Веденеев Василий

Комов Алексей

Давиташвили Джуна

Росоховатский Игорь

Искатель. 1986. Выпуск №3

ИСКАТЕЛЬ № 3 1986

№ 153

ОСНОВАН В 1961 году

Выходит 6 раз в год

Распространяется только в розницу

II стр. обложки

III стр. обложки

В ВЫПУСКЕ:

Василий ВЕДЕНЕЕВ, Алексей КОМОВ

2. ПРЕМЬЕРА БЕЗ РЕПЕТИЦИЙ. Повесть

Джуна ДАВИТАШВИЛИ

78. Я ЗНАЮ: ТЫ СПАСЕШЬ МЕНЯ. Фантастический рассказ

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ

91. ЗАКОНЫ ЛИДЕРСТВА. Фантастическая повесть

Василий ВЕДЕНЕЕВ, Алексей КОМОВ

ПРЕМЬЕРА БЕЗ РЕПЕТИЦИЙ[1]

Художник Юрий СЕМЕНОВ

Три дня назад ястреб простился со своим полем, лесом и рекой. Как и много лет назад, туда опять пришли люди с оружием, приползли серые глыбы, издающие лязг и грохот. И снова земля бугрилась, пытаясь подняться в небо, но грузно оседала вниз. И снова скакали залитые кровью своих седоков кони.

Нет, этих выстрелов он не боялся. Пусть глупые галки испуганно кричат и мечутся над землей, ища убежища. Он-то уже знал, что, когда люди охотятся на людей, им не до птиц.

Просто стало мало пищи. И еще — не было тишины. Тогда голод погнал его в путь, дальше, на северо-восток. Здесь, среди болот, было тише.

Ястреб выбрал старое дерево, росшее около проселка, покрытого коркой подсохшей грязи. Опустился на сук, сложил крылья и, втянув голову, уставился на дорогу. Вскоре он увидел лошаденку, запряженную в телегу, и человека, ведущего ее под уздцы.

Лошаденка, приз став, шла понуро, поскрипывало колесо телеги. Глухо стучали копыта. Поравнявшись с деревом, человек осторожно, будто чего-то боясь, остановился. Подошел к стоящей под деревом фигуре божьей матери, грубо вытесанной из ствола сломанной липы. Обернулся по сторонам, запустил руку за спину фигуры. Пальцы его нащупали винтовочную гильзу… Снова боязливо осмотревшись, он вытряхнул на ладонь тугой бумажный шарик. Мгновение — и записка исчезла в кармане плаща. Еще мгновение — в гильзу положена новая бумажка, и она пропала в тайнике. Через несколько минут только шум падающей листвы нарушал тишину осеннего дня…

А ястреб уже парил над болотами. Поймав восходящий поток воздуха, он поднимался все выше и выше…

Мрачное место. Темные окна воды казались сверху провалами, уходящими в неведомую глубину. Гнилые стволы деревьев густо поросли лишаями и бурым мхом. Ни дорог, ни тропинок. И только на кочках, открытых осеннему солнцу, краснела клюква. Этой осенью мало кто приходил ее собирать. Те двое, что сидят в кустарнике на сухом островке, на клюкву внимания не обращали.

Двое на островке докурили, тщательно втоптали окурки в землю, осмотрели оружие и пошли по старой гати. Квадратные фуражки с белыми орлами. Голубые кавалерийские галифе. Добротные сапоги. На черном хроме пятна болотной грязи…

С полкилометра прошли они, прежде чем достигли дороги, ведущей в ближайшую деревню. Осмотрелись. Спокойно выбрали место, как охотники, ждущие дичь. Молодой, в кожаной куртке, достал портсигар. Постарше — жестом остановил его. Затаились…

Ждать пришлось недолго. Сытый мерин легко тащил по дороге двуколку. Плотный, еще не старый человек в фуражке с красной звездочкой, о чем-то задумавшись, почти не правил конем.

Молодой медленно повел стволом. Поймал в прорезь прицела звездочку на фуражке. Затаил дыхание. Плавно нажал на спусковой крючок. Выстрел.

Фуражка отлетела в сторону. Убитый повалился на бок. Тонкая струйка крови, вытекшая из раны, сползла вниз, мелкими каплями упала на подсохшую грязь дороги…

Ястреб слышал выстрел. Он видел, как те двое подошли к двуколке. Молодой отшвырнул ногой фуражку. Второй хлопнул мерина по крупу, конь затрусил в сторону деревни. Привычно повесив карабины за плечо, двое закурили. Бросая друг другу редкие фразы, пошли в глубину болот. Ястреб их не боялся. Когда люди охотятся на людей, им не до птиц…

6 октября 1939 года

МИНСК

…Новая, свободная жизнь начиналась удивительно хорошо. Секретарь райкома комсомола, старый знакомый Алексея по подполью, разложив перед собой папку с его рисунками, рассматривал их, удивленно кивая головой.

— Слушай, да тебе учиться надо! Талант пропадает!

— Где учиться?

— Как где? В Москве, конечно. В художественном училище.

— Скажешь тоже, в Москве! Кому я там нужен?

— Чудак-человек… Теперь не при панской власти живем Жалко, конечно, будет тебя отпускать. Опыт имеешь. Я бы сейчас тебя в массы, на комсомольскую работу! Ну да ничего! Пошлем в Минск письмо с просьбой направить тебя в художественное училище. Будет у нас товарищ Кисляков народным художником… А пока у меня поживешь, отдохнешь, приоденем тебя, чтобы прибыл в Москву как надо… — И он весело подмигнул Алексею.

Вызов в Минск пришел неожиданно быстро. Райком выделил денег на дорогу. В тот же вечер Алексеи и уехал, благо собирать ему было нечего.

…Алексей внимательно осмотрел темно-вишневую вывеску у входа. Может, ошибся? Вернулся на угол и снова сверился с бумажкой. Все правильно. Ему действительно сюда…

Военный у дубовой стойки; перегораживающей вестибюль, взял под козырек:

— Слушаю!

На всякий случай Алексей протянул все свои бумаги. Постовой взял их и кому-то позвонил.

Через несколько минут в вестибюль спустился молодой военный.

— Кисляков?

— Да…

Алексею подали желтоватую картонку пропуска.

Они поднялись по широкой лестнице с полированными перилами, прошли по длинному коридору с множеством высоких дверей по сторонам.

У одной из них военный остановился и, распахнув ее, пропустил Алексея.

Кабинет показался ему сумрачным. Шелковые шторы на окнах полуспущены. Старинные напольные часы в затейливо инкрустированном корпусе, тяжелый сейф. Большие кожаные кресла. Двухтумбовый стол, покрытый зеленым сукном. И человек за столом — в военной форме, лет сорока, грузный, с выбритой головой, покрытой ровным загаром.

На столе ничего, кроме бронзового письменного прибора и папки в жестких картонных корочках.

Оглядевшись, Алексей заметил второго военного, сидевшего в дальнем углу на красивом кожаном диване.

Этот был подтянут, широкоплеч. Темные, чуть тронутые сединой волосы. На вид лет тридцать пять.

Алексей поздоровался:

— Здравствуйте.

— День добрый… — Тот, что за столом, внимательно и испытующе посмотрел на него. — Кисляков?

— Да.

— Присядьте, — бросил человек за столом, показав на кресло. — Догадываетесь, зачем вас сюда пригласили?

— Нет, — пожал плечами Алексей.

Второй военный встал с дивана. Сидевший за столом приподнялся.

— Нет, нет, Петр Николаевич, сидите. Я вот тут расположусь, — сказал он, садясь в кресло напротив Алексея. — Давайте-ка знакомиться. Меня зовут Сергей Дмитриевич Астахов. А это мой заместитель — товарищ Рябов, Петр Николаевич. Так ты на художника собираешься учиться?

— Да… — смутился Алексей, — документы вот собрал.

— Хорошее дело. А если мы попросим тебя на время отложить учебу?

— Ах, вот что… — вздохнул Алексей. — Я ведь и не особо надеялся. И без меня талантов полно. Ничего, вернусь в Брест.

— Разве твой дом в Бресте?

— Конечно. Райком обещал комнату выделить.

Рябов и Астахов переглянулись.

— А раньше где жил?

— Где придется, там и жил. — Алексей почувствовал себя свободнее. — Когда отец с матерью погибли, я еще маленький был. Тетка к себе в деревню забрала. Как подрос, в Краков повезла. В механические мастерские пристроился, учиться потихоньку начал. Потом в Западной Белоруссии в разных местах работал. Там и в комсомол вступил. Был в партизанах, связным был между подпольными райкомами комсомола. Пришлось и в Варшаве пожить, и в Белостоке. Даже с цирком шапито поездил. А циркачи как цыгане — где ночь застанет, там и палатки разбиваем…

— Это Краков? — Астахов достал из папки, переданной ему Рябовым, рисунок.

— Краков. Откуда это у вас? Я рисунки в райкоме оставил.

— Твердая у тебя рука, толк будет. Это Варшава? — Астахов словно и не слышал вопроса Алексея. — И где ты такой красивый переулок отыскал?

— У аллей Иерусалимских. Пришлось некоторое время пожить там. Дефензива[2] сильно донимала. Ну и нанялся я в антикварную лавку. А при ней реставрационная мастерская. Вот в мастерской и работал. С полгода или больше ни с кем из товарищей не встречался Ну, шпики покрутились, покрутились… Потом им надоело — ничего же нет! Ну и отстали.

— А это кто? — Астахов достал лист с акварельным портретом пожилого мужчины в шапочке, отороченной мехом.

— Бывший хозяин. Арон Шехтер. Богатый был.

— Где он сейчас, не слышал?

— Рассказывали, что завалило его с женой в подвале, когда немцы в первый раз Варшаву бомбили. Вообще-то жалко старика. Он, конечно, буржуй был, ни человек неплохой.

— Это и из рисунка видно, что ты к нему хорошо относился.

— Все одно не то. Если б подучиться, технику узнать! Вы хотите, чтобы я как художник помог?

— Об этом мы как-то не подумали, — усмехнулся Астахов. — Хотя кто знает… Как считаешь, Петр Николаевич?

— Думается, Сергей Дмитриевич, товарища все же надо ввести в курс дела, как уже предлагалось. — Рябов стрельнул в Алексея взглядом. — А то он может подумать, что НКВД только картинки интересуют.

— Да-да. В курс дела, — эхом откликнулся Астахов, думая о своем. Он встал с кресла, подошел к Алексею, положил руку на плечо. — Ты про банды слыхал?

— Доводилось.

— Тогда, наверное, знаешь, что в некоторых воссоединенных районах обстановка еще не нормализовалась. Банды и контрреволюционные группы пытаются терроризировать население. А людям жить надо! Но в этих полесских деревушках каждый новый человек, как столб на юру, всем за версту видать.

— Это точно, — подтвердил Алексей. — Деревеньки-то, вески, по-местному, маленькие.

— Вот-вот… А по лесам и болотам еще прячется кулачье, разные молодчики из бывших легионов Пилсудского, польские солдаты и офицеры. Часть из них уходит за линию границы, чтобы организовать сопротивление немцам на территории Польши. Но есть и такие, что спелись с фашистами и с их помощью действуют против нас.

Алексей согласно кивнул.

— А я — то что могу?

— Многое, — подал голос молчавший до этого Рябов. — Комсомолец, были в подполье. Говорите по-русски, по-польски, на немецком можете объясняться, белорусский знаете. Даже в цирке успели поработать…

— Ну так как, согласен помочь органам? — Астахов снова сел напротив Алексея.

— Как-то все это, — Алексей, подыскивая слова, развел руками. — А что мне надо делать?

— Поехать к тетке.

— К Килине?

Астахов кивнул.

— О твоей подпольной работе она ничего не знала?

— Откуда? Кроме райкомовских, обо мне никто ничего. Такие обязанности были. А что у Килины делать?

— Это мы тебе объясним попозже, если ты согласишься.

— А я могу…

— …Отказаться? — закончил за него Астахов. — Можешь! И в Москву учиться поедешь без всяких задержек. Здесь тебя никто не неволит. Но я прошу — подумай о нашем разговоре. Я распорядился, секретарь устроит тебя в общежитие. Вот тебе телефон, держи. Завтра в девять позвони. Договорились?

ЗАБРОДЬ

Забродь затаилась. Затаились и другие города Польши, попавшие осенью тридцать девятого в руки немцев. Везде запестрели листочки с новыми правилами, распоряжениями и предписаниями, разнообразными по содержанию и однообразными по концовкам: за невыполнение — расстрел.

Но в Заброди было совсем плохо. Он стал городом пограничным, и потому проворные и мрачные гренцшутцены[3] быстро переплели весь город спиралями из колючей проволоки и перегородили его полосатыми шлагбаумами. Но и это не все. В Заброди обосновались немецкие спецслужбы.

Начальника АНСТ,[4] улыбчивого майора Лаиге, в отличие от его гестаповского коллеги герра Келлера почти никто не знал в лицо. Хотя он каждый день в любую погоду совершал утренний моцион. Просто по роду службы ему популярность была не нужна. Зато о других Ланге всегда старался знать все.

Ровно в 11.45 Ланге поднимался по темной облезлой лестнице частного пансиона «Астория-экстра».

Отель, уже забывший свои лучшие времена, Ланге облюбовал сразу, как только обосновался в Заброди, и превратил в место конспиративных встреч со своими людьми.

По длинному коридору второго этажа Ланге подошел к двери комнаты, где жил единственный постоялец, и постучал.

— Момент! — отозвались из-за двери приятным баритоном. Мимо Ланге из открывшейся двери проскользнула к лестнице молодая дама.

Ланге перевел взгляд на высокого мужчину, стоявшего в дверях. Тот посторонился почтительно, но без заискивания.

— Прошу простить за беспорядок. Присаживайтесь, — любезно предложил хозяин, — здесь вам, надеюсь, будет удобно.

— Ничего, ничего, полковник. — Ланге сел в кресло у стола, снял перчатки и, закурив, пустил дым в деревянный некрашеный потолок. — Развлекаетесь?

— Жизнь коротка, пан майор, особенно при нашей работе, — высокий небрежно накрыл постель.

— Да-да… — пробормотал Ланге и ткнул сигаретой в сторону двери. — Фрау Согурска?

— От вас ничего не скроешь. Извините. — Хозяин надел мундир белопольского полковника.

— Ну, это-то скрыть трудно. Пансионат под негласной охраной, а вы приглашаете в гости женщину.

— Можно подумать, что пан майор завидует! — Хозяин сказал эти слова все так же почтительно, но легкий оттенок иронии Ланге почувствовал.

— Я? Нисколько… Кстати, снимите эту тряпку, — Ланге небрежно кивнул на мундир. — Вашей опереточной армии больше не существует. В этом я велел вам ходить на болоте, пусть большевики считают, что мы там ни при чем.

Удар был точным. Хозяин заиграл желваками и тихо сказал:

— Благодарю вас. Учту.

Разговор пошел в деловом тоне, и вел его Ланге.

— Я недоволен вами! Вы знаете, что я имею в виду!

— Я стараюсь.

— Знаю я ваши старания, — сказал Ланге и выразительно посмотрел на плохо застланную кровать. — Помните, что ваша жизнь связана с нами, с великой армией рейха.

— Но мои люди…

— Что, ваши люди? — подался к нему Ланге. — Убили двух—трех коммунистов, застрелили большевистского сельского старосту… И этим наверняка привлекли к себе пристальное внимание НКВД. Из-за пустяков «засвечивать» группу?

— Пан майор знает, что ничего не делается сразу.

— Да, пан полковник, знает! — Ланге произнес «пан» с максимальным сарказмом. — А еще пан майор знает, что вы вместо выполнения порученных вам заданий занялись тривиальным грабежом!

— Позвольте заметить, что у пана майора не совсем верная информация.

— Верная. Не сомневайтесь. Какая стоит перед вами задача? Разведка, разведка и еще раз разведка! Будут ли большевики демонстрировать свою «линию Сталина»[5] и строить такую же на новой границе, когда она установится окончательно? Какие документы имеют местные сельские жители? Чем они отличаются от документов, выдаваемых в городах? Где образцы этих документов? Вводят ли большевики комендантский час? В какое время? Дислокация воинских частей: где и какие подразделения стоят, численность и вооружение гарнизонов? Какие документы имеют русские военнослужащие различных званий и родов войск? Строят ли большевики аэродромы? Если да, то где и какие? Как используют старые? И вообще, черт побери, что делают там красные войска? Вы должны заниматься тем, чем я велю, ясно?! Только этим! А вы стремитесь застрелить всех коммунистов по одному. Прекратите заниматься ерундой! Когда нам нужен будет тотальный террор, вам сообщат — развлекайтесь на здоровье.

Ланге щелкнул портсигаром, закурил.

— Запоминайте, что необходимо сделать…

Через сорок минут Ланге спускался по лестнице. Он был

доволен встречей. Подчиненных надо держать в напряжении. Пусть всегда чувствуют зыбкость своего положения, зависимость от него, их начальника. Полковник представлялся ему червячком, который хотя и извивается, но у него на крючке. Главное — чтобы он сберег «тропинку» туда, к большевикам, пока еще по установилась точная граница. «Тихая банда»! Недурно! Именно на полковнике он решил опробовать свою идею маскировки разведывательно-диверсионной группы под вульгарную банду!

«СТРЕПЕТ» — «ДОНУ»

«Начальник абверкоманды Ланге встретился в пансионате «Астория-экстра» с неизвестным, которого в разговоре именовал «полковником». Полковнику даны задания по сбору разведданных на территории воссоединенных областей Белоруссии… Никаких имен не называлось. Ланге ориентировал полковника на подготовку к приему специального эмиссара абвера. Кроме того, полковнику предписано добыть действующие советские документы различного образца для снабжения ими засылаемых на территорию СССР агентов. Ответственным за подготовку и осуществление этих акций является сам Ланге.

Приметы полковника: лет 43–45, рост 188–190 сантиметров, волосы темные, длинные, на висках с сединой, лоб высокий, чистый, нос прямой, глаза большие, темные. Телосложение правильное. Курит. Свободно и без акцента говорит на польском и немецком языках. Особых примет не имеет. Осуществить его скрытое фотографирование не представилось возможным. Вечером того же дня он убыл в неизвестном направлении…»

7 октября 1939 года

МИНСК

Входящие, исходящие, шифровки, ориентировки — бумаги, бумаги, бумаги… Астахов вдруг заметил, что, читая фразы, он уже не понимает их смысла.

Зазвонил телефон, и через несколько минут в кабинет вошел его заместитель, Петр Николаевич. Он всегда, даже если его перед этим приглашали, предварительно звонил и спрашивал разрешения.

— Чаю хотите? — предложил Астахов.

— Не откажусь. — Петр Николаевич взял стакан, но, отпив глоток для приличия, сразу же поставил его на стол. Раскрыл папку, достал бумаги.

— Что-нибудь интересное? — спросил Астахов. Рябов неопределенно пожал плечами.

— Вновь подтверждается факт существования болотной банды… Но никакой дополнительной информации.

— Что у нас с расследованием убийства председателя сельсовета? Ведь это, как я помню, случилось в районе действия этой банды?

— …За несколько дней наши работники опросили множество людей. Никакого толка. Все молчат или отнекиваются, мол, ничего не знаем, никого не видели…

— Неизвестных хватает, — согласился Астахов. — Действительно, странная банда. Вы обратили внимание — они упорно держатся в глубине болот, рядом с линией временной границы. Как привязанные. Ни разу не напали ни на склады, ни на магазины, ни на армейские обозы. Нет у них чисто уголовных проявлений. Нет… и все! Кстати, болота для них и так пока неплохая защита, а они убивают советских работников в деревнях около болот. Предпринимают дополнительные меры предосторожности? Засады они обходят так, как будто заранее знают, где те расположились. Почему их не волнуют вопросы продовольствия? Чувствуется профессиональная рука…

— Вот-вот! И все откроет, всех разоблачит этот наивный юноша? Да они его раскрутят в момент. — Петр Николаевич махнул рукой.

— Ну, положим, тут и опытный человек не сразу разберется. А вот насчет наивности… Не думаю! Подполье — хорошая школа, Додумался же он наладить связь подпольных райкомов, передвигаясь с цирком.

— Связной хороший, кто ж спорит. — Рябов не сдавался. — Но здесь он сам будет и командиром и связником, Один против всей своры. Потянет ли? Рискованно…

— Рискованно? — задумчиво переспросил Астахов. — А как в нашем деле без риска? Да и не один он будет. Там, как вы помните, есть наш человек. Помогут друг другу. И потом, что у нас за разговор о Кислякове, словно он ничего не знает и не умеет? Вспомните, вышли мы на него по рекомендации товарищей из компартии Западной Белоруссии, знающих его по подполью. Хорошо знаком с законами конспиративной работы и, самое главное, имеет опыт выявления пособников и провокаторов дефензивы.

— Да-да, — вяло кивнул Рябов. — Но не помешает ли то, что он там, в деревне этой, практически свой?

— Ну не скажите, — возразил Астахов. — Чужой, ни с того ни с сего появившийся у болот, насторожит банду. Они его просто ликвидируют, не разбираясь. Должны же быть у них свои люди в ближних деревнях. А наш парень местный. Легенду и придумывать не надо — переработать немного биографию, кое-что добавить, кое-что убрать. Ему проще выявить осведомителей банды. Хотя бы примерно установит месторасположение ее базы. Все! Ну, возможен вариант прямого контакта. Вот тут-то и сыграет свою роль то, что он местный. Легенда поможет, опыт…

Астахов потянулся за папиросой, закурил и уже чуть грустно добавил:

— Я бы с большим удовольствием отправил его в Москву, пусть лучше там борется за новые пути в искусстве, чем здесь ползает по болотным тропинкам. Но обстановка, Петр Николаевич… Не нравится мне активность наших новых соседей по границе… Как бы…

— Ну это вы уж слишком, — вскинул брови Рябов. — Сразу о войне?! Не посмеют!

— Как знать? Я бы только радовался, если бы ошибся. Но банда! Банда… А вдруг это совсем не банда…

Петр Николаевич удивленно посмотрел на начальника.

— Как же вот это? — Он показал в бумагах подчеркнутые строчки.

— Верно, взяли антиквариат, картины, особо ценные ювелирные изделия. А может, нас просто отвлекают? Посмотрите, они были замечены охраной около аэродрома. Не вступая в перестрелку, отошли. Есть случаи безвестного исчезновения военнослужащих в границах предполагаемого района действия бандгруппы. Это на север от болот. А на юге сделана попытка проверить систему охраны линии временной границы. Потом сунулись к железнодорожному разъезду. Их и там отогнали. И снова они растворились в болотах, как туман. В интересных местах они появляются, вы не находите? Это похоже на работу разведывательно-диверсионной группы. Возможно, что у них на границе есть «окошко», через которое они поддерживают связь с немцами.

— Может, не будем усложнять? — Рябов отпил из стакана чаю. — Подключим войска. Прочешем и уничтожим…

— Вы забываете про болота, плохо известные нам. Десяток опытных людей там уничтожат батальон. Пока не замерзнут болота, мы туда с крупными силами не сунемся. Да и какие войсковые операции на глазах у немцев! Линия границы только-только устанавливается. Они сразу шум поднимут — провокация, нарушение! Войска привлекать надо, но для того чтобы перекрыть им ходы-выходы.

— Да! Вот, значит, какие дела. Ладно, я пока свяжусь со школой, пусть подготовят все необходимое. Завтра съездим.

8 октября 1939 года

ЖИВУНЬ

Странным мужиком был Аким. Сутулый, с редкой порослью на голове, с какими-то несуразно длинными руками. Что где миром делали — Аким с мужиками заодно. А своим не был. Так, почесать язык да самогонки выпить. И то, когда соберутся мужики, все больше отмалчивался, слушал. Вот и прослыл Аким нелюдимом: всегда себе на уме.

Жил он с женой в ветхой хатке. Поначалу Аким пытался что-то подправить, подновить. Потом махнул рукой. Авось на развалится до окончания его века. Поставил подпорки, забил сухим мхом щели между бревнами. Так и жил. Даже засов делать не стал.

Когда на дворе темнело, он любил посидеть у лучины. Дождавшись, пока жена заснет, сладко щурился и представлял разные причудливые истории, попадал в заморские страны, ходил на охоту со своим сыном, которого шесть лет назад унесла «горловая».[6]

Сегодня Аким с особым нетерпением ждал ночи. Намедни мужики ходили проверять панскую усадьбу. Само собой, поскольку пана там уже не было, каждый что-то прихватил — не задарма же столько пехом отмахать. Нет, не крупное — вдруг как пан обратно возвернется, — но для хозяйства полезное. Аким бабе тоже всякие ножи да вилки притащил. Ерунда, конечно, а ей забава. Но сам он другую вещицу нашел. И то случайно. Отстал от мужиков, решил в комоде проверить — может, чего осталось? Ящик отодвинул, на какую-то дощечку нажал, отскочили вдруг планочки, а там шкатулочка. А в ней — она. Придя домой, жене показывать не стал. Хотелось самому, в одиночестве, рассмотреть и прикинуть, чем же бесполезная вещица так его внутренности царапнула.

Это был медальон удивительно тонкой работы. Как чуть приплюснутый лесной орех Обратная сторона гладкая, массивная, отполированная. А спереди все по-другому. По краям переплетались тоненькие золотые веточки с легкими ажурными лепестками и сказочными цветами. В завитках стебельков, как капельки росы, прятались мелкие прозрачные камешки. И только в центре «ореха» золотые заросли расступались, образуя овал. В его глубине, на чем-то белом, похожем на кость, был нарисован по пояс загорелый лысый старик в чудной одежке. Такую Аким видел в церкви на святых иконах. Он всматривался в портрет. И тот, казалось, в мигающем свете вырастал, увеличивался у него на глазах…

Заскрипела низкая скособоченная дверь.

— Радуйся, Акимушка! — шипящий голос Аким не услышал — ощутил враз взмокшей спиной. — Радуйся! Гости идут!

Это был Нестор, сын лесника Филиппа. Но если днем этот юродивый, кроме улыбки, ничего не вызывал, то сейчас его голос звучал жутко, предвещая что-то страшное…

Аким быстро сунул медальон в открытый ворот рубахи и медленно повернулся к двери, к Нестору. Дурачок, бормоча про себя что-то понятное только ему, крутился в странном танце.

Четверо в сапогах, с карабинами молча по-хозяйски вошли в дом. Один дал что-то блестящее Нестору и вытолкал его за дверь Четверо, ни слова не говоря хозяину, осмотрели по углам, за занавеской. Потом, почти одновременно, погасили фонарики. Двое встали за лавкой с разных сторон Акима. Один отошел к окну, четвертый стоял у двери. На нем матово белели в темноте позументы и полоски манжет, ряд начищенных пуговиц и сверху огромный серебряный орел-кокарда. Аким понял все: кто пришел и зачем.

Меж тем человек шагнул к столу. Сел на лавку напротив Акима, взял со стола серебряный ножик из поместья, повертел, усмехнулся и отложил его в сторону. Посмотрел на хозяина дома. Потом перевел взгляд на одного из своих и едва заметно кивнул в сторону Акима. Тот наклонился к нему и вытащил медальон за цепочку. Передал офицеру. Офицер быстро и внимательно осмотрел его, спрятал в нагрудный карман френча. Вновь взглянул на Акима и тихо сказал.

— Что ж вы? Не рады мне? Такого гостя, я думаю, здесь еще не было…

…Под утро деревня вздрогнула. Разбудил вопль, в котором сплавились боль, отчаяние, ужас, безысходность. Над хатой Акима прямо в небо уходил черный столб дыма.

— А-а-а-а-а-а!..

Из тех домов, что победнее, мужики и бабы бросились к Акимову двору. Хозяева покрепче смотрели на пожар с крылечек.

Свечкой горела хата, трещало сухое дерево Осипшая, забытая коза блеяла, ошалев от близости смерти. Кричала Акимова жена, расцарапывая себе лицо Горел плетень.

Сам Аким висел посередине двора на сухом кривом тополе, который он так и не собрался срубить на дрова. В потоках горячего воздуха казалось, будто его тело в петле еще извивается и шевелятся ноги, пытаясь дотянуться до земли, чтобы пойти к людям, собравшимся у ворот…

И вдруг — грохот Обвалилась крыша, рухнули стены. Наступила неестественная тишина. Почти не было слышно треска бревен, сгорела коза. Смолкли крики жены Акима.

Отшатнувшиеся было люди, когда развалился дом, увидели, что женщина, за ночь ставшая старухой, медленно поднялась с земли. Не оглядываясь, пошла, неестественно прямая, от угольков очага, от тела убитого мужа.

Женщина безмолвно прошла в дыру прогоревшего плетня, мимо стоявших селян. Дальше, к роще, болоту…

9 октября 1939 года

СМОЛЕВИЧИ

Машина легко бежала по ровному шоссе, уходившему на восток от Минска. Алексей, удобно устроившись на заднем сиденье автомобиля рядом с Астаховым, с интересом смотрел в окно. А Сергей Дмитриевич на природу внимания не обращал. Не до нее. Эмиссар абвера! Вот что не давало ему покоя. Ланге ориентировал полковника на подготовку к приему эмиссара на советской территории. Что это означает? Может быть два варианта Первый — эмиссар пойдет от Ланге на нашу территорию через «болотную банду». На этот случай Астахов и Рябов уже предусмотрели меры безопасности. Но возможен и другой вариант. Эмиссар до поры до времени мог таиться где-то на нашей территории и теперь пойти к своим. Тогда скорей всего он объявится в зоне действия банды, у болот. Остальные пути уже надежно блокированы. В этой ситуации необходимо как можно скорее узнать, кто является пособником бандгруппы! Ведь именно кто-то из них поведет эмиссара Ланге на болота Полковник не оставил в Заброди своего проводника. А по болотам эмиссар просто так гулять не будет. Это верная смерть.

Ждать нельзя. Чем скорее Алексей попадет в свою деревню, тем лучше.

Место, куда они приехали, оказалось совсем не таким, как представлялось Алексею. Никаких загадок. Так, несколько уютных домиков, утонувших в зелени, посыпанные песком дорожки, по одной из которых ушел Астахов, оставив их вдвоем с Будником, «дядькой наставником», как объяснил он Алексею.

Будник привел его в комнату, где лежал ворах одежды и обуви.

— Выбирай, — кивнул он на эту кучу.

Алексей нерешительно перебирал пиджаки, брюки, рубашки. Все они были чистые и аккуратные, но поношенные. Кое-где с заплатками… Ему совсем не хотелось расставаться с новым, добротным костюмом.

— Ты что, может, миллионер? Думаешь на собственном авто прикатить на место? — усмехнулся Будник.

— Да нет… — протянул Алексей. — Обвыкнуть в ней надо, в новой одежде-то. А то начнешь карман искать там, где его никогда не было. Тут тебе и… Надо подобрать такую, как у меня при панах была. Привычней. Это-то точно вся польская?

— Ты, парень, не сомневайся, — серьезно сказал его опекун. — Сергей Дмитриевич, он мужик правильный, зря одежу не отберет. У него просечек не бывает.

— Так это Сергей Дмитриевич сам отбирал?

— А то? Ну выбирай и одевайся, пообвыкнешь пока. Там поглядим, может, и поменять чего придется.

Когда пришел Астахов, Алексей уже был в дешевом темном костюме и рубахе с широким свободным воротом. На ногах крепкие, хотя и потертые, польские солдатские ботинки. Астахов критически осмотрел его.

— Пальто, шапку, шарф подобрали?

— Подобрали, — ответил Алексей и спросил с надеждой: — Может, я до холодов уже смогу вернуться?

— Может, и вернешься, а может, скрывать не буду, теплая одежда тебе очень пригодится… Ну-ну, не кисни, вдруг завтра похолодание? Да и то — если без вещей, как тетка и соседи поверят, что насовсем приехал? Кстати, у тебя курево есть?

— А как же! — Алексей полез в карман и достал пачку «Зефира».

Сергей Дмитриевич помрачнел.

— Будник, я же вас просил проверить все мелочи. Замените, пожалуйста, на махорку, только не армейскую, а обязательно с базара и кисет не забудьте.

— А оружие мне дадут?

— Оружие? — удивился Астахов. — Зачем оно тебе? Твое оружие — умение думать лучше, чем твой противник. Понял?

Астахов еще раз придирчиво осмотрел отобранные вещи. Отложил несколько книг, добавил картонную коробочку с дешевыми польскими акварельными красками и небольшую стопку бумаги.

— Запомни: основная задача — выявить пособников банды. Если удастся, то примерное место ее дислокации. Не менее важно — тщательно смотреть за появлением незнакомых людей около болот: они ждут человека. Очень опасный враг. Возможно, кто-то из пособников поведет его в болота или за кордон. Как только кто появится, сразу сообщай. Теперь о связи с нашим человеком…

Сергей Дмитриевич начал вновь и вновь повторять, заставляя заучивать пароль.

Это быстро надоело. Наконец Алексей не выдержал:

— Сергей Дмитриевич, а кому говорить этот пароль буду?

— Об этом я хотел сказать чуть позже. Но раз уж ты сам завел разговор… Пароль ты, естественно, будешь говорить нашему человеку.

— Как я узнаю его?

— Держи, — Астахов протянул Алексею тускло блестевший медный ключ средних размеров. Замысловатая фигурная бородка была приварена к полой трубке, кончавшейся кольцом, через которое протянут вылинявший шнурок.

— Что это? — удивился Алексей.

— По этому ключу наш человек тебя узнает. Ключ должен подойти к его замку. Вот к такому, — Астахов показал небольшой замок, похожий на калач. — Слова без ключа не пароль. Ключ без слов — тоже. Это как бы… ну, лонжа, что ли, по-цирковому. Мало ли что случится. А так двойная страховка и тебе, и нашему человеку. Теперь о легенде. Она рассчитана на человека, у которого, судя по всему, есть одна слабость. На ней-то мы и сыграем. Но полностью раскрывать карты надо в крайнем случае. Иначе легенда покажется слишком недостоверной.

— А если он захочет проверить?

— Тем лучше. Но как проверить, действительно ли ты знаешь, где находятся баснословные ценности, оставшиеся без хозяина? Взять их можно, только придя на место с тобой. Следовательно, тебе надо сохранять жизнь. Цепочку улавливаешь?

— Но если он действительно захочет взять клад?

— Тот, на кого мы играем, человек не свободный. Нельзя же бросить все и кинуться за сокровищами. Ну а уйти за границу банде мы не позволим…

10 октября 1939 года

БЕЛАЯ ВЕЖА

…На базарной площади толпились покупатели и обязательные на каждом рынке зеваки. Торговали всякой всячиной и за всякие деньги. Торговали с прилавков и с рук, с лотков и не слезая с телег. Алексей шел между возами и размышлял: как же узнать, кто поедет в его сторону? Спрашивать глупо, весь базар не спросишь! Прислушиваться к разговорам тоже ненадежный способ, но все же предпочтительней — меньше обращает на себя внимание.

В самом конце рядов, там, где кончаются прилавки, Алексей увидел пустую телегу, а на ней удивительно знакомого мужика. Остановился, приглядываясь.

Точно, из Живуни… Как же его зовут? Через двор или через два живет от тетки. Осип? Ну да, Осип! Осип Дондик.

Алексей, подойдя к телеге, тронул Осипа за рукав. Тот удивленно обернулся.

— Здравствуйте, дядя Осип, не признали?

— Ты чей будешь-то? Что-то я тебя не припоминаю. Часом, не обознался?

— Да тетки Килины я племянник, Алексей! Ну через двор!

— А-а-а… Килины… Племяш, значит? — явно с облегчением вздохнул Осип. — Да-да… Ну и что?

— Вспомнили? — искренне обрадовался Алексей.

— Ну, вспомнил, не вспомнил… Не время мне в гадалки-то играть. Домой пора трогаться — надо еще засветло поспеть. Ты, эго, давай дело говори: Килине чего сказать или передать желаешь, так давай. А просто подошел, на том и спасибо.

— Да нет. Сам вот к тетке с городу добираюсь. Возьмете?

— Сам… Вишь ты. А чего у нас делать-то будешь? Ты вон какой, городской.

— В городе-то, дядько Осип, сейчас толку мало. От немца вот едва ноги унес Да и кто знает, чего дальше будет.

Осип одобрительно крякнул и запустил давно не мытые, заскорузлые пальцы в предусмотрительно подставленный Алексеем кисет. Закурили.

— Оно, конечно, так… Так ведь и в деревне-то невесело. — Осип быстро оглянулся по сторонам и длинно сплюнул.

— Так какое мне веселье?! Подхарчиться малость Да и Ки-лине, может, помочь. Так возьмете?

Осип не торопился с ответом, что-то обдумывая.

— Ты теперича сам-то из каких будешь? Из энтих, — и он кивнул куда-то в сторону центра, где располагались недавно открытые советские учреждения. — Или еще из каких?

— Нет. Мне ни до тех, ни до «энтих» дела нет. У самого забот по горло. Да возьмите ж! Дядько Осип! Не развалится телега ваша. И отблагодарить чем найдется.

Последнее ли подействовало на Осипа, или он понял, что от Алексея все равно не отвязаться, только махнул рукой — ладно, мол, садись.

Алексей закинул в телегу чемодан, перевязанную веревкой тоненькую стопку книг и сам примостился на пустых мешках.

Осип еще раз покосился на него, вздохнул о чем-то своем и хлестнул вожжами по спине кобыленки:

— Но-о… Холера!

Телега продребезжала па булыжникам мимо низких домиков, спрятавших окна в кустах палисадников, мимо старой сторожевой башни и выкатилась на мощенное брусчаткой шоссе.

Через некоторое время они свернули на проселок. По сторонам разбитой грунтовки потянулся кустарник. Постепенно он становился все гуще, а дорога все уже. Незаметно начался лес. Телега мягко подпрыгивала на кочках, переваливаясь через корни, вылезшие на дорогу.

Лошаденка Осипа споро тянула телегу. Лес по сторонам дороги потемнел, стало смеркаться.

Алексей засмотрелся на дорогу. Представил, как бы он написал все это. Маслом. Нет, лучше акварелью. Вот тот черный ствол дуба на краю поляны. Он так его и напишет корявым, с дуплом и наростами. Только правый нарост уберет, он лишний и не вписывается в пейзаж. Впрочем…

Осип натянул вожжи. Кобылка послушно встала, поджав переднюю ногу и потряхивая кудлатой головой Алексей привстал в телеге и глянул через плечо Осипа.

На дороге стоял кряжистый мужчина в темной долгополой шинели грубого сукна. На околыше квадратной фуражки белым пятном пластался орел. Мужчина сделал шаг вперед и поднял карабин. Черный, такой несерьезный издали дульный срез остановился на уровне груди Осипа. Тот зажмурился и стал тихо шептать молитву

Алексей непроизвольно оглянулся. Сзади, словно выросший из-под земли, стоял еще один. Помоложе, в кожаной куртке.

— Кого везешь? — Тот, что постарше, по-хозяйски взял лошадь под уздцы, держа карабин одной рукой.

— А-а-а… Этот, что ли? — Осип открыл глаза и кивнул на своего единственного пассажира. — Сродственник… Не, не мой! Килины с нашей вески… Племяш… — Осип облизал пересохшие губы. — С городу к тетке подается. На базаре пристал… Ага…

— Ну это мы сейчас посмотрим. Эй! — Тот, что постарше, обратился к Алексею. — Племяш! Документ маешь?

— Имею, — быстро кивнул Алексей и протянул паспорт. Старый, потертый польский паспорт с визами на жительство в Варшаве, Кракове, отметками полиций и жандармерий доброго десятка польских воеводств, где проходили гастроли его цирка.

— А вы кто будете, Панове? — пока старший читал паспорт, опросил Алексей.

— Власть местная. Альбо не разумиешь? — усмехнулся молодой.

— А что сейчас поймешь, Панове? — вздохнул Алексей. Из паспорта выпал железнодорожный билет. Молодой нагнулся, поднял, повертел.

— С Белостоку едзешь? С западу? — Голос у него был с простудной сипотцой.

«Стынет, наверное, в болотах», — подумал Алексей. И еще раз подивился предусмотрительности Астахова. Вне всякого сомнения, человек, едущий с запада, а не из Минска, вызывал у стоявших перед ним меньше подозрений.

— Так есть, Панове. С Белостоку…

— В войске был? — кивнул на солдатские ботинки Алексея старший. — Жолнеж?[7]

— Где то войско, панове? — уклонился от ответа Алексей. — Едва ноги унес. Подался до тетки, а тут уже русские…

— Ладно, проваливайте, — хмуро скомандовал старший.

— Езус Мария! — прошептал враз оживший Осип, быстро перекрестился и, привстав, ударил лошадь. — Но-о-о!

Колеса запрыгали на колдобинах. Лошадь загнанно хрипела. А Осип все подгонял и подгонял ее, тревожно оглядываясь.

— Фу-у… Сцибло им в тыл!.. Так ведь и убить могли… — Порядочно отъехав от того места, Осип перестал нахлестывать кобылу, сразу перешедшую на шаг. Отер выступивший пот.

— Убить? А за что? — подвинулся к нему Алексей.

— За что?! — Осип сплюнул. — А так…

Осип произнес это с такой тоской, что Алексею на миг стало жутко. «Значит, Астахов не ошибся. М-да, вот и первая встреча… Но с теми ли? Ладно, главное, что я здесь, а не остался там, на дороге. Только уж больно хмур Осип… Случилось тут что?»

Они въехали на пригорок, за которым начиналась их деревушка.

— Но-о! — Осип снова подстегнул кобыленку.

Они подъехали к его двору.

— Дальше сам пойдешь. Не забыл дорогу? — Осип спрыгнул с телеги. Алексей тоже слез на землю, взял под мышку чемоданчик с вещами, связку книг.

— Спасибо вам, дядя Осип! Очень вы меня выручили.

Теткин двор встретил тишиной. Покосившаяся ограда поросла лебедой и уже пожелтевшими мясистыми лопухами. В подслеповатых окошках избы теплился свет. Алексей оглянулся на свежее пепелище рядом с теткиным двором и толкнул скрипучую дверь.

