Александра Маринина

Дорога

– Какой ужас! – сокрушался Камень. – Поверить не могу, что с Родиславом такое случилось. Ну, секретарши и адвокатессы по случаю – это, конечно, неприятно, но вполне объяснимо. Но такое! Ты меня расстроил, Ворон. Ах, как ты меня расстроил!

– А я, думаешь, сам не расстроился? – Ворон и в самом деле чуть не плакал. – Твой Родислав изменил моей Любе. Да будь моя воля, я бы его с потрохами склевал! И она из-за него мучается, бедняжка, и еще Олег этот масло в огонь подливает, к измене склоняет. Если и Люба теперь изменит Родиславу – я этого не переживу! Я брошу тогда этот сериал на полдороге, черт с ним, не буду досматривать, а то у меня сердце не выдержит.

– Какая семья была! – поддержал его Камень. – Образцовая, показательная, хоть картины с них пиши. Всем на зависть! И такая пошлость… Нет, это просто уму непостижимо! Такая любовь, такое взаимное доверие, такая теплота – и вдруг на тебе, какая-то Лиза, какой-то Олег. В голове не укладывается.

Они долго сетовали на превратности судьбы, потом чуть не поссорились, выясняя, кто именно, Люба или Родислав, виноват в том, что такой чудесный брак дал трещину. Ворон, естественно, отстаивал интересы Любы и с пеной у клюва доказывал, что виноват Родислав, потому что первым начал изменять жене, Камень же твердо стоял на том, что в любой супружеской измене виноваты оба супруга, ибо если один из них ищет чего-то на стороне, стало быть, другой ему этого недодает, и, таким образом, с Любы вину тоже снимать нельзя. Ворон не соглашался, злобно каркал, бил Камня клювом по боку, размахивал крыльями у него под носом, в то время как Камень считал свой подход диалектическим и, как истинный философ, отстаивал свою позицию, апеллируя к различным категориям этики.

Ворон выкричался, охрип и улетел смотреть дальше, а Камень немедленно призвал на помощь Змея.

– Что скажешь? – требовательно вопросил он.

Змей немного подумал, потом подполз поближе и улегся, образовав вокруг Камня толстое зеленоватое переливчатое кольцо.

– Ничего однозначного тебе не скажу. Ты – философ, тебе и решать. Могу только добавить некоторые детали, которые наш когтистый источник информации упустил. Ты его не ругай, он все это видел, ничего не пропустил, просто он у нас с тобой глуповатый и не понимает, какие это важные вещи.

– Например, что? – живо заинтересовался Камень.

– Ну, например, то, что у Любы в ванной полотенца четырех цветов. У Родислава темно-красные, у Николаши светло-зеленые, у Лели розовые. А теперь угадай с трех раз, какого цвета полотенца у самой Любы.

– Голубые, – брякнул наугад Камень.

– Не угадал. Вторая попытка.

– Черные.

– Третья попытка.

– В цветочек! Или в полосочку. В общем, разноцветные.

– Опять мимо. У Любы, мил-друг, полотенца белые. Как в гостинице или в больнице. И это при том, что подружка Аэлла все годы постоянно делает им подарки в виде импортного постельного белья и полотенец, так что этим добром семья обеспечена во всех цветовых вариантах и на долгие годы вперед. Ты понимаешь, что это означает?

– Нет. А что это означает?

– Да то, что она не хочет ничем никому мешать, ничем выделяться, чтобы никого не раздражать. Она даже отказалась от цвета полотенец, чтобы ее цвет, не дай бог, кому-то глаз не резанул. Она старается быть как можно более незаметной в своей семье, не в том смысле, что ее не должны замечать, а в том, чтобы никому не помешать и для всех быть удобной и комфортной. Она стремится ни для кого не быть раздражителем – вот так я бы сформулировал.

– Думаешь? – с сомнением произнес Камень.

Теория Змея показалась ему какой-то, прямо скажем, сомнительной.

– Уверен. Придумай другое объяснение, почему женщина, имеющая в своем распоряжении полшкафа разных полотенец всех мыслимых расцветок и рисунков, выбирает для себя казенный белый цвет. Придумай – и я с готовностью буду его обсуждать. А пока ты думаешь, я тебе еще одну детальку нарисую. Вот ты знаешь, какую музыку Люба любит?

– Понятия не имею. Ворон ничего об этом не говорил.

– Ну еще бы! Наш оперенный корреспондент сам в музыке ни черта не смыслит, поэтому внимания на нее не обращает. Так вот, Люба у нас любит Скрябина, Прокофьева и джаз.

– И что с того? – не понял Камень, который о музыке знал только понаслышке, сам никогда ее не слыхал и слабо представлял себе, о чем могут говорить музыкальные пристрастия людей.

– А Родислав классическую музыку не приемлет вообще, он любит рок и советскую авторскую песню, ну там Окуджаву, Высоцкого, Галича, Клячкина, Кукина, Городницкого и иже с ними.

– А, этих знаю, – обрадовался Камень. – Мне Ворон пел. Со слухом у него, конечно, не так чтобы очень, так что мелодию я оценить не могу, но стихи помню. И насчет рока тоже что-то помню, живьем, само собой, не слыхал, но Ворон рассказывал. Ну так что же?

– А то, что Родислав Скрябина, Прокофьева и джаз на дух не выносит, не понимает, но, как бы сказать… стесняется, комплексует из-за того, что не понимает и не любит, потому что принято считать, что все культурные люди должны любить Скрябина и Прокофьева, а продвинутые должны обязательно тащиться от джаза. А он, понимаешь ли, не любит и не тащится, вот ведь беда какая. Так Люба покупает пластинки с той музыкой, которая ей нравится, прячет в бельевой шкаф и слушает, когда Родислава дома нет. Чтобы он, не дай бог, не начал раздражаться. А при нем делает вид, что ей эти «Зеппелины» и «Юрай Хипы» нравятся, вместе с ним слушает, когда ему приспичит музычкой побаловаться.

– Н-да-а, – протянул Камень озадаченно. – Вот не подумал бы, что у них так далеко все зашло. Это же получается, что Люба себе во всем на горло наступает, только бы быть для всех белой и пушистой, а Родислав и остальные этим пользуются, так, что ли?

– Именно так, – подтвердил Змей. – И только благодаря этому их семья производит на всех впечатление благополучной, а Люба считается идеальной женой.

– Что значит «считается»? – недовольно заметил Камень. – Она и есть идеальная жена. Да, это трудно – наступать себе на горло во всем, но зато это позволяет Любе быть такой женой, о какой мечтает каждый человеческий самец. Скажешь, нет?

– Ну почему же? – усмехнулся Змей. – Скажу твердое «да». Вопрос в том, правильно ли это.

– Что – правильно? Быть идеальной женой? Конечно, правильно.

– Да с этим-то я не спорю. Вопрос в другом: правильно ли иметь такой идеал жены, что женщине приходится давить саму себя, чтобы ему соответствовать. Идеал-то кто придумал? Мужики. В смысле человеческие самцы. Они его под себя придумывали, понимаешь? Создали такую модель, какая им удобна для существования, и внедрили в сознание человеческих самок: дескать, вот вам образец для подражания, а если вы не соответствуете, то и не обижайтесь тогда, что мы вас бросаем и жить с вами не хотим. А женщин они спросили, когда модель свою придумывали, могут ли женщины быть такими? Не спросили.

– Ну, это ты зря. У самок тоже есть свое представление об идеальном самце, и они тоже самцов не спрашивали, удобно ли им быть такими. Просто придумали и начали требовать, чтобы самцы соответствовали, а иначе начинаются скандалы, выяснения отношений и домашняя лесопилка.

– Так в том-то и беда! – воскликнул Змей. – Ты, как настоящий философ, зришь в корень проблемы, только не можешь ее сформулировать. А все потому, что твоя философия оторвана от естественно-научных знаний, она такая, знаешь ли, вещь в себе, ни с чем окружающим не соприкасающаяся. А естественные науки, в частности медицина и особенно наука о мозге, давно уже доказали, что мужчины и женщины устроены совершенно по-разному не только в смысле деторождения, но и в смысле мышления, отношения с миром и эмоционального строя. Мужчины, когда придумывали свой идеал жены, ориентировались только на себя, они и в голову не брали, как на самом деле устроены женщины и какими они могут быть, а какими не могут в принципе. Ту же ошибку допустили и женщины, когда формулировали для себя идеал мужчины. Да вот хоть самый простой пример возьми: самки хотят, чтобы самец был добытчиком, приносил к очагу мясо, но при этом находил время заниматься детенышами и имел физические и душевные силы быть с самкой мягким, нежным и любящим и помогать ей поддерживать огонь в очаге.

– А что в этом плохого, скажи на милость?

– Плохого-то ничего, только оторвано от реалий. Если самец умеет быть добытчиком, это означает, что он жесткий, отважный, грубый, сильный, быстрый и что он тратит на добывание пропитания все свои силы и время. Когда ему детенышами заниматься и очаг поддерживать? Откуда у него возьмутся нежность и мягкость? Если нежность и мягкость, тогда уж не добытчик, а так, мальчик на побегушках. Нежный и мягкий и на детей время найдет, и самке поможет, и ласковое слово ей скажет, но мяса в избытке к очагу уже не притаранит. Одно исключает другое. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – задумчиво ответил Камень. – Получается, чтобы быть идеальным мужем, самец должен уметь добывать пропитание, а потом прикидываться нежным и мягким, то есть обманывать, так, что ли?

– Ну, примерно. Зато если он на самом деле добрый и нежный, то обманывать и прикидываться добытчиком он уже не сможет. Можно подделать чувства и эмоции, а способности и физическую мощь подделать нельзя, они или есть, или их нет. И вот если доброму и мягкому все-таки приходится притворяться добытчиком, знаешь, что получается?

– Что?

– Он становится шакалом. Пропитание-то надо добыть, а как, если нет ни силы, ни прыти, ни умения, ни жестокости, если не умеет в спину бить и глотку рвать? Значит, приходится воровать или мародерствовать, чтобы жена была довольна. И тысячи нормальных приличных самцов ввязываются в авантюры ради быстрого обогащения, позволяют себя использовать, потом оказываются в долгах или, еще хуже, в тюрьме. Имущество отбирают, семья страдает. А все почему? Потому, что самки придумали принципиально невозможный идеал и требуют, чтобы самцы ему соответствовали. И у самок такая же история: самцы хотят, чтобы в быту самки полностью растворялись в мужьях и ничем их не раздражали, то есть не имели собственной индивидуальности, но в постели чтобы были именно индивидуальны и неотразимы. А как женщина может быть в сексе индивидуальной и неотразимой, если эту индивидуальность ей пришлось в себе затоптать, чтобы, не приведи господь, своему самцу чем-нибудь не помешать? Никак не может. Вот поэтому и получается, что яркие и сексуальные женщины остаются одни, с ними все с удовольствием крутят любовь, но жениться на них никто не хочет, потому что чуют: не станет она давить в себе собственную неповторимость. А покорные и готовые себя затоптать легко находят мужей, только эти мужья очень скоро начинают им изменять с яркими и сексуальными, но при этом разводиться ни в какую не хотят, потому что постель – это одно, а жизнь бок о бок – совсем другое. Вот такой парадокс. Люди сами себе его создали, а теперь мучаются и не знают, как правильно жить.

– А ты знаешь?

– Что?

– Как правильно жить.

– Эх, мил-друг, да кабы я знал, как правильно жить, мне б цены не было, – с горечью произнес Змей. – Вся моя мудрость в том и состоит, что я точно знаю одно: ничего-то я не знаю. Слушай-ка, ты не заболел часом?

Змей плотнее прижался к Камню, на несколько мгновений замер, потом приподнял голову:

– Тебя, по-моему, знобит. И бронхи у тебя забиты мокротой, я слышу. Да ты, брат, простыл! Чем тебя полечить?

– Только Ветром, больше меня уже ничего не берет. Вот если он прилетает из Сахары, тогда мне хорошо помогает.

– Так, может, позвать его? Я знаю, где искать, он мне сказал, когда улетал.

– Да толку-то его искать! – безнадежно выдохнул Камень. – Он в Норвегии с биатлоном балуется, откуда там теплый сухой воздух? Там сырость и холод собачий.

– А что же делать? – огорчился Змей. – У тебя явно начинается бронхит, если немедленно не принять меры, он может перерасти в пневмонию.

– Буду терпеть, – сдержанно, с мужественной скорбью заявил Камень.

– Нет, это нельзя так оставлять, – забеспокоился Змей. – Скажи Ворону, пусть принесет тебе оттуда какое-нибудь средство, у людей полно всяких таблеток и микстур. Да вот хоть горчичники пусть принесет, штучек сто, и облепит тебя. Надо же как-то бороться с бронхитом.

– Нельзя, – строго сказал Камень. – Ничего оттуда приносить нельзя. Ты же знаешь правила. Не дай бог, что-нибудь нарушим, потом хлопот не оберешься. Ну представь, Ворон упрет из аптеки сотню горчичников, никто не заметит, потом придет ревизия, обнаружит недостачу, схватят материально ответственное лицо и в тюрягу упекут. Кому это надо?

Змей отполз на некоторое расстояние, послушал окружающий мир, потом повернул голову в сторону Камня.

– Но ты же можешь сделать так, чтобы никто не пострадал, – осторожно произнес он. – Ты же умеешь.

– Замолчи! – крикнул Камень и уже тише добавил: – Замолчи немедленно. Даже думать об этом не смей. Этого тоже нельзя делать. Мало ли что я умею. Нельзя – и все. Нельзя вмешиваться ни в прошлое, ни в будущее. И вслух никогда об этом не говори, чтобы никто не услышал.

Змей с интересом посмотрел на друга.

– Ты хочешь сказать, что никогда не нарушаешь правила? Никогда-никогда? Вот умеешь изменять реальность, но лежишь тут тихой сапой и никогда не пользуешься этим? Прости, мил-друг, но не верю.

– Ну и не верь, – сердито огрызнулся Камень. – Не больно-то и хотелось.

Это было его большой тайной, состоящей из двух тайн поменьше. Первой, кроме него самого, владели Ворон и Змей: Камень умел изменять реальность, причем в любых масштабах, от жизни маленького комара до исхода грандиозных сражений. Даже Ветру об этом знать не полагалось – разболтает по легкомыслию. А вот второй тайной Камень владел единолично: иногда он все-таки нарушал запрет и кое-что изменял. Так, по мелочи. Когда очень уж хотелось, когда начинало болеть сердце и не было сил терпеть и сопротивляться соблазну. Когда-то давно, еще в далекой молодости, Камень не был таким умным и менял реальность направо и налево, сообразуясь с собственными представлениями о благе и справедливости. И только с годами он понял всю мудрость запрета и стал его соблюдать. Для всех – соблюдать свято. И только он один знал, что все-таки иногда нарушает. Правда, Змей почему-то усомнился… Неужели он, Камень, где-то допустил прокол и дал основания себя подозревать? Впрочем, Змей мудрый и хитрый, он чего не знает точно, о том догадаться может.

Камень не на шутку огорчился. Мало того, что у Любы с Родиславом все плохо, мало того, что бронхит начинается, так еще и Змей что-то заподозрил. Неудачный сегодня день.

* * *

В конце июня Родиславу поручили принять участие в работе над темой, требующей постоянных выездов в командировки: многие сотрудники захотели летом уйти в отпуск, а материал-то собирать надо, никто план научно-исследовательской работы не отменял, вот его и «пристегнули», как «пристегивали» почти ко всем темам, над которыми работал отдел: начальник знал, что майор Романов в сентябре будет поступать в адъюнктуру, поэтому включать его в какую-нибудь тему на постоянной основе бессмысленно, парню просто надо пересидеть несколько месяцев, так пусть помогает другим или выполняет внеплановые поручения.

Он с удовольствием уехал, предварительно договорившись с Лизой, что возьмет, как и полагается, билеты на поезд, которые потом сдаст в бухгалтерию для отчета, а сам вернется самолетом, купив билет на собственные деньги, и явится из аэропорта прямо к любимой. Таким образом, у них будет целых двадцать бесконтрольных часов, которые они проведут вместе, не расставаясь ни на минуту. Родислав подгадал таким образом, чтобы возвращение пришлось на субботу и Лизе не нужно было работать.

Это были упоительные двадцать часов счастья, которые они провели, не вылезая из постели. К вечеру, когда должен был прибыть поезд, Родислав вернулся домой, и вернулся, как всегда, с удовольствием: во время пребывания у Лизы им жаль было тратить время на приготовление еды, они перехватывали бутерброды, запивая их растворимым кофе, да и в командировке кормили отнюдь не разносолами, и он соскучился по настоящей вкусной пище. Кроме того, ему не терпелось рассказать Любе о своих новых впечатлениях, полученных в поездке. Лизе он, конечно, тоже кое-что рассказал, но совсем немного: ей это не было интересно, да и потом, им и без того было чем заняться.

Однако дома, наевшись и перекинувшись с женой буквально несколькими словами, Родислав почувствовал, что его сморило. Он засыпал на ходу. Еще бы, больше суток не спал, сперва отработал день на выезде, потом помчался в аэропорт, летел, ехал к Лизе и у нее тоже глаз не сомкнул. Он устал и смертельно хотел спать.

– Родинька, как же ты измучился в этой поездке, – сочувственно сказала Люба. – Пойдем, я помогу тебе принять душ, а то ты прямо в ванной уснешь. Помоешься – и сразу ложись.

Она отвела его в ванную, заставила сесть в воду, намылила и поливала душем, а он перестал бороться со сном и то и дело задремывал. Потом она вытирала его темно-красным пушистым полотенцем, и Родислав Романов чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле. Двадцать часов страстной любви – и впереди покой, прохладная чистая постель, крепкий долгий сон, а затем вкусный сытный завтрак. Хорошо, что завтра воскресенье, и хорошо, что ребята на даче, никто и ничто не помешает ему выспаться. Дача, дача… Наверное, придется завтра ехать за город к детям, повидаться и отвезти продукты. А он так хотел побыть дома!

– Завтра к детям надо… – пробормотал он, засыпая.

– Не надо, я сегодня уже съездила, – донесся голос Любы. – Все купила и все отвезла. Конечно, если ты хочешь…

– Я сплю, – тихо выдохнул он. – Я хочу только спать. Я очень устал.

– Спи, Родинька, спи, мой золотой.

Он мгновенно провалился в сон, успев подумать только о том, как он счастлив.

Следующая командировка не заставила себя ждать, и снова были купленные официально железнодорожные билеты и приобретенный за свой счет билет на самолет, и снова были чудесные, но пролетевшие так быстро часы, проведенные с Лизой. Потом была и третья командировка, потом еще одна, четвертая…

В середине августа Родислав возвращался из очередной поездки, на этот раз из Ленинграда. У него был билет на «Красную стрелу», выезд в 23.55, прибытие в Москву в 8.25 утра. Как и было запланировано, он сел в самолет вечером, закончив работу и отметив командировочное удостоверение, и около полуночи оказался в столице. Телефон Лизы не отвечал, но это Родислава не остановило. Он взял такси и поехал на улицу Маршала Бирюзова, где жила Лиза. Дверь ему никто не открыл. Он несколько раз нажимал кнопку звонка, пока не заметил засунутый в щель между дверью и косяком листочек бумаги. В записке Лиза сообщала, что у нее внезапно заболел отец, живущий в Дмитрове, и ей пришлось уехать к родителям. Там же был и номер их телефона. Но что толку с этого номера, если по нему неоткуда позвонить, кроме как из дому? Номер не прямой московский, а междугородный, областной, из автомата по нему не позвонишь. Родислав крякнул от досады, поразмышлял некоторое время, посмотрел на часы – почти половина первого, и отправился домой. Ему повезло сразу же поймать частника, и он еще успел на последний поезд метро. «Скажу Любе, что устал и соскучился, поэтому поменял билет и прилетел, – думал он по дороге. – Жаль, конечно, что так вышло, но ничего не поделаешь. Люба будет рада, покормит меня, уложит спать, а перед этим мы поговорим. Надо будет обязательно рассказать ей про того питерского подполковника, с которым мы сцепились по поводу секретных документов. Как-то нехорошо мы с ним расстались, кажется, он на меня злобу затаил. Наверное, я был не прав… Во всяком случае, неприятный осадок у меня остался. Расскажу Любе, она как-то так ловко умеет расставлять все по своим местам, что кажется, будто все нормально и ничего особенного не случилось. Эх, черт возьми, жалко, что у нас запрещено двоеженство! У меня была бы идеальная семья с двумя женами: с одной я бы спал, а с другой дружил и растил детей».

Он умел почти всегда и почти во всем находить не только минусы, но и плюсы, и, подходя к своему подъезду, Родислав был уже доволен, что все получилось так, как получилось. По крайней мере, сегодня ему не придется прятать глаза, когда Люба начнет сокрушаться над его усталостью и измученным видом, он явится домой не из постели любовницы, а действительно прямо с самолета. Ну, не совсем прямо, конечно, но и не из постели, и следы усталости на его лице, помятый вид и синева под глазами будут именно от работы в командировке и от жизни в ведомственной гостинице, а не от безудержных любовных утех. Все-таки в том, чтобы приходить домой с чистой совестью, тоже есть своя прелесть!

Он открыл дверь квартиры, зажег свет, сменил ботинки на тапочки и на цыпочках направился в спальню. Темно и тихо, Люба, конечно, уже спит, и надо разбудить ее осторожно, так, чтобы она не испугалась.

После яркого света в прихожей темнота спальни показалась ему кромешной, и первые несколько секунд он ничего не различал, кроме смутного пятна зашторенного окна. Потом глаза адаптировались к темноте, он тихонько подошел к кровати, очертания которой были каким-то не такими… «Да постель же не разобрана! – сообразил Родислав. – Она аккуратно застелена и накрыта покрывалом. Любы здесь нет. Может быть, она спит в детской?» Мысль показалась ему вполне разумной, хотя и слабо аргументированной: зачем спать в комнате детей, если есть спальня? Тем более Лелькина кроватка совсем маленькая, а Колькин диван хоть и достаточно длинный, но слишком узкий для человека, привыкшего к двуспальной кровати. Но где-то же Люба должна спать? Если не в спальне, то в детской или в гостиной, где тоже есть полуторный «гостевой» диван и еще раскладное кресло-кровать.

Но ни в детской, ни в гостиной жены не оказалось. Ее вообще не было дома. «Да она же у родителей! – осенило его. – Ну конечно, она не ждет меня сегодня вечером, я должен приехать только утром, и она планирует встать пораньше и вернуться домой, чтобы приготовить мне завтрак и встретить меня. Правда, странно, что она ничего мне не сказала накануне, я же звонил ей из Питера, но, возможно, желание поехать к маме с папой возникло внезапно, или у них что-нибудь стряслось, как у Лизы. Может, мама Зина прихворнула или Николай Дмитрич. А вдруг что-то с детьми? Моя мама позвонила, и Люба рванула на дачу». При мысли об этом Родислав похолодел. Телефона на даче, естественно, не было, оттуда Клара Степановна звонила с почты, а позвонить туда было невозможно. Что делать? Как узнать, что случилось? Первым порывом Родислава было позвонить Головиным, он уже схватил было телефонную трубку, но опомнился: почти два часа ночи, если Люба мирно спит у родителей и там все в порядке, то он разбудит и переполошит все семейство. А если жена на даче и там тоже все в порядке, то его звонок Головиным ненужную посеет панику. Люба – человек разумный и ответственный, утешал себя Родислав, если бы с детьми что-то произошло и Люба уехала к ним, она обязательно оставила бы ему записку, потому что не могла быть уверена, что сумеет вернуться к его возвращению. Если она записку не оставила, то, стало быть, полностью уверена, что ничто не помешает ей быть дома вовремя, чтобы встретить мужа с поезда. А если она полностью уверена, значит, ничего катастрофического не случилось.

Он поставил на огонь чайник, заварил себе свежего чая, отрезал кусок белого батона, щедро намазал сливочным маслом, положил сверху толстый кусок своего любимого «Российского» сыра и с аппетитом съел бутерброд. Еды в холодильнике было много, но Родиславу лень было заглядывать во все эти кастрюльки, мисочки и судочки и возиться с разогреванием тоже не хотелось, он сделал еще один бутерброд и запил его сладким чаем. После чего разделся и забрался в постель.

Но уснуть не удавалось. В последний раз он спал на этой кровати один, без Любы, шесть лет назад, когда Люба была в роддоме. В командировках ее тоже не было рядом, но это же совсем другое дело! Подсознание давало четкую установку: это командировка, и жены здесь нет и быть не может, так что в поездках Родислав преотлично засыпал один, но здесь, дома, в этой спальне, на этой кровати, он не привык к одиночеству. Он ворочался, то одеяло казалось ему слишком жарким и Родислав отбрасывал его, то он начинал замерзать и снова укрывался до самого подбородка, то ему хотелось пить, то курить. В конце концов он зажег висящее над изголовьем бра и открыл книгу. Сначала показалось интересно, но очень скоро он поймал себя на том, что совершенно автоматически складывает буквы в слова, не вдумываясь в смысл. Встал, снова выпил чаю, покурил. Сна не было.

Наконец ему удалось задремать, но из тревожной полудремы его вырвал донесшийся с улицы через распахнутое настежь окно звук захлопнувшейся автомобильной дверцы. «Люба!» – почему-то подумал он и выскочил на балкон.

Это действительно была его жена. И рядом с ней – красивый молодой человек, который вполне недвусмысленно целовал ее на прощание. Люба погладила его по волосам и скрылась в подъезде, а молодой человек сел в машину и уехал.

«Господи, – с ужасом подумал Родислав, – что это? Что это было? Люба провела ночь у этого парня? Она мне изменяет?!»

И снова накатило «это». Он ничего не соображал, ноги приросли к полу, руки затряслись, подступила тошнота. Он даже не слышал, как открылась входная дверь, и, только увидев Любу прямо перед собой, понял, что она уже здесь.

– Ты дома? – В ее голосе не было ничего, кроме испуганного удивления. – Твой поезд должен прийти только через два часа.

– Я все видел, – выдавил он.

Люба молча сняла платье, накинула легкий пеньюар и вышла на кухню. Родислав услышал, как загремела посуда и полилась вода из включенного крана. Он постарался взять себя в руки и пошел следом за женой.

– Люба, я все видел. Ты мне ничего не хочешь сказать?

– Хочу.

Она обернулась и улыбнулась.

– Нам давно пора поговорить, Родик. Но лучше сделать это не на голодный желудок. Сейчас я приготовлю завтрак, и мы поговорим.

Его затрясло еще сильнее. Что она имела в виду, когда сказала, что им давно пора поговорить? Что этот любовник у нее уже давно и она собирается уйти от Родислава и забрать детей? Или что она давно знает о Лизе? Нет, не может быть, Люба не может ничего знать, он всегда был очень осторожен и предусмотрителен.

Наблюдая за женой, хлопочущей у плиты и накрывающей на стол, он немножко успокоился, уж очень привычной и мирной была картина. И как всегда, на столе появились белоснежные салфетки в старинных мельхиоровых кольцах, фарфоровые голубые с белым сахарница и молочник, и за-шкворчали на сковороде гренки с сыром, колбасой и помидорами, и разнесся по всей кухне запах смолотых в ручной мельнице кофейных зерен. Все было так красиво, так обыденно и так… страшно. Родислава замутило, и он еле успел добежать до ванной.

Завтракали молча, Родиславу кусок не лез в горло, но он мужественно давился и ел, как будто от этого зависела его жизнь. Люба тоже ела мало и медленно.

– Я все знаю, Родик, – наконец произнесла она, глядя ему в глаза. – Я даже знаю, что ее зовут Лизой. Она вчера мне звонила.

– Кто?! – нелепо выкрикнул он.

Как будто и без того непонятно было, кто ей звонил.

– Лиза, – спокойно продолжала Люба. – Она позвонила и сказала, что у нее заболел отец и ей придется ехать к нему в Дмитров. Просила тебе это передать.

– Лиза – наша лаборантка, просто она, наверное, не смогла вчера никому дозвониться, кроме меня, вот и предупредила, что ее сегодня не будет на работе.

Он не мог скрыть облегчения и мысленно хвалил себя за то, что все оказалось так просто и он нашелся, что ответить.

– Родик, какая работа? Сегодня выходной, ты забыл? У тебя с Лизой роман, я давно это знаю. – Люба говорила мягко и, кажется, совсем не сердилась. – Ты больше не любишь меня, ты теперь любишь ее, ну что ж, это жизнь, так случается сплошь и рядом. Ты изменяешь мне уже четыре месяца, и не надо думать, что я ничего не чувствую и не замечаю. Я тоже не храню тебе верность, с недавних пор у меня появился человек, которому я очень дорога и который в меня влюблен. Думаю, влюблен так же сильно, как ты в свою Лизу.

– А ты? – только и мог произнести Родислав.

– Он мне нравится. Может быть, я тоже влюблена, – она слегка улыбнулась, – чуть-чуть. Мы с тобой вместе уже четырнадцать лет, наши чувства ослабели, и это естественно. Мы с тобой должны подумать, как мы будем жить дальше.

Только тут он вдруг сообразил, что не возражает против обвинения в измене, наоборот, вроде как соглашается. Но ведь Люба не может ничего знать точно, не может, не может! Она может только подозревать, но доказательств у нее нет, и вчерашний звонок Лизы ни о чем не говорит, и можно еще посопротивляться и попытаться выйти сухим из воды. Однако Родислав не мог собраться с мыслями, «это» не отпускало его.

– Ты хочешь от меня уйти? – подавленно спросил он.

– Нет. Я очень не хочу от тебя уходить. И не хочу, чтобы уходил ты. У нас дети, и они должны вырасти в полной семье, с отцом и матерью. Лелька у нас очень чувствительная, для нее твой уход будет страшным ударом, от которого еще неизвестно оправится ли она. Ты же знаешь, она из-за сорванного цветочка будет весь вечер рыдать, а когда увидела на улице мертвую птичку, у нее температура поднялась и два дня держалась. Нельзя подвергать девочку такому стрессу. Кроме того, не забывай про папу: развода он тебе не простит. У тебя не будет никакой карьеры, он тебя просто раздавит. Да и мне развод не нужен: после того как папа выгнал Тамару, я у него осталась единственным светом в окошке, и если выяснится, что мой брак неудачен, он этого просто не переживет. В нашей с тобой жизни очень многое завязано на наш брак. Я стою в очереди на машину, но я же не собираюсь ее водить, ездить будешь ты. И меня будешь возить, и детей. Если мы разведемся, ты останешься без машины, а я – без водителя. Нам придется разменивать квартиру и делить мебель, а как? Тем более мы только что купили новую «стенку», год в очереди отмечались. Но это все ерунда, главное – наши дети и наши родители, они не должны пострадать, а они обязательно пострадают, если мы разведемся. Таким образом, развод отпадает.

– А что остается? – глупо спросил Родислав. – Ты хочешь, чтобы я бросил Лизу, и за это ты готова бросить своего красивого мальчика? Думаешь. у нас получится начать все сначала?

– Родинька, милый, я похожа на наивную дурочку? Как мы можем начать все сначала, если ты уже однажды разлюбил меня, а я разлюбила тебя? С этим ничего невозможно сделать. Но мы с тобой не только муж и жена, мы с тобой всегда были друзьями, и это, может быть, самое ценное, что есть в нашей с тобой жизни. А дружба предполагает честность и открытость. Ты готов к честности и открытости?

У него еще есть возможность отступить, она ни в чем его не уличила, ничего не доказала! Но ложь – такая трудоемкая штука, требующая огромного напряжения, а Люба предлагает ему честность и открытость. «Говорить правду легко и приятно», – всплыла из глубин памяти цитата из какой-то книги, но Родислав не смог припомнить, из какой именно.

– Я готов, – вырвалось у него раньше, чем он смог осознать смысл сказанного.

– Тогда я предлагаю тебе договор. Честный договор двух уважающих друг друга людей. Каждый из нас живет собственной личной жизнью. И никто – я подчеркиваю, – никто об этом не знает, даже наши с тобой близкие друзья. Для всех, и в первую очередь для детей и наших родителей, мы остаемся любящей и дружной парой, мы принимаем гостей, проводим вместе отпуск, навещаем родственников и растим Колю и Лелю. Внешне ничего не должно измениться. Вернее, должно стать даже лучше. При этом мы даем друг другу личную свободу, с уважением к ней относимся и покрываем друг друга перед всеми. Ты можешь уходить к Лизе, когда дети уснут, и возвращаться на рассвете, пока они еще спят. Но для всех – ты ночуешь дома. И прекрати эти фокусы с командировками, деньги на авиабилеты ты берешь из нашего общего бюджета, и я как экономист, – она снова улыбнулась. – не могу мириться с таким нерациональным расходованием средств. Мы с тобой будем заранее договариваться и согласовывать графики твоего и моего отсутствия, чтобы ни дети, ни родители ни о чем не догадались. И перестанем друг другу врать. Вот такой договор я тебе предлагаю. Ты согласен?

Конечно, он был согласен! Тошнота и дрожь прошли, и, слушая ровный мягкий голос жены, говорящей такие разумные вещи, Родислав полностью пришел в себя и обрел способность соображать. Какая Люба все-таки умница! Какая она молодец! Никаких скандалов, сцен, слез и упреков. Ну где вы еще видели такую жену? Она предлагает ему ту самую идеальную ситуацию, о которой он в шутку мечтал всего несколько часов назад: у него две жены, с одной он спит, с другой живет и растит детей, и все официально, без лжи и притворства. А еще говорят, что мечты не сбываются!

– Я согласен, – радостно ответил он. – Спасибо тебе, Любаша, ты самая лучшая жена на свете.

Она отвернулась, убирая со стола грязную посуду, и ответила, не поворачивая головы:

– Я знаю.

В ее голосе Родислав не услышал слез, а лица он просто не видел.

– Любаш, а у тебя давно с этим мальчиком?…

– Не очень. С тех пор, как ты прилетел из Сыктывкара.

Она по-прежнему не поворачивалась, стояла к нему спиной и мыла посуду.

– Я приехал поездом, – Родислав машинально все еще пытался солгать.

– Ты прилетел. Ты был настолько рассеян, что выложил на стол все содержимое карманов, в том числе билеты на поезд в оба конца и свой паспорт с вложенным в него билетом на самолет. У нас в тот день была в гостях мама, она полюбопытствовала и задала мне вполне законный вопрос: зачем тебе для двух поездок целых три билета? Я в твоих вещах и бумагах не роюсь, ты же знаешь, но мама у меня женщина простая. Мне нужно было быстро что-то сообразить и ответить. Уж не помню, как я ее успокоила, но я-то все поняла. Я и раньше догадывалась, а с того момента знала уже точно. Олег давно за мной ухаживал, а после Сыктывкара я ему уступила. Мне захотелось почувствовать себя на месте твой возлюбленной, мне захотелось быть любимой и желанной, такой, какой я для тебя никогда не была. И хватит об этом.

У него пересохло во рту, пришлось налить из графина яблочный сок и сделать несколько больших глотков.

– И как? Удалось почувствовать?

– Надеюсь, что да. Я же сказала: хватит об этом. Честность и открытость должны иметь свой предел. Мы не лжем друг другу, но и об интимных подробностях не распространяемся, хорошо?

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Родислав. – А давай сегодня на дачу съездим? Я по ребятам соскучился.

– Давай. Сейчас закончу уборку – и поедем.

Они зашли в магазин, накупили продуктов и сладостей для детей и Клары Степановны, провели за городом целый день, Родислав сходил с сыном на рыбалку, Люба научила Лелю шить юбочку для куклы, вечером они вернулись в Москву и на часок заглянули к Головиным, где Родислав поговорил с тестем о проблемах МВД и о судебных процессах над Филатовым и Щаранским, обвиняемыми в измене Родине, а Люба поболтала с матерью о детях и – тихонько, тайком, уединившись на кухне – о Тамаре, которая, кажется, была очень счастлива со своим Григорием, только, к сожалению, пока не беременна.

Люба и Родислав вернулись домой поздно вечером, ощущая за спиной субботу, прожитую так, как проживают выходной день счастливые супружеские пары. Оба они понимали, что это было первым днем их новой жизни, такой непохожей на прежнюю.

* * *

– Так они и протянули пару месяцев, до середины октября примерно. Как тебе это нравится? – В голосе Ворона явственно слышался клекот возмущения.

– Мне это совсем не нравится, – ответил Камень. – Что это еще за договор такой? Тоже мне, ревнители свободных нравов и блюстители интересов родителей. Они что, на полном серьезе эту хрень затеяли?

– В том-то и дело, что на полном, – заверил его Ворон. – Предоставили друг другу свободу в личной жизни. Моя Люба-то не очень злоупотребляет, не чаще, чем раз в неделю к Олегу ездит по ночам, а твой Родислав – тот прямо разохотился, буквально через день к своей Лизавете шныряет. Дождется, когда дети уснут, – и был таков. А к семи утра обратно возвращается. Люба специально будильник ставит на половину седьмого, тихонько встает и дверь ему изнутри открывает, а то у них такой замок громкий, если ключом открывать, – на всю квартиру слышно. Черт знает что! И между прочим, твой Родислав как с цепи сорвался, мало того, что он через день у Лизы ночует, так он еще и проболтался ей про договор, придурок! Ведь просила же его Люба никому не говорить! Так нет, язык за зубами не держится.

– Но он же должен был как-то объяснить Лизе, почему он теперь может у нее ночевать, – заступился за Родислава Камень. – Она ведь не полная дура.

– Может, и не полная, а только она восприняла это как твердое обещание жениться. По ее мнению, от такого договора до развода один шаг, да и тот совсем крохотный. Родислав-то впрямую про развод ничего не говорит и жениться на Лизе не обещает, но объяснил ей, что зависит от тестя и не должен его сердить. То есть вроде как бы сказал, что рядом с женой его ничто не держит и он женился бы на ней с удовольствием, если бы не тесть. А поскольку Николаю Дмитричу на будущий год шестьдесят стукнет и он вполне может выйти в отставку, Лиза и обрадовалась, что тесть Родислава останется не при делах, на карьеру зятя влиять не сможет и тогда можно будет разводиться и снова жениться. Вот такие у нее планы.

– Это точно? – усомнился Камень. – Сам слышал?

– Сам, сам, – подтвердил Ворон. – Она с Родиславом об этом сколько раз говорила! А он в ответ ни «да», ни «нет»… О, в рифму получилось. Я же понимаю, он влюблен по уши и не хочет ее разочаровывать, хотя умом-то понимает, что вряд ли тесть в шестьдесят лет на пенсию отправится, он еще полон сил, да от такой власти, от такой должности разве кто добровольно отойдет? Не-ет, наш генерал-лейтенант Головин еще послужит, еще крови-то попортит подчиненным. А Лиза уже о ребенке подумывает.

– Как?! – ахнул Камень. – Она от Родислава рожать собралась?

– А то, – гордо объявил Ворон. – Чего ей ждать-то? Возраст подходит, ей двадцать семь уже стукнуло, пора. И потом, она надеется, что, если будет ребенок, Родислав быстрее подвигнется в сторону развода. Старые женские штучки!

– А он что? Возражает против ребенка или соглашается?

– Так она что, спрашивать его будет, что ли? – фыркнул Ворон. – Она его перед фактом поставит, когда уже ничего нельзя будет изменить. Плавали, знаем.

– Ну зачем ты так… Может быть, она его по-настоящему любит.

– Так кто ж спорит-то? – Ворон взмахнул крылом, очертив в воздухе загадочную фигуру. – Любит, конечно. И замуж за него хочет. И детей от него хочет. Только знаешь что я тебе скажу, метеорит ты мой самозваный? Ей ребенок нужен только для того, чтобы Родислава привязать к себе покрепче. Она детей вообще-то не любит, они ее раздражают. Но Родислава она любит так сильно, что готова даже на ребенка, только бы он на ней женился. Это она с подружкой разговаривала, а я подслушал.

– И неужели никто из окружающих не догадывается, как Люба с Родиславом на самом деле живут?

– Не-а, – Ворон мотнул черной головой. – Ни одна живая душа, кроме Лизы и Олега. Эти-то понимают, что если их возлюбленные могут по ночам так свободно приезжать, то не все спокойно в Датском королевстве. А больше никто.

– Ладно, с Лизой мне все более или менее понятно. А с Олегом что? Он тоже на развод надеется?

– Нет, куда там! Зачем ему жена с двумя детьми? Он живет себе припеваючи в отдельной квартире, без родителей, наслаждается свободой, на фиг ему вообще какая-то жена нужна?

– Так что же он, Любу не любит, что ли? Слушай, ты так рассказываешь – ни черта не разберешь! – рассердился Камень.

Ворон перелетел с ветки на ветку, чтобы оказаться поближе к Камню, но при этом не пачкать лапки в размокшей от дождей земле.

– Вот как ты есть философ, а не романтик, так ничего в людях и не понимаешь. По-твоему, если секс – значит, любовь, а если любовь – так непременно чтобы жениться. Это только в твоей философии все так ладно да гладко получается, а жизнь – она сложнее и многообразнее, – важно заявил он. – У людей секс вообще не всегда связан с любовью, это разные вещи, а любовь не всегда связана с браком, это тоже разное. Олег мою Любу хочет как самец, понимаешь? Он горит весь, пылает, умирает – до того она ему нравится. Спать с ней он хочет, что есть, то есть, а связывать себя брачными узами он вовсе и не торопится. Он еще не нагулялся. В общем, для тебя это сложно, ты не вникай, ты слушай, чего я тебе рассказываю.

– Нет, погоди, – остановил его Камень. – Как это – не вникай? А Люба? Она Олега этого любит или нет?

– Да ну нет же! – Ворон начал раздражаться. – Она любит не Олега, а то ощущение себя женщиной, которое он ей дарит. С Родиславом у нее такого ощущения не было, они просто с детства дружили себе, дружили, дружили, потом случайно переспали, вроде все получилось неплохо, так чего ж не пожениться? Вот и поженились. Они в том возрасте про настоящий секс вообще ничего не знали, думали: так, как у них, все и должно быть. Потом, с годами, Родислав кое-чего понял, пока с секретаршами развлекался, а Люба-то вообще ничего не понимала, пока Олега не встретила. Между прочим, если хочешь знать, Олег не очень хороший любовник.

– А ты откуда знаешь? Ты же не подсматриваешь. – Камень прищурился и недоверчиво глянул на друга. – И слышать ты ничего не мог, Люба о таких вещах никому рассказывать не стала бы.

– Я и не подсматриваю. – Ворон смущенно потупился. – Но уши-то у меня есть. И заткнуть мне их нечем, пальцев нет. Я отворачиваюсь, чтобы ничего не видеть, и жду, когда они наиграются и разговаривать начнут. Вот и слышу.

– И что же ты слышишь?

– А то и слышу, что Олег за пять минут сгорает, как фитилек. Родислав-то горит долго, со вкусом, а этот – фьюить! И готово. Никакого сравнения он с Родиславом не выдерживает. Да Любе от него этого и не надо, ей надо, чтобы смотрел, как Олег, чтобы дрожал весь, чтобы хотел. А это он ей предоставляет в изобилии. Он душу ей тешит, а не тело, понял, наконец?

– Вот теперь понял. Можешь же объяснять, когда хочешь. А кстати, ты что-то про Аэллу забыл, а про Андрея Бегорского я вообще уж и не припомню, когда ты рассказывал.

– А я знал, что ты спросишь, знал, знал! – Ворон запрыгал на ветке, отчего на Камня посыпались мелкие холодные капли. – Я специально ничего не говорил, потому что Ветра пока нет, хотел при нем рассказать. Но если ты настаиваешь…

– Я настаиваю, – строго велел Камень. – Я требую полноты информации. Ветер наш пока еще прилетит! У него Кубок мира по биатлону, а это долгая песня, там же несколько этапов. И вообще, кроме биатлона, есть еще масса всяких видов спорта, где Ветру можно разгуляться, так что он неизвестно когда появится.

– Ну, тогда слушай. – Ворон принял вид таинственный и заговорщический. – Аэлла, оказывается, периодически звонит Андрею и приглашает в гости. Представляешь?

– Ну и что? – удивился Камень. – Они друг друга с детства знают. Что в этом такого?

– Ой, лопух ты замшелый, ой, валун ты неотесанный, – запричитал Ворон. – Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Аэлла звонит Андрею и приглашает в гости.

– Да все я слышу. Я только не понимаю, что тут особенного.

– Ты что же думаешь, она его чай пить приглашает?

– А что, коньяк?

– Вот дурень, ну дурень же ты, Каменюка, каких свет не видел! Она его в койку приглашает! Понял?

– Не может быть!

Камень вытаращил глаза и уставился на Ворона.

– Ты меня разыгрываешь?

– Да больно надо! Вот как бог свят, век воли не видать. Значит, слушай сюда: как только у Аэллы заканчивается очередной роман, она немедленно звонит Андрею и говорит, что у нее плохое настроение и ей хочется развеяться. Андрей приезжает и развеивает ее. И все. Никаких встреч, никаких романтических отношений, он ей цветов не дарит и подарки не делает. И слов, соответственно, ласковых не говорит.

– Ничего не понимаю, – Камень наморщил лоб. – Это у людей как называется? Любовь? Секс? Похоть? Я и слова-то подобрать не могу к тому, что ты рассказал.

– Это называется «общение в форме секса».

– Не слыхал про такое. Ни в одной книжке про это не написано.

– Еще бы! Это я сам придумал в ходе многолетних наблюдений за человеческими особями. У них есть общение в форме разговора, в вербальном, так сказать, виде, есть общение в форме совместных занятий, например пение в хоре, туризм, рыбалка, охота, а есть общение в форме секса, когда люди занимаются сексом не потому, что у них гормон играет и им надо физиологическую нужду справить, а потому, что они так общаются. Аэлле, например, нужно после каждого разрыва с любовником почувствовать, что она еще ого-го, что есть еще мужики, которые ее хотят и прибегают к ней по первому зову, по первому свистку. Для этого у нее есть Андрей Бегорский, который никогда не отказывается, с удовольствием приезжает и демонстрирует ей, что она ого-го и ее хотят.

– А ему-то это зачем надо? Он ее действительно хочет или он тоже общается?

– Ну, он ее с юности хочет, это ни для кого не секрет, в том числе и для самой Аэллы Константиновны. Но тогда, в юные годы, он понимал, что Аэлла для него недосягаема, и терпеливо ждал. Помнишь, он как-то сказал: сама прибежит, никуда не денется. И действительно, сама прибежала. Внешне, конечно, это выглядит так, что он к ней прибегает, а не она к нему, но поскольку она его зовет, то фактически получается, что Андрей был прав. Прибежала, никуда не делась. У Андрея бурная личная жизнь, женщины за ним табунами бегают, о женитьбе он и не думает пока, вернее, думает, но все никак не найдет такую, на которой захотел бы жениться. А если б нашел, так хоть завтра в загс, он за свою свободу не держится. И детей он хочет. Так вот, когда Аэлла его зовет, он с удовольствием приезжает, немедленно укладывает ее в постель, а потом они мирно попивают винцо и беседуют о жизни. Ой, ты бы слышал, как Андрей с ней разговаривает! Если бы он в юности посмел так с ней разговаривать, она бы его на километр к себе не подпустила. Подшучивает над ней, чуть ли не издевается, а она все терпит.

– Почему?

– Ну а как же? Если не будет терпеть, если выгонит его, то кто же ей в следующий раз будет доказывать, что она ого-го? Бегорский ведь до сих пор единственный, кому она спускает с рук, что он называет ее Алкой, а не Аэллой. Ни одному человеку не позволяет, а ему разрешает. Морщится, но терпит.

– И часто ее любовники бросают?

– Аэллу-то? Да регулярно. И знаешь, в чем парадокс? И красивая она, и яркая, и богатая, и знаменитая, а ведь ни одного своего мужика она сама не бросила. Все ее бросают, что мужья, что любовники. Интересно, правда?

– Да, любопытный феномен, – не мог не согласиться Камень. – А почему?

– Да кто ж его знает! Я за Аэллой не слежу в подробностях, не она же у нас главная героиня. Так, по случаю залетаю на нее глянуть или вижу, когда она в гости к Любе с очередными подарками приходит. Я тебе голые факты докладываю, а в причинах ковыряться у меня возможностей нету, я ж не могу разорваться – и за Любой с Родиславом смотреть, и за Аэллой, и за Андреем. Вот если бы они постоянно вместе тусовались – тогда другое дело.

«Ничего, – подумал Камень. – Спрошу у Змея, он наверняка все знает, а если и не знает, то сползает посмотрит». А вслух произнес:

– Тогда давай про Любу с Родиславом.

* * *

Люба возвращалась домой от Олега на метро. Она почти сразу, после нескольких первых недель, отказалась от того, чтобы оставаться у него на ночь, и договаривалась с Родиславом, что он не будет задерживаться на работе, а она вернется часов в одиннадцать. Если дети или родители будут спрашивать – она у подруги. Ей не нравилось ночевать у Олега, она не видела в этом никакого смысла, потому что сексуальная составляющая этих встреч не требовала так много времени, а больше делать вместе им было нечего. После первого месяца угара Люба обнаружила, что ее любовник глуповат, мало читал, и разговаривать с ним было не о чем. Ну, можно было посплетничать о сотрудниках планово-экономического отдела или отдела снабжения, но ведь этим можно заняться и на работе, в курилке, например, или в столовой во время обеда, можно было обсудить посмотренную по телевизору передачу, но ведь для этого надо было как минимум вместе посмотреть телевизор. Иногда они это делали, но каждый раз Люба ловила себя на мысли о том, что рисковать спокойствием детей и родителей ради того, чтобы просидеть час или два у экрана в чужой квартире, это такая глупость, что даже страшно становится. Телевизор можно смотреть и дома, вместе с мужем и детьми. Что ей давали эти встречи? Ничего, кроме удовлетворенного самолюбия. Но и это немало.

Во всяком случае, на ночь оставаться она перестала. Перед выходом из квартиры Олега она, как обычно, позвонила домой, узнала, все ли в порядке, и сказала, что через час приедет. Первую половину пути домой Люба проделала в приподнятом настроении, которое всегда охватывало ее при виде восторженных и жадно горящих глаз Олега и которое держалось довольно долго, если удавалось правильно уловить момент и вовремя уйти, не дожидаясь, пока его общество наскучит ей и начнет тяготить. На середине пути, однако, ее охватила неясная тревога, которая непонятно откуда взялась и так и не отпустила до самого конца, пока она не вошла в свою квартиру. Родислав встретил ее не в домашнем спортивном костюме, а полностью одетый. «Он хочет поехать к Лизе, – подумала Люба и удивилась тому, что ревность так и не оставила ее. Несмотря на договор и его джентльменское соблюдение, несмотря на Олега, несмотря ни на что – ей было неприятно. – В самом деле, зачем ему терять целую ночь, если я уже дома, а дети спят. Имеет право».

– Уходишь? – спросила она как можно равнодушнее.

– Люба, мама в больнице, – срывающимся голосом сказал он.

– Клара Степановна? Что с ней?!

– Твоя мама. Ее увезла «Скорая». Николай Дмитриевич поехал с ней. Ты не раздевайся, я уже вызвал такси, сейчас мы тоже поедем.

Люба почувствовала, как подгибаются ноги.

– Что с ней? – с трудом двигая губами, спросила она.

– Врачи со «Скорой» сказали, что точно можно будет сказать только в больнице, но по всей симптоматике похоже на большой камень в желчном пузыре. Если это действительно так и если камень сдвинулся, то необходима экстренная операция.

– А как же дети? – беспомощно пролепетала она.

– Коля уже достаточно взрослый, чтобы побыть с Лелькой. Я его разбудил, все объяснил, и он пообещал, что будет караулить сестру, чтобы она не испугалась, что нас с тобой нет дома. Пойдем.

Такси уже стояло у подъезда. Они уселись рядом на заднее сиденье, и Люба знакомым жестом взяла Родислава за руку, как привыкла делать с давних пор в минуты волнения, напряжения или тревоги. Взяла – и тут же собралась отдернуть. Теперь они чужие, теперь они только делают вид на людях, что по-прежнему близки, а здесь, в темноте салона, за спиной у незнакомого таксиста, притворяться незачем. Но Родислав крепко ухватил ее руку и не отпускал всю дорогу до больницы.

– Я совершенно растерялась, – тихонько призналась ему Люба. – Помнишь, когда-то давно я тебе говорила, что, если бы с моим папой случилась беда, я бы растерялась, а ты пришел бы мне на помощь и сделал все как надо.

– Помню.

– Ты мне тогда не поверил.

– Это правда, – он негромко рассмеялся, – я тебе не поверил. Хотя поверить очень хотелось. Ты была так убедительна!

– Теперь ты видишь, что я была права. Ты и машину вызвал, и Колю организовал, а я к месту приросла и собралась в обморок падать. Спасибо тебе.

В ответ он только сильнее сжал ее ладонь.

У ворот, ведущих на территорию больницы, стояла служебная машина генерала Головина. Люба подошла к водителю.

– Здравствуй, Женя. Папа не выходил?

