

17

Не многим не равен (лат.)

18

Объявлять себя (лат.).

19

Меч {лат.).

20

Господь с вами (лат.).

21

Учитель (лат.).

22

Юношеский возраст – возраст от 14 до 30 лет (лат.).

23

Посредник (лат.)

24

Восточное море (нем.).

25

Aerarii – по Римскому праву граждане самого низкого сословия без прав и обязанностей.

26

Сводня, соблазнительница {лат.).

27

Блудница, проститутка (лат.).

28

Подарок (нем.).

29

Прощание (нем.).

30

Орудия из ретирадных портов обстреливали преследующего противника.

31

Питейный дом, кабак.

32

Анатомический театр (лат.).

33

Философский факультет в Копенгагенском университете был наименее почитаем.

34

Средневековые алхимики наделяли мифический философский камень способностью обращать все металлы в золото и лечить любые болезни.

35

Laudatio – похвала, надгробная речь (лат.).

36

Жить в уединении (лат.).

37

Подруга, любовница {лат.).

38

Волынка (франц.).

39

Вдвоем {франц.).

40

Портативный орган с лежащими трубками.

41

«Господь наш – крепкий замок». Музыка этого хорала приписывается Мартину Лютеру.

42

23 декабря 1569 года.

43

Мазур – бродяга; шишимора – мошенник, обманщик.

44

В настоящее время – остров Сааремаа.

45

1570 г.

46

Певческая капелла.

Content

Сергей Михайлович Зайцев
Рыцари моря

Часть первая ЛОВЕЦ В ЧЕЛОВЕКАХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ГЛАВА 12

Вольная глава «О РЕФОРМАЦИИ»

Часть вторая ЛОВЕЦ В КОРАБЛЯХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1