В избе неверный, колеблющийся свет свечей и чей-то глуховато бубнящий в полумраке голос:

— …во смерти нет приемствования о тебе, во гробе кто будет славить тебя? Утомлен я воздыханиями моими. Иссохло от печали око мое…

Читали псалтырь по покойнику.

Алексей невольно вздрогнул и осмотрелся. Чинно, по стенам сидели на некрашеных лавках одетые в темное старушки. На столе закрытый, неструганый, видимо, сколоченный наспех гроб. В изголовье оплывала воском тонкая церковная свеча. Читавший псалтырь пожилой мужчина остановился и, повернувшись к вошедшему, посмотрел на него, подслеповато щурясь за стеклами очков в проволочной оправе. Повисло гнетущее молчание.

«Господи! Неужто Килина померла?» — обмер Алексей.

Одна из женщин поднялась и подошла к нему. Вгляделась и, тонко всхлипнув, припала к его груди:

— Алеша! Родненький! Приехал…

Алексей смог только кивнуть, обнимая сухонькие старческие плечи тетки. Горький горячий комок встал в горле, мешая говорить. Наконец он хрипло сказал:

— Я это… Здравствуй… Я…

Они вышли на крыльцо.

— А это… кто? — глухо спросил он, кивнув в сторону хаты.

— Сосед мой, Аким… Да ты и не помнишь небось? Рядом жил. Убили его давесь. А хату сожгли…

— Кто?

— А хто ж их знает?! Ночью було… А в утро — пожар…

Тетка повела его на другую половину избы. Сзади них снова глухо забубнил над псалтырем местный грамотей Паисий Петрович.

Алексей поставил в угол свой чемодан, пристроил сверху связку с книгами и тяжело опустился на лавку, слушая немудреный рассказ тетки о том, как покойный Аким взял чегой-то в панской брошенной усадьбе. А потом налетели, пожгли. За разговором тетка не забывала собирать на стол. Перед Алексеем появилась холодная картошка в чугунке, пожелтелые поздние огурцы, ноздреватый хлеб, небольшой глечик с молоком.

Тетка села напротив и, подперев голову рукой, жалостливо смотрела, как он ел, двигая желваками на осунувшемся лице.

— Скажи, милый, лучше, ты-то как? Здоров ли?.. Небось ученым стал?

— Скажете, тетя. Какой с меня ученый? Так, недоучка… Время-то тревожное, не до учености, лучше здесь переждать, спокойнее…

— Нашел спокой! — покачала головой тетка. — Поляков выбили, за кордоном германец, а я его, лютого, с той войны помню. В лесу — банда, за лесом — болота, а за ними — новая власть. Приезжали тут прикордонники от новой-то власти. Ничего, справные… Говорили, к зиме болота подмерзнут — выкурим банду, а то и ране. Мол, не попустит власть. Ох, да пока солнце взойдет — роса очи выест…

— Выкурят, тетя, не выкурят их с болота, а жить-то надо. Побуду у вас пока, по хозяйству подмогну чего надо.

— И когда она, жисть-то, будет? — вздохнула тетка, прибирая со стола. — То одного боялись, то другого… Слышь, Алеша, а не слыхать, надолго эта власть-то?

11 октября 1939 года 27-й

КИЛОМЕТР ШОССЕ БЕЛАЯ ВЕЖА—ПОДЛОЗЬЕ

Из всех главарей известных бандитских формирований приказа, похожего на данный полковнику, никто не получал — это Астахов точно узнал через своих людей.

Конечно, можно попытаться перебросить через границу небольшую группу для выполнения задания по добыче документов. Но разведку за столь короткое время провести просто невозможно. Значит, «работать» должна группа, которая уже действовала здесь. А ею может быть только болотная банда, плотно зажать которую Астахову никак не удавалось… Родилась одна идея. Получится — значит, болотная банда — разведывательно-диверсионная группа немцев.

В местах вероятного нападения было под разными предлогами полуофициально объявлено о выдаче новых паспортов.

Срок выдачи документов приближался, но ничего не проклюнулось. Астахов и Рябов начали одну за другой снимать ловушки. И вот наконец начальник областного управления милиции Алексеев из Белостока сообщил, что в небольшом городишке Подлозье участковый уполномоченный заметил подозрительного человека. Меры, принятые к его задержанию, успеха не имели. Неизвестный словно растворился среди низеньких домишек окраины.

Это, собственно, только подтвердило предположения Астахова.

На Подлозье выбор пал не случайно. Дорога туда очень извилистая, кустарника много. И болота рядом. Удобно для засады.

А опасливые сельские дядьки разнесли по окрестности весть: «Всех будут переписывать. Уже бумаги везут, с печатями!»

Вскоре в деревнях стали называть дату и даже, правда туманно, время, когда повезут документы.

…Секреты, выставленные у дороги, по которой якобы должны были везти бланки документов, сообщили, что утром из болота вынырнула, как призрак, разведка банды. Секреты согласно инструкции беспрепятственно пропустили их туда и обратно. Астахов понял — клюнули…

Контрзасада расположилась у шоссе, подковой охватив небольшую поляну, примыкавшую к топи. Банда должна была выйти прямо на нее. Другого пути просто не было: болота.

Над землей висел реденький блеклый туман. До проезда «колонны» оставалось совсем немного. Астахов лежал недалеко от Рябова.

— В другом месте не могут ударить? — едва слышно спросил Петр Николаевич. Они находились в мобильной группе у рации.

— Не должны. Топь кругом, — откликнулся Астахов.

Но его волновало другое. У банды не оставалось времени для второй разведки. Следовательно, либо не будет нападения, либо они хотят развернуться сразу, без повторного прощупывания места. Астахов ожидал, что бандиты сделают засаду раньше. А их нет до сих пор…

— Петр Николаевич, давайте-ка к отсечной группе. Главное — не торопиться. Замыкайте кольцо, когда выйдут все…

Рябов кивнул и быстро пополз в кусты. Шевельнулись ветки, мелькнули косо стоптанные каблуки его сапог, и он пропал.

Почему нет банды?!

— Товарищ Астахов, — шепотом обратился радист, — с дальнего секрета подан условный сигнал. Идут.

Так… Там только одна тропинка — прямехонько на них. И передвигаться никуда не надо. Теперь — сколько? Один… два… три… четыре… Астахов приказал условным сигналом при появлении банды давать количество — чтоб с разведкой не перепутать, — семь, восемь. Все. С других секретов сообщений нет.

Сигнал «к бою!».

Издалека послышался легкий чавкающий звук. Кто-то, оступившись, хлопнул сапогом па болотной жиже.

Вдалеке замаячили темные фигуры. Один, выделяющийся ростом, шел в середине. «Полковник»? Ну, Рябов, не подведи!

— Товарищ Астахов! — вновь радист. — С правого фланга передают сигнал «вижу движение».

Движение? Какое движение по непроходимой топи? Удар с тыла? Почему не сообщили, сколько их? Может быть, уходят?

Быстро. Главное — использовать последний шанс. Ну?!

— Стой! Бросай оружие!

И началось…

Пули с цвиканьем запели над головой. Гулко стукнула винтовка лежавшего рядом бойца. Фигуры на поляне, стреляя от живота, пригнувшись, кинулись в разные стороны. Двое упали.

Словно проснувшись, забился в хриплом басовитом кашле пулемет, прижимая банду к земле, не давая расползтись. Бандиты залегли и отстреливались.

— Вперед! Брать живыми! — Астахов вскочил и бросился с бойцами к кустарнику, откуда велся огонь.

…С высоким Астахов столкнулся неожиданно. Тот словно вырос из тумана. Он вскинул автомат, вскрикнув с ненавистью что-то неразборчивое, передернул затвор и, прижав оружие к боку, с силой нажал на курок.

Вместо выстрела раздался сухой щелчок. Заклинило! Высокий еще раз передернул затвор. Но время, что отпустила ему судьба, уже кончилось. Он еще пытался, увидев, что выстрелить не успеет, оттолкнуть Астахова, ударив его тяжелой ручкой в грудь. Астахов увернулся и резко дернул высокого за плечо, подставив ногу. Тот выронил оружие и тяжело рухнул на землю. Астахов насел на него сверху. Он схватил широкие запястья своего противника и резко вывернул назад. Высокий взбрыкивал, пытаясь ударить затылком в лицо, надсадно сипел. Зацепив ногу своего противника, бандит вдруг резко вывернулся, и они покатились по земле. Высокий неожиданно рванулся. Вскочил. В его руке блеснул короткий широкий кинжал. Он ударил сверху, коротко и быстро, вкладывая в удар вес своего тела.

Астахов едва успел отклониться в сторону. Холодное лезвие распороло рукав шинели, чиркнуло острием по плечу. Разгибаясь, как пружина, он ударил высокого в пах…

Когда Астахов вывел пленного, стянув ему руки его же брючным ремнем, на полянку уже подтянулись бойцы. Они с интересом смотрели на задержанного — здоров детина! Тот шел, болезненно морщась от каждого шага, неуверенно переставляя дрожащие ноги. Свой пистолет Сергей Дмитриевич сунул в карман, автомат и кинжал высокого нес в левой руке…

Сопротивление было подавлено. Но кто ушел в топь?

— Сбор за шоссе… — негромко приказал Астахов. Здесь оставаться было бессмысленно. Маловероятно, что ушедшие могли снова вернуться. — Секреты отозвать.

За шоссе красноармейцы отнесли пятерых убитых бандитов к корявому высокому пню. В другой стороне под охраной стояли пленные. Их, не считая его собственного трофея, было двое.

Рябов, взъерошенный, с оторванной пуговицей на шинели, носился, отдавая распоряжения красноармейцам. Таким Астахов аккуратиста Петра Николаевича еще не видел. При появлении Астахова он кинулся к нему. Увидев кровь, чуть побледнел:

— Задело, Сергей Дмитриевич?

— Ничего, не смертельно… Потери?

— Одного легко ранило. Одного тяжело. Да вот вас…

Около Астахова уже хлопотал санитар, разрезая рукав, перебинтовывая руку.

— Товарищ Астахов, разрешите… — К ним подошел сержант, отвечавший за секреты. Он был мрачен.

— Что случилось?

— Пятый секрет не возвращается. На условные сигналы не отвечает.

Астахов молчал. Пятый секрет — это здесь, с этой стороны шоссе, на островке, в болоте, метрах в ста отсюда.

— Сколько людей там? Кто старший?

— Трое. Старший — сержант Когут.

— Выяснить и доложить. И побыстрее, мигом!

«Что там еще случилось? Опять сюрприз? А шло все так хорошо. Может…» — додумать Астахов не успел.

«…Ду-ду-ду… ду-ду… ду-ду-ду…» — гулко застучал откуда-то из глубины болота пулемет.

Астахов, крикнув «ложись!», потянул на себя Рябова. Падая, тот дернулся всем телом. Тяжелые пули шмелями гудели в кустах, шлепались о стволы. Вразнобой ударили в ответ винтовки Неизвестный пулемет сделал еще три короткие очереди и замолчал…

Петр Николаевич, полежав в тишине, завозился и поднялся. Болезненно морщась, ощупал голову и с жалостью посмотрел на свою окровавленную ладонь.

— Сержант! Быстро людей в цепь. — Астахов левой рукой неуклюже вытаскивал из кармана шинели за что-то там зацепившийся пистолет. — Рябов, да ложитесь вы! А то в следующий раз не промахнется.

Петр Николаевич послушно шлепнулся на землю.

Когда стало ясно, что больше выстрелов не будет, Астахову доложили о потерях. Неизвестный пулеметчик отлично владел своим оружием. Первой же очередью скосил пленных. С ними погибли и два красноармейца охраны. Убило еще одного бойца, ранило троих. Рябова задело вскользь, разорвав кожу над ухом.

— Откуда стреляли? — дергая раненой головой, спросил Петр Николаевич.

— С островка пятого секрета, — мрачно ответил Астахов. Сердито стукнул здоровой рукой по земле. — Очевидно, подкрались бесшумно. Погибли бойцы.

— Кто же знал, что бандиты пойдут несколькими группами?! Своих ведь, гады, положили. Чтоб не сказали, значит, ничего…

— Распорядитесь, чтобы провели опознание убитых… Учиться нам надо воевать с новым противником.

— Дорога учеба-то, Сергей Дмитриевич! — Рябов помог встать Астахову. — Собак нужно. Хоть верхним чутьем, а поведут по болоту-то, пока следы свежие.

— Не в собаках дело! Базу их надо знать, базу! Не знаем мы еще местности как следует — они нас и научили. А собаки что? Поведут, конечно. Но могут ведь и на засаду вывести. Банда болота как свой двор знает… Скорее всего кто-то из местных у них в проводниках. Кстати, как там наш «художник»?

— Пока ничего. На место прибыл.

— М-да… А с немцами они связаны. — Астахов кивнул на трофейный кинжал. На синеватой золингеновской стали острой готической вязью темнели буквы:

«Alles für Deutschland!»[8]

Опознание убитых бандитов ничего не дало. Погибших красноармейцев похоронили, как предписано уставом, с воинскими почестями. Астахов, с потемневшим лицом, готовился к разговору с начальством…

А по ночам то там, то здесь в болотах слышались выстрелы. Крестились женщины, поправляя огонек лампады у образов святых. Накинув на белое исподнее вытертые кожушки, прислушивались у дверей своих хат мужики. Оперуполномоченные в районах спали не раздеваясь и, заслышав далекую стрельбу, судорожно шарили под подушками, нащупывая рубчатые рукоятки наганов и ТТ.

«ГОНЧАР» — «ДОНУ»

«…По данным, полученным из проверенных источников, поя псевдонимом «Полковник» в картотеках немецких спецслужб проходит бывший сотрудник 2-го (разведывательного) управления белопольского генштаба полковник Барковский Станислав Казимирович. Приметы Барковского полностью идентичны приметам устанавливаемого вами лица. Из тех же источников известно, что в настоящее время Барковский с группой особого назначения действует на территории Советской Белоруссии. Район действия группы — по линии Белосток—Брест…»

ЖИВУНЬ

Родни у Акима не было. Хоровили миром.

В доме приторно пахло тленом и хвоей. Собравшиеся почтительно, как полагается, постояли в молчании вокруг покойного. Хоть и не его дом, а все равно для чего последнее человечье, жилье. Мужики покрепче подняли домовину.

Похороны шли тихо. Никто не причитал, не кричал в голос. Просто живые делали для мертвого все, что должны и могли сделать.

Алексей шел почти последним — приезжий Всматривался в спину. Вспоминал, кто есть кто и что с каждым из них связано. Пытался угадать, как же изменились эти люди, что у них на душе взяло верх. Каким стал идущий за гробом молчаливый лесник Филипп? Или Андрусь — Алексей его тоже сразу узнал — вечно тараторившего, дерганого мужичонку. Или скорняк Алфим. Кем стали остальные? Кто сейчас для него друг, а кто может предать? Кто r конце концов человек Астахова, который даст хоть какую-то зацепку? Ключ Алексей повесил на шею еще утром, как проснулся. На коротком шнурке, темная дужка его чуть выглядывала из расстегнутого ворота рубахи.

Алексей взглянул на девушку, шедшую чуть впереди. Взглянул и отвел глаза. Это была единственная девушка на похоронах. Когда выносили гроб со двора, она, уже выйдя за калитку, вдруг обернулась и посмотрела на него

Кто она? Алексей не смог ее узнать…

Погост деревенский с редкими и малоухоженными холмиками располагался на небольшом пригорке, за околицей.

Яму мужики выкопали загодя. С ночи в ней собралась вода. Гроб поставили на краю могилы. Помолчали, прощаясь. Кто-то из баб всхлипнул. Паисий прочитал молитву гнусавым голосом. Изредка маленькие комочки земли с бульканьем падали в воду на дно ямы.

На веревках опустили скрипящий гроб в сырую могилу. Комья глины застучали по доскам, закрывая их. Скоро вырос небольшой холмик. В него воткнули крест…

Когда возвращались, к Алексею тихо подошел Паисий.

— Вы, я вижу, человек интеллигентный, не скромничайте. Прошу заходить ко мне без стеснения. Заскучаете без общества, без книг. У нашего священника были презанятные книжицы. М-да. Храм закрыт, настоятеля нет, но у меня имеется некоторая библиотека… Буду рад…

— Спасибо, зайду как-нибудь, — Алексею было не до разговоров.

Вежливо отказавшись от приглашения помянуть Акима, Паисий свернул по еще не просохшей дороге в сторону. Его дом был за небольшой рощицей, недалеко от церкви. Ушла и девушка.

Пропустив вперед остальных, Алексей поравнялся с теткой и, кивнув в спину уходившей по дороге в сторону леса девушки, тихо спросил:

— Тетя! А кто это?

— А-а-а… Василина. Лесника Филиппа дочь.

— Жених у ней есть?

— Ишь, любопытный… — заулыбалась Килина. — Не сговаривали.

— Да ладно вам, тетя, не жениться же я собрался. Так спросил.

— Знаю я, как парни про молодых девок просто так спрашивают.

За столом в хате у тетки Килины собрались мужики. На столе стояла нехитрая закуска. Алексей сидел напротив Филиппа. Жаль, что не было Василины! Поглядеть бы еще раз в ее глаза… Но сейчас рядом с Филиппом сидел его старший сын Нестор. Вот его-то Алексей помнил хорошо. Высокий, как и отец, с вечно спутанными, цвета ржаной соломы волосами, с фигурой кулачного бойца, Нестор с детства был слаб умом. Говорят, он стал юродивым, когда увидел, как его мать утонула в трясине. За те годы, что прошли, Нестор ничуть не переменился.

За столом шла тихая беседа. Но, словно сговорившись, никто не поминал, как умер Аким. Когда же пару раз кто-то обмолвился словечком о «болотных духах», все смолкли и повисла напряженная тишина. Потом разговор сворачивал на безопасную колею. Мужики говорили о ценах, о приближающейся зиме, о необыкновенно теплой осени — в общем, о делах насущных.

— А чтой-то сегодня песен не поют? — вдруг спросил Нестор.

— Праздник не тот, чтоб песни распевать, — грустно с другого конца подал голос Алфим — Иль забыл, Аким ведь…

— Аким песни любит, — словно, что-то вспоминая, проговорил Нестор, — Как гости к нему шли, я им свою любимую спел…

В хате притихли.

— Очень им песенка понравилася… Если к кому еще гости придут, я и там… У меня еще одна песенка есть… — и радостно засмеялся.

Нестор замолчал и, не обращая ни на кого внимания, потянулся за огромным соленым огурцом.

— Да вы, люди добрые, не слушайте его. — Филипп попытался как-то сгладить тяжелое впечатление. — Сами знаете, несет невесть что.

Он встал и вытянул за руку из-за стола Нестора.

— Так что прощевайте. Нам еще по хозяйству управиться надо.

Не договорив, он пошел из хаты, ведя за руку сына, который был и в плечах пошире, и на голову выше отца.

Алексей видел в окно, как отец с сыном пошли со двора. Отец что-то сердито выговаривал, а сын жевал огурец и вертел по сторонам головой. Филипп не выдержал и дал подзатыльник. Недоеденный огурец упал в дорожную грязь. Нестор, размазывая по лицу слезы, поплелся следом за Филиппом.

Потянулись из-за стола и другие.

Алексей еще покурил на крыльце с мужиками и отправился на свой сеновал в сарай…

Филипп! Филипп и Нестор — вот та зацепочка. Эта мысль пришла в голову неожиданно.

14 октября 1939 года

БОЛОТА

Небольшой островок, окруженный гнилой и чавкающей топью, не самое лучшее место на земле. Барковский это прекрасно понимал, но относился к пребыванию здесь спокойно, как к неизбежному злу. Как только Ланге предложил создать группу, он решил, что должен найти свой стиль работы.

За несколько дней он сколотил крепкую команду. Ребятам было глубоко наплевать на происходившее вокруг, кроме обещанных им хороших денег. Они умели профессионально убивать любым оружием и без оного. И не умели много думать.

Никто из группы, за исключением самого полковника, его сына и Чеслава Леха, их телохранителя, не был связан с этими местами. Потому никто не рвался навестить родственников, знакомых или девиц. А если и рвался, что с того? Кроме Чеслава и Кравца, тропинок на болоте никто не знал. Карта всегда хранилась у Барковского. Перебежчиков в их группе даже теоретически быть не могло. Продукты, боеприпасы доставлялись через сложную систему тропок, терявшихся в необъятной и непроходимой топи. Так же отправлялась к Ланге и собранная информация. Рацией Барковский не пользовался, боясь обнаружения базы группы. Когда люди уходили на задание, их встречали и провожали Чеслав или Кравец.

За короткое время полковник сумел прекрасно наладить лагерное хозяйство. Здесь даже была своя баня. На дальнем конце островка маленькая землянка со специальной системой труб для рассеивания дыма. Она была до того мала, что предбанник находился снаружи, под замаскированным навесом.

Барковский ходил в баню, как правило, со своим сыном, Владиславом, семнадцатилетним бывшим воспитанником военного училища, рослым, в отца, красивым и по-юношески романтичным. Обычно с ними ходил и Чеслав Лех. Но сегодня Чеслава в лагере не было. Он должен был встретить человека Ланге.

Банщик уже согрел воду, протопил маленькую парилочку. Барковские разделись. Прохладный ветер скользнул по их обнаженным сильным телам. Зябко. И они быстро забежали в низкую дверь теплой подземной баньки. Банщик остался снаружи — охранять. Барковские мылись долго.

Сторожу надоело стоять столбом совершенно одному. Он стал рассматривать вещи командира и его сына. Под тонкой сорочкой Барковского-старшего, что лежала поверх всех вещей, ясно вырисовывалось что-то выпуклое, необычное. Вниз с лавки свисала золотая цепочка. Банщик прислушался. Из-за двери слышался глухой шум — отец и сын вроде не собирались выходить. Он аккуратно приподнял сорочку и осторожно вытащил диковинную штуку. Яйцо не яйцо, цветок не цветок, только все из золота. И портрет странный. Банщик, тихо ступая, вышел из-под тени навеса и стал рассматривать штуковину. Дорогая. На сколько потянет? Парню хотелось потрогать хрупкие на вид золотые веточки, но было боязно. Наконец решился. Выставил вперед палец и осторожно дотронулся…

Нож вошел в шею, перебил сонную артерию, мышцы. В горле у парня что-то забулькало, он выронил медальон, схватился было за рукоять, но потом осел.

— Папа, — с ужасом произнес Владислав. — Папа!..

Барковский, еще за мгновение до этого стремительно из-под одежды доставший нож и бросивший его в банщика, спокойно сказал сыну, который не мог оторвать взгляд от умирающего:

— Одевайся. Скорее!

И, показывая пример, подошел к одежде.

— Зачем? Папа, зачем? Он же свой!

— Свой? — Барковский-старший искренне удивился. — Боже мой, какой идеализм… Одевайся живее!

— Но как же борьба? Как же Польша?

— Польша? Думаешь, я за Польшу страдаю? За жалких людишек, которые всю жизнь гнут спины перед избранными? Рисковать своей и твоей жизнью ради всего этого быдла? Никогда! Пусть дураки слушают проповеди союзников о том, как немцы и русские разодрали великую Польшу. Раз случилось — значит, должно было случиться. Скоро здесь заварится такая каша! И всем будет не до Польши. Завертятся жернова, способные перемолоть миллионы жизней…

— Что ты имеешь в виду?

— Что?! — Барковский-старший затянул ремень, подошел к убитому, вынул нож и обтер его пучком травы. Наклонился, взял медальон, повесил на шею. Приподнял убитого за плечи. — Помоги-ка…

Владислав непроизвольно отшатнулся.

— Ты что?! — сердито взглянул на него отец. — Хочешь, чтобы его обнаружили? — Он кивнул в сторону землянок. — Тогда за нас можно не дать и гроша…

Владислав взялся за ноги. Они зашли почти по колено в болото и, раскачав, бросилл труп. Раздался всплеск. Пахнуло зловонием. Трясина вспучилась и опала, надежно спрятав тело.

Потом они тщательно мыли сапоги.

— Что же мы тогда? Отец?

— Ты о чем?

— Ну об этом, о жерновах…

— А-а-а… Немцы скоро стукнутся лбами с Россией. Это неизбежно! Сюда же влезут и американцы. Они всегда не прочь поживиться. Англичане и так уже по уши в дерьме, как и вся эта европейская сволочь Пусть потом считают свои разбитые горшки… Но без нас!

— А мы?

— А мы как-нибудь вывернемся. На своей территории мы всегда сможем затеряться. А потом Скандинавия и… Понял?

— Вполне. А Польша?

— Ты опять за свое? Застегни френч… Зачем нам несуществующая Польша?

— Я не могу поверить, что ты искренен, отец.

— Бог мой, как же ты еще молод! Просто русские пришли слишком быстро, и мы ничего не смогли вывезти. Ты помнишь наши домашние коллекции? Мы не можем уйти нищими. Поэтому я и сижу здесь, лихорадочно пытаясь восстановить хотя бы часть нашего состояния, чтобы эти болота и грязь мы вспоминали, греясь на каком-нибудь латиноамериканском пляже. Нам нужны деньги, деньги и еще раз деньги.

— Папа, ты говоришь о богатствах. Но из-за какой-то побрякушки убил…

— Мальчик, если со мной что случится, запомни — ты можешь потерять все богатства, потерять все, но обязан сохранить этот медальон. В нем то, что сделает тебя после войны немыслимо богатым человеком. Запомни — только после войны! Пока все не кончится, этим воспользоваться нельзя. Но, кроме нас с тобой, об этом никто не должен знать. А если сохранить не удастся, он должен исчезнуть. То, что там есть, принадлежит только Барковским.

Отец и сын были одеты, причесаны.

— Когда мы вышли, банщика не было!..

— Понял! — кивнул Владислав.

Они медленно пошли к лагерю. Когда отец и сын отошли достаточно далеко, заросли высокой травы зашевелились, и из них вышел невысокий плотный человек с широким лицом. Это был Кравец, помощник Барковского, бывший поручик корпуса охраны пограничья. Он шел к пану командиру с весьма спешным вопросом. Но успел заметить самое начало быстрой драмы. А увидев, счел за благо спрятаться. Так он услышал и весь разговор отца с сыном…

— Любопытно, — пробормотал он едва слышно и поспешил пойти в другую сторону.

ЖИВУНЬ

Все начиналось прекрасно. Тетка Килина хлопотала, расспрашивала и кормила. Своих детей у нее не было, но добрая половина деревни называла ее бабушкой. Бабы приходили к ней посоветоваться, поделиться, а то и поплакаться.

С появлением Алексея визитов стало больше. А как стало известно, что он рад будет за умеренную плату выполнять заказы, к нему стали приносить старые фотографии, с которых он делал цветные портреты. Понесли и потрескавшиеся иконки — подновить. Порой собиралось несколько человек у Килины в хате или на дворе — смотря где работал, — садились чуть в сторонке, чтобы не мешать, и вполголоса разговаривали о том о сем, посматривая, как это у него ладно все получается.

Заходил Паисий, полюбопытствовал, снова к себе пригласил. Но потом его, как учителя, в город вызвали. Несколько раз был Алфим-скорняк, смотрел, спрашивал. Заходила и Василина…

В общем, многие соседи успели заглянуть к Килине за эти дни. Но дело стояло все так же на месте. О банде никто ничего не зиял. Или делали вид, что не знают. Когда Алексей хотя бы вскользь упоминал о бандитах, его приятели детства и их родичи, прежде охочие до разговоров, примолкали, отвечали нехотя, с огромным нежеланием, ссылаясь на то, что чем больше говоришь — тем легче накликать беду. Алексей чувствовал, что дальше расспрашивать действительно нельзя: вовсе разговор прервется. И вновь начинались воспоминания детства, пересуды, переряды, рассказы: у кого как что сложилось и что не сложилось и, как водится, о политике. Здесь уже Алексей старался уйти от ответов.

Не вышел на него за эти дни и связной. Алексей добросовестно носил на шее вместе с крестиком ключ. На это многие обращали внимание. Алексей отшучивался: мол, хочу к этому ключу дом себе подобрать

Наконец он убедил себя, что мысль, мелькнувшая у него в первый день, — единственно правильная. Человеком Астахова, который мог помочь или хотя бы сообщить что-нибудь конкретное, был Аким. «Дух болот» каким-то образом прознал это и уничтожил его. Значит, связи с Астаховым нет. Когда она появится — неизвестно.

Потом прошел слух, что русские с «болотным духом» столкнулись, своих много потеряли, а тот ушел, в болоте растворился. Это окончательно утвердило решение Алексея действовать самому.

Он хорошо запомнил слова Астахова, что где-то рядом находится осведомитель банды. Но для этого самому надо вычислить, кто же связан в Живуни с болотом. Впрочем, есть и другой путь — пусть поползет слушок про него по деревне.

Первым он пошел к Тодору. Тот ему второго дня свою карточку принес. Да еще с его сыном Тимошкой они в детстве знались.

Хозяин был дома. Он что-то писал, поминутно слюнявя карандаш, неуютно сидевший в больших пальцах.

Алексей поздоровался.

— Здоров… — Тодор спрятал бумажку за божницу, подошел, протянул тяжелую руку. — Проходи, гостем будешь.

— Спасибо. Я вот работу принес. — Алексей подал написанный акварелью портрет.

— Ну-кось. — Тодор подошел к окну, разглядывая. — А что? Похож! Ей-бог, похож… Это ж надо… Да ты садись, садись.

Он вышел в другую комнатенку, грузно ступая по домотканым полосатым половикам. Вернулся скоро, держа в одной руке миску с яблоками, я в другой — початую бутылку с мутноватой жидкостью и пару лафитников зеленоватого стекла:

— Обмыть треба!

Алексей пригубил. Тодор одним махом влил самогон в заросший сизым волосом рот. Похрустел яблоком.

— Чего в город не поедешь? Деньгу, чай, поболе этой зашибал бы.

— Здесь поспокойнее, случись чего.

Тодор испытующе глянул на него из-под кустистых бровей:

— Не уверен, стало быть, в новой власти?

Алексей только пожал плечами, не отвечая.

— М-да… — крякнул Тодор и снова потянулся к бутылке. — Вот и я… — не договорив, он махнул рукой и выпил, не дожидаясь Алексея. — Про колхозы слыхал?

— Приходилось.

— М-да-а… Люди говорят, и у нас будет этот самый колхоз. Оно, может, и хорошо, а с другого боку — оно тоже… — Тодор покрутил в воздухе рукой и снова налил. — Раньше-то оно, как теперь кажется, все попроще вроде було, понятнее…

Поговорили немного о том, как было раньше. Сошлись на том, что и тогда все было не так уж чтобы…

— А ты-то, я слыхал, сюда с немецкой стороны прибег? — навалился грудью на стол прихмелевший Тодор, приближая лицо к Алексею. — Болтался, стало быть, как это самое в проруби, промеж тех и этих… М-да… Все повидал. Вот и скажи, немец, он что?

— В каком смысле?

— А в этом… Жить при нем как?

«Нет, он не пьян, — заключил наблюдавший за ним Алексей, — хитрит, выпытывает что-то».

— Жить-то? Жить при всех можно. Там тоже люди живут, кто имеет на что.

— А у тебя что же? Стало быть, не було? Потому и сбег?

— Да не-е… — Алексей задумчиво покрутил стаканчик с самогоном. — Можно было бы попробовать, только как обратно попадешь?

Тодор усмехнулся:

— Не наелся — не налижешься! Все! Обратного ходу, думаю, не будет.

— Я бы попробовал, — словно не слыша его, повторил Алексей, — дядько Тодор, может, подскажешь…

— Нет… — не дав договорить, махнул у него перед носом рукой Тодор. — Нет… Я с властями никогда не ссорился! Ни с какими! Нонешние прикордонники — люди серьезные. Да и немец там… — Он кивнул куда-то себе за спину.

— Что немец?! Они тоже люди, а если с ними по-людски…

— По-людски… — передразнил Тодор, выливая себе остатки самогона. — Много ты понимаешь. А земля своя, хата?!

— Да у меня ни земли, ни хаты. Да и не на век же я туда сбираюсь. Так, надо побывать…

— Э-э-э… — отмахнулся Тодор, — не дело это! Не дело! Понял? Дурь это в тебе молодая гудет, в башке-то… На своей земле человек жить должон! На своей! Понял? Так что брось ты это дело. Ты не говорил — я не слыхал! Усе! Получи свои гроши и бывай. — Он выложил на стол советские зеленовато-серые трешки с солдатом, пододвинул Алексею. — На-ка вот.

От Тодора Алексей пошел к Янке, на этот раз не отдавать, а брать заказ. Тот недавно заводил с ним разговор. Пока сидели и разговаривали, Алексей намекнул, что хотел бы узнать тропки за кордон, уж больно надо по делу туда. Здесь он тоже ничего определенного не узнал. Но зато их разговор слышала Ганна, жена Янки, самая толстая баба в Живуни и самая большая любительница сплетен. Она из любого незначительного события делала повод для пересудов дня на три.

Он был собой доволен. За полдня успел многое. Слухи поползут, и в первую очередь среди тех, на кого Алексей и рассчитывает. Рано или поздно они должны дойти до банды.

На сегодня же Алексей наметил сделать еще одно дело посложнее: Филипп. Точнее — не он, а в первую очередь его сын. У Алексея не выходили из головы странные слова Нестора на поминках. Гости? Кого имел в виду этот взрослый мальчик?

Почему нельзя предположить, что бывший лесной объездчик связан с бандой? Все говорило за то. И поведение на поминках — увел же, увел он своего сына. И его доскональное знание леса и болот. И замкнутость. А вспомнить про убийство Акима, тогда складывалась стройная цепочка: банда — Филипп — Нестор. По болоту юродивый ходит, говорят, как по своему двору…

Алексей и не сомневался бы в своих выводах. Но была еще Василина. Не укладывалось как-то: у пособника банды — такая дочь. Предположить, что и Василина помогает банде, Алексей и вовсе не хотел.

Хозяйство Филиппа было километрах в двух от деревни.

Крепкий, приземистый, мрачноватый дом стоял на краю леса под высокими елями. Лежавший у порога старый охотничий пес лениво тявкнул и отошел в сторону. «Окошки-то как бойницы», — прикинул Алексей и, толкнув крепкую дверь, вошел в дом.

Внутри оказалось удивительно светло и чисто. Выскобленный пол, веселые занавесочки, недавно побеленная печь с вмазанным осколком зеркала над загнетком. Широкая кровать с горой подушек. Покрытый домотканой вышитой скатертью стол.

— Мир дому… Не помешал?

Филипп, чистивший на лавке у окна ружье, недовольно повернулся.

— Проходи, коль пришел… Садись… — Он пододвинул ногой табурет, отложил ружье, вытер руки тряпицей.

Алексей огляделся. В доме никого, кроме них, не было.

— Нужда до вас, дядько Филипп. Хочу к теплым ключам сходить. Помню, где-то здесь, а дорогу запамятовал. Подскажете? А то боюсь в трясину угодить.

— От как… Семь лет мак не родил, а голоду все не было, — дернул жесткой щеткой усов Филипп, показав крепкие зубы. — Ну и дела у тебя, — он тихо посмеялся, покрутив головой вроде как с облегчением. — На что они тебе сдалися, ключи-то?

— Красиво там. Нарисовать хочу.

— Во-она… — протянул Филипп, снова берясь за ружье. — Переждал бы ты с этим. Успеешь еще, нарисуешься.

— Как это? — сделал удивленное лицо Алексей.

— Ты что? В самом деле дурной али прикидываешься? — отставил ружье лесник. — Болота тама! На болотах, сам небось знаешь, что творится. Трясину и искать не придется. Сама найдет.

«Найдет» — это он о банде, точно, о банде. Надо порасспросить. Если все же у него связи с «духом» нет, все равно Алексей в выигрыше — ни у кого не возникнет вопроса, почему он у всех спрашивает, как перебраться за границу, а со знающим человеком и не пробовал столковаться. А так: пытался, да тот отказал. Сам же Филипп, молчаливый по натуре, рассказывать о том, кто и зачем приходил да на чем сошлись, не будет.,

— Вот вы о чем… — Алексей достал кисет, протянул хозяину. Тот взял, покрутил, рассматривая, понюхал табак и вернул.

— Я свой курю… Ты в хате не смоли!

— Ладно, дядько Филипп. Вы только дорогу укажите, а там уж я сам как-нибудь… Небось «дух»-то не огонь. С ним и столковаться можно.

— Может, и так, — недобро усмехнулся объездчик. — Да только я пока еще таких не видел.

— А-а! — махнул рукой Алексей. — Зачем я ему, «духу»? Не на это же он позарится, — он кивнул на холщовую сумку с бумагой и красками. — Так расскажете, как идти?

— Плохую ты, парень, тропку выбрал. К. кордону она. Там и «дух», и новые прикордонники сторожат. Каждый свое… Да и не пройдешь один там, как ни рассказывай.

— Человека надежного укажите, такого, что проведет.

— Надежного?.. — усмехнулся Филипп — Ты на погосте не пробовал пошукать? Там ребята самые надежные. Никому уже не разболтают.

— Господь с вами, — перекрестился Алексей, внутренне похолодев: «Неужели он об Акиме?»

— Ты, значит, дорогу выбираешь? На распутье долго не простоишь, да и не дадут… Ладно, пойдем на крыльцо, покурим…

Вышли. Молча присели на согретые осенним солнцем ступени, закурили. Подошел пес, потерся мордой о колени хозяина.

— От неметчины, говорят, ты прибег? — спросил Филипп.

— Вроде того…

— От неметчины… А кисет-то у тебя русский!..

— На базаре купил, с махрой вместе, — спокойно ответил Алексей и посмотрел прямо в глаза Филиппу. Тот отвернулся.

«Это же надо, по вышивке определил… Не подумали. Сменить? Нет, подозрительно будет. Может, он уже сегодня обо мне «болотному духу» доложит… А может, и нет».

— Ладно, дядько Филипп. — Алексей поднялся. — Нет, так нет. Бывайте, спасибо за разговор.

— Погоди… — Объездчик придержал его за рукав, усадил. Помолчал немного, думая о чем-то своем. — Хорошо ты это делаешь. Глядел я на писанки твои… А горячие ключи… Дело твое. Самому не с руки мне, а ты, что же, сходи, пока светло. Провожатого, дорогу показать, я тебе дам… Василина!

Скрипнула дверь сарая, и в темном проеме появилась девичья фигурка. Стройная, тонкая, прикрылась от света ладошкой, посмотрела в их сторону…

Она была рада, что пошла с Алексеем, и не скрывала этого. Они то молчали, то болтали о пустяках. Василина что-то вспоминала смешное о детстве, Алексей рассказывал забавные случаи, которые приключались с ним, церковные анекдоты.

Она снова вспомнила что-то из детства. Он, извиняясь, улыбнулся и сказал, что не помнит этого случая.

— А я помню, — она остановилась совсем рядом с ним, вдруг стала серьезной и мудрой. — Я о тебе все помню. Ты мне очень нравился, Тогда… И ты вот здесь…

Постояли немного. Потом пошли дальше по тропинке. Молча.

— Василина!..

Хотел окликнуть нежным, мягким голосом, а получилось визгливо и с хрипотцой. В горле застрял неизвестно откуда взявшийся комочек. Девушка остановилась, повернулась к нему и посмотрела с надеждой и болью.

— Василина, — повторил он, протянул руку и коснулся светлых волос. Она взяла в свои руки его ладонь и потерлась щекой, прижалась к нему и поцеловала, едва коснувшись губами губ…

15 октября 1939 года

ЗАБРОДЬ

Ланге любил получать письма. Разные, от знакомых и малознакомых. Ему нравилось, разглядывая запечатанный конверт, пытаться угадать, что в нем.

Поэтому фельдъегерь, который вошел к нему в кабинет, развеял его мрачные мысли. Повод для раздражения был более Чем серьезный. НКВД накануне ликвидировал группу «ОЗОН», что действовала в Белостоке. А он очень рассчитывал на нее.

Отпустив фельдъегеря небрежным кивком, Ланге поставил пакет перед собой на стол и стал рассматривать. В правом верхнем углу плотного, из желтоватой бумаги конверта, нахохлился головастый орел, держащий в мощных когтях венок со свастикой. Чуть ниже жирным четким готическим шрифтом было крупно написано:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Еще ниже, уже на машинке, отпечатано:

«Майору Густаву Иоахиму Ланге».

Конверт накрест прошит серыми навощенными нитками, сзади они были завязаны и запечатаны сургучной печатью с орлом и свастикой. Внизу от угла до угла тянулась строчка:

«Вскрыть немедленно по получении!»

Здесь не погадаешь! Ланге подобрался. Протянул руку за ножницами и вскрыл пакет. Внутри оказались несколько отпечатанных на машинке листов.

На первом был гриф:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«ТОЛЬКО ДЛЯ РУКОВОДЯЩИХ СОТРУДНИКОВ АБВЕРА!»

Ланге положил листки на стол и, склонившись над ними, начал читать.

Та-а-ак! Этот он ждал. Но не сейчас. Наверху решили начать массовую заброску агентуры к русским и предлагают срочно восстановить связь с белопольской резидентурой, для чего приказано срочно направить эмиссара абвера в Западную Белоруссию.

Торопятся там, наверху. Торопятся. А где торопливость, там возможны и ошибки. За короткий срок надо подготовиться к приему и переправке людей, предназначенных для глубокого внедрения у Советов.

Ланге с легким раздражением выдвинул из сейфа ящик с картотекой на бывшею белопольскую агентуру, быстро пробежал пальцами по карточкам. О некоторых известно все. А остальные? Где они сейчас, эти люди, числившиеся в его картотеке под различными псевдонимами? Может, уже приручены НКВД и держат их сейчас, как подсадных уток, ожидая, когда пожалуют гости? Их надо еще проверять и проверять, а чтобы создать практически новую сеть, тоже нужно время.

Интересно, начальники соседних абверкоманд тоже получили что-то подобное? Хотя что из того, если даже и получили? Ведь у них нет никаких надежных выходов на русские территории. Были бы — Ланге давно бы уже знал об этом. Не зря же он столько времени провел с ними за рюмкой и картами…

И все же за начальников соседних абверкоманд ручаться сложно.

Сосед слева, Зейнц-Мюллер, в счет не идет. Будь у него что-либо стоящее — давно бы раззвонил о своих успехах.