– Нет, только позвонил в гараж, вызвал меня и передал, чтобы я приехал и ждал. Вот жду. А что случилось? С Николаем Дмитриевичем что-то?

– Нет, с мамой.

Они долго плутали по пустым коридорам, пока не обнаружили сидящего на обитой дерматином скамейке Любиного отца.

– Ну что? – кинулась к нему Люба.

– Ничего хорошего, – сквозь зубы процедил Николай Дмитриевич. – Камень пошел. Готовятся делать операцию.

– Прямо сейчас?

– Говорят, ждать нельзя. У мамы, оказывается, давно уже болело, но она терпела, ничего мне не говорила. А сегодня от боли сознание потеряла. И температура у нее под сорок. Она с этой температурой четыре дня ходила.

Внутри у Любы все тряслось, но слез не было. Был только ужас, леденящий и одновременно обжигающий. Она присела рядом с отцом, положила голову ему на плечо.

– Папа, я вызову Тамару.

– Не смей, – негромко, но твердо и зло произнес Головин.

– Надо, чтобы она приехала.

– Не смей, – повторил он.

– Но это не по-человечески, папа! Тамара – мамина дочь. Пусть ты не считаешь ее своей дочерью, это твое право, но маминой дочерью она осталась. Пусть она приедет, папа, пожалуйста, она имеет право быть рядом с мамой в такой момент.

– Я сказал – нет. И никакого «такого» момента тоже нет, маме сейчас сделают операцию, она поправится, и все будет в порядке. Без желчного пузыря люди прекрасно живут долгие годы.

Но Люба знала, что все равно вызовет сестру. Не может не вызвать. Тамара ей не простит. И мама тоже не простит.

К ним вышел врач, молодой, худощавый, в высокой докторской шапочке.

– Николай Дмитриевич, я не советую вам ждать здесь, подготовка к операции и сама операция займут много времени. Уже очень поздно. Поезжайте домой.

– Я останусь, – жестким генеральским голосом ответил Головин. – Это моя дочь и ее муж. Мы будем ждать здесь.

– Воля ваша, – вздохнул хирург.

Родислав пошел за ним следом, и Люба видела, как они остановились и о чем-то разговаривали несколько минут. Потом Родислав вернулся.

– Николай Дмитриевич, разрешите мне воспользоваться вашей машиной, – попросил он. – Я из дому без сигарет выскочил. А нам еще долго ждать…

– Где ж ты сигареты в такое время найдешь? – вздернул брови Головин. – Все магазины и киоски давно закрыты, рестораны тоже, они работают только до одиннадцати.

– Я до «Интуриста» доеду, там до часу ночи открыто.

– Ну поезжай, – пожал плечами генерал.

Люба отчетливо помнила, как Родислав дома положил в карман начатую пачку «Столичных», потом взял еще одну, нераспечатанную, но промолчала. Может быть, ему нужно позвонить из автомата Лизе, возможно, он договорился с ней, пообещал приехать, она ждет, а тут такое…

Родислав уехал. Отец тяжело молчал, ничего не говорил, и Люба сидела рядом и с нетерпением ждала мужа. Ей казалось, что, как только он появится, немедленно начнет что-нибудь происходить, забегают врачи, медсестры, маму будут оперировать, и уже совсем скоро выйдет усталый молодой хирург и улыбнется им: дескать, все в порядке, операция прошла успешно, поезжайте домой, а завтра привезите то-то и то-то.

Минуты тянулись, отец молчал, и ничего не происходило. В больничном коридоре, ведущем в операционную, стояла гнетущая тишина.

Наконец появился Родислав.

– Ничего нового, – уныло сказала ему Люба. – Ждем.

– Давай выйдем на улицу, я покурю, а ты со мной постоишь, – предложил он.

Люба послушно поднялась со скамейки, успев, несмотря на страх, удивиться: ведь Родислав только что пришел с улицы, неужели не мог покурить на крылечке один? Или ему нужно сказать ей что-то очень важное. «Наверное, хочет отпроситься к Лизе, – с неожиданной неприязнью подумала она. – В самом деле, чего ему тут с нами сидеть, когда можно поехать к любовнице и с приятностью провести время. Сейчас будет просить, чтобы я прикрыла его перед папой, чтобы придумала какое-нибудь вранье, например что он вернулся домой к детям. Он собирается бросить меня даже в такой момент».

На крыльце больничного корпуса Родислав достал сигареты, закурил. Люба напряженно ждала, когда он заговорит.

– Любаша, я говорил с врачом. Он папе не сказал всей правды. Положение очень тяжелое. Мама без сознания, и кроме того, у нее плохая кардиограмма, она может не выдержать общего наркоза. Но оперировать надо обязательно и срочно. Врач сказал мне, что надо надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Я взял на себя смелость вызвать Тамару.

– Как?! Когда ты успел?

– Я съездил на Центральный телеграф и позвонил. Если что, Женя подтвердит папе, что я был в «Интуристе», это рядом, Женька и не заметил, что я на телеграф бегал. Тамара сказала, что прилетит первым же рейсом.

– Папа ее убьет, – пробормотала Люба. – Будет страшный скандал.

– Любаша, разве об этом надо сейчас думать? Сейчас надо думать о маме, о том, чтобы у нее все обошлось. Если у мамы все будет хорошо, мы с тобой придумаем, как развести Тамару с Николаем Дмитриевичем, чтобы они в палате не столкнулись, ведь мы теперь с тобой мастера по составлению хитрых графиков, правда? – Он весело подмигнул ей и дотронулся до ее плеча.

– А если все будет плохо? – мужественно спросила Люба и сама себе удивилась: как у нее язык повернулся сказать такое?

– Если, не дай бог, все будет плохо, то папе будет уже не до семейных ссор. И тебе, и Тамаре. Но давай надеяться на то, что этого не случится.

* * *

– Я не могу так! – завопил Камень. – Ты что, издеваешься?! Что ты тянешь кота за хвост? Там человек между жизнью и смертью, а ты мне какие-то разговоры на крылечке пересказываешь! Говори быстро, чем дело кончилось. Ведь все обошлось, правда? Скажи, что все обошлось!

– Я, между прочим, ничего зря не пересказываю, – обиделся Ворон. – Я хочу тебе, идиоту неотесанному, показать, что твой Родислав вполне приличный человек и, когда надо, ведет себя достойно. Он неглупый и незлой. Тебе, дураку старому, должно быть приятно это слышать, а ты капризничаешь. И вообще, не дави на меня, у меня тоже сердце есть и нервы, и они не каменные и не железные.

– Ка-ак? – охнул Камень. – Значит, все плохо?

Ворон молча кивнул и издал странный звук, похожий на всхлип.

– Как же так? Почему? – теребил его Камень. – У мамы Зины сердце не выдержало?

– Да нет, не в этом дело. Врачи очень хорошие попались, они и с диагнозом не ошиблись, и с сердцем все правильно сделали, вызвали на операцию кардиолога и самого лучшего реаниматолога. Желчный пузырь удалили, а у Зинаиды тромб оторвался и закупорил артерию. У нее, оказывается, давным-давно был тромбофлебит, а она и не знала. Она же к врачам ходить не любила, здоровьем своим не занималась вообще. Мужу в молодости про мигрень впаривала, а настоящие болезни не лечила. Вот такая грустная история.

– А Тамара? Успела она приехать?

Ворон отрицательно помотал головой.

– Не успела. Она прилетела первым же самолетом, но все уже было кончено. Ой, как она убивалась! Ты себе представить не можешь. Даже больше, кажется, чем Люба. Хотя Люба такая скрытная, вся в себе, ничего наружу не выставляет, ничего не показывает… С ней не угадаешь. А Тамара как к Любе домой из аэропорта приехала, так до самых похорон и прорыдала.

– Надо же, – с удивлением заметил Камень, – а мне казалось, что она к матери несколько прохладно относится, с детства ее дурищей называла, курицей безмозглой.

– Не, – Ворон снова мотнул головой, – она ее любила. Хотя обзывала, конечно, по-всякому. Но любила очень сильно. И знаешь что она Любе на похоронах сказала? Я, говорит, всю жизнь буду благодарна маме за то, что она была такой, какой была, и в детстве обращалась со мной так, как обращалась. Потому что это заставило меня научиться сопротивляться, и эта наука мне очень пригодилась в жизни. Я перестала бояться неудач, я никогда не боялась критики, потому что с детства привыкла к тому, что меня шпыняют и считают уродом. И если бы я не стала такой, какой стала, моя жизнь не сложилась бы так, как она в конце концов сложилась. А сложилась она очень и очень счастливо. У меня есть любимая работа, которая у меня хорошо получается, и есть любимый человек, который тоже меня любит. Больше для счастья мне ничего не нужно. И все это у меня есть только благодаря тому, что мама вырастила меня такой, какой вырастила. Я даже за «оскомылок» ей теперь благодарна, потому что с детства приучалась к оскорблениям, и теперь меня ничто не берет. И так горько плачу я потому, что поняла это только сейчас. Если бы поняла хоть чуть-чуть раньше, я бы обязательно маме это сказала. А теперь она так никогда и не узнает, что я все поняла и очень ей благодарна.

– А генерал наш как себя вел?

– Ты насчет Тамары интересуешься?

– Ну да. Ясно, что он по жене горевал, все-таки сколько они вместе прожили-то? С сорок третьего по семьдесят восьмой – это выходит тридцать пять лет, не кот начхал. А вот с Тамарой-то как?

– Никак. Он делал вид, что не замечает ее. Не разговаривал с ней, не обращался, а когда она к нему обращалась – не откликался. На похоронах это было как-то незаметно, там никто особо друг с другом не общался, а на поминках он уж постарался, чтобы никому ничего в глаза не бросалось. Ты знаешь, что он сделал, этот генерал? Ни в жисть не догадаешься! Он попросил Любу, чтобы та посадила Тамару на другом конце стола, тогда незаметно будет, что он с ней не разговаривает. В общем, ужас! Вот ведь характер, а? Такой день, такое горе, а он помнит, что выгнал Тамару из дому и что она теперь ему не дочь. Другой на его месте примирился бы, обнялся бы с дочерью, расцеловался, простил, а этот – нет. Кремень.

– А по-моему, просто самодур, – флегматично заметил Камень.

* * *

– Надо ехать выбирать гроб, – монотонно твердила Люба, – и место на кладбище тоже нужно организовать. Я не представляю, как это – выбирать гроб для мамы. Я не смогу. Тамара, ты со мной поедешь?

Тамара ничего не отвечала, только плакала, уткнувшись в ладони.

– Вам ничего не нужно делать, – твердо сказал Родислав. – Место на кладбище организуют люди Николая Дмитриевича, они этим уже занимаются. Если вы дадите добро, они выберут гроб, обивку, венки – все, что полагается. Так принято, все же понимают, как вам трудно этим заниматься.

– Так нельзя! – Люба хваталась за голову. – Это же наша с Томой мама, как мы можем доверить такие хлопоты чужим людям? Мы должны сами, сами…

Но Родислав видел, что сами они ничего не смогут – настолько раздавлены были сестры внезапно свалившимся горем. Если бы Зинаида Васильевна была старой или долго и тяжело болела, у них было бы время морально подготовиться к тому, что в любой момент она может уйти, но ведь ей еще даже пятидесяти семи не исполнилось, и на здоровье она никогда не жаловалась, и к докторам не ходила, и таблетки пила только при головной или зубной боли, и при такой внезапной кончине Люба и Тамара оказались совершенно не готовы переживать утрату и не могли выйти из шока. Родислав вспоминал себя в первые дни после смерти отца: Евгений Христофорович давно страдал болезнью сердца, и все были готовы и к сердечным приступам, которые регулярно случались, и к трагическому концу, но все равно было очень больно и очень страшно, и произошедшее казалось невозможным, нереальным, и любое действие, направленное на подтверждение этого страшного, вызывало еще большую боль, будь то подготовка к похоронам или занавешивание зеркал темной тканью. Но он помнил и другое: те же действия хотя и вызывали боль, но какую-то другую, эти действия отвлекали, не давали полностью сосредоточиться на своем горе. Он только теперь, глядя на жену и ее сестру, понял, что есть разница между выбором гроба и места захоронения и всеми остальными печальными хлопотами. Эти «остальные» заботы хоть и скорбные, но действительно способны отвлечь человека и вывести из шока, а вот гроб и могила – это жестокие и неоспоримые символы окончательности и непоправимости, и для того, чтобы иметь с ними дело, нужны душевные силы, которых ни у Любы, ни у Тамары не было.

– Я сам этим займусь, – сказал Родислав. – Я маме не чужой человек, я любил ее, и она меня любила. Я выберу гроб, обивку, венки и место на кладбище. Вам не нужно об этом волноваться.

Но Люба все рвалась сделать это сама, и Родиславу стоило немалых усилий ее отговорить. В конце концов она сдалась, согласилась с правотой мужа и осталась дома.

– Я поеду с папой, – заявил Коля, – я тоже бабушку очень любил.

Он просто не хотел идти в школу, это было ясно, но в такой момент никто не стал его упрекать. Не до того.

– Лучше останься дома с мамой и тетей Томой, – сказал ему Родислав. – Ты же видишь, в каком они состоянии. Им нужно помочь, за ними нужно ухаживать.

– А как? – растерялся подросток. – Я не умею.

– Учись, в жизни еще не раз пригодится. Держи под рукой сердечные капли и успокоительные лекарства, давай им, если будут очень сильно плакать. Заваривай чай, зови их покушать или чайку попить, задавай вопросы, заставляй их все время что-нибудь делать, отвлекаться. Я помню, когда умер мой отец, твоя мама прибежала и стала донимать меня и бабушку Клару разными мелочами. Подбирала одежду для папы, искала ткань для зеркал, обзванивала знакомых и нас заставляла вместе с ней этим заниматься. Я сначала ужасно злился, мне казалось, что в такой момент нельзя думать о мелочах, а потом понял, что мама была права и это помогает. А ведь ей было всего семнадцать лет, она была чуть старше тебя. Так что ты остаешься с женщинами за главного, будешь им опорой и защитой, я на тебя надеюсь.

– Хорошо, пап, я постараюсь, – ответил мальчик.

– В шесть часов сходишь за Лелькой в садик, и смотри, чтобы она ничего не почувствовала, – предупредил Родислав. – Про то, что бабушка умерла, – ни слова. Мы потом ей как-нибудь аккуратно объясним. Знаешь что, пусть она лучше побудет у бабушки Клары, – решил он. – Я сейчас позвоню ей, предупрежу, чтобы она забрала Лелю из садика и увезла к себе, а ты оставайся с мамой и тетей Томой и ни на шаг от них не отходи. Выполняй любую просьбу, любой каприз, и сам инициативу проявляй, не давай им уходить с головой в рыдания, а то сердце сорвут. Попроси маму помочь тебе решить задачки по математике, она в этом сильна, а у тети Томы спроси что-нибудь по биологии, она когда-то очень биологией увлекалась. В общем, действуй, сын, я на тебя полагаюсь.

Родислав не был до конца уверен, что тринадцатилетний Коля осознает всю меру ответственности за двух ошеломленных внезапной утратой женщин, но, с другой стороны, ему и самому было тринадцать, когда он познакомился с Любой, и он очень хорошо помнил себя в этом возрасте. «Я был достаточно взрослым, чтобы понимать такие вещи, – думал он. – А нынешнее поколение подростков должно быть умнее и взрослее нас, у них же акселерация. Ничего, справится».

После известия о смерти жены у Николая Дмитриевича подскочило давление, да так сильно, что встал вопрос о немедленной госпитализации. Родислав был уверен, что тесть лежит пластом, и хорошо еще, если к похоронам оправится, но водитель служебной машины Головина, приехавший, чтобы отвезти Родислава в бюро ритуальных услуг, сказал, что генерал находится на службе и лично занимается кладбищем и вопросами транспорта. «Силен мужик, – подумал Родислав. – Старая закалка. В нынешнее время таких наищешься. Если бы с Любашей что-нибудь случилось, я бы, наверное, лег на диван лицом вниз и не вставал. А этот на службу пошел, да еще с таким давлением. Силен!»

* * *

Шестилетнюю Лелю на похороны бабушки не взяли, Клара Степановна отвела внучку утром в детский садик, а вечером забрала и привела домой к маме и папе, когда те уже вернулись после поминок. Но все равно по лицам родителей, брата и тетки и по их голосам она поняла, что что-то случилось, что-то ужасное, горькое и болезненное, и моментально затемпературила. Люба взяла больничный по уходу за ребенком и сидела дома вместе с Родиславом, который до девятого дня на занятия в Академии не ходил. Он успешно поступил в адъюнктуру и был прикреплен, как и хотел, к одной из управленческих кафедр. Теперь ему как адъюнкту надлежало посещать занятия по философии и иностранному языку для подготовки к сдаче кандидатских экзаменов, но поскольку все знали, что майор Романов – зять замминистра, у которого только что умерла жена, на прогулы смотрели сквозь пальцы. Родислав даже к Лизе не ездил, целыми днями находясь рядом с женой.

Тамара уехала сразу после похорон – ее отпустили с работы только на три дня, к ней была огромная очередь, записывались на месяц вперед. Люба очень жалела, что сестры нет рядом, ей хотелось поговорить о маме, но она понимала, что Тамара – единственный человек, которому эти разговоры действительно важны и интересны. Можно было бы поговорить с Родиславом, он слушал бы Любу и сочувствовал ей, но она понимала, что ему такие разговоры будут в тягость. Люба была благодарна ему уже за то, что он находится рядом, помогает с Лелей и никуда не уходит, и злоупотреблять его добрым отношением ей не хотелось. «Какой он все-таки хороший, – думала Люба, глядя на мужа, сидящего рядом с дочкой и читающего ей книжку, – он самый лучший на свете. Ни один мужчина не может с ним сравниться. Как жаль, что он меня больше не любит».

А вот с Олегом все оказалось сложнее и одновременно проще. Он настойчиво звонил ей каждый день и просил приехать, а на все попытки Любы объяснить, что у нее болеет дочь и вообще она в трауре, неизменно отвечал:

– Любушка, ну пусть твой благоверный посидит с ребенком, а ты приедешь ко мне, развеешься, отвлечешься. Нам всегда так хорошо вместе! Ну Люба!

Он не понимал и не желал понимать, что от горя можно отвлечься делом, заботами, общением, но никак не похотью. Конечно, Люба поехала бы к нему, если бы он был другим – умным, понимающим, тонким, таким, как Тамара или Родислав, но он был не таким, он не понимал, что его веселый тон и пошловатые приглашения «развлечься и развеяться» неуместны и бестактны. «Зачем он мне? – с тоской думала Люба каждый раз, когда заканчивала разговор с Олегом и вешала трубку. – Для чего? Меня даже не тянет к нему. Я по нему не скучаю. В тяжелый момент жизни я не хочу его видеть. Он мне совершенно чужой, посторонний красивый мальчик, который говорит мне комплименты и красивые слова, не более того».

На девятый день Тамара приехала вместе с Григорием.

– Ты не волнуйся, – сказала она Любе, – мы сегодня вечером уедем обратно. Ты поезжай на кладбище с папой и Родиком и ничего не говори о том, что я приехала, а мы с Гришей сходим туда потом, после вас, чтобы не сталкиваться.

– Господи, – сокрушалась Люба, – ну почему у нас все так не по-человечески?! Почему на могилу к родной матери ты должна ходить тайком?

– Потому что я не хочу, чтобы папа устроил скандал, – спокойно отвечала Тамара. – Мне-то все равно, пусть кричит, пусть хоть стреляет в меня, но рядом будете вы – ты, Родик, Гриша, зачем вам эта головная боль? Я не хочу, чтобы скорбный день превратился в отвратительную семейную свару. Светлая память потому и светлая, что ее не принято пачкать разными дрязгами.

Глядя на стоящего рядом с Тамарой Григория, который совсем не знал Зинаиду Васильевну, видел ее только один раз, но зато слышал от жены, что мать была категорически против их брака, и который все-таки счел нужным приехать хотя бы для того, чтобы поддержать Тамару, Люба вдруг отчетливо поняла, что больше не будет встречаться с Олегом. Никогда.

* * *

Прошло две недели со дня смерти Зинаиды Васильевны, и Родислав снова поставил перед Любой вопрос о своем ночном отсутствии. Что ж, договор есть, его никто не отменял, и смерть мамы Зины ни на что не повлияла. Люба молча кивнула, но почувствовала внутри болезненный укол. Это у нее все кончено с Олегом, она больше никогда не поедет к нему, а у Родислава все продолжается. Но у нее была слабая надежда на то, что продолжаться роман мужа будет не очень долго, ведь если он мог две недели не ездить к Лизе, значит, он не особенно горит этой любовью. Конечно, раньше он ездил к ней по три-четыре раза в неделю, а вот пропустил две недели – и ничего. Люба даже втайне надеялась, что, может быть, Лизе не понравится такое долгое отсутствие возлюбленного, она закатит сцену, и тонкий и умный Родислав не сможет смириться с подобной душевной черствостью подруги и уйдет, хлопнув дверью. Они поссорятся, сначала на время, а потом и навсегда. И можно будет прекратить этот чудовищный договор, и все войдет в свою колею, и они снова станут образцовыми супругами, станут на самом деле, а не для видимости.

Когда Родислав ушел, Люба загадала: если вернется часа через два-три, значит, у нее еще есть надежда. Она не спала всю ночь, смотрела на часы, прислушивалась к шуму спускающегося и поднимающегося лифта, то и дело подходила к окну и выглядывала на улицу. Но Родислав вернулся, как и раньше, в половине седьмого. Надежда рухнула, они не поссорились.

Маленькой Леле родители постарались объяснить про бабушку в самых мягких и деликатных выражениях. Девочка не заплакала, как обычно делала, когда ей бывало кого-нибудь очень жалко, а только сильно побледнела и схватилась за край стола, словно готова была вот-вот упасть. Родислав подхватил ее на руки, прижал к себе, забормотал что-то ласковое и утешительнее, но Леля вырвалась и убежала в детскую. Когда через минуту следом за ней туда вошла Люба, девочка лежала в своей кроватке, отвернувшись к стене.

– Лелечка, – позвала Люба.

– Не мешай мне, – послышался ответ. – У меня горе, я буду страдать.

Ошеломленная Люба несколько минут стояла молча, не зная, как реагировать.

– Ты будешь плакать? – осторожно спросила она.

– Нет, я буду страдать. По-настоящему.

– Это как? Все страдают по-разному. Одни тихонько плачут, другие кричат.

– Я не буду плакать и кричать, – заявила Леля. – Я буду страдать молча.

– Лелечка, это неправильно, – мягко сказала Люба. – Нельзя страдать молча. Если тебе больно, если ты переживаешь, тебе обязательно надо рассказать об этом мне или папе, потому мы самые близкие для тебя люди. Мы тебя утешим, поддержим тебя, может быть, что-то объясним, чтобы ты страдала не так сильно. Ты страдаешь из-за того, что тебе жалко бабушку? Ну скажи же, не молчи.

– Мне жалко тебя, папу и себя. И еще дедушку и Колю. И тетю Тому с дядей Гришей. Потому что вы все страдаете. Ты плачешь, я слышала. Тетя Тома тоже плачет. Колька ходит грустный. Вам всем плохо, потому что бабушки больше нет. И мне всех вас жалко.

Леля произнесла эту длинную тираду, не поворачиваясь, и Люба не могла видеть выражения ее личика. Она встала на колени рядом с кроватью, повернула дочь к себе и крепко обняла.

– Солнышко мое, девочка моя, я не хочу, чтобы ты страдала. Мы с папой этого не хотим. Не нужно нас жалеть, мы взрослые и сильные, мы справимся, и все будет хорошо. Только дай мне слово, что ты не будешь больше лежать лицом к стенке и молча страдать, ладно? Договорились?

– Нет, – прозвучало в ответ. – Я буду страдать. И буду вас жалеть.

Люба долго уговаривала ее, но Леля так и лежала, отвернувшись к стене, пока не уснула.

На следующий день Любе на работу позвонили из детского сада.

– Любовь Николаевна, что с вашей девочкой? Она ни с кем не играет, даже не разговаривает, взяла стульчик, уселась в углу лицом к стене и сидит. Она не заболела?

– А лоб вы трогали? – забеспокоилась Люба. – Температуру ей измеряли?

– Температуры нет, но вид у Лели болезненный. Наверное, будет лучше, если вы ее заберете из садика прямо сейчас.

Люба бегом помчалась к начальнику отдела.

– Ну что это такое, Любовь Николаевна! – возмутился начальник. – Вы только-только вышли с больничного по уходу за ребенком – и опять? Что на этот раз? Простуда? Грипп? Скарлатина?

– Я не знаю, – расстроенно ответила Люба. – Мне только что из детского сада позвонили, с Лелей что-то не в порядке. Отпустите меня, пожалуйста, я заберу ее домой, а завтра все, может быть, и пройдет. Я уверена, что это не грипп и не простуда, это нервное, она переживает из-за смерти бабушки..

– В прошлый раз было то же самое, – недовольно проворчал начальник планово-экономического отдела. – Она у вас переживала из-за того, что все в доме плачут. Ладно, идите. Но было бы лучше, если бы завтра вы были на работе, а не звонили мне, что у вас опять больничный.

– Я постараюсь!

Люба домчалась до детского сада и забрала дочку. Леля и в самом деле выглядела не лучшим образом, даже хуже, чем накануне, когда ей объяснили, что бабушки больше нет.

– У тебя что-нибудь болит? – тревожно спрашивала Люба. – Голова? Горло? Животик?

– Ничего не болит. Мне плакать хочется.

– Ну так поплачь, – разрешила Люба.

Девочка расплакалась, потом у нее, как обычно, поднялась температура, и Люба всю ночь просидела в детской, на полу, рядом с Лелиной кроваткой, то и дело щупая лобик и прислушиваясь к дыханию дочери. Но к утру все прошло. Леля была по-прежнему грустной, однако выглядела она получше, температуры не было, и бледность исчезла.

– Родик, я не могу сейчас снова брать больничный, меня начальник убьет, – сказала она мужу. – А вести Лельку сегодня в сад я еще побаиваюсь.

– Никаких проблем, – тут же отозвался Родислав, – иди на работу, я посижу с ней. У меня сегодня нет занятий. А даже если бы и были – всегда можно прогулять.

«Он хороший муж, – говорила себе Люба, трясясь в вагоне метро, – внимательный, заботливый, добрый. Он не отстраняется ни от меня, ни от детей. ТАМ все не очень серьезно, ТАМ все скоро кончится. Родик дорожит нашей семьей и нашим браком, просто у него помрачение рассудка, точно такое же, как было у меня с Олегом. Но у меня прошло. И у него пройдет. Может быть, не так скоро, как у меня, но рано или поздно пройдет. Он хороший отец, он любит наших детей и не променяет их ни на какую Лизу, будь она хоть трижды красавица и умница». Ей сейчас трудно было даже представить и вспомнить свое состояние тогда, в начале лета, когда Родислав показался ей стареющим, несвежим и помятым, когда она вдруг увидела дефекты его внешности и сравнивала ее с внешностью Олега, молодого, подтянутого и гладкого, когда муж внезапно стал для нее скучен и тягостен. «Как я могла так подумать? – недоумевала она. – Как я могла смотреть на Родика такими глазами? У меня, наверное, в голове помутилось. На меня тогда наваждение нашло».

Олег долго ничего не мог понять, он продолжал звонить Любе, постоянно подходил к ней на работе, караулил возле проходной или возле автобусной остановки, но примерно через месяц оставил ее в покое. Люба несколько раз замечала его в обществе новой сотрудницы, молодой, стриженной под мальчика худенькой блондинки, и тихо радовалась, что этот не самый лучший этап ее жизни остался позади. Теперь нужно было набраться терпения, душевных сил и деликатности и дождаться, когда такой же этап останется позади и у Родислава, и тогда начнется новая жизнь, совсем другая, в которой они, поумневшие и приобретшие печальный опыт, будут бережнее относиться и друг к другу, и к их семье в целом.

* * *

Но дождаться было не суждено.

В декабре на Москву обрушились невиданные морозы, закрывались детские сады, отменялись занятия в школах, кое-где лопались трубы и отключалось отопление. Клара Степановна теперь постоянно находилась у Романовых: Коля не ходил в школу, Леля – в садик, а Люба и Родислав вынуждены были ежедневно отправляться на работу. У них в квартире батареи еще грели, но все равно было ужасно холодно, все ходили одетые в два-три свитера, на ногах – по две пары толстых вязаных носков, а у Лели на ручках – тонкие пуховые перчатки, привезенные откуда-то из Скандинавии и подаренные Аэллой.

В один из таких дней Родислав пришел около десяти вечера и шепнул Любе:

– Нам надо поговорить.

Пока стояли морозы и Клара Степановна жила у них, ни о каких ночных поездках к Лизе не могло быть и речи, и Родислав бывал у любовницы по вечерам, придумывая для матери разные благовидные предлоги. И поговорить обо всем, что связано с их договором, супруги могли теперь только в спальне, потому что и на кухне, и в гостиной невозможно было спрятаться от внимательных глаз и ушей.

Люба кормила мужа ужином, то и дело прислушиваясь к бормотанию, доносящемуся из радиоприемника. Она, как многие в эти дни, постоянно ждала прогноз погоды в надежде наконец услышать заветные слова о том, что морозы ослабеют и начнется повышение температуры.

– …введен в эксплуатацию первый агрегат крупнейшей в России Саяно-Шушенской ГЭС…

– Родислав, Лелю пора укладывать, – строго сказала Клара Степановна. – Пусть Люба уложит девочку, я сама за тобой поухаживаю.

Люба послушно вышла из кухни. Пусть мать пообщается с сыном, пусть почувствует себя хозяйкой: как она скажет, так и будет. Она ведь одна живет, после смерти Софьи Ильиничны ей и поруководить-то некем.

– Мама, а завтра тоже будет холодно, как сегодня? – спросила Леля, уютно завернувшись в одеяло.

– Пока не знаю, солнышко.

– А когда ты будешь знать?

– Когда по радио передадут прогноз.

– А когда его передадут?

– Уже скоро. Наверное, прямо сейчас передают.

– Так тебе же не слышно! Иди послушай, потом мне скажешь. Только не обмани, обязательно приди и скажи, я не буду спать.

– Хорошо, солнышко, – Люба улыбнулась и поцеловала дочурку, – я послушаю и обязательно тебе все расскажу. А теперь ложись на бочок и думай о приятном.

– Я буду про лето думать, ладно? Летом тепло и солнышко светит.

– Хорошо, думай про лето.

Она вернулась на кухню и успела как раз к прогнозу.

– …исключительно активные атмосферные процессы происходят на европейской территории страны… в Центральном районе трескучие морозы… холодная погода на Европейской части СССР в ближайшее время сохранится…

– Опять холодно, – жалобно простонала Клара Степановна. – Что же это делается? Дети не учатся, в сад не ходят. Хорошо, у вас бабушка Клара есть, а как быть тем, у кого нет бабушек? На кого детей оставлять?

«Хорошо, – внезапно подумала Люба, глядя на свекровь, наливающую сыну чай. – Пусть будут морозы. Пусть они будут как можно дольше. Потому что пока закрыт детский сад, Клара будет жить у нас, а пока она живет у нас, Родислав не ночует у Лизы. И вообще ездит к ней не так уж часто, а то мать что-нибудь заподозрит. Может быть, такая погода поспособствует тому, что у них все само собой сойдет на нет. Или они все-таки поссорятся из-за того, что Родик не может бывать у нее так часто и подолгу, как прежде».

– Баба Клара! – в кухню заглянул Коля. – Иди скорее, фигурное катание начинается.

– Ой! – подхватилась Клара Степановна. – Спасибо, деточка. Чуть не пропустила. Там же мои любимые выступают Линичук с Карпоносовым и Володя Ковалев. Ну, Любочка, дальше ты уж тут сама управляйся, я к телевизору побегу. Вот спасибо Коленьке, что вовремя позвал, хороший он мальчик.

– Хороший мальчик, – усмехнулся Родислав, когда мать вышла. – Небось творит черт знает что, пока мы с тобой на работе. Мама с ним никогда не справится, он всегда знает, как сделать так, чтобы быть «хорошим мальчиком». Тебя давно в последний раз в школу вызывали?

– Как раз перед тем, как морозы грянули, – вздохнула Люба. – Опять играл на деньги. И знаешь, что самое смешное? Директор на него кричит, а Колька ему спокойно отвечает: «В игре самой по себе ничего плохого нет, весь мир играет, кто в футбол, кто в шахматы, кто на бирже. Плохо, когда игра идет нечестная, мошенническая. А я играю честно. Меня никто ни разу за руку не схватил. Просто я более умелый, поэтому и выигрываю. В любом спорте выигрывает тот, кто сильнее. Я – сильнее».

– Аргумент, – согласился Родислав. – И много он выиграл?

– Пятнадцать рублей с копейками. Потом за эти деньги купил у какого-то пятиклассника диск «Бони М», который ему родители достали, и перепродал своему приятелю из соседнего дома за четвертной. Родик, меня это беспокоит.

– Ничего себе приятель у нашего сына! – удивился Родислав. – Имеет свободные двадцать пять рублей. В его-то возрасте!

– Этот мальчик постарше, он в техникуме учится. И мне не нравится, что у Коли какие-то денежные дела со старшими ребятами. Родик, надо что-то делать. Ты бы поговорил с ним.

– Любаша, ты же знаешь, сколько раз я с ним разговаривал. У него на все один ответ: «Ты прав, папа, мне нужно думать об учебе, и я обязательно возьму себя в руки и буду хорошо учиться». И смотрит ясными и честными глазами. Потом на пару недель затихнет, принесет из школы несколько пятерок, благо мозги у него хорошие и ему это не трудно, а потом опять все сначала. Могу себе представить, где он шатается целыми днями, пока уроков нет, а мы с тобой на работе.

– Я у Клары Степановны спрашивала, она меня заверила, что Коля только по ее просьбе ходил в магазин, а все остальное время был дома, с ней.

– Ну, ты ей верь больше. Она всю жизнь его покрывает. Моя мама испытывает к нашему Кольке необъяснимую слабость.

– Почему же необъяснимую? – улыбнулась Люба. – Он все-таки ее внук.

– Но и Лелька ее внучка, а мама явно Кольку любит больше.

– А ты ревнуешь?

– Кто? Я? – Родислав рассмеялся. – Вообще-то ты права, мне за Лельку обидно.

Любе на мгновение показалось, что так было всегда, так есть и так будет: Родислав пришел с работы, она кормит его ужином, и они обсуждают детей. Только так и может быть в нормальной семье, где царит любовь и взаимное доверие. И никаких чудовищных, страшных и невероятно глупых договоров.

– Ты о чем-то хотел поговорить со мной? – спросила она. – Давай сейчас, пока Клара Степановна смотрит телевизор.

Родислав отодвинул пустую чашку, потом зачем-то придвинул ее снова к себе.

– Налей мне еще чайку, только погорячее, я руки погрею, – попросил он.

Люба налила в чашку заварку, добавила кипятку. Родислав обхватил чашку ладонями.

– У нас с Лизой будет ребенок, – выпалил он, не глядя на жену.

«У нас». Не «у Лизы», а «у нас с Лизой». Люба почувствовала, как мир рушится вокруг нее.

– И что теперь будет? – тихо спросила она. – Ты уйдешь к ней?

– Конечно, нет. Мы же с тобой договорились. Просто теперь мне придется больше времени проводить с ней. И деньги… Ей нужны витамины, фрукты. Я буду давать ей больше денег. Если ты не возражаешь, – добавил он, по-прежнему не глядя ей в глаза.

– Какое я имею право возражать? Я тоже была беременной, даже два раза, и хорошо помню, как важно мне было твое внимание и твоя забота. И насчет витаминов и фруктов ты прав. Вот только насчет времени… Не знаю, Родинька, как это устроить. Ты и так бываешь у Лизы достаточно часто, и пока твоя мама здесь, мы сильно рискуем. Ей не нравится, что ты почти каждый день задерживаешься на работе, у тебя теперь опять партсобрания, банкеты, юбилеи и Ленинская библиотека, – Люба горько усмехнулась.

– Прости меня, – негромко сказал Родислав.

– За что? Мы же договорились.

– Не за это. Я нагружаю тебя своими проблемами. В любом случае наши с тобой дети не должны от этого страдать.

– А твой ребенок от Лизы? Он что, должен страдать?

– Не знаю… Черт, черт, черт! – Он схватился руками за голову. – Я ничего не знаю. Я ничего не понимаю. Я не могу ее бросить.

– Не бросай. Она родит ребенка, и ты будешь помогать его воспитывать. Я тебе обещаю, Родинька, я не буду тебе мешать.

«Он не может ее бросить! – В голове у Любы все смешалось, перед глазами бегали черные мушки, и ей казалось, что она стала хуже видеть. – Почему? Потому что ребенок? Или потому, что слишком сильно ее любит? В любом случае теперь ЭТО никогда не кончится. Какая я дура! Зачем я предложила ему этот договор?! Как у меня язык повернулся? Но ничего другого я в тот момент сказать не могла, он хотел, чтобы было именно так, как я ему предложила. Все мужчины многоженцы по сути своей, они не выносят моногамии, и только та женщина, которая может с этим смириться, имеет шанс удержать мужа возле себя. Я не хотела развода, я хотела, чтобы у моих детей был отец, и не приходящий, а нормальный, постоянный, я хотела, чтобы Лелька росла здоровой и спокойной, я хотела, чтобы рядом с Колькой находился строгий и сильный мужчина, который мог бы хоть как-то повлиять на него. Но при этом я думала, что больше не люблю Родислава, и хотела дурацкой свободы для встреч с Олегом. И еще я хотела, чтобы у Родика все было хорошо, но понимала, что мой папа не простит ему развода и загубит его карьеру. Мне нужно было сохранить брак на любых условиях, и я эти условия придумала. И только на этих условиях Родик остался со мной. При всех других вариантах он ушел бы от меня».

– Родик, у вас в Академии знают про ваш роман?

– Кажется, нет. Мы с самого начала были очень осторожны.

– Смотри, ведь папа может узнать. Может быть, твоей Лизе имеет смысл перейти работать в другое место? Про беременность рано или поздно узнают, встанет вопрос: кто отец? Любопытных много, и кто-нибудь обязательно вспомнит, как вы вместе ходите в столовую или до метро. От глаз не спрячешься.

Она знала, о чем говорила. О ее романе с Олегом судачило все заводоуправление, и только договор с Родиславом позволял Любе сохранять спокойствие и не волноваться о том, что сплетни дойдут и до мужа. Но в Академии – совсем другое дело. Там работает масса людей, которые общаются с сотрудниками Министерства, и разговоры о внебрачном ребенке майора Романова, зятя замминистра Головина, обязательно дойдут до генерала.

– Мы никуда не ходим вместе, – ответил Родислав угрюмо. – Думаешь, я всего этого не понимаю? Мы встречаемся только у нее дома. Но все равно ты права. Надо Лизе перейти на другую работу.

«Она не захочет, – вдруг подумала Люба. – Ей не нужна другая работа. Ей нужна именно эта работа, потому что Академия – это ее шанс на то, что генерал Головин рано или поздно узнает правду и выгонит Родика из нашей семьи. Тогда он достанется ей. Я не могу этого допустить».

– Хочешь, я помогу ей с работой? – предложила она. – Поговорю с Аэллой, скажу, что Лиза – моя приятельница, я ведь всегда хорошо знаю всех, с кем ты работаешь, так что Аэлла не удивится. А уж она-то наверняка найдет хорошее место, с которого Лиза спокойно уйдет в декрет. У Аэллы куча возможностей и много связей.

– Ты действительно готова помочь? – вскинул голову Родислав.

– Конечно. Мы же друзья, – Люба постаралась улыбнуться как можно доброжелательнее. – И наша с тобой общая задача – сделать так, чтобы папа ничего не узнал. Ему и так тяжело, сперва Тамара, потом мама… Если еще и мы с тобой выступим, он не вынесет. У него после мамы был гипертонический криз, а это прямая дорога к инсульту.

Никто не должен знать, как ей больно. Никому она не может рассказать, что после разрыва с Олегом стала любить своего мужа во сто крат сильнее, чем прежде, и каждый его визит к любовнице для Любы пытка нечеловеческая, боль огненная, выжигающая все внутри. Если бы у души были мышцы, Люба сказала бы, что эти мышцы сводит судорогой. Она очень любила мужа, и она очень любила отца. И она готова была терпеть любую боль и любое унижение, лишь бы этим двум мужчинам было хорошо, лишь бы один из них не нанес удар другому.

* * *

На этот раз Змея звать не пришлось, он явился сам, выполз из-за пня, едва улегся ветерок, поднятый крыльями улетевшего за новой дозой информации Ворона.

– Как тебе это нравится? – ехидно спросил он. – Твой Родислав собирается жить на две семьи. Допрыгался.

– А что ему делать? – заступился за Родислава Камень. – Бросить Любиных детей, чтобы растить Лизиных? Или наоборот?

– Опять же зришь в корень, – одобрительно покачал головой Змей. – Дети всегда делают ситуацию безвыходной. Об этом надо помнить. А те, кто забывает, что от секса бывают дети, рано или поздно оказываются в ситуации, из которой ни ты, философ доморощенный, ни я, битый жизнью мудрец, выхода никогда не найдем, потому что его нет. И быть не может. Можно выбирать между двумя женщинами, между двумя или даже тремя местами работы или жительства, между синим костюмом и белым – это всегда выбор. А вот между детьми – это не выбор, и сделать его без ущерба для совести невозможно. Дети – они и есть дети, независимо от того, кто их родил, и любое решение должно приниматься только в их пользу. Потому я и говорю, что Родислав твой допрыгался. Надо было ему Лизу-то давно бросить, еще тогда, когда ему Люба договор предложила.

– Ну, это ты загнул! – не согласился Камень. – Люба ему договор предложила как раз в тот момент, когда он ее с любовником застукал. Где ты видел мужчину, который, застукав жену с другим, тут же принимает решение бросить собственную любовницу? Да ни за что на свете он так не сделает! Он может вторую даму сердца завести, даже и третью, и это будет понятно: переживает человек, крышу у него сорвало. Нет, в тот момент Родислав Лизу бросить никак не мог.

– А вот и мог, – тонко улыбнулся Змей.

– Ты опять что-то знаешь? – нахмурился Камень. – Знаешь и мне не говоришь?

– Я много чего знаю, но к моим аргументам это отношения не имеет. Речь идет о простой логике. Вот смотри: мужчина изменяет жене, причем даже не сильно старается, чтобы она ничего не заподозрила. Банкеты, партсобрания, левые билеты на самолет, которые он не удосуживается как следует спрятать, и все в таком же духе. При этом он не старается не потому, что хочет, чтобы она узнала, и не потому, что считает ее непроходимой дурой, а потому, что лень напрягаться. Согласен?

– Пока да, – осторожно ответил Камень.

– Он живет некоторое время в полной уверенности, что жена ничего не знает и ни о чем не догадывается. Он хорошо к ней относится и ни в коем случае не хочет причинить ей боль. Кроме того, он очень зависим от отца жены, поэтому развода он не хочет в любом случае. Согласен?

– Вроде пока да.

– Идем дальше. Он застает жену… ну, не совсем так, конечно, он просто обнаруживает, что жена не ночует дома, а рано утром ее до дома провожает молодой красивый парень, который страстно целует ее в губы. В общем, ситуация трактуется совершенно однозначно: у жены любовник. И муж испытывает острую душевную боль. У него стресс, да такой сильный – аж до рвоты. Было?

– Ворон говорил, что было.

– Теперь наступает очередь логики. Ты ведь философ, Камешек, значит, должен быть в логике силен. Что должен сделать Хомо Сапиенс? Он должен спросить себя: а почему, собственно говоря, мне так больно? Почему я испытываю такой стресс и такую боль, узнав, что моя жена делает ровно то же самое, что уже несколько месяцев делаю я сам? Если я считаю, что это нормально, то почему меня так удивляет, когда это делают другие? Должен он был себя спросить?

– Должен, – уверенно согласился Камень.

– И что он должен был себе ответить?

– Ты что, экзамен мне, что ли, устраиваешь? – гневно вопросил Камень.

– Да боже сохрани! Куда мне тебя экзаменовать, тем более по части логики. Это я, как послушный ученик, тебе вопросы задаю, а ты, как всезнающий учитель, мне на них отвечаешь. Так что Родислав должен был сам себе ответить?

– Он должен был себе сказать, что все мужчины – собственники и терпеть не могут, когда женщины, которых они считают своей собственностью, начинают самовольно уходить. По крайней мере, уровень развития цивилизации и стиль мышления второй половины двадцатого века вполне позволяли Родиславу прийти к такому выводу. При наличии, естественно, мозгов и известной доли самокритичности.

– Уф! – Змей помотал высоко поднятой головой. – Опять ты свалил все в одну кучу. Насчет причин стресса ты все сказал правильно, однако с самокритичностью у Родислава большая напряженка, поэтому такие умные выводы он вряд ли сделает. Хотя в целом ты, безусловно, прав, и причина стресса, который он испытал, именно в этом, только Родислав сам этого не понимает. Это на уровне подсознания происходит. А на уровне сознания-то он что себе ответит?

– Ничего, – брякнул Камень, только чтобы отвязаться. Он уже понял, куда клонит Змей, и ему было немного неловко, что он сразу не догадался, а повелся, как полный лопух, и дал втянуть себя в пустые рассуждения.

– И снова ты прав. На уровне сознания у него ответа нет. Но у него и вопроса нет, потому что, если бы вопрос возник, он бы задумался и не наворотил тех глупостей, которые в результате наворотил. Таким образом, мы приходим к выводу, что Родислав совершил глупость, не прислушавшись к себе и к своим реакциям и не задав себе совершенно очевидного вопроса. Глупость номер один.

– А что, и номер два есть? – с интересом спросил Камень.

– А как же! Я тебе что сказал? Что Родислав в описываемый момент испытал не только стресс, но и боль. Стресс – это возмущение собственника, и с ним мы вроде как разобрались. А вот боль-то откуда взялась?

– Так оттуда же, откуда и стресс.

– Э, нет, мил-друг, боль – это совершенно из другой оперы. Тысячи мужчин узнают, что жены им изменяют, и испытывают только возмущение, но никак не боль. Потому что боль является признаком – чего?..

– Любви, – со вздохом ответил Камень.

– Вот именно. Любви. Должен Родислав был, как разумный человек, услышать эту боль и прислушаться к ней, спросить себя: а почему это мне так больно? Должен был? Должен. – Змей уже не ждал ответов Камня, он сам задавал вопросы и сам же на них отвечал. – Прислушался он? Нет. Спросил себя? Опять же нет. Все мимо него прошло, пролетело, просквозило. А вот если бы прислушался и спросил и если бы ему еще ума хватило ответить себе честно, то он бы понял, что на самом деле дорожит Любой и детьми куда больше, чем своими плотскими потребностями. И это была глупость номер два. Плотские утехи – они что? Сегодня есть, а завтра их нет, сегодня они сладкие, а завтра никакие, а послезавтра уже кажутся скучными и ненужными. Все люди через эту метаморфозу проходят, все до единого, но никто выводов не делает. Тупицы! Им жизнь с ранних лет дает бесценный опыт, она их с младых ногтей учит: физическое влечение быстро затухает, поэтому не нужно обращать на него внимание и ставить во главу угла при решении серьезных вопросов. Так нет! Человеческие особи только из одной истории с болью и кровью выпутаются – и тут же влипают в следующую.

– А глупость номер три есть?

– Погоди, и до нее дойдем, – пообещал Змей. – И вот Люба предлагает ему договор, то есть выход, который должен его на тот момент устроить по всем параметрам. И он радостно соглашается. Это и есть глупость номер три. То, что она предложила, было так удобно, так комфортно, что у него просто не хватило сил отказаться. Люба – она умная, она сыграла на его слабом месте, на нежелании напрягаться. А он и повелся.

– Тебя послушать, так Люба – образец хитрости и коварства, на слабостях играет, – недовольно заметил Камень. – Она не такая вовсе.

– Да конечно же, она не такая! Она действует интуитивно, для нее в тот момент самым главным было не допустить, чтобы Родислав собрал вещи и ушел, и она сделала единственно возможное, что могло бы его удержать. Она нутром почуяла, чтó именно надо ему предложить, чтобы он остался. Но только она не подумала о последствиях. Ну вот, он остался. А дальше-то что? Дальше дети пойдут, и начнется кошмар. Вот о чем им обоим надо было в тот момент подумать. А они не подумали. Вот если бы Родислав в ответ на Любино предложение задумался минут хотя бы на пять и представил себе перспективу, он бы вспомнил, от чего дети родятся, и понял бы, что если ему больно и он дорожит Любой и детьми, то Лизу надо немедленно бросать. Немедленно. Пусть через мучительную боль, через слезы, через страдания, но бросать, пока все не зашло слишком далеко. И Любе надо было бы настаивать именно на этом. Она могла бы предложить ему помощь, понимание и поддержку, но она должна была доказать ему, что если он не хочет через очень короткое время выбирать между детьми от разных женщин, то надо остановиться уже сейчас. В общем, это я к тому, что и Люба тоже наворотила – будьте-нате! Я ее никоим образом не оправдываю. Сама предложила – сама и получила результат. Итак, вернемся к началу нашей бурной и плодотворной дискуссии. Я обещал тебе доказать, что у Родислава были все информационные возможности принять правильное решение и отказаться от отношений с Лизой, но он ими не воспользовался. Если бы он испытывал только возмущение собственника, то ему легко было бы бросить жену и уйти. Повод был отличный. И плевать на тестя с его поддержкой, и на мебельную «стенку», и на раздел имущества, и на очередь на машину! Плевать на все это! Главное – это Лиза и их любовь. Плюнул? Нет. Ушел? Нет. Значит, не так уж она ему дорога. Значит, на самом деле Люба и дети ему дороже. Чего ж он, козел, сам к себе не прислушался и выводов не сделал?

Камень некоторое время молчал, обдумывая доводы Змея.

– А может быть, дело не в том, какая из этих двух женщин ему дороже, а в том, что он сам себе дороже всех на свете, – предложил он свой вариант. – Ему с Любой удобно, а с Лизой празднично, ему в этой ситуации очень хорошо, он ничем не мучается и имеет полное физическое – с Лизой – и душевное – дома – удовлетворение. Решений принимать не надо, напрягаться не надо, врать не надо – ну чем не житуха? И все его любят, и для всех он хороший. Да он в этой ситуации как рыба в воде. Как думаешь?

– Думаю, что ты прав, Камешек. Только вот теперь ребенок у него с Лизой будет, тут без решений и напряжения не обойтись. Где у него мозги-то, у твоего Родислава? У него же есть двое детей, должен понимать, что почем, и про ночи бессонные, и про болезни, и про хлопоты.

– Да много он знает про эти бессонные ночи! – пренебрежительно бросил Камень. – Люба же все на себя брала, ничем мужа не нагружала, только бы ему было хорошо. Он небось думает, что и с Лизой и ее ребенком все будет точно так же. Он будет приходить, когда ему удобно, Лиза, свежая и цветущая, в красивом белье, будет его с нетерпением ждать и укладываться с ним в постель, ребенок в это время будет крепко спать и никому не мешать, а потом они в Лизой постоят минут десять над колыбелькой, посмотрят на мирно спящего младенца в кружевах, поумиляются, обнявшись, и он поедет домой, к Любе. Вот так примерно он эту картину видит. Ворон, конечно, все самое главное пропустил, там, где Лиза объявила Родиславу насчет ребенка, он не был и ничего не слышал, так что мы с тобой не знаем, как наш Родик отреагировал на новость. Может, он уговаривал Лизу сделать аборт? Или, наоборот, она хотела от ребенка избавиться, а он уговорил рожать? Ничего мы с тобой не знаем, приходится только догадываться.

– Это что, намек? – Змей напряг мышцы, отчего все тело его пошло красивыми переливчатыми волнами. – Ты меня за подробностями хочешь отправить, что ли?

– А тебе самому разве не интересно?

– Ну, как тебе сказать… Любопытно, конечно. Ладно, что с тобой сделаешь, схожу гляну, как там дело было.

* * *

Родислав ворочался в постели, впервые за долгое время не думая о том, что мешает Любе спать. Впрочем, он точно знал, что она тоже не спит. Какой уж тут сон после таких-то новостей!

О том, что Лиза беременна, он узнал две недели назад, но только сегодня она заявила, что решила оставить ребенка. Родислав надеялся в глубине души, что Лиза сделает аборт, ему было вполне достаточно своих двоих детей, к расширению отцовства он не стремился, но самому настаивать на прерывании беременности у него язык не повернулся. И когда сегодня она объявила о своем решении, он подумал: «Пусть. Пусть будет ребенок». Он представил себе, как она будет плакать, если он только заикнется об аборте, как станет упрекать его, настаивать… Нет, этого он не вынесет. В конце концов, когда-нибудь все разрешится, Николай Дмитриевич выйдет на пенсию и не будет больше представлять угрозу для карьеры Родислава, Коля окончит школу, повзрослеет и как-нибудь выправится, Леля вырастет и перестанет быть такой чувствительной, ранимой и уязвимой, и можно будет спокойно развестись и жениться на Лизе. И тогда вопрос об их общих детях все равно встанет. Так почему бы не сейчас? Какая, в сущности, разница?

Бросать Лизу он не собирается. Он не может отказаться от праздника, легкого и радужного, который наступает каждый раз, когда он переступает порог ее квартиры. Он всегда мечтал о такой, как Лиза… Еще в четырнадцать лет ему нравилась Аэлла Александриди, и в пятнадцать, и в шестнадцать, он мечтал о ней, видел во сне, он бешено ревновал ее к Андрею Бегорскому, когда вдруг казалось, что девушка выказывает другу особую благосклонность. Но в то же время Родислав ее побаивался, он чувствовал, что планка Аэллы слишком высока для него и он, пожалуй, не сможет ей соответствовать. Потом был тот зимний день в шестьдесят четвертом году, когда она предложила ему себя. К тому времени он уже был близок с Любой, и юношеские мечты об Аэлле отошли куда-то далеко-далеко, и яркая черноглазая смуглая красавица его больше не привлекала, наоборот, отпугивала своей энергией, своим напором и темпераментом. Но только в тот момент… Потому что прошло несколько лет, он начал работать следователем, повзрослел, оперился, осмелел в отношениях с женщинами и все чаще вспоминал тот эпизод на даче и жалел, что не воспользовался случаем. Эх, дурак! Надо было пойти Аэлле навстречу. Нет, конечно, жениться следовало только на Любе, это даже не обсуждается, но почему было не попробовать такую зажигательную, задорную красотку? Чем больше времени отделяло Родислава от того зимнего дня, тем чаще он испытывал сожаления об упущенных возможностях и тем сильнее хотел непременно попробовать, а какова же близость с такими женщинами, как Аэлла. Но «такие» ему пока не попадались. Пока. До тех пор, пока он не встретил Лизу, такую же черноволосую и темноглазую, невысокую, с тонкой талией и пышной грудью, темпераментную и живую. Внешне она походила на Аэллу, но внутренне отличалась, была жизнерадостнее и проще, и планка притязаний у нее была куда ниже, чем у гречанки. Она не ждала от Родислава умных разговоров о новинках театра и литературы и не требовала, чтобы он водил ее на премьеры и концерты, которые он терпеть не мог. Он даже не мог себе представить, как мог бы раздеться в присутствии Аэллы, настолько нелепым казался ему вид мужчины в трусах и носках в присутствии надменной и высокомерной красавицы. С Лизой все было просто, она ничего не стеснялась и пресекала всякое стеснение со стороны возлюбленного, она обожала ходить по квартире в одном белье, примерять перед Родиславом новый бюстгальтер, а после любовных утех если не приносила ему кофе в постель, то любила посидеть за чашкой кофе на кухне голышом. И в постели она проделывала такие фортели, которые совершенно невозможно было представить себе в исполнении Аэллы. Лиза никогда его не критиковала, и это делало ее похожей на Любу, но в отличие от Любы она не искала для него слова оправдания, она просто ни во что не вникала, не слушала внимательно, а при каждом удобном случае повторяла:

– Ой, Родик, какой же ты умный! Я тебя просто обожаю!

И бросалась ему на шею, и целовала, и щекотала, и дурачилась, и смеялась. Никогда в жизни Родислав Романов не хохотал так много и так упоенно, как с этой чудесной девушкой, для которой главной была радость жизни, радость чувственная, телесная, а не какие-то там не помытые вовремя чашки или непротертый пол. Да подумаешь, чашка! Велика важность. И годами не стиранные шторы, и пыль в углу прихожей, и пятно на кухонном столе – все это ерунда по сравнению со счастьем быть вместе и наслаждаться каждой минутой. То, что было таким значимым для его жены, для любовницы не имело ровно никакого значения. Время, проводимое с ней, было ослепительным праздником, отказываться от которого Родислав не собирался. И если для того, чтобы этот праздник не ушел из его жизни, нужно, чтобы Лиза родила ребенка, – пусть рожает. Он не обещал ей развестись с Любой и жениться, но и никогда не говорил, что об этом не может быть и речи. Он вообще не говорил ничего определенного, ибо любая определенность предполагает принятие решений, от которых Родислав всячески уклонялся. Да, у них с женой такие отношения, при которых он может позволить себе оставаться у Лизы на ночь, но это не означает, что он может у нее жить постоянно: у него дети, и они пока еще недостаточно взрослые, чтобы правильно понять отца и смириться с его уходом. И об этих отношениях не знает никто, самое главное – не знает и не должен ни в коем случае узнать тесть, от которого зависит карьера Родислава. Одним словом, пока все останется по-прежнему, а насчет будущего… Он отвечал уклончиво, полунамеками, то ли соглашался, то ли отказывался. Но никаких твердых обещаний он Лизе не давал. Он хотел быть с ней – это Родислав знал точно. А вот хочет ли он быть с ней в качестве мужа, он и сам не знал. И не очень об этом задумывался. Потому что такое «задумывание» означало напряжение и принятие решений, а Родислав Романов не любил ни того, ни другого.

– Любаша, ты спишь? – шепотом позвал он.

– Нет.

– Можешь со мной поговорить?

– Конечно.

– Ты меня презираешь?

Люба приподнялась на локте и посмотрела на мужа.

– Ну что ты, Родинька. За что мне тебя презирать?

– За все это… Ты не думай, я очень люблю наших ребят, и я не буду любить их меньше. Просто пойми, Лиза тоже имеет право на ребенка, я не могу ее ограничивать…

– Ну что ты, – повторила она, – ты очень хороший отец, и я это знаю и не сомневаюсь в тебе. Ты и Лизиному ребенку будешь хорошим отцом, ты будешь о нем заботиться, будешь помогать, я не стану тебе в этом мешать.

– Спасибо тебе. Я еще хотел спросить…

– Да?

– У тебя с тем парнем… Ну, я заметил, что ты перестала задерживаться после работы. Вы где встречаетесь?

– Мы не встречаемся больше.

– Почему?

Он резко поднялся и сел в постели.

– Вы поссорились?

– Нет, просто все закончилось.

– Но почему?

– Потому что это не может длиться вечно. Все когда-нибудь заканчивается.

Люба говорила спокойно, и Родислав не мог понять, переживает она разрыв с любовником или относится безразлично.

– Он тебя бросил? Или ты его?

– Он меня не бросал. Мне стало скучно с ним. С тобой мне всегда есть о чем поговорить, что обсудить, а с ним мне и разговаривать-то не о чем. Молодой, глупый. Нас с тобой многое связывает, у нас общее прошлое, общие дети, общие друзья, а с ним меня не связывает ничего.

– Кстати, о друзьях, – спохватился Родислав. – У Андрея послезавтра день рождения, он нас ждет. Пойдем?

– Конечно, обязательно пойдем. А что с подарком?

– Не знаю. – Он поежился и снова улегся под одеяло. – Такой холод стоит, что я даже подумать не могу, чтобы ездить по магазинам выбирать подарок. А ты как думаешь?

– Я что-нибудь придумаю, ты об этом не беспокойся. Андрей не говорил, кого он еще позвал?

– Аэллу, как всегда. Если у нее сейчас кто-нибудь есть, то она с ним и придет, а если нет – тогда одна. Больше, кажется, никого, Андрюха не любит больших сборищ. Любаша, ты Аэлле не говорила про нас с тобой?

– Нет, что ты. Мы же с тобой договорились, что никто не должен знать. А ты? Ты Андрею сказал?

– Нет. Никому не говорил. Лиза, в общем, в курсе, она же видит, что я свободно прихожу к ней ночевать, и догадывается, что у нас не все гладко. А больше никто.

– Ну и хорошо. И не нужно никому ничего знать. Спи, Родинька. Все будет хорошо.

Он плотнее закутался в одеяло, но от оконных стекол веяло таким холодом, что впору было спать в одежде. Родислав включил лампу, вылез из постели, прошлепал к шкафу, достал майку и теплый свитер. Сняв пижамную куртку, оделся потеплее и снова улегся.

На этот раз ему удалось уснуть.

* * *

– Алка, ты неисправима, – рассмеялся Андрей Бегорский, потягиваясь в постели. – Почему тебя всегда тянет на умные разговоры, когда можно просто поваляться и помолчать?

Аэлла Александриди в кружевном воздушном пеньюаре сидела в кресле, стоящем посреди спальни, и пила вино из бокала на высокой тонкой ножке. Несмотря на трескучие морозы, в комнате было очень тепло – Аэлла расставила по всей квартире электрические обогреватели. «Я же южанка, – с милой улыбкой говорила она. – В вашем климате мне всегда холодно».

– Ни один уважающий себя интеллигент не имеет права не интересоваться «Метрополем», – высокомерно заявила она. – Конечно, куда тебе, простому инженеру, это понять. Аксенов, Фазиль Искандер, Высоцкий, Ахмадулина – для тебя эти имена пустое место. Ты всегда был безграмотным.

– Ну, не скажи. «Затоваренную бочкотару» Аксенова я читал и, помнится, очень веселился. Стихи Ахмадулиной тоже слышал, в «Иронии судьбы», Пугачева пела. Про Высоцкого я уж молчу, его творения вся страна знает. Так что я не безнадежен, – засмеялся Андрей. – А тебя по-прежнему тянет на все элитарное, недоступное большинству, да?

– При чем тут элитарность!

– Ой, Алка, я же тебя столько лет знаю! Что ты мне вкручиваешь? Что я, не понимаю, что для тебя важно?

– Ну, и что же для меня важно? – надменно спросила Аэлла.

– Чтобы то, что у тебя есть, или то, что ты знаешь, было недоступно простому большинству. У тебя все должно быть самое редкое или самое лучшее. Алка, не выпендривайся, я тебя насквозь вижу. И перестань пить вино, я терпеть не могу, когда от женщины пахнет алкоголем. Бросай свой умный вид, снимай свою кружевную тряпочку и иди сюда.

Аэлла отставила бокал с вином и легла рядом с ним.

– Андрюшка, ну почему я все тебе прощаю, а? Никому не позволяю так с собой обращаться, как тебе. Никто не смеет называть меня Алкой. А ты, паразитская морда, смеешь!

– Ты питаешь ко мне слабость, – усмехнулся он. – Впрочем, как и я к тебе. Ведь знаю, что ты кукла расфуфыренная, а все равно мне тебя жалко.

– Тебе?! – Аэлла изобразила возмущение и набросилась на него с кулачками. – Меня?! Жалко?! Да как ты смеешь, несчастный инженеришко! Кто ты такой, чтобы меня жалеть?

Она колотила его поверх одеяла, а Бегорский делал вид, что уворачивается. Эта сцена повторялась из раза в раз с различными вариациями: повод для нее бывал каждый раз новым, но результат – одним и тем же. Аэлла сердилась и била его, а он смеялся и просил пощады.

– Не смей называть меня расфуфыренной куклой! Я – один из лучших в стране пластических хирургов, а ты – никто. Я – красивая и богатая свободная женщина, а ты…

– А я некрасивый и небогатый инженер, но тоже, между прочим, свободный и тоже один из лучших в своем деле. Так что разница между нами невелика.

– Я делаю тебе одолжение, позволяю приехать сюда и лечь в эту постель!

– Я тоже делаю тебе одолжение, приезжаю и утешаю тебя, несчастную, и жалею, и ублажаю, когда больше некому это сделать. Все, Алка, кончай драться, ты мне последние волосенки повыдергаешь!

– Сдаешься?

– Сдаюсь. И в знак моего полного поражения пойди приготовь мне поесть.

Аэлла покорно вставала и шла на кухню. Она умела вкусно готовить, но делала это крайне редко, предпочитая покупать готовую еду в кулинариях при дорогих ресторанах – доходы позволяли. У нее в холодильнике всегда были на выбор три-четыре салата и парочка мясных изделий.

– Что тебе пожарить, куриные котлеты или ростбиф? – крикнула она из кухни.

– Сосиски свари! – громко ответил Андрей.

– У меня нет сосисок, – Аэлла заглянула в комнату. – Я их не покупаю.

– Тогда сардельки.

– Ты что, издеваешься?

Она сдернула с него одеяло и швырнула на пол.

– Я предлагаю тебе блюда из натурального мяса, а ты требуешь каких-то немыслимых поддельных продуктов.

– Я прошу только того, к чему привык на свою зарплату инженера. И, между прочим, сосисками и сардельками питается вся страна.

– Я – не вся страна!

– Вот я и говорю: ты любишь, чтобы у тебя все было не такое, как у других. Простая ты, Алка, как три копейки, вся твоя сущность невооруженным глазом видна.

В ней снова проснулась надменная красавица.

– Я – не такая, как все, поэтому не требуй, чтобы у меня все было как у всех.

– Да ничего я от тебя не требую! Нужна ты мне! – Он снова расхохотался. – Это ты от меня требуешь.

– И чего же, интересно?

– Чтобы я считался с тем, что ты не такая, как все. А я с этим считаться не намерен, потому что ты ничем особенным не выделяешься. Ну, ты красивая, но красивых много, а есть и получше тебя. Ну, ты достигла высот в своей профессии, так огромное количество людей достигло того же самого. Например, я. Или Томка Головина. Или ее муж. К тебе многомесячные очереди на операции, к ним – на прическу или на пошив. Так чем ты лучше? Брось мне халат, будь добра.

– Ты что, собираешься в халате сесть за стол?

– Ну не голым же. Конечно, в халате.

– Сколько раз я говорила, что выходить к столу в халате – это дурной тон! В халате можно позволить себе выпить первую чашку кофе рано утром, но даже завтрак следует съедать прилично одетым.

– Алка, кончай свой выпендреж! – Андрей рывком выбросил из-под одеяла крепкое худощавое тело с сильными мышцами и потянулся к стулу, на котором валялся небрежно брошенный мужской махровый халат. – Ты уже допрыгалась со своими требованиями, три мужа тебя бросили, а уж сколько любовников – и не сосчитать. Уймись, оставь нас, несчастных, в покое, дай нам пожрать в халате и поваляться перед телевизором.

– Во-первых, в моем доме этого никогда не будет! – заявила Аэлла, шагая следом за ним на кухню. – Никто не будет сидеть за накрытым столом в халате. И никто не будет валяться перед телевизором, задрав ноги и попивая пиво. Я этого не потерплю.

– Не терпи. – Он уселся за стол и сунул в рот кусок хлеба. – Но для меня сделай исключение. А что во-вторых?

– Во-вторых, меня не три мужа бросили, а только два. Третьего я бросила сама.

– Это ты про поэта? – вздернул брови Андрей. – Ну да, помню. Ты решила, что он бездарный алкоголик. А кто сделал его алкоголиком, если не ты сама своими непомерными требованиями? Он хотел творить в тиши дачного поселка, а ты гоняла его по выставкам, концертам и премьерам, ты заставляла его ходить с тобой в квартиры, где бородатые мальчики корчат из себя диссидентов и обсуждают мировые проблемы. Да им до настоящих диссидентов как до луны! Куда было деваться бедному поэту? Ему нужно было бежать от тебя в сторону развода, а он побежал в сторону рюмки. Ну, немножко перепутал направление, но смысл его действий остался все тем же: он от тебя убегал. Так что есть все основания считать, что это он тебя бросил, а не ты его. Э-э-э, что ты делаешь?

– Я собираюсь жарить ростбиф, – удивленно ответила Аэлла, когда Андрей попытался отстранить ее от плиты. – А в чем дело?

– Немедленно оденься! Ты что, с ума сошла? Сними свои кружева, надень что-нибудь попроще, повяжи фартук и косынку на голову не забудь. Я не потерплю волос в пищеблоке.

– Слушай, – возмутилась Аэлла, – на моей кухне я сама буду командовать. Не хватало еще, чтобы ты у плиты мной руководил.

– Конечно, я буду руководить. А как же тобой не руководить, если ты сама все сделаешь не так!

Он начал мягко, но настойчиво выталкивать ее из кухни.

– Иди, Алка, иди, оденься, возьми фартук и косынку, потом я тебе скажу, что делать дальше.

Через несколько минут она появилась в обтягивающих джинсах и в футболке с глубоким вырезом, открывающим полную грудь. В руках у нее была яркая шелковая косынка.

– Волосы заколи, подними вверх и заколи, – потребовал Андрей. – Вот так, теперь повязывай косынку.

Аэлла сделала кокетливую повязку на голове.

– Устраивает?

– Конечно, нет, – он придирчиво оглядел ее голову. – Вот здесь и здесь торчат пряди. Когда женщина готовит на кухне, голова должна быть плотно повязана, чтобы ни один волосок не попал в пищу. Всему тебя, Алка, надо учить! Давай повязывай как следует.

Она перевязывала платок несколько раз, пока результат его не удовлетворил.

– Теперь фартук.

– Каждый раз одно и то же, – пожаловалась Аэлла. – Ты меня угнетаешь, а я тебя слушаюсь. И почему я все это терплю?

– Потому что я умнее и больше знаю, – спокойно ответил Бегорский. – Показывай, какие у тебя сковородки, я сам выберу, какую надо.

– Ты что, даже выбор сковородки мне не доверяешь? – изумилась Аэлла.

– Что значит – даже? Правильно выбранная сковорода – это восемьдесят процентов успеха повара.

Он оглядел ее кухонный арсенал, выбрал сковороду, потом сам довел ее на огне до нужной температуры, сам определил количество масла и точно указал Аэлле длительность обжарки мяса.

– Может, ты сам и пожаришь, раз ты все так хорошо знаешь? – ехидно прищурилась она.

– Ну уж нет, стоять у плиты – прерогатива женщины. А вот давать ей указания – прерогатива мужчины. Я свою задачу выполнил. Теперь, если ты в точности выполнишь мои указания, мы будем иметь вполне приемлемый ужин. У тебя есть свежие помидоры?

– Помидоры? – Аэлла вытаращилась на Бегорского. – Посреди зимы? Ты на каком свете живешь?

– На том, на котором живет необыкновенная Аэлла Александриди, у которой всегда есть то, чего нет ни у кого другого, – поддел он. – Ты же так этим гордишься! А помидоров у тебя нет. Плохо. Скажи своим пациентам из южных республик, что это непорядок. Пусть поработают в этом направлении.

– Зачем тебе помидоры?

– А с чем ты собираешься подавать мясо?

– У меня есть «оливье», салат с крабами…

– Даже слушать не хочу! – оборвал ее Андрей. – С мясом можно есть только помидоры, тогда еда будет полезной. В самом крайнем случае огурцы и зелень. Но уж никак не эту безумную мешанину с майонезом.

– У меня огурцы только маринованные, из банки… – растерянно произнесла Аэлла.

– Плохо. Ну ладно, давай маринованные из банки, это в любом случае лучше, чем твои ресторанные салаты. Теперь так: что у тебя с чаем?

Аэлла молча вынула из навесного шкафчика и поставила перед ним несколько жестяных банок с разными сортами чая. Андрей долго нюхал содержимое каждой банки, выбрал чай, потом потребовал предъявить заварочный чайник, забраковал его и потребовал другой. Аэлла открыла мебельную «стенку» и вынула еще два чайника из разных сервизов. Андрея устроил только английский фарфор.

– Раньше ты не был таким придирчивым, – с неудовольствием заметила она. – Откуда такие замашки?

– Все меняется, ничто не остается постоянным, – улыбнулся Андрей. – Я все время чему-то учусь. За то время, что мы не виделись, я прошел хорошую школу у опытного повара. Она многое мне объяснила и многому научила.

– Она?

– Она. А что тебя не устраивает?

– Твоя нынешняя подружка – повар? – В голосе Аэллы явственно послышалось пренебрежение.

– Она не просто повар. Она – шеф-повар одного из лучших ресторанов и победитель нескольких международных конкурсов. Она – лучшая в своем деле. Это к слову о лучших по профессии. И если бы я не питал к тебе слабость, я бы не простил тебе твоего тона. Перестань задирать нос, ты ничем не лучше всех остальных людей.

– Но ты же питаешь слабость только ко мне, – улыбнулась Аэлла. – Значит, я лучше.

– Ты неисправима, – усмехнулся Андрей. – Давай жарь мясо, я тебя проконтролирую. И не забудь, завтра у меня день рождения, придут Романовы, и тебя я тоже жду.

– Одну?

– Я всегда выписываю тебе пригласительный на два лица, а уж как им распорядиться – твоя воля. Только насчет подарка не заморачивайся, принеси лучше бутылку хорошего спиртного, у тебя всегда есть.

После ухода Андрея Аэлла начала готовиться к завтрашнему визиту. Нужно приготовить подарки для Любы и Родислава, у нее давно отложены пакеты для них, хотела еще два месяца назад отдать, но умерла Зинаида Васильевна, и Аэлле показалось нелепым ехать на похороны и поминки с подарками, а потом она закрутилась на работе и так и не выбралась к Романовым. И Тамары теперь нет в Москве, раньше хоть через нее можно было передать. И куда она сунула эти пакеты? Надо еще продумать, в чем пойти, а потом решить проблемы подарка для Андрея. Мало ли что он сказал! Никогда такого не было, чтобы Аэлла Александриди приходила даже просто в гости с пустыми руками, что уж говорить про день рождения. Для нее сделать подарок – самая большая радость, особенно когда подарок этот – не пустой знак внимания, не сувенир, а дорогая хорошая вещь, которую одариваемый не может позволить себе сам, а если и может позволить по деньгам, то у него нет возможности ее достать. Зато у Аэллы возможностей миллион, а уж жадной она никогда не была.

Пакеты нашлись, наступила очередь туалета для завтрашнего выхода. Конечно, Андрей празднует день своего рождения не в ресторане, для него это дороговато, собирает друзей дома, но все равно надо появиться в таком виде, чтобы все ахнули и сразу поняли: у Аэллы Константиновны Александриди все в таком порядке, какого у них, несчастных и обездоленных, никогда не будет. Можно надеть вот это длинное платье с воланами на юбке, очень модное в Европе, но оно из тонкой ткани, а у Андрея в квартире холодно, он сам говорил. Аэлла остановила свой выбор на черном бархатном жакете, простеганном и отделанном золотой тесьмой. Конечно, по замыслу модельера, к нему полагались бы узкие черные бриджи, черные чулки и лаковые лодочки, и все это было в шкафу, но ведь такой холод на улице! Если надеть бриджи, то высокие зимние сапоги не застегнутся на полных ногах Аэллы, она и на тонком чулке едва-едва затягивает молнию, а куда ж в декабре без сапог? Не в туфлях же идти. Она, безусловно, поедет на машине, но печка ее бежевой «Волги» не выдержит конкуренции с тридцатью пятью градусами мороза. Придется надеть широкую черную юбку, но и это будет совсем неплохо.

С выбором туалета было покончено, и Аэлла взялась решать проблему подарка для Бегорского. Осмотрев имеющиеся запасы, она выбрала две бутылки шотландского виски – одну для именинника, другую для Родислава – и пару блоков сигарет «Мальборо», тоже для Романова, пусть побалуется. Андрей не курит, ему такие подарки ни к чему. Больше ничего такого, что сгодилось бы для подарка мужчине ко дню рождения, у нее не обнаружилось. Если бы речь шла о женщине, Аэлле было бы куда проще, ее шкафы буквально ломились от белья и одежды, сумочек и поясов, которые ей дарили или давали возможность приобретать, и все это было новеньким, в фирменных пакетах и с бирками. Но вот мужских подарков, кроме спиртного и сигарет, которые Аэлла рассматривала только в качестве сувениров, у нее как-то не водилось.

Она села в кресло, подвинула к себе телефонный аппарат и набрала хорошо знакомый номер.

– Ленечка? Здравствуй, дружочек. Мне опять нужна твоя помощь… Да, подарок для мужчины, которому исполняется тридцать пять лет… Дорогой, конечно… Дубленка? Хорошая? Нет, дубленку он не возьмет, хотя ходит в каком-то задрипанном полупальто… Нет, Ленечка, не возьмет, для него будет удар по гордости. Что у тебя еще есть? Шапка? Ондатровая? Тоже не возьмет. Леня, мне нужно что-нибудь не бьющее по самолюбию, но изысканное. Ну подумай, дружочек, подумай как следует! Что?.. Перчатки? Лайковые? Утепленные? Отлично! Даже не спрашиваю, сколько стоит. Беру. И еще одна просьба, дружочек… Ну конечно! Конечно, мой золотой! Ты всегда меня так выручаешь! Да, завтра. В семь. Я за тобой заеду в половине седьмого, подарок не забудь захватить. Договорились!

Ну вот, теперь все проблемы решены. Есть подарок для Андрея, и есть кавалер, с которым не стыдно показаться друзьям. Ленечка работал во Внешторге, обладал красивой внешностью, которой отчасти был обязан самой Аэлле, исправившей его кривоватый нос, и всегда был отлично одет, что позволяло Аэлле Александриди брать его с собой в тех ситуациях, когда другого кавалера не было, а появляться одной по каким-то причинам не хотелось. Ну и что, что Андрей понял: ее бросил очередной любовник. Ну и что, что он знает: Аэлла звонит ему и предлагает приехать только тогда, когда ей необходимо убедиться в собственной привлекательности, потому что эту убежденность только что кто-то поколебал. Все равно, он должен думать, что у нее все в порядке, и все остальные тоже должны так думать. У нее не может быть проблем, потому что Аэлла Александриди – самая лучшая, самая успешная, и у нее всегда все хорошо. И вообще, она не такая, как все. Мало ли что о ней подумает этот жалкий инженеришка, которому она только по старой дружбе, только в память о дачном детстве позволяет называть себя Алкой и сомневаться в ее превосходстве! Что бы он ни подумал, все равно он подумает неправильно. Не очень-то он ей нужен, просто, когда у нее освобождается немного времени, она готова позволить ему приблизиться, она соизволяет бросить подачку с барского плеча. Жалко ведь парня, с детства в нее влюблен, так пусть порадуется, когда у нее, Аэллы, есть свободная минутка и нет обязательств перед другим мужчиной.

* * *

День рождения Андрея Бегорского получился, как и всегда, веселым, уютным и принес Аэлле немало приятных минут. Во-первых, всем очень понравились ее подарки, Андрей был доволен перчатками, тонкими, теплыми и пришедшимися как раз по руке, Родислав тут же распечатал один из подаренных ею блоков «Мальборо» и с наслаждением закурил вкусную американскую сигарету, а Люба – та просто расплылась от восторга, когда распаковала принесенные пакеты и увидела норвежский свитер и джинсы «Рэнглер» для Николаши и очаровательную маленькую дубленочку цвета кофе с молоком для Лели. Для самой Любы в пакете лежала темно-бордовая коробка с французскими духами «Же Озе».

Во-вторых, Аэлла еще раз смогла убедить себя в том, что брак Романовых вряд ли можно считать удачным. Нет, Родислав и Люба по-прежнему выглядели дружной парой, но Аэлла заметила напряжение между ними – не то остатки недавней ссоры, не то хроническое недовольство друг другом. И выглядят оба неважно, у Родислава мешки под глазами и взгляд какой-то затравленный, а Люба вообще потухшая, затурканная, замученная домашними заботами. Конечно, она недавно похоронила мать, и трудно ожидать, что она будет выглядеть цветущей и радостной, но все-таки… И волосы у нее не такие ухоженные, как раньше, когда Тамара за ними регулярно следила, и морщинки вокруг глаз появились, и одета она как-то… В общем, как была она «не парой» для Родислава, так ею и осталась. Несчастный дурачок, позволил женить себя на этой простушке! Теперь всю жизнь будет локти кусать. И любовницу завести не может – характер не тот, Родик не их тех, кто изменяет, уж в этом-то Аэлла была на сто процентов уверена, на собственном опыте убедилась. Вот и сидит теперь под боком у скучной и пресной жены, которая только и знает, что готовить, стирать и убирать. Нет у человека в жизни праздника! Остается их только пожалеть, что Аэлла Александриди с удовольствием и делает, оказывая им покровительство и всяческие мелкие услуги и задаривая подарками.

В-третьих, кроме самой Аэллы со спутником и Романовых, Андрей пригласил и свою даму, того самого шеф-повара, от которой он набрался всяких глупостей. Это была женщина чуть постарше Андрея, где-то к сорока, очень ухоженная, очень стройная, одетая ничуть не хуже самой Аэллы, но… по мнению Аэллы, она была отчаянно некрасива. «Андрюха выбирает баб себе под стать, – с удовлетворением подумала она. – Разве настоящая женщина позарится на такого? Бедный, неперспективный и к тому же страшненький. Хорошо, что хотя бы я иногда оказываю ему внимание, а то его жизнь превратилась бы в сплошную унылую тягомотину. Неудивительно, что при наличии такой любовницы он мчится ко мне по первому зову». И это тоже подняло Аэлле настроение.

– Аэлла, мне нужна твоя помощь. – сказала Люба. – Ты могла бы найти приличное место работы для молодой женщины, которая скоро уйдет в декрет?

– Как скоро? Завтра?

– Месяцев через пять. Хотелось бы, чтобы она ушла с хорошей зарплаты. У нее стаж больше восьми лет, так что будет получать сто процентов оклада.

– А что за подружка? – поинтересовалась Аэлла. – Я ее знаю?

– Вряд ли. Она с Родиком в Академии работает.

– А что, разве в Академии маленькие оклады? – удивилась Аэлла. – Я всегда думала, что там хорошо платят. Звания, выслуга, пайки и все такое.

– У нее нет звания и выслуги, она лаборантка, – пояснила Люба.

Аэлла не успела удивиться тому, что Люба просит за какую-то лаборантку, как в разговор вмешался Ленечка:

– Что она умеет? Какое у нее образование?

От Аэллы не укрылось, что Люба бросила на мужа какой-то странный взгляд: не то упрек был в этом взгляде, не то вопрос.

– Она на машинке печатает, – вступил Родислав, откашлявшись. – Образование – десять классов и курсы машинисток-стенографисток.

– Какие курсы? – продолжал допытываться Ленечка. – Где она училась?

И снова Люба бросила на Родислава так и не разгаданный Аэллой взгляд.

– Кажется, на курсах секретарей при МИДе, – ответил он не очень уверенно. – Я точно не помню. Помню только, что их там учили латинской машинописи.

– То есть она может быстро печатать документы на иностранных языках? – уточнил работник Внешторга.

– Да, кажется.

– Так это просто замечательно! У нас как раз в соседнем отделе секретарь-машинистка через две недели уходит в декрет, нужно, чтобы ее кто-нибудь заменил на четыре месяца. Я поговорю насчет вашей протеже. Она придет, поработает, а потом молодая мамаша выйдет из декрета, а ваша знакомая как раз в него и отправится. У нас там платят, как всюду, но есть надбавки за работу с иностранными языками. Только вы имейте в виду, после декрета ее к нам обратно не возьмут.

– Ну как это не возьмут? – возмутилась Люба. – По закону обязаны.

– Так место-то будет занято. По закону ее обязаны трудоустроить, ей предложат место в нашем машбюро. Годится? Ее и проведут изначально как машинистку, а потом временно переведут в отдел, пока секретарь в декрете. Иначе не получится.

И снова Люба как-то непонятно посмотрела на Родислава. Аэлла даже нервничать начала: и чего она все время на мужа поглядывает? Чья это подруга, в конце концов, Любина или, может, Родислава? Сама мысль об этом показалась Аэлле смешной, и она невольно прыснула.

– Так вы поговорите со своей знакомой, – продолжал Ленечка. – Если ее мое предложение устраивает, пусть звонит, скажет, что от Романовых, Аэлла даст вам мой телефон. Все будет в лучшем виде.

– Да, – сказала Люба, – мы поговорим с ней. Спасибо вам большое.

Они сидели в комнате, расположившись на диване и низеньких креслах вокруг журнального столика, на котором с трудом умещались блюда с закусками, тарелки и бокалы. Пока Ленечка вежливо танцевал с дамой Бегорского, а сам Андрей и Родислав увлеченно обсуждали результаты матча за шахматную корону между Анатолием Карповым и «изменником Родины» Виктором Корчным, Люба и Аэлла стали убирать со стола грязную посуду, чтобы освободить место для чашек и десерта.

– Плохо выглядишь, – заметила как бы между прочим Аэлла, когда они оказались вдвоем на маленькой, но очень рационально обставленной и оборудованной кухне Бегорского. – Со здоровьем все в порядке? Или семейная жизнь заела?

– Все в порядке, – сдержанно ответила Люба. – Просто, наверное, после маминой смерти никак в себя не приду.

– Надо за собой следить, – тоном строгой учительницы произнесла Аэлла. – Это не дело – так распускаться. Хочешь, я тебя отведу к нашему самому лучшему косметологу? Пусть поделает тебе процедурки, массажи, маски, чистку тоже надо сделать. Или хочешь, я тебе лицо подтяну?

– Ты считаешь, что мне уже пора? – озабоченно спросила Люба, машинально ощупывая пальцами скулы и подбородок.

Как пластический хирург, Аэлла Константиновна Александриди вовсе не считала, что ее подруге пора делать подтяжку: кожа у Любы была хорошей, натянутой, тургор отменный, и овал лица был юным и безупречным. Но как женщина, которую однажды отвергли, предпочтя ей другую, она не могла удержаться, чтобы эту другую не уколоть, пусть и по мелочи.

– Уже можно. Лучше предупредить старение, чем потом с ним бороться. И ты совершенно запустила голову. Неужели некому тебя постричь?

– Да я как-то к Томе привыкла, а ее теперь нет… Но ты права, конечно, в парикмахерскую давно надо было сходить. Все никак не соберусь, дома много хлопот, дети, хозяйство.

– Вот я и говорю, что тебя семейная жизнь заела, – удовлетворенно констатировала Аэлла. – Посмотри на меня: никаких мужей, только любовники, зато всегда есть время, чтобы заняться собой. Посмотри и сделай выводы.

– И что ты мне предлагаешь? – усмехнулась Люба. – Развестись? Или завести любовника?

Конечно, Аэлле было бы приятнее, если бы Романовы развелись. Это лишний раз подтвердило бы ее правоту: брак был вынужденным, по крайней мере со стороны Родислава, он Любу никогда по-настоящему не любил, и вот как печально все закончилось. И тогда Родислав обязательно прибежит к ней, к Аэлле, и будет просить прощения, и каяться, и говорить, каким дураком он был, что оттолкнул ее тогда, и у него никогда не было такой женщины, как она, и уже, наверное, не будет… А она еще подумает, как ей себя повести. Может быть, оттолкнет его и унизит в отместку за тот случай, а может быть… Посмотрим. Впрочем, если эта дурашка Люба заведет любовника, то браку тоже очень быстро придет конец: у нее не хватит ума сделать так, чтобы Родислав ни о чем не догадался, а если он узнает, то немедленно бросит жену. Это будет прекрасный повод уйти от нелюбимой женщины и не потерять лица.

– Я предлагаю тебе не сосредоточиваться изо всех сил на домашних делах, – очень серьезно ответила Аэлла. – Быт и уют – это, конечно, похвально, но мужикам нужно от нас совсем другое. Одним уютом еще никому не удавалось удержать мужа.

Люба, казалось, не проявляла к разговору никакого интереса, и это удивило Аэллу. Неужели она действительно полагает, что в ее браке все стабильно и определено раз и навсегда? Неужели она не видит опасности, которая подстерегает всех жен, когда их мужья переступают тридцатипятилетний рубеж? Знала бы Люба, сколько тронутых старением лиц омолодила доктор Александриди только потому, что мужчины в возрасте от тридцати пяти до сорока вдруг переставали интересоваться своими женами и обращали взоры на молодых и свежих! Интересно, как часто Родислав спит со своей женой? Раз в месяц? Или еще реже? Аэлла была уверена, что если это и происходит, то крайне редко: не может такой видный, красивый и уверенный в себе парень, как Родик, всерьез интересоваться этой зачуханной, потухшей бабенкой.

* * *

Ворон всхлипнул и замолчал. Камень деликатно пережидал, когда минута душевной слабости у друга минует.

– Вот такие дела, – наконец сдавленным голосом произнес Ворон.

– Да, грустно, – согласился с ним Камень. – А что, Люба и в самом деле так плохо выглядит? Или это Аэлла так ее видит?

– Не знаю я, – буркнул Ворон. – По мне, так она красавица. А Аэлла эта – злюка недобрая, ревнивая и завистливая. И чего Ветер в ней нашел?

– Какая же она недобрая? – возразил Камень. – Вон какие подарки делает, ничего не жалеет. Она щедрая натура, широкая. Другое дело, что она щедрая и широкая только с теми, кого считает несчастными и достойными жалости. Но поскольку она искренне считает себя лучше всех, то весь мир по определению состоит только из бедных и несчастных. А насчет того, что она ревнивая и завистливая, – тут я, пожалуй, спорить не стану. Ну и что там дальше-то было? Устроили Лизу на новую работу?

– Устроили. Она, конечно, сначала ни за что не хотела из Академии уходить, а потом Родислав ей объяснил насчет надбавок за иностранные языки и насчет возможностей, и она согласилась.

– Насчет каких возможностей? – не понял Камень.

– Да ты что! Это же Внешторг!

– Ну и что?

– Как – что? Ну да, – вдруг спохватился Ворон, – ты же не в курсе… Лежишь тут и не знаешь, что такое дефицит.

– Почему же? – обиделся Камень. – Я в курсе, ты сам мне рассказывал.

– Тогда должен понимать, что сотрудники Внешторга постоянно выезжают за границу и имеют возможность привозить оттуда всякое такое, чего в СССР на прилавках нет и никогда не будет. Да ты знаешь, как люди в те времена убивались за то, чтобы устроиться во Внешторг или в любое другое место, которое давало доступ к дефициту? Если ты сидишь на дефиците, то считай, что держишь бога за бороду.

– Да помню я, помню. Ты не отвлекайся, ты про Лизу рассказывай.

– А чего про нее рассказывать? Она вышла на новую работу и вполне довольна жизнью. Правда, возник маленький нюанс. Леля стала по ночам просыпаться.

– Не понял. Что тут такого-то?

– Ну как же? Раньше Родислав уходил к Лизе, когда дети заснут, и возвращался в половине седьмого, потому что в семь Люба их поднимала. А теперь Леля начала часа в четыре – в половине пятого вставать и прибегать к родителям, дескать, ей страшный сон приснился. Хорошо, что в первый раз это случилось, когда Родислав дома ночевал. Девочку долго успокаивали, но до семи утра она так и проспала с родителями. И Люба начала бояться, что в один прекрасный день она точно так же прибежит, а папы в постели нет. И что тогда будет?

– И что, девочка каждую ночь просыпается от кошмаров? – сочувственно спросил Камень. – Бедная крошка.

– Нет, не каждую ночь, конечно, но где-то раз в неделю случается. Вот и пришлось Любе с Родиславом договориться, что он будет возвращаться до четырех. А это, сам понимаешь, проблема. Транспорт-то не ходит, вся надежда только на такси, а это деньги. Но ничего, месяца два он на такси поездил, а там и очередь на машину подошла. Николай Дмитриевич деньгами помог, так что твой Родислав теперь на колесах, как большой. В конце мая Лиза ушла в декрет и в июле родила девочку, Дашей назвали. Ну и началось, сам понимаешь. Пеленки, распашонки, ползунки, кормление, бутылочки, соски, погремушки, бессонные ночи. Даша росла горластая, ревела в голос почти все время. Лиза-то как себе это представляла? Что она будет, как мадонна, с распущенными волосами, красивая, сидеть с младенцем на руках, а Родислав будет смотреть и умиляться. На самом деле все получилось не так, и если младенец на какое-то время умолкал, Лиза моментально засыпала, причем в любом положении, чем бы она ни занималась. Просто отключалась моментально – и все, вот до какой степени ей спать все время хотелось! И тут уж не до плотских утех было. Если Родислав приезжал, то в основном таскал дочку на руках, чтобы она не орала и Лиза могла поспать. При таком раскладе он, конечно, не рвался ездить туда слишком часто, так что первые несколько месяцев он чаще ночевал дома, чем у любовницы. Прошли два месяца оплачиваемого декретного отпуска, и встал вопрос: отдавать ребенка в ясли и выходить на работу или сидеть с дочкой до года, но без зарплаты?

– И что решили?

– Ну, ясное дело, решили, что пусть Лиза сидит с малышкой, а Родислав будет ее содержать.

– Это кто же так решил? Лиза? Или Родислав сам сподобился?

– Ну щас! Сподобится он. Люба решила.

– Люба?! – Камень ушам своим не поверил.

– А то кто же? Ну ты сам подумай своей каменной замшелой башкой: кто еще может принять такое решение? Родислав, конечно, лентяй и сибарит, он напряжения не любит, но он же не зверь, он понимает, что двухмесячную кроху в ясли отдавать – это чистой воды садизм. Значит, надо, чтобы Лиза сидела дома до года. А кто будет ее содержать, если ей на работе зарплата не полагается? Он и будет. Только надо деньги на это из своей зарплаты выделять, а как? Деньги-то немалые, это тебе не коробочку конфет и бутылочку шампанского прикупить, это взрослую женщину целый месяц содержать, кормить, поить, одевать, да еще и ребенка, которому тоже все время что-то надо. Такую сумму из зарплаты за здорово живешь не отначишь. Поэтому без согласия Любы это было бы невозможно. Но у Родислава язык не повернулся сказать жене, что так, мол, и так, я решил. Он с ней советоваться начал, дескать, как ты считаешь, как лучше сделать, а Люба – добрая душа, сразу говорит: конечно, Родинька, это твой ребенок, и ты должен о нем заботиться. В общем, опять она сказала то, что он хотел услышать. А он и рад.

– Ничего себе! – присвистнул Камень. – И как это сказалось на семейном бюджете Романовых?

– Да плохо сказалось, ясен перец. Люба начала со страшной силой на всем экономить, но ведь на детях экономить нельзя, им фрукты нужны, соки разные, одежда, они ж растут не по дням, а по часам, значит, надо экономить на себе и на муже. Вот где уроки Анны Серафимовны пригодились! Люба-то моя из ничего конфетку может сделать, никто сроду не догадается, что такой шикарный стол на три копейки накрыт. В общем, с питанием она кое-как выкручивалась, а вот чтоб кофточку себе новую купить или даже колготки – это нет. Зашивала и старые донашивала. Кстати, я посмотрел, как она колготки зашивала, – чуть с ветки не рухнул! Знаешь, чем она шила?

– Ну, чем? Иголкой, наверное, чем же еще.

– Да это понятно, что иголкой! А в иголке-то что?

– Ну, нитка. Чего ты привязался? – огрызнулся Камень.

– Щас! Нитка. Не нитка, а волос. Она волос у себя из головы выдергивала и в нитку вдевала, получается тонко, и цвет подходящий, ничего не видно, если аккуратно зашивать. Представляешь?

– Нет, – честно признался обалдевший Камень, – не представляю. А что, нельзя было тонкие нитки купить? Это тоже дефицит?

– А то! В те времена в СССР почти все было дефицитом. Толстых ниток навалом, а тонких, чтобы колготки зашивать, – наищешься. С продуктами тоже беда, самые простые в магазине есть, а как что получше – так только по блату или в пайках. Колбаса на прилавке только вареная, копченых и особенно сырокопченых не достать, сыра два сорта, да и то не каждый день, в общем, караул. Майонез в баночках за тридцать шесть копеек – и тот не купить просто так, надо ловить, когда выбросят.

– Куда выбросят? На помойку?

– На какую помойку, лопух ты палеолитный! На прилавок выбросят. Это термин тогда такой был – выбросить. Значит, продавать.

– Ах вон чего, – протянул Камень. – Так и говори.

– Я и говорю. Хорошо еще, что у Любы на заводе пайки хорошие давали, и у Родислава в Академии тоже, но самые лучшие пайки были в Министерстве, где Головин служил. Он все время дочери продукты подбрасывал. И вообще, после смерти жены он полностью сосредоточился на двух вещах: на службе и на семье дочери. Звонит по три раза в день, про все спрашивает, все вызнает, всем руководить пытается. Задушил прямо своей любовью, продохнуть невозможно. Люба, конечно, радуется, что отец в депрессию не свалился, но, с другой стороны, она от такого тотального контроля давно уже отвыкла. Ну, одним словом, ничего, как-то все устаканилось, хотя Люба все время в страшном напряжении: вдруг отец заметит, что с деньгами что-то не то. Она же знает, какой он глазастый и памятливый, она до сих пор не забыла, как просила у отца пятнадцать лет назад билет в театр для Андрея Бегорского и оказалось, что Николай Дмитриевич прекрасно знает Андрея понаслышке и даже помнит, что тот увлекается шахматами, хотя самого Андрея ни разу в глаза не видел. В общем, боялась она ужасно. У него память-то отличная и глаз приметливый, он же не мог не замечать, что дочь за несколько месяцев ни одной обновы ни мужу, ни себе не купила. Так она знаешь что делала? То и дело просила у Аэллы какую-нибудь тряпочку, якобы ей куда-то там надо и надеть нечего, надевала при отце, а потом возвращала Аэлле. Так и выкручивалась. Значит, Лиза родила девочку в конце июля, лето прошло, осень, советские войска вошли в Афганистан, наступил восьмидесятый год, зиму перезимовали, весна наступила, а там и май месяц, когда у маленького Николаши день рождения. Вот тут-то все и случилось.

– Что случилось? – встрепенулся Камень.

– А все, – загадочно ухмыльнулся Ворон. – Наступил день, который перевернул всю их жизнь.

* * *

В эту ночь Родислав Романов очень нервничал, возвращаясь от Лизы, – с вечера раскапризничалась маленькая Леля. Конечно, родители сами виноваты, не надо было брать ее с собой в кино, но девочка так просила взять ее, она так не хотела оставаться дома в субботу вечером, когда не нужно делать уроки – в младших классах уроки на понедельник еще не задавали, давая малышне возможность от души отдохнуть в выходной. Люба и Родислав собирались посмотреть новый фильм Андрея Тарковского «Сталкер», о нем много говорили те, кто уже видел картину, и кинофильм шел как раз в ближайшем кинотеатре. Леля готова была разрыдаться от обиды, что ее в субботу вечером оставляют дома одну – Николаша убежал с друзьями по своим мальчишеским делам, – и пришлось взять ее с собой.

Уже во время сеанса Люба почувствовала, что они с мужем совершили ошибку. Не надо было брать ребенка на такое серьезное и страшное кино. Мрачные пейзажи, странная девочка с повязанной платком головой, обладающая необычным даром, трагические переживания героев, загадочные слова персонажей – все это оказало на Лелю сильное воздействие. Сперва она была задумчивой, потом стала подавленной, а к тому моменту, когда Люба стала укладывать ее спать, Леля заявила, что боится, что у нее перед глазами все время стоит та странная девочка в платке, которая может взглядом двигать стакан, и еще кучи мусора и огромные куски колючей проволоки. Девочка в конце концов уснула, но Люба несколько раз заходила в детскую и видела, что сон у малышки беспокойный, она ворочается и постанывает.

– Может быть, ты можешь сегодня не ездить к Лизе? – робко спросила она мужа. – Я боюсь, Лелька в любой момент может увидеть во сне что-то страшное, проснется и прибежит к нам, а тебя нет.

– Я не могу, Любаша, – виновато произнес Родислав. – Я ей обещал приехать и дать немножко отдохнуть, она ведь совсем не спит из-за Дашки. У Лизы уже руки отваливаются все время носить девочку, а она успокаивается только на руках. Пойми меня.

– Конечно, конечно, – вздохнула Люба.

– Я постараюсь вернуться пораньше, – пообещал он.

– Спасибо.

Но вернуться пораньше не получилось, он смог вырваться от Лизы только в три часа ночи, когда десятимесячная Даша наконец угомонилась. Ночные дороги были пустынны, и на своих новеньких «Жигулях» Родислав быстро домчался от дома на улице Маршала Бирюзова до своего дома на Юго-Западе Москвы.

Он вышел из машины, стараясь не хлопать дверцей – май стоял теплый, и все спали с открытыми окнами, а ему совсем не хотелось внезапным шумом разбудить кого-нибудь из соседей или, что еще хуже, чутко спящую дочку. Войдя в подъезд, Родислав решил, как обычно, не пользоваться лифтом – в ночной тишине гул и скрежет слышны очень хорошо – и пошел на четвертый этаж пешком. Едва он начал подниматься, как услышал, как на третьем этаже открылась и захлопнулась дверь одной из квартир и раздались торопливые шаги. «Черт, как некстати, – подумал он. – Сейчас меня увидит кто-нибудь из соседей, разговоры пойдут. И спрятаться негде». Он начал быстро прикидывать, не спуститься ли ему вниз и сесть в лифт, пока его не заметили, но в эту секунду мимо него промчался совершенно незнакомый молодой мужчина с перекошенным от ужаса лицом. Одежда его была в беспорядке, рубашка только накинута на обнаженный торс и не застегнута, волосы растрепаны, лицо бледно-зеленое, словно он увидел привидение. Родислав посторонился, пропуская его на узком лестничном пролете: ему пришлось буквально вжаться в стену, чтобы незнакомец не сшиб его с ног. «Слава богу, он не из наших жильцов. Или из наших? Во всяком случае, я с ним не знаком, будем надеяться на то, что и он меня не знает и ни с кем не станет обсуждать», – с облегчением подумал Родислав и стал подниматься на свой этаж.

Дверь квартиры была, как обычно, не заперта, Люба не спала, сидела на кухне и читала книгу.

– Почему ты не спишь? – тихонько спросил он.

– Лельку караулю. Она уже два раза просыпалась и порывалась прийти к нам спать, но я ее перехватывала здесь и говорила, что тебя нельзя будить, что у тебя был трудный день и тебе нужно выспаться, потому что завтра у нас праздник, день рождения Коли, и всем нужны будут силы, чтобы как следует повеселиться. Поила ее теплым молоком с медом.

– Пойдем спать, – сказал Родислав. – Теперь уже не опасно, пусть прибегает к нам. Пойдем, Любаша, я с ног валюсь.

– Есть хочешь?

– Хочу, – признался он со смущенной улыбкой. – Лизе не до готовки, сама понимаешь.

– Конечно. Иди раздевайся, я сейчас все приготовлю. Если Лелька опять проснется, пусть видит, что ты в пижаме, будто бы только что встал.

Он быстро переоделся, натянул пижаму, торопливо съел приготовленную Любой еду, и они отправились в спальню.

– Как завтра день построим? – спросил он, укладываясь поудобнее.

– Боюсь, за нас уже все решили, – усмехнулась Люба. – С утра пораньше приедет папа с подарками, часов в двенадцать придет твоя мама, она уже два раза звонила, уточняла, к которому часу ей прибыть. Так что торжественный обед состоится часа в два. А к пяти придут Колины друзья, для них предусмотрен чай со сладостями. Правда, боюсь, что эта часть плана Кольку не устраивает, он предпочел бы, чтобы мы дали ему денег и отпустили на улицу.

– Зачем? – не понял Родислав.

– Ну, Родинька, ему исполняется пятнадцать лет, он считает себя совсем взрослым. Он уже ноет, что не хочет жить в одной комнате с Лелькой, что они друг другу мешают. А с друзьями он хочет погулять, может быть, в кино сходить, пепси-колы выпить, это сейчас модно у подростков. Потом соберутся у кого-нибудь дома, будут музыку слушать и с девочками танцевать. Покурят, само собой, а возможно, и пива хлебнут.

– Пива? – остолбенело переспросил Родислав. – Покурить? Ты что, хочешь сказать, что наш сын в пятнадцать лет курит и пьет пиво?

– Родинька, наш сын – точно такой же, как все остальные мальчики в его возрасте. Они все покуривают и при возможности пьют пиво или даже дешевое вино. Ничего страшного, ты не должен этого пугаться, все через это проходят. Ты себя вспомни в этом возрасте.

– Я не пил пиво! – От возмущения Родислав даже забыл о необходимости говорить шепотом.

– А вино, которое вы с Андрюшкой покупали тайком, копили деньги, которые вам давали на мороженое? Думаешь, я забыла? – Люба ласково взъерошила мужу волосы. – И курить вы бегали в заросли сирени, я сама видела. Андрюха таскал по одной папироске у Сашкиного отца, когда тот не видел. Я даже помню, что это был «Казбек». И ничего, Андрей до сих пор не курит и не спился.

– Ну, ты сравнила. Мы с Андрюхой были сознательные, нас это не испортило. Мы вообще другими были. А эти нынешние акселераты…

– Успокойся ты. Это просто болезнь взросления. Тем более если папа задержится у нас на целый день, то Кольке придется остаться дома и привести к нам своих друзей, а у нас им никто не позволит пить и курить. Ты же понимаешь, что дед его из дому не выпустит, пока не выведает все подробно: куда внук пойдет, с кем пойдет, зачем, что они собираются делать. Папа становится с годами страшным занудой. Кольке проще будет не пойти, чем объяснять и что-то врать, потому что, если он скажет правду, дед костьми ляжет, но не выпустит его из дома.

Они замолчали, и Родислав уже начал засыпать, но тут ему показалось, что проснулась Леля. Он сел в постели, прислушиваясь.

– Что ты? – открыла глаза Люба.

– Кажется, Лелька проснулась. Слышишь шаги?

– Это Коля. Наверное, в туалет встал.