Сосед справа. Одутловатый, молчаливый саксонец Бользен. Стреляный волк. Если что и есть — будет молчать. Но при успехе отрапортует первым и себя выставит как истинного героя.

Ну да бог с ним. А что, собственно, у него самого? Какие козыри? Кое-что есть. Ланге держит «полковника» в своем резерве. Как откармливают гуся? Раскрывают клюв и насильно вставляют кишку, через которую забивают зоб зерном. Вот так и он, набьет зоб «Русского гуся» своей агентурой при помощи группы «полковника» Вот когда пригодится «тихая банда».

Надо действовать Сегодня должен появиться человек из болот. С ним-то и уйдет на ту сторону эмиссар. Как только от него будет получен сигнал о благополучном прибытии и готовности принимать гостей, пойдут другие, которых пошлют из центра. Только плохо, что подготовка «Фауста» еще и на треть не закончена. Но некогда. Адреса, которые он не успел заучить, надо будет зашифровать и дать с собой.

Ланге закурил. Глубоко затянулся и лишь после этого резко и быстро снял трубку полевого телефона.

— Здесь Ланге! Это вы, Штаубе? Да-да, все нормально. Срочно подберите комплект формы русских по известному вам размеру. Нет, офицерскую. Род войск? Лучше общевойсковую. Да нет, не выше капитана. Да, да. Что? Пехотный обер-лейтенант? Думаю, самое подходящее. VH подготовьте все, что там полагается: русские часы, папиросы, белье… Проследите сами… Как переслать? Никак. Я сам с ним приеду… Разумеется, и документы. К пяти должно быть готово.

Положив трубку, он с минуту подумал, потом снова поднял ее и назвал еще один номер.

— Здесь Ланге! Сегодня отправляем «Фауста». Я не советуюсь с вами, а приказываю!.. Надо бы различать… И никаких «но»!.. Сегодня!.. Скоро вылет «фазанов»… На месте объясню…

ЖИВУНЬ

Возвращаясь из леса, Алексей не ожидал увидеть Паисия. Несколько дней назад он уехал в Белую Вежу.

— Алексей? Здравствуйте, здравствуйте… — Паисий стоял у крайней хаты, словно кого-то поджидал.

— Как поездка? — скорее из вежливости, чем из любопытства спросил Алексей.

— Прекрасно. Новая власть хочет повсеместно открыть школы. Представляете — преподавание на белорусском языке! И книжки мы будем читать тоже белорусские! А в городе, знаете ли, интересные перемены, — продолжал учитель. — Молодежь, по-моему, первая их улавливает. Вот мне любопытно было бы побеседовать с вами, Алексей. Вы ведь — явление своеобразное: представитель, так сказать, будущей художественной мысли нашего края. И сами вышли из простых слоев. Может, если время позволяет, ко мне зайдем?

Аккуратный дом учителя стоял возле рощи. На небольшом участочке еще оставалась какая-то огородная зелень.

Войдя, Паисий перекрестился на красный угол, в котором висела изящная иконка, пригласил гостя к столу и необычайно быстро растопил самовар, который так же проворно закипел.

Пока хозяин суетился, Алексей с большим интересом осматривал небольшую библиотеку. Подбор книг показался ему странным. На полке Паисия, видимо, самодельной, но сделанной с любовью, мирно соседствовали Эразм Роттердамский и Ницше, Маккиавелли и Вольтер, сочинения отцов католической и униатской церкви, Сенека. Рядом с Библией — потрепанный томик Толстого. Отдельной стопочкой — учебники для начальной школы. Новенькие, уже советские.

Алексей удивился. Отпевает покойника и читает Вольтера? Привычно крестится и держит в библиотечке Ницше? Может, он того?.. Не совсем в своем уме? Но не много ли ненормальных для маленькой полесской деревушки? Да и откуда у него такие книги?

— Интересуетесь?

Алексей невольно вздрогнул. Паисий подошел сзади неслышно. Смотрел сквозь очки с непроницаемой усмешкой.

— Да. Откуда у вас это?

— Читали? — Учитель ласково погладил книги. — Не все. О многих только слышал.

— Вот и я тоже, — вздохнул Паисий, — не удержался, взял кое-что, когда ходил с мужиками в имение. Все одно бы раскурили. Я полагаю, взять книги — это не грех…

«Вот как? — насторожился Алексей. — Он тоже был в усадьбе! А потом убили Акима. Интересно…»

— Да, молодой человек, — Паисий продолжил разговор за столом, — в удивительное время живем. Испытания великие прошли. Какие еще будут — то неведомо…

— Да разве кто знал свое будущее? Неинтересно.

— Может быть, так. Но хочется знать, что там, за пределом того продвижения, что нам отпущено. Рай вселенский или ад жестокий. Ибо сказал господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил… Не находите, что к этому идет?

— И вы в это верите? В такой мрак?

— Сомневаться человеку необходимо! Так учил Блаженный Августин, — лукаво усмехнулся учитель. — Однако согласитесь: сильно смахивает на то, что несут эти, которые за кордоном.

— Немцы?

— Вот именно! Только скорее фашисты… А Библия — умнейшая книга, первый учебник человечества. Вы в бога верите? Алексею в вопросе послышалась каверза.

— Верю, понятно. На службу хожу. Посты соблюдаю…

— Ах, если бы хождение на службы и соблюдение постов делали человека лучше! Бог, он ведь что? Он — символ. Главное, чтоб человек, оглядываясь на символ, стремился к совершенству.

Разговор заинтересовал Алексея, но некоторые повороты настораживали. Откровенность — хорошо. А если провокация? Не было же Паисия несколько дней. Как проверишь, что все эти дни он провел именно в Белой Веже?

— Вы, Паисий Петрович, несколько раз повторили «совершенство, совершенство». А где оно, совершенство?

— Абсолютного совершенства нет! И не будет никогда! Зато есть стремление к нему. Человечество все больше добреет, все больше умнеет…

— Доброты что-то не слишком много я видел, пока по дорогам скитался, — перебил Алексей. — Да и здесь…

— Так сразу все не могут стать добрыми. По нескольку капелек добра каждое поколение в огромном мире зла добавляет. Добро — это просто: когда человек может и дает что-то ближнему своему. Не вещи, нет! Душу, тепло свое.

— Можно подумать, зло само добровольно отдаст свои позиции.

— Ни в коем случае. Зло тоже стремится к совершенству. И оно — о, не сомневайтесь, — умеет захватывать и души, и тела. Средства, полагаю, известны: богатство, которое крепче стен отгораживает человека от других людей. Слава, которую незаслуженно свалили на голову недостойного. Власть — в руках жестокого… Да мало ли… Еще в Экклесиасте сказано: и обратился я и видел под солнцем, что не храбрым достается победа, не мудрым хлеб, и не у разумных богатство, и не искусным благорасположение…

— Хорошо. Так что же делать?

— Бороться! Я думаю, что порядочные люди каждого поколения должны объединяться, чтобы противостоять злу. Как можно больше добра! Ну а если зло сопротивляется этому — то добро нужно утверждать насилием!

Алексей почувствовал: вот оно, главное!

Он так занялся своими мыслями, что вполуха слышал продолжение фразы:

— …но насилием, порожденным как ответ на насилие. И даже в нем должна сохраняться идея добра: любящих меня — и я люблю…

Паисий замолчал и вопросительно посмотрел на Алексея.

Тот, очнувшись от своих раздумий, решил задать еще один вопрос:

— Крестоносцы тоже добро вроде делали… Насилием…

— Любящих меня — и я люблю, — снова не совсем ясной фразой ответил Паисий.

Это были слова пароля. Те самые, что сказал Астахов. Алексей тогда удивился их религиозному оттенку.

— …И ищущие меня — найдут меня, — неуверенно ответил он, еще подозревая, что здесь простое совпадение.

— Ключик проверять будем? — улыбнувшись, спросил Паисий.

Алексей стянул через голову веревочку с ключом и отдал Паисию. Тот вставил его в замок, который висел у него на сундучке, и повернул. Дужка, слабо щелкнув, отошла.

— Ну что же, прекрасно… — Учитель вернул ключ.

Беседовали они долго и не спеша.

Паисий подробно рассказал Алексею все, что знал о Барковском, о банде.

— Но как найти их пособников, — Паисий кивнул за потемневшее окно, в сторону болот, — не знаю.

— Хоть какой он, этот Барковский? Я ведь его ни разу и не видел, когда жил здесь. Внешность вы можете описать?

— Описывать словами? Бог мой, как я мог забыть. Надо было об этом вспомнить в городе, да что уж теперь… Хотите сами увидеть?

— Увидеть?

Алексей заинтересовался. Астахов просил по возможности узнать приметы бандитов. Правда, из-за сложности он считал это маловероятным. А тут…

— Да. Два года назад церковь нашу расписывали. Пан потребовал, чтоб его с детьми в лике святых изобразили. С тех пор тот угол во время служб пустует.

— Взглянуть бы на этого святого бандита? Церковь-то закрыта.

— Церковь закрыта. Ключ у священника, а он пропал.

— Может, взломать?

— Не стоит. Вдруг церковь заперта не случайно? Впрочем, можно посмотреть ночью.

— Ночью?.. Почему ночью?

— Днем несподручно. Привлечем внимание. На окнах там решетка, сами окна узкие. А вот на крыше листы железа отошли. Можно оттянуть и пролезть Вы — человек молодой, тренированный. Залезете — поможете мне…

— Зачем вам?

— Я покажу, где это.

— Вдвоем плохо. Вы, Паисий Петрович, лучше подстрахуйте на улице. Темнеет рано…

— Ладно, подумаем. А вы, поговаривают, зачастили в лес. Надеетесь там встретить кого-нибудь? Напрасно. Вряд ли они так открыто гулять станут. Я лично пока никого не видел. — Паисий внимательно посмотрел на Алексея. — Уж не дочка ли Филиппа тому причина?

Алексей не ответил

— Любовь, молодой человек, прекрасна. Но в прошлом году ее назвал своей невестой Чеслав Лех. Она отвергла его. И все же…

— Чеслав? Кто это? — удивленно спросил Алексей.

— Правая рука Барковского. Его цепной пес Любому готов перегрызть горло за хозяина. Да и за себя… А раз пан здесь но исключено, что и он при своем хозяине.

«ГОНЧАР» — «ДОНУ»

«…Абвер готовит массовую засылку на советскую территорию специально подготовленных агентов. Руководителям приграничных абверкоманд дано предписание о срочном создании перевалочных баз для заброски агентуры на нашу территорию. На первом этапе планируется осуществление переброски специальных эмиссаров, уполномоченных подготовить условия для приема засылаемых агентов — операция «Фауст».

Второй этап операции — «Вылет фазанов» — представляет собой массовую заброску агентуры абвера на территорию СССР. Забрасываемая агентура ориентирована на разжигание национальной розни в приграничной полосе, создание «пятой колонны», сбор политической и военной развединформации, а также организацию и осуществление террористических актов…»

16 октября 1939 года

МИНСК

Сводка писалась легко. Астахов даже и не останавливался, формулируя фразы.

«…В городе Белостоке задержан переодетый в штатское платье бывший белопольский ротмистр Вельчинский М.К., намеревавшийся совершить переход через границу, временно установленную на участке Ломжа — Белосток. При проведении обыска у последнего в доме был обнаружен большой подземный тайник. В нем изъято: патронов — 300 тысяч, гранат — 1357 шт. и четыре ящика взрывателей к ним, пулеметов — 3 шт., 40-мм зенитная пушка с полным боекомплектом. Склад предназначался для действовавшей в окрестностях города Белостока и самом городе фашистской группы «ОЗОН», пытавшейся объединить реакционное подполье для вооруженного выступления против частей Красной Армии, надеясь на помощь немецких войск. Работа по ликвидации группы «ОЗОН» продолжается».

Астахов услышал, как скрипнула дверь, и поднял голову. На пороге стоял заместитель начальника управления Ягупов.

— Пишешь? — Он сел в кресло у стола. — Давай прочту. Это все ладно, — одобрительно сказал Иван Григорьевич, возвращая неоконченную сводку. — Как другие банды?

— «Круля» добили вчера. Прижали к реке, и те быстро кончили сопротивление. Остатки банды Вацлавского сдались. — Астахов взял папиросу, но курить не стал. — Об «ОЗОНЕ» вы читали. Напряженность обстановки спадает. Приграничная зона практически очищена от бандгрупп. Вот только эта болотная заноза!

— Как они сейчас?

— Да никак. Затаились в болотах.

Ягупов удивленно посмотрел на Астахова.

— А не допускаешь ли ты, Сергей Дмитриевич, что это боевка того же «ОЗОНА»? А Барковский, видя ситуацию, решил вернуться восвояси.

— Не думаю. Скорее выжидает него-то.

— Но, согласитесь, странно: после относительно активных действий — вдруг полное затишье.

— Эффективность их действий за прошедшее время была небольшой. Последнее задание, если исходить из того, что Барковский — командир этой группы, они так и не выполнили. Да и своих целей он еще не достиг. Пан ищет сокровища из бывшей своей коллекции. Но большая ее часть у нас в руках.

— Как проходит операция, учитывающая его «интересы»? — Работаем. Только после событий у шоссе вряд ли он сломя голову кинется в засаду.

— А вдруг, Сергей Дмитриевич, он у верен, что мы не знаем, кто он такой? Вон ведь какую таинственность развел.

— Думаю, что Барковский не дурак и понимает, что столько времени оставаться невидимкой невозможно… Тем более что рядом с ним Чеслав Лех… а эта фигура известна каждому крестьянину.

— Нравится мне, Астахов, твоя оперативная хватка. Но вот некоторых мелочей ты, человек не местный, знать не можешь. Барковский — настоящий пан. А значит, остальных он считает ниже себя во всех отношениях. Это у них, шляхтичей, с молоком материнским внутрь попало. Что же касается населения… Тут и белорусы живут, и поляки, и украинцы… Чего им всем делить? Бывшие долги панам? И банды им не нужны. Я помню, вы к этому коллекционеру живописи своего «художника» послали. Ну и как?

— Вчера получил подробное сообщение от Богомольца. На пособников банды «художник» пока выйти не сумел. Хотя все сделал правильно. Чуть подождать, и, думаю, выйдут они на него сами. Новых людей у болот тоже пока не появилось. Только вот, кажется, влюбился парень.

— Что ж плохого? Дело молодое.

— Может, и так. Но за девушкой этой перед тем, как с молодым паном уехать, Чеслав Лех ухаживал.

— А не может эта девушка быть ниточкой к банде? Если Чеслав ходит к ней…

— Думал уже. Девушка — дочь лесного объездчика. Отец — мужик простой, но уж очень скрытный. Живет по принципу: ни вашим, ни нашим. А дочь не в него. Посмелее., Она еще тогда Чеславу от ворот поворот дала. И вот представим его состояние. Девчонка отказала ему, подручному пана! Предпочла замухрышку, голь перекатную. Да сейчас попади к нему в руки Алексей, трудно представить, что будет!

— Да, ситуация… Что думаете предпринять для скорейшей ликвидации банды?

— Подготовлена система засад на основных путях, где они могут появиться. Еще вот что: «полковник» не будет хранить награбленные картины в болоте, в сырости. Значит, есть у него Тайники. Завтра выставим засаду в его бывшей усадьбе и еще в двух—трех перспективных местах.

— Что радиоперехват?

— Ничего не дает. Они рацией не пользуются.

17 октября 1939 года

ИМЕНИЕ «БАРКОВСКОЕ»

Рябову сразу не понравился этот двухэтажный особняк. Еще в сумерках, расставив посты и проинструктировав бойцов, он долго бродил по нему. Ходил туда-сюда по длинной анфиладе комнат, а предчувствие чего-то нехорошего не покидало его.

Темно на улице. А в комнатах, пропахших недалеким болотом, еще темней. Чувствуешь, будто трясина уже затянула.

Рябов зябко поежился и поправил накинутую на плечи шинель, на всякий случай пощупал кобуру, снова пошел, не торопясь, по анфиладе. Произойдет ли сегодня что-нибудь? Честно говоря, находиться в роли подсадной утки и заманивать к себе охотника ему не нравилось…

Вот как расценить сегодняшний эпизод? Рябов со своей группой (первая еще затемно незаметно прошла сюда и организовала засаду) целый день лазил по имению. Часа через полтора появилось несколько мужиков. Степенно поздоровались, поговорили о том о сем. А глаза с хитринкой. Ждут, когда начальник скажет основное — зачем в имение приехал. Понял Петр Николаевич, чем вызвано сдержанное любопытство. Понял и таить цель приезда не стал.

Предложил он мужикам вместе богатства, которые, говорят, пан где-то здесь спрятал, поискать. Молчали мужики. Объяснил он, что это сейчас народные богатства, а пан их награбил, эксплуатируя их же, мужиков. Но у тех лица стали скучными и чужими, и они под разными предлогами начали расходиться. Только один с интересом смотрел на Петра Николаевича. Его окликнули: «Эй, Нестор! Пойдем!» Но тот будто и не слышал. Подошел к Рябову, закивал головой и сказал: «А-а-а! Гостей ждешь? Праздник? Огоньки, фонарики? Придут и к тебе небось!» — и вдруг неожиданно громко рассмеялся.

На руках у него сидел какой-то полудохлый лисенок, Рябов был готов к сложному разговору и поэтому не сразу понял, что перед ним ненормальный. Даже сейчас, спустя несколько часов, не мог он избавиться от неприятного осадка.

В светлое время бойцы дотошно простукивали стены, заглядывали в дымоходы, лазили по подвалам. Но всего, естественно, осмотреть не успели. И почему Астахов решил, что эта их суета в именин поторопит Барковского? Ну ладно, просто оставить засад\. А то впрямую говорим, что знаем, кто он и зачем нужен.

Петр Николаевич поежился. Холодает уже. Потрогал ноющую рану над ухом, залепленную пластырем. Боль отдалась уколом в затылке. «Контузило все ж таки», — вздохнул Рябов и пошел к лестнице. Спустился вниз. Красноармейцы, что сидели рядом с ручным пулеметом, — отсюда хорошо простреливались подходы к дому, — при его появлении настороженно оглянулись.

— Ну как? Тихо? — спросил Петр Николаевич.

— Тихо…

— Вы повнимательнее. Сами знаете, кого ждете.

— Тут вроде огонек мелькнул.

— Где? Когда?

— Да вон, между деревьев, на пригорке, церквушка. Видите? Там, минуты четыре назад. Хотели сразу доложить, но вот решили подождать. Может, еще что появится?

Рябов и сам, стоя на втором этаже у окна, заметил мелькнувшую светлую точку у церкви. Но больше ничего не было, ни движения, ни шума. Что делать? Послать разведать? Или сразу группу? Но не было у него такого приказа.

А вдруг он сейчас отошлет туда людей, а здесь появится Барковский? Нет, группу он ослаблять не может. Рябов успокоил себя тем, что, ничего не предприняв, приказа не нарушит.

— Показалось, — спокойным тоном сказал Рябов красноармейцам. — Церковь заколочена. Я сам осмотрел. Вот такой замок висит, а светляки в глазах от усталости. Со мной так бывало. В империалистическую, помню, стоишь на посту, вглядываешься в темень — все глаза проглядишь. Начинает тебе мерещиться: то огни, то шорохи… Ну, поглядывайте тут.

Он зашагал по коридору проверять другие посты…

ЖИВУНЬ

Алексей был не слишком тяжелым, и все же Паисий даже прикрякнул, когда тот вскочил ему на плечи. Алексей чувствовал, что опора под ногами совсем ненадежная. Повесив моток веревки на шею, он искал выступы.

— Ну же! — на выдохе простонал внизу Паисий.

Вот наконец-то приличный выступ. Алексей быстро подтянулся, зацепился за край карниза, вскарабкался на него.

— На крыше, ты там… не загреми… — донесся снизу заботливый шепот еще не отдышавшегося Паисия. — Левее возьми. Там листы оторваны… Я У часовенки посторожу. Если что — камешек в крышу кину.

Тихо скрипнул песок под ногами уходящего Паисия.

Алексей нагнулся и стал ощупывать руками давно некрашенное железо старой церковной крыши, осторожно двигаясь вперед. Вот и оторванные листы. Потихоньку, чтобы не было шума, стал отгибать их. В тишине старое железо жутко скрежетало. Алексей болезненно поморщился. На ощупь выбрал стропило потолще, привязал веревку, дернул, пробуя. Пропустив ее вниз, начал спускаться Под куполом было еще темнее, чем там, наверху.

Ноги вдруг нащупали опору. Обвязавшись веревкой на всякий случай, Алексей чиркнул спичкой. Слабое пламя сначала ослепило его. Со второй спички, когда глаза уже привыкли, он увидел, что стоит почти на пересечении балок, расходящихся лучами в стороны. Сейчас эта опора здорово могла помочь. Только вот веревка… Мешается, а отпускать нельзя.

Дошел до стены. Дальше узкий карниз, но если ползти вплотную к холодной шершавой стенке, вполне можно пройти.

Так, здесь должен быть выступ. Вот и вздохнуть можно. Он осторожно спустил ноги, усаживаясь на небольшую каменную площадку, зажег коптилку. Темнота чуть расступилась. Если ему повезло и он угадал направление, то здесь и должна быть та самая роспись, которая ему нужна.

Алексей осторожно повернулся, поднеся коптилку ближе к углублению. На грязном от тусклого света голубом фоне расписанной штукатурки виднелись фигуры святых. Угадал, они

Паны стояли рядом, подняв правые руки, словно благословляя или грозя! Тот парень, что делал эту роспись, был старательным исполнителем. Он попытался оставить благочестие святости, которое было очевидно на старом, закрашенном изображении. И все же в лицах новоявленных святых Барковских было много далеко не праведного. Алексей поставил коптилочку на карниз, рядом с собой, достал из-за пазухи листы бумаги, карандаш и принялся рисовать. Начал он с полковника польской разведки, немецкого пособника и руководителя банды, именуемого в народе «болотным духом», с Барковского. Чувство настороженности, которое было вначале, исчезло.

…Скрипящий звук раздался внезапно, резко и страшно. Алексей судорожно задул коптилку, сжался в углу за выступом перекрытия. Сидеть было неудобно — на корточках. Но не устраиваться же удобнее, когда тяжелая дверь уже тонко и противно заскрипела на давно немазанных петлях…

По полу, покрытому стертой каменной плиткой, по стенкам с потускневшими картинками из жития заскользили нереальные синие лучи. Гулко, многократно умножаясь от ударов в стены, метались звуки шагов. У порога кто-то задел прикладом дверь и зло чертыхнулся. «Банда», — понял Алексей.

Снизу доносились негромкие команды. Несколько человек подошли к алтарю.

«Почему же Паисий не подал сигнала? — с тревогой подумал Алексей. — Неужели со стариком что-то случилось?»

Между тем внизу один из мужчин нагнулся, что-то вставляя в камень ступеней алтаря. Ломик. Плита начала, хотя и с трудом, подвигаться. Открылся черный провал потайного лаза, который был сверху хорошо виден на фоне светлых плит пола.

Высокий, в офицерской форме, протянул фонарь действовавшему только что ломиком. Тот начал спускаться вниз. Здесь же тайник! Тайник, о котором никто и не подозревает! Только что гам они хранят? Алексей попробовал еще чуть подвинуться, чтобы лучше видно было…

У-у-у! Гулко ударило внизу. Бандиты присели, хватаясь за оружие. Лязгнули затворы карабинов. Все! Проклятая коптилка. Упала-таки. Маленькая-маленькая, а сколько грохота!

По стенкам беспомощно заметались лучи фонариков.

Вот мелькнул один по глазам и проскочил мимо. Проскочил и вернулся снова. И тотчас остальные скрестились на выступе.

— А ну? Кто тут? Слазь! — Голос был сиплым, низким и повелительным. Алексей распрямился на карнизе.

«Высоко…» — Он непроизвольно вздрогнул.

Так. Наверх не полезешь. Там тоже может быть кто-нибудь. Остается — вниз и через дверь. Но как до нее доберешься?

Он взялся за веревку и, слегка оттолкнувшись ногами, заскользил вниз. Но уже у самого пола вдруг с лету, используя всю свою ловкость и силу падения, резко выбросил ноги вперед. Сиплый, что ближе всех подошел к канату, кулем покатился по каменному полу.

Алексей по-кошачьи быстро вскочил на ноги. Бандиты растерялись. Еще одно мгновение подарила ему судьба.

Где ж она, эта дверь? Впрочем, дверь-то на месте. Только перед ней трое. Алексей рванулся на этих, что приготовились его встретить.

И вдруг ночь вспыхнула и пошла радужными кругами. Яркий свет сдавил его всего, не давая вздохнуть. И только после этого, уже теряя сознание, он почувствовал боль в затылке…

Снова яркий свет в глазах. Он начинает меркнуть, и Алексей ощущает, что по щекам льется что-то холодное. Он пришел в себя.

Голоса отчетливо слышны. Говорили по-польски.

— Глянь! Аж из носа кровь потекла. От, удар! Может, ты сразу ему нос перебить умудрился?

— Зачем ему теперь нос? Покойнику что с целым носом, что с перебитым — все едино. Черви разбирать не будут. Кладбище-то под боком. Убирай в любую могилу.

Что с ним сейчас сделают? Неужели убьют? Нет, пока жив — надо жить! Руки связаны. А ноги? Алексей постарался незаметно пошевелить одной ногой.

— Гляди-ка, задергался. Живой, значит.

— Поставь его на ноги. Давай сюда!

Алексей не без труда поднял ставшие странно тяжелыми веки. Тусклый синий свет высвечивал фигуру плотного приземистого мужчины средних лет. Большой козырек фуражки скрывал его лицо. Была видна только тяжелая бульдожья челюсть и тонкие ехидные губы с ниточкой темных усов сверху. Подошел другой человек. В полумраке угадывались высокая стройная фигура, затянутая ремнями амуниции, тускло мерцающее серебро позументов на воротнике мундира.

По бокам Алексея стояли еще двое. Они не столько держали, сколько поддерживали. Правда, он уже понемногу начал приходить в себя, но если уж держат, почему не опереться. Тот, что стоял в тени, шагнул вперед.

— Эй, кто там, посветите еще сюда, — негромко, но властно приказал он. Плотный услужливо сдвинул синее стекло на фонаре. Яркий свет полоснул по глазам Алексея. Вспышка осветила и лицо человека. Такое же, как на фреске. Только живое. Барковский?! Сам?!

— Кравец? — резко сказал Барковский. — Вы в своем уме?!

Он быстро выхватил у своего подчиненного фонарь и выключил его.

— Зачем же понимать так буквально. Достаточно и синего цвета. Тем более для того, кто скоро покинет нас… навсегда. Имение не так далеко. Свет могут увидеть. Вы же не хотите, чтобы и сюда пришли незваные гости?

— Виноват, — вытянулся Кравец.

— На каком языке предпочитает пан говорить? Пока еще есть у него такая возможность, — с жесткой иронией обратился к Алексею Барковский. — Надеюсь, что не заставите вытягивать из вас ответы?

— Зачем же мне упираться? — как можно искренней удивился Алексей. Он старался найти ход, как лучше продать легенду.

— Пан молод, но благоразумен. Это приятно, — ласково улыбнулся Барковский. Игра доставляла ему удовольствие. Он сделал легкое движение рукой, и двое, что держали Алексея сбоку, отпустили. С другой стороны от каких-то темных мешков, что появились посреди церкви, отделились еще две темные фигуры и направились к ним. Оба высокие, гибкие, сильные. Когда они подошли поближе, в одном из них он узнал панского сына.

— Итак, кто вы?

— А вы?

— Фу! Какое дурное воспитание! Нельзя отвечать вопросом на вопрос. В таком положении тем более.

— Ваше, насколько я понимаю, не многим лучше. Гости ходят рядом. Вы их не приглашаете. Ну а положим, я крикну?

Алексей не успел договорить, как в живот ему уперся ствол карабина. У Кравца оказалась отменная реакция.

— Не советую, — негромко произнес, он.

— Я неудачно пошутил. Извините. Не стоит звать кого-то еще.

— Вот как?! — Барковский удивился. — Любопытно… Но давайте ближе к делу. Итак, кто вы?

— Художник, — ответил Алексей и быстро добавил: — Начинающий.

Это вывело из себя второго из подошедших.

— Художник, — растягивая слова, повторил он. — Да от него НКВД за километр тянет. Нож ему, вот и все художество.

— Чеслав, — Барковский остановил рванувшего было из-за пояса кинжал парня. — Может быть, вы что-то знаете?

Чеслав! Несостоявшийся жених Василины! И так шансов никаких, а тут еще и это. Что делать? Надо было как-то ответить. Но как? Под дурачка играть поздно. Помощь пришла неожиданно.

— Он для него хуже любого энкэвэдиста, — вдруг хихикнул Кравец.

— Отчего же? — поинтересовался Барковский, не понимая, почему он не в курсе того, что знают его подчиненные.

— Да этот, — Кравец кивнул на Алексея, — у Чеслава бабу увел. Так, что ли, Лех?

— Сучий выкормыш! Пан пулковник, дайте мне его!

— Хватит, Чеслав, — резко остановил его Барковский. — Отелло…, Идите займитесь делом. Время не ждет. А мы продолжим. Так что вы, пан художник, искали здесь?

— Роспись, слышал, красивая. Хотелось посмотреть.

— Непременно за полночь?

— Церковь закрыта. Днем полезешь — лишние разговоры.

— Резонно. А в тот угол, — Барковский показал в сторону карниза, где прятался Алексей, — случайно попали?

— Случайно, темно… — Этого вопроса Алексей ожидал и боялся.

— Неубедительно. Судя по всему, вы не продумали такой вариант. Ошибка. Ну а зачем мы, его, так сказать, классовые враги, понадобились пану художнику?

— Мне туда надо… За кордон… Думал, может, поможете…

— Кравец, вы слышали когда-нибудь подобный бред? Так зачем вам, молодой человек, туда? — Барковский с насмешкой едва кивнул в ту сторону, что и Алексей. — Сейчас здесь раздолье для пролетария. Пока здесь ваша власть. Правда, только днем…

— Дело есть. — Алексей решил намеком обозначить легенду.

— Рад бы поверить, но… Однако, согласитесь, ночью, в церкви, у той росписи, которую вам следовало рассматривать без свидетелей. За границу хотите… Не нуждаетесь в русских братьях-пролетариях, но нуждаетесь во мне, аристократе. Наши интересы слишком странно переплетаются.

— Возможно… — пожал плечами Алексей. — Но, поймите, жить в бедности и вдруг случайно узнать о сокровищах, об огромном богатстве, оставшемся там. И никто о нем не знает, кроме меня Сидеть здесь? Не попытаться взять его? Разве тут дадут им воспользоваться, пустят к нему? А Шехтер его теперь уже не сторожит…

Барковский посмотрел на пленника с интересом.

— Все! — неожиданно отрезал он. — Время истекло. Приберите здесь. Убрать следы! — приказал он подошедшему парню с автоматом. — Церковь запереть! Все вынесли?

Тот кивнул.

— Пан Кравец, на минуту. — Они отошли в сторону.

«Заигрался, приманку надо было дать получше. А что сейчас? Расстреляют! Хотя церковь… Впрочем, что им церковь. Но как сказать?» — думал Алексей.

Барковский снова подошел. Алексей не успел к нему обратиться, как он, не останавливаясь, взял своего сына под руку и пошел с ним к двери. Только бросил через плечо Чеславу:

— Выводи, — и, уже не обращая на них никакого внимания, начал что-то тихо говорить сыну.

— Пан… — потянулся было Алексей к Барковскому. Но жесткая широкая ладонь Чеслава тотчас же зажала ему рот. Сзади уперлись коленом в спину, заламывая руки, запихнули кляп — какую-то вонючую тряпку. Сильно и коротко ударили в солнечное сплетение и, когда Алексей согнулся в три погибели, подхватили под руки и поволокли к выходу…

18 октября 1939 года

ЖИВУНЬ

Паисий обхватил руками голову и горестно застонал.

В первое мгновение, когда услышал скрип открываемой двери, он хотел отвлечь бандитов. Что это были бандиты, он ни па секунду не сомневался. Но в последний момент стало ясно — не поможет. Его даже не застрелят, зачем шуметь? Свернут голову, как гусю, и все

Тогда Паисий затаился. В церковь вошли не все. Трое или четверо остались снаружи. Один подошел совсем близко к кусту, за которым он присел.

Он до сих пор с омерзением вспоминает раздражающее подергивание носом и сопение. Насморк был у бандита. Это хлюпанье мешало услышать, что происходит там, в церкви.

Потом раздался звук шагов. Звук становился громче, шаги приближались. Сопливый охранник забеспокоился. Лязгнул затвором. Разговор их Паисий, наверное, на всю жизнь запомнит.

«Кто там?» — осторожно спросил осипший страж. «Да я, я, Казимир! Не пальни, дурак…» — «Скоро там?» — «Да все, сейчас уходим». — «А тянули-то чего?» — охранник снова хлюпнул. «Энкэвэдиста поймали». — «Кончили?» — деловито спросил страж. Второй ответил, чуть помедлив: «Не знаю, там сам решает. А у меня терпеть мочи больше нет». В темноте послышалось журчание.

«Ладно, пошли, Лех звал!» Они ушли.

Подождав немного — вдруг вернется, Паисий привстал, чуть размял затекшие руки и ноги. Увидел темные фигуры, отделившиеся от чернеющей громады церкви. Выйдя из двора, они были хорошо видны на фоне чуть посветлевшего неба, но, сворачивая за угол, исчезали.

Когда последний скрылся из виду, Паисий поспешил к двери. Но на ней снова висел большой ржавый замок. Будто ничего и не случилось. Тогда он потрусил к тому месту, откуда залезал Алексей. Попытался вскарабкаться на стену. Ему слышались стоны. Слабый голос, зовущий на помощь. Но силы не те, он скользил и падал.

Вернулся к двери, дернул со злости замок. Тот неожиданно отвалился. Паисий открыл тяжелую дверь. Никого

Потом обшарил все кладбище. Тоже никого…

Паисий задал себе вопрос: а как же это получилось, что бандиты появились в церкви именно в тот момент, когда там был Алексей? Случайность? Не похоже!

Василина! Да-да, именно она. Ну у кого еще мог быть реальный выход на банду? Конечно, она! С Чеславом у них совсем неясные отношения. Кому Алексей мог сказать о том, что он собирается делать? Тоже ей. И тропинки все в лесу и на болотах знать может. И отец ее. Кому служит Филипп? Теперь ясно…

19 октября 1939 года

ЖИВУНЬ

…Паисий увидел Василину издалека.

— Холода скоро, — сказал Паисий после того, как поздоровались. Василина остановилась.

— Да, может, и не скоро. Вон как тепло, — ответила она.

— Все по хозяйству хлопочешь?

— Отец занят, а Нестор разве позаботится о себе сам?

— Да-да, непросто. Замуж выйдешь, еще хлопот прибавится. Василину будто в прорубь окунули после таких слов. Ответить она ничего не могла. Боялась разрыдаться.

Он истолковал это по-своему.

— А ты замуж-то когда собираешься? Вроде и жених у тебя был? Кстати, где он сейчас? Вроде как уехал сопровождать в полк молодого пана, так про него и не слышно.

— Какой полк? Куда уезжал? О чем это вы, Паисий Петрович?

— Да как о чем? Чеслав ведь перед отъездом всем сказал, что как вернется, в жены тебя возьмет!

— Не знаю, рано мне еще, — резко ответила она. — С чегой-то вы вдруг заговорили об этом?

— Говорят, видели его. Злой ходит. Кому-то голову свернуть собирался и все про женитьбу говорил.

Паисий лгал. Лгал неумело. Но остановиться уже не мог.

— Кому? — Василина насторожилась.

— Не знаю. Не я же его видел. Разве он сам тебе не говорил?

— Мне? Не видела я его и век видеть не хочу.

Паисий посмотрел на девушку. Какое презрение в ее голосе! Его стали одолевать сомнения. Может, и ни при чем тут она?

— Красивая ты. Нарисовать бы тебя… — Паисий помолчал и тихо, почти про себя, добавил: — Только вот художника нашего нет…

Из глаз Василины выкатилось по слезинке.

— Прости… Я не хотел. — Он легко дотронулся до ее руки. — Ладно, дядько Паисий, чего там… — Василина отвернулась, вытирая глаза концом платка. — Только бы живой…

— Бог даст — будет… — перекрестился Паисий, — хороший он юноша, добрый… М-да… Сильно мы с ним сдружились.

— Вы? — улыбнулась сквозь слезы девушка. Очень уж не вязался непоседливый Алеша с пожилым учителем.

— Да-да! Что тут удивительного! Старое, оно всегда тянется к молодому. Опять же общность взглядов… — Паисий почувствовал, что запутывается в словах. — Я и говорю… — осторожно кашлянул он. — Бог, он несправедливости-то не допустит! Пришлет Алеша весточку-то, пришлет! Если мне пришлет, так я тебя тут же и упрежу… Даст бог, хорошо все будет.

— Спасибо вам, спасибо.

— И ты… если какую весточку получишь, порадуй старика, не забудь. Договорились?..

БОЛОТА

В темноте трудно было понять, куда они двигаются. Кладбище давно осталось позади. Вроде начинался лес.

Потом под ногами захлюпало. «Болото, — подумал он. — Будут топить. Кинут в трясину, и все. И никаких следов». Вот тут стало обидно. Что подумают люди, Василина? Сбежал. Испугался. А кто обратное докажет, если Паисия уже нет в живых? Потом его толкнули. Едва коснувшись холодной жижи, он почувствовал чьи-то руки, которые тащили его назад, на твердое место. Стало ясно, что топить не будут, значит — будут пытать.

Шли долго. Наконец Алексей почувствовал сухую почву. За штанины цеплялась трава. Потом, когда прошли немного посуху, заскрипела неизвестно откуда взявшаяся посередине топи дверь. Его втолкнули внутрь. С головы сдернули мешок, развязали руки.

В бункер, куда втолкнули его, вошли еще человек десять—двенадцать. Алексей подумал: «Когда на допрос?» Но его не повели. Более того, усадив в дальний угол, про него забыли. Ходили, пересмеивались, переговаривались. Говорили то по-польски, то по-белорусски, украинский говор слышался. Проскочила даже немецкая фраза. Двое у стола ножевыми штыками вскрывали консервные банки, крупно резали хлеб, разливали по кружкам ром. Ему тоже сунули банку консервов и ложку, большой кусок хлеба.

А потом он вместе со всеми улегся спать. Сначала вздрагивал от каждого шороха. Но все же заснул. И уже не слышал ни скрипа соседних нар, ни глухих тревожных звуков болота, ни густого храпа.

Проснувшись, Алексей не хотел подниматься, лежал с закрытыми глазами.

Сейчас, когда голова ясная, нужно все понять и выработать план дальнейших действий. Нечто подобное уже пришлось испытать. Когда его арестовали в Варшаве, он тоже вот так сидел неделю—другую. Ни допросов, ни передач. Прием испытанный — у заключенного слабеет воля, появляется острая жажда в общении, притупляется чувство опасности. Но болото — это не варшавский «павяк».[9] И недель у бандитов нет. Значит, ждать недолго. А пока наблюдать и запоминать.

Алексей быстро встал, оделся. Было еще довольно рано. Но в землянке уже никого. Только один высокий парень в кожаной куртке и галифе.

«Ангел-хранитель», — понял Алексей.

— Знакомый вроде, — сказал «ангел», повернувшись к Алексею и внимательно разглядев его. — Зовут как?

— Алексей.

— Меня Ровень кличут… Садись.

Ровень подал ему миску с кашей и толстый кусок черного хлеба. Сейчас Алексей уже ощутил вкус еды. Каша была вкусной, с консервированным мясом. Да и хлеб совсем неплох. Ром, каша, мясо — хорошо устроились, сволочи!

Забрав миску, Ровень добродушно предложил передохнуть Вышли наверх. Уселись на толстой коряге.

— От меня ни шагу. Кругом топь. Понял? А теперь можно покурить! — распорядился Ровень. — Ты-то куришь?

— Нечасто. Но табачок имеется, — Алексей понял, что Ровеню лень возвращаться за своим куревом, которое он забыл внизу. Но тут же вспомнил о том замечании, что сделал Филипп об узоре на кисете. Ровень не Филипп, но кто его знает?

— …Правда, намок он, испортился, — сказал Алексей, непроизвольно провел по карману и похолодел. Кисета не было. Провел по другому. Тоже пустой. Но вчера все было на месте.

— Чего, — заржал Ровень, — имущество свое ищешь?

— …Ищу, — сделал растерянно-наивное лицо Алексей и стал оглядываться вокруг себя, дескать, вдруг выпало.

— Дурак! И такого еще охранять приставили, — беззлобно подивился Ровень, — у тебя все еще ночью выгребли.

Так, начали проверку, а он, как мальчишка, не заметил этого.

— Кто?

— Пан Кравец. Крестный твой. — Ровень, усмехаясь, ударил кулаком в ладонь и подмигнул своему «подопечному». — Серьезный человек. Он не только карманы твои, самого тебя обыскал. Ты как сурок спал. И во сне причмокивал. На, закури!

У Алексея настроение испортилось. Поверили ему или нет? Почему Барковский не вызывает? А ключ-то оставили! Вот он висит на шее.

Ровень протянул Алексею мятую пачку немецких сигарет «Юно». Он взял одну, понюхал, попросил прикурить.

— Немецкие?

— Тебе что за дело? Дали — кури! А откуда ты, собственно, знаешь? Или угадал? Ты не, у немцев был?

Алексей кивнул:

— Приходилось… — Это входило в легенду.

— Ты в карты играешь? — неожиданно спросил Ровень.

Через полчаса Алексей выиграл у Ровеня три пачки сигарет, спички, новые солдатские носки, утаенную от начальства бутылку немецкой водки.

Вокруг них стали собираться обитатели бункера. Бутылку Алексей открыл и демонстративно чуть наклонил вперед. Ребята были с пониманием. Без суеты, но достаточно быстро подставили кружки. Спасибо, не говорили.

От нечего делать Алексей показал пару фокусов со спичечным коробком. Когда взял монетку, дверь в бункер открылась и вошел Кравец. В упор посмотрел на пленника.