Люба не могла перепутать шаги своих детей. Родислав через некоторое время услышал шум спускаемой воды в унитазе, потом тихие шаги прошлепали через коридор в детскую, и снова наступила тишина.

– Любаша, – позвал он.

– Да? – сонно откликнулась Люба.

– Ты не знаешь, кто у нас живет на втором этаже?

– В тридцать третьей квартире Новиковы, Коля с их сыном в одном классе учится. А в тридцать четвертой – Ревенко, муж с женой и дочкой. И еще бабка, мать кого-то из них, но я не знаю точно чья. А почему ты спросил?

Родислав рассказал о мужчине, который с вытаращенными глазами выбегал из тридцать четвертой квартиры.

– Наверное, Надин хахаль, – равнодушно заметила Люба. – Геннадий работает водителем на «Скорой», у нас тут подстанция рядом, часто дежурит по ночам, а Надька мужиков водит, когда дочки с бабкой нет. Об этом весь дом знает.

– Надо же, – протянул Родислав. – А я и не знал. Я вообще с соседями не очень… Не знаю никого.

– Ну, это естественно, ты же все время работаешь, а я, пока с детьми гуляла, со всеми перезнакомилась. У этих Ревенко дача в Солонцах, и девочку с бабкой каждые выходные туда отправляют, так что, если у Геннадия выпадает ночное дежурство, Надя себе ни в чем не отказывает.

До утра они проспали спокойно, Леля больше не просыпалась, а в восемь часов к ним в спальню влетел заспанный Николаша с диким воплем:

– Предки! У меня день рождения! Давайте скорее поздравляйте меня и дарите подарки!

Пришлось вылезать из постели, чтобы достать из шкафа пакет с дисками – Челентано, Джо Дассен и «Иисус Христос Суперзвезда». Правда, пик моды на рок-оперу миновал лет пять назад, но Коле она по-прежнему нравилась, и он давно хотел иметь настоящий фирменный диск, а не слушать двадцать пятую перезапись на отечественном магнитофоне.

В разгар обычной воскресной утренней суеты явился Николай Дмитриевич. Его подарок был серьезнее – романы Пикуля «Пером и шпагой» и «Битва железных канцлеров». Коля горячо расцеловал деда и долго благодарил, вызвав у генерала Головина улыбку умиления, но Родислав заметил, что парень унес книги в детскую и небрежно сунул в угол. Исторические романы ему неинтересны, но для деда нужно было сделать соответствующую мину. «Подлизывается, паршивец, – с неудовольствием подумал Родислав. – Старается, чтобы дед относился к нему так же, как бабушка, все прощал и все с рук спускал. Но деда не проведешь. Надо будет поговорить с Любой, чтобы была аккуратнее с отцом, дозировала информацию, не все ему рассказывала про Кольку, а то ведь всю плешь проест, что мы его плохо воспитали. Любаша права, все Колькины выкрутасы – это болезнь переходного возраста, но деду разве объяснишь? Он человек старых правил».

В двенадцать часов прибыла Клара Степановна, а в половине первого раздался звонок в дверь. На пороге стоял участковый Варфоломеев и рядом с ним – невысокий крепыш в джинсовом костюме и с блокнотом в руках.

– Старший лейтенант Гринев, уголовный розыск, – представился крепыш. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста, – Родислав посторонился, пропуская неожиданных гостей в прихожую, – проходите.

– Кто хозяин квартиры?

– Я.

Гринев заглянул в блокнот.

– Романов Родислав Евгеньевич?

– Так точно.

– Кто еще с вами проживает?

– Жена, Романова Любовь Николаевна, и дети, Николай и Ольга. А что случилось-то?

– Вы сегодня ночевали дома?

– Ну конечно, – не моргнув глазом солгал Родислав. – А где мне еще ночевать? Мы все были дома. Да вы проходите! Вот сюда, пожалуйста.

Он провел оперативника и участкового в гостиную, где за столом сидели Николай Дмитриевич с Лелей на коленях и Клара Степановна.

– Вам нужен только я или жену тоже позвать? – спросил он.

– Нам нужны все, кто ночью находился у вас в квартире, – строго сказал Варфоломеев, толстый немолодой капитан, краснолицый и одышливый.

«Как принц Гамлет, – вдруг совсем некстати подумал Родислав. – Про него Шекспир тоже написал: «Он тучен и одышлив». Неужели Гамлет был похож на нашего участкового?»

– Любаша! – позвал он.

Из кухни прибежала Люба, поверх юбки и футболки повязан фартук, руки по локоть в муке.

– Кто пришел? Ой, здравствуйте, – приветливо улыбнулась она. – Добрый день, Михаил Филиппович.

Родислав с удивлением понял, что его жена знакома с участковым. Впрочем, о том, что она знает почти всех соседей по дому, он тоже узнал всего несколько часов назад.

– Что случилось?

– Видите ли, – начал крепыш Гринев, – в вашем подъезде сегодня ночью совершено убийство гражданки Ревенко из тридцать четвертой квартиры. Вы ничего не видели? Может быть, слышали что-нибудь? Шум, крики, скандал. Нет?

– Нет, – Люба пожала плечами. – Я вообще-то плохо спала, у нас дочка все время просыпалась, и мне приходилось вставать и успокаивать ее, но я ничего такого не слышала.

– А вы? – обратился Гринев к Родиславу.

– Я тоже ничего не слышал.

Он почувствовал, что его начинает мутить. Значит, тот мужчина, который выскочил в половине четвертого ночи из тридцать четвертой квартиры на втором этаже, был убийцей! И он, Родислав, его видел. Но не признаваться же в этом здесь, сейчас, в присутствии матери и тестя, в присутствии детей! Это значит давать объяснения: почему он возвращался домой в такое время, откуда он ехал и так далее. Это означает конец всему, и спокойствию детей, и спокойствию близких, и карьере. Он инстинктивно потянулся к жене, сделал шаг, чтобы встать рядом с ней, и обнял за плечи. Люба сразу поняла, что происходит с мужем, быстрым движением обтерла ладони о фартук и взяла Родислава за руку.

– А что Геннадий говорит? – спросила она спокойно, как ни в чем не бывало. – Вы его спрашивали?

Гринев замялся, и тут в разговор вступил Николай Дмитриевич.

– Родислав Евгеньевич – майор милиции, адъюнкт Академии МВД, много лет проработал следователем. А я – генерал-лейтенант Головин. Вот мое удостоверение.

Он вынул из кармана висящего на спинке стула пиджака красное удостоверение и протянул Гриневу. Тот прочел, побледнел и вытянулся в струнку.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! Простите за беспокойство, мы не знали…

– Плохо, – Головин повернулся к Варфоломееву. – Это я вам говорю, товарищ капитан. Вы должны знать всех сотрудников милиции, которые проживают на вашем участке. Когда вы вели старшего лейтенанта в эту квартиру, вы должны были знать, что здесь проживает офицер милиции. А вы этого не знали. Плохо.

– Прошу прощения, – удрученно пробормотал Варфоломеев, и Родиславу стало так жалко бедного служаку, что он на секунду даже забыл о подступающей тошноте.

– Надеюсь, исправитесь. Старший лейтенант, вы можете спокойно все нам рассказывать. В нашей семье все очень хорошо понимают, что такое тайна следствия. Так что сказал вам Геннадий?

И снова Родислав удивился цепкости внимания своего тестя. Мало того, что он из комнаты услышал, как Гринев, представляясь, назвал свое звание – старший лейтенант, так Николай Дмитриевич еще и запомнил слова Любы и очень ловко воспользовался услышанным, чтобы создать впечатление, что он полностью в курсе и знает, о чем спрашивает.

– Геннадий Ревенко сегодня ночью дежурил, – сообщил Гринев. – Он пришел домой в десять утра и застал жену убитой. Сразу же вызвал нас.

– Но вы проверяли, он никуда не отлучался с дежурства? – спросил Головин.

– Сейчас как раз идет проверка. Ничего более точного сказать пока не могу, – доложил оперативник.

– А вы, стало быть, вместе с участковым осуществляете поквартирный обход?

– Так точно!

– Ну что ж, желаю вам удачи. Здесь, как видите, живут молодые люди и дети, они спят крепко, а если просыпаются, то не имеют привычки выглядывать в окно. Вы лучше поспрашивайте стариков, они частенько мучаются бессонницей, да и в окошки смотреть любят. Да, и мамаш с новорожденными детками не забудьте, эта публика тоже плохо спит по ночам.

При этих словах Родиславу стало совсем невмоготу. Такое ощущение, что тесть все про него знает и каждое сказанное слово предназначено лично ему, неверному мужу его дочери.

– А… – произнес он и запнулся.

– Слушаю вас, товарищ майор, – повернулся к нему оперативник.

– Я хотел спросить: как ее убили? Чем?

– Кухонным ножом зарезали. Восемь ножевых ударов, из них шесть – в жизненно важные органы.

Родислав почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Всего несколько часов назад он лицом к лицу столкнулся со страшным и безжалостным убийцей, маньяком, зарезавшим кухонным ножом молодую женщину, свою любовницу. Или свою жену? Ведь Родислав совершенно не представляет себе, как выглядит этот Геннадий Ревенко. Кого он видел ночью на лестнице? Мужа? Или любовника? Но в любом случае он видел того, кто совершил это ужасное преступление. Родислав вспомнил, что, когда тот мужчина пробегал мимо него, локоть незнакомца слегка коснулся его плеча, и вздрогнул: в этой руке за несколько секунд до встречи был окровавленный нож, который вонзался в теплое беззащитное тело.

Он больше не мог бороться с тошнотой и выскочил из комнаты.

– Родинька! – донесся ему вслед голос матери. – Что с тобой?

Закрывая за собой дверь ванной, Родислав услышал голос жены, произносящий что-то мирное и успокаивающее. Как хорошо, что у него есть Люба, которая все понимает и всегда защищает его.

Когда он снова вернулся в комнату, участкового Варфоломеева и оперативника Гринева уже не было, а Николай Дмитриевич со знанием дела рассказывал Кларе Степановне основы криминалистики, касающиеся раскрытия и расследования убийств. Клара Степановна слушала раскрыв рот.

– В первую очередь всегда проверяют членов семьи, – вещал Головин, – практика показывает, что чаще всего убийства по месту жительства совершают люди из ближнего круга. Так что они сейчас проверят этого Геннадия, а уж если у него твердое алиби, тогда начнут прорабатывать другие версии.

Родислав не мог этого слышать и вышел на кухню, где Люба вместе с Николашей и Лелей лепила пирожки. Ему хотелось поговорить с женой, но это было невозможно: совместно изготовленные пироги давно стали неизменным ритуалом любого праздника, и если Николаша, конечно, с радостью отправился бы к себе в комнату слушать новые диски, то Леля ни за что не позволит лишить себя этого удовольствия.

– Я посижу тут с вами, ладно? – сказал он как можно беззаботнее.

– Конечно, Родинька, – кивнула Люба. – Ох, я, кажется, забыла купить сметану.

Она открыла холодильник и заглянула внутрь. Родислав точно помнил, что накануне вечером, когда он помогал Любе разгружать набитые продуктами сумки, сметана была, но промолчал.

– Точно, – огорченно сказала она, – забыла. Коля, сбегаешь?

– Не вопрос, – тут же откликнулся сын. – А на пепси дашь?

– Ну что с тобой сделаешь! – рассмеялась Люба. – Сегодня ты именинник, сегодня тебе все можно.

Она достала из кошелька две рублевые бумажки и протянула Николаше.

– Возьми две пачки сметаны и три бутылки пепси, как раз хватит. Да, и Лелю возьми с собой.

– Я не хочу! – заупрямилась девочка. – Я с тобой хочу и с папой.

– Ну правда, мам, зачем мне Лелька? – заныл Коля. – Что я, две пачки и три бутылки сам не куплю?

– Коля, возьми, пожалуйста, Лелю, – терпеливо повторила Люба. – Она сегодня и так без прогулки останется, пусть хоть чуть-чуть пройдется. На, возьми еще полтинник, купите себе по мороженому.

– Тогда ладно, – повеселела Леля. – Пошли, Николаша.

Коля угрюмо поплелся к двери. Родислав понял, что парень хотел использовать полчаса свободы для встречи с приятелями, а присутствие сестры эти планы нарушает. Ничего, потом с друзьями пообщается.

Дети ушли, Николай Дмитриевич продолжал проводить ликбез с Кларой Степановной.

– Разве у нас нет сметаны? – спросил Родислав. – Кажется, вчера ты покупала. Куда же она делась?

Люба молча открыла холодильник и достала сине-бело-желтую упаковку.

– Ты специально отправила детей? – догадался он.

– Да. Я же видела, что ты хочешь поговорить. Давай поговорим, пока папа и Клара Степановна увлечены беседой.

– Люба, ведь я видел его, – сдавленным шепотом сказал Родислав.

– Я понимаю. Но что же делать. Родинька? Мы же не могли при папе, при твоей маме и при детях признаваться в том, что ты не ночевал дома, правда? Если бы мы заранее знали, что так все обернется, мы придумали бы какую-то причину, по которой тебе нужно было выйти из дома. Например, у меня разболелся зуб, и ты ездил в дежурную аптеку за анальгином, а на обратном пути встретил убийцу. Но мы заранее не договорились, ты сразу сказал, что ничего не видел и спал дома, и у нас просто не было другого выхода.

– А как выглядит этот Геннадий… как его?

– Ревенко, – подсказала Люба. – Невысокий, крепкий такой, много седины, он рано стал седеть. Лицо грубое. А тот, кого ты видел, как выглядел? Так же?

– Нет. Он был совсем другим. Довольно молодой, стройный, и седины никакой не было. Лица я не помню, да я и не разглядывал, наоборот, я думал, что это кто-то из соседей, и старался отвернуться, чтобы меня не узнали, так что в лицо ему не смотрел. Но получается, что это был точно не муж. Ужасно, ужасно… Теперь я даже не смогу дать показания – Николай Дмитриевич узнает.

Люба засунула в духовку противень с пирожками и повернулась к мужу.

– Думаешь, узнает? А как?

– Ты сама подумай: он представился, показал удостоверение. Теперь этот опер расскажет своему начальству, что познакомился с заместителем министра Головиным, а те-то и рады будут прогнуться при каждом удобном случае, так что постараются, чтобы твой отец получал всю информацию о ходе следствия. Я даже не исключаю, что он сам проявит инициативу и будет интересоваться расследованием. Он сразу же узнает, что я давал показания, потому что был свидетелем. Нет, теперь мне придется молчать.

– Ничего страшного, Родинька, – Люба ласково коснулась пальцами его руки. – У вас в милиции работают опытные профессионалы, они и без твоих показаний разберутся и найдут виновного. Не казни себя. Ты действительно не мог поступить иначе. Конечно, это я во всем виновата.

– Ты? – вытаращился на нее Родислав. – А ты-то в чем можешь быть виновата?

– Ну как же, Родинька, когда ты мне рассказал, что встретил на лестнице какого-то мужчину, я должна была сама подумать, какие могут быть последствия, и предложить тебе вариант правдоподобной лжи, если вдруг что… А я ничего не предприняла. Мне надо было предвидеть, что все может так обернуться, что нас могут спросить про этого мужчину.

– Ты должна была? А я, выходит, не должен был? – скептически переспросил он.

– Родинька, тебе было не до того. Ты ночь не спал, ты нервничал, ты переживал за Лелю, у тебя совсем другое было в голове. Я сама во всем виновата. Ничего, все будет хорошо.

Она еще долго что-то говорила, одновременно нарезая овощи и очищая картофель, и Родислав постепенно успокаивался. Действительно, в милиции работают настоящие профессионалы, уж ему ли не знать, и они обязательно во всем разберутся и без показаний Родислава Романова.

* * *

Заканчивался второй год обучения Родислава в адъюнктуре, ему приходилось почти ежедневно ездить в Академию: если на первом году обучения адъюнкты должны были посещать занятия для подготовки к сдаче кандидатских экзаменов, то на втором году за ними закрепляли учебную группу, в которой они весь учебный год вели занятия со слушателями по своей специальности. Конечно, к чтению лекций их не допускали, а вот вести семинары и практические занятия – милое дело. Когда при таком режиме писать диссертацию, Родислав не очень-то понимал, но, к слову сказать, написать ее особо и не стремился. Три года адъюнктуры он хотел использовать для того, чтобы обрасти связями не только в Москве, но и по всей стране, завести нужные знакомства и найти-таки возможность оказаться в Оргинспекторском управлении Министерства внутренних дел. Ему хотелось быть тем самым высокопоставленным чиновником, который регулярно выезжает на места для проведения проверок и осуществления контроля и перед которым все заискивают, заглядывают в глаза и ходят на цыпочках. Он знал, что проверяющих холят и лелеют, селят в самых лучших номерах гостиниц, кормят и поят от пуза и устраивают различные «культурные программы», от экскурсий в заповедные места до посещения охотничьих домиков и «закрытых» бань со всеми прилагающимися к этому атрибутами. Но для того, чтобы получить соответствующую должность, нужно было не только обрасти связями – нужно, чтобы Родислава заметили. Одним словом, надо было, что называется, попасть в обойму. И он старался изо всех сил, завязывал отношения с другими адъюнктами, с преподавателями, со слушателями и очень любил ездить с различными поручениями в министерство, где тоже делал все возможное, чтобы произвести хорошее впечатление и оставить по себе добрую память. Высокий, красивый, улыбчивый, обаятельный, общительный, он неизменно располагал людей к себе и вызывал доверие. Зачем ему диссертация? Он хорошо помнил, как незабвенная Анна Серафимовна не уставала повторять: главное богатство человека – это люди, которые его окружают, которым с этим человеком хорошо и которые всегда готовы прийти на помощь. Так что в Академии Родислав Романов занимался не столько научной работой, сколько формированием своего окружения. Надо отметить справедливости ради, что он не делил людей на «нужных» и «ненужных», на «ценных» и «ценности не представляющих», он завязывал отношения со всеми и старался эти отношения постоянно поддерживать, много и охотно помогал своим знакомым, а если не мог реально помочь, то всегда живо интересовался, как идут дела, проявляя сочувствие и понимание.

В один из дней, когда не нужно было проводить занятия со слушателями и Родислав находился дома (предполагалось, что он работает над диссертацией), раздался телефонный звонок: следователь, ведущий дело об убийстве Надежды Ревенко, просил Родислава Евгеньевича с супругой подойти для беседы и дачи показаний.

– Но жена сейчас на работе, – растерянно ответил Родислав. – Она будет дома только вечером.

– Я буду вас ждать до девяти часов, – вежливо ответил следователь. – Даже до десяти, если нужно.

– Хорошо, мы придем.

До возвращения Любы с работы он места себе не находил. А вдруг они поймали убийцу и тот признался во всем и сказал, что на лестнице столкнулся с каким-то мужчиной, и дал описание Родислава? И теперь его замучают вопросами о том, почему он сразу не сказал правду, и будут пугать уголовной ответственностью по статье о лжесвидетельстве и будут упрекать и тыкать ему в нос честью офицера милиции, а потом обо всем узнает генерал Головин… Ничего другого ему в голову приходило. Ну в самом деле, зачем его допрашивать, если он ничего не видел и не слышал? Объяснение вызову в прокуратуру было только одно: настоящий убийца пойман и дает показания.

– Не волнуйся, Родик, – успокаивала его Люба, – еще ничего не известно. Может быть, все не так, как ты опасаешься. Хочешь, я пойду одна, без тебя? Скажу, что ты сидишь с детьми, которых не с кем оставить. Хочешь?

Он хотел. И еще как хотел! Но разве это спасет положение? Если выяснится, что он давал ложные показания, пусть только в разговоре с оперативником, не под протокол, то неприятностей он не оберется, а Любу притянут за соучастие, ведь она-то не могла не знать, что муж не ночевал дома!

Они пошли вместе. Следователь оказался вполне приятным мужчиной средних лет, который уже был в курсе, что Родислав Романов – его коллега, с которым можно говорить на одном языке, и, кроме того, зять замминистра генерал-лейтенанта Головина.

– Скажу сразу, – заявил он без долгих предисловий. – Геннадий Ревенко арестован по подозрению в убийстве своей жены.

– Он что, признался? – Родислав не смог скрыть изумления, которое, впрочем, не вызвало у следователя ни малейших подозрений. Люди часто искренне удивляются, узнав, что кто-то из их знакомых или соседей совершил преступление.

– Он все отрицает, но есть улики, как прямые, так и косвенные. Например, у него на работе, на подстанции «Скорой помощи», не нашлось ни одного человека, который мог бы с уверенностью сказать, что Ревенко всю ночь был на виду и никуда не отлучался. Конечно, сам Ревенко никому не говорил, что хочет, например, сбегать домой проведать жену или ему надо куда-то съездить, но возможность такая у него была: вызовов было немного, а до дома ему быстрым шагом идти минут пять. Во всяком случае, ни один работник подстанции не может точно утверждать, что он никуда не отлучался. Ну и следы на ноже, которым была убита женщина.

– Следы? – переспросил Родислав.

– Пальчики, – пояснил следователь. – На рукоятке обнаружены следы пальцев Ревенко. Он, конечно, все отрицает, клянется, что с территории подстанции не выходил, помещение покидал только для того, чтобы покурить на улице, ну а что касается ножа, то это их нож, и он им, естественно, всегда пользовался, в том числе и в тот вечер: забегал домой поужинать в перерыве между выездами и резал им хлеб и колбасу. Так я, собственно, зачем вас пригласил-то: мне нужно собрать доказательства того, что супруги Ревенко часто ссорились и скандалили. Два свидетеля у меня уже есть, и мне сказали, что вы, Любовь Николаевна, можете тоже это подтвердить.

– Могу, – уверенно кивнула Люба. – Я познакомилась с Надей Ревенко, когда гуляла с дочкой в близлежащем скверике, там все мамаши с детьми из нашего дома гуляют. У Нади девочка на два года старшей нашей Лелечки, кажется, ее зовут Лариса.

– Верно, – поддакнул следователь, заглянув в свои бумажки. – Лариса, семидесятого года рождения.

– Надя сама рассказывала мне, что ее муж страшно ревнив и постоянно устраивает ей скандалы.

– А что, у него были для этого основания?

– Вот уж не знаю, – Люба пожала плечами. – Я Надю с посторонними мужчинами не видела. А так… Кто знает. Но то, что скандалы были, – это точно, я своими ушами несколько раз слышала, как они кричали друг на друга. Они ведь на втором этаже живут, и если окно открыто, то на улице все слышно. Гена и поколачивал ее, я видела Надю с синяками, да она и не скрывала, опять, говорит, Генка сцену ревности устроил. То есть говорила… – поправилась она.

Весь допрос крутился вокруг одной темы – ревности Геннадия Ревенко. Родислав сразу предупредил, что с Надеждой знаком не был и о скандалах знает только со слов жены, сам ничего не слышал и не видел, поэтому все вопросы следователя были адресованы Любе, а ее муж просто сидел, молчал и внимательно слушал. Ни о каком постороннем мужчине, который мог бы находиться в квартире Ревенко, речь так и не зашла. На языке у Родислава крутился вопрос, который ему было страшно задавать, но он понимал, что, как бывший следователь, просто не может его не задать.

– Скажите, а что, во всей квартире нет вообще никаких следов, кроме следов хозяев? Почему вы полностью исключаете, что был кто-то третий, кого Надежда привела к себе, пока муж на дежурстве?

– А мы этого и не исключаем, – улыбнулся следователь. – Более того, мы не исключаем, что так оно и было, в квартире был посторонний, иначе зачем бы Ревенко убивать свою жену? С какой стати? Он мог прибежать с дежурства, чтобы проверить, чем занимается его неверная супруга, застать ее с любовником и убить. А любовник убежал. Но поскольку Ревенко все отрицает, а его жена мертва, мы не можем этого любителя замужних дам найти. Следы-то есть, а вот с чьими образцами их сравнивать? Один из наших оперативников настаивает на этой версии, но мне она, честно признаться, кажется чрезвычайно сомнительной.

– Но, может быть, это все-таки любовник ее зарезал? – не отступал Родислав. – А Геннадий говорит правду.

Следователь устало вздохнул, всем своим видом показывая: только потому, что в этом кабинете сидят дочь и зять заместителя министра, я еще трачу силы и время на то, чтобы объяснять очевидные вещи, хотя мне давно уже пора быть дома и наслаждаться общением с семьей.

– У Геннадия Ревенко нет доказанного алиби, зато есть доказанный мотив. Одного этого было бы вполне достаточно для предъявления обвинения, а ведь есть еще нож со следами его рук. На ноже вообще следов много, в том числе и следы убитой, и смазанные следы третьего лица, но следы Ревенко – единственные неповрежденные, нестертые, то есть он держал нож в руках последним.

– И при этом он все отрицает? – снова удивился Родислав. – Как же он объясняет наличие этих следов?

– Говорит, что взялся за нож, когда обнаружил жену. Надеялся, что она еще жива, хотел помочь. Нож действительно был извлечен из раны на тот момент, когда приехала дежурная группа, и лежал рядом с телом на полу. Но это старый приемчик. Ясно, что Ревенко совершил убийство ночью, потом вернулся на работу, доработал до конца смены, пришел домой, вынул нож, чтобы оправдать наличие своих следов, и вызвал милицию. Проще пареной репы. Кстати, никакого любовника в квартире, скорее всего, вообще не было. Мы опросили всех подруг Надежды Ревенко, и все они в один голос утверждают, что она верна мужу и никогда ему не изменяла. Реальных поводов для ревности у Геннадия никогда и не было, просто она была очень красивой женщиной, а этот Ревенко – настоящий патологический тип, маниакально ревнивый, он постоянно проверял жену и мог устроить скандал только из-за того, что она скажет доброе слово о каком-нибудь мужчине. И дома он постоянно проверял наличие следов пребывания посторонних. Я думаю, что он прибежал среди ночи, увидел какую-нибудь мелочь, которую интерпретировал по-своему, затеял очередной скандал и в приступе ярости убил жену. Скажу вам больше: если бы в квартире, кроме самой Надежды, был какой-то мужчина, то весь дом проснулся бы. Одно дело, когда муж ночью возвращается, тихонько осматривает квартиру, что-то ему не нравится и вызывает подозрения, он подходит к мирно спящей жене и наносит ей восемь ножевых ран. Потом так же тихо уходит. И никто ничего не слышит. И совсем другое дело, когда он застает жену с любовником. Начинается разговор, причем сразу же на повышенных тонах, потом поднимается крик, жена оправдывается, любовник пытается ее защитить, обманутый муж, что вполне естественно, пытается ударить соперника, между мужчинами возникает драка. И никто во всем подъезде ничего не слышал? Никогда не поверю. Ну что, Родислав Евгеньевич, я вас убедил? Вы больше не сомневаетесь в моем профессионализме?

– Я в нем и не сомневался, – вымученно улыбнулся Родислав. – Извините, если задавал слишком много вопросов и лез не в свое дело. Профессиональная деформация.

Они дружески распрощались, и Романовы отправились домой.

– Он прав, – уныло констатировал Родислав, когда они вышли из здания прокуратуры и сели в машину. – Если бы Геннадий пришел домой и застал у жены любовника, шум стоял бы на весь дом. На нашем этаже, может быть, ничего и не было бы слышно, но уж соседи из тридцать третьей наверняка проснулись бы. У них же общая стена, все слышно, особенно ночью. Значит, Геннадия там вообще не было. А я видел именно убийцу. Понятно, что Гена ни в чем не признается, он действительно не виноват.

– Следователь разберется, – заверила его Люба. – А если не он, то адвокат на суде докажет невиновность Геннадия. Родинька, не казнись, у нас с тобой все равно нет выхода. Мы с тобой уже не сказали, что ты видел того человека, мы с тобой уже промолчали, и пути назад у нас нет. Плохо, конечно, что Гену арестовали, но его выпустят, я уверена. У нас не могут посадить невиновного. Максимум, в чем мы с тобой виноваты, это в том, что еще одно преступление останется нераскрытым. Но ты же сам мне рассказывал, как много преступлений остается нераскрытыми. Ну, будет одним больше. Зато мы сохраним папино здоровье, спокойствие детей и твою карьеру.

Черт возьми, Люба всегда умела быть такой убедительной!

* * *

– Нет, как тебе это нравится? – негодовал Камень. – Как тебе нравится это «мы с тобой», а? Она опять все берет на себя. И опять она его уговорила.

– Мастерица, – согласно поддакнул Ворон. – Впрочем, твой Родислав сам хотел, чтобы его уговорили, так что ты на мою Любу бочку не кати.

– Так она всегда говорит только то, что он хочет услышать! – не унимался Камень. – Как с детства начала, так и продолжает.

– Ну а что в этом плохого? Она его любит, всю жизнь любит, вот и старается, чтобы ему было хорошо. Если бы она говорила не то, что он хочет услышать, ему было бы с ней плохо. Скажешь, нет?

– Знаешь, друг мой сердечный, я тебе скажу одну умную вещь, только ты не обижайся. Люба Родиславу всю жизнь врет. Вот такая она чудесная, вот такая она золотая, так сильно его любит, что врет ему всю жизнь. Это хорошо, по-твоему?

– Да где же она врет-то? – возмутился Ворон и сердито захлопал крыльями. – В чем она его хоть раз обманула? Ну, я не беру в расчет печальные страницы ее романа с Олегом. Это было всего несколько месяцев. А ты говоришь – она врет всю жизнь. А ну, докажи!

– Тут и доказывать нечего. – Камень внезапно успокоился, ступив на привычную стезю логического доказывания, где он чувствовал себя как рыба в воде. – Возьми хоть самый первый раз, когда они только познакомились. Видела она, что он трус, испугался, когда его отцу должны были ставить укол? Видела. А что она ему сказала? Что он чудесный мужественный мальчик. А потом, когда в лесу к ним ребята из соседней деревни пристали, видела она, что он трус? Видела. А что сказала? Что он совершенно правильно поступил, когда не кинулся заступаться и защищать ее и стоял молча, как воды в рот набрал. Она же его впрямую обманывала. И так и продолжала обманывать, когда постоянно убеждала его в том, что он прав. Она же умная у нас с тобой…

– У меня, – сварливо перебил его Ворон. – У меня. Ты к моей Любе ручонки не протягивай. У тебя Родислав есть.

– Хорошо, она умная у тебя. И не может не понимать, где он на самом деле прав, а где не прав. Вот когда он конверт с какой-то бумажкой, важной для следствия, потерял или вообще выбросил, он же не прав был, он совершил непростительный служебный проступок, это даже ребенок понимал бы, а по-Любиному вышло, что ничего страшного и он имеет право на ошибку. То есть он вроде как опять во всем прав. Вот ты объясни мне, зачем твоя чудесная умная Люба все время обманывает моего глупого и трусливого Родислава? Она же развращает его, неужели сама не понимает?

– Любит, – вздохнул Ворон. – А любви прощается все. Она так сильно его любит, что хочет, чтобы ему было хорошо и спокойно, несмотря ни на что.

– А может, она не только его успокаивает, но и себя?

– А ей-то чего беспокоиться? – удивился Ворон. – Не она же труса праздновала. И бумажку служебную не она потеряла. И если уж брать совсем последний пример, не она дома не ночевала и не она следствие обманывала.

– Ну, она тоже обманывала, – резонно возразил Камень. – Она же знала, что муж возвращался домой от любовницы и видел настоящего убийцу. Знала? Знала. Промолчала? Промолчала. Ради мужа промолчала.

– Не только! Не только ради мужа! Ради спокойствия своих детей и отца.

– Да какая разница?! – взорвался Камень. – Какая разница, ради кого она лжет? Важно то, что она врет. То есть попирает истину, священную и неприкосновенную! Да, я согласен, мой Родислав – полное барахло, трус, слабак и лентяй, любитель удовольствий и не любитель платить за них, но твоя Люба-то куда смотрит? Она же своей постоянной ложью делает его еще хуже! Неужели ты не понимаешь? Вместо того чтобы постараться изменить любимого, сделать его лучше, усовершенствовать, воспитывать, она его развращает, потакает его слабостям и все спускает ему с рук. Ведь с их сыном происходит в точности то же самое, ему потакают, все с рук спускают, потому что его, видите ли, невозможно не любить, такой он ласковый и чудесный. А он и пользуется.

– Ну, ты загнул! Сын-то тут при чем? Люба ему не врет.

– Да, не врет, но и правду не говорит. Почему она не скажет сыну, что он – маленькое корыстолюбивое чудовище, что он думает только о деньгах, что он вовсе не самый лучший на свете, как ему внушили бабушки, и что у него все получается только потому, что он подлиза, а вовсе не потому, что он самый умный и ловкий. Он же свято уверен в своей непогрешимости и в том, что он действительно лучший, а ведь это не так, и Люба-то отлично это видит. Так почему она ему об этом не скажет?

– Вот и видно, что ты – камень, а не человек, – рассердился Ворон. – И сердце у тебя каменное, бесчувственное. Носишься со своей истиной, как с писаной торбой. А я как знаток человеков скажу тебе, что материнское сердце ничего общего с истиной не имеет. Для матери ее ребенок всегда будет самым лучшим, самым красивым и самым умным, если она хорошая мать. И то, что она говорит своему дитятке, ничего общего с ложью не имеет, она искренне верит в то, что говорит. Говорит то, что думает, а думает так, как видит. Другое дело, что она видит не совсем правильно, но матери же вообще смотрят не глазами, а сердцем. Да тебе этого не понять, бирюк ты скалоподобный! Там, где любовь, там включается сердце, а там, где сердце, нет места истине, ты понял, глыба ты неповоротливая?

– Я понял твою позицию, – сдержанно ответил Камень. – Но я ее не разделяю.

– Это почему же? – набычился Ворон.

– Потому что она противоречит здравому смыслу. Есть философия, в ней существуют разные категории и понятия, в том числе понятие истины и категории этики, одна из которых – справедливость, а справедливость невозможна без истины. Тебя послушать, так получается, что в человеческом обществе понятие истины вообще неприменимо, потому что у всех есть сердце. А это значит, что справедливость среди людей в принципе недостижима. Ты к этому ведешь?

– Не знаю я, чего ты там бормочешь, я в твоих философских премудростях не силен. Я тебе про жизнь рассказываю, какая она есть, а ты меня все время сбиваешь. И никуда я не веду, я тебе сериал рассказываю. Будешь дальше слушать?

– Буду, – хмуро ответил Камень.

– Значит, Люба с Родиславом попереживали немножко и решили, что надо помочь семье Ревенко, там же дочка маленькая осталась с бабкой, мать убита, отец арестован.

– Оба решили? – недоверчиво уточнил Камень.

– Ну, Люба решила, – неохотно признал Ворон. – Но Родислав не возражал, наоборот, он все время чувствовал себя ужасно виноватым и не знал, как вину искупить, мучился, вот Люба и предложила помочь семье, пока отец находится под стражей, – видела, что мужу тяжело. Пошли они на второй этаж к соседям, так, мол, и так, наслышаны про ваше горе, примите наши соболезнования, может, помочь чем надо? Видят: девочка забитая совсем, испуганная, плачет, чужих боится, бабка тоже слабо вменяемая…

– Она по какой линии бабка? – снова перебил Камень.

– Мать Надежды. Девочка, оказывается, очень испугалась, когда пришли милиционеры и прямо у нее на глазах отца арестовали, так что, когда заявились Люба с Родиславом, она в угол забилась и начала кричать, чтобы бабушку не забирали. Бабка по имени Татьяна Федоровна тоже вся в рыданиях, все-таки дочку только что похоронила, одним словом – полный караул. Люба ей помощь предлагает, скажите, мол, что нужно, мы все сделаем, но бабка только руками машет, дескать, не надо нам ничего, Наденьку мою не вернуть, одна надежда, что отца девочке все-таки отдадут, разберутся и отдадут. Может, он и виноват, но разве это по справедливости, когда детей сиротинят, ну и все в таком духе. Противная она.

– Кто?

– Да бабка эта. Хотя, может, это она от горя такая стала, – размышлял вслух Ворон. – Когда у людей горе, они вообще странно себя ведут и всякую ересь несут. Если Геннадий виноват, то он должен сидеть в тюрьме, при чем тут дети-то? Думать надо было о детях, когда он жену ножом резал, чего уж теперь-то.

– А если не виноват? – задал вопрос Камень. – Если Надежду Ревенко действительно убил случайный любовник, которого видел Родислав? Почему ребенок должен страдать?

– Ну, там без нас разберутся.

– А ты сам-то не знаешь? – хитро прищурился Камень.

– Чего я не знаю? – сразу же нахохлился Ворон.

– Кто убил.

– Да откуда ж мне знать? Я туда не лазил. Я в это время за Родиславом смотрел, как он дочку нянчит и домой едет.

– А еще раз не попадешь?

Ворон обиделся. Да, его мастерство далеко от совершенства, да, он не может попасть два раза в одно и то же место, если предварительно не поставил метку, да, он, в конце концов, не Змей! Но зачем же постоянно попрекать этим и тыкать мордой в грязь?

– Если тебе не нравится, как я смотрю, – гордо начал он свою привычную угрозу, но Камень миролюбиво остановил его:

– Мне все нравится. Ты перья-то опусти, чего они у тебя дыбом стоят, как шерсть у злобной кошки. Все мне нравится. Рассказывай дальше.

– А дальше Люба предложила отправить маленькую Ларису на дачу вместе с Колей, Лелей и Кларой Степановной. Бабка на дыбы, дескать, они не какие-нибудь нищие, у них свой дачный участок имеется. Люба ей объясняет, что девочка после такого потрясения должна сменить обстановку, что ей на даче с Лелей будет хорошо, и присмотр за ними будет, и подружек у Лели много, так что Ларисе скучать не придется. Но Татьяна Федоровна твердо на своем стояла: у них на даче тоже подружки имеются, а после такого горя расстаться со своей кровиночкой-внучечкой она никак не может, потому как никого больше на этом свете у нее, кроме Ларисы, теперь не осталось. Только зять, да и тот супостат, родную жену прирезал, дочку осиротинил – и дальше все по новой насчет справедливости. Тут Родислав вмешался и говорит: «А кто Геннадию передачи в следственный изолятор носить будет, если вы на дачу уедете?»

– Хороший вопрос, – усмехнулся Камень, – особенно если учесть, что бабка зятя супостатом считает.

– Во-во! Бабка-то и отвечает, что, мол, этому извергу рода человеческого она никакие передачи носить не собирается. Вот пусть сперва следствие разберется, докажет, что он не убивал, тогда она позволит Генке вернуться в семью.

– А бабка что же, уверена, что это он убил?

– На все сто пятьдесят процентов! Все скандалы-то у нее на глазах происходили, и как он Надежду бил, она видела, и как он угрожал убить ее рано или поздно, тоже слышала. Так что у нее ни малейших сомнений нет. Она у следствия идет как главный свидетель обвинения. Ее даже предупредили, что ей придется на суде показания давать. Ты меня не сбивай! Значит… – Ворон задумался. – Опять я забыл, на чем остановился. Вечно ты со своими вопросами рассказывать мешаешь.

– Ты остановился на том, что Татьяна Федоровна не собирается Геннадию передачи в тюрьму носить.

– Да, – Ворон откашлялся, прочищая горло. – Тут Люба кошелек достает и предлагает ей денег, вы, говорит, на похороны и поминки поистратились, а вам себя нужно содержать и ребенка, возьмите. Бабка опять на дыбы и ни в какую! Мы, дескать, не нищие и в подачках не нуждаемся. У нас все есть. Люба не обиделась, деньги молча на сервант положила, мало ли, говорит, как жизнь сложится, вдруг да понадобятся, а если не понадобятся, то потом как-нибудь отдадите. И помните, Татьяна Федоровна, мы всегда рядом и на нашу помощь вы всегда можете рассчитывать. Не стесняйтесь, обращайтесь, мы все-таки соседи и должны друг другу помогать. На том и расстались. Бабка через пару дней вещи собрала и вместе с внучкой на дачу умотала, лето уж началось. И, между прочим, денежки, которые Люба оставила, с собой прихватила, не забыла. Я же говорю, противная она. Лицемерная какая-то. Ну чего, дальше, что ли, лететь? Или еще о чем-то спросить хочешь?

Камень призадумался. Он, конечно, большой любитель неспешных повествований с множеством деталей и подробностей, но надо и честь знать. Ворон и в самом деле не Змей, уж куда попадет – туда попадет, тут не до жиру. Впрочем, в самом начале он говорил что-то о суде, на котором присутствовали Люба и Родислав. И вроде бы Ворон там даже вешку поставил, так что на суд-то он точно попадет. Если это, конечно, суд над Геннадием Ревенко, а не какой-нибудь другой.

– Ты говорил, что видел какой-то суд, – осторожно начал он, боясь снова обидеть старого друга.

– Ну да, как раз в восьмидесятом году, летом, аккурат перед Олимпиадой, там еще олимпийские мишки и разноцветные кольца по всему городу понатыканы.

– Значит, это был суд над Геннадием?

– Думаю, да. А какой же еще?

– И у тебя там вешка стоит?

– Должна стоять, если никто не спер.

– Тогда дуй прямо туда. Сейчас мы с тобой все и узнаем: кто убил да за что убил.

* * *

Незадолго до суда Романовым опять позвонил следователь. Трубку снял Родислав.

– Родислав Евгеньевич, со мной тут связались из суда, они не могут разыскать Татьяну Федоровну Кемарскую, чтобы вручить ей повестку. Она должна на суде давать свидетельские показания. Не подскажете, как ее найти?

– Так она на даче вместе с внучкой. Ее в Москве нет.

– А где дача, вы знаете?

– Она адрес оставила. Сейчас я у жены спрошу, у нее записано.

Родислав попросил Любу найти адрес соседской дачи и продиктовал его следователю.

– Далековато, – вздохнул тот. – Некому будет повестку отвезти.

– Давайте я отвезу, – вызвался Родислав. – И Татьяну Федоровну на суд привезу, вы не беспокойтесь.

– Вот спасибо вам! – обрадовался следователь. – Так я передам секретарю суда, чтобы повесточку прямо вам доставили, лады?

– Договорились.

На следующий день Романовы получили повестку для гражданки Кемарской, и Родислав поехал за город, чтобы предупредить Татьяну Федоровну о приближающемся суде и необходимости в скором времени прибыть в Москву. Лариса, уже почти полностью оправившаяся от пережитого шока, играла где-то с подружками, а ее бабушка, вся в черном, одиноко сидела на крылечке, смотрела в пространство и вздыхала. Увидев подъехавшего на машине Родислава, она даже не пошевелилась, а узнав про суд, долго жевала губами и ничего не говорила.

– Как я поеду? – наконец произнесла она. – Мне ребенка не с кем оставить. И на суд ее брать не хочется, незачем ей про родного отца такие ужасти слушать.

– Если хотите, мы Ларису заберем и отвезем на несколько дней к нам на дачу, там наши дети и моя мама. А после суда, когда все закончится, привезем сюда.

– Хорошо бы… Нет, не поеду я на суд. У меня совсем сил нет, все слезы выплакала, сердце болит постоянно, а тут до электрички добираться пять километров пешком да еще на электричке два часа трястись. Нет, не сумею.

– Я вас отвезу, – тут же ответил Родислав. – Приеду накануне, заберу вас с Ларисой, отвезем сначала ее к нам на дачу, а потом вас домой доставим.

– Тогда ладно, – согласилась пожилая женщина.

Так и поступили. За день до суда Родислав забрал бабушку и внучку, заехал на дачу, где отдыхали Коля и Леля с Кларой Степановной, оставил там Ларису и привез Татьяну Федоровну домой.

– Пойдемте к нам ужинать, – пригласил ее Родислав, выполняя наказ Любы, которая еще с утра подумала о том, что женщина вернется в пустой дом, где даже хлеба нет. – Жена нас ждет.

– Не нужно, – со скорбным достоинством ответила Татьяна Федоровна, – я уж сама как-нибудь. Мы не нищие, в подачках не нуждаемся.

Судя по всему, это было ее любимой приговоркой.

– Ну что вы, – принялся уговаривать ее Родислав, – никто и не думает, что вы нищие и нуждаетесь в подачках. Но ведь вас больше месяца не было в Москве, у вас и продуктов-то никаких нет. Не бежать же вам в магазин после такой тяжелой дороги. Тем более что завтра у вас такой трудный день, вам нужно отдохнуть, собраться с силами. Я же понимаю, как это нелегко: давать показания против собственного зятя, отца единственной внучки. Вам завтра силы нужны будут, и незачем их попусту тратить. Мы вас приглашаем по-соседски. Пойдемте.

Татьяна Федоровна сопротивлялась недолго и уже через пятнадцать минут сидела за накрытым столом в квартире Романовых: вернувшаяся с работы Люба успела приготовить вкусный и обильный ужин. Несмотря на переживания, аппетит у Татьяны Федоровны оказался отменным.

– Ой, просто не знаю, как я завтра все это выдержу, – запричитала она, когда Люба подала чай с домашним печеньем. – Такая мука! Такая пытка! У меня сердце не выдержит.

– Хотите, я пойду с вами? – предложила Люба. – Я могу позвонить на работу и попросить один день, меня отпустят.

Родислав искоса бросил взгляд на жену. У Любы действительно был в запасе отгул, но она планировала присоединить его к двум выходным и уехать вместе с Родиславом на дачу к детям на целых три дня. Неужели она готова пожертвовать этими длинными выходными, о которых так мечтала и к которым давно готовилась?

– Давайте я с вами пойду, – сказал он. – Мне не нужно отпрашиваться, у меня сейчас свободный график. – Он уловил благодарную улыбку жены и уже более уверенно продолжил: – Я буду все время рядом с вами, если что – лекарство дам, поддержу, успокою. И потом, я все-таки юрист, работал следователем, так что я смогу вам объяснить, что к чему, какие там порядки, что происходит, и вы не будете понапрасну волноваться. А Любаша пусть идет на работу, ее начальник не очень-то любит, когда она отпрашивается.

– Вот спасибочки, – заголосила Татьяна Федоровна, утирая слезы, – вот есть же добрые люди на свете, которые в беде не бросят! Дай вам бог здоровьичка! И вам, и вашим деткам.

Она долго еще сидела за столом, и было видно, что уходить ей не хочется. Да это и понятно: кому захочется в преддверии такого тяжкого события, как суд над близким человеком, возвращаться в пустую квартиру и предаваться одиноким тоскливым размышлениям и тревожному ожиданию. Кемарская, услышав, что Родислав сам юрист и бывший следователь, вцепилась в него мертвой хваткой.

– А если я завтра на суде скажу, что Генька Надьке моей не угрожал никогда и не бил ее? Его тогда отпустят?

– Татьяна Федоровна, следователю вы уже сказали, что он и скандалил, и угрожал, и бил вашу дочь. Ну как это будет выглядеть, если на суде вы начнете говорить совсем другое?

– А я скажу, что тогда со злости наговорила на него, а теперь опамятовалась и говорю правду.

– Только хуже выйдет. За то, что вы со злости наговорили на зятя неправду, вас могут привлечь к ответственности.

– Это что же? – испугалась не на шутку Кемарская. – Меня и посадить могут? А если я скажу, что меня следователь заставил Геньку оговорить? Скажу, что испугалась и сказала, как он велел, а теперь, на суде, говорю правду. Неужели за это могут посадить?

– Могут, – подтвердил Родислав. – Статья такая есть: дача заведомо ложных показаний. А еще есть заведомо ложный донос. Если вы вздумаете на суде говорить, что следователь вас заставлял и запугивал, чтобы вы сказали про Геннадия то, что сказали, то это как раз и будет заведомо ложный донос. Вы таким образом обвините следователя в преступлении, которого он не совершал. За это тоже срок полагается.

– Ай, батюшки! – закачала головой Татьяна Федоровна. – А что же мне делать? Нет, Генька, конечно, виноват, и пусть бы сидел себе, сколько ему суд определит, но только кто же нас с Лариской кормить-то будет? За Надьку девчонке до совершеннолетия пенсия полагается, сорок рублей, я узнавала. Это что же получается, нам вдвоем жить на эти сорок рублей и на шестьдесят рублей моей пенсии? Да мы же ноги протянем с голодухи! Нет уж, пусть Генька и супостат, но только пусть бы он на волю вышел и работать шел, копеечку бы в дом нес.

Почему-то в этот момент Кемарская забыла о своей любимой присказке «мы не нищие».

– Вы не отчаивайтесь раньше времени, – успокаивала ее Люба. – Завтра будет суд, и, может быть, Геннадия признают невиновным и оправдают.

– Да как же его признают невиновным-то, если он виноват?! – восклицала Татьяна Федоровна. – Ведь он же убил, ирод проклятый!

– Ну, мало ли как бывает. Может быть, адвокат найдет свидетелей, которые подтвердят, что Геннадий не убивал.

– Да как же не убивал, когда убил!

– Мы с вами этого не знаем, – мягко уверяла ее Люба. – Нас с вами там не было, и мы своими глазами ничего не видели.

– Да нечего мне своими глазами-то видеть, я и так все знаю! – заявила Кемарская.

Наконец она наговорилась всласть и ушла к себе на второй этаж.

– Спасибо тебе, Родинька, что вызвался пойти завтра с ней, – сказала Люба. – Но только я, наверное, все-таки отпрошусь и пойду с вами. Она вздорная и склочная старуха, тебе одному с ней не справиться.

– Ну зачем, Любаша? Ты так ждала этих трех выходных, чтобы побыть с детьми и отдохнуть как следует! Жалко же тратить целый отгул.

– Тебя мне тоже жалко, – Люба улыбнулась. – Она из тебя всю кровь выпьет. Решено, завтра пойдем все вместе. И потом, ты ведь тоже будешь нервничать, а кто тебя поддержит, если не я? Да и я на работе буду сидеть и думать, как там все идет, признают ли Геннадия виновным, буду волноваться, переживать. Лучше уж пойти туда и своими глазами все увидеть. Сейчас позвоню начальнику и предупрежу, что меня завтра не будет.

В прошлом году Любу Романову повысили в должности, теперь она была старшим экономистом, а поскольку Леля подрастала и болела все меньше, больничные по уходу за ребенком Люба брала все реже и, находясь на хорошем счету у руководства, вполне могла позволить себе взять отгул, оформив все задним числом и просто предупредив начальника по телефону.

* * *

Перед Олимпиадой Москва опустела, проституток и бомжей отловили и вывезли за 101-й километр, всех, кого можно, отправили в отпуска, иногородних в столицу старались не пускать – купить билет в Москву можно было, только предъявив командировочное удостоверение, но на места пришла строгая директива: в командировки в столицу стараться без острой нужды не отправлять. Даже детей и подростков постарались убрать из города, предоставляя путевки в пионерские лагеря не на 26 дней, как обычно, а на целых 40.

Неподалеку от здания суда, где слушалось уголовное дело по обвинению Геннадия Ревенко в убийстве жены, сидел мужчина лет сорока, с седыми висками, одетый бедно, но опрятно: дешевые, много раз стиранные джинсы индийского производства, ковбойка в клеточку, темно-синяя неброская легкая куртка, на голове кепи. Мужчина посматривал в сторону красного кирпичного здания, где должно было вершиться правосудие, и не торопясь жевал печенье, которое доставал из маленькой прозрачной упаковки, украшенной разноцветными кольцами – символом олимпийского движения. Непонятно было, то ли он кого-то ждет, то ли просто убивает время.

Он провожал внимательным взглядом каждого, кто подходил к зданию и входил внутрь. Увидев Родислава Романова в сопровождении двух женщин, мужчина напрягся, но, когда вся троица скрылась из виду, снова расслабился. Потом подъехала милицейская машина – «автозак», из нее вывели в наручниках подсудимого, и мужчина снова перестал жевать свое печенье и впился взглядом в широкоплечего коренастого человека, которому предстояло через очень короткое время оказаться в зале суда. Мужчина слегка вжал голову в плечи, словно стараясь стать как можно более незаметным, и затаил дыхание, но ничего не произошло. Подсудимого быстро провели внутрь, дверь «автозака» захлопнулась, и машина уехала.

Мужчина посидел на скамейке еще некоторое время, потом встал и пошел в близлежащий магазин, откуда вышел с бутылкой сладкой газировки и пачкой сигарет, и снова уселся на то же место. На двери суда он больше не смотрел, взгляд его рассеянно блуждал по верхушкам деревьев, то и дело соскальзывая на припаркованные вдоль улицы автомобили.

Спустя примерно минут тридцать он ленивой походкой подошел к белым «Жигулям», на которых приехал Романов с двумя женщинами, осмотрел машину со всех сторон и вернулся к своей скамейке. Достал из внутреннего кармана куртки блокнот, полистал, нашел нужную страницу и что-то записал, убрал блокнот и снова предался ленивому созерцанию окрестностей. «Как плохо, что Москва такая безлюдная, – думал он. – Меня видно со всех сторон. Раньше в этом месте всегда бывало много народу, мальчишки гоняли мяч, ремонтировали дорогу, и тут постоянно сновали рабочие и дребезжала техника. А теперь все как будто вымерло. Одни старики остались, которым нечего делать и которые целыми днями разглядывают прохожих. И меня запомнят. Да ладно, пусть запоминают, я здесь все равно больше не появлюсь. Если, конечно, повезет. Но мне должно повезти, обязательно должно. Не может быть, чтобы не повезло».

Прошло немало времени, мужчина еще несколько раз ходил в магазин и возвращался то с напитком, то со сладким творожным сырком, то с маленькой круглой булочкой за пять копеек и завернутыми в грубую серую бумагу ста граммами сыра, но неизменно возвращался на свой пост, с которого так хорошо был виден вход в суд.

Наконец он снова увидел супругов Романовых в сопровождении пожилой женщины и понял: судебное заседание окончилось. Мужчина плохо знал процессуальную процедуру и решил, что суд уже вынес окончательное решение. Он подошел поближе к машине, чтобы услышать, о чем будут говорить Романовы и пожилая женщина. Он был уверен, что они собираются уезжать. Однако они и не думали садиться в машину, напротив, они стояли на крыльце и задумчиво что-то обсуждали, словно решали, в какую сторону им пойти. Мужчина постоял еще немного, потом высмотрел еще одну группу людей, толпой вышедших из здания, и подобрался поближе к ним, стараясь уловить хотя бы обрывки разговора.

Ему это удалось. Люди оказались товарищами по работе подсудимого, и они довольно громко пытались договориться, кто из них останется ждать оглашения приговора, а кто поедет домой или на работу. Оказалось, что закончилось только слушание дела, а теперь судья и народные заседатели удалились в совещательную комнату, чтобы обсудить и вынести приговор, который обещали зачитать через два часа, не раньше.

Мужчина крякнул с досады, сел в свою машину – неприметный грязно-красный «Запорожец» – и уехал. Появился он ровно через два часа, припарковал машину и снова занял все ту же скамейку. На этот раз он был без кепи, и куртка на нем была другая, темно-серая.

Вынесение приговора затянулось, и чем дольше из здания суда не выходили Романовы, тем сильнее нервничал мужчина. Он даже не замечал, что подносит ко рту давно опустевшую бутылку с минеральной водой, которую привез с собой. Он много курил, и вся земля вокруг скамейки была усеяна окурками, хотя в двух шагах стояла урна.

Увидев, как выходят Романовы, мужчина прошел через кусты и спрятался за деревом прямо рядом с их машиной.

– Кто же нас теперь кормить будет? – слезливо причитала пожилая женщина. – Ведь на тринадцать лет упекли! Еще какую-то особую жестокость придумали! Ларке-то только-только десять исполнилось, это ж еще шесть лет на материну пенсию ее содержать, пока она школу не закончит, а она даже работать не сможет.

«Значит, его посадили, – подумал мужчина. – Значит, все кончено».

– Еще рано отчаиваться, – сказал Романов. – Подождите, вот адвокат составит кассационную жалобу, и суд более высокой инстанции рассмотрит все материалы дела. Может быть, они придут к выводу, что вина Геннадия не доказана, и направят дело для проведения дополнительного расследования. А может быть, они решат, что суд вынес слишком суровое наказание, и дадут поменьше.

«Если дадут поменьше, то это ладно, – подумал мужчина. – А дополнительного расследования мне не надо».

– Генька тоже дурак тот еще, – продолжала сетовать пожилая. – Нет чтобы в последнем слове покаяться, попросить прощения, сказать, что он все осознал, про Ларку бы вспомнить, чтобы судью разжалобить, так нет, уперся в свое: я не убивал, ночью дома не был, ничего не знаю, я не виноват. Ну вот и получил.

Мужчина стоял за деревом и задумчиво смотрел вслед удаляющейся белой машине Романова. Он пытался осознать то, что услышал, и решить для себя, плохо это или хорошо.

Однозначного ответа у него не было.

* * *

19 июля 1980 года в Москве открылись Олимпийские игры, а 25 июля умер Владимир Высоцкий. Похороны Высоцкого состоялись 28 июля, как раз в день рождения Даши, которой исполнился годик. Родислав заранее обговорил с Любой эту дату: он хотел провести весь день с Лизой и ребенком. Но 27 июля, за сутки до дня рождения, в Академию МВД была спущена команда направить слушателей и адъюнктов на охрану общественного порядка в место проведения панихиды по Высоцкому, в место захоронения, на Ваганьковское кладбище, и по маршруту следования траурной процессии. Есть оперативные данные о том, что провожать в последний путь любимого артиста и поэта соберутся тысячи людей. Родислав пытался как-то договориться на кафедре, но ничего не получилось: лето, время отпусков, большинства адъюнктов нет в Москве, поменяться не с кем, а численность выставить надо.

– Ну вот, начинается, – недовольно сказала Лиза, когда он сообщил ей по телефону, что день рождения дочери ей придется провести без него.

– Лизуня, но ты же сама работала в Академии, ты же знаешь все эти дела.

– И почему все эти дела должны у тебя случаться именно тогда, когда ты мне обещал провести с нами целый день?

– Но я же не виноват, что похороны Высоцкого…

– Ты всегда не виноват. И в том, что у тебя внебрачный ребенок, с которым ты не можешь даже день рождения провести, ты тоже не виноват. Долго я буду это терпеть?

Лиза быстро закипала, и Родислав не знал, как успокоить любимую. Она вообще такая взрывная, темпераментная, вспыхивает по малейшему поводу, как спичка.

– Лизуня, я тебе обещаю, как только мы освободимся, я сразу же приеду.

– Можешь не надрываться, без тебя обойдусь! – выкрикнула Лиза и бросила трубку.

В последнее время такие вспышки случались с ней все чаще, и Родислав для себя объяснял их тем, что Лиза очень устает с малышкой и нервы у нее на пределе. В первый момент Родислав почти обиделся, решил никуда не ездить, вернуться после мероприятия домой, но по мере тупого стояния на отведенном месте, скучая и изнывая в шерстяном мундире от жары и желания присесть, он понял, что обижаться на усталую и измученную женщину – глупо и недостойно. Конечно, он поедет к Лизе, как и собирался.

Освободившись, он нырнул в припаркованную неподалеку, раскалившуюся на солнце машину и уже через полчаса входил в квартиру Лизы.

– Родик! – Лиза, веселая и раскрасневшаяся, бросилась ему на шею.

Родислав поцеловал ее и почувствовал сильный запах алкоголя.

– Ты пила? – удивился он. – Одна?

– Ну почему обязательно одна? С подружкой. У меня праздник, и если ты не можешь провести его со мной, что же мне, одной тут куковать? Пригласила подружку, мы с ней выпили по чуть-чуть.

В комнате Родислав увидел две пустые бутылки из-под шампанского.

– Это называется «по чуть-чуть»? – с упреком сказал он. – Вы же по бутылке на брата уговорили.

– Ой, ну что такого-то? – Лиза скорчила забавную мину и принялась щекотать Родислава. – Это же не водка, это всего лишь шампанское. Зато у меня настроение такое – весь мир готова любить. И тебя тоже.

Она распахнула легкий короткий халатик и продемонстрировала Родиславу кружевное белье, которое не надевала уже очень давно.

В этот вечер все было почти так же, как когда-то, когда еще не было Дашеньки и Лиза не была беременна. Снова Родислав ощущал в своих объятиях огонь, трепет и неподдельную страсть. И впервые за долгое время годовалая Даша спокойно лежала в своей кроватке, не капризничала и не плакала. Девочка впервые подала голос, только когда они уже разнеженно валялись в постели, едва прикрытые тонкой простыней.

– Дашку пора кормить, – сказала Лиза, поднимаясь. – Ты полежи еще, не вставай.

Взяв малышку из кроватки, Лиза дала ей грудь.

– Ты что делаешь?! – почти закричал Родислав.

– Кормлю ребенка, – безмятежно улыбаясь, ответила Лиза.

– Ты же пила! Ты выпила целую бутылку шампанского! Немедленно прекрати! Дай ей детскую смесь или еще что-нибудь, но только не грудь. Лиза! Ты меня слышишь?

– Перестань выступать, ребенка напугаешь, – спокойно ответила она. – Подумаешь, шампанское! В нем и градусов-то нет, так, сладкая водичка. И потом, это было два часа назад, даже почти три, все уже выветрилось.

– Лиза! Прекрати немедленно!

Он кинулся к ней и попытался вырвать дочь из рук Лизы, но девочка испугалась и начала кричать.

– Отойди! – Лиза рассердилась и изо всех сил отпихнула Родислава. – Видишь, ребенок нервничает. Ты ее напугал. Что ты за мужик такой, а? Ничего не можешь, только командуешь, кричишь, ребенка пугаешь. Толку от тебя никакого. Не муж, не отец, а контролер бессмысленный. Дашунчик, мой сладкий зайчик, – засюсюкала она, наклоняясь к дочери, – не слушай его, он дурак, он ничего не понимает, и вообще он нам с тобой никто, чужой дядька. Мы с тобой не будем его слушать, да? Мы с тобой будем сосать мамино молочко, такое вкусненькое, такое сладенькое, да? И не нужны нам с тобой никакие чужие дядьки, которым нужно только одно и которые только и умеют, что права качать, а ведь никаких таких прав у них нет, да, мой чудесный мышоночек? Мы будем пить молочко с шампанским, нам будет вкусненько, и мы будем веселенькие и добренькие, да, моя красавица?

И только тут Родислав понял, что Лиза пьяна. Как же он раньше не заметил? Она была веселой и горячей, она щебетала и хохотала, она была такой же, как раньше, и Родислав подумал, что все вернулось, что Дашка подросла и теперь все будет как прежде. И радовался этому. А теперь оказалось, что Лиза просто напилась. И явно не одним только шампанским.

Он резко повернулся и вышел на кухню. Так и есть, на столе стоит початая и незакрытая бутылка коньяка и две рюмки, рядом на тарелках – остатки весьма скромной закуски. И после такого коктейля она кормит ребенка грудью! Совсем мозгов нет.

С полупустой бутылкой в руках он вернулся в комнату.

– Что это такое? – строго спросил он.

Лиза подняла на него равнодушный взгляд.

– А ты сам не видишь?

– Это коньяк.

– Ну да, это не чайная заварка. И что?

– Ты это пила?

– Не твое дело. Сегодня мой праздник, и я провожу его как хочу. Ты же не захотел праздновать вместе со мной, вот и заткни свои претензии себе в задницу.

– Лиза, но так же нельзя! Ты – кормящая мать, ты вообще о чем думаешь?..

– А ты сначала разведись со своей женой, женись на мне, а потом будешь учить меня жить. Кстати, ставлю тебя в известность, что молоко у меня пока есть, и я не собираюсь делать из своего ребенка искусственницу, пока могу кормить сама. Так что ни о каких яслях не может быть и речи. Я буду сидеть с ней еще полгода.

Такого он не ожидал. Даше исполнился год, и с первого августа они с Лизой планировали отдать девочку в ясли, чтобы мать могла выйти на работу. Они и с Любой обговаривали эти планы, потому что содержать Лизу с ребенком было все-таки трудновато. А теперь выходит, семье Романовых придется экономить еще полгода. И еще полгода Люба будет унижаться перед Аэллой, прося у нее на один день то кофточку, то юбку, то свитер, то шарфик, чтобы Николай Дмитриевич ни о чем не догадался.

– Ты же можешь сцеживать молоко, – растерянно произнес он, помня, что именно так и поступала Люба.

– Ну да, сцеживать и отдавать в ясли, чтобы их няньки все перепутали и кормили этим молоком чужих детей, а мою Дашеньку – всякой дрянью? Даже и не думай.

– Но, может быть, твоя мама могла бы приехать и сидеть с ребенком, пока ты работаешь? – продолжал робко настаивать Родислав. – Она бы ничего не перепутала.

– У мамы свои заботы, – сухо ответила Лиза. – Она живет с моим братом и его семьей, там трое детей, и без мамы они не справятся. А если она приедет сюда, то мы с тобой встречаться уже не сможем. Ты этого хочешь?

В этот момент Родислав был так зол на Лизу, что готов был согласиться с ее словами: да, он ничего этого больше не хочет. Он не хочет упреков, сцен и скандалов, и самое главнее – он не хочет, чтобы то, что он принял за проявление любви и порыв страсти, оказывалось банальным и пошлым пьяным угаром. Почему-то для него это было особенно важно. Он, который за время работы на следствии немало поразвлекался с не вполне трезвыми девушками, сам будучи в алкогольном кураже, особенно ценил в Лизе настоящий живой темперамент, не подогретый спиртным, и раскованность на грани бесстыдства, искреннюю и откровенную, а не порожденную тяжелым опьянением. Пьяный секс – это совсем не то, ради чего стоило рисковать семьей и карьерой.

Он молча оделся и уехал домой.

* * *

Наступил сентябрь, Николаша пошел в девятый класс, Леля – во второй, Лиза продолжала сидеть дома на иждивении Родислава и Любы. Весь август супруги Романовы наедине говорили только об одном: по их вине осужден невинный. Кассационная инстанция рассмотрела жалобу адвоката, сочла ее необоснованной и оставила приговор в отношении Геннадия Ревенко без изменения. Но к сентябрю и эта тема постепенно утратила остроту, и осенью все вроде бы вошло в привычную колею.

И вдруг позвонил участковый, Михаил Филиппович Варфоломеев. Позвонил и попросил кого-нибудь из родителей Коли Романова подойти в местное отделение милиции. Люба еще не вернулась с работы, и Родислав отправился в отделение один, сунув в портфель бутылку виски и коробку бельгийских конфет – подарки Аэллы.

Участковый Варфоломеев ждал его возле окна дежурного.

– Здравствуйте, Родислав Евгеньевич, – подобострастно заулыбался он. – Вот, ждем вас. Вы только не волнуйтесь, ничего страшного не случилось, так, небольшое недоразумение.

Он провел Родислава в кабинет, где сидели Коля и совсем молоденькая девушка в форме с лейтенантскими погонами и ужасно серьезным лицом.

– Познакомьтесь, это лейтенант Еремина, наш инспектор по делам несовершеннолетних. А это Родислав Евгеньевич, отец Коли.

– Очень хорошо, что вы пришли, Родислав Евгеньевич, – начала Еремина строгим учительским тоном. – Ваш сын был задержан возле книжного магазина, он пытался продать с рук по спекулятивной цене вот эти книги.

Она показала на два толстых тома Пикуля – «Пером и шпагой» и «Битву железных канцлеров», те самые книги, которые дед Николай Дмитриевич подарил внуку на пятнадцатилетие.

– Уголовная ответственность по статье за спекуляцию не наступает в пятнадцать лет, – ответил Родислав первое, что пришло ему в голову. – И потом, здесь нет скупки, Коля не покупал эти книги, они принадлежат ему, это подарок.

– Да что вы, Родислав Евгеньевич, – засуетился участковый, – кто говорит об уголовной ответственности? Просто мелкое правонарушение. Но вы как отец, конечно, примете меры, я в этом уверен. Я вот и лейтенанту Ереминой говорил, что у вас такая семья, такая семья, что вы сами офицер, майор милиции, и супруга ваша – дочь генерала Головина, уж вы, конечно, сами все меры примете и воспитательное воздействие на сынка окажете.

– Я должна поставить вашего сына на учет, – сурово произнесла лейтенант Еремина.

– Хорошо, – согласился Родислав, – ставьте. Я со своей стороны обещаю, что все необходимые меры воздействия будут приняты. Михаил Филиппович, – обратился он к участковому, – я могу попросить вас вывести Колю в коридор? Мне бы хотелось поговорить с товарищем лейтенантом на сугубо профессиональные темы.

Варфоломеев понимающе кивнул и подтолкнул парня к двери.

– Товарищ лейтенант, как ваше имя-отчество? – самым мягким тоном, на какой только был способен, произнес Родислав.

– Елена Анатольевна.

– Вы позволите мне присесть, Елена Анатольевна?

– Да, – смутилась Еремина, – конечно, пожалуйста, садитесь.

Родислав сел, достал сигареты, попросил разрешения закурить, щелкнул дорогой зажигалкой – подарком Аэллы Александриди.

– Елена Анатольевна, вы, как я понял, в курсе, кто является дедом Николая?

– Да у нас уже все отделение в курсе, – усмехнулась Еремина.

– Вот как? – приподнял брови Родислав.

– Ваш сын, когда его доставили, кричал, что всех нас уроет, что у него дед – замминистра Головин и он всех уволит, если с головы его внука хоть один волос упадет.

– Это плохо, – вздохнул Родислав. – А я надеялся сохранить наше родство в секрете если уж не от всех, то хотя бы от большинства. Видите ли, Елена Анатольевна, генерал-лейтенант Головин, отец моей жены, человек немолодой и не очень здоровый, у него высокое давление, от волнения может случиться гипертонический криз или, еще того хуже, инсульт. Поэтому мы всячески оберегаем деда от плохих известий, чтобы не спровоцировать болезнь. Вы меня понимаете?

– Я-то понимаю, – растерянно ответила инспектор по делам несовершеннолетних. – Я, конечно, могу не ставить вашего мальчика на учет, пока он не натворил ничего более серьезного, но все отделение слышало… Что с этим делать?

– А вы скажите, что мальчик пошутил. Чего пацан не брякнет ради красного словца? Романов – фамилия распространенная, парень знает, что здесь в одном из домов живет мальчишка по фамилии Романов и у него дед – заместитель министра внутренних дел. Вот он и воспользовался тем, что носит ту же фамилию, и решил милиционеров попугать: а вдруг да отпустят? Так подойдет?

– Вполне, – Еремина улыбнулась впервые за весь разговор. – Только вы с Варфоломеевым сами поговорите, хорошо?

– Конечно, – ответно улыбнулся Родислав. – Надеюсь, я смогу с ним договориться. А вам огромное спасибо, Елена Анатольевна. Обещаю, что сын будет должным образом наказан.

Он открыл портфель и достал коробку импортных конфет.

– Это вам, Елена Анатольевна.

– Ну что вы, – засмущалась девушка, – не нужно.

– Нужно. Я не могу уйти из кабинета такой красивой девушки, не сделав ей подарка, – галантно произнес Родислав. – Это не имеет никакого отношения к моему сыну и моей просьбе. Эти конфеты – лично вам.

Лейтенант Еремина залилась краской, и, выходя из кабинета, Родислав точно знал: она никому ничего не скажет. Осталось уговорить участкового Варфоломеева.

– Коля, отправляйся домой, – злым голосом сказал он сыну. – Я скоро приду.

Николаша убежал, а Родислав взял капитана Варфоломеева под руку и отвел в дальний конец длинного казенного коридора.

– Михаил Филиппович, спасибо вам за то, что проявили бдительность и отловили моего негодяя. Ведь эти книги ему дед подарил на день рождения, представляете? Ни стыда, ни совести у парня. И в кого только он такой уродился? Помните, когда произошло то убийство в нашем доме, вы приходили к нам вместе с оперативником?

– Конечно, помню, – деловито кивнул Варфоломеев. – Я вашу супругу-то давно знал, но она же никогда не рассказывала, чья она дочка. А в тот раз я впервые и вас увидел, и товарища генерал-лейтенанта.

– Так вот, чтобы вы знали: это был Колин день рождения, и товарищ генерал-лейтенант принес и подарил ему эти самые книги. Так что вы, можно сказать, стоите у начала и конца этой печальной истории: вы были у нас в тот момент, когда книги только появились в нашем доме, и вы же их изъяли, когда Колька попытался их продать.

Варфоломеев расплылся в улыбке, словно ему сказали, что он присутствовал при рождении научного открытия или еще чего-нибудь такого же важного и значительного.

– Можете себе представить, Михаил Филиппович, – продолжал Родислав, – как отреагирует наш товарищ генерал-лейтенант, если узнает, что Колька выкинул такой фортель? То есть то, что парень негодяй, это даже не обсуждается, дома я ему всыплю по первое число, но деда жалко. Что будет, если он узнает! А ведь у него давление, сердце, и вообще он человек немолодой. Мы с женой стараемся ничего неприятного ему не сообщать, беречь от плохих известий.

– Да я понимаю, Родислав Евгеньевич, я все понимаю, но ведь в отделении уже знают…

– Колька разболтал?

– Ну… – Варфоломеев потупился, – ваш сын начал, а я подтвердил. Коле-то никто, конечно, не поверил, но я же знал, что он правду говорит.

– Это плохо. А вы могли бы сказать вашим коллегам, что ошиблись? Да, действительно, на вашем участке проживает внук генерала Головина по фамилии Романов, но тот парень, которого доставили в отделении, не он, а просто его однофамилец. Подумайте, Михаил Филиппович, ложь совсем невинная, а здоровье генерал-лейтенанта вы сбережете.

– Да я-то что, – забормотал капитан, – я всегда пожалуйста, только если кто-нибудь уже растрепал и информация ушла бесконтрольно, тут я ничего не смогу…

– Давайте с вами будем надеяться на то, что никто пока ничего не рассказал. Вы сейчас скажете дежурному, что ошиблись, что это другой Романов, вот и все. Выпейте с ним за дружбу и искоренение правонарушений на всей обслуживаемой территории. – Родислав достал из портфеля бутылку виски и сунул в руки участковому.

Инцидент можно было считать исчерпанным. Оставалось только надеяться, что не нашлось пока резвого любителя посплетничать, который бы уже разболтал, что внук самого Головина попался на спекуляции.

– Пап, я козел, – встретил Родислава сын. – Я все осознал.

– Что ты осознал?

– Что не надо было трогать дедов подарок, – сообщил Коля с покаянным видом. – Нехорошо это.

– А спекулировать, по-твоему, это хорошо, нормально?

– Ну пап, – Коля сделал круглые глаза, – какая же это спекуляция? Вот если бы я купил за рубль, а продавал за два и имел бы навар, тогда да, это была бы спекуляция. А я же не покупал, я свое продавал. Что тут плохого?

– Больно грамотный, – проворчал Родислав, у которого виноватое лицо сына уже отбило всякую охоту к строгим воспитательным беседам. – А зачем орал на все отделение, что твой дед – замминистра и что он всех поувольняет к чертовой матери? Кто тебе дал право спекулировать именем деда, заслуженного человека с незапятнанной репутацией? Ты что, не понимал, что ему обязательно кто-нибудь расскажет, что до него дойдет вся эта история?

– Да ты что, папа, – Коля сделал вид удивленный и непонимающий. – Все совсем наоборот было. Да, я говорил, что мой дед – генерал Головин, но я же, наоборот, просил ничего ему не говорить, потому что у деда давление и все такое. Я же хотел как лучше.

Родислав ему не верил, потому что давно уже понял, что его сын – лжец, каких мало. Но у него не было ни малейшего желания затевать длительную разборку, повышать голос, сердиться, наказывать… Повзрослеет – поумнеет, думал он, всем пацанам в его возрасте хочется денег, они еще не понимают, что их надо зарабатывать, а не получать даром. Ведь если ребенок с самого рождения все получает даром, не затрачивая труда, то откуда взяться пониманию того, что деньги зарабатываются трудом? Это приходит только с годами, надо просто набраться терпения. Будем надеяться, что у Кольки хватит мозгов не вляпаться во что-нибудь посерьезнее.

– Ты маме скажешь? – робко спросил сын.

– Обязательно.

– А может, не надо?

– Надо. У меня от мамы нет секретов. Мама должна знать, что с тобой происходит.

– Она будет ругаться… – заныл Николаша.

– Конечно, будет. И правильно, ты это заслужил. Иди делай уроки.

Коля понуро поплелся в детскую, где над домашним заданием корпела Леля. Родислав подумал, что теперь в комнате детей и вправду стало совсем тесно: с тех пор как Леля пошла в школу, пришлось поставить второй письменный столик, совсем маленький, но он занял весь остаток свободного пространства. Придется разводить ребят по разным комнатам, а это означает, что у Любы и Родислава больше не будет собственной спальни, спать им придется в гостиной, которая до сих пор выполняла функцию общей комнаты и одновременно комнаты для гостей: здесь спали Клара Степановна, если оставалась ночевать, и Тамара с Григорием, когда приезжали в Москву повидаться с Романовыми.

Скоро придет Люба, будет готовить ужин. Разумеется, она расстроится, узнав про Колькины похождения, но не сказать ей нельзя, хотя и говорить не хочется: Родислав не любил, когда у жены плохое настроение. Он разложил на столе в гостиной свои черновики – надо представить на кафедру хоть какие-то материалы диссертации, хотя бы первую главу. Начинается третий год обучения в адъюнктуре, по-хорошему он до Нового года должен обсудить на кафедре первый вариант всей диссертации, к 1 марта представить окончательный вариант, к 1 мая устранить высказанные рецензентами замечания и до сентября, то есть до окончания срока обучения, подготовить диссертацию к представлению в Ученый совет, но о таком графике не может быть и речи, Родислав еще не обсуждал даже первую главу. Научный руководитель теребит, начальник кафедры тоже задает вопросы, так что нужно напрячься и сделать хоть что-нибудь. Конечно, никто слишком сильно на него давить не станет, все-таки зять замминистра, но очень не хочется, чтобы тестю нажаловались на безделье родственника.

Он лениво перебирал отрывочные записи, прикидывая, как бы их скомпоновать, чтобы получилась видимость связного текста, когда зазвонил телефон.

– Родислав? – послышался голос Татьяны Федоровны Кемарской. – Вы дома?

«А где же еще?» – чуть не сорвалось у него с языка.

– Дома, – тем не менее вежливо ответил он.

– Можно Ларочка придет к вам мультики по телевизору посмотреть? А то у нас телевизор сломался, прямо не знаю, куда обращаться и что делать, чтобы починили.

– Конечно, пусть приходит, – вздохнул Родислав с облегчением.

Ну вот, вопрос решился сам собой, соседская девочка будет смотреть мультфильмы по телевизору, какая уж тут работа. Он сложил бумаги в папку и заглянул в комнату к детям.

– Ребята, сейчас Лариса придет телевизор смотреть.

– А что, у нее своего телевизора нет? – спросила Леля, не поднимая головы от тетрадки.

– У них телевизор сломался. Лелечка, ты все уроки сделала?

– Почти, мне только чуть-чуть осталось.

– Ладно, потом доделаешь. Закрывай тетрадку, и пойдем включать мультики.

– Я не хочу мультики. – Девочка упорно не смотрела на отца. – И Лариску не хочу, я ее не люблю. Она плохая.

– Да ты же ее совсем не знаешь! – удивился Родислав.

– Нет, знаю, – заупрямилась Леля. – Она летом целых три дня у нас на даче жила, я хорошо помню. Она злая и вредная.

– Лелька, не дури, – неожиданно вмешался Коля. – Как тебе не стыдно? У Ларисы такое горе, у нее мама умерла, папа в тюрьме, она совсем одна осталась со старой бабкой, ей даже поговорить не с кем, а тебе жалко, что она придет к нам в гости телик посмотреть? Не думал, что у меня сестра такая жадина и вредина. И ты подумай, в какое положение ты ставишь папу? Папа разрешил Лариске прийти, она сейчас придет, а ты выкаблучиваешься. Давай кончай выдуриваться, закрывай свои тетрадки, и пошли вместе с Лариской мультики смотреть. О, слышишь, она уже в дверь звонит.

Коля сорвался с места и побежал открывать дверь. Родислав с интересом наблюдал за сыном. Он был не настолько слеп, чтобы не понимать: Николаша подлизывается.

– Заходи, Лариса, – послышался из прихожей его приветливый голос. – Хорошо, что ты пришла. Мы как раз собирались мультики смотреть и чай пить. Будешь с нами чай? Мама вкусные кексы испекла, мы с Лелькой ей помогали. Если хочешь, мама и тебя научит. Проходи, не стесняйся. Леля! Лелька! Выходи! К нам Лариса в гости пришла.

Леля вышла из комнаты, молча кивнула Ларисе и уселась на диван, в самый уголок. Родислав включил телевизор, а Коля помчался на кухню ставить чайник. Он без умолку болтал, подливал Ларисе чай, подкладывал в Ларисину тарелку крохотные кексики с изюмом и конфеты из большой коробки, весело комментировал происходящее на экране и вообще вел себя, как радушный, гостеприимный хозяин. Родислав предоставил детям развлекаться самостоятельно и уединился на кухне, листая газету и ожидая жену.

Через какое-то время рядом с ним возникла Леля.

– Папа, можно я пойду в свою комнату?

– А что, мультики закончились?

– Нет еще, но я не хочу их смотреть. Я не хочу с Ларисой. Я ее не люблю.

– Лелечка, это невежливо. Человек пришел к нам в гости…

– Я ее не звала. Можно я пойду к себе?

Родислав с сожалением оторвался от газетной статьи, в которой подробно анализировались итоги минувших Олимпийских игр, и вышел в гостиную.

– Ребята, Леле нужно доделать уроки, пусть она идет к себе, а вы тут продолжайте. Скоро придет тетя Люба. Лариса, ты останешься с нами ужинать?

– А можно? – Девочка обрадованно вскинула голову.

– Ну конечно, – улыбнулся Родислав. – Мы все тебя приглашаем.

Вернувшаяся с работы Люба искренне обрадовалась, увидев Ларису.

– Кто поможет мне готовить ужин? – весело спросила она.

– Я, – тут же вызвался Коля.

– А мне можно тоже? – спросила гостья.

– Отлично! С двумя помощниками я управлюсь гораздо быстрее. Сейчас я переоденусь, вымою руки и позову вас на кухню помогать. Допивайте пока чай.

Родислав прошел в спальню вслед за женой.

– Как хорошо, что Лариса к нам пришла, – искренне сказала Люба, снимая пиджак и блузку. – Меня все время мучает, что мы ничего не делаем для этой семьи. Татьяна Федоровна от любой помощи отказывается. У нее на все один ответ: «Мы не нищие».

– У них телевизор сломался, – пояснил Родислав. – Татьяна ноет, что не знает, куда бежать и к кому обращаться.

– Ну, этот вопрос я решу завтра же. Скажу Ларисе, что телевизор им починят. А что у нас делается?

– Кольку замели за спекуляцию.

– Ка-ак?! – ахнула Люба, опускаясь на кровать. – Когда?

– Сегодня. Пришлось идти в милицию выцарапывать его из лап правосудия. Его чуть было на учет не поставили. Нам всем только этого не хватало. Если бы твой отец узнал, его инфаркт бы хватил.

– Господи! – Люба схватилась за сердце. – Что же это такое? Чем он спекулировал?

– Пытался продать книги, которые дед подарил ему на день рождения. Строго говоря, это, конечно, не спекуляция, для состава нужна скупка с целью перепродажи, а скупки не было, он свое продавал. Но сам факт торговли с рук, да еще в его возрасте… Одним словом, ничего хорошего. Зато теперь он подлизывается изо всех сил. Он очень помог мне с Ларисой.

– В каком смысле? – удивилась Люба.

– Лелька чуть истерику не закатила, ей, видите ли, Лариса не нравится. А Коля взял все на себя, и Лельку приструнил, и гостью развлекает. Знаешь, я начинаю понимать наших мам, и твою, и мою: на него невозможно долго сердиться, он как-то легко находит путь к прощению. Я был так зол на него, когда сидел в милиции и уговаривал спустить все на тормозах, чтобы дед не узнал! И пока домой шел – думал: приду – убью. А теперь вот тебе рассказываю, а сам хочу, чтобы ты не сердилась и его чтоб не ругала. Хочу, чтобы вечер прошел мирно и радостно. И куда вся злость делась?

Люба повесила костюм в шкаф и переоделась в домашнюю одежду.

– Я не буду его ругать, – улыбнулась она. – И сердиться не буду. Сейчас приготовим ужин, сядем все вместе за стол и устроим добрые вечерние посиделки с чаем, плюшками и телевизором. Хорошо, что Лариса пришла, пусть девочка побудет в нормальной обстановке, среди других детей, а то она все с бабкой да с бабкой. Если бы не мы с тобой, она бы жила с отцом…

– Любаша, не надо, – жалобно попросил Родислав. – У меня и так до сих пор все внутри болит.

– У меня тоже, – вздохнула она. – Мы с тобой виноваты, и вину надо как-то искупать. Мы должны делать для Ларисы все, что можно. И для Татьяны Федоровны тоже.

Пока готовили ужин, Леля так и не вышла из детской. За столом она сидела молча, быстро поела и, сославшись на недоделанные уроки, снова ушла. В остальном же вечер прошел именно так, как хотелось Родиславу, – мирно и весело, Коля и Лариса помогли Любе убрать со стола и помыть посуду, после чего за накрытым скатертью столом в гостиной играли в лото и вполглаза смотрели телевизор.

Когда ложились спать, Родислав завел разговор об отдельных комнатах для детей.

– Я согласна, Родинька, это необходимо, но мы пока не можем себе этого позволить. Если разводить детей по разным комнатам, а нам с тобой переселяться в гостиную, придется менять всю мебель. Нашу спальню надо будет продавать, покупать в гостиную новый диван, раскладной, и обставлять комнаты детей. У нас нет на это денег.

Родислав смущенно умолк. Он как-то ухитрился на этот вечер забыть о том, что существенная часть их общего бюджета уходит к Лизе и Дашеньке.

– Но ведь это не навсегда, – оправдывался он, – еще четыре месяца – и Лиза выйдет на работу. Тогда с деньгами станет посвободнее. В конце концов, мебель можно оформить в кредит.

– Можно, – согласилась Люба. – Если мы с тобой решили переселять детей, то надо уже сейчас думать о мебели, заранее. Я поговорю на работе, узнаю, на что можно встать в очередь. Кажется, мне говорили, что у нас будут распределять хорошие румынские диваны. Нужен будет нормальный письменный стол для Лели, и кровать ей тоже нужна новая, она быстро растет, у нее уже ножки упираются в спинку дивана. И книжные полки надо покупать, хорошо бы югославские, а то наши, советские, такие громоздкие, страшные… Ничего, я завтра же начну всем этим заниматься.

– Я тоже подключусь, – пообещал Родислав, – у одного моего знакомого жена, кажется, как-то связана с мебелью. И Аэллу можно попросить, она что угодно достанет.

– Да, правильно. Родик, а что наша Лелька имеет против Ларисы? Чего они не поделили?

– Да я не понял. Лелька твердит одно: она плохая, злая, я ее не хочу. И ничего не объясняет.

– Вообще-то у Лельки чутье, – задумчиво произнесла Люба. – Может быть, эта девочка и в самом деле с гнильцой? Мы с тобой пока ничего не видим, а Лелька уже чувствует.

– Все может быть. Но разве это имеет значение? Мы виноваты и должны искупать свою вину, какая бы Лариса ни была.

– Ты прав. Давай спать, Родинька.

* * *

– Ну и чего, починили они бабке телевизор?

– Фу, – презрительно фыркнул Ворон, – какая ерунда тебя интересует! Что тебе с того телевизора?

– Нет, – упрямо возразил Камень, – это принципиально. Я должен понимать, до какой степени Романовы готовы брать на себя проблемы соседей.

– Да готовы они, готовы. На другой день Люба позвонила в ателье, вызвала мастера, попросила Родислава поприсутствовать, когда тот придет, и расплатиться с ним. Доволен?

– Вполне. Ты еще про Лизу мне не сказал.

– А чего про нее говорить? Сидит с малышкой, ждет Родислава, к его приходу старается быть красивой, но все равно периодически срывается и устраивает ему сцены.

– Пьет?

– Ну… – Ворон задумчиво поднял голову и нацелился клювом на ползущую по дубовому листу гусеницу. Поразмышлял немного, потом сделал быстрое незаметное движение, склюнул длинное зеленоватое тельце, проглотил, потряс головой. – У людей это называется «попивает».

– Это как же? – заинтересовался Камень.

– Ну так, по чуть-чуть. Шампанское она, понимаешь ли, любит. Но и от рюмочки коньячку не отказывается. Нет, это не то чтобы каждый день и помногу, так, от случая к случаю, под настроение.

– Что же, она и ребенка грудью продолжает кормить? – ужаснулся Камень.

– Да нет, не волнуйся, у нее уже молоко закончилось. Она смесями кормит, детским пюре, в общем, все как положено. И ты не думай, она пьяная не валяется, просто позволяет себе расслабиться с подружками. Ей же скучно целыми днями одной, Родислав приезжает два-три раза в неделю, а остальное время ей даже поговорить не с кем. Вот она и приглашает к себе подружек всяких, когда одних, когда с кавалерами, и под хорошую беседу позволяет себе принять граммулечку. Что в этом плохого?

– В самом факте – ничего, – очень серьезно ответил Камень. – Но плоха тенденция. Раньше она, как я понял из твоих рассказов, пила только шампанское и только с Родиславом, а теперь и коньяк в ход пошел, и общество другое. Не нравится мне это.

– Да брось ты, – Ворон щелкнул клювом для обозначения беззаботности. – Ничего страшного, если женщина поднимает себе настроение в разумных рамках.

– А что Родислав? Написал он свою первую главу?

– Написал с грехом пополам и даже на заседании кафедры обсудил. Его, как ты понимаешь, критиковали не сильно, но замечаний, хоть и в мягкой форме, наделали много. У них это называется «принять за основу». То есть признали, что материалы для первой главы есть, но считать это полноценным разделом диссертации пока нельзя. Ну хоть что-то.

– Обидно, – расстроился Камень. – Такой неглупый парень этот Родислав, а диссертацию написать не может. Мозгов не хватает, что ли?

– Да лень ему! С мозгами у него все в порядке, но ему неохота напрягаться. На научную работу его никогда не тянуло, у него цель – попасть в Штаб и ездить с проверками, вот чего ему хочется. И он к своей цели планомерно движется, он в этом Штабе уже почти со всеми перезнакомился и по-дружился. Одним словом, человек делом занят, а ты с глупостями пристаешь. Диссертацию ему подавай! Обойдешься.

– Злой ты, – печально констатировал Камень. – Недобрый.

* * *

В январе, во время школьных каникул, Лариса заболела. Сначала казалось, что это обычная простуда, и Татьяна Федоровна не придала ей большого значения. Ну кашляет девчонка, ну температурка небольшая – подумаешь, большое дело. Поболеет три денечка и выздоровеет. Однако Лариса не выздоравливала, и, хотя температура сильно не повышалась, она с каждым днем слабела, становилась все более бледненькой, плохо кушала и жаловалась на головокружение.

О болезни девочки Романовы узнали только тогда, когда Татьяна Федоровна позвонила Любе и спросила, как звонить в поликлинику, чтобы вызвать врача.

– Сколько дней Лариса болеет? – встревоженно спросила Люба.

– Да уж восемь, наверное. А то и десять. Как Новый год справили, так она и заболела.

– И вы до сих пор не показывали ее врачу? Почему? Чего вы ждали?

– Так зачем нам врач-то? Врач нужен, чтоб справку дать, освобождение от школы, а у Ларки и так каникулы были, зачем ей справка? Вот каникулы кончились, а она в школу идти не может, потому и справка нужна.

Люба продиктовала ей телефон поликлиники и попросила обязательно позвонить, когда придет врач.

– Я буду на работе, но Родислав подойдет и послушает, что скажет доктор. Может быть, нужны какие-то лекарства, витамины, он все купит и принесет.

Вечером Родислав сообщил жене, что спускался к соседям, когда пришел врач. У Ларисы подозрение на пневмонию, но нужно делать рентген в поликлинике, чтобы уточнить диагноз, а до поликлиники девочка просто не дойдет. Врач настаивала на госпитализации, собиралась уже вызывать машину, но Татьяна Федоровна забрать девочку не позволила и ударилась в слезы и причитания по поводу того, что ее кровиночку собираются у нее отнять и заморить. Все лекарства, которые врач прописал, Родислав купил и принес.

– Надо завтра же отвезти Ларису на рентген, – решительно сказала Люба. – Если это пневмония, то с ней шутить нельзя. Ты можешь помочь?

Родислав пообещал все сделать и на следующий день взял Ларису на руки, отнес в машину и отвез в поликлинику. Рентгенограмма подтвердила первоначальный диагноз: пневмония. Врач снова предложила положить девочку в больницу, но Татьяна Федоровна и на этот раз отказалась.

– Я сама ее выхаживать буду, – заявила она. – У моей дочки-покойницы два раза пневмония была, и ничего, без всяких там больниц обошлись, сами справились.

Вечером Люба пришла к ним, долго и обстоятельно беседовала с бабушкой Ларисы, уговаривая ее согласиться на госпитализацию, но успеха не добилась.

– Ее там заморят, – причитала Татьяна Федоровна. – Ее залечат, инвалидом сделают, знаю я эти больницы, меня к ней пускать не будут, а няньки да медсестры к больным деткам сутками не подходят, не ухаживают, белье не меняют, в туалет не водят, и кормят хуже, чем в тюрьме. Нет, нет и нет.

– Тогда я заберу ее к нам, – твердо сказала Люба. – Сегодня пятница, впереди два выходных, и у меня еще есть три отгула, хотя бы пять дней я побуду с Ларисой.

– Я что, сама не могу со своей внучкой побыть? – сердито спросила Кемарская. – Думаешь, я совсем старая и беспомощная? Нам подачки не нужны, мы сами справимся.

Люба махнула рукой и ушла. Но среди ночи ее разбудил телефонный звонок Кемарской: Лариса задыхается и так ослабела, что не может дойти до туалета. Люба, накинув шубу поверх ночной сорочки, бросилась на второй этаж.

– Вам врач уколы прописал?

– Вроде говорила она что-то про уколы… – растерянно пробормотала Татьяна Федоровна. – Да я их делать не умею.

– Вы должны были сказать врачу, чтобы вам присылали медсестру. Вы сказали?

– Нет… А что, она сама не соображает, что раз прописала ребенку уколы, так надо и о медсестре позаботиться? За что она зарплату получает?

– Татьяна Федоровна, это ваш ребенок, и заботиться о нем должны вы, а не врач, у которого таких детей – целый участок. Она не может думать обо всех и обо всем. Где рецепты?

– Да вон лежат.

Люба быстро просмотрела выписанные врачом рецепты: помимо таблетированных препаратов и микстур, там были рецепты и на ампулы – уколы следовало делать два раза в сутки.

– Где то, что принес Родислав?

Татьяна Федоровна, поджав губы, молча поставила перед Любой коробку из-под обуви, в которой были беспорядочно свалены лекарства. Люба быстро нашла нужные ампулы.

– Сейчас я принесу шприц и сделаю укол.

– А ты разве умеешь?

– Умею. Меня еще в детстве научили. И Леля у меня слабенькая росла, часто болела, так что практика у меня большая.

Она вернулась домой, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить мужа и детей, достала шприц, иголки, спиртовой раствор и металлическую емкость для стерилизации и снова спустилась в тридцать четвертую квартиру. Лариса по-прежнему дышала с трудом, губы стали синюшными, и Татьяна Федоровна перепугалась не на шутку. Люба сделала укол, и через некоторое время девочке стало легче.

– Я забираю ее, – сказала Люба тоном, не терпящим возражений. – Вы сами не справитесь. Ларисе нужно постоянно делать дыхательную гимнастику, я знаю какую и буду с ней заниматься. Нужно делать уколы. И капельницы надо ставить. Я завтра с утра вызову медсестру, пусть прокапает Ларису.

– Да где ж ты ее возьмешь в субботу-то? – всплеснула руками Кемарская.

– Найду.

Завернув девочку в одеяло, Люба подхватила ее на руки и понесла к лифту. Десятилетняя Лариса росточка было невысокого и весила совсем мало, но Любе было тяжело, и она пожалела, что не разбудила Родислава. Однако она справилась и благополучно доставила ребенка в свою квартиру и уложила в гостиной на диване.

Она очень старалась не шуметь, но Леля все равно проснулась.

– Мам, что случилось? Это кто на диване?

– Это Лариса. Она серьезно больна, ей нужен уход.

– И что, она будет здесь болеть, у нас?

– Лелечка, я буду за ней ухаживать. Это ненадолго, только пока она не оправится и не окрепнет немножко.

– А что с ней?

– Воспаление легких.

– Это заразно?

– Ну что ты, конечно, нет. Ты можешь спокойно общаться с Ларисой, сидеть с ней, читать ей вслух. Вы можете вместе смотреть телевизор.

– Зачем читать ей вслух? Она что, читать не умеет? Она же старше меня.

– Она умеет читать, но сейчас Лариса очень слабенькая, у нее нет сил даже держать книжку в руках.

– И она теперь все время будет тут лежать и мешать нам?

– Да, – жестко ответила Люба. – Она будет лежать здесь, потому что она больна и нуждается в помощи. Вспомни, когда ты болела, ты тоже целыми днями лежала здесь, вот на этом самом диване, но никто ведь не жаловался и не говорил, что ты всем мешаешь. Ты меня удивляешь, Леля. Я думала, что вырастила добрую девочку, которая никогда не откажет людям в помощи.

Леля нахмурилась и ушла досыпать. До самого утра Люба просидела рядом с Ларисой, прислушивалась к ее дыханию, щупала лоб и считала пульс. Утром она первым делом позвонила Аэлле.

– У тебя есть толковый педиатр и медсестра, которая может приехать на дом поставить капельницу?

– Прямо сегодня? – деловито уточнила Аэлла.

– Прямо сейчас.

– Но ты же понимаешь, что бесплатно они не поедут, тем более в субботу.

– Я заплачу.

– Хорошо. Я перезвоню тебе.

Аэлла нашла и врача, и медсестру, которые приехали почти одновременно. Во время обеда Лариса лежала с воткнутой в вену иглой, а медсестра читала ей вслух книжку. Когда капельница закончилась и медсестра уехала, к Ларисе подошла Леля.

– Тебе очень плохо? – спросила она.

– Нормально, – негромко ответила девочка. – Вчера было хуже.

– Хочешь, поиграем во что-нибудь?

– Да ты что, я встать не могу.

– Не надо вставать. Можно в города поиграть или в рифмы.

Но оказалось, что играть в города у Ларисы не получается, через несколько ходов она сдавалась, потому что знала совсем мало названий. С игрой в рифмы тоже не заладилось, у Ларисы напрочь отсутствовал поэтический слух. Леля предложила игру в омонимы, но Лариса не знала, что это такое.

– Давай лучше в карты играть, – сказала Лариса.

– В карты я не умею, – растерялась Леля.

– А я тебя научу. Тащи колоду, будем играть в «Верю – не верю».

Любе эта затея не очень понравилась, она не была сторонницей того, чтобы дети сызмальства приучались к картам, вот за Николашей не уследили вовремя, и ничего хорошего из этого не получилось, родителей без конца вызывают в школу, когда ловят парня за карточными играми на деньги со старшеклассниками. Но, с другой стороны, Леля преодолела неприязнь к соседской девочке и проявила инициативу в том, чтобы помочь развлекать больную, и эту инициативу следует поддержать. Люба молча выдала дочери колоду карт и продолжала заниматься домашними делами. Рядом все время бестолково толклась Татьяна Федоровна, которой хотелось быть рядом с внучкой, но которая не могла найти себе применения. Люба видела, что Родислава старуха Кемарская ужасно раздражает, но ничего не могла поделать.

– Потерпи, Родинька, – шепотом говорила она, – это всего на несколько дней. Ну хочешь – съезди к Лизе, проведи у нее вечер, а то нас действительно многовато на одной площади.

Родислав благодарно поцеловал жену в щеку и уехал. Коля после школы ушел с приятелями и вернулся, когда Люба уже покормила всех ужином, а Татьяна Федоровна ушла к себе.

– Ну, как наш лазарет? – весело спросил он.

Люба посмотрела на сына и увидела здоровенный синяк на правой скуле и ссадину на челюсти.

– Это что? – строго спросила она. – Ты опять подрался?

Вопрос был сформулирован со свойственной Любе деликатностью. Коля никогда не был драчуном и не занимался спортом, он больше специализировался на азартных играх, в которых весьма преуспел. Синяки и ссадины свидетельствовали только об одном: ему били морду. Вероятно, за не совсем честный выигрыш. Или за нежелание платить за проигрыш.

– Да ну, мам, не обращай внимания. Поцапались с пацанами, чего между своими не бывает. Ты же видишь, я цел и невредим.

– Ссадину надо обработать, – вздохнула Люба. – Ты дождешься, что отец запретит тебе из дома выходить, а в школу будет водить тебя за ручку. Ну когда ты возьмешься за ум, сынок?

– Мамуля, я держусь за него обеими руками, – пошутил Николаша. – Я же не виноват, что он все время выскальзывает. Такой он у меня прыгучий и увертливый, прямо как Колобок.

– Коленька, тебе осталось полтора года до поступления в институт. Ты хоть понимаешь, что, если ты не поступишь, тебя заберут в армию?

– А что плохого в армии? Все служат – и ничего.

– Как ты не понимаешь! Идет война в Афганистане. А если тебя туда пошлют? Там ведь настоящая война, а не учения, оттуда гробы приходят.

– Да ну, мамуль, что ты такое говоришь! Мне до армии еще два с лишним года, за это время любая война сто раз начнется и кончится. И вообще, я в армию не собираюсь, поступлю в институт, вот увидишь.

– Чтобы поступить, нужно заниматься, а не шляться с ребятами по подворотням и не играть в карты.

– Я все успею, мамуля, не волнуйся. – Он ласково обнял мать и зарылся носом в ее волосы: рослый, в отца, Николай в неполные шестнадцать лет был выше Любы. – Пойду проведаю, как там наша больная.

– С ней все в порядке, – сухо ответила Люба. – Садись, поешь.

– Сейчас вернусь.

Он вышел в гостиную и через несколько минут вернулся.

– Мам, там Ларка совсем одна лежит и скучает. У нее такой вид несчастный. Давай ты меня в комнате покормишь, я хоть с Ларкой поболтаю, а то на нее смотреть без слез невозможно.

Люба молча кивнула и стала собирать на поднос тарелки, хлебницу и приборы. Она была благодарна сыну за внимание к больной девочке, и сердиться на него как-то больше не хотелось. «Может, действительно поближе к окончанию школы за ум возьмется, – утешала себя Люба. – Он ведь способный, и память у него хорошая, и голова светлая, он может очень хорошо учиться, только не хочет. Бог даст, через какое-то время испугается остаться без института и сам поймет, что надо как следует готовиться и поступать».

Она поставила перед сыном ужин и подошла к Ларисе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, намного лучше, – вежливо ответила девочка.

– Сейчас сделаем еще один укольчик, потом будем ставить банки.

– Не надо банки, я боюсь. – Глаза Ларисы налились слезами.

– Чего ты боишься, дурочка? – улыбнулась Люба. – Это же не больно.

– Да, не больно, но зато страшно. Такой огонь синий… Я боюсь, а вдруг вы меня подожжете.

– Мама никогда никого не поджигала, – вмешался Коля. – Она мне и Лельке всю жизнь банки ставила и ни разу нас не обожгла. У нее рука легкая. А если ты боишься, то я могу постоять рядом и подержать тебя за руку. Хочешь?

– Хочу, – слабо улыбнулась Лариса. – А что у тебя на лице? Ранка?

– А, пустяки, царапина, – он беззаботно махнул рукой. – В темноте дерево не увидел и о ветку поцарапался.

Синяка с другой стороны Лариса, к счастью, не заметила.

Поздно вечером, когда все дети улеглись спать, Люба, ожидая Родислава, подводила финансовые итоги, которые оказались весьма неутешительными. Как она ни экономила, но на новогодний праздник пришлось потратиться, и на продукты, и на подарки детям, отцу и Кларе Степановне. Выплата Лизе, слава богу, кажется, последняя, с 1 февраля она должна выйти на работу. Аэлла предложила чеки Внешпосылторга по номиналу, она регулярно получала их от каких-то знакомых и всегда предлагала Романовым, потому что если покупать у спекулянтов, то получалось в несколько раз дороже, и Люба никогда не отказывалась: в магазинах «Березка» можно было купить такие вещи, которые в обычных магазинах не продавались. Родиславу очень хотелось хороший телевизор, «Грюндиг» или «Панасоник», и они копили чеки, чтобы сделать покупку. Так что, несмотря на режим жесткой экономии, чеки Люба взяла. Лекарства для Ларисы стоили недорого, сущие копейки, а вот приехавший частным образом и в выходной день врач обошелся в приличную сумму, и еще большая сумму пойдет на оплату услуг медсестры, которая будет приезжать все пять дней, чтобы ставить капельницы. Что же остается? Совсем мизер, а до зарплаты еще целая неделя. Как ее прожить? И на новую мебель опять ничего не удалось отложить.

* * *

Лариса поправлялась быстро, и, когда миновали выходные и три дня Любиных отгулов, девочку вполне можно было возвращать бабушке, но Татьяна Федоровна отчего-то не торопилась забирать внучку, а Романовым самим ставить вопрос было неудобно: получалось, что они хотят поскорее избавиться от обузы.

– Ой, я вам так благодарна, так благодарна, – причитала Кемарская. – Ларочке так хорошо у вас, и с детками вашими она общается, и присмотрена, и ухожена, прямо как в раю. Все равно как с родной матерью. – В этом месте Татьяна Федоровна обычно пускала слезу. – Вот Наденька-то моя, покойница, порадовалась бы за дочечку свою. Ларочка прямо на глазах расцветает.