Тот продолжал фокус. Через минуту Кравец повернулся и тяжело, не торопясь вышел, оставив гогочущую компанию в бункере. Он пошел к землянке командира.

Барковский его уже ждал.

Настроение у него было плохое. Вроде все ясно и будущее определенно, а есть внутри какое-то чувство зудящей неуверенности. И проблемы… Тут своих хватает, а Ланге еще сюрпризы преподносит. Вчера вместе с группой Ровеня, которую встречал Чеслав, прибыл эмиссар немцев.

Вошел Кравец.

— Разрешите?! — вытянулся у двери.

— Да. Садитесь, закуривайте.

— Как вы приказывали, все уточнил. Это о нем сообщал нам наш человек в деревне. Да и Ровень тоже докладывал о нем. Его тогда за землемера приняли. Они с Турком, если помните, телегу остановили…

— Да-да, я помню… Продолжайте, пан Кравец.

— Что продолжать? Собственно, ничего особенного. Шастал по деревне, иконы малевал, ходил к дочке лесного объездчика. Запрос о нем, как вы знаете, я с Ровенем передал. Но информации герр Ланге пока не прислал. Вот и все на данный момент.

Кравец ждал вопросов. Барковский на него не смотрел.

— Информации нет, — повторил Кравец. — Но кое-что мне не нравится.

— «Кое-что» — это лирика, пан Кравец.

— Несколько моментов, пан пулковник, — заторопился Кравец. — Прежде всего настораживает его появление. Вдруг и ниоткуда.

— Это ни о чем не говорит. У вас есть более серьезные сомнения?

— Ирония пана пулковника неуместна, — набычился Кравец. — Именно мне поручено отвечать за безопасность группы. И если мы действуем успешно, то в этом есть и моя за; луга…

Барковский достал сигару, раскурил ее.

— Не будьте таким обидчивым, пан Кравец… — Изящным жестом он чуть отогнал сигарный дым от лица. — Мы все делаем общее дело. Вам, как нашему Аргусу, необходимо быть всегда начеку, и сомнения, видимо, полезны. Не так ли?

— Совпадения меня беспокоят.

— Совпадения? Что вы имеете в виду?

— Вспомните. После появления этого «племянника» в деревне мы натыкаемся на засаду у шоссе. Судя по всему, слух о документах был раздут с определенной целью.

— И цель — ликвидация группы? Но как же мальчишка связан с этим? Не от него же шла информация? Тогда, как я помню, его здесь не было.

— Не было. Но не в этом дело. Совершенно неожиданно НКВД появляется в вашей усадьбе. Это прямое указание на то, что они знают, что вы — это вы. А не странно ли, что этот лайдак попал в церковь в ту же ночь, когда поставлена засада в имении? А в церкви-то тайник был!

— Может, поп проболтался? — предположил Барковский.

— Иезус Мария! — скорчил гримасу Кравец. — Пан пулковник сам же просил договориться с попом, чтоб он молчал. Мы с Чеславом и договорились. Из трясины не поговоришь.

— Ясно. Что еще?

— Еще? Обратите внимание. Обхаживал он именно ту девицу, которую ваш телохранитель в жены себе присмотрел. А ее отец, как вам известно, знает лучше Чеслава все безопасные проходы на болоте. И НКВД уже приходило к нему. Эффект, правда, тот же самый, что и у нас. Но, может, этот парень обходными путями пытался его завербовать?

— Так, — произнес Барковский, — но и это, очевидно, еще не все?

— Да, не все. А как расценить то, что он у всех искал пути за кордон? Зачем?

— Давайте, пан Кравец, на этом временно остановим ваш анализ Не кажется ли вам, что слишком он молод для НКВД?

— Молод? — фыркнул Кравец. — Агенты разведки редко доживают до старости. Издержки профессии.

— Верно… Значит, вы, хранитель нашего спокойствия, уверены, что новый знакомый — агент НКВД?

— Да!

— Спасибо, пан Кравец. Вы свободны. Я подумаю…

Барковский не стал спрашивать о предложениях Кравца. Своим «да» тот сказал все. В его понимании это означало одно: надо убирать. Или как это он там сказал: «договориться о молчании»?..

20 октября 1939 года 6.00.

РОВЕНКИ

— Когда появились? — Рябов застегивался на ходу и постепенно просыпался. Было рано, только светало. В мокром, полупризрачном свете едва угадывались невысокие соломенные крыши деревенских изб. А над ними гордо возвышались стройные башни костела.

— Минут десять назад, — ответил молоденький боец.

— Вас не заметили?

— Никак нет, — отчеканил красноармеец.

— Такие, значит, дела. Ясно, — твердо произнес Рябов. Сказал по привычке. На самом деле никакой ясности не было.

Вот уж действительно не везет. Полтора часа назад Астахов разрешил Рябову, который от усталости уже едва держался на ногах, отдохнуть в деревушке, а сам поехал проверить засаду недалеко от Темной рощи, у развилки. Там тоже могли появиться гости, о которых предупреждала шифровка. Вот-вот должен назад вернуться. А тут…

Коломиец уже ждал их. Рябов опустился рядом с ним на холодный брезент, молча взял бинокль и, приникнув к окулярам, осмотрел окрестности. Ничего, кроме белесой дымки да едва черневшей полоски болотной травы.

Как и тогда, на шоссе, темные фигуры из болота появились неожиданно. Они выглядели сквозь линзы бинокля чем-то нереальным, призрачным. Даже шаги их казались замедленными.

— Кто из них Фауст? — Петр Николаевич едва слышно скомандовал. — Огня не открывать. Брать тихо.

Фигуры уже растеряли свою бестелесность и стали вполне объемными. Оставалось только захлопнуть ловушку. И Рябов дал знак. Атаковали безмолвно, неожиданно для болотных гостей.

Дрались ножами, прикладами, кулаками. Зло, сжав зубы, натужно хрипя и скользя по мокрой податливой земле. Петр Николаевич поначалу остался как-то не у дел. Вокруг шла ожесточенная борьба. А перед ним никого не оказалось. Но вот он заметил, что наш боец, застонав, согнулся от боли, его противник замахнулся, чтобы добить раненого. Рябов подскочил вовремя. Резко, вложив всю силу, ударил врага рукояткой пистолета по затылку. Покатилась по земле, странно переваливаясь, фуражка, пару раз мелькнув белым пятном большой кокарды. Сбоку сильно съездили по ребрам. Рябов захрипел и, развернувшись, вцепился в противника, пытаясь заломить ему руки. Но тот рванулся и неожиданно боднул Рябова головой в лицо. Во рту появился медный привкус крови. Но контроля над собой Петр Николаевич не потерял. Присев, он рванул противника на себя, тяжело бросив его на землю.

Кто-то сильно толкнул его в грудь. Падая, он ударился головой о булыжник…

Сознание вернулось через несколько секунд. Клубок темных фигур откатился в сторону Он видел всех чуть со стороны. Голова ныла, в ушах стоял звон.

Рябов поднялся, постепенно приходя в себя, потянул за шнур выбитый из рук пистолет. Что же его так удивляет? Тишина! То есть не совсем полная тишина — стоны, вскрики и мат были слышны отчетливо. Но никто не стрелял. Ладно, они сами не стреляли, чтобы попытаться взять болотных «гостей» живыми и не спугнуть возможную подмогу. А те почему?

Но тут Рябов отвлекся от этих размышлений Кто-то, судя по шинели и фуражке, свой, но почему-то с немецким автоматом, вырвался из толпы и метнулся в сторону. «Куда из боя, паскуда!»

…Схватка закончилась. Все вдруг устало остановились и стали приводить себя в порядок, вяло перебрасываясь фразами. Лишь один, в короткой куртке, перекатывался посередине поляны, громко стонал, выдавливая из себя вместе с именем святой девы самые грязные ругательства. На поляне остались стоять только свои. Кто-то, долговязый, в солдатской шинели, лежал поодаль Рябов подошел, повернул его лицом вверх. Это был парнишка, что разбудил его всего двадцать минут назад. Петр Николаевич попытался нащупать у него пульс… Подошел Коломиец. Он ждал распоряжений.

— Раненых немедленно отправить в госпиталь. Что болото?

— Движения не замечено. Все секреты целы.

— Пленные?

— Один.

— Этот, что ли? — Рябов кивнул на того, что минуту назад катался по земле и которому сейчас пытались делать перевязку. Однако было ясно — долго он не протянет. — Что же, всех поубивали?

— Нет! — ответил Коломиец. — Одного просто не хватает.

И тут Рябов понял, кто это был в нашей шинели, с немецким автоматом на шее, что метнулся в сторону села. Так вот почему они, подлецы, не стреляли, а ножами работали. Вывести им надо было его. И время растянуть. Все Барковский рассчитал. И людей своих положил ради одного. Надо спешить. За несколько минут не мог далеко уйти.

— Вот что, Коломиец. Быстро! Несколько человек здесь оставь. Остальные за мной!

Рябов выхватил пистолет и кинулся к деревне.

— Цепкой, цепкой давай… — распорядился Петр Николаевич, помахивая пистолетом, — во все закутки смотри. В нашей форме он… Живым брать…

Показались первые хаты. И вдруг все заметили прихрамывающую фигуру, которая метнулась за один из домов. Рябов выстрелил, стараясь попасть по ногам, и кинулся к дому.

Оттуда полоснула короткая очередь из автомата.

Пули прошли совсем близко. «Во, подлец! — успел подумать Рябов. — Чуток бы пониже взял и…»

— Подтягивайся, — скомандовал Петр Николаевич, — сен-час брать будем

Он, рывком добежав до дома, прижался к стене. Цепляясь шинелью за паклю, торчащую из пазов, дошел до угла и, чуть согнувшись, выглянул. Прихрамывающая фигура быстро приближалась к костелу. Рябов снова выстрелил. Мимо.

Хромой добежал до костела и скрылся за массивной дверью.

«Попался! — подумал Рябов. — Даже если отсюда выскочит, второго кольца секретов не миновать».

Дверь оказалась тяжелой и скрипучей. «Петли не могут смазать служители культа», — зло подумал Петр Николаевич. Крадучись, он вошел в костел, держа пистолет на изготовку. За ним, чуть пригнувшись, протиснулся скуластый красноармеец.

Высокие узкие окна, казалось, не пропускают, а, наоборот, задерживают серый свет. Полустертые во мраке линии нескольких рядов скамей, широкий проход между ними и в глубине — слабое ровное свечение тяжелым, золотым цветом, алтаря. Все это да ряды аляповатых фигурок святых вдоль стен в другой обстановке навели бы на размышления о бренности сует земных. Но у Рябова была одна мысль: «Где прячется враг?» Он оттолкнулся от стены, сделал несколько шагов и сразу же бросился на каменный пол. Как и рассчитывал, тотчас поверху прогремела очередь. Сзади застонал боец. Звякнула прикладом винтовка. Петр Николаевич быстро привстал, низко сгибаясь, чтобы не было его видно за высокими спинками скамей, выволок раненого за дверь. Оказавшись на воздухе, опустил бойца на руки подбежавшим.

— Гнездо там, у стены, амвон, что ли, — прошепелявил он разбитыми губами Коломийцу, что стоял рядом, — не подберешься!

— Может, гранатой? — предложил кто-то.

Парень был прав. Только гранатой и решительными действиями можно выкурить нечистую силу из костела. Так бы Рябов и поступил лет двадцать назад.

Но сейчас он был человек опытный и уже битый. Он помнил, что везде действовал всеобщий закон — сорвавшаяся инициатива сильно наказуема, а выжидание — неподсудно. К тому же на одном из последних совещаний обстоятельно говорили об отношении к религиозным чувствам местного населения.

— Это же костел! — наставительно отрезал Рябов. — Плохо у вас, как я погляжу, поставлена разъяснительная работа. В общем, так, слушай, Коломиец…

Петр Николаевич расставил своих людей, чтобы тот, хромой, выбраться не смог. А сам отправился к ксендзу. Сначала он хотел послать этого служителя культа как парламентера. Потом испугался. Вдруг немец полоснет из автомата? Доказывай потом, что не ты попика шлепнул, если слухи пойдут. Решил просто притащить в костел — пусть дверь запрет и как представитель местного духовенства постоит. Вот вам и политическая символика. Там, глядишь, и Астахов подоспеет…

Услышав стук копыт, Генрих Лихер насторожился. Что-то пока нехорошо выходит…

Сначала все шло прекрасно. «Полковник» — человек толковый. Чувствуется школа. До мелочей все предусмотрел. Как подойти. Как дальше пробираться небольшой группкой. А тут эта засада русских.

Что делать? Его, судя по всему, решили брать живым. Уничтожить шифровку со связями? Не стоит паниковать. Надо уходить.

Молодец, «полковник», — его идея с костелом. Генрих тихо спустился вниз, отыскал в полумраке потайную дверь. Потянул ее на себя. Дверь не поддавалась. Генрих дернул сильнее. Закрыта! Чертов ксендз!

Выбить замок очередью? Нельзя, услышат. Он, крадучись, подошел к парадному входу. Дверь была закрыта неплотно. Присел и приник глазом к щели.

Во двор въезжала повозка. Генрих перевел дух…

— Далековато вы обосновались, — заметил Рябов, оглядываясь назад.

— То не мой дом, — мрачно ответил ксендз, — я вынужден пользоваться приютом у доброй прихожанки. Мой сгорел.

Они остановились неподалеку от лестницы костела, слезли с телеги.

— Что нового? — спросил Петр Николаевич у подошедшего Коломийца.

— Все тихо.

— А дверь здесь одна? — с внезапной тревогой спросил Рябов, повернувшись к ксендзу.

Но тот не ответил. Округлившимися от ужаса глазами он смотрел на вход в костел…

Из внезапно раскрывшейся двери костела выкатился черный ребристый металлический шарик гранаты. Он, весело постукивая, быстро падал со ступеньки на ступеньку и наконец шлепнулся на сырую мягкую землю.

Взрыв поднял всю грязь на дворе. Генрих быстро метнулся за дверь. Он успел увидеть ксендза, схватившегося окровавленными руками за лицо, рядом лежащего на земле плотного русского с выбритым черепом. Но все это мельком. В несколько прыжков он догнал рванувшуюся упряжку, вцепился в край повозки и отработанным движением перебросил натренированное тело в телегу. Пискнула пуля, потом еще одна. Генрих оглянулся. Русский, оказывается, был жив. Стрелял он и еще несколько солдат.

Вдруг впереди на дороге показалась крытая автомашина. Проскочит? Но нет, шофер выворачивает влево, и грузовик загораживает собой всю дорогу. А по бокам вырастают серые фигурки с винтовками в руках. «Черт! Второе кольцо оцепления русских!»

Рано паниковать. Здесь должен быть проселок. Да, вот съезд. И столб чуть-чуть в сторонке врыт.

Кони, почти не останавливаясь, резко свернули вправо. Но один внезапно поскользнулся, и телега со всего хода резко опрокинулась, выбросив седока в сторону.

— Мироненко Павел Иванович… — прочитал Рябов в документах, которые он достал из кармана старшего лейтенанта, что лежал на земле с разбитой головой.

В подкладке нашли вшитый пакет с зашифрованными данными.

12.00. БОЛОТА

Сегодня пришлось рано проснуться. Поутру провожал человека Ланге. Когда группа двинулась, он едва заметным кивком головы подозвал Чеслава.

«Посмотришь… Сам не выходи. Если что, подчисть!»

Чеслав ответил: «Так есть…» — и быстрым пружинистым шагом пошел догонять группу, придерживая за спиной немецкий МГ. Это из него он тогда, у дороги, убрал все следы.

Барковский снова зашел в свою землянку и, пристроившись у едва потрескивавшей печурки, задремал…

Когда проснулся, в землянке был Чеслав.

Барковский поднялся, подошел к столу. Взглянул на часы. Двенадцать. Чеслав пришел. Юрека, старшего группы, нет.

— Что хорошего скажешь?

— Они захватили его.

— Кто они, кого его? Научитесь говорить сразу все, что нужно? Вытягиваешь из вас, как клещами.

— Эти, из НКВД, человека Ланге… Все шло, как обговаривали. Я им направление показал, а сам наблюдать стал. Прошли они по суше шагов полтораста. Засада.

— Вы что, не посмотрели как следует?

— Смотрели. Но энкэвэдисты тоже прятаться умеют. Перекрыли все. Немец, правда, смог выйти из свалки. Но те спохватились быстро…

— Что с группой? — прервал Барковский.

— Подчищать не пришлось. Все там остались… Последним Юрек. Он еще жив был. Их санитары даже принялись перевязывать, да он у них на руках и…

— Холера ясна! А почему ты решил, что немца взяли?

— Слышал. Уйти сразу не мог. У них секретов полно. Пришлось отсиживаться. Там-то и слышал, когда они проходили рядом. Один солдат говорил другому, что в деревне диверсанта поймали. Кого могли они еще поймать?

— Ладно. Спасибо им, что хоть сказали в нужный момент. — Барковский расстелил карту на столе. — Покажи, где их секреты.

Чеслав взял карандаш, наклонился к карте.

— Тут, тут и тут… Судя по звукам, и здесь они были. В других местах тоже, но сказать точно где, не могу. Туман!

Барковскому уже не нужны были другие места. Он понял, что противник знает многие тонкости в этих хитрых играх.

— Иди, Чеслав, приведи себя в порядок, подкрепись. Когда будешь нужен — позову…

Барковскому необходимо было подумать в одиночестве.

Положение становилось критическим. Конечно, его меньше всего беспокоил провал человека Ланге. Волновала собственная судьба и судьба сына.

Барковский склонился к карте. Что имеет он и что есть у его противника? Судя по всему, они закрывают наиболее вероятные, с их точек зрения, выходы на оперативный простор Грамотно закрывают! В этой берлоге его пока не взять. Но болота — помеха для русских временная, пока не ударят холода.

Надо уходить. И не только из этой игры. Пусть немцы и русские сами выясняют свои отношения.

Размышления прервал вошедший Кравец.

— Позволите? — спросил он. — Я видел Чеслава. Он что, один вернулся?

— Да. Неприятная новость. Наш немецкий друг попал в засаду НКВД, — ответил Барковский. Он внимательно взглянул на своего контрразведчика. Пожалуй, если кто и работает на Ланге без его ведома — так это Кравец. Придется нейтрализовать.

— Что с ним, известно? — заинтересованно спросил Кравец.

— Чеслав вроде слышал, что его смогли захватить. Но это не подтверждено. Надо послать разведку.

— Готовить людей?

— Да. Займитесь этим. Только выходить им придется по карте. Там обозначена одна тропка. Чеслав должен отдохнуть.

— Хорошо. А что вы решили с этим лайдаком?

— Пан Кравец, я так расстроен прискорбным происшествием. Не будем торопиться. Займитесь подготовкой к разведке.

Проводив Кравца, Барковский сразу же позвал сына.

— Пойдете с Чеславом сюда. — Полковник показал на карте место за мельницей. — Там немного — саквояж из свиной кожи.

— Папа, а что в нем?

— Камни. Старинные украшения. И бумаги.

— Бумаги? Зачем бумаги?

— Мой мальчик, за этими бумагами люди. А за них готовы будут заплатить хорошо и те и другие… Это наши индульгенции. Ведь об этих людях знаю в данный момент только я. А нужны они всем. — Он ласково потрепал сына по плечу.

— Когда выходить?

— Чем быстрее, тем лучше. Только вас никто здесь видеть ни уходящими, ни приходящими не должен. Ясно?

Владислав быстро собрался. Вскоре они с Чеславом отправились в путь. Из кустов смотрел им вслед Кравец.

12.00. ЗАБРОДЬ

Стараниями высокопоставленных друзей Ланге переводился в Голландию, под крышу ведомства дипломатов. Но, разумеется, эти внешние изменения не влекли за собой изменений в работе

Вот он, приказ. Завтра уже Берлин, неделю—другую на ознакомление с материалами по Голландии, отдых дома и… Недаром имя Густав, которым его нарекли, означает «посох бога». На кого же будет опираться добрый немецкий бог, если не на него, Густава Иоахима Ланге?

Отсюда он уходит победителем. Рапорт начальству об исполнении приказа он успел отослать. Передать бумаги несложно. Вот они, аккуратно подготовленные.

В кабинет вошел адъютант, доложил о прибытии его преемника.

— Просите.

Адъютант открыл дверь и пропустил в кабинет подтянутого гауптмана с водянистыми глазами.

— Дейгель! — представился гауптман.

— Очень приятно… Очень… — радушно сказал Ланге.

Вопреки привычке Ланге предложил преемнику свои сигары. Он, Ланге, уезжает победителем. Тернии тому, кто остается. Пусть пока наслаждается сигарой, ни о чем не догадываясь.

Сам Ланге тоже наверняка ничего не знал. Но интуиция подсказывала. Так долго условный сигнал задерживаться не мог. Жаль Фауста. Толковый был малый. Такой человек не забудет. Если все нормально — давно бы болтался в небе воздушный змей с нужной раскраской. Условный сигнал прост и наивен. Но эффект несомненный — такой сигнал хорошо просматривается с их стороны и у русских подозрений не вызовет. Мало ли ребят балуется?

Однако время вышло, а веселый змей так и не поднялся в небо. Перехитрили Фауста на той стороне.

Но об этом пока будет знать он один. Гауптман — пусть сам копается в ошибках, которые принял вместе с бумагами и сигарой. Ланге передал ему прекрасных людей, отлично разработанную и блестяще начатую операцию.

…К вечеру, уже в сумерках, они с Дейгелем приехали к границе. Ланге кое-что хотел показать на местности.

— Вот это и есть болота… Именно так и пошел Фауст. И после выполнения задания здесь же должен вернуться.

14.00. БОЛОТА

— Пришли, — негромко сказал Чеслав.

Они были в небольшой рощице недалеко от шумевшего в кустах ключа. Молодой пан быстро отыскал нужное место и притопнул по нему ногой.

— Солнце уже вон где… Надо быстрее, — сказал он.

Чеслав скинул куртку и саперной лопаткой начал копать. Лесной грунт был мягок и податлив. Вскоре Чеслав подал Владеку тяжелый, темно-желтой кожи, саквояж.

Он начал было забрасывать яму, но Владек остановил:

— Не надо. Времени нет.

Дорога назад оказалась длиннее. Шли не так быстро. Саквояж несли по очереди. Уже вечерело, когда вышли к реке.

Владек сделал знак, и они осторожно пошли в сторону леса. Сейчас командование было в руках Барковского-младшего.

Лес напомнил Чеславу о Василине. Уезжал — была невзрачная, голенастая девчонка. А встретил после приезда — земля под ногами зыбкой стала. Стал Чеслав ей вроде жениха. Правда, она отказала, но это Чеслава не смутило. Никуда не денется.

Чеслав со злостью сплюнул и оглянулся. Владислава не было видно. Со своими переживаниями Чеслав отстал.

Он перекинул саквояж в другую руку и сделал шаг к орешнику.

Впереди кто-то приглушенно вскрикнул. Чеслав присел. Осторожно раздвинул ветки. На поляне шла драка. Клубок тел катался по траве. Какие-го люди навалились на Владека.

Сопротивлялся он недолю. Его скоро подмяли и начали вязать руки.

Судя по одежде и по суете, те, что на поляне, — не энкэвэдисты и не красные прикордонники. Но кто?

— Второй был! Смотрите там! — донеслось с поляны.

Чеслав неслышно придвинулся туда, где кусты были гуще.

Он поднял автомат. Кто-то прошел совсем рядом. Чеслав напрягся перед прыжком. Но тут раздался шум с другой стороны. От деревни продирались еще несколько человек. Он снова затаился, выжидая.

Вскоре все мужики собрались на поляне.

— Никого…

— Тут крапивы до черта. Пошли назад…

Мужики, захватившие Владека, в деревню входили гордо. В домах захлопали двери, засуетился народ, собираясь кучками.

В деревню Чеславу хода не было. Он нашел высокое раскидистое дерево, скинул сапоги, быстро взобрался на него и стал всматриваться. Вся картина была как на ладони. На улицу люди вышли с огнем, так что наступившая темнота не мешала.

Вокруг Владислава собралась уже порядочная толпа. Спорили. О чем, естественно, было не слышно, но по жестам догадывался. Видимо, придя наконец к согласию, вооруженные мужики повели пленного к сараю, посередине деревни. Повесили большой замок. Двое остались сторожить. Чеслав обрадовался. Эта парочка несерьезное препятствие. Тем более ночью.

Однако к тем двоим, что сидели у сарая, подошли еще три мужика. Уселись поудобнее. Развели костерок.

Вот и коня подвели к костру. Новый совдеповский староста что-то объясняет парню, который взобрался на коня. По какой дороге поедет? Если в город — дело пустое. Не догнать.

Парень хлестнул коня и направился в сторону погранзаставы по дороге, над которой так удобно устроился Чеслав.

…Уже под утро, усталый и грязный, Лех ввалился в землянку. Пан Барковский в накинутой на плечи шинели сидел у стола и читал. В углу рассматривал какие-то бумаги Кравец.

— Что? — глухо спросил пан.

— Там… Владека…

Барковский медленно поднялся, неотрывно глядя на Чеслава.

— Жив? — спросил, как выдохнул.

— Да… — быстро ответил Чеслав.

— Где?

— Мужики из Мокрого Бора захватили.

— Мужики, — протянул Барковский. — А ты почему здесь.

В глазах его не было презрения — это бы Чеслав понял и простил. В глазах пана была гадливость.

— Оставьте нас, пан Кравец, — властно сказал Барковский. Дождался, пока тот вышел, и строго сказал: — Ну, отвечай!

— Я не мог один, — сквозь зубы ответил Чеслав. — И никто бы не смог! Их слишком много. Они человека на заставу отправили. Я перехватил. Вот их письмо. До полудня, пожалуй, не хватятся. Ждать будут… И саквояж в целости.

Он грохнул им по столу.

— Поднимай людей! Выступаем! — приказал Барковский.

— Не буду, — резко ответил Чеслав.

— Что такое? — опешил Барковский.

— Сгинем в трясине. Темно еще. Я один еле-еле прошел. Хладнокровие вновь вернулось к Барковскому.

— Если что с Владеком… ты пойдешь за ним. Понял?.. Пока отдыхай. Через час и выступаем. В Мокром Бору всех — под корень. Дома запалить! И уходим. Ты со мной… если Владек жив, — добавил тихо.

21 октября 1939 г. 6.00.

БОЛОТА

На заре Чеслав хмуро обошел бункеры. Люди поднимались неохотно, глухо матерясь спросонок. Завтрака не было.

Подняли и Алексея. Велели быстро одеваться и выходить.

Наверху он сразу увидел Барковского, рядом Кравца с карабином в руках. Перед ними вся банда. «Повыползали, тараканы, — зло подумал Алексей, — что-то вас всех так всполошило?» На него никто не обратил внимания, и он пристроился позади бандитов.

— Друзья мои, — начал Барковский, — вчера вечером произошло печальное событие. Наши товарищи попали в засаду красных. Все героически пали… Это сделало мерзкое быдло, почувствовавшее волю при новой власти. Мне особенно тяжело говорить потому, что в их руках оказался мой сын. Я не приказываю, я прошу…

Бандиты слушали молча. Но молчание это было не безразличное, а грозное и жестокое. Они почувствовали запах крови.

— В общем, так, — твердо сказал Барковский. — Сейчас мы пойдем к Мокрому Бору. Деревню окружить. Живым никого не оставлять. Потом — пожечь. Десять минут на подготовку к выходу. Командирам групп ко мне! Разойдись!

Бандиты загомонили, задвигались оживленно, загремели оружием.

Один Алексей стоял посреди этой суеты и не знал, чего ему делать.

Именно поэтому он увидел, как к стоявшему рядом с Барковским Кравцу подошел пожилой легионер в темной куртке и почтительно зашептал ему на ухо. Кравец в ответ сердито качнул головой и что-то коротко и тихо приказал. В этот момент к нему повернулся Барковский.

— Снимите посты, пойдем все, — приказал он. Заметив растерянное лицо своего помощника, спросил: — Что там у вас?

— Пришел наш человек из Живуни. Я велел его привести.

— То есть как это пришел? Он что, дорогу сюда знает?

— Сейчас выясним.

— Выяснять будете сами. В принципе он нам ни к чему.

Барковский отошел к ожидавшим его командирам групп. Кравец с интересом посмотрел ему вслед. Странными сегодня были сборы. Странными — распоряжения.

Алексей, слышавший этот разговор, насторожился. Сейчас он увидит наконец-то человека Барковского.

Вдали показалась группа людей. На поляну среди бандитов вышел… Нестор. Он шел, как обычно, блаженно улыбаясь, спокойно и ласково глядя на стоявших перед ним людей.

Алексей не мог поверить своим глазам. Что же это такое? Значит, придурковатость, юродствование — все это игра?! Тогда какова роль Филиппа? А Василина?

Он был так ошарашен, что не сразу заметил за рослым Нестором еще одного человека. Скромного, невзрачного скорняка Алфима.

Они хотели подойти, как это было приказано, к Кравцу, но наткнулись на Барковского.

— Кто вас сюда звал? — резко спросил полковник у Алфима, На Нестора он не обратил внимания. Только недовольно дернул щекой. И Нестора оттолкнули, затерли спинами.

— Прошеница просим, милостивый пан… То дурак мене привел.

— Дурак? — не понял Барковский. — При чем тут этот сумасшедший?

— Так есть, милостивый пан, дурак. — Скорняк, очевидно, сильно волновался и потому не мог сразу уловить, о чем его спрашивают. — В деревне нашей, в Живуни, красные объявились.

— Красные? И что из этого? Они давно объявились.

— То не просто красные, милостивый пан. Большой красный начальник. Приехал на черной легковой машине, на рукавах — кинжалы со щитом. Сам молодой, на воротнике палочки такие. — Скорняк показал рукой на петлицы. С каждым словом он, кланяясь, подвигался все ближе к Барковскому, и тот слегка отодвинул его от себя, брезгливо ткнув ему в грудь рукой, затянутой лайковой перчаткой. Алфим смутился еще больше, смял шапку и вытер ею вспотевшую от волнения плешь. Потом снова зачастил:

— С красным начальником приехали жолнежи. Все с оружием, собаки с ними здоровые… И пулемет!

— Солдат много? — спросил подошедший Кравец.

— Две машины, милостивые паны, две… По они в сторонке остались, а начальник — тот прямо к дому учителя Паисия…

Алексей понял, о ком говорил этот человек, — об Астахове! Конечно, Астахов приехал! С красноармейцами! И они не знают, что готовится. Знает он. Но как сообщить? С бандой ведь можно покончить разом и людей спасти. Все они туда идут. Даже посты сняли.

Кто-то тронул его за рукав. Сзади стоял радостный Нестор.

— Я говорил ей… Она не верит! Все говорят — она верит. Я говорю — не верит! — Он счастливо засмеялся.

Нестор, Нестор! Они не использовали тебя для связи. Это факт. Зато он попробует.

Алексей, улыбаясь, незаметно достал из кармана клочок бумаги, благо вещи ему вернули, карандаш, и по буковке нацарапал: «М. Бор. банда, сегод. утр. Ал.». Больше ничего не уместилось. Потом скатал клочок тоненькой трубочкой, незаметно снял ключ, сунул записку в отверстие. Осторожно, не переставая болтать с Нестором, оглянулся. На них никто не обращал внимания.

— Плачет Василинка? — спросил он.

— Все плачет, — ответил, печально выпятив губу, Нестор.

— Так иди домой. Скажи, привет от меня. И ключик вот передай. — Алексей увидел, что Нестор растерянно обернулся в сторону скорняка.

— Ты ей ключик мой отдай. А она тебе красочку подарит. У Паисия возьмет и даст. Иди же, иди. Скорее…

Нестор заговорщически скривился лицом на одну сторону, подмигнул и… пошел. Пошел по самому видному месту, обходя группки людей. Может, именно потому, что не прятался, на него никто не обратил внимания.

Алексей перевел дух. Хорошо, что он вовремя вспомнил, как Нестор выпрашивал у него желтую краску.

— …Как ты сюда попал? — уже Кравец спросил Алфима.

— Так я говорю, милостивые паны, лиса у дурака потерялась, а он ее у болота шукает. Я возьми да скажи ему, что на островок, поди, убежала. Давай поищем вместе… Он и повел. Всяк знает, что он по болоту как по своей хате ходит.

— Ну что же, — сказал Барковский. — Благодарю за усердие. Пан Кравец, ваш человек не умеет коротко говорить. Он отнял у нас целых пятнадцать минут. Но информация все же любопытная. Началась большая охота за нами. Усердие облегчает его вину. И все же вам надо договориться с ним о молчании. — Барковскпй улыбнулся, вспомнив недавний разговор с Кравцом.

Скорняк наконец-то услышал ласковые слова. Он начал благодарно кланяться. По тут по знаку Кравца его подхватили под руки Ровень и лысоватый, с кулаками-булыжниками. Алфим догадался, что с ним хотят сделать. Он взвизгнул, заикал и стал выскальзывать из рук своих конвоиров. Барковский посмотрел в их. сторону и брезгливо сморщился. Ровень почувствовал, что полковник недоволен. Он быстро ударил скорняка кинжалом. Алфим вскрикнул и обмяк, как тряпичная кукла. Затихшее тело снова подхватили и поволокли за кусты.

Барковский подошел к Чеславу. А Кранец начал искать глазами Нестора. Его на поляне не было. Кравец еще раз внимательно все оглядел. Невольно его взгляд остановился на Алексее, потом скользнул дальше. Но что-то заставило его взглянуть на пленника снова. Ключ! Нет на шее гайтана от ключа!

Пропал дурак, не висит ключ. Значит?..

Кравец было повернулся, сделал шаг по направлению к полковнику, но остановился. Потом снова взглянул на Алексея. Задумался, вспомнив события последних дней и сегодняшнего утра.

Медленно подошел к Барковскому.

— …С мальчишкой? Тоже убрать! — донеслось до Алексея.

Его, как несколько минут назад скорняка, подхватили под руки. Но он не Алфим! Он чуть отклонился вперед, потом дернулся назад. Это был не то кувырок, не то полусальто с кульбитом. Руки стали свободны, и, пока стражи не пришли в себя, недоуменно сжимая клочья одежды, он метнулся к Барковскому, распластался перед ним.

— Пан! — пытаясь обнять сапоги Барковского, с надрывом закричал Алексей. — Пан, не убивай! Я все скажу! Все!

Алексея схватили за ноги, оттаскивая от пана.

— Все отдам! — протягивая руку к полковнику, истошно завопил Алексей. — Все тебе!.. Там же миллионы!

Барковский взглянул заинтересованно. Сделал знак.

Алексея подняли на ноги, подтолкнули к пану.

— Что вы там кричали? Только быстро!

— Там большие ценности, — сказал Алексей. — Но то разговор без свидетелей.

Полковник дернул щекой. Все, кто стоял рядом, отошли.

— Итак? — спросил Барковский.

— Я некоторое время работал при мастерской Арона Шехтера… Мне известно, где его коллекция.

— Молодой человек, Шехтер был очень известным и богатым антикваром. Но то, что вы знаете, где его коллекция, — это, простите, сказки. У вас все? — Он посмотрел на часы.

— Я могу доказать… Я узнал это случайно от его конфидента.[10] Шехтер погиб при бомбежке Варшавы. А с его конфидентом мы встретились, когда бежали от немцев.

— Опишите внешность Шехтера, его привычки. Быстро!

— Седой, бритый, маленького роста, в вязаном жилете и штраймле.[11] Нас всегда называл щинкерами…

— Так-так… А кто был его конфидентом?

— Пан Шеляг…[12]

— Это прозвище. Назовите имя.

— Его так называли за пристрастие к нумизматике. Настоящее имя было Самуил Юркевич. Он умер…

— После того, как открыл вам, где находится коллекция антиквариата? — Барковский снова посмотрел на часы.

— Пан! — Алексей понял, что нужно продавать легенду до конца. — В коллекции чаша польского подскарбия[13] времен Батория, картины, принадлежавшие лично Брюлю,[14] полотна старых голландцев, некоторые египетские древности…

— И Юркевич рассказал вам, где все это?

— Тогда казалось, что ничего уже не возможно…

— Следовательно, поделившись с вами тайной хранилища коллекции, он вынужден был умереть. — Этот момент понравился Барковскому. — Теперь понятно, зачем вы рветесь туда. Но даже если и вещи смогли уцелеть, взять их будет трудно.

— Но с вашей помощью… — Алексей перешел на деловой тон. — Вы мне жизнь, помощь, я вам — половину богатства.

— Три четвертых, — холодно и твердо заметил Барковский. — Причем я сам определяю, что вам дать. Хотя у меня нет никакой уверенности, что вы не лжете. А посему расскажите, где именно находится коллекция в настоящий момент.

— Пан! Мне бы не хотелось повторять ошибок Юркевича.

— А мы вас попытаем…

— Варшава в руинах. Вы плохо знаете окраины… Барковский, заложив руки за спину, задумчиво прошелся.

— Хорошо, допустим, что все так и есть. — Полковник щелкнул пальцами, подзывая Чеслава. — Этот пойдет с нами. Ровень пусть глаз с него не спускает.

Барковский проверил пистолет, вытащив и снова вставив обойму. Передернул затвор, досылая патрон.

— Пан пулковник! — рядом стоял Кравец. — Вы собираетесь уходить?

— Что вам, собственно, нужно?

— Мне кажется, что встреча с герром Ланге не принесет удовольствия ни вам, ни ему. Вы не сможете дать сведений ни о войсках москалей, ни о линии Сталина, ни о других вещах, интересующих наших немецких друзей.

— Что же хотите вы?

— Я боюсь, — бесстрастно продолжал Кравец, — что вам нечего будет рассказать герру Ланге. Разве как попал к русским его резидент-инспектор?! Альбо, пан пулковник желает поведать, как нас обложили в болотах русские?

— Долго мы будем вести этот беспредметный разговор? — поинтересовался Барковский. — Встречи с вашими друзьями моя проблема. Я давно знаю, что вы работаете на Ланге. Что нужно лично вам?

— Кравец — скромный человек и не может, как пан пулковник, отсидеться где-нибудь на далеком фешенебельном курорте…

— Я теряю время и терпение.

— Могу вам помочь в некоторых вопросах. Если, разумеется, вы поможете мне.

— В вашей помощи я не нуждаюсь.

— Вы можете пожалеть об этом, и очень скоро. — Кравец решил не говорить о своих догадках. — Я с вами в Мокрый Бор не пойду. Кое-что в Живуни надо проверить. Но договориться, если все будет нормально, нам все же нужно!

— Хорошо! Ждите нас на перекрестке троп. Там и поговорим…

Барковский, не прощаясь, повернулся и широким шагом пошел догонять уже вышедший отряд. Чеслав с ранцем за спиной побежал за ним. Пан сказал тихо Чеславу:

— После Бора уходим. Мальчишку возьмем с собой. Кравца уберешь сразу, как он появится…

7.18. ЖИВУНЬ

…Нестор решил свить себе гнездо. Там будет тепло и уютно.

Место для гнезда он облюбовал в дальнем конце сада, за подвязанными кустами малины, у старого сарая.

У Нестора было хорошее настроение. Как обрадовалась сестра, когда он передал ей ключик от этого странного парня. Раз Василинке хорошо, то и ему радостно. Нестор так увлекся своим делом, что не слышал, как сзади к нему подошел человек. Это был Кравец.

Грязный, вымокший, усталый и злой. В руках он держал карабин. Кравец отер вспотевший под фуражкой лоб, оглядел «творение», покачал понимающе головой и вдруг резко спросил:

— Где ключ?

Нестор распрямился, ласково посмотрел на Кравца и доверительно сказал:

— Я еще не сделал…

Кравец растерялся.

— Вот сделаю, — продолжал Нестор, — вместе лятать будем. Полятишь?

Кравец зло сплюнул.

— Куда, дурень?! Ключ где? Ключ, что дал тебе этот парень на острове? Куда ты его дел?

Нестор, вытер грязной ладонью выползшие из носа сопли и заулыбался.

— А как полятим, так красочку захватим. Разрисуем вместе. Большое солнышко уйдет — зима приползет. А Нестор свое солнышко возьмет, холод спрячется под деревом — опять лето будет!

Он снова нежно взглянул на Кравца, доверительно потянулся к нему. Кравец воспрянул духом — что сказать хочет? Но Нестор затянул вполголоса сипловатым басом церковный гимн. Кравец не выдержал, схватил за руку, повернул к себе.

— Ключ где, скотина?! Давали тебе ключ или нет?

Легко высвободившись, Нестор тихо ответил:

— Ага…

— Где он? Кому отдал?!

Нестор радостно улыбнулся.

— Зима выползет, а у меня гнездо есть! Прилетай!

Кравец еще раз с чувством сплюнул. Он был взбешен. Матка боска! Разве от этого ненормального чего-либо добьешься. А главное, к нему вкралось сомнение. Может, и не было здесь ключика?

Расспрашивать Нестора он дальше не стал. Между связанных на зиму кустов малины медленно пошел к дому, на двор. Он размышлял. От раздумий его отвлек громкий лай.

Кравец поднял голову. Огромный черный пес злобно ощерился, стоя на крыльце рядом с хозяином. Филипп! Крутой мужик.

Кравец был не из пугливых, но карабин перехватил поудобнее.

— Hex бендзе похвалены Езус Кристус![15] — поздоровался он.

— Hex бензе… — равнодушно отозвался Филипп.

— Я смотрю, не отобрала новая власть ружьишко-то? — Кравец кивнул на двустволку, которая висела на плече Филиппа.

— Зачем оно им? — ответил вопросом Филипп. — У них и своих ружей хватит, новых. А мне для дела…

— Дела? Что за дело ты себе нашел?

— Мне искать нечего. Как было, так и есть. Это власть меняется, а деревья остаются. Им забота нужна. Лес, кто бы ни стоял наверху, он и есть лес. Ты зачем пришел? Говори — или попрощаемся.

— Ты красных-то не видел?

— Здесь не було, — нахмурился Филипп.

— А в деревне?

— Не заходил.

— Чтой-то там твой Нестор лепит?

— Что лепит, то и лепит. Он человек божий — у него свои дела. С утра все лисенка искал, а теперь вон в кустах…

— Ладно… Раз про деревню не знаешь — пойду я. Если краснюки появятся — ты меня не видел.

— Я никого не видал, ни тебя, ни их! — пробурчал Филипп. Кравец направился к калитке, на ходу бросив через плечо: — Да, чуть не забыл. Дочке от Чеслава передай привет.

— Вернется — передам! — кивнул Филипп.

— Вернется? — Бандит резко повернулся. — Она что, уехала? — Кравец старался говорить спокойно, чтобы этот лесной увалень ни о чем не догадался.

— Куда ехать? В деревню, по своим делам…

— Давно?

— Да недавно…

Кравец не торопясь зашагал к калитке. Потом, так же неторопливо, пошел к лесу, в сторону болот. Но лишь дом лесника скрылся в кустарнике, он резко изменил направление и понесся, ломая с треском ветки.

Наконец он выбежал на тропинку почти у самой деревни, взошел на пригорок. Не успел! Внизу лежала деревня, и совсем близко от первых дворов двигалась по дороге девичья фигура. Выстрелить? Далеко, не попадешь.

Так: куда пойдет? Если сейчас свернет к церкви — его расчеты правильные. Пойдет, не сворачивая, низом, прямиком к домам — напрасно торопился.

Василина свернула к церкви…

Все! Ключ попадет к чекистам. Что он означает? А может, в нем передана информация? Какая и о чем? Сейчас это уже неважно. Скорее всего болотной эпопее пришел конец.

Красные скоро будут в Мокром Бору — грузовики у них на ходу. Значит, ему там делать нечего.

А теперь… Теперь надо наказать предателя.

Кравец осмотрел карабин. Прислонясь к раскидистой иве, он ждал. Василина шла домой. Она мурлыкала что-то веселое и задорное. «Ишь ты, как брат», — зло усмехнулся Кравец и приладил карабин к высохшему сучку.

Девушка вышла из-за молодых деревцев. Она вертела в руках тоненькую веточку и в такт песенке качала головой.

Кравец повел стволом. Он увидел нежные завитки на смуглой, красивой шее сквозь, щель прицела. Взял чуть повыше, где в русых волосах начинался пробор, прицелился и нажал курок…

7.32. МОКРЫЙ БОР

По тропинке двигались трое.

Шли спокойно, прямо по улице, ведущей к сараю. Юхим не испугался, уж слишком обыденными они были, эти трое в поношенной милицейской форме. Что повыше и покрепче, споткнулся на дороге и незло ругнулся. Юхим насторожился. Быстро разбудил своих товарищей.

— Здравствуйте, — поздоровался, подходя к сараю, тот, что повыше. — Кто тут у вас старший?

— За старшего у нас староста, председатель то есть…

Юхим не знал, что делать. Вроде власть, слушаться надо. А с другой стороны, откуда взялись милиционеры? Поехали ведь на заставу?

— Понятно, понятно, — по-доброму усмехнулся милиционер. — Я спрашиваю, здесь вы пленного сторожите? А мы из милиции. Нам с заставы позвонили. Они записку вашего председателя получили. Приказано пленного в город доставить. Ключи у вас? Давайте, время дорого.

— Да вроде как у нас, — протянул Юхим. Ключи ему отдавать не хотелось. Если из милиции эти трое, почему форма на них так сидит, слорно с чужого плеча? И потом — не пешком же они собираются вести паныча?

— Ан как же ключ без председателя? Не положено, — быстро сказал Иван.

— И то, — облегченно начал Юхим, но закончить не успел. Высокий резко ударил его в голову. Юхим свалился на землю. Мужики застыли. Из-за угла сарая вышли еще двое. Один с автоматом в руках и ранцем за плечами, второй — в польской военной форме.

— Что стоите? Открывайте! — негромко приказал военный. Мужики отшатнулись назад. «Болотный дух!»

Бандит быстро нащупал у Юхима ключи. Замок, заскрежетав, отвалился. Один из «милиционеров» кинулся внутрь, вывел Владислава, на ходу разрезая веревку широким кинжалом.

Пан шагнул к нему, взял за плечи.

— Цел? А эго что? — кивнул он на большой лиловый синяк под глазом.

— Это ничего… это… сейчас, — Владислав высвободился из рук отца. — Дай-ка, — обернулся он к Чеславу, протягивая руку к автомату.

Чеслав вопросительно посмотрел на пана. Тот кивнул. Владислав дернул затвор и прямо от живота выпустил очередь по мужикам. Потом еще одну…

— Не поверили, — сплюнул в сторону убитых «милиционер». — Документы, наверное, хотели проверить. Может, стоило форму комиссарскую обмять?

— Ладно, — прервал Барковский. — Председателя повесить…

Группа быстро разошлась. То там, то здесь раздавались щелчки карабинов и резкий треск автоматных очередей, послышались крики, заголосили бабы. Но вот в эти звуки ворвался глухой стук выстрелов охотничьих ружей.

— Не успели всех врасплох взять, — заметил Чеслав

— Ерунда, — отрезал Барковский. — Приведи мальчишку…

Много Алексей видел в своей небольшой жизни. Но поверить в то, что происходило, было невозможно.

Он видел, как хозяин выскочил было с топором в руках встретить непрошеного гостя, но автоматная очередь переломила его пополам Второй очередью бандит убил парнишку лет десяти, который выбежал на порог вслед за отцом.

«Передал ли Нестор Василине? — мучительно гадал Алексей. — Догадалась ли она? Где же Астахов?!»

Их нагнал легионер. Он тащил что-то завязанное в лоскутное одеяло.

Ровень покосился на него.

— Брось. Барахло ведь.

— Лепше немае… — коротко и зло огрызнулся легионер.

В окно передней хаты высунулся ствол охотничьего ружья. Выстрел — и легионер, дернувшись, свалился в лужу со своим большим узлом. Ровень мгновенно бросился на землю, Алексей тоже. Они перекатились к плетню.

— Пошли, святой Алексей, — зашипел Ровень, обернувшись. — Здесь нас, кажется, заждались.

Хозяин их не видел, наверное, перезаряжал ружье. Распахнув дверь, Ровень прижался к стене. Грохнуло. Самодельная пуля выбила большую щепу из косяка. Ровень резко присел и выстрелил снизу вверх. Кинулся в хату. Алексей за ним. Хозяин, держась за пах, катался по полу. Рядом валялась двустволка. Ровень навскидку выстрелил в мужика. Тот дернулся и затих.

— Чтоб щенки не плодились. — Ровень вставил новую обойму, передернул затвор, поднимая карабин.

У печи стояла молодая женщина, прижимая к себе двух белоголовых ребятишек, закрыв их лица фартуком.

Алексей больше не думал. Он прыгнул вперед, целясь тяжелым ботинком в поясницу Ровеия. Тот все же успел выстрелить. Но пуля ударилась в угол печи.

Бандит, выронив карабин, согнулся дугой, опершись одной рукой о пол. Другой нашаривал застежку кобуры на поясе. «До карабина не дотянусь, не успею», — понял Алексей. Он быстро поднял двустволку. Если в стволе есть еще один заряд — он победил, если нет… Алексей нажал сразу оба курка.

Жакан распрямил Ровеня и отбросил к стене. Ударившись о нее, он секунду был неподвижен, потом медленно сполз на пол.

— Уходи быстрее! — крикнул Алексей женщине.

Он подтолкнул ее к окну, выходившему на зады, в заросли кустов. Прикладом, с маху, высадил раму и почти выкинул в окно и ее и мальцов. Отбросил двустволку к телу мужика, схватил карабин Ровеня.

Едва успел выпрямиться, в комнату вошел Чеслав.

— Бежать хотел, гнида! — с ненавистью прохрипел Лех.

— Не я… — начал оправдываться Алексей, — мужик это…

— Герой… — Чеслав не поверил ни одному его слову. Но Алексею было на это наплевать. Барковскому сейчас нужна его жизнь, а раз так — он будет жить.

— Дай сюда! — Чеслав вырвал карабин из рук Алексея. — Пошли… Пан требует…

Чеслав вел его к другому краю деревушки. Вскоре Алексей увидел Барковского, его сына, еще нескольких бандитов. Лех хотел было доложить о случившемся. Полковник остановил его.

Он внимательно всматривался в дорогу. Ему показалось, что там, на дальнем пригорке, какое-то движение. Но дорога уходила в лесок и лишь потом снова была видна. Да, действительно, показался грузовик с людьми, еще один.

— Дать сигнал отхода. Оставить заслон, — полковник продолжал распоряжаться.

— Троих?

— Человек шесть—семь!

Чеслав удивленно взглянул на пана. Это же почти треть группы.

— А вы, молодой человек, — Барковский повернулся к Алексею, — если хотите найти, то… Пошли.

9.20. МОКРЫЙ БОР

Астахов приказал развернуться в цепь и, как бреднем, охватывал деревеньку.

Бандиты не сразу начали отстреливаться. Они выбрали самый удобный момент, когда красноармейцы вышли на открытое место. Огонь был нечастым.

«Заслон», — понял Астахов.

Стреляя на ходу, где ползком, где перебежками, приближались к деревне.

«Медленно, очень медленно», — нервничал Астахов.

Но быстрее двигаться было невозможно. Противник, ведя огонь из-за домов, сараев и поленниц дров, сдерживал движение цепи. Наконец подтащили пулемет. Две очереди вдоль улицы заставили бандитов отступить. Астахов кинулся к пулемету.

— Давай на тот бугор, поверх крыш сыпанем. Отрежем от болот.

На склоне первый номер, молодой веснушчатый красноармеец, охнул, осел, бледнея. Выше колена правой ноги поползло ржавое пятно.

— Санитара сюда! — крикнул Астахов.

Он сам подхватил пулемет и потащил дальше. Быстро развернув, взялся за ручки.

Дал короткую очередь. Сменил прицел, приметив в прорезь, как кинулись, пригибаясь, к кустам маленькие темные фигурки, еще раз резанул по ним.

Потом стрелять стало невозможно. Впереди замелькали свои. Астахов встал, отряхнул шинель и пошел в деревню.

Едко пахло гарью. Тушили дом в середине улицы. Сносили убитых к сараю. Трупы бандитов складывали отдельно. Их было пятеро, но они Астахова не интересовали. Он смотрел на двоих живых, которых красноармейцы вывели из-за домов. Памятуя о полученном опыте, пленных поставили за бревенчатый сарай.

«Говорить сейчас не будут, — понял Астахов. — Они себя уже похоронили и отпели. Все скажут, когда осознают, что выжить можно».

Распорядившись отправить их с усиленной охраной в город, он направился к хате, около которой собралась группа красноармейцев и местных. Прибыли проводники с собаками.

Дверь хаты распахнулась. Оттуда вышел высокий худощавый мужчина в поношенном пальто. Правой рукой он обнимал за плечи девочку лет десяти. Левой, раненной и беспомощно болтавшейся на перевязи из женского платка, он неловко прижимал к себе винтовку. За ним вышла полная моложавая женщина. За ее подол ухватились еще двое ребятишек. Третьего, мальчика лет четырех, она держала на руках. Его плечо было замотано желтой тряпкой, на которой проступили темные пятна. Он уже не плакал, а только всхлипывал и серьезно смотрел на взрослых.

— Фельдшера и санитаров, — приказал Астахов.

Пока те не пришли, один из красноармейцев бережно взял раненого ребенка, расстегнул шинель и спрятал его босые ножки у себя на груди.

Мужчина шагнул к Астахову.

— День добрый, панове! — сказал он.

— Здравствуйте, — козырнул Астахов.

— Я председатель сельсовета… — мужчина стоял, опершись на винтовку. — Как те вошли в деревню, Ганна, — он кивнул на Женщину, — кинулась двери запирать… Вижу, поджечь хотят… Подстрелил двоих. Вон ваши уже отнесли Потом видим, свои…

Мужчина говорил медленно, переводя дух после каждой фразы.

— Поляк? — спросил Астахов.

— Так есть, поляк. У нас просьба до пана командира. Они ушли в лес, а дальше болото. Пусть пан командир возьмет нас, мы покажем ход по болоту, там только одна тропа. Им негде пройти, кроме нее.

Астахов оглянулся. Вокруг, смешиваясь с красноармейцами, стояли мужики и бабы, напряженно слушая их разговор.

— Хорошо, — сказал Астахов. — Но кто нас проведет? Вы же ранены.

— Это ничто. Рана тут… — Председатель с болью посмотрел на убитых односельчан, чьи тела лежали рядом с телами погибших красноармейцев.

— Громаде жить надо, — после паузы снова заговорил председатель. — Пока те в лесу да на болоте, жизни нет. Кончать их надо…

Он оглядел толпу.

— Никифор, пойдешь?

Патлатый мужик в линялой рубахе и солдатской куртке протиснулся вперед.

— А чего не пойти? — сказал он. — Только винтовочку бы…

Астахов кивнул, Никифору дали винтовку. Тот посмотрел на нее ласково и нежно провел заскорузлой рукой по прикладу. Мужики молча выходили и становились рядом с Никифором.

— От мы и пойдем, — сказал председатель. — За меня не беспокойтесь, я еще многое сделать могу.

Жена, Ганна, быстро сходила в избу, пока мужу перевязывали руку, и вынесла фуражку со звездой.

— Помогите тут друг другу, люди, — сказал он односельчанам, надевая фуражку. Закинул винтовку за спину. — Мы готовы.

9.40. ЖИВУНЬ

Все, больше Нестор ждать не мог. Старое солнце совсем устало. У него были силы, чтобы светить, но греть оно уже не могло. Поэтому Нестор хотел повесить свое солнышко. Только как повесишь, когда Василинки все нет и нет. И красочки нет.

Нестор улыбнулся: хорошо он сегодня поработал — и пошел со двора.

Вот и деревня. Но Нестор вдруг остановился. Он только-только обошел ствол толстого дерева. Почему ноги дальше не хотели идти? Просто метрах в пяти от него лежала Василина. Лежала на тропинке. Может, просто устала? Он сам часто так ложится, когда захочется. Только руку так не заламывает. Неудобно ведь.

— Эй, — тихо окликнул Нестор. — Василина?!

Василина не откликалась. Неужели заснула?

— Василинка, — снова окликнул он. И голос почему-то дрогнул.

Надо подойти и разбудить ее. Нестор попытался сделать шаг. Ноги его не хотели слушаться. Тогда он их перехитрил Встал на четвереньки и пополз.

Вот она, совсем рядом. Нестор кончиками пальцев коснулся ее руки. Коснулся и одеревенел. Нет, рука ее была не холодной. Она была прохладной.

Нестор ничего не понял. Но эта необычная прохлада лютым морозом ворвалась ему в сердце.

— Василина, — с трудом прошептал он.

Сестра молчала.

Нестор закрыл глаза и забыл о себе. Он пытался свое тепло отдать коченевшей сестре. Только бы снова вернуть ее ласковые руки и веселые глаза. Но тепло не шло к Василине. Ее рука становилась все холоднее.

Он лежал почти в беспамятстве. И вдруг мысль. Отец! Вот кто поможет. Нестор вскочил и что было сил бросился назад, к дому…

— Отец! — Филипп не сразу узнал голос Нестора, который истошно кричал издалека. — Отец!..

Филипп не торопясь вышел на крыльцо.

— Там! Быстрее! Ей холодно, холодно!.. — необычно возбужденный Нестор потянул его за собой.

Филипп решил не расспрашивать. Он быстро пошел за Нестором. Потом они побежали.

…Увидев Василину, он понял, что бежать уже не нужно. Сердце глухо стукнуло и оборвалось. Оно не верило. Но разум объявил приговор.

Филипп медленно подошел к дочери. Смерть пришла очень быстро, и девушка ничего не успела понять. Она продолжала улыбаться. Правая рука, по-детски сжатая в кулачок, лежала на груди.

Ему стало трудно дышать.

Он медленно взял дочку на руки и, тяжело ступая, пошел к дому. Сзади, всхлипывая, плелся Нестор.

10.05. БОЛОТА

Алексей шел в середине цепочки. Сзади он слышал ровное дыхание Барковского. Впереди легко шагал молодой пан. Первым, время от времени щупая дорогу в болотной грязи длинной слегой, шел Чеслав. За плечами у него висел немецкий ранец.

Сзади вдруг не стало слышно дыхания и шагов Барковского. Алексей оглянулся Полковник остановился и что-то говорил двум замыкающим. Те неохотно начали расстегивать подсумки. Значит, еще один заслон оставляет.

Наконец-то они вышли на твердое место. И тропинка удобная, широкая. Почти проселок.

Тихо. Выстрелов совсем не слышно. То ли очень далеко, то ли там уже все закончилось. Наверное, наши уже идут по следу.

Группа немного прошла по молодому сосняку и остановилась.

Чеслав оглянулся, вопросительно взглянул на Барковского. Тот, грубо отодвинув Алексея, подошел. Говорили они тихо, но Алексей смог услышать.

— Это и есть развилка. Здесь договаривались…

— Сколько нам еще идти? — Барковский посмотрел на часы.

— До обеда успеем…

Полковник с раздражением сказал:

— Все обедают по-разному. Я в три пополудни.

— До трех и должны там быть. Если ждать долго не придется.

— Ждать? Мы не можем позволить себе остановок. Вперед! Чеслав дал сигнал продолжать движение.

Группа снова повернула к болоту. Опять по сторонам тропы потянулся кустарник, чахлые, низкие березки.

…Они прошли всего несколько десятков шагов.

Сухо стукнул выстрел. Сзади раздался слабый, едва слышный стон. Все застыли. Алексей оглянулся и увидел удивленное и необыкновенно бледное лицо Барковского с расширенными глазами. Словно не веря, он прислушивался к самому себе, силясь понять, что же такое произошло и происходит там, внутри. Губы его дрогнули, будто хотел что-то сказать, глаза открылись еще шире. Он молча и тяжело начал валиться на Алексея…

10.05. ЖИВУНЬ

Филипп сидел молча. Принеся Василину в избу, он положил ее на широкий стол, поправил сбившееся было платье, сложил по-христиански руки на груди и грузно, по-стариковски, будто потерял на той тропе, по которой нес убитую дочь, добрый десяток лет, сел рядом на прочную, им самим сработанную табуретку.

Он ни о чем не мог думать. Не вспоминал, не пытался осознать, что же такое случилось. Все внутри его было сдавлено ощущением безысходного горя. Он просто смотрел на Василину…

Он смотрел на дочь. Смотрел, впитывая ее всем своим существом. Ведь потом будут только воспоминания. А ее не будет…

Ее не будет? Рубаха, что она постирала вчера, — будет. Шуба новая, что для нее приготовил, — будет. Платья ее — будут! А она — нет. Да как же это?

Он понимал, что такое смерть. Он много раз видел ее. И сам не боялся. Тяжело ему было пережить потерю жены. Но так, что уж поделаешь, — все, как на роду было написано, так и случилось. Недаром покойница все воды боялась. В лесу вон тоже сколько всего. Но никто не убивает просто так. Это может сделать только бешеная собака или волк, которые готовы кусать кого угодно и когда угодно.

Филипп смотрел на дочь. Холодно ему было. Что-то исчезло в душе.

А еще было ему беспокойно. Ведь тот, чья пуля оборвала жизнь дочери, еще ходит по земле. Филипп не гадал, кто он. Имя он знал наверняка. Сердце подсказало.

Лесник встал и пошел к углу, где хранилось все его охотничье хозяйство. Половицы поскрипывали под ногами. Взял двустволку, внимательно осмотрел ее со всех сторон. Переломил, заглянул сначала в один ствол, потом в другой. Достал из патронташа два патрона с самой крупной картечью, загнал в стволы и закрыл ружье.

Закинув двустволку за плечо, он направился к двери. На пороге оглянулся. Сначала взглянул на стол, где лежала Василина, потом повернулся к углу, в который забился притихший, съежившийся Нестор. Хотел что-то сказать ему, но не стал. Открыл дверь и вышел из избы.

10.05. БОЛОТА

…Мир был заключен в прорезь прицела. Нет больше ничего. Есть только прорезь с черным провалом мушки. Провалом, который в мгновенье может решить судьбу того, кто попал в него. И ты уже царь, бог, властитель жизни и смерти всех, кто идет по болотной тропе.

Начинается азартная игра в покер. Кравец легонько повел стволом по фигурам идущих. Все как на ладони. Некоторые уже в проигрыше, хотя пока и не подозревают об этом. У остальных на руках козыри. Чеслав в любом случае не будет проигравшим. Без него быстро за кордон не попадешь. Хотя, если он будет себя вести плохо, может получить свое. Паныч? Тоже не в счет. Этот байстрюк из НКВД — третий. Вот уж игрок! Никто и не думал, насколько крупные козыри в его колоде. Такое соседство Кравцу совершенно не нужно. А вот и пан пулковник.

Кравец покусал тонкий ус. У него не было точного плана, что нужно сделать. Была цель. А достигать он ее будет стремительно и теми путями, которые предоставляют ему обстоятельства. Но прежде всего — сопляк! Потом — разговор с Барковским. Он снова припал к карабину. Повел стволом. Теперь уже по спинам идущих по тропе. Вот и пиджачок этого лайдака. Каждый из них думает, что самые сильные козыри у него Но все они забыли о «джокере», а «джокер»-то он, Кравец! И последняя взятка — его! Исчезнет этот сопливый энкэвэдист, можно полковнику выложить свои аргументы. Очень неплохие.

Шаг, еще шаг… Пора! Кравец затаил дыхание, палец начал медленно давить на спусковой крючок. И в этот момент спину третьего закрыла другая спина, обтянутая тонким сукном дорогой шинели. Кравец снял палец со спускового крючка и отер пот. «А почему, собственно, нет? Может, это действительно лишнее — слова произносить? Вон как он гордо вышагивает — не от красных удирает, а на светский прием собирается. И с этим можно договориться? А потом зачем? Зачем делиться?»

Кравец снова медленно повел стволом, аккуратно совместил прорезь прицела с мушкой и решительно, но плавно нажал на спуск…

10.07. БОЛОТА

…Полковник навалился как глыба. Алексей не устоял на ногах, и они упали, в болотную грязь. Остальные бросились на землю и начали стрелять. Стреляли просто так. Понять, где противник, не мог никто.

Выбраться из-под полковника сразу не удалось. Лицо Барковского было совсем рядом. Побледневшее, с закатившимися глазами. Он с хрипом дышал, на губах пузырилась розовая пена. Наконец Алексею удалось перевернуть его.

К ним подполз Чеслав. Он махнул рукой, подзывая Владека… Сам рванул ворот мундира у раненого, нетерпеливо полоснул по шинели кинжалом и припал ухом к груди.

— Что, Чеслав, что? — испуганно спросил Владислав.

— В спину его стукнуло… Выходного нет. Погоди, сейчас перевяжу… Может, обойдется.

Бандиты были настороже. Но уже стали потихонечку вставать. Кто стрелял, никто так и не понял. «Шальная», — сказал чей-то голос. На шальную эта пуля была мало похожа. Тем более выстрел был слышен.

— Понесем его… Пока живой… Может, успеем выйти. А там как бог даст… — Чеслав закончил перевязку и встал.

Оглянувшись, он увидел Алексея. Взгляд его был тяжелым и недобрым. Он наклонился к Владиславу и что-то тихо спросил. Не поднимаясь с колена, молодой Барковский махнул рукой. Чеслав шагнул к Алексею, держа в руке широкий кинжал, которым только что разрезал шинель пана.

Алексею стало не по себе. «Что же это? Конец?» Тяжелая рука Чеслава ухватила его за ворот.

Алексей резко рванулся вбок и вниз, перекатился и, быстро вскочив, прыгнул к бандиту, который, стоя неподалеку на коленях, поправлял ремень.

Удар головой. Бандит, схватившись за лицо, упал. Автомат. Сильный прыжок. Алексей уже укрылся за колоду, лежавшую впереди поперек тропы.

Вдруг сзади стегнул еще один выстрел.

— Красные! — истошно завопил кто-то.

И, словно подтверждая это, недалеко застучал пулемет, зачастили винтовки.

«Наши, — подумал Алексей — заслон уничтожают. Скоро будут здесь. Надо этих задержать».

Алексей сам себе поставил новую задачу, которую с Астаховым не оговаривал. Он должен заставить залечь остатки банды и не дать им уйти до прихода наших.

Он передернул затвор и полоснул очередью по тропе.

Поднявшийся было Чеслав снова упал, вжимаясь в зловонную жижу. Пули с чмоканьем ушли в грязь перед его носом.

Автомат в руках Алексея дрожал, словно пытался освободиться.

Один из бандитов, задергавшись, чуть приподнялся, но снова распластался. «Готов», — радостно отметил Алексей. Но тут же ему пришлось спрятать голову. По трухлявой колоде, за которой он лежал, застучали пули.

— Высунуться ему не давайте! — услышал он голос Чеслава.

Алексей чуть отполз в сторону. Попытался выглянуть из-за колоды. И тут же его обдал веер грязи от пуль. Его надежно стерегли. Он пополз ближе к болоту. Попал в какую-то колдобину, полную вонючей воды.

Он осторожно выставил автомат и, поймав на мушку конфедератку, дал короткую очередь. Фуражка подпрыгнула и ткнулась вниз. Перед ней вдруг появилась рука, которая судорожно начала рвать и мять мох. Постепенно движение пальцев замедлилось, рука замерла…

В ответ по нему снова открыли бешеную стрельбу. Алексей приподнялся, чтобы выползти из ямы…

Выстрела он не услышал. Тяжелое и тупое гулко стукнуло по груди, и она словно раскололась. Яркий мир завертелся волчком, сливаясь в призрачные пятна и темнея. «Слепну?» — успел удивиться Алексей и соскользнул в темноту небытия…

Кравец появился незаметно, во время перестрелки. Он вылез откуда-то сбоку, грязный, заляпанный бурыми пятнами. Чеслав помнил распоряжение Барковского. Но стоит ли выполнять приказ почти неживого пана? И так еще двое лежат в болотной жиже. Сейчас и Кравец пригодится.

Кравец любовался на дело рук своих. Он был доволен. Удачный день: девка готова, пан вот-вот богу душу отдаст. Жалко только, забыл сделать поправку — стрелять-то пришлось над водой. И этого лайдака ловко завалил. В шуме перестрелки его карабин никто не услышал. Здесь-то он поправку сделал.

Одно плохо — прекратилась стрельба там, где был заслон. Зато стал слышен собачий лай.

Бандиты засуетились.

Чеслав с Кравцом подняли на шинели полковника и быстро зашагали по болотной тропе…

…Их осталось четверо. Они вышли на сухой островок. Шинель опустили в тени кустов. Чеслав устало сел рядом, жадно приник к фляге.

Невдалеке стукнул выстрел, залаяла собака.

— Они висят на следе, — мрачно сказал Владек.

— Чеслав прав. — Кравец тоже уселся на землю. — Надо хоть немного передохнуть. Иначе не дойдем. Русские тоже осторожничают, засад боятся

— Некогда отдыхать, — жестко сказал Владек, — я посмотрю дорогу вперед. Вы через минуту поднимайтесь. Ясно?!

— Ясно. Дальше сухого дерева не ходи, — предупредил Чеслав.

Владислав, ничего не ответив, ушел.

Кравец достал сигареты, спрятанные в жестяную баночку с завинчивающейся крышкой. Предложил Чеславу. Выпустив синий дым, тихо спросил:

— Как это его?

— Черт его знает… Шел, шел и на тебе… Шальной, что ли, стукнуло? Да вроде выстрел слышен был, — протянул Чеслав и вдруг с подозрением посмотрел на Кравца.

— Ладно, это сейчас неважно, — бесстрастно сказал тот, — уже неважно. С ним мы не дойдем. Надо подумать о живых.

— Он тоже пока жив… — кивнул Чеслав на пана.

— Жив… — протянул Кравец, подвинулся поближе, приподнял веко полковника, заглянул в глаз, щурясь от дыма, — это ненадолго…

— Что вы предлагаете? — Чеслав прямо посмотрел на Кравца.

— Я не предлагаю. Я просто думаю, что пан пулковник уже умер.

Чеслав наклонился к пану, уловил едва слышное дыхание.

— Он жив…

— К сожалению… Тем самым пан пулковник очень сильно задерживает нас. Всем будет лучше, если он умрет…

Чеслав глубоко вдохнул в себя дым. Встал, потянулся, сделал несколько шагов и вдруг резко обернулся.

Кравец пристально смотрел на него, не мигая, уперев в колено рукоять тяжелого пистолета. Его ствол был направлен Чеславу в живот.

— Это лишнее, — брезгливо скривился Чеслав — После первого же выстрела появятся красные. Самое надежное — это тишина.

— Вы знаете, что сказал этот лайдак пану? Почему тот таскал его с собой? — Кравец, словно не слыша Чеслава, держал пистолет в прежнем положении.

— Нет… Не знаю. Это знал только он… — Чеслав кивнул на пана, — …покойный…

Кравец усмехнулся и спрятал пистолет.

— Кто должен сделать? — спросил Чеслав.

— Жребий, проше пане…

— Что мы скажем Владеку?

— Правду. Нашу правду. Пан полковник скончался. И все…

— А если узнает? — От кого?

Пан застонал.

Кравец деловито порылся в кармане и вытащил монету.

— Орел?

Чеслав кивнул. Он надеялся, что выпадет решка. Монета сверкнула в воздухе. Кравец прихлопнул ее ладонью. Медленно отнял руку. Монетка выпала орлом.

Чеслав наклонился над паном, приподнимая его…

Потом он медленно выпрямился, пучком травы вытирая лезвие. Кравец заботливо поправил шинель под убитым.

— Догоните младшего, — распорядился он.

Чеслав не торопился.

— Идите. Я подожду здесь… — Кравец посмотрел на него в упор, пытаясь понять, что задумал Чеслав. Потом перевел взгляд на нож, который он все еще вытирал пучком травы, и понимающе кивнул. Он вытащил свой кинжал из ножен и, чуть протягивая его вперед, сказал:

— Хорошо! Давайте вместе.

Оба ножа шлепнулись в трясину. Теперь можно было не опасаться удара в спину.

Чеслав быстро пошел по тропе за Владеком.

Как только он скрылся в кустах, Кравец наклонился и, распахнув ворот мундира на полковнике, начал судорожно шарить рукой по телу. Наконец нащупал, что искал, сильно рванул.

Тонкие звенья золотой цепочки лопнули. Он, не глядя, запихал медальон за пазуху, развернулся и почти побежал в глубь болота. Благо эти места он знал неплохо.

…Владислав кинулся к: отцу, припал к груди и застонал:

— Нет… нет… не верю…

Чеслав взял его за плечи, поднял.

— Уходить надо, — сказал он.

— А-а, да-да… надо. — Молодой пан взял себя в руки: он наклонился над телом отца, снял пояс с вшитыми драгоценностями. Пытался еще что-то найти.

— Скорей, Владислав, скорее, — торопил его Чеслав.

— Момент. Тут должен быть еще… Очень ценная вещь. Самая ценная… — обшаривая тело, Владек повернул его на бок. Вдруг глаза его широко раскрылись. Он увидел ножевую рану под лопаткой. Немигающий взгляд вперился в Чеслава: — Кто?

Чеслав побледнел.

— Пся крев! То он Кравец! Пан засипел. Он говорит, кончается, зови Владека. Я побежал, а он…

— Ты знаешь, что он унес? — Владислав вскочил и вцепился в Чеслава. — Знаешь?

— Все вроде здесь… — отмахнулся Чеслав, показывая на ранец.

— А-а… — простонал Владек, — бумажки, эти бумажки! Там же будущее мое было… За ним, скорее!

Владек рванулся было в кусты. Чеслав поймал его за руку.

— Куда! — грубо прикрикнул он. — Куда? Ты что, не слышишь? Собаки заливаются. Надо уходить!

Владек сел на землю и разрыдался. Чеслав оттащил тело полковника в сторону и спихнул в трясину.

Потом он подошел к Владеку, немного помолчал, слушая всхлипывания, и тронул за плечо своего нового хозяина.

— Уже ничего нельзя сделать. Пошли. Сейчас главное — выжить.

Владек с трудом встал. Посмотрел в сторону зарослей, где. очевидно, скрылся Кравец с медальоном, и тихо сказал:

— Я найду. Мне отец завещал. Я найду, чего бы мне это ни стоило.

Потом, повернувшись, зашагал вслед за Чеславом…

16.10. БОЛОТА

…Кравец не пошел к границе, вне всякого сомнения, она были перекрыта, а направился в противоположную сторону Прежде всего надо было уйти из области действия русских частей, отсидеться. Возможно, вернуться на остров. Там еще достаточно пищи и воды. И лишь потом, когда все уляжется, перебираться за кордон. Единственное, что не нравилось Кравцу, — необходимость возвращаться в Живуни. Не лежало сердце к этой дороге. Но лучшего варианта не было. Там начиналась единственная тропа по болоту, которую он хорошо знал.

Он больше не слышал звуков погони То ли всех уже перестреляли, то ли красные далеко ушли. Скорей всего и то и другое.

Наконец поворот к Живуни. Еще с десяток километров по суше, потом час—полтора по болоту, и он в безопасности. Хотя вряд ли успеет засветло. Нужно будет на ночь берлогу соорудить.

Кравец прошел еще с километр. Потом понял, что дальше идти не сможет, пока не узнает, в чем секрет медальона.

Вдали виднелась небольшая полянка. С двух сторон ее, словно стенкой, ограждал молодой орешник. Она показалась ему подходящим местом, и он направился туда.

Выйдя на поляну, он сразу нашел место, где было побольше света. Остановился, бросив на траву карабин, достал медальон.

Он не рассматривал красоту изящной решетки, сплетенной из золотых нитей. Лишь мельком взглянул на художественную миниатюру. Ему хотелось быстрее отыскать тайный рычажок, который открыл бы путь в роскошную жизнь.

Наконец он увидел, что одна веточка расположена не так, как нужно. Вот он, рычажок! Кравец забыл об опасности. Он не заметил, что в густых зарослях стоит человек и внимательно наблюдает за ним.

Кравец взял поудобнее медальон одной рукой. Пальцами другой он хотел нажать на рычажочек.

Человек в кустарнике поднял двустволку, прицелился. Но не стрелял. Он никогда не стрелял в спину.

— Кравец! — глухо окликнул он.

Кравец замер. Потом тихо стал поворачиваться на голос. Одна рука медленно поползла к кобуре. Главное — разрядить обойму в Филиппа. Он узнал голос.

— Кравец! — повторил Филипп. — Повернись!

Кравец поднял голову. Но не увидел глаз Филиппа. Он увидел два черных отверстия. Вот они начали расти, шириться, и из них вырвалось жгучее пламя…

28 октября 1939 г.

БРЕСТ

Из болота Алексея вынесли на шинелях красноармейцы. После операции он был в беспамятстве. На четвертый день врачи вообще потеряли всякую надежду. Сильно поднялась температура. Помимо пулевого ранения, у него была еще и простуда. Еще два дня он был между жизнью и смертью. В тягучих кошмарах забытья к нему из невообразимой дали протягивала руки Василинка, потом ее вдруг загораживал неестественно бледный, перепачканный тиной пан Барковский, приказывавший мрачному небритому Чеславу и злому Кравцу пытать его раскаленными иглами. А Астахов спешил ему на помощь и никак не мог успеть.

И все же он выжил. Открыв глаза, увидел белый потолок, блики неяркого осеннего солнца на нем, показавшуюся необычно большой больничную палату. К нему никого не пускали От слабости и потери крови он даже не мог разговаривать. Его кормили и заставляли спать.

Очнувшись в очередной раз от полусна-полузабытья, Алексей вдруг увидел Астахова. Ссутулив широкие плечи, тот сидел на белой больничной табуретке около его кровати. Поверх новой коверкотовой гимнастерки накинут больничный халат.

— Здравствуй, — почему-то очень тихо сказал Сергей Дмитриевич. — Вот едва пустили к тебе. Ослаб ты здорово, говорят. А я вижу — герой! Как есть, на самом деле…

Алексей слабо улыбнулся в ответ и тоже хотел что-то сказать. Но не получилось. Сил не хватило.

— Ты молчи, молчи… — предостерегающе положил ему руку на плечо Астахов, — а то врачи услышат, что мы тут с тобой болтаем, и выгонят меня. Сам знаешь — врачи! Так что молчок…

Потом подмигнул Алексею, пододвинул табуретку чуть ближе.

— А я, брат, прощаться пришел. Переводят меня. Поеду опять на северо-запад, в Ленинград. Большие дела там начинаются. Адрес вот оставлю, — он сунул под подушку записку, — пиши, как поправишься. Я человек одинокий, письмецо от тебя получить приятно будет… А ты молодец. Великое дело сдюжил. Нет больше Барковского. Мы его шинель всю в крови нашли. Судя по всему, его тело бандиты в трясине похоронили… И банды больше нет.

Алексей почувствовал, что Астахов что-то не договаривает:

— Тетка Килина привет тебе шлет. Приехала специально в Брест. Да…

Астахов снова замялся. Не умел он говорить обиняками, вокруг вертеться. Да только ни к чему сейчас прямота, ни к чему…

— Ты прости… — глухо начал Сергей Дмитриевич, — не уберегли мы ее.

Алексей закрыл глаза. По щеке, оставляя влажный след, тихо скатилась слезинка.

В палату заглянул доктор.

— Уже все? — спросил Астахов. Врач кивнул. Сергей Дмитриевич поднялся. — Мы тебя к награде представили, скоро документы должны прийти. Выздоравливай, набирайся сил. Врагов у нас еще много, и бои предстоят жестокие… Ну, прощай! — Он наклонился и неловко поцеловал Алексея, что-то теплое вложив ему в слабую ладонь. — Тебе от меня, на память…

Алексей с трудом приподнял руку и разжал пальцы. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он увидел старый медный ключ с замысловатой бородкой…

Джуна ДАВИТАШВИЛИ

Я ЗНАЮ: ТЫ СПАСЕШЬ МЕНЯ

Художник Павел ДЗЯДУШИНСКИЙ

Каждое лето Юния уезжала в горы.

— С туристами? — спрашивали ее.

Она отрицательно качала головой.

— К кому-нибудь в гости?

— Нет. Но надо помочь людям.

— Каким людям?

— Не знаю.

Спрашивавшие пожимали плечами и отходили. Некоторые выразительно крутили пальцем у виска.

Но она и в самом деле не знала, кому ей предстояло помочь. Все определялось само собой там, в горах, когда она оказывалась наедине с небом, с облаками.

Облака! Они что-то значили в ее жизни, что-то очень важное.

Была еще дикая яблоня в горах, большая и одинокая. Юния вспоминала о ней как о родной и близкой и знала: яблоня ждет ее. И осенью ждет, когда холодные дожди срывают последние листья с ветвей, и в зимнюю стужу, и в пору весеннего цветения. Приезжая в горы, Юния спешила к яблоне, садилась на удобное, как кресло, корневище, прижималась щекой к шершавому стволу и смотрела на облака. Они были легки и подвижны, быстро меняли очертания, образуя то башни древних замков, то ряды рыцарей в шлемах и кольчугах, бегущих за колесницей неведомой богини и исполненных ревнивого соперничества, то вдруг возникали в безбрежности демонические лица с копнами волос в полнеба.

Юния простирала руки вверх, и неожиданно в ней, как будто в глубинах земли и неба, рождались стихи:

Земля и небо! В вечности души я вас соединяю.

Вы навеки слились — и неразрывны в человеке.

О, я горжусь крылатостью людей!..

Она плотнее прижималась к стволу яблони и снова замирала, прислушиваясь к биению жизненных соков под могучей корой.

Здесь, в горах, у этих облаков, у этой яблони был ее настоящий мир — мир людских невозможностей, такой ей близкий и понятный. И такой далекий другим людям, вызывающий у них недоумение или снисходительную улыбку. Ее это не смущало. Она давно поняла: люди суетны и противоречивы, они идут за советом, но предпочитают услышать только то, что хотят. И сами люди не видели в этом ничего странного: как часто нуждающийся в помощи ждет лишь одобрения собственных мыслей, а то и разделения ответственности.

У своей яблони Юния всегда размышляла о людских достоинствах и недостатках, прежде чем погрузиться в свои «сны».

…Музыка походила на хроматическую гамму. Словно бы то отдалялся, то приближался рокот водопада. В гармонии звуков явно ощущалось что-то вечное, как в шуме воды или фугах Баха, которые, даже отзвучав, не кончаются, не умирают с последней нотой, а словно бы продолжают жить уже неслышимыми. Звуки торжественной и в то же время очень родной и знакомой, как собственное имя, музыки были окрашены для Юнии во все цвета радуги и несли запахи свежего осеннего утра. Это была мелодия вечности ее планеты, планеты, на которой нет смерти, а потому нет и будущего, а есть только настоящее, тождественное вечности. Звуки гармонично сплетались бликами света, заполняли собой все небо, и оно становилось светлым и сияющим.

Юния ждала, и все-таки это всегда приходило неожиданно — невыразимо легкое и ласковое тепло, которому хотелось довериться. Так ребенок доверяется рукам пеленающей его матери, И словно бы большое белое покрывало, как облако, ниспадало на нее, подчиняя своей невесомой власти.

Эти вечные странники — облака! Эти живые посредники между землей и небом, между умершим и возвращающимся!..

Облако приблизилось, протянуло к ней тысячи тончайших, но упругих нитей. Пронизанное этими лучами, оно легко и властно заполнило пространство. Несколько мгновений лучи причудливо закручивались вокруг Юнии, охватывая ее хрупкое тело, потом облако опять круто пошло вверх и совсем скрылось в небе. Было безветренно и ясно, на деревьях не шелохнулся ни один лист, только в глубине листвы пели птицы. И все было как прежде, но Юния ничего этого уже не слышала, не чувствовала.

Она теперь видела себя в космическом корабле и по сигналам, улавливаемым ею, ощущала присутствие живых существ. Резкие и холодные шли от того, кто называл себя Оскарбием, теплые — это Сардис, спокойный, размеренный, печальный и немного утомленный от знания трудностей на пути, уготованном человечеству. Сигналы, которые воспринимала Юния, иногда походили на внезапные вспышки света: то ослепительно серебристые, то красновато-оранжевые,

И она слышала их разговор. Говорили о ней:

— …Призвание женщины — найти себя в мужчине, дать ему счастье. Это прописная истина. А Юния никогда не хотела этого понять.