После таких пассажей у Любы и Родислава язык не поворачивался сказать, что девочка может возвращаться домой. Люба уходила на работу, и на смену ей ровно в девять утра являлась Татьяна Федоровна, которая делала вид, что ухаживает за внучкой, а на самом деле мешала Родиславу работать, потому что все время хотела или смотреть телевизор, или разговаривать, или пить чай. Стоило ему устроиться со своими бумагами в гостиной, как тут же выяснялось, что Ларочке надо почитать вслух или по телевизору идет интересная передача, он собирал документы и уходил на кухню, но через короткое время там появлялась Кемарская и просила разрешения попить чайку или подогреть еду для Ларисы. Родислав снова перемещался в гостиную, но тут выяснялось, что Ларисе надо спать, он уходил в детскую, но возвращалась из школы Леля и садилась за уроки. Николаша, убедившись, что за битую физиономию репрессий больше не будет, перестал обращать на Ларису внимание и изображать заботливого друга, после уроков пропадал где-то и возвращался только вечером, а вот Леля, несмотря на выказанную ранее неприязнь к соседке, вела себя доброжелательно и проводила с Ларисой все время, свободное от уроков.

Наконец участковый врач сказал, что Лариса здорова и может ходить в школу. Татьяна Федоровна переселила внучку домой, и все снова пошло прежним порядком. Любе даже показалось, что наступает какая-то новая полоса – полоса облегчения и улучшения. И Лариса выздоровела, и выплаты Лизе прекратились, и Аэлла сообщила, что югославские книжные полки и немецкий письменный стол для Лели можно будет приобрести уже через три недели, и даже очередь на румынский диван подходит быстрее, чем Люба рассчитывала. Конечно, денег на покупку всего сразу не было, но можно было обратиться к Николаю Дмитриевичу, да и у Клары Степановны кое-какая сумма отложена, она не откажет дать в долг. Одним словом, жизнь стала налаживаться.

Если бы не Лиза и ее ребенок… Люба свято соблюдала условия договора, но с каждым месяцем это становилось все труднее. Она-то рассчитывала, что со временем ей станет легче, она привыкнет и перестанет так остро реагировать на происходящее, однако все оказалось наоборот. Чем старательнее она соблюдала этот проклятый договор, тем благодарнее был Родислав, он старался изо всех сил помогать по дому и быть хорошим отцом для детей и хорошим мужем, он вел себя так, что Люба начинала любить его еще сильнее, а чем сильнее она его любила, тем больше старалась сделать так, чтобы ему ни за что не захотелось бросить ее. Она еще больше усилий прилагала к тому, чтобы Родиславу приятно и радостно было возвращаться домой, чтобы дом был, как завещала Анна Серафимовна, островом мира, согласия и покоя, а для этого следовало еще более тщательно соблюдать условия договора, и Родислав был благодарен ей за это, и… Возник порочный круг, вырваться из которого не было никакой возможности. Сейчас Люба любила своего мужа так, как не любила ни в юности, ни в первые годы их брака. И чем сильнее любила, тем болезненнее была ревность к Лизе.

Как ни странно, к Лизиному ребенку она совсем не ревновала. Люба проявляла искренний «дружеский» интерес к Даше, все время спрашивала Родислава о малышке, сетовала вместе с ним на Лизину безалаберность и по репликам мужа, по выражению его лица и по интонациям понимала, что к ребенку он относится довольно равнодушно. Просто у него не хватило мужества в свое время заявить Лизе, что этот ребенок ему не нужен. А Даша ему действительно не нужна, у него есть двое детей, и инстинкт отцовства он полностью удовлетворил.

Зато Лиза ему по-прежнему нужна, Люба это чувствовала, и от этого все время было больно.

* * *

В этот мартовский вечер все было как обычно. Родислав уехал к Лизе, Леля сидела в детской, Коля проводил время с друзьями, а Люба, сидя за столом на кухне, составляла план предстоящих в связи с расселением детей покупок, стараясь рационально разделить их на первоочередные и те, которые могут подождать, чтобы правильно рассчитать бюджет. Радио бормотало что-то вполголоса, но Люба не прислушивалась: только что закончился Двадцать шестой съезд КПСС, и ни по радио, ни по телевидению не говорили ни о чем, кроме материалов съезда и его итогов.

Звонок в дверь заставил ее невольно поморщиться: у Родика и Коли есть ключи, значит, это может быть только Татьяна Федоровна с очередной проблемой. Вздохнув, Люба пошла открывать.

Но к ее удивлению, на пороге стоял сын Коля в сопровождении молодой девушки со строгим, неулыбчивым лицом.

– Любовь Николаевна? Здравствуйте. Я – инспектор по делам несовершеннолетних лейтенант милиции Еремина Елена Анатольевна. Вы разрешите войти?

По Колиному убитому виду, по его опущенным плечам и виноватому лицу Люба сразу поняла, что сын опять попал в переплет. Неужели снова драка? Следов побоев на первый взгляд не видно…

Они прошли в гостиную, где Леля смотрела мультфильмы.

– Лелечка, иди к себе, пожалуйста, – дрожащим голосом попросила Люба, – у нас взрослые разговоры.

– Ну мам, – заныла девочка, – тут такое интересное!

– Вы не возражаете, если мы с вами поговорим на кухне? – смущенно спросила Люба.

– Мне все равно, – строго произнесла лейтенант Еремина.

Они перешли в кухню, Люба предложила чаю, от которого инспектор отказалась.

– Любовь Николаевна, откуда у вашего сына чеки Внешпосылторга?

– Чеки? – Люба оторопела. – Откуда у него чеки?

– Вот я и спрашиваю, откуда они. Ваш сын был сегодня задержан возле магазина «Березка», где продавал чеки по цене три к одному. При задержании у него был изъят чек на десять рублей, который он пытался продать за тридцать. Николай отказывается назвать источник приобретения чеков. Может быть, вы знаете, где он их взял?

– Одну минуту, – произнесла Люба онемевшими губами.

Она прошла в спальню, открыла шкаф и достала конверт, в который складывала купленные у Аэллы чеки. Внимательно пересчитала – не хватало двух чеков, на двадцать пять рублей и на десять. Она не могла ошибиться, ведь она так тщательно ведет бюджет, учитывает каждый рубль и всегда точно знает, сколько денег и на что потрачено и сколько осталось. И чеки эти она пересчитывала совсем недавно, когда они с Родиславом прикидывали, когда покупать новый телевизор: сейчас или попозже, то есть купить подешевле, но уже в нынешнем месяце, или еще подождать, подкопить и купить телевизор подороже.

Вернувшись в кухню, она села за стол и некоторое время молчала.

– Коля взял чеки дома. Он их не украл и ни у кого не скупал, – наконец выговорила она.

– Вы сами дали ему эти чеки?

Люба продумала каждое слово, чтобы не навредить сыну.

– Нет, я сказала ему, что он может взять чеки на тридцать пять рублей, когда ему будет нужно. И показала, где они лежат. Вероятно, он их и взял сегодня, когда я была на работе. Поэтому и получилось, что я об этом не знаю.

Еремина тяжело вздохнула и с укором посмотрела на Любу.

– Зачем вашему сыну чеки Внешпосылторга? Что он собирался на них покупать?

– Он хотел фирменные джинсы. Мы с мужем посоветовались и разрешили ему. У Коли в мае день рождения, вот мы и решили… как подарок.

– Любовь Николаевна, а вам не кажется, что Николай как-то своеобразно распоряжается подарками? Полгода назад он пытался продать с рук книги, которые ему подарил ваш отец, теперь он продавал чеки, на которые должен был купить себе джинсы. Это входит в привычку.

– Имею право, – подал голос Коля. – Раз подарок, значит – мое, как хочу, так и распоряжаюсь.

– Вот тут ты очень ошибаешься, – усмехнулась Еремина. – Чеки Внешпосылторга не подлежат скупке и продаже, они приравнены к валюте. Тебе это известно?

– Нет, – Коля посмотрел ей прямо в глаза. – Я знал, что их можно перепродать по цене три к одному, и хотел выручить деньги, чтобы сделать всем подарки – маме, папе, сестренке. Я подумал, что без джинсов обойдусь, а за тридцать пять рублей чеками можно выручить сто рублей. Представляете, Елена Анатольевна, какие подарки я бы всем купил? Это был бы настоящий праздник для всех! Я бы маме французские духи купил за сорок пять рублей…

– Хватит, – оборвала его Еремина. – Это все ты потом своей маме расскажешь. Имей в виду, Николай: еще раз попадешься – поставлю на учет.

– Я понял, Елена Анатольевна! – радостно вскинулся Коля, поняв, что самое страшное уже позади. – Мам, ты у Лельки уроки проверила или мне проверить?

«Началось, – с тоской подумала Люба. – Сейчас он будет изображать любящего сына и брата, и мое сердце опять растает, и я не смогу сопротивляться и опять все ему прощу. Господи, ну почему у меня нет сил не любить его? Ведь я все вижу, все понимаю, а сделать ничего не могу. Я вырастила негодяя. И я ничего не могу с этим поделать».

– Иди проверь, – грустно ответила она. – И сам садись за уроки, уже поздно, а у тебя еще конь не валялся.

– Не волнуйся, мамуля, я спать не лягу, пока все не сделаю. Всего доброго, Елена Анатольевна.

Когда Коля вышел, Еремина сказала:

– Он ведь украл у вас эти чеки, правда?

Люба отрицательно покачала головой.

– Мы с мужем разрешили ему взять, когда будет нужно. Он ничего не крал.

– Любовь Николаевна, – голос Ереминой зазвучал неожиданно тепло, – я все понимаю, вы покрываете своего сына, как сделали бы девять матерей из десяти. Поверьте мне, я не собираюсь ставить его на учет, я не буду передавать материалы в комиссию по делам несовершеннолетних. Я обещала вашему мужу, что насчет Коли не будет никакой официальной информации, чтобы ваш отец ни о чем не узнал. Я дала слово и собираюсь его выполнять. Я с пониманием отношусь к вашей проблеме, у меня тоже очень строгие родители, и мне приходится многое от них скрывать, но и вы меня поймите. Коля проживает на моей территории, и за все, что он творит, в конечном итоге спрашивают с меня: почему допустила, что трудный подросток остается без воспитательного воздействия и без наказания, почему вовремя не пресекла, не приняла меры, не подключила родителей, школу и общественность? Эти вопросы будут задавать мне, и мне придется на них как-то отвечать. Как? Что я должна отвечать? Что меня Колины родители слезно умоляли не принимать официальных мер, чтобы Колин дедушка ни о чем не узнал? Вы поймите, в моих и в ваших интересах сделать так, чтобы Коля не совершал правонарушений. Вы уж примите какие-нибудь меры.

Люба подняла на нее больные глаза.

– Какие? – только и спросила она.

– Ну, я не знаю, пригрозите чем-нибудь, накажите. Вы же мать, в конце концов, вам виднее, как и чем можно воздействовать на вашего сына.

– Если бы так, – безнадежно вздохнула Люба. – Если бы я знала, как с ним можно справиться, я бы давно это сделала. Может, у вас есть готовые рецепты? Поделитесь со мной.

Еремина поднялась и пошла в прихожую одеваться.

– Надеюсь, мы поняли друг друга, – сказала она на прощание.

Закрыв за ней дверь, Люба заглянула в детскую, где Коля усиленно делал вид, что учит уроки. Прикрыв дверь, чтобы Леля ничего не услышала, она тихим холодным голосом сказала:

– Мой сын – вор. Это самый лучший подарок, который ты мог мне сделать. Спасибо, сынок.

И вышла, тихо притворив за собой дверь.

Ей хотелось плакать. Но она так давно не плакала, так давно старалась всегда держать себя в руках, что на мгновение показалось: плакать она разучилась вообще. В горле стоял ком, в голове бухал молот, но слез не было. Она ушла в спальню и легла на кровать, спрятав лицо в подушку. Через несколько минут скрипнула дверь, послышались тихие осторожные шаги. Коля сел рядом на край кровати и принялся гладить мать по спине.

– Измучил я тебя, мам. Ты меня прости. Ну что со мной сделаешь, если я такой неправильный? Мне очень нужны были деньги. А попросить у тебя я не мог, мне стыдно было просить такую сумму. И заработать мне негде. Я был уверен, что отыграюсь и все верну, ты бы даже не заметила. Я бы отыгрался и купил тебе эти чеки. Честное слово. Мам, мне очень стыдно, что так получилось.

Люба молчала и не шевелилась. Она хорошо знала цену этим словам, но точно так же хорошо знала и цену своим знаниям. Да, она все понимает, но за одно то, что он пришел к ней, что он просит прощения и гладит ее по спине, она готова опять простить его. Да будь проклято это лукавое материнское сердце!

– Мам, спасибо, что ты меня не выдала. Ты настоящий друг.

– Папа тоже так считает, – невольно вырвалось у нее.

– Что? – не понял Коля.

– Ничего. Иди к себе. Я не хочу тебя видеть.

– Мам, только папе не говори, ладно?

– Скажу. Я тебя уже предупреждала: у меня от папы нет секретов.

– Ну ма-ам…

– Иди, Коля, – устало повторила она. – Делай уроки. Я хочу побыть одна.

– Принести тебе чаю?

– Не надо.

– А может, водички попить?

– Ничего не надо. Иди, пожалуйста.

– Давай я тебя пледом прикрою, здесь прохладно.

Люба резко поднялась и села на кровати.

– У тебя большие долги? – спросила она.

– Стольник.

– Сколько у тебя есть?

– Семьдесят пять. Один чек я успел толкнуть.

Люба, не говоря ни слова, открыла шкаф и достала из конверта, в который складывала деньги на мебель, двадцатипятирублевую купюру.

– Возьми.

– Мам…

– Я не хочу ничего больше об этом слышать. Это деньги, которые отложены на твои книжные полки. Поживешь какое-то время без них, будешь складывать книги на полу. Оставить тебя без спального места я не могу, а без полок ты обойдешься. И будешь обходиться ровно столько времени, сколько будет продолжаться это безобразие. Уйди с глаз моих.

Сын продолжал сидеть на кровати, сжимая в руках деньги, и Люба поняла, что он собирается вынимать из нее душу до тех пор, пока она не смягчится окончательно и не простит его, а еще лучше – пока не пообещает ничего не говорить отцу. Этого она вынести уже не могла, развернулась и ушла на кухню, где заставила себя снова заниматься планированием покупок, только теперь уже исходя из бюджета, уменьшившегося на двадцать пять рублей.

* * *

К шестнадцатилетию Николаши расселение детей по разным комнатам было завершено. Теперь и Коля, и Леля могли приводить к себе друзей, не опасаясь помешать друг другу. Люба очень надеялась на то, что сын воспользуется возможностью общаться с товарищами дома и это оторвет его от карточных игр, но надежды не оправдались, парень по-прежнему где-то болтался и проводил время по своему разумению. Леля же, напротив, с удовольствием приглашала к себе подружек, и Люба всегда была им рада, поила чаем, угощала вкусностями и всех желающих учила печь пироги и пирожные.

После Колиного дня рождения пришла пора собирать детей на дачу. Любе на работе предложили путевку в отличный пионерский лагерь на Черном море.

– Возьмите, Любовь Николаевна, – уговаривал ее председатель профкома, – у вас сынок в выпускной класс переходит, ему нужно сил набраться, ведь такой ответственный год, а лагерь очень хороший, там два старших отряда для тех, кому пятнадцать-шестнадцать лет, ему скучно не будет.

Однако Коля ехать в лагерь категорически оказался.

– Да ну, мам, не хочу я. На даче такие классные ребята собираются, я их уже сто лет знаю, у нас своя компания. И Лелька присмотрена. Баба Клара уже старенькая, ей трудно одной, а я помогу, если что. Лельке без меня скучно будет.

Люба понимала, что в этой тираде главное – своя компания, а вовсе не сестра и не бабушка. Она хорошо помнила, как рвалась на дачу каждое лето и что значила для нее эта «своя компания». И хотя она прекрасно понимала, что на даче можно бесконтрольно делать все, что угодно, а в лагере это невозможно и именно поэтому сын не хочет ехать на море, сделать она ничего не могла. Не тащить же его силком, не отправлять, как посылку. Кроме того, есть опасность, что и в лагере Коля не оставит своего пристрастия к карточным играм, будет играть на деньги, попадется, директор сообщит на работу, и хорошо, если ей, Любе, а если Родиславу? Огласки не избежать, и генерал Головин обязательно узнает нелицеприятную правду о своем внуке. Пусть уж лучше на даче лето проводит, там если что и случится, то Родислав поедет и договорится с местной милицией.

За несколько дней до отъезда на дачу Люба пересмотрела детский гардероб и поняла, что без обновок не обойтись. Коле нужен новый спортивный костюм и кроссовки, Леле – шорты, несколько маечек и утепленная немаркая ветровка на случай холодной погоды. Выбрав время, она отправилась в «Детский мир». Выходя из подъезда, Люба наткнулась на Татьяну Федоровну, сидящую на лавочке.

– Ой, Любочка, хорошо, что я тебя встретила. Ты далеко собралась?

– В магазин. А что вы хотели, Татьяна Федоровна?

– Так я спросить хотела: можно Ларочка к вам придет? У вас так хорошо, такая обстановка добрая, она у вас прямо душой отогревается. А то ведь сиротиночка…

– Конечно, пусть приходит. Только у нас сейчас никого нет, кроме Лели.

– А и пусть девочки вместе поиграют, – воодушевилась Кемарская. – Они ж почти ровесницы, им скучно не будет.

Люба оказалась в тупике. Она точно знала, что Лелю гостья не обрадует. Дочка неоднократно говорила, что ей с Ларисой скучно, что та мало читала и ничего не знает, с ней не о чем разговаривать, и играть в игры, которые любит Леля, она или не умеет, или не хочет, потому что у нее не получается. Но как сказать об этом Кемарской? Да и нужно ли говорить? Когда Люба дома, она обычно принимала удар на себя: сама занималась Ларисой, делясь с ней кулинарными умениями. К кулинарии девочка проявляла большой интерес и определенные способности и училась с удовольствием. Если дома был Коля, особенно если он в чем-нибудь провинился, то сразу подключался к развлечению соседки. Он вообще готов был на все, лишь бы не делать уроки. Можно было бы сейчас вернуться домой, но… Покупки надо было сделать сегодня, другого времени у нее не будет.

– Пусть приходит, – повторила она, без особого, впрочем, энтузиазма, однако Татьяна Федоровна ничего не заметила.

– Вот спасибочки! А ты в какой магазин идешь? В гастроном? Может, кефирчику для меня захватишь?

– Я в «Детский мир» еду, – пояснила Люба. – Нужно детям кое-что на лето прикупить.

– Дает же бог кому-то заботливых родителей, – запричитала Кемарская. – Вот уж вашим деткам повезло так повезло. А моей-то сиротиночке никто платьишка нового не купит, так в обносках и ходит, нечастная, видно, судьбинушка у нее такая…

Выбирая одежду для Лели и Николаши, Люба все вспоминала Кемарскую. Конечно, ей придется теперь купить что-то и для Ларисы, хотя то, что девочка ходит в обносках, – неправда. Люба постоянно покупает ей одежду, ничего лишнего, конечно, но то, что носит Лариса, – добротное и красивое. Нельзя сказать, что они с Родиславом плохо заботятся о соседской девочке. «Все равно, сколько бы мы ни делали для нее – всегда будет мало, – думала Люба, перебирая юбочки и блузки. – Мы лишили ее отца, который отбывает наказание за чужую вину, сидит за преступление, которого не совершал. Мы очень виноваты перед этой девочкой и будем расплачиваться за свою вину долгие годы, а может быть, и всю оставшуюся жизнь. Мы спасли свою семью ценой свободы ее отца. И нет нам прощения». Иногда, правда, Любу посещала спасительная мысль о том, что виноваты во всем не только они с Родиславом, но и следствие, и суд, которые не смогли как следует разобраться в деле и отправили за решетку невиновного, но мысль эта желанного облегчения не приносила. Она остро чувствовала свою вину и готова была платить по всем счетам, причем не только по своим.

Она оплатила покупки и поехала домой.

Картина, которую она застала дома, могла бы считаться вполне идиллической. Татьяна Федоровна сидела на диване, откинувшись на подушки, а Родислав, Леля и Лариса читали вслух по ролям «Кошкин дом» Маршака. Эдакий домашний театр, только без костюмов. Люба вручила девочкам обновки, и Леля, приученная к порядку и сдержанности, сразу унесла свои вещи и сложила в шкаф, а Лариса с детской непосредственностью бурно выражала восторг и тут же принялась, не стесняясь, переодеваться в новое, чтобы примерить.

– Лелька, смотри, какая у меня юбочка!

– Очень красивая, – вежливо согласилась Леля.

– А у тебя такой нет!

Леля промолчала, но тут вмешалась бабка Кемарская.

– Ларочка, скажи тете Любе большое спасибо. Поклонись вот так, в пояс, – не вставая с дивана, она попыталась изобразить поясной поклон, – да пониже, пониже, не переломишься, и скажи: «Большое спасибо, тетя Люба, за вашу доброту».

Любе стало противно, и она попыталась перевести все в шутку.

– Большое пожалуйста, – со смехом ответила она, тоже низко кланяясь. – Давайте-ка ужинать, дорогие мои.

– Я не хочу ужинать, я хочу еще кофточку померить! – закричала Лариса. – Смотри, Лелька, какую мне тетя Люба кофточку купила. У тебя такой нет.

– У меня такой нет, – неслышно, одними губами повторила за ней Леля и ушла в свою комнату.

Люба почуяла неладное. Надо было срочно разобраться.

– Все за стол! – захлопала она в ладоши. – Все дружно идем на кухню.

Она перехватила Родислава и шепнула ему:

– Поставь, пожалуйста, еду греться, там все приготовлено, а я зайду к Леле. Что-то мне не нравится, как она ушла.

Леля лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене.

– Что с тобой, Лелечка? Тебе нездоровится? – с тревогой спросила Люба.

– Я не хочу, чтобы у Лариски были такие вещи, каких у меня нет.

– Почему? Ты хочешь, чтобы вы были одеты одинаково, как близнецы?

– Нет, так я тоже не хочу.

– А как же тогда? Скажи мне, как ты хочешь, чтобы было.

– Я хочу, чтобы она не хвасталась, что у нее есть, а у меня нет.

– Это другое дело, – с улыбкой возразила Люба, присаживаясь на кровать рядом с дочерью и беря ее за руку. – У вас всегда будут разные вещи. Всегда у тебя будет что-то, чего нет у Ларисы, а у нее будет что-то другое, чего нет у тебя. Это нормально. У всех людей вещи разные. А вот то, что Лариса хвастается, – это другой вопрос. Лариса не похожа на тебя, она выросла в другой семье, с другими родителями, ее воспитывали не так, как тебя. Она другая, понимаешь?

– Она плохая, злая и глупая, – упрямо ответила Леля.

– Нет, Лелечка, она не плохая, и не злая, и не глупая. Она плохо воспитана, но это не ее вина, это ее беда, и нам всем нужно ее пожалеть. Она же не виновата, что родители ее плохо воспитывали. Ты вот жаловалась, что тебе с ней скучно, потому что она мало читает и мало знает. А ты задумалась почему? У нее дома нет таких книг, как у нас, ее родители не покупали ей книжек, не водили в театр, в музеи, ничего ей не рассказывали. Ты только вспомни, сколько раз мы с папой водили тебя в музеи и театры и как много нового и интересного ты там узнавала. А у Ларисы ничего этого не было. Но она в этом не виновата. И она совсем не глупая, когда я учу ее готовить, она все очень быстро схватывает, все понимает и легко запоминает. У нее хорошая голова. А воспитание действительно подкачало. Но если ты считаешь себя умной, доброй и хорошо воспитанной девочкой, ты должна подавать Ларисе пример правильного поведения, чтобы она смотрела на тебя и поступала так же.

– Она же старше меня.

– И что с того?

– Как же я могу подавать ей пример, если я младше? Она не будет меня слушаться.

– Доченька, я же не говорю, что ты должна командовать Ларисой и поучать ее. Этого как раз делать не нужно. Просто поступай так, как мы с папой тебя учили, и Лариса будет брать с тебя пример.

– А если не будет?

Да, действительно… А если не будет? Если Лариса будет оставаться грубоватой, дурно воспитанной, бесцеремонной хвастуньей? Получается, они с Родиславом вынуждают своих детей общаться с теми, с кем они общаться вовсе не хотят. Коле просто неинтересна девочка на пять лет младше, если он и уделяет ей внимание, то только чтобы подлизаться к родителям и избежать репрессий за проступки или за плохие отметки в школе, а Леле Лариса откровенно неприятна. Леля – тонкая, ранимая, много читающая девочка, она с шести лет сочиняет стихи и очень хорошо рисует, делая выразительные и лаконичные наброски на полях тетрадок со стихами. Леля любит и глубоко чувствует музыку, она одаренная и неординарная девочка, и у нее нет и не может быть ничего общего с примитивной, недалекой Ларисой. Но что же им делать? Как быть, если они приняли решение заботиться о матери и дочери убитой Надежды Ревенко? Решение они с Родиславом приняли во искупление собственной вины перед отцом Ларисы, а получилось, что расплачиваться приходится не только им самим, но и их детям, которые ни в чем не виноваты. Где выход? Как развести интересы Ларисы и ее бабушки, интересы детей и собственные интересы супругов Романовых?

* * *

– Да-а, – протянул Змей, – попали ребята. Не позавидуешь.

– А какой выход? – с надеждой спросил Камень. – Ты же умный, подскажи, какой у них выход?

– Выходов навалом, только все они им не подходят. Как говорится, нет неразрешимых проблем, есть неприятные решения. Неприятного решения они не хотят.

– Я, честно признаться, вообще выхода не вижу, – сказал Камень уныло.

– Ну, это ты зря. Можно, например, пойти к следователю и во всем признаться. Так, мол, и так, видел я человека, который убил Надежду Ревенко, но вам не сказал, потому что тестя испугался. А теперь говорю. Дело снова возбудят, или как там у них это называется, я в их законах не силен. Разберутся, найдут настоящего убийцу, Геннадия Ревенко выпустят на свободу.

– А Родислав как же? Его же посадить могут за ложные показания.

– Могут, а как же, – охотно согласился Змей. – Но зато им не придется больше заботиться о семье соседа. И все вздохнут с облегчением.

– Ничего себе облегчение! – воскликнул Камень. – О соседях заботиться не надо, а Родислав будет сидеть. Получается, меняем шило на мыло.

– А ты как думал? Бесплатный сыр только в мышеловке, за все стальное надо платить Не хочешь заботиться – садись в тюрьму. И потом, может, Родислава еще и не посадили бы, все-таки он добровольно явится, покается, признается, и суд это учтет. Дадут условный срок.

– Но из милиции-то выгонят, не может же быть милиционера с судимостью, – возразил Камень.

– Это само собой. Ну ты странный какой-то, ей-крест! Конечно, будут неприятности, а куда ж без них-то!

– А ты говорил, что выходов навалом…

– Правильно, выходов навалом. Только разве я обещал тебе, что они будут приятными и легкими? Я тебе еще раз повторяю, если ты меня плохо слышишь: нет неразрешимых проблем, есть неприятные решения. Неприятные решения, усек? Вот я тебе перечисляю эти неприятные решения. А приятных тут нет и быть не может.

– Ладно, я понял. А еще какой выход ты видишь?

– Да самый простой: плюнуть на бабку с внучкой, да и дело с концом.

– Как это – плюнуть? – изумился Камень.

– Да очень просто! Не заботиться о них, не давать денег, не помогать, не пускать к себе в гости, пусть живут сами как хотят.

– А как же чувство вины?

– Ну что ж, оно никуда не денется, будет их грызть. Тоже неприятно, конечно, не спорю, но ведь реальный же выход. Да, с совестью нелады получаются, но я и не обещал легких путей. Есть еще один вариант: забить вообще на все, в том числе и на чувство вины. Сказать себе: сидит Гена – вот и пусть сидит, следствию виднее, раз посадили, значит, он и убил, а тот мужик на лестнице вовсе даже ни при чем. И ничем мы этой семье Ревенко не обязаны. Выход?

– Выход, – не мог не согласиться Камень. – Но какой-то уж больно корявый. Бессовестный какой-то.

– Ох, а можно подумать, будто то, что они сейчас вытворяют, очень совестливое! – зашипел Змей. – Ради спасения собственной карьеры позволить засадить человека за решетку и потом стыдливо опекать его семью, прикидываясь бескорыстными добросердечными соседями, – очень красиво. Да еще детей своих в это втянуть, навесить на них собственные проблемы. Держите меня семеро – какое благородство души! А вот я тебе еще один выход предложу: сказать обо всем детям. Так и так, дескать, если вы хотите, чтобы наш папа продолжал служить в МВД и получать большую зарплату, то вы должны иметь в виду, что ради этого мы допустили, что невинный человек сел за решетку, и теперь мы всей семьей будем искупать свою вину, иначе лишимся папы и его зарплаты. Чем не выход?

– Да ты с ума сошел! – возмущенно воскликнул Камень. – Как можно детям такое говорить? Это безнравственно.

– А я тебе нравственных выходов и не предлагал, я только говорил, что их много. Вот еще тебе для примера один выход: надо было с самого начала оказывать помощь анонимно. Посылать деньги по почте, пусть бы бабка с девочкой ни в чем себе не отказывали, но с семьей Романовых это никак не связывали, тогда и детям не пришлось бы втягиваться в эти отношения. А?

– А вот это грамотно, – одобрительно сказал Камень. – Так и надо было сделать. Что же они? Не догадались, что ли?

– Ну, во-первых, не догадались. Им и в голову не приходило, что все может так обернуться, и насчет собственных детей они в тот момент не подумали, а потом уж поздно стало. А во-вторых, помощь же не только в деньгах заключается, но и в моральной поддержке, в душевной теплоте. Не зря же бабка Кемарская сказала, что Лариса в семье Романовых душой оттаивает. Это ведь правда. Она к Романовым тянется, ей у них хорошо. Какими деньгами это можно заменить?

– Ты сам себе противоречишь! – рассердился Камень. – То говоришь, что это выход, а теперь доказываешь, что он неправильный.

– Ну и что? Я тебе правильных выходов не обещал. Я же предупредил, что выходов много, только они или неприятные, или безнравственные, или бессовестные, или неправильные. Неправильные и бессовестные нам не нужны, а вот неприятные вполне можно было бы принять. Я бы этих Романовых только больше уважать начал. О! – Змей поднял голову и прислушался. – Наш винтокрылый Интернет летит. Все, уползаю. Хотел с тобой еще один философский вопросец обжевать, да не успел. Ты мне потом напомни.

– Только ты далеко не уползай, – жалобно попросил Камень. – Я без тебя скучаю.

– Ничего не могу обещать, – донеслось издалека, – у меня дела, хочу смотаться кое-куда по личной надобности.

«Все куда-то улетают, уползают, уходят, – с горечью думал Камень, поджидая Ворона. – У всех какие-то личные дела. Личная жизнь. И только я тут лежу веками и тысячелетиями, постоянный в своей неподвижности и неподвижный в своем постоянстве. Никому не нужный. Одинокий. От всех зависимый. Грустно это».

– Спишь, что ли? – раздался откуда-то сверху гортанный голос Ворона.

– Думаю, – рассеянно ответил Камень.

– О чем? Небось опять о грустном? Кончай траур, сейчас я тебя так развлеку, уж так развлеку – все свои грустные мысли враз забудешь. Я такое видел!

– Что? – Камень встряхнулся и оживился. – Рассказывай скорее.

– А что мне за это будет? – начал торговаться Ворон.

– А что бы ты хотел?

– Дай слово, что не будешь придираться по мелочам.

– Что, вообще никогда? – недоверчиво уточнил Камень. – То есть ты хочешь выторговать себе свободу халтурить и чтобы я дал тебе слово никогда-никогда этого не замечать? Нет, так не пойдет.

– А как пойдет? – нахохлился Ворон.

– Ну… Мы можем договориться, что я не буду придираться в течение трех дней. Три дня тебя устроит?

– Пять, – выдвинул Ворон встречное требование.

– Хорошо, четыре, – предложил компромисс Камень. – На четырех сойдемся?

– Ладно, договорились. Четыре дня без единого замечания с твоей стороны. Смотри же, ты слово дал.

– Погоди, – спохватился Камень, заподозрив подвох, – мы не условились: четыре дня наших с тобой или четыре дня сериала?

– Наших с тобой. Что мне четыре дня сериала-то? За один раз слетать и все посмотреть. Это получится, что твое обещание только на один раз распространяется.

– Ну уж нет, – запротестовал Камень. – Ишь ты, хитрый какой! Ты за наших четыре дня восемь раз туда слетать сможешь, а посмотришь так вообще за два-три года. Получается, ты мне рассказ о трех годах, а я тебе ни одного вопроса задать не смогу? Ты кое-как посмотришь, ничего толком не выяснишь, принесешь мне какую-то вялую поверхностную информацию, а я должен буду молча это глотать? И не смогу тебе даже замечание сделать? Разбежался.

– Вот ты всегда меня обидеть норовишь. – Ворон укоризненно покачал черной головой, покрытой блестящими перьями. – Ты уже заранее уверен, что я плохо посмотрю и не так расскажу. Я тебе что, повод давал? Я что, плохой просмотрщик и плохой рассказчик? Если тебе не нравится, я могу вообще больше никогда…

И он затянул свой привычный ультиматум, который всегда приводил Камня в трепет: остаться без окна в мир людей он не мог.

– Хорошо, – сдался Камень. – Четыре сериальных дня. Только уж не подряд. Ты там выбери что поинтересней.

– Идет! – Ворон обрадовался, что и на этот раз выиграл торг. – Прямо сейчас и начну. Значит, представь себе двор дома, где живут Романовы…

– Стоп, – тут же остановил его Камень. – Когда? Какое время года? Какое время суток? Какой день недели?

– А ты, между прочим, обещал не придираться и не перебивать, – ехидно заметил Ворон. – Октябрь восемьдесят первого года, среда, вечер, часов девять. В общем, еще вроде и не поздно, но уже темно. Еще уточнения будут?

– Пока нет, – осторожно ответил Камень. – Рассказывай.

– Во дворе машины стоят. В одной машине сидит парень кавказской внешности, нос горбатый, под носом усы такие пышные, черные, волосы тоже черные. Одет с иголочки, сразу видно, что денег у него – куры не клюют. Пиджачок замшевый, джинсы американские, ботиночки итальянские – короче, все дела. Сидит он, стало быть, в своей машине, стекло опустил, «Кэмел» покуривает и скучает. Идут по двору два парня лет по восемнадцать, морды злые, и подходят аккурат к этой машине. Машина-то прямо напротив подъезда Романовых стоит, вот они к подъезду-то подошли, на скамейку сели и сидят, разговаривают. А этому кавказцу, который в машине, все слышно. Он уши навострил и слушает. Парни между собой договариваются кому-то морду бить, уж больно они на этого «кого-то» осерчали, он их в карты обыграл, но они подозревают, что он жульничал.

– Колька, что ли? – ахнул Камень.

– Ты погоди, не забегай вперед, они имени пока что не назвали, только кличку – Валет.

– Но ты-то знаешь, чья это кличка. Ты же там все время следишь, наблюдаешь.

– Знаю, конечно. Колькина это кликуха. Но тот-то, в машине и с усами, он же не знает. Вот, значит, сидит он, слушает, на ус свой пышный мотает. А тут из подворотни Николаша появляется. Идет себе, горя не знает, посвистывает. Те двое как его заметили, так поднялись со скамейки, набычились, морды грозные сделали, уши торчком. В общем, сразу ясно: будут бить. Вероятно, ногами. Николаша к ним подходит, здрасьте-здрасьте, какими судьбами да какие ко мне вопросы, какие претензии, не умеете играть – не садитесь. И тут один из парней в карман полез за ножом. Отдавай, говорит, деньги, а то сами отнимем, и не только деньги, но и здоровье. Колька упирается, деньги отдавать не хочет, проиграли, говорит, так имейте мужество расстаться с капиталом. А они ему, мол, мужества у нас хоть лопатой греби, вот мы тебе сейчас его продемонстрируем. То есть дело явно к ножичку идет. Колька перепугался – аж трясется весь. Он вообще-то парень трусоватый и драться не умеет, он только за карточным столом хорош, но до денег жадный, ни за что с копейкой не расстанется. Ну как, хорошо я рассказываю?

Камень понял, что Ворон дошел до кульминации повествования и умышленно сделал паузу, для пущего драматизма.

– Зашибись, – искренне похвалил его Камень. – Ты самый лучший рассказчик на свете. Будь добр, продолжай, пожалуйста.

– И тут открывается дверь машины, и выходит наш молодой кавказец. Выходит, значит, и прямиходом к этой троице. «Ребята, – говорит, – не поможете мне?» Ну, те двое притормозили, ножичек спрятали и сурово эдак спрашивают: «Тебе чего, мужик, надо? Иди своей дорогой». Но наш кавказец не таков, его с панталыку не собьешь. «Ребята, – говорит, – помогите. У меня день рождения, и так получилось, что я вынужден проводить его вдали от дома, в деловой поездке. Дела у меня в Москве серьезные, денежные, так что отложить поездку никак нельзя было, а день рождения – святой праздник, надо бы его как следует справить. А не с кем. Не составите компанию? Я за ценой, – говорит, – не постою, хороший ресторан, хорошая еда, дорогие напитки, а ежели кто захочет – то и девочек оплачу, для моих дорогих гостей на моем празднике все бесплатно будет». У Кольки нашего глаза загорелись, он все бесплатное очень уважает, но те двое мнутся, жмутся, и вроде хочется им на халяву попировать, и дело ж нужно до конца довести, нечестно выигранное себе вернуть. Тот, который с ножом был, говорит: «Ты, мужик, погоди малость, мы тут с пацаном разберемся, он нам денег должен. Сейчас мы ему рыло начистим, деньги наши отберем и поедем твой день рождения справлять». А второй стоит рядом и кивает: дескать, согласен. Кавказец ему в ответ: «Не могу, – говорит, – допустить, чтоб в святой праздник моего рождения такие замечательные джигиты промеж собой ссорились и дрались, сделайте мне подарок, помиритесь, пожмите друг другу руки, простите друг другу долги, и поедем уже скорее выпивать и закусывать. А если для вас деньги имеют принципиальное значение, то считайте, что я их возместил тем, что на вас сегодня потрачу». Одним словом, уговорил он их. Но тут парни, которые постарше, уперлись, Кольку с собой брать не захотели, дескать, ему только шестнадцать лет, мал еще по ресторанам со взрослыми дядями ходить. Кавказец руками развел: ничего, мол, поделать не могу, раз у вас тут такие законы, не мне их нарушать. Были бы вы у нас в Сухуми – и вопросов бы не было, меня там каждая собака знает, в любом ресторане примут и на возраст моих гостей не посмотрят. Парни ему в ответ: закон-то позволяет, ограничений нет, но есть ведь и другой закон, который промеж деловых принят, и негоже деловым людям с пацанами дело иметь и за одним столом водку пить. В общем, побазарили они еще минут пять, кавказец ни на чем не настаивал, как у вас принято, говорит, так и поступайте. Колька молчит, счастью своему не верит, что морду бить не будут, он уж и от халявы готов отказаться, только бы отпустили и деньги не отобрали. Но парни, как ни странно, под мягким нажимом кавказца все-таки Кольку с собой взяли. И поехали на машине кавказца в ресторан.

– В какой? – спросил Камень.

– А тебе не все равно? – удивился Ворон. – Ты ж в Москве не был, ничего там не знаешь, я тебе какой ни назову – тебе по барабану. С чего такой вопрос?

– Ты мне как-то объяснял, что в те годы вечером в ресторан попасть невозможно, нужно блат иметь или швейцару денежку сунуть. Вот я и интересуюсь, куда этот кавказец их повез, туда, где у него блат, или туда, где швейцар берет?

– Это я не очень понял, – признался Ворон. – Они к ресторану подъехали, кавказец ребят в машине оставил, сам к двери подошел, толпу ожидающих растолкал, что-то сказал швейцару, тот его внутрь пустил. А минут через десять кавказец вышел и тогда уже гостей своих провел. Я за ним внутрь не летал, я за ребятами смотрел, все-таки Колька-то нам с тобой важнее, чем какой-то гость столицы, верно?

– Верно, – согласился Камень. – И о чем же ребята разговаривали в машине?

– Ну, ясен пень, о кавказце, о том, что у него денег прорва и надо бы его раскрутить по полной, вычистить бумажник до конца. Даже подумывали, не втянуть ли его в игру и раздеть до нитки. Один из них, тот, у которого ножика не было, сказал, что если Колька-Валет своими хитрыми финтами поможет кавказца обыграть, они ему все простят.

– Да ну? А что Колька?

– Ну, этот-то приучен с самого детства врать и не сознаваться. Он глазки кругленькие сделал и от всего отпирается: дескать, о чем вы, ребята, не понимаю я вас, какие такие финты, да я сроду ничего такого не умел. Но против того, чтобы засадить гостя столицы за карты, в принципе не возражал. Ни до чего определенного они договориться не успели, кавказец вернулся и повел их в ресторан. А там про карты как-то быстро забыли, он щедро кормил, поил, но почему-то Коле почти не наливал. Так, знаешь, бутылку только над его рюмкой занесет, наклонит, две капли капнет, а ребятам от души наливает. В общем, такое впечатление, что он Кольку-то нашего пожалел в силу малолетства и решил не спаивать. Повеселились славно. Потом парней постарше на девочек потянуло, так кавказец официанту что-то сказал, тот кивнул и ушел, а когда вернулся, то такой хитрый знак кавказцу сделал, и он Колю за столом оставил, а ребят повел в вестибюль, там уже две красотульки дожидались. Одним словом, спровадил он их. Они с Колей еще немного посидели, побеседовали о том о сем, и кавказец его домой отвез.

– На чем? На такси?

– Зачем на такси? – удивился Ворон. – У него же машина своя.

– Так он выпивши! Он что, пьяный за руль сел?

– И не пьяный он вовсе! Так, чуть-чуть взямши. Он ребят-то поил, а сам себя соблюдал. И себя, и Колю. И вообще, у них там, на Кавказе, вино даже дети пьют, там все привычные машину водить подшофе.

– О чем же они разговаривали? – поинтересовался Камень. – Что у них может быть общего?

– Вот тут ты в точку попал! – обрадовался Ворон. – Мне тоже это в голову пришло, поэтому я к их беседе внимательно прислушивался. Мы с тобой сериалов столько посмотрели, что нас голыми руками не возьмешь! Ежу понятно, что кавказец этот специально историю с рестораном затеял, чтобы парни Кольке нашему рыло не начистили, сидел у подъезда и караулил. Правда, я не очень понял, чего он там караулил, но, как только Колька появился, он сразу стойку сделал, как охотничья собака. И в ресторан их пригласил, чтобы конфликт урегулировать и всех помирить. Вон денег сколько на ветер выбросил! Даже девиц оплатил. Вопрос: зачем ему это нужно?

– И зачем же?

– Вот я и прислушивался к их разговору, думал, что кавказец этот Кольку вербовать начнет.

– Куда вербовать? В шпионы?

– Ну ты дурень! – расхохотался Ворон. – Ну дурень и есть! Какие шпионы? Кому он нужен, этот шестнадцатилетний оболтус? А вот в криминальном мире такие, как он, ценятся высоко. Папа в милиции, дедушка тоже, так что в случае чего отмажут. Малолетка, то есть по большинству статей привлекаться пока не может, руки развязаны. В карты играет, да так ловко, что много выигрывает. И рожа ангельская. Да такого пацана если правильно к делу приставить, можно знаешь какие бабки огромные заколачивать? Вот я и подумал, что кавказец этот будет нашего Николашу блатовать в какую-нибудь аферу.

– А на самом деле что оказалось?

– А ничего не оказалось. Он все больше семьей интересовался, про родителей спрашивал, про сестру, про домашние дела. Знаешь, вроде как старший наставник нового подопечного изучает. Чуешь, чем дело пахнет?

– Фигово пахнет, – вздохнул Камень. – Кто-то очень интересуется семьей Романовых. Только кто?

– Вот то-то и оно, – глубокомысленно заключил Ворон. – Ну что, интересную историю я тебе поведал?

– Интересную, – согласился Камень. – Слушай, а помнишь, когда был суд над Геннадием Ревенко, какой-то мужчина за Романовыми наблюдал?

– Помню.

– Это не мог быть давешний кавказец, как ты думаешь?

– Да ты что! – замахал крыльями Ворон. – Они и близко друг к другу не лежат. Тот мужик был вокруг сорока, виски седые, волосы такие средне-русые, лицо среднеславянское, и одет совсем просто и недорого. А этот молодой, жгучий, нос горбатый, одет как картинка из модного журнала и говорит с акцентом. И машины у них разные, у того, с седыми висками, «Запорожец» был, а у кавказца «Москвич».

– Это что же получается, за Романовыми целая бригада следит?

– Получается, – поддакнул Ворон.

– А чего ж ты не полетел за этим кавказцем после того, как он Колю домой отвез? Узнал бы, куда он поехал, к кому, что говорил. Мы бы сразу все и выяснили.

– Ты мне обещал! Ты слово давал, что не будешь делать мне замечаний! – заверещал Ворон.

– Да господь с тобой, какие замечания? Я просто интересуюсь, почему ты не полетел за ним.

– А мне что, разорваться, что ли? Мы про кого сериал смотрим, про Романовых или про кавказцев всяких? Мне нужно было посмотреть, как Колю дома встретят, все-таки он поздно пришел, да и нетрезвый, как там Люба, как Родислав. Нужно было?

– Нужно, нужно, – успокоил его Камень. – Ну и как они там отреагировали?

– Плохо. Знаешь, им это почему-то не понравилось, – сердито ответил Ворон. – Люба сидела на кухне, глотала какие-то капли и все время смотрела на телефон. Родислава дома не было, он был у Лизы, и Люба все ждала, что он ей позвонит, а он не звонил. Она бы сама Лизе позвонила, но телефона не знает. Наконец Родислав отзвонился, это уж около половины одиннадцатого было, спросил, все ли в порядке, как там дети, а Люба и отвечает, что с Лелей все хорошо, а вот Коли до сих пор нет дома и где он – неизвестно. Родислав-то собирался предупредить, что еще задержится на пару часов, а тут как услышал, что Колька пропал, так в машину прыгнул и домой помчался. Приехал, Люба бледная, на всю квартиру каплями сердечными пахнет. Он сперва куда-то позвонил, узнал, не было ли несчастных случаев или автомобильных аварий, в которых пострадал был подросток шестнадцати лет. Сказали: не было. Потом начал в «Скорую» звонить, там про Колю тоже ничего не знают. Люба дала ему пару номеров телефонов Колиных одноклассников, сама-то она им уже звонила, но без толку, она и подумала, что, может, Родиславу с его офицерским авторитетом удастся с ними договориться. Но он звонить не стал, время уже половина двенадцатого ночи, неудобно людей тревожить, все давно спят. Еще минут двадцать они провели, как в кошмаре, а там и Колька заявился. Веселый, довольный жизнью, с запахом спиртного, глаза азартные, сверкают, рот в улыбке расплывается. Как родителей увидел, так сразу потух – понял, что сейчас будет. Ну, оно и было, конечно, только шепотом, чтобы Лелю не разбудить. Николаша, как обычно, тут же начал каяться, бить себя в грудь кулаком, называть себя козлом и обещать, что он больше так не будет. Даже слезу пустил. Простите, говорит, меня, я должен был подумать, что вы волнуетесь, и позвонить, предупредить, а у нас там такая компания интересная собралась, что я обо всем забыл, как дурак последний. А что алкоголь употребил, так это меня бес попутал, я же знаю, как это вредно для здоровья, особенно для такого молодого организма, как у меня, но сами понимаете, запретный плод всегда сладок, вот у меня и не хватило силы воли сопротивляться соблазну. Я знаю, что поступил плохо. Простите меня. И все в таком же ключе.

– Смотри, как любопытно, – задумчиво заметил Камень. – Николаша, если я правильно понял, никогда не отстаивает свое право поступать так, как он поступает. Сразу начинает признаваться и каяться, если отпереться нельзя, то есть если поймали с поличным, как с книгами или с чеками. А если не поймали, как в случае с карточным мошенничеством, то будет отпираться до последнего, ни за что не признается. Но ты ни разу не рассказывал мне, что Коля заявил: я уже большой и имею право делать так-то и так-то.

– А что это означает? – не понял Ворон.

– А то, что все эти фортели – это не болезнь взросления, а вполне созревшая позиция. Гнилой он парень, и был таким уже лет в семь-восемь. Он не отстаивает свое право на поступки, которые считает поступками взрослого человека, он прекрасно знает, что поступает плохо, но надеется, что обойдется, как-нибудь пронесет, ведь он такой чудесный, ловкий, умный и удачливый. Ну а уж если не обходится, то надо покаяться, чтобы на психику не давили и мораль не читали, чтобы простили побыстрее. Самое смешное, что он действительно довольно удачлив и попадается нечасто, и из этого факта он делает вывод, что везение – это закономерность, а если он попался, то не потому, что так в принципе и должно быть, и не потому, что он дурак и нашелся кто-то умнее и более ловкий, а исключительно в силу неблагоприятного стечения обстоятельств.

– Тут ты, пожалуй, прав. Коля и в самом деле считает себя жутко умным, а всех окружающих – полными идиотами.

– Идиотами, которыми легко можно управлять при помощи правильных и вовремя сказанных слов, – дополнил Камень. – Спасибо бабушкам, которые внушили мальчику, что он лучше всех, и позволяли из себя веревки вить. Ну что, с этим эпизодом закончили?

– Вроде да, – Ворон с облегчением перевел дух. – Не забудь, за тобой еще три эпизода без замечаний и придирок.

* * *

Это декабрьское воскресенье Романовы провели весело и с удовольствием. После обильного завтрака оделись и отправились гулять в парк Горького, потом съездили на обед к Кларе Степановне, куда пришел и Николай Дмитриевич. Дети вели себя образцово и демонстрировали взаимную любовь и дружбу. После семейного обеда Николай Дмитриевич вернулся домой, а Люба с Родиславом и детьми сходили в кино на французскую комедию.

Домой вернулись к ужину. Не успели они раздеться, как на пороге возникла Татьяна Федоровна за руку с Ларисой.

– Вот, – поджав губы, она протянула Любе измятый конверт. – Полюбуйся.

– Что это?

– Генька письмо прислал. Говорит, свиданку ему разрешили. Хочет, чтобы я Ларочку привезла повидаться.

– Надо ехать, – сказала Люба. – Он все-таки отец, он скучает по Ларисе, да и девочка, наверное, тоже по нему скучает.

Лариса стояла рядом с отрешенным видом, словно речь шла вообще не о ней.

– Да как же ехать-то, господи! – начала причитать Кемарская. – Как же ехать? Это ж в такую даль ребенка тащить, там холод страшный, зима ведь, а колония где-то в Коми, там морозы, а у Ларочки теплого-то ничего нету, пальтишко одно на рыбьем меху, а вдруг она простудится и опять заболеет пневмонией? А билеты? Они ж прорву денег стоят в такую-то даль! А продукты для Геньки? С пустыми руками же не приедешь, надо что-то везти с собой: чай, папиросы, консервы, конфеты, печенье, а где на это денег взять?

Любе все было понятно уже с первых слов, но она терпеливо дослушала весь перечень жалоб и проблем Татьяны Федоровны.

– Мы поможем, – мягко сказала она, – вы не волнуйтесь. Девочку нужно отвезти к отцу обязательно, вот в январе будут школьные каникулы – и поезжайте. И теплые вещи для Ларисы найдем, и с билетами поможем, и с продуктами.

– Вот уж спасибочки вам! – заголосила Татьяна Федоровна. – Дай бог здоровья тебе, Любочка, твоему мужу и вашим деткам. Да, кстати, а муж-то твой дома или где?

– Дома. Он вам нужен?

– Да я спросить хотела…

– Родик! – крикнула Люба в сторону комнаты, где переодевался Родислав. – Выйди к нам, пожалуйста.

Она продолжала держать соседей в прихожей в надежде на то, что обещанием помочь с поездкой в Коми на сегодня дело и ограничится. Конечно, это было негостеприимно, но у Любы было намечено столько дел по дому, что развлекать светской беседой Кемарскую у нее не было ни малейшего желания.

Вышел Родислав в домашнем теплом свитере и брюках от спортивного костюма.

– Родислав, я чего хотела спросить-то. – Кемарская сделала страшное лицо и понизила голос: – Говорят, что артистку Зою Федорову убили. Правда или нет?

Родислав поморщился. Известная актриса Зоя Алексеевна Федорова была действительно убита несколько дней назад в своей квартире на Кутузовском проспекте. История была темная, актриса слыла любительницей дорогих вещей, ювелирных изделий и антиквариата, вокруг нее крутилось множество сомнительных личностей, но в то же время в этом кругу были замечены и лица, фамилии которых громко произносить не рекомендовалось, по крайней мере в контексте криминальных событий. В Оргинспекторском управлении Штаба МВД СССР, куда Родислав был все-таки назначен после окончания адъюнктуры, обладали полной информацией по этому делу, но распространяться было запрещено. Впрочем, сам факт убийства Зои Федоровой скрыть было бы невозможно, о нем знали все жильцы дома на Кутузовском и, конечно же, рассказывали направо и налево, но вот пикантные детали были известны только очень узкому кругу посвященных.