— Наверное, оттого, что этот мир для нее гораздо сложнее, чем для других Я не уверен, что ей надо мешать…

— Она раздает себя людям, которые, впрочем, принимают это как должное, иногда мне хочется помешать ей.

— Напрасно. Переделать Юнию невозможно.

— Почему ты так уверен в этом?

— Потому, что я понимаю ее.

— Влюблен?

— Возможно, это больше, чем любовь. Я многим обязан Юнии.

— Я знаю, ты и теперешний полет считаешь ее заслугой!

— И это тоже!.. Однажды у меня был момент, когда я со- всем потерял себя. Ходил безвольный и равнодушный ко всему. И только мысли о Юнии, о том, как она огорчится, если со мной что-нибудь случится, вернули меня а этот мир. Знай, Оскарбий, это Юния спасла меня своим отношением к человеку. Это так же точно, как и то, что меня зовут Сардис.

— Ты благородный человек, — заметно потеплев, сказал Оскарбий — Но именно из-за этого своего достоинства ты не способен.

Но Сардис не дал ему договорить и, взглянув на друга вдруг потемневшими от напряжения глазами, произнес почти по слогам:

— Однажды и навсегда ты должен понять, что Юния, может быть, не из нашей цивилизации. Все представления о благополучии и счастье для нее относительны Так дай же ей жить ее жизнью, оставь ей возможность и жалеть, и сочувствовать, и помогать…

— Но женщина прежде всего должна быть женщиной, — упрямился Оскарбий. — Ты же знаешь, Сардис, что я не какой-то там сумасброд. Сколько женщин мечтают о том, что я составлю их счастье. А ей все равно. Я знаю, что она любит Алеса. Но это не любовь в нашем, земном, понимании. Она не похожа на всех нас и свободна даже в этой любви. Я даже подозреваю, что и Алеса она полюбила из-за сострадания.

— Вот почему ты не можешь забыть о ней.

— Подумай, что будет, если вдруг все перестанут ценить бессмертие и начнут искать вечность не в себе самом, а в сиюминутном сострадании к другим.

— Это и будет настоящее бессмертие и настоящая вечность.

— Ты говоришь, как Юния.

— Да, я говорю, как Юния, когда говорю сердцем.

— Тогда… я отправлю Юнию без ее ведома и согласия в экспедицию, из которой она, возможно, на нашу планету и не вернется…

Сардис улыбнулся.

— Ты здесь бессилен. Если она захочет вернуться, она вернется.

…Как всегда перед пробуждением, сон становился хрупким и прозрачным. Она знала, что пробуждение будет нереальным, что проснется во сне, но все равно ждала этого. Знала: не проснется окончательно, пока не пройдет через несколько «пробуждений».

Душа крылата, мы во сне летаем,

Мы небо синее крылами рассекаем,

А утром белой стаей лебединой

Мы возвращаемся под кров родимый…

Космический, а скорее просто воздушный корабль резко менял форму. Теперь он походил на висящие одна под другой огромные плоские тарелки, нижняя из которых медленно опускалась на землю. Между собой их соединяли только тонкие серебряные нити, струившиеся вниз, И казалось, что кто-то там, с земли, нетерпеливо тянет за них, желая, чтобы корабль поскорее совершил посадку. Нити, похожие на веревочки, собрались в пучки и наконец образовали пронизанное золотисто-ярким светом облако, состоящее из множества радужно сверкающих капель…

Юния даже не заметила, как приземлилась, но вдруг увидела себя на пустынном берегу моря. И сначала медленно пошла, а потом стремительно побежала вдоль него, переполненная ликованием:

Был берег моря и песок зыбучий,

И девочка по берегу брела,

И легкие ступни ее босые

Не оставляли на песке следа

Она хотела превратиться в птицу,

Чтобы лететь над голубой землей

В потоках воздуха и солнечного света…

Берег все не кончался, земля вокруг была пустынна, и эта пустынность недолго радовала Юнию. И она побежала прочь от моря, надеясь разыскать еще хоть кого-нибудь.

Наконец она увидела нескольких человек, которые что-то внимательно рассматривали на каменистой земле. Через головы людей Юния увидела одинокий, почти умирающий кустик травы. На нем сидела бабочка — вся в звездах на радужных разводах и шелковой голубизне крыльев. Бабочка качнула крыльями и полетела, но маленькая девочка бросилась за ней и тут же поймала.

— Отпусти бабочку, — сказала Юния. — Сильный должен Стремиться продлить жизнь слабого.

Ее заметили, но заговорили с ней как-то странно и холодно, даже отстраненно.

— Зачем останавливать ребенка? Ведь все живое подлежит исследованию.

Юния протянула к этим людям свои руки, которые лучше глаз «видели» все: и видимое и сокрытое. Но на этот раз не почувствовала теплых излучений, обычно исходящих от людей. Значит, это не люди, подумала Юния, еще раз оглядев всех окружавших кустик травы.

В руках у этих существ были какие-то сложные приборы, от них тянулись тонкие проводки к другим приборам, которые оплели каждый стебелек полузасохшего кустика травы. Юния удивилась: в травке этой не было ничего примечательного, кроме таинственного стремления выжить на этом потрескавшемся и голом плато.

— Траву надо полить, иначе она засохнет, — сказала Юния.

— Засохнет, засохнет, засохнет, — как эхо твердили вокруг.

— Дайте же воды, принесите…

Ей подали небольшой сосуд. Но Юния поняла, что одной воды мало, и встала на колени, протянув руки к траве. Она сосредоточилась, как будто вся ушла в себя, и только руками рассказывала бедному растению о том, как все-таки прекрасна жизнь, как теплы солнечные лучи, как благодатен и полезен дождь и как радостна живительная влага.

Но травка молчала. Ей недоставало сил даже на то, чтобы послать хоть какой-нибудь ответный сигнал.

Тогда Юния стала рассказывать ей, как росла другая травка, как однажды зарыли и залили бетоном маленькое семечко. Долго, очень долго оно спало глубоким сном, пока земные соки не разбудили его. Оно проснулось и почувствовало, что на него, именно на него, такое маленькое и слабое, природа возложила свои надежды. И оно, напоенное влагой жизни, зашевелилось, двинулось навстречу солнцу и, овладев его светоносной силой, взломало бетон…

Кустик травы еще долго не откликался на призывы Юнии, и она поднялась с колен, когда все-таки уловила ответный, еще слабый, но уже прорывающийся к свету сигнал жизни.

Научный институт, куда привели Юнию биороботы, пораженные ее умением возрождать жизнь, занимал огромное здание. Чего только здесь не измеряли и не взвешивали, чего только не считали и не пересчитывали! Точно, например, выверяли, сколько калорий должен получать человек каждый день и даже час, сколько времени спать и сколько предаваться эмоциям, гневаться, волноваться, любить и ненавидеть, сколько быть добрым, сколько злым… Любое нарушение нормы считалось недопустимым.

Больше всего Юнию поразило, что на добро и зло местными учеными отводилось равное количество времени и энергозатрат. Она даже попросила дать по этому поводу хоть какие-нибудь разъяснения. На нее посмотрели как на невежду, но потом все же объяснили: принято это исключительно в целях равновесия, ради «золотой середины».

Разговор Юнии с сотрудниками института складывался трудно, словно изъяснялись они на разных языках. Здесь уже не помнили, что такое ветер, дождь, радуга, здесь давно забыли о музыке, живописи, поэзии, отвергнув их давным-давно из-за неоправданных затрат энергии и времени.

Отчаяние охватило Юнию при мысли, что эти, пусть и ученые, существа, не имеющие даже самого отдаленного представления о подлинной жизни и ее ценностях, брали на себя смелость оценить ее феномен, суть и сила которого состояла в единении с природой и космосом.

Когда же Юния заговорила о возможностях человека вершить добро и любить, один из ученых холодно заметил:

— Конечно, для научной гипотезы этого мало. Но я бы решился на эксперимент при условии, что он будет вполне корректным.

И на следующий день ее ввели в больничную палату, где на операционном столе лежала молодая женщина.

— Оживите ее, тогда мы вам поверим, — потребовали от Юнии.

Она некоторое время стояла над женщиной, собираясь с силами, и вдруг почувствовала, что задыхается. Она не переменила позы, зная, что сейчас ей передается состояние смертельно больной.

Тогда руки Юнии простерлись вперед и в таинственном трепетании зависли над больной. Словно в лихорадочном сне, ждала она ответного сигнала. Важнее всего сейчас было почувствовать в пальцах хотя бы точечное покалывание Когда оно пришло, Юния стала ждать тепла. И наконец ощутила его. Словно давно погасший, подернутый золой костер уверенно разгорался под ее руками.

Руки Юнии заметались энергичнее. Она знала свой дар. Природа наделила ее удивительной способностью, которую Юния называла скромно — эффект согревания крови. Дыхание больной становилось ритмичнее, щеки ее порозовели.

Юния отошла в сторону и прикрыла глаза рукой, чтобы никто не видел ее слез. Да, она плакала, плакала от счастья. И эти слезы, это сладостное ощущение восторга были ее единственной наградой, ради которой она каждое лето уезжала в горы, откуда неведомый воздушный корабль, похожий на облако, увозил ее в неведомую страну, где нуждались в ее помощи. Что это за корабль, что за страна, есть ли она на самом деле или все это лишь плод ее воображения, Юния никогда не знала.

Послышались голоса:

— Невероятно, но больная жива!

— Больную лишь условно можно считать живой.

— Достаточно, что она жива…

— Но еще неизвестно, будет ли она жить дальше…

— Один опыт еще ни о чем не говорит…

— Нет, пусть Юния создаст машину для согревания крови, тогда мы ей поверим…

А Юния молча вышла на открытую террасу, чтобы отдышаться.

День был удивительно тихим и безветренным. И вдруг Юния снова увидела облако, серебристо-белое, правильной круглой формы. Затем разглядела диски, зависшие один под другим и соединяющие их тонкие ослепительно блестящие нити. Облако казалось живым. Оно тихо подплыло и окутало Юнию…

На этот раз полет был совсем недолгим. Юния и не заметила, как оказалась на тропинке, вьющейся по горному склону. Тропинка вывела на большую и ровную площадку, на которой громоздились развалины, судя по всему, какого-то древнего города. Но здесь, похоже, и теперь кто-то жил. Но Юнии никого встретить не удалось, хотя всем своим существом она ощущала в развалинах энергию какой-то неведомой жизни.

С площадки она увидела вдали большой город и направилась к нему, уже заранее зная, что там люди и что они нуждаются в ее помощи.

На окраине города Юнии встретился человек лет тридцати, не больше, но в его по-осеннему печальных глазах скопилась такая усталость, словно он уже прожил длинную-длинную жизнь.

— Простите, — сказал он, — что вы делаете здесь в столь ранний час?

— Я хотела осмотреть этот город.

— Вы туристка? — оживился человек. — Вы приехали ночью?

— Почти угадали.

— Я мог бы быть для вас совсем неплохим гидом.

Юния улыбнулась, соглашаясь.

— Меня зовут Юаш. Сколько времени вы здесь пробудете?

— Не знаю. Я временем не связана. Скажите, мы можем начать осмотр прямо сейчас?

— Браво!

— Меня зовут Юния. Называйте меня по имени, Юаш. Будем друзьями…

— Спасибо… Я постараюсь оправдать ваше доверие… Ну что ж. Начнем… Здесь совсем недалеко главный вход. Я хочу, чтобы вы вошли в город через прекрасные старинные ворота. Вы ведь здесь никогда не были?

— Не была, — уверенно ответила Юния.

— Я забыл спросить, где вы остановились? — прервал ее размышления Юаш.

— Пока, к сожалению, нигде.

— Значит, нам нужно сначала зайти в отель. Это в Двух шагах отсюда. Подождите меня здесь, я все устрою.

Юния присела на каменную скамью и вдруг ощутила тревогу Сигналы опасности шли к ней с другого конца площади, где в тени высокой, выщербленной временем и ветрами стены стояла одинокая машина. Юния стремительно поднялась и побежала через площадь.

— Уезжайте отсюда! Немедленно! — отчаянно крикнула она шоферу.

Что ж, она могла отдать такой приказ и молча, стоило только протянуть руки и сосредоточиться. Но шофер уже вздрогнул и побледнел от ее крика. Машина рванулась с места, пересекла площадь и остановилась. И тут послышался треск, стена дрогнула и со страшным грохотом рухнула, подняв облако пыли и щебня там, где всего несколько мгновений назад стояла машина

Смертельно бледный шофер, дрожа от запоздалого испуга, смотрел то на Юнию, то на кучу обломков в облаке оседавшей пыли.

Недаром далось Юнии это предощущение беды. Уже через несколько минут она почувствовала невообразимую усталость и, когда на площади появился запыхавшийся от быстрой ходьбы Юаш, сказала ему, что прогулку по городу придется пока отменить.

Закрывшись в номере старого, а потому особенно уютного отеля, Юния сразу же забралась на огромную деревянную кровать, пытаясь заснуть, но, даже прикрыв ресницы, долго еще вспоминала улицы чужого, но такого знакомого ее памяти города, думая о том, что время неделимо, едино и вечно и возвращает туда, где ты когда-то бывал однажды, может быть, совсем другим человеком.

Юния задремала, но почти тут же проснулась от громкого, усиленного отчаянием и безнадежностью стука в дверь. Мгновенно накинув халат, она встретила на пороге плачущую навзрыд женщину с маленьким сыном на руках.

— Спаси его, Юния! Мой единственный сын погибает…

Юния похолодела. Мальчик, покрытый язвами и красными пятнами, уже посинел и закатил глаза, ко главное и самое страшное было не в этом — Юния почувствовала сигналы, которые уже не просили о помощи, а тускло и равнодушно сообщали, что жизнь малыша уходит в запредельность, туда, откуда дороги уже нет.

— Спаси его, Юния, — теперь уже совсем тихо заплакала женщина. — Мне говорили, что для тебя нет ничего невозможного.

— Не знаю, — еле слышно ответила Юния. — Возможно, здесь бессильна и я. Если бы у меня была машина согревания крови. Но я не успела…

— Спаси его, Юния, — неистово перебила ее отчаявшаяся мать. — Возложи хотя бы руку на его голову. Жизнь моя кончится вместе со смертью сына. Но я готова отдать и ее, лишь бы только он мог шагнуть в будущее…

Юния молча посмотрела в ее наполненные страданием глаза и медленно возложила руку на голову несчастного ребенка, понимая, что навеки прощается с этой юной, невысказанной жизнью.

Затихла и женщина. Шепча какие-то несвязные слова благодарности или прощания, она исчезла в глубине длинного коридора.

А Юния опять уснула, только на этот раз в слезах от собственного бессилия и несовершенства, ощущая, что есть предел не только возможному, но и невозможному.

В глубинах тяжелого и безрадостного сна ей явился сын, ее маленький солнечный Вашур, он неожиданно хмуро глядел на нее, и Юния никак не могла понять того осуждения, с которым он смотрел ей прямо в глаза. И вдруг в какой-то неуловимый миг лицо Вашура слилось с лицом того несчастного малыша, на голову которого она только что в бессильной надежде возлагала свою руку. Но слова, что были сказаны ей, мог произнести только и только ее Вашур:

— Я знаю, что ты спасешь меня.

Сердце Юнии забилось быстро и сильно. Ока поняла, что ждала именно этих слов, ей нужно было услышать этот призыв, это наивное и твердое убеждение, чтобы верой и силой своей сокрушить предел невозможного.

Она прижала сына к себе, шепча слова утешения и надежды, теперь уже почти радостно сосредоточившись на нем: «Ты — моя жизнь. Ты — мое счастье. Ты — лучшая моя часть, моя правда, моя надежда…»

Руки ее наливались силой, через них светло и мощно проходили сейчас лучи солнца, свет звезд и сияние радуги, волны теплого ветра и пение родника — все то, что связывает человека с жизнью и питает ее материнской любовью. Об этой любви молча говорила Юния своему Вашуру, думая о том, что эта любовь противостоит на свете всему злому и разрушительному, становясь сильнее войны и самой смерти.

Обняв сына, легко, но крепко прижав его тело к своему сердцу, Юния плавными движениями своих рук согревала его юную кровь. Жизнь ее переливалась в жизнь Вашура, и сердце ее помогало биться его сердцу, наполняя его светоносной силой.

— Мне хорошо, мама, — улыбнулся Вашур. — Я знал, что ты спасешь меня…

…И снова Юния проснулась от громкого стука в дверь и криков, наполненных теперь ликованием и любовью.

Женщина, что совсем недавно была согнута страданием, ворвалась в комнату в цветастом невесомом платье, сияя счастьем. Уронив огромную охапку цветов прямо на ковер, она упала на колени, подняв к Юнии синие, бездонные и такие юные сейчас глаза:

— Юния! Мой мальчик жив! Тело его стало чистым и светлым. Он жив, Юния! Он улыбается…

Какие-то люди окружили Юнию, и она еще долго не могла вырваться из кольца ликующих жестов и цветов, пока кто-то не сказал:

— Дайте ей отдохнуть… Ведь она уже валится с ног от усталости. Это будет сейчас нашей лучшей благодарностью…

Юния снова задремала, вспоминая улыбку Вашура, но и на этот раз сон ее был недолгим. Уже перед рассветом она услышала странные звуки, как будто кто-то издалека, еле различимо в шорохах космоса, но настойчиво повторяет одно и то же слово:

— Атла, Атла, Атла!..

Как будто вспышка резанула по глазам Юнии. Она вдруг увидела вороного коня, в стремительном беге споткнувшегося о камень, и всадника в ослепительных доспехах, упавшего в розовую предрассветную пыль…

Уже через несколько минут Юния бежала вниз по широкой мраморной лестнице отеля, ловя удивленные взгляды.

Юаш сидел в просторном холле возле кадки с пальмой, настороженно подавшись вперед, словно ждал здесь Юнию всю ночь.

— Нельзя терять ни минуты! — на бегу крикнула ему Юния — Мы должны немедленно быть а Атле. Что такое Атла?

— Это старый город. Ты, наверное, видела его развалин»! в горах. Там теперь в основном бывают только киногруппы. Сегодня в Атле начинаются съемки фильма из древней истории нашей страны, — быстро рассказывал Юаш, высматривал на площади хоть какую-нибудь машину, — кстати, а главной роли занят самый знаменитый наш киноактер Нейн…

— Скорее, скорее туда, Юаш, — торопила Юния, подняв тонкую руку. И, словно откликнувшись на ее неведомый сигнал, за спиной резко затормозил пыльный автомобиль.

В Атле они появились в самый разгар съемок. Среди развалин на каменистой площади перекликалась, дымилась, переливалась всеми цветами радуги пестрая толпа, одетая в сверкающие на утреннем солнце доспехи. Но правил ею худощавый усатый человек в белых брюках и полосатой рубашке, что-то громко крича в мегафон и поминутно чем-то раздражаясь.

— Ни одного выразительного лица в толпе горожан, — надсадно объявил он всей площади. — Найдите, черт возьми, кого-нибудь…

И вдруг, заметив Юнию, словно наткнувшись на ее сосредоточенный взгляд, закричал еще громче:

— Посмотрите, какая женщина! Посмотрите, какие глаза! Боже мой, что же вы все стоите? Немедленно переоденьте ее и поставьте в самый центр!

К Юнии уже бежали помощники усатого режиссера, и она молча повиновалась им. Через десять минут в длинном холщовом платье Юния уже стояла в толпе столь же просто одетых женщин и стариков, молча вглядываясь в нацеленные на нее кинокамеры.

Режиссер хлопнул в ладоши:

— Снимаем эпизод бегства вождя из плена. Нейн, вы готовы?

Красивый черноволосый мужчина в ослепительных доспехах улыбнулся и кивнул головой, положив руку на шею вороного коня, вздрагивающего от нетерпения и восторга предстоящей скачки.

Сигналы опасности зазвучали в тонких пальцах Юнии. Она вышла из толпы и быстрыми шагами устремилась к Нейну:

— Ты не должен сниматься в этом эпизоде. Тебя ждет беда!

Нейн нахмурился, что-то негодующе закричал в мегафон режиссер, зашевелились и зароптали ряды всадников.

— Ты в своем уме, женщина? — сурово спросил Нейн, сдвигая к переносице черные брови.

— Тебя ждет беда! — повторила Юиия, к которой уже бросились со всех сторон помощники режиссера, пытаясь увести дерзкую, непонятную в своих действиях женщину.

И тогда из-за развалин выбежал встревоженный Юаш. Он обхватил стремя вороного коня и взволнованно заговорил, обращаясь к актеру:

— Послушайся ее, Нейн. Это Юния. Она умеет говорить только правду.

Нейн посмотрел на умоляющего его Юаша, взглянул в горящие глаза Юнии и тихо сказал:

— Я не знаю, кто такая Юния. Но я уже готов поверить ей. Но ведь никто сейчас не в силах отменить съемку.

— Скажи, что ты болен… Скажи, что у тебя сегодня кружится голова, — шептала Юния. — Пусть сегодня скачет дублер.

— Но ведь и с ним может случиться беда? — резко спросил Нейн.

— Может, — не отводя взгляда, ответила Юния, — но его спасти могу я.

— Так предотврати эту беду, — усмехнулся Нейн.

— Я умею многое. Но я не могу влиять на время, — печально и твердо сказала Юния.

Возможно, эти слова и сумели убедить Нейна. Он подошел к усатому режиссеру и долго о чем-то совещался с ним. Режиссер долго чертыхался, а потом резко прокричал в свой мегафон:

— Оам! В седло!

Молодой каскадер, являющий собой копию черноволосого и мужественного Нейна, птицей взлетел в седло, галопом промчался мимо знаменитого артиста, усмехнувшись ему в лицо со всем превосходством молодости.

На площади установилась прочная, но тревожная тишина. Вождь и его преследователи выстроились в конце узкой каменной улочки, сдерживая разгоряченных предстоящей погоней коней. Режиссер поддернул белые брюки и трубным голосом полководца прогремел на всю притихшую площадь:

— Мотор!!!

Пыль взвилась из-под копыт. Черной молнией ворвался на площадь вороной конь, направляемый сильной рукой Оама.

И вдруг вся площадь вскрикнула. Вороной на полном скаку споткнулся о камень, и через его голову в розовую от рассветного солнца пыль полетел всадник в ослепительных доспехах. Опытный каскадер все же не растерялся, каким-то боковым зрением увидел, что через долю мгновения ударится головой о камень, и, пользуясь тем, что одна нога его была еще в стремени, изогнулся и уклонился от камня, нырнув под брюхо коня. Но в этот момент вороной ударил Оама копытом в самое сердце и, сбросив ношу, убежал вверх по узкой улочке.

Под крики ужаса толпа окружила распростертое на каменистой площадке тело Оама. Но Юния стремительно растолкала всех, простерла руки над каскадером и замерла, расставив напряженные пальцы.

Через полчаса Оам уже улыбался, но все же упрекнул Юнию.

— Почему ты предупредила Нейна, но ничего не сказала мне?

— Я бессильна влиять на время. Но я знала, что ты опытный всадник и сумеешь лучше справиться с бедой. Нейна я бы уже не спасла…

Юния улыбнулась актерам и усатому режиссеру, а затем, отыскав в толпе Юаша, сказала ему:

— Нам пора. У нас еще есть дело в городе.

Смущенный, обескураженный развернувшимися событиями, режиссер дал им свою машину, и они умчались в город, где, незаметно миновав охрану, почти час пробыли в научном институте.

Они вышли на площадь, и Юаш вдруг почувствовал, что ему сейчас придется расстаться с удивительной Юнией.

— Юаш, а теперь уходи, — печально сказала Юния.

— А ты?

— Обо мне не беспокойся.

— А ты? — снова спросил он.

— Я улечу, когда будет нужно.

— Ты — птица?

— Не птица, но я умею… Я исчезну…

— Я хочу видеть, как ты исчезаешь.

— Ну что ж. Смотри! — Юния широко расставила свои легкие руки, и они стали похожими на крылья, затрепетавшие в потоках теплого воздуха. И Юаш увидел, что Юния уже высоко парит над каменной площадью.

— Юаш! — уже с трудом услышал он голос Юнии, почти исчезающей в облаках. — Когда тебя потом спросят: знал ли ты меня, говори, что не знал…

— Почему?!

— Так надо, Юаш.

— А ты, Юния? Как я могу забыть тебя?

— А меня нет и никогда не было. Прощай, Юаш!..

Юния уже видела знакомое белое облачко и серебристые нити, протянувшиеся к ней. Она прижалась щекой к шершавой вздрагивающей стене и закрыла глаза.

Легкий свист. Все стихло. А потом Юния услышала голоса.

— Я тебе говорил, Оскарбий, что для нее нет ничего невозможного и она обязательно вернется.

— Что она там учудила, на далекой планете?

— Она тайком оставила в институте созданную ею машину согревания крови.

— Странно… Но зачем?

— У нее родился сын от Алеса — маленький Вашур. Я думаю, что она боится за него, боится, что он не будет таким же бессмертным, как она сама. Вот почему она подарила свою машину всем.

— Сардис, Сардис, ты же знаешь, что бессмертными все быть не могут. Как же не может этого понять твоя упрямица?

— Она живет любовью.

— Призвание женщины — найти себя в мужчине.

— Любовь Юнии шире нашего понимания любви, и мир ее сложнее нашего…

Ночь. Новолуние,

Луна владеет ночью.

Мир спит и видит сны,

Лишь я одна не сплю.

Я жду средь тьмы и звезд.

Когда же ты, обещанный судьбой,

Откликнешься?..

— Я только и делаю, что откликаюсь…

Юния вздрогнула. Таким неожиданно близким и реальным был этот голос. И она сразу ощутила щекой шершавый ствол дикой яблони, увидев себя в родных горах. Светила луна, и все вокруг, до последней былинки, просматривалось четко в ее серебряном свете. Рядом оказался и юноша, который всегда был с нею, когда она «пробуждалась».

— Ты уже вернулась? — тихо спросил он.

— Вернулась, — вздохнула Юния.

— Хорошо. А то мне кажется: вроде бы ты тут и вроде бы тебя нет. Ты где-то была?

— Была… Где-то…

— Больше не уйдешь?

— Уйду. Так надо.

— Кому надо?

— Не знаю.

Он ничему никогда не удивлялся, этот парень, просто верил и потому-то был с ней рядом у этой яблони.

— Почему ты уверена, что так надо?

— Я знаю. Я все знаю. И про тебя тоже. Хочешь, скажу?

— Не надо! Нет! — испугался он.

— И ты знаешь больше. Гораздо больше, чем думаешь, что знаешь.

— Ну, я человек простой.

— Не бывает простых людей. Каждый сложен, как Вселенная. Надо только эту Вселенную найти в себе и поверить в это.

— Ты нашла?

Юния помолчала и ответила стихами:

Для духа оболочка тела тесной слишком

Мне кажется. Лишь малая песчинка —

Судьба моя в сравненьи с миром звезд.

Но я хотела стать хоть краткой вспышкой

Живого света…

Луна проплывала между серебристых и радужных облаков, а горы спали, как горцы, накинувшие на головы башлыки. Юноша проследил за взглядом Юнии и забеспокоился.

— Ты опять смотришь на облака?

— Меня зовут.

— Может, ты с другой звезды?

— Нет, я земная, — ответила Юния. — Я хорошо помню своих предков. Они жили в этих горах.

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ

ЗАКОНЫ ЛИДЕРСТВА[16]

Художник Константин ПИЛИПЕНКО

Что-то мешало думать. Мысли не выстраивались в цепочку, а шли вразброд, толкая и сбивая одна другую. Я встал, сделал несколько взмахов руками, приседания. И вдруг замер прислушиваясь. Понял, почему не мог работать. Меня отвлекали звуки, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери в тамбур. Они были очень слабые, почти сливались с равномерным гулом и свистом компрессоров, поэтому плохо различались, восприни-маясь как часть общего шума. Но сейчас, когда я перестал работать и прислушался, они проступили в шуме, как проявленные отпечатки. Это были шаги — то медленные, шаркающие, то убыстряющиеся.

Так ходил дядя Вася, уборщик, сорокалетний холостяк. Я несколько раз громко окликнул его. Никто не ответил, но шаги затихли.

Пройдя небольшой тамбур, я открыл дверь в первое отделение вивария. Шаги могли доноситься только отсюда. Дяди Васи не было. Из большой клетки на меня глянули настороженные глаза. Затем длинные волосатые руки схватились за решетку.

— У-ух! А-ух!

— Все в порядке, Том, старина, — сказал я как можно спокойнее. — Ты не узнал меня?

В глазах большого пепельно-бурого самца шимпанзе медленно погасли злобные искры. Все еще угрожающе ворча и оглядываясь, он с достоинством удалился к самкам, забившимся в угол.

Том явно был «не в настроении», как говорила Таня. Что разозлило его?

Я бросил взгляд на часы. До ее прихода оставалось минут сорок. Придет — пусть разбирается. С мальчиками в кино бегает, а ты тут дежурь за нее. Обрадовалась, что нашелся такой старый, тридцатилетний дурень…

Поскользнувшись, я едва не упал. Пришлось схватиться за прутья решетки. И в тот же миг из другой клетки донеслись новые звуки, мало похожие на те, что издают обезьяны. Мне показалось, будто кто-то смеется.

Там находился молодой подопытный самец шимпанзе — носитель полигена «Л». Препарат должен был стимулировать целый комплекс физиологических и психических качеств, в том числе стремление к лидерству.

Я наклонился и поднял с пола раздавленную кожуру банана. Старый Том не был чистюлей и швырял кожуру куда попало.

На всякий случай проверил другие клетки и убедился, что, кроме обезьян, в отделении вивария никого нет.

Я вернулся в манипуляционную к своим бумагам и заставил себя заняться ими. Придумал хитрость: чтобы работа пошла, начал с самого легкого — подсчитывал по формуле содержание азота в кислоте. Затем перешел к более сложным вычислениям. И дело уже сдвинулось с мертвой точки, как внезапно со стороны вивария донесся протяжный вой. Он поднялся до высокой ноты и оборвался… Затем раздался с новой силой.

В следующую минуту я проскочил через тамбур и вихрем ворвался в виварий. В большой клетке катался по полу темный косматый клубок, в котором с трудом можно было узнать Тома. Его пасть была открыта, из нее хлестала пена. Том раздирал на себе кожу, выдирал клочьями шерсть.

«Взбесился? — мелькнула мысль. — А самки?»

Я помчался к телефону.

Через несколько минут прибыли ветврач и санитары. Но Тому врач уже помочь не мог.

— Отравление, — диагностировал врач. Длинные висячие усы делали его лицо унылым. — Однако что это такое?

Он наклонился и поднял длинный тонкий прут. На его конец был насажен огрызок банана. Другой конец прута находился за решеткой клетки, около него валялась кожура.

Я готов был поклясться, что, когда заходил сюда раньше, прута в клетке не было.

— Посмотрите, пожалуйста, Борис Петрович.

На банане виден был желобок, а в нем — несколько капель сизой жидкости. Врач еще раз понюхал банан и брезгливо поморщился.

— Хлорофос, — сказал он. — Несколько дней назад им здесь выводили тараканов. Допустим, были нарушены правила безопасности. Но как он попал в таком количестве под кожуру?

Дверь вивария открылась, пропустив нескольких людей. Первым к врачу, слегка переваливаясь, подошел заместитель директора института Евгений Степанович. Его полное розовощекое лицо выглядело встревоженным.

— Почему оказались здесь вы, Борис Петрович? Где дежурная лаборантка?

— У нее кто-то заболел, — забормотал я.

— Как только она появится, попросите ее ко мне, — сказал он и пошел к выходу.

Санитары убрали труп Тома из клетки, врач остался осматривать обезьян. Я подошел к клетке Опала. Мой подопытный шимп в отличие от остальных обитателей вивария почти не проявлял признаков беспокойства. Он лакомился яблоком из своих запасов. Опал представлял для меня постоянный источник огорчений. После введения полигена «Л» реакции шимпа почему-то не усилились, как я предполагал, а затормозились, умственная деятельность ослабилась. Тупость этого существа стала беспредельной. А ведь я выбирал его — еще детеныша — для опытов по объективным показателям анатомического строения, физиологии: правильная форма черепа, широкая грудная клетка, крепкая мускулатура… И полиген сработал — об этом свидетельствовали показания энцефалографа, анализы крови, лимфы, секреторных жидкостей, появление на шее более темной шерсти — так называемого «кружевного воротничка». Некоторый всплеск умственной деятельности наблюдался у него только в первый год после введения полигена. Затем наступил кризис, произошел пока необъяснимый парадокс — энцефалограф по-прежнему показывал активизацию работы мозга, а я наблюдал притупление умственной деятельности, замедленность реакций. На уроках «языка жестов» Опал почти не отвечал на вопросы, самые несложные задания выполнял хуже контрольных обезьян, которым не вводили полиген. Я даже сомневался, можно ли его теперь переводить к самкам вместо Тома. Сможет ли он выполнять функции лидера — вожака и защитника — даже в небольшой группе самок? Однако выбора у меня не было… К тому же необходимо завершить опыты, проверить, как проявит себя полиген во втором поколении шимпанзе.

Внезапно Опал насторожился, приподнялся.

За моей спиной послышались шаги, и я вздрогнул. Они в точности напоминали те, что я слышал совсем недавно, из манипуляционной.

Я резко обернулся. К клетке в своем засаленном синем халате подходил дядя Вася. На его губах блуждала всегдашняя полусонная улыбка. Он поздоровался и хотел было уйти, но я подошел к нему вплотную:

— Вы еще не закончили работы?

— Как не закончить? Я уходил, но меня вызвали. Сказали надо прибрать тут. Жалко Тома… — Улыбка медленно, как бы, нехотя, слиняла с его желтого, в складках, изжеванного лица.

— Откуда вас вызвали? Где вы были?

— В общаге, где ж еще? В преферанс с коллегами резались.

— Это вы травили тараканов здесь?

— А кто ж еще?

— Где вы держали хлорофос?

— Вон в том зеленом бачке, я ж его и красил, и надпись белилами вывел согласно инструкции. Чтобы случаем не спутать с чем другим…

— Ладно, идите.

Что-то похожее на облегчение отразилось в его вылинявших глазах…

Дверь открылась. Невысокий, худощавый, остролицый человек стремительно шагнул ко мне, не дав даже поздороваться.

— Борис Петрович, все знаю. В общих чертах Покажите, где вы нашли кожуру банана.

Это было в его манере — забывать здороваться и сразу приступать к делу, выхватывать детали, которые другим кажутся несущественными.

Я указал место, где поскользнулся на кожуре.

— Как она попала сюда?

— Том мог выбросить.

— Или банан здесь чистили прежде, чем дать Тому. Ближе к клетке Опала.

«Ну и что?» — мог бы я удивиться, если бы не знал так хорошо нашего директора. Виктор Сергеевич умел делать совершенно неожиданные выводы из сопоставления деталей, на которые обычно не обращают внимания. В этом, помимо прочего, и заключался его «феномен».

Став на место, где я обнаружил кожуру, он оглядывался по сторонам.

— А как ведет себя ваш Опал?

— Опал, как обычно, без успехов. — Или их не замечают.

— Был бы рад, Виктор Сергеевич, если бы вы их заметили, — не удержался я от плохо замаскированной подначки.

Словно восприняв мои слова совершенно серьезно, он устремился своими легкими птичьими шагами к клетке Опала и постучал по прутьям согнутым указательным пальцем.

— Извольте, голубчик, показаться! Послышалось яростное рычание.

— Ого, а он не любит фамильярностей.

Никогда не видел я Опала таким разъяренным. Его глаза утратили тусклость, в них вспыхнули багровые огоньки. Он колотил себя в грудь, выкрикивая угрожающее:

— Ух! У-ух!

— Проявляет характер, — одобрительно сказал Виктор Сергеевич, склонив набок голову, приглядываясь к Опалу.

Так же мгновенно, как и взъярился, шимп затих.

— А это уже нетипичное поведение, — раздумчиво проговорил директор. — Поздравляю, Борис Петрович. Ваш питомец делает некоторые успехи.

Опал отступил в глубь метки, повернувшись к нам спиной, поросшей необычно длинной шерстью.

— Вот и кончилась его реакция, — разочарованно сказал я.

— Кончилась ли? — как эхо откликнулся Виктор Сергеевич, не сводя взгляда с шимпа. Затем спросил: — А как другие?

— Коровы дали прибавку в весе и надое — до килограмма молока дополнительно. Быки тоже прибавили в весе, но стали слишком агрессивны. Качество шерсти овец заметно повысилось, а вот вес стал почему-то снижаться…

— Не спешите переводить Опала в большую клетку, — без всякого перехода сказал Виктор Сергеевич, почему-то повышая голос.

— Но как же самки? И потом…

— Поместите туда другого самца.

Шевельнулась косматая голова Опала с большими ушами. Мне показалось, что он прислушивается к нашему разговору. Возможно, его насторожили громкие интонации.

— Виктор Сергеевич, — робко начал я, — может быть, временно прекратить опыты с полигеном «Л» на обезьянах? Начало, сами видите, неудачное. Лучше потом…

— Потом? Боитесь дать козыри оппонентам? Осторожничаете? В вашем возрасте рановато.

Я не мог даже предположить, что на нее так подействует смерть Тома. Сначала она испугалась, полные губы задрожали, она прихватила нижнюю острыми желтоватыми зубами. И вдруг по щекам покатились мутные горошины, оставляя темные следы.

— Он был такой послушный, — говорила она, всхлипывая. — такой сильный и послушный… Когда я делала им прививки, он словно понимал, что это надо. Диана пыталась меня укусить, так он дал ей затрещину. Нельзя было мне уходить на этот паршивый фильм!

— Явилась наша Татьяна, — послышался бархатный баритон, и через порог вивария переступил Евгений Степанович. — Мне сообщили, что дежурить здесь должны были вы.

Таня согласно кивнула. Требовалось мое срочное вмешательство:

— Я уже говорил, что у нее родственница…

— Я в кино была, Евгений Степанович, — сказал она, и в мокрых ее глазах блеснул непонятный мне вызов.

— А Борис Петрович по доброте душевной отдувайся тут за вас. Об этом вы подумали?

— Спасибо, что напомнили. Отдуваться буду сама. Борис Петрович не знал, куда я пошла.

Впервые, сколько я ее знаю, она солгала. Ради меня. Возникло теплое чувство к этому взъерошенному птенцу. Но зачем она так беспричинно дерзит заместителю директора?

Евгений Степанович круто, на каблуках, повернулся и ушел.

Я укоризненно покачал головой:

— Что с вами, Таня?

— А, не до него! У меня, Борис Петрович, предчувствие, будто смерть Тома только начало наших бед. Что-то еще должно случиться…

В моей тридцатилетней жизни, естественно, было всякое. Здесь, в институте, я встретился с лаборанткой Верой, работавшей в нашей лаборатории.

Когда в лаборатории появилась Таня, я поначалу не обратил на нее никакого внимания. Заморыш из интеллигентной семьи. Бледное матовое лицо, серьезные глаза с ироническими искорками. Длинные стройные ноги, но угловатая походка подростка. Никакого сравнения с Верой — та несла свое ладное тело как на праздник.

И вот однажды, когда я колдовал с проводкой на задней стенке шкафа термостатов, случайно услышал разговор обо мне,

— …Нахваливаешь все своего Бореньку, а я замечаю, что на тебя Николай Трофимович око кладет, — говорила Верина подружка.

— А, пускай себе.

— Так он же не так, как Евгений Степанович, а по-серьезному. Пригляделась бы. Видный мужик. С него девки глаз не сводят, а он все внимание — на тебя.

— Э, что там внешность. Вон Толик покрасивше его.

— Так Толик — слесарь.

— В таком деле, сама знаешь, и слесарь может академиком оказаться.

— Чего ж зеваешь?

Внезапно в разговор двух подружек ворвался накаленный яростью, срывающийся голос:

— Скоро замолчите, девчонки? Слушать противно!

— Чего ж так? — с удивленной ехидцей пропела Верина подружка.

— Вы же о людях, а не о лошадях толкуете.

— О людях, о людях. Лошади зарплату не получают. А ты, если будешь такой горячей, у нас не задержишься.

— Не угрожайте, не боюсь.

Я узнал голос: новенькая, Таня.

— Не связывайся. Она горячая по молодости. Ничего, это проходит.

Пересмеиваясь, они собрались, переобули туфли и ушли. Вскоре, как я слышал, ушла и Таня. Я просидел за шкафом, опустошенный, минут пятнадцать, хотя можно было уже вылезать.

В тот день я не зашел, как условились, к Вере. Долго бродил по городу один. Уходящее солнце зажигало пламенные блики на оконных стеклах верхних этажей, иногда бросало золотые монетки в зелень деревьев.

На второй день Вера старалась не смотреть в мою сторону, ждала, когда я подойду к ней и объясню, почему не пришел. Я не подходил…

Узор капилляров, который я видел в окуляре микроскопа, меня не радовал. Мышечная ткань после перестройки должна была стать несколько иной. Я взял приготовленные Таней срезы и вставил в объектив. Покрутил верньер, и в поле зрения показалась часть клеточного ядра…

Чье-то теплое дыхание защекотало затылок.

— Не помешаю, Борис Петрович? Срезы удались?

— Спасибо, Таня. Срезы отличные. Смотрите, как четко видны хромосомы. Третья фаза. Настоящие свитки с информацией. Одного хватило бы на собрание сочинений…

Меня уже «понесла нелегкая» Я всегда волновался, был в каком-то приподнято-взвинченном настроении, когда наблюдал результаты наших экспериментов. Даже если они были не вполне удачными, как сегодня Ведь мы вторгались в такие интимные тайны природы, на которые еще двадцать лет назад и не помышляли замахиваться. Уже были готовы схемы перестановок, уже мы точно знали не только ЧТО нужно перестроить в гене, чтобы вызвать перестройку в организме, но и КАК это сделать. Уже были готовы отлаженные приборы и выверены методы генной инженерии — этой «науки богов», как назвал ее однажды в пылу дискуссии Виктор Сергеевич. Да, мы могли уже по заказу получать существо мужского или женского пола, заказывать цвет глаз, волос, строение скелета, тип темперамента. И я, рядовой боец «науки богов», чувствовал себя в некоторые минуты демиургом. Конечно, я никому не говорил об этом своем настроении, я берег его от отрезвляюще-насмешливых слов и глаз, даже от собственного скептицизма. Только иногда мои романтические наклонности — прорывались в присутствии близких людей, вот как сейчас, в присутствии Тани.

— Нам говорили на лекции по генетике, что каждая клетка хранит в себе информацию о строении всего организма.

— Избыточная сложность с точки зрения техников. Но только так клетка может бесперебойно функционировать в сложнейшем сообществе, называемом организмом. Единый принцип — частица содержит в себе целое. А в результате в каждой вашей клетке, Татьяна, — возможность вашего воссоздания. Не видите в этом ничего символического?

— Каждая клетка человека несет в себе всего человека, — отозвалась девушка.

Я оторвался от микроскопа и повернулся к ней. Большие глаза потемнели, налились печалью и раздумьем. И устремлены они были в какую-то глубь, куда не заглянешь с микроскопом.

Случайно я встретил Виктора Сергеевича одного в коридоре после работы. — Формулы обработали? — спросил он.

— Заканчиваю. ВЦ задерживает.

— К Александру Игоревичу обращались?

— Он обещал. Но там очередь…

— Пойдемте, я гляну, что вы уже сделали и что осталось, — и, не ожидая моего ответа, ринулся в лаборатории.

Он быстро просматривал лист за листом, иногда делал пометки.

— Проверьте еще раз это соединение. В чистом виде и с бензольным кольцом. А потом уже включайте в препарат.

— Уйдет уйма времени.

— Кто же говорит, чтобы вы его проверяли на обезьянах или коровах. На математических моделях! А параллельно — на мышах.

— В ВЦ очередь, — робко напомнил я.

— Математику учили? Вам сейчас нужна простейшая модель. Сами не в силах ее составить? Сколько раз повторять: без математики в современной биологии делать нечего. Тем более в генной инженерии. Это все равно что копать котлован под фундамент высотного дома лопатой. — Он фыркнул от огорчения. — Вы же были неплохим математиком в университете. Думаете, я забыл? И не спорьте. Начните сами, а я помогу. Начните сегодня же.

Я невольно взглянул на часы, и он начал злиться:

— Ну, не в буквальном же смысле. Вчера. Завтра. В течение ближайших двух дней.

— Хорошо, Виктор Сергеевич, но вот здесь, посмотрите… Реакция доведена до конца, а ткань не изменилась так, как предполагали…

Он прищурился, поймал меня в прицел глаза, стал рассматривать:

— О-о, начинающий хитрец! Желаете, чтобы за вас подумали? Притворяетесь, что сами не знаете ответа? Исчерпаны возможности этой ткани, батенька. Ищите обходные пути. Не всегда прямой путь — кратчайший Замените, например, для начала фермент группы «зет» ингибиторами…

Я откинулся на спинку стула. Именно это предполагал сделать я. Но догадка стоила мне недели напряженных размышлений и поисков. А он вот так просто — за минуту. Ну что ж, говоря его словами, если в твое распоряжение попала мозговая машина повышенной мощности, используй ее до конца.

— Виктор Сергеевич, посмотрите и этот лист. Вот здесь тоже ничего не выходит…

— А здесь за вас посчитал Александр Игоревич в самом начале. В рекомендациях было записано. Забыли, потеряли? Разыщите!

Ну и память у него! Феноменальная! Страницы сложнейшего текста с математическими расчетами помнит наизусть. Но на этот раз он ошибся: я отнюдь не забыл рекомендаций скомбинировать живую ткань с искусственной и применить новый вид пластмассы…

Виктор Сергеевич окинул меня подозрительным взглядом:

— Или не хотите привлекать на помощь химию полимеров? Решили обойтись собственными «демоническими усилиями»? Гордыня вас погубит, добрый молодец.

И от того, что он снова попал в точку, раздражение неумолимо начало расти во мне, как снежный ком, подступало к горлу.

— Мы хотим перестроить живую ткань, а не менять ее на искусственную. В противном случае зайдем дальше, чем предполагали.

Он закинул ногу на ногу, потом вскочил и забегал из угла в угол. Внезапно он круто повернулся ко мне.

— А вы точно знаете, где нужно остановиться?

Неужели он не понимает, куда ведет этот путь? Пагубный путь, на котором нельзя будет остановиться и повернуть обратно? Меня ничто уже не могло сдержать.

— Сначала заменим один участок, затем другой, третий… А что останется? Нет, я не пойду на такой компромисс. Этот путь не по мне!

— Не плюйте в колодец.

— Когда же он пригодится?

— Когда исчерпаются резервы природных структур. А они неминуемо исчерпаются. И сравнительно скоро.

— Даже переделанных и улучшенных нами?

— Даже. Пластичность природных структур имеет предел.

Я молча смотрел на него, придумывая достойное возражение.

— Ну что вы уставились на меня?!

Он всегда злился, когда его недостаточно быстро понимали. Ему казалось, что люди упрямятся и не желают вникнуть в суть. А он сам никак не желал понять, что за его мыслью трудно угнаться, что обычному человеку необходимо дополнительное время, чтобы воспринять и постигнуть его мысль

— Ладно, будем считать, что у вас слишком длинная шея, — ворчливо проговорил он и, раздраженно барабаня пальцами по спинке стула, начал объяснять: — Когда конструктор создает тип автомобиля, он рассчитывает его для определенных условий, хотя и оставляет запасы прочности, мощности. Если вы захотите улучшить модель, сможете заменить шасси, форсировать двигатель — и выжмете дополнительную скорость. Скажем, со ста пятидесяти до двухсот километров в час, до трехсот, наконец. Но если вам понадобится скорость полторы тысячи километров r час, а?

— Создам другую модель.

— Мы же не в детском садике. Это уже будет не автомобиль, черт возьми! Сопротивление среды. Для такой скорости придется менять среду.

Вид у меня, вероятно, был растерянный, и он слегка смягчился:

— Вы впали в амбицию, гордый добрый молодец. Придется начинать с азов. Природа создавала человека для тех же целей, что и дождевого червя или там божью коровку. Борьба за существование, размножение в условиях замкнутого пространства и снова борьба за существование. Да, добрый молодец, и создавала она его по принципу червя, а не творца всемогущего! Не хотите червя, претит вам, так в лучшем случае — шимпанзе, хотя тут нет никакой принципиальной разницы. Те же основы конструкции, обмен веществ, способы питания, взаимодействие с внешней средой, поддержание гомеостаза. А человек взял да и стал из собирателя сеятелем, и для этого ему понадобилось еще стать исследователем и творцом. Так он действовал в процессе самопрограммирования, без наказа матушки-природы… Хотите спросить, почему без наказа? Он был бы зафиксирован в отличиях нашего с вами строения от всего остального животного мира, а его нетути. Итак, без наказа человек решил стать экспериментатором. Как уж тут обойтись той же конструкцией организма?

— Значит, по-вашему, выход в ином: искусственные ткани, искусственный интеллект, а потом — искусственный человек, сигом? Слышал о таких модных идейках.

— Модными идеи становятся в силу целесообразности.

— Но для кого тогда прикажете стараться? Я эгоист, как все люди.

— Не-е-ет, ничего не поделаешь! — Он даже ногой нетерпеливо притопнул. — Тупо сковано — не наточишь. Вы бы думали не как возразить, а как понять. Речь идет именно о сохранении человеческого — лучшего, что в нас есть. Расстается же человек с родным, кровным своим аппендиксом. Меняет челюсть, сердце, почки… Расстанется с большим, когда прижмет, когда поймет…

Он сам пришел на второй же день. Это тоже было в его манере — совершенно не считаться с субординацией, особенно если ему казалось, что кого-то обидел.

Походил по лаборатории. Через полминуты спросил:

— А где Татьяна?

— В виварии она, Виктор Сергеевич. Опал хандрит.

— Пойдемте взглянем.

Он так и не уточнил, на кого «взглянем».

Таня снимала показания с датчиков. Увидев нас, поспешила навстречу с бумажной лентой в руке.

— Ничего не пойму. Энцефалограф подтверждает активизацию мозговой деятельности, а в поведении шимпа она не наблюдается.

Виктор Сергеевич перехватил ленту, поднес ее близко к глазам (очки он забыл в кабинете), забормотал:

— Интересно. Очень даже.

Повернулся всем корпусом ко мне:

— У коров и овец изменения стойкие?

— Вполне. Сказались даже на выборе пищи. Объективные показатели полностью совпадают с поведенческими. Поэтому и решились мы перенести эксперименты на стадо подшефного совхоза. Но вот с шимпанзе ничего не выходит. Полиген «Л» не срабатывает. Опал угнетен, поведение заторможено. Может быть, все-таки перевести его к самкам?

Объект нашего разговора приподнял косматую голову, словно прореагировал на мои слова.

— Нет, пока еще рано, — ответил Виктор Сергеевич. — У меня есть соображения. Вот выберу время как-нибудь после работы и понаблюдаю за ним. Если мои предположения верны…

Он так и не сказал, что будет, если его предположения верны, только засмеялся своим мыслям и потер руки. Затем посмотрел на Таню, а обратился ко мне:

— Вы сейчас домой? Пожалуй, немного пройдусь с вами, если не возражаете.

Его автомобиля у подъезда не было. Он часто отпускал шофера, когда задерживался.

Мы пошли втроем по утоптанной скользкой дорожке. Виктор Сергеевич взял нас с Таней под руки и стал вспоминать о коллективной поездке осенью по грибы, о том, как Таня заблудилась в лесу и ее едва нашли. Мы посмеялись, и Таня спросила его о внучке и дочке — я понял из разговора, что она хорошо знакома с ними.

Мы с Таней в тот вечер еще долго гуляли по заснеженному проспекту Науки. Набрякшее небо висело низко, облака казались следами босых ног на темно-зеленом льду. Под ногами потрескивала снежная парусина. Ветер менялся, становилось теплее.

— Откуда вы знаете домочадцев академика? — спросил я.

— Училась с его дочкой в одной школе, — отчего-то смутившись, неохотно ответила Таня и поспешила спросить: — А почему Виктор Сергеевич пришел с вами в виварий?

Пришлось рассказать о вчерашнем разговоре и о том, как сегодня неожиданно академик появился в лаборатории.

Мы заговорили о своеобычности Виктора Сергеевича.

— Это своеобычность гения, — утверждала Таня. — Даже то, как он исправляет свои ошибки, как не боится уронить свой авторитет.

— Так должны поступать все люди, Таня. Исключение должно стать нормой.

— Должно? — насмешливо произнесла она. — А когда станет? Одни не хотят поступиться гордыней, а другие боятся потерять ее. Ведь их авторитет держится на довольно хрупком фундаменте. Только такой человек, как Виктор Сергеевич, может позволить себе не считаться с условностями. А много ли таких?

— Точно таких очень мало. Но тех, кто поступает так же, гораздо больше. Необязательно быть гением, чтобы поступать честно.

— Он не просто честный человек, а директор крупнейшего института, где собраны значительные умы. Чтобы управлять ими, надо быть умнее их всех…

— Или честнее. Или добрее. Или терпимее. Или лучше владеть собой. Или, или, или… Понимаете?

— Не согласна, — сказала Таня и качнула помпоном на шапочке. — По отдельности ни одно из названных качеств не дает решающего преимущества. А если они сами не признают его над собой? Он не сможет здесь руководить…

Я смотрел на ее губы, как они выпячиваются и на них то появляются, то исчезают крохотные морщинки. Я слишком долго смотрел на ее губы, и мне расхотелось спорить.

— Ладно, — сказал я. — Может быть, вы и правы.

Она удивленно вскинула ресницы, на которые налипли снежинки, и уставилась на меня. И я не осмелился ее поцеловать.

Ранние сумерки залепили окна. Сквозь черноту чуть пробивались светлые точки — то ли далекие фонари, то ли звезды. Таня помогала мне сверять таблицы. С улицы донеслась сирена «скорой помощи». Я подумал: «Сколько несчастий случается в большом городе ежесекундно…»

По коридору затопали тяжелые шаги. К ним присоединились другие, третьи… Бежало несколько человек. Таня вскочила, распахнула дверь. Донесся чей-то запыхавшийся голос:

— В виварии несчастье!

…Виктор Сергеевич лежал в луже крови недалеко от клетки Опала, подогнув ногу и вытянув руку вперед. Из-под полы белого халата виднелся знакомый серый костюм. На его голову страшно было смотреть. Врач «Скорой помощи» что-то говорил санитарам. Из тамбура прозвучал негромкий властный голос:

— Пропустите, пожалуйста.

Несколько человек гуськом прошли в виварий. Один из них, в милицейской форме, остановился, повернулся лицом к тамбуру и предостерегающе поднял руку:

— Кто может дать показания, останьтесь. Остальных прошу вернуться ч свои комнаты, но из института пока не выходить.

Я не был уверен, что смогу «дать показания», но остался. Таня тоже. Она стояла рядом, прислонившись плечом к моей груди, опустив голову, чтобы не смотреть «туда». Я чувствовал, как дрожит ее плечо, и боялся, что она сейчас упадет.

— Кто может сказать, почему директор оказался здесь? — спросил высокий мужчина, расстегивая пальто и доставая ручку. Сросшиеся на переносице густые брови и горбатый нос придавали ему диковатую суровость.

— Виктор Сергеевич собирался понаблюдать за подопытными шимпанзе, — сказал я.

— Он часто это делал? — Глаза мужчины уставились на меня, словно сфотографировали. И тут же он представился: — Следователь Шутько, Михаил Георгиевич.

Я тоже назвал себя и сообщил ему, что Виктор Сергеевич приходил в виварий не реже раза в неделю, если, конечно, не был в отъезде.

— Это во время вашего дежурства произошло несчастье с обезьяной?

— Да, — сказал я, удивляясь, кто ему уже успел сказать об этом.

— Несчастье случилось в том же отделении вивария?

— Да.

— А когда вы узнали, что директор собирается сегодня прийти сюда?

— Позавчера вечером. Виктор Сергеевич сказал, что зайдет в виварий, но не уточнял когда.

Он отвел взгляд и спросил как бы о чем-то второстепенном:

— Простите, вы пришли сюда из своей комнаты?

Я кивнул:

— С вами там были еще люди?

— С ним была я, — вмешалась Таня. — Михаил Георгиевич, как вы думаете, что это — несчастный случай?.. — Ее голос дрожал от напряжения. Я испугался за нее и за то, что подумает следователь.

Но он очень вежливо и как будто чистосердечно ответил:

— Еще не знаю. На полу у ног директора обнаружена кожура банана. Он мог наступить на нее и неудачно упасть на угол клетки. Подождем заключений эксперта… Вы оба можете идти. Если не трудно, задержитесь еще на полчаса в лаборатории…

Уходя, я бросил взгляд «туда». Санитары укладывали труп на носилки. На полу резко белел очерченный мелом контур…

Вскоре в лабораторию пришли двое: следователь Шутько и с ним какой-то белобрысый. Пушистые волосы нимбом обрамляли его круглое лицо.

— Хочу задать вам обоим еще несколько вопросов, — сказал Михаил Георгиевич.

— Пожалуйста, — несколько поспешно ответил я.

Таня перестала возиться с колбами и села на стул рядом со мной.

— Между вами, Борис Петрович, и директором перед его смертью не случилось ссоры? — спросил следователь. Оставалось только удивляться, как быстро работает наше институтское «информбюро».

— Мы спорили, а не ссорились. Это не одно и то же.

— Пожалуйста, расскажите, о чем вы спорили, так сказать, осветите проблему.

Его вопрос вызывал у меня раздражение. Как я смогу «осветить проблему» для этих двоих? Понадобится, как минимум, несколько часов. И что они поймут?

Все же я начал рассказывать. Минут десять они слушали, не перебивая, затем круглолицый заметил:

— Можете опустить вводную часть, мы знаем, чем занимается генная инженерия. В пределах научно-популярных статей.

— Олег Ильич по образованию биолог, — пояснил Шутько. Я нарочно сократил свой рассказ до минимума, оставив несколько фраз.

— Михаил Георгиевич! — шагнула к следователю Татьяна. Ее шея была вытянута и напряжена, отчего казалось удлиненной. Следователь обернулся к ней и по выражению ее лица понял вопрос. Не ожидая, пока она его выскажет, ответил:

— На несчастный случай мало похоже…

Мы возвращались с кладбища в институтских автобусах. Отзвучали прощальные речи, торжественные фразы, печальные слова друг другу. Теперь каждый ушел в себя, избегая слов. Где-то вилась, сквозила, объединяя всех, тревожная мысль: как будет после него, без него? Впереди сидели Александр Игоревич со своей женой — она тоже работала в нашем институте. Сбоку от меня — Евгений Степанович. Когда я поворачивал голову, наши взгляды иногда встречались.

За Евгением Степановичем сидел вспотевший и вконец вымотанный хлопотами Владимир Лукьянович Кулеба, еще один заместитель директора — по хозяйственной части. Все в институте знали, что академик его не любил, но терпел как умелого хозяйственника и снабженца.

Когда я смотрел на Александра Игоревича или Евгения Степановича, то невольно вспоминал, что оба они с юности учились и работали вместе с Виктором Сергеевичем. Кто из них заменит покойного на посту директора? Или пришлют нового?..

В этот день я провожал Таню домой. В троллейбусе, как обычно, было тесно. Нас прижали, мы смотрели друг другу в глаза. Впервые за все время нашего знакомства не надо было прятаться за словами. Я не чувствовал никакой робости, а ведь раньше мне ни за что не удавалось ее преодолеть. С Верой я с самого начала вел себя свободно, раскованно, а как только оставался наедине с Таней, появлялась необъяснимая робость.

Подал руку, помогая ей сойти с троллейбуса. Она оперлась на нее тяжело, шепнула:

— Извини, устала.

Она сказала «извини», а не «извините». Мокрый снег летел а лицо, и я злился на мокрый снег, потому что он сейчас был некстати.

На знакомом перекрестке Таня остановилась.

— Провожу тебя до дома.

— Нет. До дома — до подъезда — до квартиры — через порог, — скороговоркой произнесла она. — Сам виноват, рассказывал о прежних знакомых, спаивавших тебя семейным чаем с вареньем. А у меня этого не будет.

— Обязуюсь чаю в рот не брать. В твоем доме, — поспешно уточнил я.

— Нет, иди. Когда-нибудь в другой раз

И, привстав на цыпочки, ткнулась холодным носом и губами в мою щеку.

Следователь Шутько не заставил себя долго ждать. Он появился в лаборатории как-то незаметно, несмотря на немалый свой рост, поговорил с профессором, с Таней, потом подошел ко мне:

— Совсем ненадолго оторву вас от дела, Борис Петрович. Вы упомянули в прошлый раз, что в тот день, когда погиб шимпанзе, слышали в виварии шаги…

— Я употребил тогда слово «почудились». А на самом деле никого в виварии не оказалось. Кроме животных, разумеется.

— Почудились? Только шаги?

— Нет. Показалось, будто включили транспортер, открывали дверь клетки. Но в институте постоянно работают механизмы: кондиционеры, насосы…

— Все же те звуки чем-то отличались от обычных? Иначе вы бы их не выделили.

— Допустим. Но это могли быть какие-то перебои в работе тех же кондиционеров. Напоминаю, когда я заглянул в виварий, там никого из людей не было.

— Никто не мог спрятаться? Где-нибудь за клеткой?

— Исключено. Коридоры и вообще вся площадь вивария хорошо просматриваются.

— Да, я убедился в этом, — подтвердил следователь и, словно извиняясь, добавил: — Но как бы то ни было, шимпанзе был отравлен. А затем там же убили человека.

— Убили?!

— Абсолютно точно. На груди трупа обнаружены кровоподтеки. Его толкнули в грудь, и он, падая, ударился головой о прутья клетки…

Я пересказал Тане наш разговор. Она восприняла его, как я и ожидал.

— Все-таки убийство. Предчувствие не обмануло, — опустила голову, ссутулив плечи.

Я снизу заглянул ей в глаза. В них были растерянность и страх.

— Ты кого-то подозреваешь?

Она отрицательно покачала головой.

— Вот если бы обезьяны могли говорить… Знаешь, я замечала, что они тоже чего-то боятся…

Я уже понял, что она хочет сказать.

— Послушай, Таня, — зашептал я. — Попробую поговорить на языке жестов с Опалом Вдруг что-то прорежется?

У меня оставалась слабая надежда на то, что полиген «Л» все-таки сработает хотя бы в пределах «обезьяньей азбуки». Ведь ученым удавалось обучать и обычных шимпанзе многим жестам, входящим в язык глухонемых. И я добился некоторых успехов в обучении Опала. Непосредственно перед кормежкой я брал руку шимпа и похлопывал его по животу. Через пять-шесть повторений он усвоил этот жест, означающий «хочу есть», и воспроизводил его. Опал усвоил еще жест «давай играть», научился приветствовать меня поднятием руки. Но дальше обучение пошло туго. Я переживал это, как сокрушительную неудачу с полигеном. Только поддержка Виктора Сергеевича спасала меня от полного разочарования.

А затем у коров и овец полиген «Л» стал давать обнадеживающие результаты, и у меня возникла надежда на то, что после некоторого времени он сработает и у шимпанзе. И вот сейчас отчаянная надежда проклюнулась снова. Ведь если бы чудо произошло, то, усвоив язык жестов, Опал мог бы рассказать, что случилось в виварии…

Новым директором неожиданно назначили не Александра Игоревича, как многие предполагали, а Евгения Степановича. Произошло это тихо, буднично. Сообщила мне новость Таня. При этом у нее так вытянулось лицо, что я поспешил опросить:

— Ты огорчена?

— Нет, конечно. С чего бы мне огорчаться? Евгений Степанович — ученик Виктора Сергеевича, член-корреспондент, руководит фундаментальными исследованиями. Все правильно.

Но ее «конечно» сказало мне больше, чем остальные слова.

Вскоре меня вызвали к новому директору. Евгений Степанович был не один. Направо от него восседал замдиректора по админхозчасти Владимир Лукьянович Кулеба, и в этом я увидел плохой знак для себя.

Евгений Степанович попросил меня рассказать, на каком этапе находится проверка эффективности полигена «Л».

— Это у вас листы с формулами? — кивнул Евгений Степанович на рулон в моей руке.

Я раскатал рулон на столе и напомнил ему о предположениях, разработанных еще под руководством Виктора Сергеевича и при участии Александра Игоревича.

— И что же, предположения подтвердились? — спросил директор.

— Большинство. У подопытных овец полиген вызвал и прибавку в весе, и резкое повышение качества шерсти. Можно даже утверждать, что получен новый вид шерсти — необычно влагоустойчивый, даже влагоотталкивающий…

— Об успехах знаю, — прервал меня Евгений Степанович. — Обратите особое внимание на те параметры, где предположения не подтвердились. Возможно, следует изменить какие-то участки основной формулы, ввести дополнительные компоненты. Все ли ее участки экспериментально выверены?

— Конечно. Сначала промоделированы в машине. Этим занимался лично Александр Игоревич…

— Это серьезно, — одобрил директор. — Александр Игоревич — настоящий ученый, правда…

— Правда, мягко выражаясь, большой фантазер, — вставил Владимир Лукьянович, уперев жирный подбородок в воротник.

Я удивленно взглянул на директора: неужели не одернет наглеца? Однако Евгений Степанович пропустил его «вставку» мимо ушей.

— Должен заметить, Борис Петрович, что наши неудачи, в том числе с усилением умственной деятельности у шимпанзе, можно было предугадать. Вам помешал недостаток опыта, что, учитывая вашу молодость, простительно…

Я резко вскинул голову, вот как? Это что-то новое.

— Во-первых, вы не учли консервативности механизмов считывания наследственного кода. («Об этом он писал докторскую диссертацию», вспомнил я и даже попытался отыскать взглядом папку, в которой она хранилась в заветном шкафу.) Во-первых, одно дело математически промоделировать опыт, а другое — осуществить его в живом материале.

— Мы это делали неоднократно, — возразил я.

— Поэтому следует еще раз проверить некоторые компоненты полигена, — словно не слыша моего ответа, произнес он и ткнул коротким толстым пальцем в развернутый лист. — Например, вот этот. Причем я лично попрошу вас попутно испытать, способен ли он исправлять у потомков врожденные дефекты…

— Серповидную анемию.

— Рад, что вы с полуслова поняли всю важность задачи.

— Но это другое направление. Потребуется изменить всю методику.

— Ну что ж, измените. Зато докажете, что не напрасно хлеб едим.

— Евгений Степанович, вы, прекрасно знаете, в каком направлении я вел поиски. Между прочим, с благословения дирекции института…

— Бывшей, — вставил Владимир Лукьянович.

Тон, которым это было сказано, покоробил директора, Владимир Лукьянович заметил неудовольствие шефа и зашел с другой стороны:

— Для ваших экспериментов государство выделяет немалые деньги. Оно вправе ждать практической отдачи.

— Государство — это вы? — уже не в силах сдерживаться, спросил я.

— Владимиру Лукьяновичу не так просто выбивать деньги и аппаратуру, — примирительно проговорил Евгений Степанович. — Нам важны сроки.

— Для первого этапа массовой проверки в совхозе понадобится полгода.

— А денег?

— Четыреста тысяч. Два ТФ-синтезатора стоят триста тысяч. И еще сто тысяч на содержание подопытного стада.

— Ни дать, ни ждать, — скороговоркой произнес Владимир Лукьянович. Я понял: ни столько дать, ни столько ждать они не смогут.

— Сколько сможете? — обратился я к директору, словно его зама в кабинете и вовсе не было.

Полное лицо Евгения Степановича выразило озабоченность, складки у щек углубились.

— Наш разговор повернул не в ту степь, Борис Петрович. Вы можете продолжать свои опыты, но необходимо испытать полиген в первую очередь для выяснения возможностей лечения наследственных заболеваний.

— То есть для того, чем сейчас занимается ваш отдел?

— Эту задачу ставит перед нами академия. Как вам, может быть, известно, наш институт академический.

Я понял, что мои планы рушатся — средства в его руках.

— Но, Евгений Степанович, если полиген принесет плоды, ваш отдел сможет их использовать в нужном вам направлении, — взмолился я.

Он тяжело и шумно вздохнул:

— Сколько времени упустим…

— Скольких несчастных не спасем, — как эхо откликнулся Владимир Лукьянович. Внезапно на его лице мелькнула хитрая жирная усмешка: — Новое направление опытов, между прочим, ускорило бы ваше продвижение на новую должность…

Многие старые сотрудники потом утверждали, что такого бурного собрания не было за все годы существования института. Уже с самого начала я отметил, что почему-то в президиуме рядом с Евгением Степановичем нет Александра Игоревича. Его место занимал Владимир Лукьянович. Перед ним на столе лежало несколько сколотых скрепками бумажек. Он накрыл их своими руками в веснушках и золотистых волосках. Руки чуть подрагивали, иногда постукивали пальцами, бдительные, настороженные, как два сторожевых пса.

— Все-таки вы, Владимир Лукьянович, не ответили на мой вопрос, — не унимался какой-то сотрудник из лаборатории ферментов. — Как могло случиться, что некоторым одиночкам предоставлены отдельные квартиры в «гостинке», а мы с женой вынуждены ютиться в общежитии?

— Простите, я уже отвечал на идентичные вопросы, — сказал Владимир Лукьянович. — Что можно добавить? — Он обвел взглядом зал, повернулся к сидящим в президиуме, как бы обращаясь к ним за поддержкой, чуть дольше задержал вопросительный взгляд на директоре. Потом медленно, будто нехотя проговорил: — Вот по такому же точно поводу нам передали из академии анонимное письмо. — Наконец-то он взял в руки сколотые скрепкой бумаги, которые придерживал с самого начала собрания.

В анонимном письме говорилось о злоупотреблении служебным положением со стороны Александра Игоревича, когда он по поручению директора курировал жилищный вопрос. Одним из примеров злоупотреблений называлось выделение отдельной комнаты в общежитии одинокому тридцатилетнему холостяку якобы для того, чтобы он мог в любое время водить к себе девочек. И этим холостяком был… я.

Тотчас взгляды десятков людей скрестились на мне. Кажется, я побагровел, на лбу выступили капли пота, в виске начал стучать настойчивый молоточек: тук-тук, тук-тук.

— Уверен, что анонимка просто лжет, и ни Александр Игоревич, ни молодой наш сотрудник ни в чем подобном не виновны, — пророкотал директорский баритон.

— Конечно, конечно, — согласился Владимир Лукьянович. — Лжет, как все анонимки. Сейчас Борис Петрович нам это подтвердит.

Мне пришлось встать. Удар пришелся ниже пояса. Рефери открыл счет. То, о чем писалось в анонимке, было гнусным наветом. Но внешне все выглядело безукоризненно. Я, действительно, по настоянию Александра Игоревича жил один в комнате, предназначенной для двоих. Как объяснить присутствующим, что, во-первых, тогда в этой комнате над второй постелью обвалилась штукатурка, до ремонта должно было пройти не менее двух месяцев, и только на это время меня поселили одного, что, во-вторых, Александр Игоревич настаивал на этом по просьбе Виктора Сергеевича, поскольку я выполнял срочную и очень сложную работу, связанную к тому же с печатанием на машинке?.. Да, удар был рассчитан точно.

— Выходите сюда, Борис Петрович, на трибуну, — позвал Владимир Лукьянович, — чтобы все слышали о наглой клевете.

На меня нашло оцепенение. С высоты трибуны лица в зале слились в сплошную глазастую массу.

— Дело в том, — начал я, с удивлением слыша, что мой голос стал совершенно чужим, каким-то сдавленным, деревянным, — да, я, действительно, живу один в комнате на двоих…

По залу прошел шумок, не предвещающий ничего хорошего.

— …Но поселили меня по просьбе Виктора Сергеевича… Вот, Евгений Степанович, наверное, помнит…

— Виктора Сергеевича не советую вспоминать по такому поводу, — взвился директорский баритон. — Не смейте использовать его светлое имя для прикрытия темных делишек!

— Да не в том же смысле… — Я хотел рассказать об упавшей штукатурке над второй кроватью, о том, что меня поселили временно, до ремонта, потом забыли, а я не напоминал…

— Знаем, в каком смысле, — заскрипел голос Владимира Лукьяновича. — Эх, дорогой наш Борис Петрович, Борис Петрович, а я так за вас распинался, уверен был, что в анонимке неправда…

Я махнул рукой и пошел, иссеченный взглядами, к выходу из зала. На улице меня догнала Таня. Запыхавшись, пошла рядом, бросая быстрые взгляды и стараясь это делать незаметно. Косо летели снежинки, подгоняемые пронзительным ветром из подворотен. Ветер продувал меня всего насквозь, оставляя пустоту.

В институте неожиданно появился зоотехник из подшефного совхоза. При виде его у меня мелькнула мысль о сговоре с директором и Владимиром Лукьяновичем, но обветренное, с медным оттенком лицо Дмитрия Севериновича было таким усталым и невеселым, что я отбросил ее.

— Плохие вести? — спросил я.

— Хорошего мало.

— Мои прогнозы не подтвердились?

Он расправил широченные, начинающие заплывать жирком плечи:

— Еще как подтвердились! Коровы и бычки набрали точно такой вес, как на схеме. И надой увеличился на столько же. И устойчивость к холоду, к заболеваниям…

— А овцы?

— Не хуже. Угрожавших им раньше эпизоотии и в помине нет. Шерсть высшего качества! Настриг — почти в два раза больше. Вот привез вам тетрадь. Все записано по часам, заприходовано, как положено, выделена разница с контрольной группой. Положа руку на сердце, а вторую — на тетрадь с данными, могу поклясться, что после введения вашего полигена «Л» получаем существо идеальной породы!

— Выходит — удача. Что же вас не устраивает? — Нам ведь нужно улучшить стадо.

— А оно складывается из единиц — из «существ идеальной породы», как вы изволили выразиться.

— Беда в том, что они идеальны только каждый сам по себе. А в стаде все это превращается в полную противоположность.

— Ничего не понимаю.

— Долго рассказывать. Езды до нас, сами знаете, часа три. Поехали?

Через полчаса мы уже мчались с зоотехником в его «Ниве» по разросшейся окраине Киева. Выехали на автостраду. Вот и знак «поворот направо» и под ним надпись: «Совхоз «Перспектива».

Мы повернули направо. Показались здания ферм. Внезапно на нас стремительно ринулось диковинное животное. Вначале мне показалось, что это племенной бык вырвался на свободу. Но почему у него такие закрученные рога? Затем я заметил болтающееся тяжелое вымя. Корова! Но какая рослая. И как мчится, угрожающе опустив голову.

Чтобы избежать столкновения с разъяренным животным, Дмитрий Северинович заложил крутой вираж. Корова пронеслась мимо. За ней промчался на мотоцикле какой-то рабочий. Звук, вырывающийся из глотки коровы, заглушал рев мотоцикла и вовсе не походил на знакомое всем мычание. Возможно, так трубят зубры на весенних турнирах самцов.

— Ну вот и первая встреча с благодарными подопытными. К счастью, благополучная, — проговорил зоотехник. — А теперь пойдемте к другим представителям идеальной породы, на фермы.

Печальное зрелище представляли помещения ферм. То тут, то там поломанные, иногда разнесенные в щепки загородки, сорванные двери, скрученные автопоилки и трубы. Животных совсем мало. В огромном загоне, рассчитанном готов на двадцать, — одна корова. Такая же большая и могучая, как та, что пыталась таранить «Ниву». Шерсть лоснится, полное вымя свисает почти до пола. Рога очень длинные и острые, и взгляд какой-то свирепо-осмысленный, вовсе не коровий. С таким животным лучше держаться начеку и на расстоянии.

— А ее, промежду прочим, кому-то надо доить, — сказал зоотехник. Я невольно поежился, а он мстительно улыбнулся: — Теперь рассказывать легче, теперь вы меня поймете, уважаемый товарищ ученый. Вое животные с полигеном «Л» такие, как эти. Ясно? Заболеваний не боятся. Холод переносят отлично. Вес, как видите, набирают замечательно. Одним словом, каждое само по себе — представитель идеальной породы. А стада из них не получается. Они же все лидеры — никто никому ничего не уступит. Не только быки, но и коровы, и овцы забивают друг дружку насмерть. Содержать их можно только в отдельных загонах. Во сколько же это обойдется? Пожалуй, оно «съест» прибыль от улучшения породы, а то и перекроет ее. Значит, надо снять агрессивность.

Я вспомнил слова Виктора Сергеевича: «Подсказка есть во всем. Надо уметь ее искать и находить».

Несколько месяцев наш институт словно и не работал. Все были заняты тем, что обсуждали перемены. А они происходили чуть ли не ежедневно

— Слышали, Смушенко ушел из второго отдела?

— Антонюк удрал от Александра Игоревича. Говорит: бесперспективно. Вроде бы переходит в другой институт.

Это были солидные ученые, не боявшиеся раньше отстаивать свое мнение. Но сейчас они считали борьбу проигранной.

Как-то я встретил Александра Игоревича. Он остановился, поздоровался. Мы оба чувствовали неловкость. Мешки под его глазами набрякли, суровые складки пролегли у твердых губ.

— Правильно вы тогда сориентировались, Борис Петрович, что не перешли к нам. Желаю вам завершить начатое. Все-таки найдите минутку, забегите ко мне, Я передам вам некоторые расчеты. Могут пригодиться. За сношения со мной пока не казнят.

— Спасибо, Александр Игоревич, но я не «сориентировался». Просто характер такой маниакальный. Начал — заверши.

— Для дела хорошо, для здоровья — другим концом. Язву не заработайте.

Я вспомнил, что говорили, будто у него открылась язва желудка. Присмотрелся внимательней: к обычной смугловатости его лица прибавилась желтизна, и нос казался больше, оттого что лицо похудело, заострилось. Стало жалко его, захотелось как-то выразить сочувствие.

Он, видимо, уловил, как я потянулся к нему, и причину понял, слегка отстранился, не разрешая себя жалеть.

— Не тяните с визитом, сентиментальный добрый молодец. Будьте здоровы. — На том и откланялся.

«Почему «не тяните»? — подумал я. — Пугает? На него не похоже…»

Я понял, что мне надо делать. Немедленно. Не откладывая.

Всю дорогу до директорской приемной не мог отделаться от его «не тяните». Оно привязалось ко мне, как назойливый мотив песни.

В приемной меня ожидал сюрприз. Вместо сухопарой Капитолины Ивановны за столом с пультами телефонов сидела Вера. Она похорошела, налилась опасной, уверенной в себе бабьей силой. Длинные ресницы притеняли усталую синеву глазниц и притягагельно-зовущий блеск глаз, гипюровая блузка была застегнута до подбородка, но одна пуговичка пониже будто бы случайно расстегнута, и нескромный посетитель мог увидеть дразнящую впадинку между двумя снежными холмами.

— Извините, а Капитолины Ивановны нет? — на всякий случай уточнил я.

— На пенсии, Борис Петрович. Я вместо нее. Не устраивает?

Застыли, словно еще не все высказав до конца, чуть приоткрытые, притворно беззащитные, влажные губы. Взлетели брови, взмахнули ресницы, в глазах — одновременно покорность и вызов.

— Мне нужно к Евгению Степановичу.

— Вызывал?

— Да как сказать…

— По какому вопросу?

— По личному.

— Уважаемый младший научный сотрудник Борис Петрович, завтра у нас прием по личным вопросам. Вот ведь расписание перед вами.

В голове вызванивает: «не тяните», «не тяните»…

— Мне нужно сейчас.

Она склонила набок голову с пышной копной ухоженных волос, удивленно разглядывая меня.

— От вас такого не ожидала, Борис Петрович. А как же дисциплина, распорядок дня? Помнится, вы говорили: «главное — работа», о примере для новеньких лаборанток заботились…

«Издевается, стерва!»

Я рванулся к двери. Она опередила меня, вскочила так, что юбка затрещала, схватилась за ручку. Стояла совсем близко, наклонясь ко мне, обдавая знакомым запахом и жаром своего тела, вызывающе щурилась.

В это время дверь открылась изнутри кабинета. Евгений Степанович, уже одетый в пальто, стал свидетелем нашей силовой борьбы.

— Что такое?

Я не дал Вере слова вымолвить.

— Евгений Степанович, должен вам сказать, что Александр Игоревич имел весьма косвенное отношение к моему поселению в общежитии. Я уже говорил, что распорядился лично Виктор Сергеевич. Вы должны помнить.

— Вот именно, «уже говорили». И я недвусмысленно выразил отношение к этому.

— Александр Игоревич никаких законов не нарушал…

Он решительно отстранил меня:

— Мне некогда. Придете в часы приемы. Верочка, будут звонить — вернусь через час.

«Мои слова не имеют никакого значения. Все уже решено бесповоротно», — подумал я.

Вышел из приемной после него. Успел еще услышать вдогонку:

— Вот так-то, Боренька, не обломилось. Что же к Танюше своей не обратишься за помощью? А она может…

Тогда я решил, что ее слова о Тане всего-навсего еще одна издевка. До того, чтобы понять истинный смысл ее слов, было еще ой как далеко.

Евгений Степанович уехал на симпозиум во Францию и на две недели исполняющим обязанности директора назначил… Кулебу. Новость поразила всех сотрудников института, породив множество догадок и предположений. А сам Владимир Лукьянович в эти дни шествовал по коридорам, как увенчанный лаврами победитель. И походка, и вся его осанка изменились.

Вера расцвела пуще прежнего, продолжая играть «в пуговички». Ко мне относилась с плохо скрытой насмешливой снисходительностью. Во всяком случае, именно эти нотки прозвучали в ее голосе:

— Борис Петрович, Владимир Лукьянович просит вас пожаловать к нему сегодня после обеда. В четырнадцать пятнадцать.

И по этой категоричной добавке я понял, что и временный хозяин большого’ кабинета не очень-то уважает неудачливого соискателя ученой степени. Впрочем, и упомянутый соискатель относился к нему не лучше.

Мое отношение к новому директору и все опасения полностью разделяла Таня.

— Как его могли назначить на это место, хоть и и.о.? — удивлялась она. — Знаешь, даже в президиуме академии недоумевают…

— Они же утвердили приказ директора.

— Те, кто удивляется, не утверждали. Утвердил кто-то один.

— Этим «одним» был всего-навсего президент.

— Президент уехал на месяц.

— Вице…

— Приказ подсунули ученому секретарю, выбрав минуту. К тому же, говорят, действовали через его жену, тряпичницу…

В директорской приемной Вера заставила меня просидеть почти час, игриво извиняясь и впуская в кабинет все новых «срочных» посетителей. Наконец мое терпение истончилось до туго натянутой струны. Я резко встал со стула, и она все поняла без слов.

— Сейчас выйдет посетитель, и вы войдете… — И совсем другим тоном: — Хотелось побыть с тобой хоть так, Боренька…

Притворяется. Зачем?

Все-таки злость мигом улетучилась. Неужели сохранилась где-то в душе привязка к этой?.. Невольно вспомнились горькие слова Виктора Сергеевича о микродолях вещества, которые часто управляют нами…

Владимир Лукьянович грузно поднялся из-за стола, пошел мне навстречу с протянутой рукой. Где-то он высмотрел этот церемониал и теперь подражал ему, изображая большого радушного начальника. Указал мне раскрытой ладонью на кресло напротив. Я удобно умостился в кожаных емкостях, предполагая, что разговор будет не из коротких.

— Ну вот, Борис Петрович, не так давно мы с вами виделись здесь же, на этом самом месте. Может быть, вы изволите доложить о результатах опытов?

— Простите, но о них я доложу директору, когда он вернется.

— Евгений Степанович поручил это дело мне. К его приезду я должен подготовить отчет. Так что уж извольте…

— Результатов пока нет, Владимир Лукьянович. То есть нет ожидаемых.

— Сколько времени вам еще понадобится?

— Не берусь определить точно, чтобы вторично не ошибиться.