– Правда, Татьяна Федоровна. Ее убили, – скупо подтвердил Родислав.

– А кто?

– Это пока неизвестно. Вот разберутся и узнают.

– А говорят, что у нее бриллиантов украли на сто миллионов. Правда или нет?

– Это тоже пока неизвестно. Но вы сами подумайте, Татьяна Федоровна, сколько нужно бриллиантов, чтобы получилось на сто миллионов. Их грузовиком не вывезешь. Не верьте вы сплетням.

– Так я ж и не верю, – горячо заговорила Кемарская, – я потому и спрашиваю, ты ж там, наверху, – она ткнула пальцем в сторону потолка, – работаешь, у вас там правду знают. Ты мне скажи по-соседски, по-свойски, а уж я – никому, можешь мне поверить.

– Мне ничего не известно, – вздохнул Родислав. – Следствие только началось, пока еще никто ничего не знает.

– А вот говорят…

Люба поняла, что пора вмешаться, иначе Кемарскую не остановишь.

– Татьяна Федоровна, будете с нами ужинать?

– Ой, вот спасибочки-то, мы с удовольствием, Ларочке так нравится, как ты готовишь, Любочка, у тебя всегда все так вкусно! Ларочка говорит, что ты ее учишь, может, бог даст, я доживу до того дня, когда моя внучечка мне вкусного супчику нальет.

– Пойдемте в комнату, – пригласила Люба, – что мы все в прихожей стоим.

Вчетвером они прекрасно помещались за столом в довольно просторной кухне, но шесть человек могли с комфортом усесться только в комнате, которая теперь была одновременно и гостиной, и спальней Любы и Родислава.

– А где ваша Лелечка? – спросила Кемарская, оглядываясь. – Пусть Ларочка с ней поиграет.

– Сейчас будем ужинать, – сказала Люба. – Какие игры?

Она очень надеялась на то, что Коля поможет разрядить обстановку и займется Ларисой, но сын в последние несколько дней ни в чем предосудительном замечен не был, так что подлизываться ему нужды не было. Он в своей комнате предавался любимому занятию: едва вернувшись, улегся на пол и врубил на полную мощность магнитофон, в котором крутилась пленка с записями «Машины времени». Леля молча помогала накрывать на стол и не обращала на Ларису никакого внимания. Любе откровенно не нравилась старуха Кемарская, но Ларису ей было жалко. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват и уж тем более не может отвечать за занудную и настырную бабку.

– Лариса, – позвала она, – пойдем со мной на кухню, я покажу тебе, как надо разогревать сырники, чтобы они не стали жесткими.

Из кухни Любе были хорошо слышны разговоры в комнате. Кемарскую сегодня потянуло на обсуждение смертей известных людей, и она пыталась вызнать у Родислава подробности, которые, как она полагала, власти скрывают от общественности.

– Вот когда Олег Даль умер, все говорили, что от болезни. А я так думаю, нечисто там дело было. Ведь он же не в Москве умер, а где-то в другом городе…

– В Киеве, – подсказал Родислав. – Но я не вижу связи.

– Да как же, Родислав, связь-то прямая! С чего ему было болеть? Молодой ведь совсем. Поехал, видно, по каким-то делам, за эти дела его и убили, а нам втюхивают, что болел, чтобы про известного актера плохо не подумали. Вот ведь были же у Федоровой темные делишки, значит, и у Даля могли быть.

– Татьяна Федоровна, – Родислав был само терпение, – Олег Даль умер от болезни, это совершенно точно. Можете быть уверены.

– Не знаю, не знаю, – Кемарская недовольно поджала губы. – А вот еще Харламов на машине разбился. Тоже, скажешь, случайно? А я тебе скажу, что нет тут никакой случайности, все закономерно. Масоны решили нацию извести и начали с известных людей. Вон в прошлом году Высоцкий помер, тоже ведь совсем молодой был, а нам врали, что от болезни, потом Даль, потом Харламов разбился, теперь вот Федорову убили. Думаешь, это все случайно? Да их всех поубивали специально. И дальше будут убивать, вот увидишь. А от нас, простых людей, все скрывают, правды нам не говорят.

Слушать эти бредни было невозможно, и Люба была благодарна Родиславу за то, что он держит себя в руках и не повышает голос, а обсуждает все это с полоумной старухой вполне серьезно. Он неторопливо и обстоятельно объяснял ей, что никаких масонов нет и никаких масонских заговоров тоже нет и что власти от народа ничего не скрывают, потому что скрывать нечего.

– Тетя Люба, а почему Леля не носит свою голубенькую кофточку? – внезапно спросила Лариса.

Вопрос Любу озадачил. У Лели действительно была австрийская голубая трикотажная кофточка, шелковистая и переливающаяся, которую подарила Аэлла. Леля ее очень любила и в теплое время года носила почти постоянно, но теперь ведь зима, и эта чудесная вещица была для зимних холодов слишком легкой.

– Сейчас не сезон, – объяснила она Ларисе. – Очень холодно. Вот настанет весна, и Леля снова будет ее носить.

– Но весной Леля вырастет, и кофточка станет ей маленькой.

Люба задумалась и поняла, что соседка права. Леля и в самом деле росла быстро, похоже, она тоже будет высокой, в родителей. Во всяком случае, сейчас девятилетняя Леля была одного роста с одиннадцатилетней Ларисой.

– Ты права, – Люба ласково потрепала девочку по голове, – Леля у нас быстро вырастает из одежды.

– А вы мне тогда эту кофточку отдадите?

– Конечно, – улыбнулась Люба, – если Леля не сможет ее больше носить, ты сможешь взять ее себе. Но ты ведь тоже растешь, она к весне и тебе будет мала.

– Ничего не будет мала, – упрямо сказала Лариса, уставившись в пол. – А если вам жалко, вы так и скажите. И вообще, нам ваши подачки не нужны, мы сами не нищие.

В ее голосе явственно проступили интонации Татьяны Федоровны. Любе стало неловко. Она не только покупала для Ларисы новые вещи, но и зачастую отдавала то, из чего вырастала Леля. Однако она и не подозревала, что девочку это обижает. Лелины вещи никак нельзя было назвать старьем, то, что отдавалось, было подарено Аэллой, то есть очень красивым и хорошего качества. Леля умела носить вещи аккуратно, и все, что отходило к Ларисе, было в прекрасном состоянии, без единой дырочки, чисто выстиранное и выглаженное, будто только что из магазина.

– Ларочка, если я отдаю тебе вещи Лели, это не называется подачкой. Когда рядом растут две девочки, то совершенно нормально, что вещи одной переходят к другой. Представь себе сестер, одна постарше, другая помладше или одна повыше ростом, а другая пониже. То, из чего вырастает одна сестричка, начинает носить другая. И у меня было точно так же: у меня есть старшая сестра, но она маленького роста и худенькая, а я всегда была крупная, высокая, и все время получалось, что мои вещи переходили к ней, хотя она была старше. В этом нет ничего плохого, ничего зазорного. Все люди так живут.

– Значит, мне Леля как сестра? – спросила Лариса, поднимая голову.

«Еще чего не хватало», – подумала Люба, но вслух, разумеется, сказала совсем другое.

– Конечно.

– Тогда почему она меня не любит?

Вопрос застал Любу врасплох. Да, это правда, Леля не любит Ларису, но неужели это так заметно не только самой Любе?

– Почему ты решила, что она тебя не любит? – Она сделала удивленное лицо. – Леля очень хорошо к тебе относится.

– А почему тогда она с мной почти не разговаривает?

– Ларочка, Леля и с нами тоже мало разговаривает. Она просто очень молчаливая девочка, она сочиняет стихи и все время этим занята. Мы с дядей Родиславом не обижаемся на нее, и Коля не обижается. И ты тоже не обижайся, ладно? У нее такой характер.

– Она и играть со мной не хочет, – продолжала жаловаться Лариса.

– Она не любит играть. Пойми, Ларочка, Леля не играет с тобой не потому, что она тебя не любит. Она вообще ни с кем не играет.

Все это было ложью от первого до последнего слова, но ничего другого Люба в сложившейся ситуации сказать не могла. Леля с удовольствием общалась с родителями и братом, у нее были подружки-одноклассницы, которые часто приходили к ним в дом и с которыми девочка могла подолгу играть в города, рифмы, буриме или еще во что-нибудь. Но если Леле что-то не нравилось, она или уходила к себе, или, если уйти в свою комнату было нельзя, умолкала, и невозможно было вытянуть из нее ни единого слова. Совершенно очевидно, что присутствие Ларисы ей не нравилось, но Леля очень старалась быть вежливой, насколько хватало ее маленьких силенок, и по крайней мере не уходила к себе и произносила хоть какие-то слова. С ее стороны это было настоящим подвигом.

– Но это правда, что мы с ней как сестры? – настойчиво спрашивала Лариса, и Любе пришлось подтвердить это еще раз.

Ужин прошел достаточно мирно, Коля первым закончил трапезу и убежал к себе продолжать наслаждаться «Машиной времени», Татьяна Федоровна и Лариса уставились в телевизор, по которому как раз начался фильм, Родислав вышел в прихожую, где стоял телефон – ему нужно было позвонить, а Люба с Лелей принялись убирать и мыть посуду.

– Ой, Любочка, до чего же у вас телевизор хорошо показывает! – восхищалась Кемарская. – Вот что значит заграничная вещь! Краски прямо как в кино! Сидела бы и смотрела целыми днями. До чего картину хорошую показывают! А на вашем телевизоре вообще красота. У нас-то с Ларочкой черно-белый, так никакого вида. А я бы эту картину в цвете посмотрела.

– Смотрите на здоровье, – сказала Люба, унося на кухню очередную порцию грязных тарелок.

Кемарская тут же пересела на диван, вытянула ноги и откинулась на мягкую спинку.

– До чего ж у вас диван-то удобный, – донеслось до Любы. – Прямо сидела бы и сидела…

«Ты и так сидишь целыми днями и сидишь», – сердито подумала Люба, жесткой проволочной мочалкой оттирая под струей воды сковородку.

Соседи досмотрели фильм до конца и только после этого засобирались домой. Леля вздохнула с облегчением и ушла в свою комнату: перед сном она хотела еще порисовать, и Люба, с нежностью глядя вслед дочери, подумала, насколько же девочка похожа на Тамару. Та же сосредоточенность, та же молчаливость, та же любовь к рисованию и готовность часами сидеть в уголке и заниматься любимым делом. Если у Тамары будут дети, интересно, на кого они окажутся похожими. Неужели на Любу?

Положив на стол в комнате гладильную доску, Люба принесла из ванной кучу стираного белья и принялась за работу, поглядывая в телевизор, где шел какой-то сборный концерт. Спустя некоторое время она спохватилась, что уже довольно поздно, а Леля так и не вышла пожелать родителям спокойной ночи, как делала обычно. Неужели девочка так увлеклась рисованием, что до сих пор не спит? Или она на что-то обиделась, поэтому легла спать, не попрощавшись?

Люба заглянула в комнату к дочери и застала странную картину. Леля в пижаме стояла перед открытым шкафом, ее одежда была свалена на полу и на кровати, и девочка судорожно что-то искала на полках.

– Лелечка, что случилось? – обеспокоенно спросила Люба. – Ты что-то ищешь? Может, я знаю, где это лежит?

– Кофточку ищу, – коротко ответила Леля.

В душе у Любы шевельнулась недобрая мысль, но она постаралась отогнать ее.

– Какую кофточку?

– Мою любимую, голубую. И куда я ее засунула? Ты не видела, мам?

– А зачем она тебе? Завтра в школу ты наденешь форму. Эта кофточка для лета, зимой в ней слишком холодно. Или ты собираешься в ней спать? – Люба постаралась перевести все в шутку.

– Нет, она мне не нужна. Но она всегда висела в шкафу, на плечиках, и я каждый раз, когда открывала шкаф, ее видела и радовалась, что она такая красивая. А сегодня я открыла шкаф, чтобы повесить свою одежду, а кофточки там нет. Куда она делась, мам? – В глазах Лели стояли слезы, голос дрожал. – Она же утром была, я помню, она была! Когда я утром одевалась, я ее видела, а теперь ее нет.

В голосе девочки было такое отчаяние, что у Любы сжалось сердце. Она присела на корточки перед дочерью.

– Лелечка, прости меня, пожалуйста, я очень виновата перед тобой. Я дала эту кофточку Ларисе.

– Ларисе?! – в ужасе воскликнула Леля. – Зачем?! Зачем ты ей отдала мою любимую кофточку?

– Я не отдала, я дала ее на один день. Только на один день, чтобы она один раз ее надела. Пойми, Лелечка, у тебя так много красивых вещей, которых у Ларисы никогда не будет, а ей ведь тоже хочется носить красивую одежду. Она такая же девочка, как ты сама, ей тоже, как и тебе, хочется хорошо выглядеть, и ей, точно так же, как и тебе, очень нравится эта голубая кофточка. Лариса сказала, что у нее есть мечта: хотя бы один раз в жизни надеть эту кофточку и побыть такой же красивой, как ты. Я подумала, что до весны тебе кофточка не понадобится, и дала ее Ларисе на один день. Только на один день. Она один раз ее наденет, походит в ней перед зеркалом и вернет.

– А если она ее порвет?

– Она не порвет.

– А если она ее испачкает?

– Не испачкает. А даже если и так, я ее постираю и поглажу, и она будет как новенькая.

– А если она ее не отдаст?

– Ну почему же не отдаст? Отдаст. Завтра же, – уверенно ответила Люба, хотя на самом деле ни в чем не была уверена, кроме одного: злосчастную кофточку взяла Лариса. – Прости меня, доченька, я должна была попросить у тебя разрешения отдать твою вещь. Но я подумала, что ты не станешь возражать, потому что ты ее все равно пока не носишь.

Леля с трудом успокоилась и улеглась спать, а Люба вернулась к недоглаженному белью. На душе было паскудно, она все пыталась мысленно выстроить предстоящий разговор с бабкой Кемарской и ее внучкой, чтобы разрешить ситуацию с наименьшими потерями и без взаимных обид.

На другое утро Люба вышла пораньше, чтобы успеть зайти к соседям. Лариса только-только встала и открыла дверь заспанная и неумытая.

– Тетя Люба? – хмуро сказала она вместо приветствия.

– Ларочка, я на минутку, – мило улыбнулась Люба. – Леля заметила, что ты взяла кофточку, и очень расстроилась. Давай вернем ее назад.

– Но я ее даже еще не надела ни разу!

Лариса и не думала ничего отрицать, и от этого Любе сразу стало легче. Значит, девочка не воровка, она просто дурно воспитана и не понимает, что нельзя брать чужое без спроса.

– Тогда надень, – предложила Люба. – Надень прямо сейчас, мы с твоей бабушкой посмотрим, какая ты в ней красавица, ты тоже посмотришь на себя в зеркало, и потом я ее заберу и отнесу домой. Мы с тобой не спросили у Лели разрешения, и она очень расстроилась. Она не любит, когда без спроса берут ее вещи.

– А если бы я спросила, она бы разрешила? – прищурилась Лариса.

– Наверняка, – заверила ее Люба.

Из кухни выползла Татьяна Федоровна, которая готовила завтрак под громогласное радио и звонка в дверь не услышала. Узнав, в чем дело, она заохала и замахнулась на внучку рукой с зажатой в ней ложкой, выпачканной сметаной.

– Я тебе дам – чужое брать! Я тебе покажу! Управы на тебя нет! Вся в отца, ну вся в отца, тот супостатом и душегубом оказался, а ты воровкой выросла.

Любе стоило немалых усилий успокоить пожилую женщину и убедить ее, что все в порядке, ничего страшного не случилось, но кофточку надо вернуть и больше ничего без спроса не брать.

– А вы сами сказали, что мы с Лелькой вашей как сестры! – вдруг заявила Лариса. – А сестры друг у друга разрешения не спрашивают, берут, что им надо, и все. Пусть она приходит к нам и берет у меня что хочет. Пожалуйста. Мне ничего не жалко. А ей жалко стало, да? Вы сами сказали, что она до весны эту кофточку носить не будет, потому что холодно. А я холода не боюсь, я бы поносила ее сама, пока Лелька не носит. Что ей, жалко?

Люба снова принялась объяснять, что дело не в этом, а в том, что нельзя брать чужое, не спросив разрешения. И, кроме того, Лариса всего год назад перенесла пневмонию, поэтому должна беречься и не простужаться. Эта тонкая летняя кофточка для зимы ну никак не годится, и носить ее в морозы категорически нельзя. Кончилось все тем, что Лариса принесла кофточку, изрядно помятую, и швырнула прямо на пол со словами:

– Да подавитесь вы своей кофтой! Она мне сто лет не нужна! Вот мой папа выйдет из тюрьмы и купит мне сто таких кофточек и даже еще в сто раз лучше.

Судя по виду Лелиной любимой одежки, Лариса выносила ее из квартиры Романовых, скомкав и засунув под свитер, который был на ней надет накануне. Взять вещь из комнаты Лели она могла только тогда, когда Родислав вышел, чтобы поговорить по телефону, а Люба с дочерью убирались в кухне. После этого соседи сидели еще полтора часа, пока не закончился фильм! Понятно, что многострадальная кофточка утратила товарный вид.

Люба молча подняла комок голубого трикотажа и вернулась домой. Леля уже завтракала на кухне.

– Лариса вернула кофточку, вечером я ее постираю, и ты снова сможешь повесить ее в шкаф и любоваться каждый день.

– Я не хочу, – печально ответила Леля.

– Чего ты не хочешь?

– Ничего не хочу. И кофточку эту не хочу. Пусть Лариса ее забирает и носит. Мне она больше не нужна.

Люба оторопела. Сколько нервных клеток ей пришлось потратить за вчерашний вечер, минувшую ночь и сегодняшнее утро, продумывая линию поведения с соседями, чтобы никого не обидеть и ни с кем не поссориться, а оказалось, что эта тряпка никому не нужна – ни Ларисе, пренебрежительно швырнувшей ее на пол, ни Леле, добровольно отказавшейся от любимой вещи.

– Лелечка, ты хочешь сказать, что готова подарить голубую кофточку Ларисе?

– Да, пусть забирает и носит.

– И тебе не жалко? – осторожно спросила Люба.

– Жалко, – призналась девочка. – Но Ларису мне тоже жалко. Она тоже хочет носить красивую одежду, а у нее нету, и взять негде, папа у нее в тюрьме, мама умерла.

На глазах у Лели выступили слезы. Люба обняла дочку, прижала к себе и крепко поцеловала.

– Спасибо тебе, Лелечка, ты у меня очень добрая и хорошая девочка, Оставайся такой всегда, пожалуйста. Ну все, – она взглянула на часы и заторопилась, – мне пора на работу.

* * *

– И вот только попробуй сказать, что тебе чего-то не хватает в моем рассказе, – угрожающе заявил Ворон. – Помни, ты слово давал. Это еще только второй день.

– Ничего себе! – возмутился Камень. – Да ты рассказ на середине оборвал! Что там дальше было? Взяла Лариса кофточку?

– Да какая разница, – с досадой каркнул Ворон. – Это что, имеет принципиальное значение? Мы же про Романовых смотрим, а не про Ларису с ее бабкой.

– Нет, это очень важно, очень, – задумчиво ответил Камень. – Раз Лариса и ее бабушка становятся неотъемлемой частью жизни Романовых, мы должны понимать, как там складываются отношения и какие характеры у соседей, а то мы дальше ничего не поймем. Ты пойми, дружочек, это не пустые придирки, это действительно имеет большое значение.

– Ладно, твое счастье, что я досмотрел, – проворчал Ворон. – Так что за придирку считаться не будет. Лариса кофточку взяла, но не сразу, заставила Любу себя поуговаривать, морду воротила, как будто ей тухлую сосиску предлагают. Но потом, конечно, взяла. Люба кофточку эту предварительно выстирала, погладила, аккуратно сложила, ну как отказаться от такой красоты? Взяла, никуда не делась. Тут же напялила на себя и расхаживала в ней по дому. А на другой день еще и в гости к Романовым заявилась в новом наряде. Леля чуть не плакала, но молодец, удержалась, даже похвалила: дескать, как тебе, Лариса, эта кофточка к лицу. В общем, ничего, инцидент рассосался. Еще вопросы будут?

– Имей в виду, это не придирки, а просто вопросы, – предупредил на всякий случай Камень. – Если ты сочтешь, что я придираюсь, можешь не отвечать.

– Ну, валяй, – милостиво разрешил Ворон.

– Родислав написал диссертацию? Ты этот момент как-то упустил. Я не сомневаюсь, что ты знаешь, но мне-то забыл сказать.

– Да уж, конечно! – фыркнул Ворон. – Три диссертации он написал! Или даже пять. Да он только первую главу два раза на заседании кафедры обсуждал, а больше ничего не успел. Он, правда, особо и не старался успеть, ему важно было знакомствами обзаводиться и хорошее впечатление о себе оставлять, и с этим он вполне успешно справился. Не зря же его в Штаб-то взяли!

– А Николай Дмитриевич что?

– О, дед доволен до соплей, ему же кажется, что его зятя взяли в Штаб, потому что он такой толковый и правильный. Нет, я ничего не хочу сказать, Родислав твой действительно малый толковый, и голова у него светлая, только ленивый он до кабинетной работы, ему все живость подавай. Ну, с живостью-то в Оргинспекторском управлении как раз отлично, проверки всякие, командировки, все время новые люди, новые впечатления, и власть в руках немалая, все в глаза заглядывают, угодить стараются, самые сладкие куски подсовывают. Не жизнь, а сплошное удовольствие. Еще что-нибудь у меня спросишь – зачту как придирку.

– И что будет? – поинтересовался Камень. – Перестанешь рассказывать?

– Ну, это слишком суровая репрессия. Просто посчитаю этот эпизод за обычный, с придирками, и у меня опять останется три дня. Согласен?

– Согласен. Тогда я еще спрошу, можно?

– Рискни здоровьем, – ухмыльнулся Ворон. – И если я знаю ответ, считай, что тебе повезло.

– Я про Лизу хотел спросить. Она уже почти год как на работу вышла, а ты ничего не говоришь. Где она работает, кем, как там маленькая Даша, отдали ли ее в ясли?

– Лиза работает в машбюро в какой-то конторе, во Внешторг ее, понятное дело, обратно не взяли. Там с самого начала была договоренность, что ей оплачивают четыре месяца декретных, а потом она пишет заявление об уходе и сидит дома сколько хочет. В феврале она Дашу в ясли отдала, вот уж скоро год будет. Ничего, справляется. Ясли хорошие, с пятидневкой, так что она в течение рабочей недели может даже не каждый день девочку домой забирать. Они с Родиславом так приноровились, чтобы он приезжал, когда Даши нет и ничто не отвлекает от утех. Теперь он ездит к Лизе не так часто, все-таки в адъюнктуре он был посвободнее, мог и днем ее навестить, а вечером быть дома, а теперь работа ответственная, да командировки, да совещания допоздна, да бумаги срочные. Но где-то один-два раза в неделю получается. Выходные он обычно дома проводит, с женой и детьми, потому что тут уж дед на стреме, желает общаться, побыть с внуками, и ему песню про работу в выходные дни не пропоешь, Штаб-то у деда под боком, и он всегда может выяснить правду. Ну, теперь все?

– Вроде все, – неуверенно ответил Камень.

Он боялся задать слишком сложный вопрос, но в то же время хотел узнать как можно больше подробностей: Змей уполз куда-то по личным делам, и, по-видимому, надолго, так что никакой возможности заполнить оставшиеся пробелы в ближайшее время не будет.

– Может, еще про Аэллу… – робко произнес он. – И про Андрея ты что-то молчишь. Как у них дела?

– А про папу римского тебе не надо? – дерзко бросил Ворон. – Совсем ты, батенька, обнаглел, за один сериальный день хочешь целую сагу прослушать.

– Нет, если ты не знаешь, тогда, конечно, не надо, – заторопился Камень. – Я так просто спросил, на всякий случай. Но если тебе это сложно, то…

– Ничего мне не сложно, – буркнул Ворон. – Аэллу очередной хахаль бросил, какой-то крендель из облисполкома. Но она недолго горевала, прямо на следующий же день Андрея вызвонила и с ним утешилась.

– Это когда ж было-то?

– Да вот недавно, в ноябре.

– А Андрей так и не женился до сих пор?

– Пока нет, но уже подумывает. С такой хорошей женщиной встречается! Мне прямо обидно было, когда он к Аэлле поехал, я-то надеялся, что он на этот раз откажется, очень уж у него подруга славная. Спокойная такая, милая, добрая. Он над ней даже не издевается, как над Аэллой. Правда, руководит во всем, буквально в каждой мелочи, но это он со всеми так, это у него характер, тут уж ничего не поделаешь. От него на работе все волком воют. Он считает, что только он один знает, как правильно, и от всех требует, чтобы все было по правилам. Зануда редкостный! Но зато его и двигают по служебной лестнице, у него в работе промахов вообще не бывает. Он уже заместитель главного инженера, без конца по заграницам мотается в составе министерских комиссий по закупке оборудования для пищевого производства, он считается чуть ли не ведущим специалистом в этой области.

– Что же, в Министерстве пищевой промышленности других специалистов нет? – недоверчиво спросил Камень.

– Э, друг мой, вот и видно, что ты в советской жизни мало что понимаешь! – Ворон откровенно обрадовался, что может продемонстрировать познания, которыми не обладает Камень, и прочитать очередную лекцию. – Для поездок за границу мало быть специалистом, а иногда и вообще не надо им быть.

– А кем же надо быть? – удивился Камень.

– Надо быть советским человеком, которого можно выпустить за границу. А это не каждому дано. Нужно зарекомендовать себя таким образом, чтобы в инстанциях могли быть уверены: в поездке он будет вести себя достойно и не попытается остаться на Западе. Поэтому неженатых за границу старались вообще не выпускать. Лучше всего иметь жену и парочку детей, а также незапятнанную репутацию. Можешь себе представить, какая репутация у нашего Андрея Бегорского, если его, неженатого и бездетного, выпускали!

– А как это – вести себя в поездке достойно?

– Не пьянствовать, не интересоваться западным образом жизни, не скупать в магазинах все подряд, чтобы потом на Родине перепродавать, не посещать кинотеатры, где показывают порнофильмы, не покупать порнографические журналы, не заглядываться на проституток, не клянчить сувениры, в частных беседах пропагандировать советский строй и всячески соблюдать моральный облик советского человека.

– И что, наш Андрей все это выполнял?

– А как же! Не пьянствовать ему легко, он вообще почти не пьет, ведет здоровый образ жизни. Порнографией не интересуется, и не потому, что аскет или там ханжа, просто ему Аэлла периодически подбрасывает журнальчики и он знает, что ничего нового он в командировке не узнает, так зачем лишний раз рисковать? По магазинам он не шляется, потому что ему лично ничего не надо, он считает, что у него все есть, у него вообще потребности очень скромные. Помнишь, я тебе рассказывал, правда, давно, что у него был страх повторить жизнь своих родителей? Вот этот страх у него так и остался, поэтому он к вещам равнодушен. Ну и сестры, конечно, добавляют масла в огонь.

– Это как же?

– Так они – настоящие дети своих родителей, только о благосостоянии и думают и, кроме шмоток, вообще ни о чем говорить не могут. Как только узнали, что братец за границу едет, так и накинулись на него, целые списки приволокли, дескать, купи обязательно. А он их до того не любит, сестер-то своих, ну до того не любит, что послал их чуть ли не матом и сказал, что ему деньги командировочные выдают в маленьком размере, только-только на пропитание хватит, и работы у него будет много, так что времени бегать по магазинам у него не останется, и вообще он не собирается заниматься этой дребеденью, и пусть они все от него отстанут. Сестры обиделись ужасно. Но результат есть результат: в поездках Андрей Сергеевич Бегорский ведет себя как настоящий советский человек, руссо туристо, облико морале.

– Как ты сказал?

– Не обращай внимания, это кино одно было в СССР, я как-то смотрел, вот и запомнилось.

– Об чем базар, хлопцы? – раздался сверху веселый голос Ветра. – Я тут на подлете краем уха услышал, как вы мою любимицу Аэллу поминаете. Что, есть новости?

– Господи! – испугался Ворон. – Откуда ты взялся? Я тебя обычно за версту чую, у меня от тебя перья на макушке шевелятся, а сегодня ты подкрался, яко тать в нощи. На цыпочках летел, что ли?

– Да нет, я обычным шагом, то есть лётом. Просто ослабел в дороге.

– А ну, взвихрись как следует, – скомандовал Камень.

Ветер напрягся и сделал мощное движение, но на огромном старом дубе, на котором так любил сидеть Ворон, даже листья не зашевелились.

– Да-а, брат, – огорченно протянул Камень. – Силенок-то совсем не осталось. Где ж ты так поистратился?

– Через лес пробирался, листва густая, веток много, вот они меня всего и ободрали. Места живого не осталось.

– Чего ж ты через верх не летел? – поинтересовался Ворон. – Через верх-то быстрее получается, и не обдирает никто. От врагов, что ли, прятался?

– Ну прямо-таки от врагов! Тепло нес нашему подагрическому другу, порадовать хотел, погреть, полечить. А наверху-то холодно, там все мое тепло, с таким трудом накопленное, враз выдует. Вот я и старался, пробирался низом, хотел как лучше.

– А получилось, как всегда, – с сарказмом заключил Ворон. – Эк тебя расколбасило. И силы растерял, и тепло не донес. Бестолковый ты, пользы от тебя никакой.

– Не надо так, – заступился за Ветра Камень. – Ты всегда только о пользе думаешь. А радость общения? Мы же Ветер любим не за то, что он меня лечит. Он веселый, энергичный, он всегда в нашу жизнь вносит позитив.

– Ага, – хмуро откликнулся Ворон, – много он нам позитива сегодня принес.

– И принес! – отозвался Ветер. – Я принес вам хорошую новость. Я Змея видел. Он жив-здоров, чего и вам желает. Прекрасно выглядит, совсем не постарел.

Камень помертвел от ужаса. Неужели Змей где-то рядом притаился, слушает рассказы Ворона, а Ветер его увидел, и сейчас Ворон обо всем узнает! Вот скандал-то будет!

– Где? – насторожился Ворон. – Где ты видел эту сволочь чешуйчатую?

– В Альпах. У него там курортный роман с какой-то симпатичной ужихой.

Камень с облегчением перевел дух. На этот раз пронесло! Неужели Змей за такое короткое время успел до Альп добраться? Впрочем, чему удивляться, он же легко проникает в любую точку не только времени, но и пространства. Камень испытал легкий укол ревности: вместо того чтобы вместе слушать сериал и обсуждать, Змей увлекся какой-то девицей, ему романтические отношения дороже старой дружбы. Обидно.

– Роман? – в голос загоготал Ворон. – Да кому нужна эта аскарида противная? Какая уважающая себя ужиха будет связываться с этой вонючей канализационной трубой? Я тебя умоляю! Небось он за ней увивается изо всех старческих сил, а она от него нос воротит, вот и весь роман.

– Не будь злым, – примирительно произнес Камень. – Оставь Змея в покое. Что тебе до него? Жив-здоров – и хорошо.

– Оставить в покое?! – взвился Ворон. – Ты уже забыл, как этот глист-переросток…

– Кончай разборки, братаны, – перебил его Ветер. – Лучше про Аэллу мне расскажите.

– Чего тут рассказывать? – недовольно проворчал Ворон. – Мужик ее бросил. Шишка из облисполкома. Вот и все мои рассказы.

– Так ты что, ничего не узнал? – возмутился Ветер. – Меня вон сколько времени не было, и ты за это время ничегошеньки про мою чудесную Аэллочку не выяснил?

– А я тебе не нанимался про Аэллу сериал смотреть! – отпарировал Ворон. – У нас с Камнем другие герои, а Аэлла только случайно попадается. Хочешь смотреть про Аэллу – иди вон к своему дорогому Змею, к этому недобитому выползку, кланяйся ему в ножки, может, он по доброте душевной тебе пособит. Хотя откуда у этой ядовитой скотины душевная доброта? С ним свяжешься – наплачешься.

– Вообще-то Ветер прав, – вмешался Камень. – Забросили мы Аэллу совсем. Она у нас, конечно, не главная, но все-таки определенную роль в жизни Романовых играет. Пора ее навестить. Ты слетай, поищи там, что поинтересней.

– А ты не командуй, – обиделся Ворон. – Я сам знаю, чего и где мне смотреть. Полечу я от вас, злые вы.

Он гордо расправил крылья и плавно взмыл в воздух.

– Чего это он? – недоуменно спросил Ветер, глядя вслед удаляющемуся Ворону. – Сердитый какой-то сегодня. Какая вожжа ему под хвост попала?

– Эта вожжа называется Змеем, – с усмешкой объяснил Камень. – Наш Ворон его так ненавидит, что даже одно только упоминание о Змее приводит его в ярость. Ты, дружок, испортил ему настроение надолго.

– Так я же не нарочно, – принялся оправдываться Ветер. – Я же не знал, что у них так все серьезно. Я думал…

– Да ладно, чего там. У Ворона с годами характер стал тяжелым. Не обращай внимания. Перебесится и прилетит. Может, и правда про Аэллу чего-нибудь расскажет. Ты полежи пока, поспи, отдохни.

– И то правда, – обрадовался Ветер. – Я повыше заберусь, ладно?

– Холодно там, – предупредил Камень. – Смотри не простудись.

– Зато там много разных ветров пролетает, может, кто что оставит мне на бедность да на пропитание, – задорно рассмеялся Ветер. – Глядишь, силенок-то и поднаберусь. С миру по нитке – нищему рубаха, так, кажется, люди говорят. Ты за меня не беспокойся, я не пропаду, среди наших жадных нет, все поделятся. Ну, спокойной ночи, что ли?

– Спокойной ночи, – вздохнул Камень.

Ну вот, Ветер лег спать, Змей в Альпах романы крутит, Ворон обиделся и теперь неизвестно когда вернется. Поговорить не с кем. Грустно.

* * *

Аэлла Александриди отпила кофе из белой общепитовской чашки и рассеянно посмотрела в окно. В этом кафе она должна была встретиться с приятельницей, которая обещала принести новый английский журнал мод, привезенный несколько дней назад из Лондона. Приятельница запаздывала уже на пятнадцать минут, Аэлла пила кофе, ела пирожное и злилась: у нее весь день расписан по минутам, и на эту встречу она отвела всего час, за который собиралась не только поболтать, но и просмотреть журнал, чтобы быть в курсе последних тенденций в европейской моде. Журнал останется у приятельницы, которая сегодня вечером должна вернуть его владельцу.

Она снова посмотрела в окно, надеясь увидеть свою знакомую, и вдруг заметила Родислава, который шел рядом с молодой женщиной и катил перед собой детскую коляску. В коляске сидел ребенок примерно двух с половиной лет.

«Очень интересно, – подумала она. – Это как же понимать? У нашего Родика роман с молодой мамочкой? Или это деловая встреча?» Все сомнения рассеялись уже через минуту: Родислав нежно поцеловал женщину, поднял на руки и расцеловал ребенка, сел в свою машину и уехал.

– Привет!

Приятельница по имени Зоя плюхнулась на стул напротив Аэллы, даже не сняв шубу.

– Извини, задержалась. Сама понимаешь, с работы вовремя никогда не убежишь, то одно, то другое… Ты уже заказала? А, вижу, заказала.

Она подозвала официантку, сделала заказ и достала из сумки вожделенный журнал. Но Аэлла не торопилась его листать.

– Зоенька, посмотри на эту мамочку с ребенком. Ты ее случайно не знаешь?

Вопрос был не праздным, Зоя жила в том же доме, где находилось кафе. Аэлла всегда встречалась с ней именно здесь, потому что дома у Зои были две собаки, с которыми у Аэллы возникла взаимная неприязнь.

Зоя посмотрела в окно и кивнула.

– Это Лиза Спичак. А что?

– Она замужем?

– По-моему, нет, во всяком случае, официально. Но какой-то мужик у нее есть, потому что она родила, а теперь они вместе иногда гуляют с ребенком.

– Ты его видела?

– Кого? Ребенка? – не поняла Зоя.

– Мужика.

– Видела. Ничего особенного. Высокий, красивый, на «Жигулях» ездит. Но с финансами у него туговато.

– Почему ты решила?

– Ну, – рассмеялась Зоя, – я же вижу, во что он одет, и знаю, сколько это стоит. Ничего не хочу сказать, одет он прилично и добротно, но не в привозное и не из «Березки». Скорее всего, совслужащий на хорошей должности, но с торговлей и загранкой не связан.

– И давно у Лизы этот мужик?

– Давно. Не знаю, от него она родила или нет, но с момента рождения девочки я видела несколько раз, как они вместе гуляли.

– Значит, у нее девочка? – задумчиво спросила Аэлла.

– Даша. А ты почему интересуешься? Ты что, знаешь Лизку?

– Да нет, в первый раз вижу. Просто показалось, что я ее спутника знаю, он как раз буквально за минуту до твоего прихода уехал. На «Жигулях».

– Ну, показалось – и показалось. Давай смотри журнал, а то унесу.

Аэлла рассеянно пролистала журнал. В другое время она впилась бы глазами в глянцевые страницы, стараясь за короткое время впитать как можно больше информации, но сегодня мысли ее витали совсем в другом месте. Женщина с ребенком продолжала гулять по бульвару, прохаживаясь взад и вперед мимо дома, в котором находилось кафе, и Аэлла то и дело исподволь бросала на нее любопытные взгляды, изучая внешность, походку, мимику, одежду.

Впечатление у нее сложилось довольно странное. Аэлла даже не сразу поняла, почему эта женщина по имени Лиза вызывает у нее такое раздражение. И, только распрощавшись с Зоей и усевшись в свою «Волгу», она вдруг поняла, что Лиза очень похожа на нее саму. Те же черные кудри, рассыпавшиеся по меховому воротнику зимнего пальто, те же яркие темные глаза, пухлые губы, небольшой рост, тонкая талия, пышная грудь. Одним словом, тот же типаж. Только хуже одета и нет того лоска, того шика, который всегда был присущ Аэлле Александриди. Простовата, пустовата, решила Аэлла, без изюминки. «Значит, от меня он в свое время отказался, мной он пренебрег, – сердито думала она, выруливая на проспект, – и все для чего? Для того, чтобы жениться на своей серой мышке и в конечном итоге изменять ей с такой же, как я, только хуже? Этой Лизе до меня далеко, как до луны, так почему же с ней он легко изменяет своей жене, а со мной не стал? Она не может быть лучше меня, не может, не может! В любом случае Любу можно только жалеть. Мало того, что муж ее никогда не любил, так он еще и ребенка внебрачного завел и живет на две семьи. Несчастная баба! Небось Родислав все свободное время проводит со своей любовницей, а с Любой никуда не ходит, она совсем там протухнет возле своей кухни, стирки и уборки. Надо организовать какой-нибудь праздник и пригласить Бегорского и Романовых, пусть Любка хоть немного развлечется. Родислав не посмеет не прийти вместе с ней, и у Любки будет хотя бы видимость нормальных семейных отношений. Что бы такое придумать? О! Восьмое марта! Как раз через две недели».

* * *

В гости к Аэлле Люба и Родислав Романовы собирались в приподнятом настроении. За последние дни им пришлось немало попереживать за Николашу, который принес из школы несколько троек и в преддверии скорого окончания учебной четверти должен был немедленно их исправлять, да еще старуха Кемарская покоя не давала, после поездки в январе с Ларисой на свидание к Геннадию она ни о чем другом не могла говорить: только о том, как Генька плохо выглядит, да как там, в колонии, плохо кормят, и с каким зверским аппетитом он накинулся на привезенную еду, и как он любит дочку и скучает по ней, и как несправедливо судьба распорядилась, что лишила ее, старую больную женщину, одновременно дочери и зятя и оставила совершенно одну, без помощи и поддержки, с маленькой внучкой. Слушать все это было для Романовых тягостно и горько, они помнили о своей вине перед семьей Ревенко, и каждое слово Татьяны Федоровны будто ржавой проволокой стягивало им сердце.

Но Колька оценки исправил, это всегда удавалось ему легко, если парень прикладывал хотя бы малейшие усилия, и родители на некоторое время перевели дух. Татьяна Федоровна уже два дня не приходила к ним, и утро 8 марта 1982 года супруги Романовы встретили в прекрасном настроении. Любу радовало еще и то, что Родислав, вопреки ее опасениям, узнав о приглашении Аэллы, принял его с энтузиазмом и не стал хмуриться и говорить, что обещал провести этот день с Лизой и дочерью.

Недавно приезжала Тамара, одна, без мужа, она очень соскучилась по сестре и вырвалась из Горького буквально на один день, чтобы повидаться. И разумеется, наряду с бесконечными разговорами она сделала Любе превосходную стрижку. Теперь, глядя на себя в зеркало, Люба испытывала такое удовольствие, которое до сей поры было ей неведомо. Раньше она всегда находила в своей внешности какие-то недостатки, но теперь, с новой прической, ее придирчивому взгляду зацепиться было не за что.

Одним словом, все было в этот день хорошо.

И у Аэллы в гостях все было на редкость весело и легко. Андрей Бегорский привел приятную молодую женщину по имени Вера, которую представил как свою невесту. Хозяйка дома была в этот раз без кавалера, но, судя по блеску ее глаз и звонкому хохоту, ее данное обстоятельство нимало не огорчало. Она задорно подшучивала над Андреем, который порывался всеми командовать и руководить процессом поглощения закусок.

– Ты что, собираешься это есть? – с негодованием обращался он к Родиславу, глядя, как тот намазывает икру на кусок белого хлеба с маслом.

– Естественно. А что ты предлагаешь с этим делать? – недоумевал Родислав.

– Икру и масло нельзя есть с хлебом, нельзя смешивать животные белки и мучное.

– А как можно?

– Положи икру на вареное яйцо.

Родислав махнул рукой и надкусил бутерброд, вызвав гримасу отвращения на лице у Андрея.

– Маслины нужно есть с косточками, – говорил Андрей Любе, – не нужно их выплевывать, в них очень много полезных веществ.

Он точно так же руководил и Аэллой: выяснив буквально с порога предполагаемое меню праздничного ужина, он тут же начал отдавать команды, каким образом и в какой посуде это должно быть приготовлено.

– Верочка, а с тобой он такой же? – спросила Аэлла. – Или он только на старых друзьях тренируется быть крупным руководителем?

– Точно такой же, – мило улыбнулась Вера. – Даже еще строже.

– Не понимаю, как ты это терпишь!

– Легко. И с удовольствием, – засмеялась Вера.

– Ну, это только пока ты влюблена, – авторитетно заявила Аэлла. – Вот посмотришь, пройдет совсем немного времени, и ты взвоешь. И бросишь его.

– Никогда! – Андрей обнял Веру и прижал к себе. – Она меня никогда не бросит, я этого не допущу.

Люба наклонилась к мужу и прошептала:

– Как хорошо, что ты не такой, как наш Андрюха. Я бы и трех дней этого руководства не выдержала.

Родислав улыбнулся в ответ:

– Как хорошо, что ты не такая, как Аэлла. Ее бестактности и самоуверенности я бы не выдержал и один день.

– Ты вообще самый лучший на свете, – неожиданно вырвалось у Любы.

Родислав внимательно посмотрел на нее, потом взял ее ладонь, медленно поднес к губам и поцеловал.

– А ты – самый лучший на свете друг. Самый добрый и самый надежный, – ответил он. – Пойдем потанцуем?

– Пойдем, – охотно согласилась она.

Они танцевали под медленную музыку с пластинки с записями оркестра Поля Мориа. Родислав нежно обнимал Любу за талию и, склонившись к ее уху, шептал:

– Знаешь, что я понял?

– Что?

– Я понял, что не могу отказаться от Лизы, но и от тебя отказаться тоже не могу. Я тебя никогда не брошу, что бы ни случилось. У меня никогда не будет такого друга, как ты, и никто меня не будет так понимать и поддерживать, как ты. Я очень люблю Лизу, но жить я хочу только с тобой.

Он ни слова не сказал о Даше, отметила про себя Люба. Неужели он настолько равнодушен к ребенку? «Нет, просто он выпил и несет бог знает что, – ответила она сама себе. – Завтра он протрезвеет, и ему станет неловко за свои слова. Если он вообще вспомнит, что говорил. Как жаль, что это сказано не на трезвую голову!»

Она положила обе ладони ему на плечи и посмотрела прямо в глаза.

– Ты выпил.

– Думаешь, я несу пьяный бред? Наоборот. Да, я напился, но зато я расслабился и набрался храбрости сказать тебе то, что давно хотел сказать, но не решался. Меня тянет к Лизе, и я ничего не могу с этим поделать. Но жить без тебя я тоже не могу. Имей это в виду.

– Хорошо, – она улыбнулась краешком губ, – я буду иметь в виду.

– Можно, я тебя поцелую?

– Можно.

Он поцеловал ее нежно и осторожно, как будто боялся своим прикосновением сломать или повредить. Люба закрыла глаза. «Как жаль, что это только на пьяную голову», – мелькнула горькая мысль.

* * *

Аэлла с трудом справилась с собой, чтобы не показать удивления. Родислав с Любой ведут себя, как влюбленная парочка! Ну, с ней-то все понятно, она всю жизнь его любит, как втрескалась в детстве, так и опомниться до сих пор не может. Но он-то! Хорош гусь, ходит налево, заводит там себе деток, а с женой продолжает делать вид, что все по-прежнему. Смотрит на нее тепло и ласково, ручки целует, и не только ручки, шепчется о чем-то, улыбается нежно. Нет, это безобразие нужно пресекать на корню! Неужели эта дурочка Любка ни о чем не догадывается и позволяет вот уже сколько времени себя обманывать?

– Любаша, помоги мне на кухне, – попросила она.

Люба поднялась и пошла следом за Аэллой.

– Командуй, что нужно делать.

– Погоди, Люба, успеется. Ты мне скажи, почему ты так плохо выглядишь? Ты на себя давно в зеркало смотрела?

– Два часа назад, – удивленно ответила Люба. – А в чем дело? Что со мной не так?

– Да все не так! Прическа уродская, цвет лица ужасный, и вообще лицо неухоженное какое-то. Лицом надо заниматься, дорогая моя. И внешний вид нужно поддерживать на уровне, а то, не ровен час, твой Родик начнет на сторону поглядывать. Или он уже поглядывает?

Выпустив эту парфянскую стрелу, Аэлла впилась глазами в Любу, стараясь увидеть на ее лице смятение или хотя бы смущение. Но ничего такого она не заметила. Неужели эта простоватая дурочка настолько уверена в себе и в своем ненаглядном Родике, что даже мысли не допускает, что он может ей изменять?

Не дождавшись ответа, она продолжала:

– Ты в его поведении ничего странного не замечаешь?

– Например, чего? – Люба была сама безмятежность, и это отчего-то совершенно вывело Аэллу из себя.

– Например, приходит поздно, ссылаясь на работу, звонит куда-то по вечерам, стараясь, чтобы ты не слышала. Нет? Не было ничего такого?

– Родик действительно часто задерживается на работе, но это нормально, у них в Штабе все так работают, – пожала плечами Люба. – Я не пойму, к чему ты клонишь.

– К тому, что твой Родислав тебе изменяет, – выпалила Аэлла.

– С чего ты взяла? Ты это знаешь точно или тебе просто так кажется?

– Нет, точно я ничего не знаю, но я, слава богу, хорошо знаю мужиков, сама с женатыми всю жизнь крутила, и все их дешевые приемчики мне прекрасно известны. Все эти заседания, совещания, партсобрания до позднего вечера – это уловки, чтобы освободить себе время для любовницы. Я тебе очень советую, будь повнимательнее, присмотрись к Родиславу. Там наверняка не все в порядке.

– Да почему ты так решила? – спокойно удивилась Люба. – Ты считаешь, что любой женатый мужчина обязательно должен изменять своей жене? По-другому и быть не может?

– Может, – усмехнулась Аэлла. – Иногда. Очень редко. И для того чтобы попасть в редкую категорию жен, которым не изменяют мужья, надо знаешь какой быть?

– И какой же?

– Ну, уж не такой, как ты. Надо быть уверенной в себе, спокойной и очень интересной. Для мужа, разумеется.

– То есть ты полагаешь, что я в себе не уверена и нервозна? – скептически осведомилась Люба.

Ее спокойствие просто-таки выбивало Аэллу из колеи. Да что она о себе воображает, эта серая примитивная простушка?! Думает, когда-то в юности ухитрилась женить на себе красивого умного парня, так теперь ей сам черт не брат? Годы-то идут, и привлекательности они ни одной женщине не добавляют. Даже ей, Аэлле Александриди, умнице, красавице, успешной, богатой, дорого одетой и великолепно выглядящей, мужчины изменяют, даже ее они почему-то бросают, а эта увядающая крыска полагает, что ее чаша сия минует. Откуда такая самоуверенность? Надо бы сбить с нее спесь.

– Ну, я вижу, что уверенности в себе тебе не занимать, да и спокойствия тоже. А вот то, что ты неинтересна для своего мужа, – это я тебе могу точно сказать. Уж поверь мне, я женской красотой занимаюсь профессионально. Ты очень плохо выглядишь, ты совершенно за собой не ухаживаешь, ты черт знает как одета, и тебе нужно срочно поменять прическу. Где ты так ужасно постриглась? В какой забегаловке?

– Меня Тамара стригла неделю назад, – с улыбкой пояснила Люба. – В первый раз слышу, чтобы о ее работе ты так отозвалась. Тебе же всегда нравилось, как она стрижет.

– Всегда нравилось, а теперь – нет. Эта стрижка тебе совершенно не идет, она тебя старит.

– Хорошо, – весело согласилась Люба. – Я перестригусь.

– Чего ты веселишься? – Аэлла уже не на шутку разозлилась, ей казалось, что все ее слова уходят куда-то в пустоту и не достигают цели. – Ну, чего ты радуешься? Я тебе говорю, что, если ты не начнешь следить за собой, Родик будет тебе изменять, а ты смеешься. Что в этом смешного? Ты настолько уверена, что с тобой такая неприятность не может произойти? Что все бабы кругом – дуры и одна ты – необыкновенная, на которую общие правила не распространяются и с которой общие беды не случаются? Уверяю тебя, это не так. Мы, бабы, все одинаковые, и беды у нас общие. В тебе нет ничего такого особенного и необыкновенного, что позволяло бы тебе быть настолько уверенной в себе. Давай я запишу тебя к нам в Институт красоты сначала на консультацию к косметологу, а потом на процедурки, походишь, поделаешь массажики, масочки. А если захочешь, я тебя подтяну.

– Ты мне уже предлагала, – равнодушно откликнулась Люба, не проявляя к предложению никакого интереса.

– Да, помню, и тогда ты отказалась. Но с тех пор прошло время, и ты стала выглядеть еще хуже. Ты стареешь, Любаша, пик твоей женской привлекательности остался позади, тебе уже тридцать шесть, а Родику только тридцать восемь, ты понимаешь?

– Что я должна понимать? Что он на два года старше меня?

– Ты должна понимать, что твой муж только-только вступает в пору настоящей мужской привлекательности, у него начинается расцвет и интеллектуальных сил, и сексуальных. И если ему некого будет хотеть дома, он обязательно найдет, кого ему хотеть, но уже на стороне. Ну как ты не понимаешь таких простых вещей? Это происходит со всеми мужиками, со всеми без исключения. И с Родиком произойдет, если уже не произошло. Ты совершенно уверена, что не произошло?

– Аэлла, перестань! Да, я уверена, что Родик мне верен. Если бы он мне изменял, я бы обязательно это почувствовала.

В кухню заглянул Андрей, повел носом, принюхиваясь.

– Дамы! По-моему, у вас что-то пригорает! Вы для чего здесь уединились, за мясом следить или лясы точить? Ну-ка брысь отсюда, я сам прослежу, а то на вас надежды никакой.

Он отстранил стоящую возле плиты Аэллу и потянулся за фартуком.

– Валите отсюда, валите, идите лучше потанцуйте, иначе мы все останемся без горячего.

Аэлла насмешливо фыркнула, но вместе с Любой покинула кухню. Ничего, она придумает, как поубавить самоуверенности у этой замухрышки. Это же просто невозможно терпеть, когда такая средненькая бабенка чувствует себя любимой женой и абсолютно уверена, что ей не изменяют! Да самой Аэлле Александриди мужики изменяют, а этой, видите ли, нет.