— Ценю откровенность. Наиболее дефицитное качество в наше время. Правда, в очереди за ним не стоят. Знаю о ваших затруднениях и постараюсь помочь. — Он хотел выглядеть заботливым всепонимающпм «батей», который и обласкать и — пожурить может, и облагодетельствовать и низвергнуть. — Так вот, Борис Петрович, мы вам поможем с устройством быта. Вы — нам, мы — вам, откровенность за откровенность, по-отцовски скажу: выбор ваш одобряю. На первых порах мы вам в гостинке квартиру выделим.

— Но я еще не женат.

— Не будем формалистами. Это, как я понимаю, вопрос короткого времени. А по основной работе, — он осклаблился, — я вам подкину те самые синтезаторы, в которых вы вот так нуждаетесь, — он провел ладонью по горлу. — Дал бы еще тогда, когда вы просили, если бы сам решал.

«И был директором», — мысленно продолжил я его фразу.

— У вас будут ТФ-синтезаторы, Борис Петрович. Новейшие, с иголочки, импортные. Будет и остальное — все, что потребуется. Создадим новые условия и в совхозе. Там тоже будут довольны. Но ответьте мне, Борис Петрович, можно ли рассадить этих ваших лидеров в отдельные стада? Пусть они властвуют каждый в своем стаде и не воюют. А некоторые показательные экземпляры следует содержать индивидуально, как вы думаете? Ведь они будут смотреться и каждый поодиночке, насколько я понимаю, и произведут впечатление на членов комиссии? Мне рассказывали, что шерсть на овцах — высшего качества, шик. Комиссия придет и уйдет, аки смерч. А вы потом будете спокойно работать уже в новом качестве. Возможно, даже руководителя лаборатории. Тут вам и возможности новые откроются. Зеленый свет по всей линии. Понимаете? А сейчас я хочу, чтобы эта наша работа поскорее дала практические результаты, с которыми не стыдно показаться не только в академии, но и в Совмине.

Да, он говорил не только от своего имени, но и от имени Евгения Степановича. Сам он никогда бы до этого не додумался. И разговор со мной они специально перенесли на время отъезда директора, чтобы Евгевий Степанович оставался как бы ни при чем, ведь он мог и не знать, о чем будет говорить со мной его заместитель

Я все понял. Они хорошо рассчитали. Почему же мне не ухватиться за протянутую руку? Почему, в свою очередь, слегка не схитрить и не убаюкать его обещаниями, так сказать, не заверить руководство? Ведь он берет ответственность за весь марафет перед комиссией на себя.

Но даром ничего не дается. И если я сейчас схитрю и хоть немного сойду со своей дороги, я уже не смогу вернуться на нее. Потому что буду уверять других в том, в чем сам не уверен, и в конечном счете, изменив себе, стану другим,

— Со всей откровенностью, как вы просили, Владимир Лукьянович, скажу вам, что я не буду обманывать комиссию «практическими результатами нашей работы».

Он сразу понял, что переубеждать меня бесполезно. Встал со стула и пересел в кресло напротив — в директорское кресло.

— Позволю себе заметить, Борис Петрович, все сроки истекли. Мы снимем вашу тему с довольствия… с финансирования.

Его лицо застыло под ледяной маской, подражая лицу Евгения Степановича. Аудиенция окончилась.

Работать становилось невмоготу. То, что не отпускают средств на аппараты для моих опытов — еще полбеды. Но неприязнь ко мне переносилась и на других сотрудников лаборатории. На очередном субботнике сотрудники нашей лаборатории были названы победителями в соревновании, а в приказе о благодарности за участие в субботнике нас не оказалось в списке.

Все это не могло не сказаться на работе лаборатории.

На прежнем уровне держался только отдел Александра Игоревича. Там с успехом создавали в памяти вычислительной машины различные генетические модели, и другие отделы и лаборатории подтверждали в эксперименте их расчеты.

Александр Игоревич снова предложил мне перейти к нему, и я заколебался. Уж очень невыносимой становилась обстановка для меня. Ежедневные мелочные придирки вконец измотали и озлобили. По выражению Тани, я «созрел для будки дворового пса».

А затем состоялась защита докторской диссертации любимчиком заместителя директора Рожвой. Прошла она, как мне рассказывали, блестяще-отвратительно, роли были четко расписаны заранее, потенциальных мятежников и независимых отправили в отпуска и командировки, созвали из других городов надежных «варягов».

После защиты Рожва закатил пир в ресторане на речном вокзале и заказал теплоход для ночной прогулки по Днепру. Я подозревал, что купеческий размах празднованию был придан по желанию Владимира Лукьяновича. Есть у людей привычки, от которых они не в силах отказаться.

Вся эта послезащитная кутерьма коснулась меня непосредственно, потому что Таня как бы вскользь обронила:

— Жаль, но не смогу поехать с тобой на Десну. Жена Рожвы, Тася, моя давняя подружка. Со школы. Я должна буду пойти с ними в ресторан, а потом показаться на теплоходе…

— Ну и друзья у тебя школьные, — проворчал я. — Как на подбор, детки или жены именитых людей, каких-то тузов козырных.

— Такой район — такая школа. Мы же не выбираем ни родителей, ни место жительства в детстве и юности. Хорошо еще, что позволено выбирать любимых.

— Значит, приносишь себя в жертву законам дружбы? Тем более что на праздновании будет столько удачливых молодых людей. Рожва не водит дружбу с кем попало.

— Если хочешь, пойдем со мной.

Я захлебнулся невысказанными словами. В них были обида, ревность, злость. Неужели она ничего не помнит? Забыла, как выступал красавчик Рожва на моей защите? Или ей надоел неудачник?

— Каждый заслуживает того пути, который выбирает, сквозь зубы сказал я. — Иди куда хочешь. На все четыре стороны вместе с розой ветров!

И ушел. Чтобы больше не встречаться с ней, а при встречах отворачиваться. Чтобы завтра же перейти в отдел Александра Игоревича. Чтобы бежать от предателей, врагов, сочувствующих, жалеющих, от собственного упрямства, от верности делу, которое начинал с Виктором Сергеевичем. Кому в наше время нужна такая верность? Кто ее оценит?

…Тем же вечером я пришел к речному вокзалу. Возбужденно чирикали воробьи. Теплый ветер нес букеты запахов. Сквозь удушливую гарь причаливающих и отплывающих теплоходов различался запах речной воды, похожий па запах рыбы. Музыка возникла внезапно. Вальс. Сейчас там, в ресторане, закружатся пары…

Я пришел, чтобы наконец-то полностью избавиться от еще одного наваждения в своей жизни, чтобы увидеть Таню танцующей с кем-то из дружков — или теперь уже — последователей и учеников Рожвы, а среди них немало таких же записных красавцев, как их патрон. Я пришел, чтобы своими глазами запечатлеть, как она уедет с одним из них на теплоходе, и он будет, обнимая, — бережно поддерживать ее. Я чувствовал тяжесть своих тренированных кулаков, а в горле клокотала бешеная ярость. Поделом мне! Забылся? Кто ты такой? Передержанный холостяк, заурядный тип, неудачник с претензиями…

Невольно я пошарил взглядом по земле и увидел камень. Увесистый булыжник, неизвестно кем занесенный сюда. Если размахнуться им вон в то освещенное окно, откуда доносится музыка, где веселятся и танцуют предавшие меня люди…

Нет, я не нагнулся к камню. Вовремя вспомнил насмешливые слова Виктора Сергеевича о микродолях веществ, которые иногда командуют нами. Хотел бы я видеть в зеркале свое перекошенное лицо. Демиург? Да чем я сейчас отличаюсь от бычка или шимпа, над которыми сам же провожу опыты? Вот как все может обернуться. Когда Госпожа Жизнь дернет за веревочку, марионетка послушно выполняет свой танец. Но я не хочу быть марионеткой, не стану выполнять ее команд, пусть сколько угодно дергает за невидимые нити, выдавливая микродоли секреторных веществ и желчи. Вот так-то, Госпожа, на-кась, выкуси! Не подчиняюсь. Ни здесь, на вечерней набережной, залитой волнами танцевальной музыки, ни там, в институте. Я продолжу вопреки всему свое дело и вырву у вас секрет, связанный с вашей сокровенной азбукой наследственности. Я узнаю, почему лидеры не могут существовать в стаде, и переделаю ваши законы..

— Борис Петрович? — послышался за моей спиной знакомый, с хрипотцой, голос.

Александр Игоревич. Наверное, вышел из ресторана.

— Только пожаловали, запоздалый добрый молодец?

— Случайно здесь оказался, — забормотал я.

— Ну, так уж и случайно. А я там кое-кого заметил…

— Там нет моих друзей.

До него все-таки дошло: что-то случилось. Он опустил руку на мое плечо, близко заглянул в лицо.

— Меня вы из числа друзей не исключили? А возможно, и с другими поспешили? Помните, в песне: «Не вини коня, вини дорогу, и друзей не торопись менять?..»

— Не тот случай, Александр Игоревич. Мне больше нравится другая строчка из той же песни: «На земле друзей не так уж много».

— Коли так, то в самый раз повторить вам предложение. Рубите концы — и ко мне. А?

Я хотел было ответить согласием, даже слова приготовил, но что-то сидящее глубоко во мне, как стержень, не позволило утвердительно кивнуть.

— Возможности прежнего направления до конца не выявлены. Точку ставить рано Вы же помните, как начиналось…

Он понял все, что я хотел сказать, о ком напомнить.

— Думаете, я забыл о Викторе Сергеевиче? Или реже вас его вспоминаю?

Его голос сначала звучал обиженно, но постепенно другие чувства вытеснили обиду:

— Здорово нам с вами повезло, Борис Петрович, что довелось узнать Виктора Сергеевича. Вы вот пришли позже и не так уж. много работали с академиком…

Его лицо с правильными чертами снова приблизилось.

— У него была одна из любимейших стихотворных строчек, он ее повторял, будто пословицу: «Так свет умерших звезд доходит…» Я ее теперь часто вспоминаю. Ведь и его влияние на нас не слабеет. «Как свет умерших звезд». И не только в науке… А вы, добрый молодец, не замечали, что все его ученики чем-то похожи на него?..

От здания речного вокзала донеслись оживленные голоса, вспыхивала и тут же гасла заезженная мелодия. Из ярко освещенных дверей выплеснулась нарядная толпа и устремилась к пригородному причалу.

— Пошли и мы. Прокатимся! — Он рубанул воздух ребром ладони.

Я отрицательно покачал головой. И в это время заметил, что от толпы отделился и направился к нам какой-то мужчина Когда он приблизился, я узнал следователя-биолога Олега Ильича. Следователь подошел к нам вплотную, кивнул на причал, спросил:

— А вы?

— А вы? — в тон ему ответил Александр Игоревич и засмеялся. — Между прочим, Борис Петрович, сей товарищ слушал, оказывается, мои лекции в университете. И был там не последним студентом. А стезю избрал иную… Иная деятельность клеток серого вещества его заинтересовала. Так, что ли, Олег? Простите, забыл ваше отчество…

— Можно и без отчества, — отозвался следователь и, чтобы не оставаться в долгу, спросил: — А вы о чем-то не договорились?

Александр Игоревич шутливо погрозил ему:

— Психолог… — И непонятно было, с одобрением или осуждением произнес он это слово. — Может быть, вы поможете нам договориться своими специфическими догадками? Ха-ха! А то он вот не хочет ко мне на хорошую должность.

Олег Ильич с интересом посмотрел на меня:

— Извините, Борис Петрович, за нескромный и неофициальный вопрос — а почему бы вам и в самом деле не поработать в другом отделе?

— Вопрос, сказали, неофициальный, отвечать на него необязательно.

— Обиделись? Он, действительно, не связан со следствием. Но я уже давно, так сказать, вращаюсь в вашем институте. Волей-неволей выяснил обстановку.

— Так поделитесь с нами!

— Рано, — серьезно, даже хмуро ответил следователь.

Он говорил нам обоим, но смотрел только на меня. Взгляд стал холодным и цепким. Олег Ильич о чем-то раздумывал, что-то взвешивал.

Он появился сразу же после обеда, ловко переступая на суставчатых ногах, матово поблескивая пластмассовыми и металлическими деталями. У него не было даже подобия головы, а ячейки фотоэлементов — его глаза — размещались со всех четырех сторон туловища и разноцветно сверкали, как украшения. Если бы не антенны и не смешные тонкие ноги, он был бы очень похож на наш новый шкаф-термостат. В дополнение сходства спокойным зеленым цветом, изредка помигивая, светилось очко индикатора и прослушивалось тихое шипение воздуходувок.

Из этого ходячего «шкафа» высунулось несколько дополнительных антенн, и приятный баритон произнес:

— Добрый день.

Мы промолчали.

— Зовут меня ДЭФ-восемнадцать С, или просто ДЭФ. Экспериментальный образец. Предназначен для работы на других планетах. В вашем институте прохожу некоторые испытания.

Я вспомнил, что больше всего шушукались по поводу «некоторых испытаний». Говорили, что, пользуясь своими связями, Владимир Лукьянович выпросил ДЭФа у робототехников, чтобы он посрамил и «поставил на место» отдел Александра Игоревича. Если это правда, то теперь дело дошло до нашей лаборатории — и я подозревал, до кого персонально.

ДЭФ подошел ближе к нашему завлабу и без обиняков произнес:

— Прошу вас, Кирилл Мефодиевич, показать материалы, о которых с вами договаривались.

Несомненно, в его памяти имелись портреты нужных людей Все же меня удивило, как уверенно он ориентируется. Неужели проблема распознавания образов в кибернетике уже решена?

Кирилл Мефодиевич достал из своего шкафа несколько журналов и папок. Мы все занимались своими обычными каждодневными делами, усиленно делая вид, что ничего особенного не произошло. Однако и глаза наши и уши все время были настороже, и шеи, наверное, как у меня, деревенели от напряжения.

Прошло не более пятнадцати минут, и я услышал Танино предостерегающее покашливание. Я намеренно не отрывал взгляда от шкалы спектрографа, пока уже знакомый мне баритон не произнес:

— Извините, Борис Петрович, у меня к вам имеется несколько вопросов.

Пришлось оторваться от своего занятия. Глядя в его фотоэлементные устройства, я сказал:

— Спрашивайте.

Он был приторно вежлив:

— Извините, если моя речь окажется в чем-то неправильной или старомодной. Я являюсь кибернетическим двойником нескольких личностей, и среди них — математика девятнадцатого века.

Чем дальше, тем больше мне не нравился и этот глазастый ходячий шкаф, и особенно его приход в нашу лабораторию. Теперь я почти не сомневался, чем он вызван и кто его запрограммировал. А «шкаф» шел к цели напрямик:

— Расскажите, пожалуйста, о ваших затруднениях с уточнением формулы полигена «Л». Возможно, я сумею в чем-то помочь вам.

— Все мои затруднения отражены в журналах, которые дал вам просмотреть Кирилл Мефодиевич.

— И вы ничего не имеете добавить?

— Абсолютно ничего, — почти весело проговорил я и, с невинным видом спросил: — А вы разбираетесь и в живой природе?

— Вы полагаете, сударь, что между живой и неживой природой существует пропасть?

— А вы не полагаете?

— Двойники-люди — основа моей личности — не полагали. Пока моя практика подтвердила их мнение. Там, где неживая природа начинает движение, она зачастую движется к живой природе, иногда превращается в нее. Это подтверждают наблюдения за вулканами и грозами, морями и реками. Не случайно в горячем дыхании вулканов из химических элементов рождаются начала жизни — аминокислоты. Извините за пример, который вам, безусловно, известен. Но пора привыкнуть к мысли, что от движения подземных вод не так уж далеко до тока крови в артериях и венах…

— У вас напыщенный слог, — заметил я.

— Благодарю за замечание. Еще раз извините. Я уже упоминал, что во мне личности разных люден. Один из них был поэтом.

— Удобная позиция на все случаи… «жизни» — едва не вырвалось у меня.

Мы помолчали.

— У вас больше нет ко мне вопросов? — спросил я тоном, который обидел бы любого человека: интересно, как он отреагирует на тон.

Кирилл Мефодиевич подавал мне предостерегающие знаки, но я их «не замечал». В конце концов передо мной машина — очень сложная, но все же машина. Тон она, вероятно, не воспримет, ей важна лишь заключенная в словах информация,

Оказалось, что я недооценил «шкаф». Он забавно замигал индикатором и сказал:

— Кажется, вы меня невзлюбили, сударь.

— А почему я должен был вас взлюбить?

— Ну да, мы такие разные. Но если бы я был скульптурой или куклой, или, например, восковой фигурой, очень похожей на вас, разве вы стали бы разговаривать со мной? Разве вы беседуете с животными, состоящими из того же материала, что и люди?

— Иногда беседую, — ответил я, вспомнив об Опале.

— Как с равными?

«Вот до чего можно дойти, — подумал я, — этот ходячий шкаф спрашивает «как с равным?», а ты не знаешь, что ему ответить». Я рассматривал его и четко видел заклепки и неровности в стыках декоративных листов пластмассы. Их явно подгоняли в спешке. Вон виднеется и треугольный штамп изготовителя — три буквы: КИК, Киевский институт кибернетики. Вспомнил ответственного работника этого института, приятеля Владимира Лукьяновича, который приходил в наш институт — высокого, худого, подвижного, с острыми локтями. Представил, как они договаривались, где будет проходить испытания экспериментальный образец ДЭФ 18 С, как наш шеф торопил своего приятеля…

Я стряхнул с себя оцепенение Пора кончать «беседу», не то она заведет в еще большие дебри.

— Я уже объяснил, что ход моих опытов зафиксирован в лабораторном журнале…

— Извините мою назойливость, — просительно сказал он. — Простите меня за повтор. Я пройду испытания и больше не буду работать рядом с людьми на Земле. Меня предназначают для работы в космосе…

— А я не могу выдать вам информации больше, чем записано в журнале. Понимаете?

— Да, — отозвался он. — К сожалению, понимаю. И не только это, сударь.

— Что же еще?

— Человек всегда боится уступить свое место лидера. Где бы то ни было. Вы, люди, создали меня, чтобы я помог вам достичь подлинного лидерства в природе, но сами боитесь, как бы я не обогнал вас. А ведь я — только первый этап…

Теперь зеленый индикатор светился предостерегающе.

— Кто будет вторым?

— Сигом.

— Вы уверены, что это удастся?

— Уверен. Если только… — он чуть запнулся, и я это отметил. — …если только при создании человеческого разума не была использована какая-нибудь жизненная сила или еще нечто непознаваемое, мистическое… — Он говорил без иронии, но она скрывалась в его словах.

— Других ограничений нет?

— Нет. Как только химики создадут материалы, превосходящие пластичностью живые ткани, вы приступите к конструированию сигомов. И у вас появятся новые опасения…

— Не беспочвенные, — не удержался я.

— Мы только ваши творения, ваши детища, призванные помочь вам, помимо колонизации космоса и подобных насущных дел, не исчезнуть, не раствориться в природе, как другие ее создания. Зачем же нам бороться с вами? Нам не нужны ни эта планета, ни воздух, которым вы дышите, ни пища, которую вы употребляете…

«Он прав, — думал я. — Нам не из-за чего опасаться его или не любить. И все же я его опасаюсь и не люблю. Почему? Или таковы законы лидерства?»

Мне показалось, что его фотоэлементы уставились на меня выжидающе, и я поспешил сказать:

— И все же большей информации, чем та, что отражена в журнале, у меня для вас нет. Придется вам довольствоваться ею.

— Прощайте, сударь, — сказал он. — Наверное, мы больше не встретимся. Испытания близятся к концу.

Прошло меньше месяца — и я снова оказался в знакомой приемной. Вместо Веры меня встретил белобрысый молодой человек, стройный, вежливый, приветливый.

Как только я назвал себя, он ответил «пожалуйста» и указал рукой на обитую дерматином дверь.

За директорским столом сидел человек лет пятидесяти в очках с толстыми линзами. Углы рта у него были уныло и как-то брезгливо опущены. Он коротко поздоровался, сказал:

— Попрошу подробней рассказать о ваших взаимоотношениях с директором и — особенно — с его заместителем Кулебой. Ваши слова будут записываться.

Дверь кабинета наполовину открылась, пропустив Олега Ильича. Он взглядом испросил у сидящего за столом разрешения присутствовать и сел сбоку, вне моего поля зрения. Может быть, так у них было принято. Его приход не смутил меня, скорее разозлил — после нашей последней встречи у речного вокзала осталась какая-то настороженность, недоговоренность, и к сближению она не располагала.

Я рассказывал только то, о чем меня просили, — только о взаимоотношениях с директором и Кулебой, не упоминая о своих выводах и оценках. Пусть сами их делают.

Человек в очках слушал, не перебивая, глядя в окно. На меня взглянул, когда я закончил За холодным блеском линз угадывались пытливые глаза.

— Вы забыли рассказать о том, как обходились без запланированных средств, — послышался сбоку голос Олега Ильича.

«Кажется, это у них называется перекрестный допрос, — подумал я. — А, не все ли равно?»

Пришлось рассказывать о своих вынужденных изобретениях. Иногда человек за столом задавал вопросы, уточняя даты, потраченные материалы, суммы денег.

— Изобретательство поневоле задерживало основную работу?

— А где же было взять аппаратуру? — со злостью спросил я.

Опять послышался голос сбоку:

— И еще вы забыли рассказать, Борис Петрович, о предложении Кулебы обмануть комиссию.

Вот как, они знают и об этом? Но в кабинете тогда нас было двое И еще Вера в приемной. Кажется, этот Олег Ильич не терял времени зря.

Я намеренно не поворачивал головы к нему, смотрел только на сидящего передо мной. И его же спросил, правда, не таким тоном, как мне хотелось. Подвел предательски дрогнувший голос:

— Можно узнать, в чем меня обвиняют?

— Обвиняют не вас, а директора и его заместителя, которого он пригрел и защищал. Вас же вызвали как свидетеля.

— И пострадавшего, — добавил Олег Ильич, за что удостоился предупреждающего взгляда

Я рассказал о том, как воспринял предложение Владимира Лукьяновича, что ответил.

— Предвидели, что вас ожидает?

— Это было нетрудно.

— Борис Петрович, прежде, чем мы расстанемся, должен вас предупредить…

«Вот оно, начинается!..» Я спросил, не скрывая иронии:

— Никому не рассказывать о нашей так называемой беседе?

Его лицо преобразилось. Бледные щеки округлились, губы изогнулись. Он засмеялся длинно и заливисто, и ему вторил Олег Ильич.

— Почитываете детективы, Борис Петрович?.. Предупреждение вам иного рода. Вы, несомненно, заметите в виварии новые датчики. Не удивляйтесь. Мы сочли необходимым поместить там автоматические телекамеры, микрофоны и другие сигнализаторы.

Я пожал плечами:

— Если это не помешает опытам…

— Не помешает.

Он встал и подал мне холодную твердую руку. В коридоре лабораторного корпуса я едва не столкнулся с Александром Игоревичем. Он подозрительно уставился на меня:

— Вы оттуда?

— А вы туда?

— Сейчас все наши пути там пересекутся. Вы знаете, что Владимир Лукьянович арестован, а Евгений Степанович отстранен от директорской должности?

Он остался доволен произведенным впечатлением.

— Того и следовало ожидать, коли ворон забрался в гнездо орла…

Ему позарез необходимо было выговориться, и он не скрывал этого:

— Вы не представляете, что за тип Владимир Лукьянович. Мы учились в одной школе, хотя и в разных классах. Его дразнили «орангутаном», затем переименовали в «фавна» — это когда он стал за девчонками бегать… При его внешности, сами понимаете, на быстрый успех надеяться трудно, требуются быстрые ноги и незаурядная наглость. Ведь он, к тому же, и учился неважно, и способности были весьма посредственные. А выделиться хотелось. Вот уж кому не надо было вводить полиген «Л». В этом человеке стремление к лидерству подавляло все остальное, хоть и пытался он скрывать жажду власти.

— А Виктор Сергеевич?

— Что — Виктор Сергеевич? Владимир Лукьянович был доставала классный. Это он тогда для института экспериментальную установку «Зитта» добыл. Всегда был в курсе всех новинок. И еще одно немаловажное обстоятельство: он сумел к Евгению Степановичу в полное доверие войти. Тот его продвигал, защищал перед Виктором Сергеевичем, за что в конце концов поплатился…

Я шел по знакомым улицам, любовался открывающимися отсюда приднепровскими пущами, песчаными пляжами, арками мостов, лаврскими главами. Уходящее солнце долго подбиралось к куполам, шарило длинными лучами по зелени, нащупывая маковки, но зато потом, найдя и обрадовавшись, разом зажгло, запустило целый сонм древних золотых звездолетов, устремленных в закатное небо

Когда-то на этих улицах мне хорошо думалось. А теперь те же дома и деревья, и даже свечи каштанов в зеленых подсвечниках вызывали глухое раздражение. В чем дело? Вот дом с противошумными выступами, за ним — арка, которая мне так нравилась. Ни дом, ни арка не изменились. Чего же мне не хватает?

Ага, нет запаха акации. Она еще не цветет.

Я напряг воображение — и появился запах акации.

Вспомнил, что из дома напротив часто доносилась музыка. Воспроизвести ее в памяти было нетрудно. Ну вот, есть и музыка. Как будто есть все, а чего-то не хватает…

Эврика! Тогда гудели комары. Я снова затормошил воображение, и появился тонкий комариный зуд. И там же, в моей памяти, девушка взмахнула обнаженной рукой, защищая меня от назойливого насекомого.

Я понял, что обманывал себя, притворяясь, будто не знаю, чего мне не хватает на этих улицах Со мной не было Тани. Без нее город стал пустым, безразличным. Нечего хитрить с собой — не поможет.

Вспомнил ее всю — с тонкой шеей и легкой приподнятостью нижней губы. Вот на том перекрестке мы прощались, дальше провожать она не разрешала. Теперь перекресток пуст.

И эта зияющая пустота перекрестка явилась последней каплей..

Я круто повернулся и пошел, почти побежал обратно, к институту. Какое же мы дурачье! Зачем мучиться и мучить ее? Потерянный час друг без друга — это потерянный час. Его не вернуть за все богатства мира. Потерянные минуты — это минуты муки. Зачем продлевать их? Ради пустой амбиции? Истина открывается просто, когда сбрасываешь шоры ложной гордости. Таня поймет… Она еще там, задержалась в виварии — нарочно, чтобы не выходить из института вместе со мной и не ставить меня перед соблазном…

Я спешил, запыхался, будто кто-то подстегивал и гнал меня. Спустя некоторое время, вспоминая этот бег, я пойму, что меня гнало предчувствие.

Охранник удивленно посмотрел на меня, но пропустил молча.

Вконец запыхавшись, я взлетел на этаж и помчался по коридору к виварию. Мне показалось, что кто-то еще спешит туда, что слышен стук торопливых шагов.

Я уже открыл дверь в тамбур, как внезапно кто-то с силой оттолкнул меня. В проеме двери мелькнула темная знакомая фигура. В тот же миг из вивария донесся крик.

Я бросился туда и увидел нечто непонятное, несуразное — Таню в неестественной позе, в разорванном платье, опоясанную какой-то веревкой, дядю Васю, уцепившегося за эту веревку, повисшего на ней, кривляющиеся в клетках косматые фигуры. Чьи-то горящие злобой янтарные глаза.

— Опал! — закричал я изо всех сил. — Опал, нельзя! Пусти!

Потому что конец веревки, опоясывающий Таню, как лассо, был в косматой обезьяньей руке.

На меня посмотрели по-человечески осмысленные, по-человечески ненавидящие глаза на спародированном человеческом лице.

— Опал, отпусти!

Грохнул выстрел. Затем еще один.

Опал взвыл от боли, непонимающе взглянул на меня, разжал пальцы.

Таня и дядя Вася упали на пол.

Это было последнее, что я увидел тогда…

Я попал в снежную яму с гладкими стенами. Выбраться из нее невозможно. Ударив руками и ногами изо всех сил по белому насту, услышал далекий голос:

— Вот и хорошо, что вы очнулись.

Голос был вполне реальный, он звучал из яви, но снежная яма вокруг меня не исчезала. Вот над ее краем появилась темная фигура. Белый туман понемногу рассеивался. И уже можно различить, что это не снежная яма, а больничная палата. Надо мной склонилась сестра, приподняла подушку вместе с моей головой, поднесла к губам чашку:

— Выпейте, пожалуйста.

Напиток был горьковатый, обжигающий губы и язык, но подействовал благотворно. Туман, застилавший глаза, окончательно рассеялся. А вот язык и губы слушались плохо, голос звучал, как чужой:

— Долго я здесь? Что со мной?

— Второй день. Был нервный шок, перенапряжение. Наверное, оно накапливалось уже давно. А разрядились вы, как лейденская банка, сразу.

Я вспомнил события последнего дня. Тотчас послышалось предупреждение:

— Не подымайтесь так резко.

— Что случилось в институте? Девушка, лаборантка, Она жива?

— Жива. Успокойтесь.

— Где она?

— Здесь, в больнице. Ниже этажом. Скоро поправитесь и навестите ее.

Значит, Таня не может поправиться раньше меня. Такой вариант сестра исключает.

Я сел на кровати. Перед глазами заплясали искрящиеся снежинки. Встать на ноги я не мог.

Ласковые руки, высунувшиеся из белой метели, уложили меня.

— Спокойнее, голубчик, нельзя же так сразу. Отдохните.

Я задремал, повторяя, как заклинание: «Жива, жива… Таня, жива…»

…Когда проснулся вторично, почувствовал себя значительно лучше. Сестра снова принесла напиток с каким-то сильным стимулятором, чай с сухариками, кашу.

Я поел. Силы возвращались ко мне. Сумел встать на нетвердые ноги, накинул халат. Палату покачивало, как корабль в легкий шторм.

— Упрямец какой! — с одобрением заворчала сестра. — Ладно уж, провожу вас к вашей девушке… Обопритесь на меня. Да не бойтесь, я сильная.

Мы спустились по лестнице на нижний этаж, прошли по длинному коридору. Навстречу в накинутом на плечи белом халате шел грузный мужчина с широкими, будто наклеенными бровями и лицом цвета красноватой меди. Да ведь это академик Михайленко, по слухам — друг Евгения Степановича, один из вице-президентов Академии наук. Что ему здесь нужно?

Академик, задумавшись, направился было к выходу, но случайно поднял на меня взгляд и остановился:

— Не ходите сейчас к ней. Завтра. Еще лучше — послезавтра.

Откуда он знает, кто я и куда направляюсь? Виделись всего раз во время посещения им института. Виктор Сергеевич тогда привел его в нашу лабораторию, представил сотрудников, сказал о каждом несколько слов. Но мог ли он запомнить меня? Чепуха! Он ежедневно видит сотни таких… Голова закружилась сильнее. Я спросил:

— Как она?

— Лучше, но очень слаба. Если бы не Василий Георгиевич…

«Кто это Василий Георгиевич? — подумал я. — Наверное, дядя Вася».

Академик между тем отстранил сестру, взял меня под локоть. Я уперся:

— Хотя бы взглянуть.

— Нет! — почти крикнул он.

— Но, позвольте, вы же не врач, — начал злиться я. — И вообще… «При чем здесь вы?» — хотел спросить, но он опередил меня:

— Я отец Тани.

«Ну да, вот оно что, Таня Михайленко, дочь академика Михайленко. Вот откуда она знает начальство, их детей и внуков…»

Больше я не сопротивлялся. Послушно шел с ним, продолжая думать: «… А я обижался, что не приглашает в дом. Ларчик открывается просто».

Академик довел меня до моей палаты, слегка подтолкнул:

— Поправляйтесь. Завтра зайду за вами, вместе ее навестим.

Не успел я улечься в постель, как в дверь палаты тихо постучали. Уже знакомая мне сестра просунула голову:

— К вам посетитель. Можете принять?

В палату с портфелем в руке вошел следователь Олег Ильич, кивнул как старому знакомому, развел руками:

— Извините, Борис Петрович, служба. Придется задать вам еще несколько вопросов, чтобы закончить следствие об убийстве академика Слепцова. Помнится, вы говорили, что полиген «Л» должен был вызвать активизацию умственной деятельности у шимпанзе, и высказывали опасение, что он не подействовал так, как планировалось…

— Помню, — сказал я. — Лучше бы не помнить.

— Я сделал выписки из лабораторного журнала, — продолжал он. — Но остаются некоторые неясности. Как вы думаете, почему шимпанзе решил убить Слепцова?

— Решил… убить?!

— Да. Он заранее подготовил ловушку — веревку и доску, чтобы поймать человека и ударить его о прутья клетки. Когда он отравил хлорофосом вожака Тома, мотивы понятны — устранение соперника. Он рассчитывал вместо него попасть в клетку к самкам. Неслыханная изобретательность даже для шимпанзе…

Олег Ильич кинул на меня быстрый взгляд: как реагирую?

— Но вот зачем ему понадобилось устранять Слепцова?

Я вспомнил, что после смерти Тома мы стояли у клетки Опала, и Виктор Сергеевич не согласился перевести его в большую клетку на место вожака. Но как мог Опал понять его слова? Даже при всей его изобретательности…

И внезапно будто что-то кольнуло в груди. А наши занятия по «языку жестов»? Опал понял не слова, а жесты, мимику, такую богатую у Виктора Сергеевича.

Я вспомнил весь тот проклятый день: и как академик ответил мне, когда я рассказал о странном поведении шимпа, и как оставался в виварии понаблюдать за Опалом, как сверял энцефалограммы и результаты химических анализов. Неужели он догадывался, что шимп притворяется? Ответа мне уже не получить… Я знал, что придется еще долго, очень долго вспоминать и никто не спасет меня от этих воспоминаний. Пожизненная казнь — вот как это будет называться…

Придя в институт, я направился в виварий. Что так неудержимо влекло меня сюда? Какая привязка оказалась сильнее муки, боли, отвращения, связанных в памяти с этим местом? Мне не узнать о ней, ибо она пружинно скрыта в подсознании и способна оттуда управлять тем, что называют сознательной деятельностью. Когда-то я читал, что убийцу неумолимо влечет на место преступления. Даже невольного убийцу…

В большой клетке суетились обезьяны. Они узнали меня и заверещали, протягивая руки за подарками.

Клетка Опала была пуста. Концы проводов висели, как змеи, караулящие добычу. Я почему-то осторожно переступил через совершенно пустое пространство у клетки и только потом вспомнил, что там когда-то был очерчен мелом контур тела.

Я стоял, взявшись двумя руками за прутья решетки, уткнувшись в них лбом, и смотрел в угол, где часто сидел Опал. Именно в том углу под соломенной подстилкой — мне рассказал Олег Ильич — нашли приспособления: куски проволоки и дерева, связанные обрывками веревки, с помощью которых шимпанзе доставал и подтягивал к себе то, что ему было нужно. С помощью этих же орудий он ухитрился добыть хлорофос и забросить отравленный банан в клетку Тома. Пожалуй, он мог бы претендовать на патент изобретателя. Горе существу, если изобретательность родится в нем прежде, чем нравственность. А в нашем мире часто случается именно так. И в этом — одна из причин величайших трагедий…

Я повернул голову на звук знакомых шаркающих шагов. Дядя Вася, Василий Георгиевич, подошел ко мне. Я крепко пожал ему руку, и он понял, что для словесной благодарности у меня просто нет нужных слов.

— Как коллега, скоро выйдет? — спросил он.

— Не скоро.

Я видел, что дядя Вася хочет о чем-то еще спросить меня, но не решается, и помог ему:

— Хотите узнать о моей работе?

— Точно так. Об Опале. Выходит, он соображал почти как человек?

— Нет, дядя Вася, до человека ему было далеко.

Он обрадовался:

— Вот и я говорю коллегам — разве ж человечность в таких делишках проявляется, чтобы как лучше сфинтить да схимичить, или пакость всякую изобрести. Это и зверюга сможет, особливо ежели вашего полигена или чего другого хлебнет…

Он явно расположен был пофилософствовать, но дверь тамбура открылась, стукнув по ограничителю, и в виварии появился, чуть согнувшись, чтобы не удариться головой о светильник, человек в синем халате. Вместе с ним вошла тревога. Быстрыми порывистыми движениями он мне кого-то напомнил. Крупные правильные черты лица, взгляд прицельно внимательный, острый. «Раз увидишь — и ни с кем не спутаешь», — подумал я.

— Борис Петрович… — сказал вошедший так уверенно, будто заглянул в мой паспорт и спрашивал просто так, для порядка.

— Здравствуйте, товарищ директор, — проговорил дядя Вася, сделал мне какой-то знак и поспешно ретировался.

— …Я искал вас в лаборатории. Во время вашего вынужденного отсутствия познакомился с формулой полигена «Л». Интересно.

— А мне уже нет, — признался я.

— Напрасно.

Он не давал времени обдумать его слова:

— …Внес некоторые коррективы. Хочу, чтобы вы продолжили работу. Посмотрите.

Мгновенно достал из кармана блокнот, большим пальцем перевернул несколько страниц.

— …Предлагаю изменить четыре фермента. Вот таким образом.

Невольно мой взгляд прикипел к формулам. То, что он предлагал, было… Да, оно могло оказаться именно тем решением, к которому я безуспешно пробивался все это время.

— Говорите, критикуйте.

Что ж, если он желает… Если ему ничего не стоило за считанные дни изменить то, над чем я работал до изнеможения месяцы. И не только я… Нет, вовсе не поэтому (хотя и поэтому тоже), а просто, чтобы не поддаться иллюзиям, я стал возражать:

— Если в кровь поступит меньше тестотерона, а в кишечник — меньше желчи…

— Не с того конца. Избыток фомопсирозы возместит потери.

— Ослабленная деятельность гипофиза…

— Не будем терять времени. Вы же видите, мы активизируем его другим гормоном, а тормозить будем за счет вот этого кофермента.

Безукоризненно ровный длинный палец ткнул в другое место формулы.

Однако в меня уже вселился бес упорства, что новому директору, видимо, было на руку. Темные глаза смотрели понукающе.

— Вот еще…

Он мгновенно разбивал одно мое возражение за другим.

Я пожал плечами:

— Не знаю, как вам удается… Но в моих опытах агрессивность неизбежно вызывала неприемлемые стычки внутри стада, а уменьшение агрессивности вело к пассивности всего организма, всех его систем, к замедленности физиологических процессов и в результате — к снижению жизнестойкости. Я же не случайно назвал определенную совокупность генов и ферментов полигеном «Л»…

Недосказанности просто не существовали для него. Достаточно было произнести несколько слов, как он уже воспринимал мысль собеседника. Снова и снова я вспоминал Виктора Сергеевича. Нет, пожалуй, и он не выдержал бы сравнения.

— Вы хотите сказать, что наткнулись на кажущееся неразрешимым противоречие природы, которое выражается, между прочим, и в законе лидерства: существует оптимальное число лидеров для каждой популяции. Если их становится больше, популяция погибает.

— Кроме человеческой, — вставил я.

Он понял мое желание спорить, и его красивое холодное лицо чуть отеплила улыбка:

— Разумеется. В человеческом обществе социальные законы, как известно, действуют сильнее биологических. Вы прекрасно знаете, что мы говорим о мире животных, из которого вышел и человек.

— И теперь пытается переделать мир, из которого вышел и к которому по-прежнему принадлежит. Но, как вы правильно заметили, мы наталкиваемся на неразрешимые противоречия…

— Во-первых, я сказал «кажущиеся неразрешимыми». Во-вторых, вы не оставляли попыток их разрешить. Именно поэтому вы мне подходите, и мы сработаемся.

«Как он похож временами на Виктора Сергеевича, — думал я. — Похож — и не похож. Есть в нем что-то притягательное и что-то настораживающее…»

Я присматривался к нему, чувствуя, как меня начинает бить дрожь, и стараясь, чтобы он не заметил. Откуда эти мощные плечи и безукоризненно правильные черты, эта поразительная быстрота мышления. Неужто?..

Тревожная догадка опалила меня гак жарко, что, кажется, пробилась румянцем к щекам Через секунду все мое лицо пылало «А если это тот, о котором я спорил с Виктором Сергеевичем? А если это искусственное существо, синтезированное в лабораториях, — сигом? Неужели только так можно преодолеть барьер, вырваться из-под власти законов живой природы, неистребимо записанных химическим и физическим языком в самой нашей структуре, в веществе, из которого созданы наши организмы, в импульсах, которые бегут по нашим нервам, в гормонах, которые разносит кровь? Вырваться — и стать истинными лидерами, властелинами над самой природой, изменить ее так, как нам нужно, и повести за собой туда, куда захотим? Но ведь был же человек Виктор Сергеевич, просто человек! Разве сам факт его существования не доказывает, что люди могут обойтись без сигома?..»

— Что с вами, Борис Петрович? Душно? Почудилось что-то? Вы еще не совсем оправились после болезни, пойдемте.

Он увлек меня через тамбур в коридор. Его ботинки гулко стучали по каменному полу, а мне казалось, что они сотрясают все здание…

Примечания

1

Журнальный вариант.

2

Политическая полиция, занимавшаяся в буржуазной Польше борьбой с левыми силами.

3

Немецкая пограничная охрана.

4

Отделение абвера.

5

«Линией Сталина» фашисты именовали ряд укрепленных районов по линии государственной границы, существовавшей до сентября 1939 года.

6

Так в простонародье называли дифтерит.

7

Солдат (польск.).

8

Все для Германии!

9

Тюрьма в Варшаве во времена режима Пилсудского.

10

Доверенное лицо (польск.).

11

Еврейское название обшитой мехом бархатной ермолки.

12

Мелкая разменная монета в Польше в конце XVII века.

13

Казначей польского королевства в средние века.

14

Первый министр саксонского курфюрста Августа II, бывшего одновременно и польским королем. XVIII в.

15

Слава Иисусу Христу! (польск.).

16

Журнальный вариант.

Content

Веденеев Василий и др Искатель. 1986. Выпуск №3

ИСКАТЕЛЬ № 3 1986

Василий ВЕДЕНЕЕВ, Алексей КОМОВ ПРЕМЬЕРА БЕЗ РЕПЕТИЦИЙ

Джуна ДАВИТАШВИЛИ Я ЗНАЮ: ТЫ СПАСЕШЬ МЕНЯ

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ ЗАКОНЫ ЛИДЕРСТВА

Примечания