* * *

Люба очень старалась ничем не выдать своего испортившегося настроения. Она по-прежнему шутила, улыбалась, танцевала, помогала подавать горячее, но в голове у нее билась одна-единственная мысль: Аэлла что-то знает, а если не знает точно, то по крайней мере догадывается. И теперь они, Люба и Родислав, больше не будут в глазах окружающих любящей и образцовой парой. Ее начнут жалеть и шептаться у нее за спиной. И не дай бог слухи дойдут до отца, ведь Николай Дмитриевич теперь любит приходить к дочери, зятю и внукам не только по праздникам, но и по выходным, если не работает, и рано или поздно он обязательно столкнется с Аэллой или Андреем. Конечно, Андрей не болтлив, но Аэлла… Она обязательно будет вести себя так, что отец заподозрит неладное, у него потрясающее чутье, и внимание цепкое, и слух чуткий, и глаз – алмаз. И вообще Любе не хочется, чтобы Аэлла знала правду. Не хочется – и все. Это их дело с Родиславом, это их общая тайна, соблюдение которой сделало их еще ближе друг к другу, и Любе совсем не нравится перспектива разделить эту тайну с кем-то еще. Ей казалось, что пока все остается так, как есть, Родислав от нее не уйдет, а как только хрупкое равновесие нарушится – все полетит в тартарары, он уйдет к Лизе навсегда. Как ей жить без него? Да она дышать без него не сможет!

Ей очень хотелось на обратном пути поговорить с Родиславом, но он был изрядно нетрезв и в такси уснул, привалившись головой к ее плечу. На другой день утром поговорить тоже не удалось – рядом были дети, а вечером после работы Родислав поехал к Лизе и предупредил, что вернется поздно. Но Люба решила его дождаться и не ложилась спать до тех пор, пока не услышала лязганье ключа в замке.

– Ты не спишь? – удивился Родислав. – Что-то случилось?

– Можно сказать и так, – вздохнула Люба. – Не волнуйся, с детьми все в порядке. Я хотела поговорить насчет вчерашнего.

– А что такое? – Родислав напрягся. – Я что, так нажрался, что повел себя неприлично? Если так, то прости…

– Нет-нет, все нормально. Ты, конечно, набрался изрядно, но вел себя воплне корректно.

Она решила не напоминать ему о том разговоре. Мало ли что пьяный сболтнет!

– Меня Аэлла озадачила. Она начала усердно продвигать меня к мысли о том, что ты мне изменяешь.

– Что?!

– То самое. Как ты думаешь, у нее есть основания или она просто вредничает?

– Да какие у нее могут быть основания?

– Ну, я не знаю. Может быть, ты Андрею сказал или даже познакомил его с Лизой. Нет?

– Да что я, идиот, что ли? Я Андрюху знаю, он бы мне руки не подал, если бы узнал. Он тебя обожает и не позволил бы мне тебя обижать.

– А если сказать ему про наш договор? Если бы он знал, что я все знаю и не обижаюсь?

– Тогда он плюнул бы мне в лицо. Нет, Любаша, я Андрею ничего не говорил. Ума не приложу, откуда Аэлла могла бы узнать.

– Из Внешторга, где работала Лиза и куда ее устроил дружок Аэллы. Ты об этом не подумал? Лиза-то вполне могла на работе рассказывать о своем… – она запнулась, назвать своего мужа чьим-то любовником не поворачивался язык, – об отце своего ребенка, она же была на большом сроке беременности, так что разговоры об отце неизменно возникали бы. Как ты думаешь?

– Могло быть, – задумчиво кивнул Родислав. – Но тогда почему Аэлла так долго молчала? Дашке уже два с половиной года. Столько времени прошло…

– Родик, – Люба внезапно изменила тему разговора, – я очень плохо выгляжу?

– Ты?

Он уставился на жену в полном изумлении. Вероятно, с того момента, как они заключили свой договор, Родиславу и в голову не приходило оценивать Любу как женщину.

– Ты отлично выглядишь. Как в юности.

– Тебе нравится, как я одеваюсь?

– Что за странные вопросы, Любаша?

– И все-таки.

– Да нормально ты одеваешься. Не хуже других.

– А прическа? Тебе нравится, как Томка меня подстригла? Или мне не идет?

Она тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались и снова легли, как задумано.

– Отличная у тебя прическа, я считаю, что очень удачная. Люба, в чем дело? – забеспокоился Родислав. – У тебя намечается роман? С кем?

– Пока не знаю. – Она улыбнулась, видя его беспокойство. – Может, ни с кем. Просто Аэлла сказала, что я плохо выгляжу, плохо причесана и плохо одета.

– Слава богу! – выдохнул Родислав. – Значит, она вредничает. Ничего она про нас с Лизой не знает, просто увидела, как ты хорошо вчера выглядела, и решила тебе праздник подпортить. Ну что за характер, а? И ты тоже хороша, знаешь ведь, что собой представляет наша гречанка, а так болезненно реагируешь. Да она из вредности и из зависти может даже наврать, с нее станется.

– А чему ей завидовать?

– Нам с тобой. Никто же не знает правды, а с виду мы с тобой очень счастливая пара. И знаешь, мне это нравится. Мне нравится, что для всех мы не такие, как они, что у нас с тобой все по-другому. Мне нравится, что мои коллеги и друзья с удовольствием приходят к нам и потом всем рассказывают, какая у нас замечательная семья, как мы с тобой дружны, какие у нас красивые дети, как мы сохранили любовь за столько лет совместной жизни. Никому из моих знакомых не удалось прожить в браке семнадцать лет без единой ссоры и тем более без измены. Все или скандалят, или изменяют, или уже разбежались. На службе на меня из-за этого чуть ли не пальцем показывают: дескать, вот идет майор Романов, у которого самая лучшая семья, какую только можно вообразить. Кстати, перед праздниками на меня послали представление, так что, если все пойдет нормально, через месяц я стану подполковником.

– Правда? – обрадовалась Люба. – Ой, Родинька, поздравляю тебя! Как это здорово!

– Ну, поздравлять рано еще, но будем ждать. А Аэллу выбрось из головы. Не знает она ничего.

– А если все-таки знает? – снова погрустнела Люба. – И если она скажет Андрею? Впрочем, слово «если» тут неуместно, ему она обязательно скажет. Меня больше беспокоит, что она может при папе допустить какую-нибудь бестактность.

– Об этом ты напрасно беспокоишься, папа, конечно, бывает у нас часто, но Аэлла-то редкий гость, и мы всегда можем позаботиться о том, чтобы они не пересекались.

– Ох, Родинька, ты же знаешь закон подлости: все, чего ты всеми силами стараешься избежать, обязательно случается.

– Ну да, – засмеялся он, – все, что может испортиться, обязательно испортится, а то, что не может испортиться, портится тоже. Старая истина. Любаша, а ты меня покормишь?

– Конечно, – спохватилась Люба. – Идем, у меня все готово, только разогрею.

* * *

– Какие ужасы ты нам рассказываешь! – всхлипнул Ветер. – Я расстроился.

– Э-э-э, только не надо мной! У меня ревматизм и артроз! – предупреждающе воскликнул Камень, но было поздно. Слезы огорченного Ветра пролились мелким теплым дождем и со всех сторон намочили Камня. – Ну вот, – сердито констатировал он, – теперь я простужусь. И ты будешь виноват.

– Кто? Я? – тут же приготовился к бою Ворон. – А я при чем? Мне заказали посмотреть – я посмотрел и все рассказал, что увидел. Не надо было меня посылать к Аэлле, если вы такие нежные.

– Да не ты, не ты, – примирительно сказал Камень. – Я Ветру говорил.

– А я предупреждал, что от него никакой пользы, один вред. А ты – «позитив, позитив»! Вот и сиди теперь со своим артрозом и простудой.

Ветер горестно вздохнул и еще раз всхлипнул, отчего по намокшим бокам Камня побежали мурашки озноба, а блестящие перья Ворона покрылись мелкими капельками.

– Эй ты, там! – крикнул Ворон, задирая голову. – Ты горюй не так интенсивно! Ишь, сил набрался, пока я летал. Кончай сырость разводить. Ну, куда теперь пошлете, командиры?

– Я… – начал было Камень, но тут встрял Ветер:

– Какая же она все-таки злая, моя Аэллочка! Какая же она недобрая! А я ее так люблю, я за нее так переживаю! А может, ты как-то не так посмотрел, а? – с надеждой обратился он к Ворону. – Может, она из лучших побуждений действовала? Может, твоя Люба и в самом деле плохо выглядит и Аэлла всего лишь хочет от всего сердца ей помочь, а?

– Может, может. Только я тебе так скажу: моя Люба выглядит на все сто! Она – самая красивая женщина на свете.

– Для тебя, – ехидно уточнил Камень. – А для Родислава вовсе даже и нет.

– Да что твой Родислав в женской красоте-то понимает! – взвился Ворон. – Он как влюбился в двенадцать лет в Аэллу, так она и осталась для него образцом недосягаемой красоты. И пусть даже он лет в семнадцать перестал ее любить, остыл, охладел, но первое чувство не забывается, это как шрам на сердце на всю оставшуюся жизнь. Поэтому он Лизой и увлекся. Неужели не понятно? Да куда вам понять такие вещи, вы натуры не романтические, не тонкие. А вот я понимаю.

– Ты еще скажи, что Родислава одобряешь, – заметил Ветер. – Нет, все-таки моя Аэллочка правильно поступила, что намекнула Любе на его неверность. Врага нужно знать в лицо. Она же не знала, что Любе все известно, и поступила, как настоящая подруга.

– А зачем же она Любе гадости говорила, будто та плохо выглядит и прическа у нее некрасивая? – возразил Ворон. – Моя Любочка прекрасно выглядит, и прическа у нее замечательная, очень ей идет и очень молодит. А Аэлла твоя все врет. Из вредности. Правильно Родислав сказал: она просто вредничает.

– О! – обрадовался Камень. – Мы дождались от Ворона доброго слова по отношению к Родиславу. Не иначе завтра красный снег пойдет. Так я что хотел сказать-то: у нас там начало восемьдесят второго года…

– Ну да, март месяц, – подтвердил Ворон. – А в ноябре все и начнется.

– Что начнется? – живо заинтересовался Ветер. – Что-нибудь про Аэллу?

– Да погоди ты со своей Аэллой! – недовольно прикрикнул на него Ворон. – Вот привязался! В ноябре Брежнев умрет, и всюду начнется постепенная смена руководства, особенно в силовых структурах.

– А Брежнев – это кто? – спросил Ветер.

– Ну, это у них там в то время самый главный. Генеральный секретарь единственной в стране партии. Типа король, – пояснил Ворон. – Так мне, может, прямо туда, в конец года, нырнуть?

– А до ноября ничего важного не произойдет? – осторожничал Камень. – А то я тебя знаю, тебе уже не терпится в ноябрь, на похороны, ты это дело сильно уважаешь.

– Ну, смотри, я тебе на память перечислю, я эту эпоху как свои тысячу двести тридцать перьев знаю. В апреле несколько десятков молодчиков устроили в центре Москвы демонстрацию по случаю дня рождения Гитлера. Надо?

– Можно пропустить, – разрешил Камень.

– А Гитлер – это кто? – снова встрял Ветер.

На этот раз Ворон ограничился кратким:

– Это плохой. Потом, примерно через неделю, сборная СССР по хоккею стала чемпионом Европы и мира.

– Родислав небось все матчи смотрел, – с завистью проговорил Камень. – Вот бы мне хоть одним глазком увидеть, чего они так по этому хоккею убиваются.

– Мура, – авторитетно заявил Ветер. – Они играют на крытых катках. Мне там делать нечего. Давай дальше перечисляй.

– В июне Рональд Рейган предрек гибель социалистической системе. Для тупых, которые не знают, – Ворон снова задрал голову вверх, – объясняю: Рейган – это президент Соединенных Штатов, тоже типа короля.

– Как Брежнев, что ли? – уточнил Ветер.

– Ну, вроде того. В Москве, конечно, пропагандистский шум поднялся, но наших героев он никак не коснулся. Партсобрания, конечно, провели и у Любы на заводе, и у Родислава в министерстве, посидели, поговорили, осудили Рейгана, кое-как доказали, что он не прав, и разошлись. Потом, в августе, опять в космос полетели, во второй раз в истории СССР космонавтом была женщина. Тоже шуму много понаделали. А в сентябре впервые в СССР проведен Всесоюзный день бегуна, на котором был поставлен абсолютный мировой рекорд спортивной массовости…

– А, это я помню! – радостно откликнулся Ветер. – Я там был. Ох и порезвился! По всей стране народ бежал, от малышей пятилетних до стариков под девяносто. Ну, я малых и старых, само собой, не трогал, а над средним возрастом поизмывался на полную катушку.

– Это тоже не надо, – решил Камень. – Никто из наших спортом не увлекается. Давай дальше.

– Брежнев написал личное письмо Рейгану.

– А ты откуда знаешь? – удивился Ветер. – Письмо-то личное.

– Много ты понимаешь в политике! – хмыкнул Ворон. – У двух королей не может быть личной переписки, они – лица государственные. Письмо в самой главной советской газете было опубликовано, его вся страна читала.

– И чего в письме? – поинтересовался Ветер. – Про любовь?

– Про политику. Насчет того, что израильские войска уничтожают палестинские лагеря Сабра и Шатила в Западном Бейруте.

– Ни хрена не понял, – признался Ветер. – Почему самый главный в СССР и самый главный в США переписываются насчет Израиля, Палестины и Западного Бейрута? Им-то какое дело?

– Слушай, не понимаешь в политике – так сиди и не высовывайся, – рассердился Ворон. – Я тебе ликбез устраивать не нанимался. Мы сериал смотрим.

– Ладно, ладно, все, я заткнулся, – дунул Ветер. – Дальше рассказывай.

– Ну, Договор о всеобщем запрещении испытаний ядерного оружия я пропускаю, тем более что это и не Договор вовсе, а только его основные положения… А вот дальше – кошмар. В конце октября в результате давки на стадионе Лужники погибло около трехсот футбольных болельщиков. Представляете?

– Ужас, – согласился Камень. – Страшная трагедия.

– Вот, собственно, и все. А потом и Брежнев умер…

– Как это – все? – в негодовании воскликнул Камень. – Как это – Брежнев умер? А Николаша? Он же должен был тем летом школу заканчивать и в институт поступать. Что же ты такое важное пропускаешь?

– А, чего там, – пренебрежительно хмыкнул Ворон. – Окончил он школу с грехом пополам, к экзаменам напрягся и более или менее прилично сдал, а в институт его Аэлла запихнула, да и Родислав свои связи задействовал. Вот совместными усилиями они парня к высшему образованию и приладили. Не самый престижный, конечно, институт, но ничего, не стыдный. Как раз на День милиции, десятого ноября. Родислав в командировке был с очередной проверкой, а Люба с отцом на концерт собиралась, у них там на День милиции самые лучшие концерты давали…

– А ты откуда знаешь? – угрожающе нахмурился Камень. – Ты уже смотрел, что ли? Опять вперед заглядывал?

– Ну и заглянул чуть-чуть, – Ворон гордо вскинул клюв. – Ну и что такого? Я же должен план просмотра составлять, чтобы действовать осознанно, а не на авось. А если тебе не нравится…

– Мне все нравится. Давай рассказывай.

* * *

Родислав почуял неладное, когда его разбудил телефонный звонок. Вчера начальник проверяемого подразделения устроил выезд в зону отдыха с баней и шашлыками, попарились славно, шашлычков поели, водочки выкушали немерено, и Родислав, как руководитель бригады проверяющих, позволил себе поспать подольше. Голова гудела, глаза плохо фокусировали, и он даже не сразу вспомнил, где в этом гостиничном номере находится телефон. На ватных ногах он добрел до аппарата и снял трубку.

Звонили из Москвы. Дана команда немедленно сворачивать проверку и возвращаться в столицу. Оно и к лучшему, подумал Родислав, бригада здесь уже неделю, для справки материалов нарыли более чем достаточно, а после вчерашней пьянки думать о работе было противно.

Он поплелся в ванную, но понял, что сил у него нет, и присел в кресло перед телевизором, чтобы отдохнуть. Нажал кнопку и увидел на засветившемся экране балетную сцену. «Черт! Кто-то помер. Кто? Неужели САМ? Наверное, иначе зачем было отзывать бригаду в Москву». Родислав потянулся к трехпрограммному радиоприемнику, но там звучала симфоническая музыка. И никакой информации.

Приняв душ и побрившись, он отправился в управление внутренних дел, где работала его бригада, и там ему показали телефонограмму под грифом «Совершенно секретно». Так и есть, умер Генсек. Официальная информация для населения страны еще готовится, так что до поры до времени нужно молчать. Команду срочно возвращаться здесь уж получили, нарочный поехал в аэропорт за билетами, рейс в 14.40. Родислав прошел в отведенный ему кабинет и позвонил жене на работу. Голос Любы звучал расстроенно.

– Звонил папа, сказал, что на концерт мы не идем. Там что-то случилось в верхах, кто-то умер, кажется; во всяком случае, по телевизору показывают «Лебединое озеро», но ничего не говорят. Не знаешь, в чем дело?

– Не знаю, – соврал Родислав.

Если бы Люба была рядом, он, разумеется, сказал бы ей правду, но по телефону, тем более междугородному, не решился. Черт их знает, этих комитетчиков, а вдруг в целях пресечения распространения информации они все телефоны прослушивают?

– У нас на работе тоже никто ничего не знает, все только гадают. Наверное, кто-то из Политбюро. Жалко, что папа на концерт не может пойти, я платье красивое надела и отпросилась сегодня пораньше.

– Сходи одна, – предложил Родислав. – Или подругу возьми с собой.

– Так билеты-то у папы!

– А заехать к нему ты не успеешь?

– Никак, – вздохнула она. – Не получается. У него какое-то важное совещание, его вызвали в Кремль, и он там пробудет до вечера. В общем, он сказал, что мы не идем. А когда ты приедешь?

– Сегодня.

– Правда? – обрадовалась она. – Отлично! Тогда мне и концерт не нужен, я буду тебя ждать. Что тебе вкусненького приготовить?

После вчерашнего при мысли о еде Родислава затошнило, но ему не хотелось разочаровывать жену, и он попросил борщ с чесночными пампушками. Понятно, что праздничный концерт сегодня отменили, иначе Николай Дмитриевич обязательно позаботился бы о том, чтобы передать билеты дочери.

Следующий звонок он сделал Лизе. Предполагалось, что он вернется из командировки официально, то есть для детей, на день позже, чем на самом деле, и проведет освободившиеся сутки у Лизы, но теперь этот план отменялся: в связи с чрезвычайной ситуацией его срочно отзывали в Москву, и Любин отец знает об этом, не может не знать, так что дома Родислав просто обязан появиться сегодня же, а до этого, сразу же из аэропорта, приехать на службу – такое он получил распоряжение. Лизе это не понравилось.

– Но ты мне обещал! – капризно заявила она. – Мы вместе планировали, как проведем этот день, я готовлюсь, надеюсь, жду тебя, а у тебя опять какие-то дела.

– Лизочка, милая, но что же я могу сделать, если меня отзывают? Все в курсе, что я должен приехать сегодня, и мой тесть тоже. Я просто не имею права не появиться дома.

– А не появляться у меня ты тоже имеешь право? Я, между прочим, одна воспитываю твоего ребенка, а от тебя никакой помощи! Чуть что – сразу тестем прикрываешься. Может быть, пора уже как-то решить вопрос, чтобы генерал Головин перестал быть твоим тестем?

Лиза явно настроена была поскандалить, и ее вовсе не смущало, что Родислав находится далеко и разговаривает по телефону из чужого служебного кабинета.

– Давай мы не будем сейчас это обсуждать, – попросил Родислав. – Я приеду, как только смогу.

– Можешь вообще никогда не приезжать! – выкрикнула Лиза и швырнула трубку на рычаг.

Это была далеко не первая подобная сцена, но сегодня Родислав разозлился особенно сильно. «Ну и ладно, – сердито думал он, вынимая из сейфа документы и складывая их в папку, – вот и хорошо, и не приеду. Больше никогда не приеду».

* * *

– И что, неужели больше не приехал? – обрадовался Камень. – Неужели вернулся в семью?

– Ну да, прям! – захохотал Ворон. – Плохо ты человеческих самцов знаешь. Подулся недельку и приехал к Лизе. Она за эту неделю тоже успела испугаться, что лишку хватила, и была как шелковая. Родик то, Родик се, да все будет так, как ты захочешь, да я тебя люблю на веки вечные, да ты у меня единственный и неповторимый. Ну, короче, все эти бабские штучки. А он и растаял. К тому времени уже новый царь на престол взошел…

– Ну какой царь, что ты несешь! – простонал Камень. – С царизмом они еще в семнадцатом году покончили.

– Да ладно, – отмахнулся Ворон. – Генеральный секретарь у них новый. Подумаешь, не так назвал. Суть-то одна: новый главный босс. Из этих, как их…

– Из комитетчиков, – подсказал Камень.

– Во-во, из них. А в МВД-то многие знали, что новый босс ихнего министра не жалует, так что понятно было: вот-вот грянут перемены. А перемены что означают?

– Что? – не выдержал далекий от политики Ветер.

– Кадровые перестановки, вот что, – гордо объявил Ворон. – Все стали ждать, что министра снимут, а новый министр начнет по очереди снимать заместителей и начальников главных управлений и менять их на своих людей. Родислав-то размяк, Лизу простил и поделился с ней своей тревогой, дескать, как бы тестя не сняли, а она и обрадовалась.

– Чему? – не понял Ветер.

– Да ну тебя! – махнул крыльями Ворон. – Ты подряд не слушаешь, бываешь только налетами, ничего не знаешь, а потом дурацкими вопросами мешаешь плавному рассказу. Лиза обрадовалась, что если тесть Родислава потеряет должность, то он не сможет больше своему зятю препоны ставить в том случае, если зять жену бросит, понятно? И тогда Родислав сможет спокойно уйти к Лизе, не опасаясь за свою карьеру.

– Теперь понял. – Ветер обдул друзей волной прохладного воздуха.

– Вот и хорошо, что понял, – поворчал Ворон. – Ну, ждать им долго не пришлось, чуть больше месяца прошло со смерти Брежнева – и действительно, министра внутренних дел сняли, да как! Со скандалом! Уголовное дело на него завели, якобы он там чего-то брал, типа взятки, и чем-то злоупотреблял, вроде как служебным положением, но тут я не очень вникал, мы же не про него смотрим. Важно другое: пришел новый министр, тоже из этих… ну, из тех же, из которых главный босс, и начал свои порядки наводить. Дескать, у вас тут в МВД все сплошь пьяницы и мздоимцы, и я их сейчас поганой метлой всех повыгоняю. И как начал выгонять! Только пух и перья летели. Но нашего генерала Головина пока не трогали, у него репутация знаете какая! Ни крошки к рукам не прилипло, не подкопаешься. И собственности никакой нет, ни дачи, ни машины. И в коллективных пьянках не замечен. В общем, в первую волну перестановок он не попал, усидел.

– Неужели так-таки ничего и нет? – не поверил Ветер. – И дачи нет? Я дачи люблю, там природа, просторы, есть где погулять, порезвиться.

– А тебе бы только резвиться, старый перечник, – неодобрительно заметил Ворон. – Нет у Головина дачи, потому что ему не надо. У Родислава дача есть – и вполне достаточно для семьи, куда их две-то? И машины у него нет, потому что он на служебной ездит. И квартира у него старая, он еще в шестьдесят четвертом году ее получал от государства. Лиза то и дело интересуется у Родислава, как там тесть, не сняли ли еще, а хороших для нее новостей все нет и нет, и она постепенно опять начала скандалить и права качать. Ссориться они стали все чаще, а Люба-то видит, что Родислав больше времени с семьей проводит, и стала она надеяться, что с Лизой у него отношения на нет сходят. Она приободрилась, приосанилась, начала с оптимизмом смотреть вперед. Отец при должности, Родислав стал ближе к семье, Николаша учится, а тут еще началась борьба за дисциплину труда и создание обстановки нетерпимости к любым проявлениям неорганизованности.

– Не понял, – озадаченно протянул Камень. – А это при чем? Люба-то тут каким боком?

– Вот и видно, что ты ни черта не смыслишь в той жизни, – с досадой каркнул Ворон. – Ты хоть представляешь себе, что такое жизнь в СССР под руководством единственной партии? Как только наверху, – он ткнул клювом в направлении воображаемого «верха», – что-нибудь скажут, даже слово случайное обронят, как вся страна кидается немедленно выполнять, да еще соревнуются между собой, кто лучше выполнит, кто быстрее, кто больше. На совещании в ЦК КПСС, это у них самый главный орган был, сказали, что руководители всех уровней несут персональную ответственность за соблюдение дисциплины труда и создание обстановки нетерпимости к любым проявлениям неорганизованности. И понеслось! Это еще зимой было, только-только власть сменилась. А уж летом вообще постановление приняли насчет укрепления социалистической дисциплины труда и наведения в стране порядка. Ну, это уж попозже было. После зимнего совещания все начальники начали дисциплину укреплять кто во что горазд, а в Николашином институте ректор особо зверствовал, проверки посещаемости на каждой лекции устраивал, прогулять невозможно, чуть что – сразу отчисление. Так что Колька наш хоть и безобразничал в свободное от учебы время, в карты играл и вино пьянствовал, но хотя бы на занятия исправно ходил, и Люба этому от души радовалась. Она готова была и карты терпеть, и долги, все, что угодно, только бы не отчислили, только бы в армию не забрали и в Афганистан не послали. Война-то там все еще шла, так и не закончилась. В начале года СССР официально заявил, что ограниченный контингент советских войск будет выведен из Афганистана лишь после прекращения вмешательства извне, а вмешательство это и не думало прекращаться, американцы там вовсю разошлись, так что войне этой конца не видно было. В те времена все матери в СССР знаешь как армии боялись? В общем, первый курс Николаша кое-как закончил, ни фига не учился, конечно, дома не занимался, к семинарам, практическим занятиям и контрольным не готовился, но хотя бы не прогуливал. Вот так, тихо-мирно, и текла жизнь Романовых.

– А Лариса с бабушкой? – поинтересовался Камень. – Как они там?

– Да все так же. Лариса в школу ходит, учится через пень-колоду, неинтересно ей, но она старается как может, чтобы бабушку не огорчать. Чуть не каждый день приходит к Романовым, чтобы с уроками помогли, то ей по математике непонятно, то по химии, то сочинение по литературе не знает как написать. И бабка за ней следом, в основном ближе к ужину. Наестся до отвала и давай ныть, что Ларочка – сиротинушка, и некому о ней позаботиться, и носить-то ей нечего, в морозы ножки мерзнут, и из школьной формы она выросла, и книжек у нее хороших нет. Старая песня. А в начале июня, это уже восемьдесят третий год пошел, она вообще всех достала…

* * *

– Все равно я не понимаю, почему здесь надо запятую ставить, а здесь – нет, – громко заявила Лариса. – Ты плохо объясняешь.

– Потому что в одном случае это деепричастие, – терпеливо объясняла Леля, – а в другом – обстоятельство образа действия. «Старик сидел опустив голову». Как он сидел? Опустив голову. Этими словами описывается образ действия. «Опустив голову, он посмотрел на свое отражение в воде». Человек сначала опустил голову, а сделав это, посмотрел на свое отражение. Тут последовательные действия. Понимаешь разницу?

Несмотря на то что Леля была младше, программу по русскому языку она освоила за многие годы вперед, и кроме того, у нее была так называемая врожденная грамотность, она точно чувствовала орфографию и синтаксис и никогда не сделала бы ошибку, даже если захотела бы, а Лариса частенько прибегала к ее помощи, выполняя задания по русскому языку, в котором была не сильна. Занятия в школе уже закончились, девочек должны были вот-вот развезти по дачам, и Лариса пришла к Леле позаниматься русским, потому что ей, как неуспевающей, дали большое дополнительное задание на лето.

Леля по-прежнему не любила соседку, но как-то привыкла к своей нелюбви, притерпелась к ней и даже перестала замечать. Лариса и ее бабушка стали неотъемлемой частью жизни семьи Романовых, со дня смерти матери Ларисы прошло три года, и Леля уже с трудом могла вспомнить те времена, когда они жили по-другому, без постоянного присутствия соседей.

– Лелька, у тебя на даче парень есть? – спросила Лариса, не понижая голоса.

Леля испуганно обернулась в сторону двери. За стеной, в соседней комнате, занимался Коля, завтра у него экзамен, и нужно поменьше шуметь, чтобы не мешать брату готовиться.

– Говори потише, пожалуйста, – попросила она.

– А чего? – Лариса чуть сбавила тон. – Стесняешься, что ли?

– Ничего я не стесняюсь, мы Коле мешаем, он занимается.

– Ну и подумаешь! – фыркнула Лариса. – Мы с тобой тоже занимаемся. Так есть у тебя парень или нет?

– Какой парень? Ты что, с ума сошла? У меня на даче друзья, и мальчики, и девочки.

– А один, такой, который для тебя особенный, – есть? Чтобы домой провожал, в кино с тобой ходил, лапал?

– Мы в кино все вместе ходим, – недоуменно ответила Леля. – И никто никого не провожает, если не по пути. А как это – лапал?

– Сопля! – пренебрежительно протянула Лариса. – Ты еще совсем маленькая, даже таких вещей не знаешь. А у меня есть парень, ему целых пятнадцать лет.

– Так он же большой!

– Ну, и я не маленькая, мне уже тринадцать. Мы этим летом, наверное, уже целоваться будем, как взрослые.

– Мне это неинтересно. Давай упражнения делать.

– Да ну их! Надоело.

– Тогда я буду читать, – строго сказала Леля. – Если хочешь, иди посмотри телевизор.

– А ты не будешь?

– Мне это неинтересно, – повторила Леля.

Это было не совсем правдой, телевизор смотреть Леля любила, особенно если передавали что-нибудь про поэзию или показывали концерты, на которых читали стихи. Тогда она внимательно слушала и по ходу пыталась придумать, могла бы она сказать лучше, выразить мысль точнее, передать чувство образнее. Но для этого нужно, чтобы никого не было рядом, чтобы никто не мешал глупой болтовней и не отвлекал. Сейчас дома были папа и мама, мама на кухне готовила ужин, а папа смотрел по телевизору футбол, вот пусть Лариска с ним вместе посидит или маме поможет, только бы читать не мешала.

Она успела прочитать страниц десять, когда раздался звонок в дверь. Можно было и не смотреть, кто пришел, и так ясно, что Ларискина бабушка, она всегда перед самым ужином является. И действительно, через минуту Леля услышала низкий гудящий голос Кемарской, который почему-то то и дело срывался на неприятный визг. Татьяна Федоровна о чем-то разговаривала с папой.

– Лелечка, – в комнату заглянула мама, – иди ужинать.

Леля нехотя закрыла книгу и пошла в комнату, которая раньше, давным-давно, называлась гостиной, а с тех пор, как там стали спать мама с папой, превратилась просто в «большую».

– Это ж подумать, какое несчастье! – причитала Татьяна Федоровна, уплетая рыбу с жареной картошкой. – Ну как это так может быть, чтобы пассажирский теплоход врезался в опоры моста? Нет, тут что-то не так, тут что-то другое было.

– Что – другое, Татьяна Федоровна? Вы что имеете в виду? – спрашивал папа.

– Там как-то по-другому дело было, вот попомни мое слово. Неспроста это.

– Что – неспроста?

– А то, что нам не говорят, сколько человек погибло. Ведь такого не может быть, чтобы теплоход в мост врезался, а никто не погиб. Не может! Значит, если никто не погиб, то там что-то другое было, а не столкновение с мостом. А если все-таки теплоход в опору врезался, тогда пусть скажут, сколько народу погибло. Дурят нас, ой дурят! Все от нас скрывают, ничего не говорят. Это все специально делают.

– Кто делает, Татьяна Федоровна?

Леля видела, что отец давится от смеха и с большим трудом сдерживается, чтобы не прыснуть. Ей тоже стало смешно. Какая все-таки глупая старуха эта Ларискина бабушка, даже папа над ней смеется.

– Масоны, – низким басом проговорил Николаша, дурачась. – Верно, Татьяна Федоровна? Это все происки масонов и сионистов. И вообще, это мировой заговор.

Кемарская с вызовом вздернула голову.

– А и масоны! А что вы думаете? Наверняка на том теплоходе какие-нибудь известные люди плыли, вот их и решили извести. Я вам уже который раз говорю про это, а вы меня и слушать не хотите. Артистов изводят, убивают, а нам говорят, что они своей смертью померли. Вот в прошлом году артист Солоницын умер, тоже не случайно, он молодой совсем был. Про Брежнева я уж вообще молчу, тоже темная история.

– Татьяна Федоровна, Брежнев был глубоко больным человеком, он болел уже очень давно, – сказала мама.

– Может, и давно, – упорствовала Кемарская, – а только ясно, что те, кто замыслил его извести, хотели народу праздник испортить, хотели, чтобы он умер на Седьмое ноября, да только не вышло у них что-то, и он еще до десятого числа пожил. Вот докажите мне, что это не так! Докажите!

– Ничего, они и так праздник испортили, – ехидно сказал Коля, – вся страна хотела на День милиции концерт по телевизору смотреть, а его отменили.

Леле стало скучно. Она поняла, что почитать дома ей не дадут, беседа была оживленной, и в ее комнате все слышно, да еще телевизор орет, папа не разрешает звук убавлять, он за футбольным матчем следит. Девочка посмотрела в окно: еще совсем светло, может быть, удастся отпроситься на улицу. Она встала из-за стола и подошла к матери.

– Мам, можно, я на улицу пойду?

Мама взглянула на часы.

– Уже восемь. Не поздно? Разве из твоих девочек кто-нибудь сейчас гуляет?

– Да еще совсем светло! Наверняка кто-нибудь гуляет. А если нет – я книжку возьму, посижу во дворе, почитаю.

– А как же Лариса? Ты ее оставишь одну?

– Ну ма-ам!

– Хорошо, – разрешила мама, – иди.

Леля забежала к себе, схватила книжку и выскочила из квартиры. Как ей надоели эти соседи и эти нудные разговоры за ужином! Когда нет Лариски и ее противной бабки, они ужинают на кухне, там уютно, там Леле очень нравится, на кухне она чувствует себя легко и свободно, а здесь, в «большой» комнате, где спят родители, ей кажется, что она в гостях. В неполные одиннадцать лет Леля Романова вполне осознавала, что и она, и ее брат чувствуют себя хозяевами в своих комнатах, где они всегда могут уединиться и делать, что захотят, а мама и папа своей комнаты не имеют и вынуждены терпеть всех, кому вздумается прийти в гости, смотреть телевизор или просто болтать. Они не могут лечь спать, когда им хочется, не могут заниматься тем, чем хотят, и если мама может хотя бы иногда укрыться на кухне, то папе вообще деваться некуда. Она жалела родителей и не любила находиться в «большой» комнате, чувствуя себя там незваной гостьей. А кухня – она принадлежит всем, и в ней каждому найдется место, и никто никому не мешает и ничьих интересов не ущемляет.

Во дворе дома не оказалось ни одной Лелиной подружки, все они разъехались, кто на дачу, кто в пионерский лагерь, кто с родителями на море. Она села на скамейку и открыла книжку, но читать так и не начала: во дворе гулял Вадик из тридцать второй квартиры, которая располагалась на первом этаже в их подъезде. Вадик гулял с собакой, крупной овчаркой по имени Рада, прекрасно выдрессированной, хорошо воспитанной и очень послушной. Собака казалась Леле поистине громадной, и она искренне восхищалась мальчиком, который так легко с ней управляется. И вообще, это был самый лучший мальчик на свете, самый красивый, с густыми светлыми волосами, серо-голубыми глазами и тонким лицом. И он был очень добрым, в этом Леля была почему-то совершенно уверена. Не может у злого мальчишки быть такая послушная и умная собака. Она не могла бы объяснить, какая связь между этими двумя вещами – характером хозяина и характером собаки, но была абсолютно убеждена, что такая связь существует.

Они с Вадиком не были знакомы, он вообще, похоже, не замечал Лелю, полностью сосредоточившись на своей Раде, но Леля окольными путями, в том числе и от общительной Лариски, узнала и имя мальчика, и его возраст – он был на год старше самой Лели, и то, что его родители работают в каком-то НИИ, изучают что-то химическое. Видя его во дворе, она каждый раз ждала, что произойдет чудо, он обратит на нее внимание, подойдет, заговорит с ней и они познакомятся. Иногда Леле даже хотелось, чтобы огромная Рада бросилась на нее, а Вадик кричал бы: «Рада! Фу!», оттаскивал овчарку и спасал Лелю. Собак она боялась ужасно, но ради знакомства с этим чудесным мальчиком готова была терпеть и не такое. Но ничего не происходило, Вадик гулял с Радой, иногда останавливался поболтать с каким-нибудь приятелем, но ни на девчонок вообще, ни на Лелю Романову в частности никакого внимания не обращал.

Вот и сегодня она напрасно с замиранием сердца ждала, раскрыв книгу и делая вид, что погружена в чтение, и из-под опущенных ресниц наблюдала за мальчиком с собакой. Сегодня снова ничего не произошло. Но, может быть, произойдет завтра. Или послезавтра.

Вадик ушел. Леля еще немного посидела на скамейке, закрыла книгу и пошла домой. Пусть ничего не было, но ведь теперь можно страдать из-за неразделенной любви и мечтать о любви разделенной. Разве плохо?

* * *

В октябре 1983 года исполнилось 20 лет со дня смерти Евгения Христофоровича Романова, а в ноябре Клара Степановна огорошила своих близких известием: она выходит замуж за одного из учеников своего покойного мужа, который все эти годы приезжал из Красноярска на день памяти Евгения Христофоровича. В последние годы между ними сложились более близкие отношения, два года они переписывались и перезванивались, а в день двадцатой годовщины со дня смерти учителя Дмитрий Родионович сделал Кларе Степановне официальное предложение, которое она спустя две недели раздумий приняла. Теперь она будет заниматься обменом своей двухкомнатной квартиры на хорошую квартиру в Красноярске и, как только решит жилищную проблему, сразу же уедет.

Узнав об этом, Татьяна Федоровна Кемарская тут же разразилась длинной речью на тему о том, что одним все, а другим – ничего, что одним и сынок удачный, и внуки, и один муж – профессор, а теперь вот и другой не хуже, декан филологического факультета университета, а другим-то одно сплошное горе, и дочку убили, и зятя посадили, и внучка единственная сиротиночкой растет, и денег нет, и счастья в личной жизни тоже нет, потому как первый, он же и последний, муж был горьким пьяницей и сгинул куда-то в незапамятные времена, а другого мужа уж больше не случилось. Люба во время этой тирады ретировалась на кухню печь блины, а Родислав делал вид, что слушает, и очень удачно умудрялся вовремя кивнуть, в то время как на самом деле с тревогой обдумывал дошедшие до него слухи о деле Соколова, директора самого известного московского гастронома «Елисеевский». Судебный процесс в Верховном суде РСФСР должен был вот-вот закончиться, и в осведомленных кругах поговаривали о том, что приговор будет самым суровым: есть указание «сверху» подвести Соколова «под вышку», то есть приговорить к расстрелу. Родислав хорошо понимал, что взяточничество далеко не всегда было личной инициативой, продиктованной жаждой обогащения, еще в те времена, когда он был следователем по хозяйственным преступлениям, он постоянно сталкивался с работниками торговли, которые и не собирались заниматься обманом покупателей, хотели работать честно, но с них постоянно требовали мзду заведующие секциями и директора магазинов, которые, в свою очередь, «несли» в районные отделы и управления торговли. А откуда взять деньги на мзду? Из своего кармана? Так в кармане столько нету. Вот и приходилось втягиваться в хищения и злоупотребления. Можно было попытаться не платить, но заканчивалось это, как правило, плохо для храбреца: ему сначала угрожали, объясняя, что он не прав, а потом, если угроза не имела воздействия, приводили ее в исполнение. Нет, не убивали и не пытали, зачем такие страсти! Человека банально подводили под хищение и засовывали за решетку за растрату или недостачу. Проще простого. Родислав отлично понимал, что больше половины всех взяточников и мздоимцев в стране являются таковыми поневоле, просто потому, что система грозит в случае честного поведения отторгнуть их, причем жесточайшим способом. Неужели никто не хочет в этом разбираться? Неужели «наверху» действительно считают, что Соколова и ему подобных надо расстреливать? Сама тенденция вынесения приговоров «для устрашения» пугала Родислава, это очень отдавало революционными «тройками» и красным террором. «Если приговор в отношении директора гастронома действительно окажется смертным и если это не разовая акция, а начало систематических репрессий, то куда мы в результате придем? – думал он. – И какова будет политика нашего министерства? В том числе и кадровая политика? Смирится ли с ней Николай Дмитриевич? Он, конечно, мужик старой закалки, сталинский сокол, но не покажется ли ему это чересчур? И если покажется, то как он себя поведет? И удержится ли в должности? Сплошные вопросы, и ни одного ответа. Я даже не понимаю, чего я хочу больше: чтобы Любин отец остался при высокой должности или чтобы он вышел в отставку. Я не понимаю, хочу ли я уйти к Лизе. Иногда мне кажется, что я готов все отдать за то, чтобы не разлучаться с ней, а иногда думаю, что не хочу никакой другой семьи, кроме той, которая у меня есть. Ах, если бы разрешили двоеженство…»

* * *

В феврале 1984 года умер Юрий Владимирович Андропов, и снова началась череда кадровых перемещений. На этот раз генерал-лейтенант Головин был вынужден подать в отставку. Теперь он сидел дома и занимался в основном тем, что контролировал жизнь дочери и ее семьи, и Любе становилось с каждым днем все труднее скрывать от отца правду и о Родиславе, и о Николаше. Но если Родислав понимал трудности жены и, более того, считал эти трудности их общими проблемами, которые и решать надо сообща, то с сыном договориться было невозможно. Убедившись в течение первого года обучения, что вполне можно учиться, не прилагая бог весть каких усилий, на втором курсе он, что называется, пошел вразнос, постепенно перестал посещать лекции, на которых контроль за посещаемостью стал менее жестким, на семинары ходил через раз и надеялся, что недели усиленной подготовки перед сессией вполне достаточно, чтобы кое-как проскочить зачеты и экзамены. Однако после зимней сессии у него остался «хвост» по диамату. Люба расстроилась, Родислав сердился и ругался, Николай же воспринял «неуд» вполне спокойно и обещал пересдать экзамен до начала второго семестра. Домой он являлся поздно, иногда не являлся вовсе, но справедливости ради надо сказать, что о намерении остаться ночевать «у друзей» он все-таки предупреждал, не вынуждая родителей звонить и искать его в больницах и моргах. Люба периодически просила:

– Коля, будь дома вечером, дед позвонит, ты с ним поговоришь, потом можешь идти куда угодно.

– Мать, ты что, не понимаешь, что это смешно? – спрашивал сын. – Как ты себе это представляешь? Я скажу своей девушке: ты пока погуляй на улице, я схожу домой, дождусь звонка дедушки, а потом выйду к тебе. Здорово, да?

– Но хотя бы позвони ему сам, поговори со стариком и скажи, что ты идешь в театр, или на концерт, или на день рождения, – уговаривала Люба. – Он звонит около одиннадцати и всегда спрашивает, все ли дома. Я говорю, что все, и каждый раз боюсь, что он попросит позвать тебя к телефону. А он просит. И мне приходится врать, что ты или уже спишь, или пошел принимать душ, или вышел на пять минут на улицу отдать товарищу конспект. Коля, я устала от бесконечного вранья.

– Ну, так скажи деду правду! Я не младенец, мне скоро девятнадцать исполнится, я вполне могу себе позволить прийти домой за полночь. Что в этом такого? У меня друзья, у меня девушки…

– У тебя карты, – с упреком говорила Люба. – И водка. И сомнительные друзья. Ладно, ты нас с отцом не жалеешь, но пожалей хотя бы деда, у него давление высокое, ему нельзя волноваться. И потом, пока ты учишься в институте, ты валяешь дурака, а что будет дальше? Ты получишь диплом, выйдешь на работу, и что ты будешь делать, не обладая даже минимумом знаний? Ты не сможешь жить только картами, этот фокус у тебя проходит, пока ты не работаешь, а потом что? Тебя посадят? Или как ты себе представляешь свое будущее?

– Будущее, мамуля, туманно и непредсказуемо, – отшучивался Коля. – Зачем сейчас о нем думать? Сейчас надо жить и получать удовольствие от самого процесса жизни.

Люба понимала, что до сына ей не достучаться, она оставила попытки оказать на него воспитательное воздействие и молилась только об одном: чтобы остался жив. Чтобы не отчислили из института, не забрали в армию и не отправили на войну. И чтобы не убили за карточные долги.

Встречаться с Лизой Родиславу становилось все труднее, нужно было успеть съездить к ней после работы и вернуться до звонка тестя, отсутствие дома после десяти вечера было бы наверняка не понято. Николай Дмитриевич любил обстоятельно побеседовать с зятем о политической обстановке в стране, обсудить постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, а самое главное – узнать, как дела в родном министерстве, кого куда назначили, кого сняли, какие издали приказы и кто что сказал. Однажды Родислав не успел прийти вовремя, и Любе пришлось соврать, что муж задержался на службе, и выслушать длинную нравоучительную речь отца о том, что если человек не умеет выполнять свою работу в рабочее время, то это характеризует его не лучшим образом, и надо уметь строить свою деятельность так, чтобы уделять достаточно времени семье, а если мужчина не торопится домой после работы, то в этом виновата только жена, а никак не работа, и так далее. Николай Дмитриевич словно напрочь забыл о том, как дневал и ночевал в своем служебном кабинете и работал без выходных. Более того, он пообещал непременно позвонить начальнику Родислава и сделать ему по старой дружбе выговор за то, что тот «нагружает Родьку работой и не пускает домой, к жене и детям». Люба боялась, что отец в один прекрасный день свою угрозу осуществит и тогда правда о служебной загруженности подполковника Романова неизбежно выплывет наружу.

Родислав поставил было вопрос о том, чтобы иногда уходить к Лизе на ночь, после разговора с тестем, но Люба объяснила ему, что это невозможно: сын возвращается поздно, часто среди ночи, при этом невозможно угадать, когда именно он явится домой, и отсутствие отца будет им немедленно обнаружено. Не говоря уже о том, что отец, возвращающийся от любовницы в пять утра, вполне может столкнуться с только что пришедшим сыном на кухне или в ванной. Да и Леля с годами стала спать все более беспокойно, чутко, просыпаться от малейшего шороха.

Да еще бабка Кемарская со своей внучкой! Татьяна Федоровна очень быстро привыкла к тому, что все ее проблемы Люба берет на себя и быстро решает, и теперь Романовы должны были заниматься всем вплоть до потекшего на кухне крана и сломанного утюга. Кемарская как будто и не знала никогда, как звонить в ЖЭК, чтобы вызвать слесаря, или где чинить бытовую технику, или как вкручивать перегоревшие лампочки. Ссылаясь на старость и немощность, она просила Родислава отвезти ее в поликлинику, а Любу – сходить на рынок за картошкой. И каждый божий вечер она являлась смотреть телевизор, который «показывает уж так красиво, прямо как в кино».

– По-моему, она берет нас измором, – как-то заметил Родислав жене. – Она ждет, когда нам надоест ее ежедневное присутствие и мы купим им новый цветной телевизор, желательно импортный, такой же, как у нас.

– Нет, – покачала головой Люба, – такой телевизор мы не потянем. Аэлла, конечно, могла бы нам это устроить, но у нас на него нет денег. Придется терпеть. Выгнать ее язык не поворачивается, все-таки мы перед ней виноваты. И перед Ларисой тоже.

И с Ларисой все было непросто. Ей исполнилось четырнадцать, и Люба однажды поделилась с Родиславом своими опасениями: девочка, кажется, влюблена в Колю, а с ее характером и слишком ранней взрослостью это опасно.

– А ты не преувеличиваешь? – с сомнением спросил Родислав, когда Люба впервые заговорила об этом. – Может быть, тебе показалось?

– Родинька, я вчера пришла с работы и застала поистине идиллическую картину: Колька на кухне питается, а Лариса ходит перед ним взад-вперед в таком наряде, что впору караул кричать. Майка с таким вырезом, что вся грудь наружу, и юбочка, из-под которой трусики видно. И Колька на этот маскарад с интересом посматривает.

– Но, Любаша, ей только четырнадцать. У нее не может быть таких нескромных мыслей в голове, она еще совсем ребенок.

– Ты уверен? Этот ребенок еще год назад спрашивал нашу Лельку, лапает ли ее какой-нибудь парень. Лелька потом приходила ко мне и спрашивала, что такое «лапать». У Кольки, конечно, полно девушек, он парень красивый, но когда само в руки идет… Не знаю. Не уверена, что он сможет удержаться. И что мы потом будем с этим делать? А если беременность?

– Слава богу, Колька редко бывает дома днем, – вздохнул Родислав. – А вечером мы с тобой как-нибудь присмотрим.

– Родик, я боюсь, меня это очень беспокоит.

Его тоже беспокоила перспектива вынужденной женитьбы сына на соседской девочке. А куда деваться, если они сойдутся или она действительно забеременеет? Более того, ей только четырнадцать, и Кольку, если бабка постарается, могут просто посадить за половую связь с несовершеннолетней. Лариса заявит, что он ее изнасиловал, – и иди потом доказывай, что ты не верблюд. Нет, такой скандал никому не нужен.

Родислав стал более внимательно присматриваться к поведению Ларисы в те редкие моменты, когда сын бывал дома, и понял, что жена была права. Девочка буквально льнула к Коле, пользуясь любым предлогом, начиная с просьбы объяснить ей что-то по истории или английскому и заканчивая предложением пришить болтающуюся пуговицу, причем сделать это так, что ему даже рубашку снимать не придется. Кроме того, она постоянно донимала его вопросами про кинофильмы, которые имели ограничение «детям до шестнадцати» и которые она якобы не смотрела: а что там было такого, что детям видеть нельзя? И Люба, и Родислав были на сто процентов уверены, что фильмы эти Лариса на самом деле видела, она выглядела значительно старше своих лет и вела себя соответственно, и вряд ли кому-то пришло бы в голову не пустить ее на киносеанс. Люба заметила, что Лариса, если заставала Николашу дома, забегала в ванную и душилась Любиными духами, дорогим французским парфюмом. Если сын ел, Лариса бросалась подавать ему тарелки и приборы, стараясь при каждом удобном случае коснуться его локтем, плечом, бедром или ладонью. Одним словом, все симптомы были налицо, и совершенно непонятно, что с этим делать.

Родислав вызвался поговорить с сыном. Он долго подбирался к сути вопроса, а когда наконец смог сформулировать причину своей тревоги, Николай долго хохотал, потом стал сально улыбаться и объяснять, что малолетками он не интересуется, а вот когда Ларка чуток подрастет, тогда можно к этому разговору вернуться, потому что титьки у нее уже сейчас хоть куда, а задница так и вовсе роскошная. Родислав от таких слов остолбенел, он только в эту минуту осознал, что сын из маленького мальчика превратился в мужика, взрослого, циничного и грубого.

Другой заботой Любы, связанной все с той же Ларисой, был страх, что девочка будет плохо влиять на Лелю, тонкую, нервную, чувствительную, погруженную в литературу и совершенно невинную.

– Лелька приходит из школы в три часа, и тут же является Лариса, – жаловалась Люба мужу. – А дома никого нет. Я прихожу только в половине восьмого, а то и в восемь, ты – еще позже. Мы не можем контролировать, о чем Лариса разговаривает с Лелей и каким глупостям она ее учит. Прямо хоть бросай работу и сиди с ними.

Но бросить работу было нельзя, уголовную ответственность за тунеядство в те времена еще не отменили, и Люба с Родиславом продолжали каждый день нервничать, переживать, беспокоиться и напоминать себе о своей вине перед Ларисой и ее бабушкой.

В какой-то момент Родислав подумал, что он больше не может так жить. Ему надоели соседки, от которых не было покоя, ему надоело волноваться за беспутного сына, которого они с Любой безвозвратно упустили и из которого уже совершенно точно ничего толкового не получится, ему надоело выкручиваться и кроить часы и минуты, чтобы побыть с Лизой и не нарваться на подозрения тестя, который отошел от власти и существенным образом повлиять на карьеру зятя в сторону ее ухудшения уже не мог, и он все чаще стал подумывать о том, что пора уже наконец прекратить этот странный, этот невероятный договор, заключенный с женой шесть лет назад, и уйти. Уйти и развестись. И начать новую жизнь с Лизой и их общим ребенком.

В минуту слабости он, правда в весьма туманных выражениях, сказал об этом Лизе, которая, разумеется, узрела в словесных узорах главную суть и очень обрадовалась. Значит, она столько лет ждала не зря!

* * *

Для Лизы Спичак вопрос брака с Родиславом Романовым был вопросом не столько романтическим, сколько принципиальным. Да, когда-то она очень сильно любила его и готова была мириться с тем, что у него есть жена и дети, и ждать его, и проводить с ним ровно столько времени, сколько он мог уделить ей, а не столько, сколько хотела она сама. Раньше такая острая влюбленность проходила у Лизы за три-четыре месяца, но роман с Родиславом в своей наивысшей фазе затянулся, и Лиза опомнилась только тогда, когда поняла, что осталась с ребенком на руках и без каких бы то ни было точных перспектив. Родислав не бросал ее, но роль матери-одиночки с приходящим два раза в неделю на два часа отцом ребенка ее категорически не устраивала. Она смотрела на себя в зеркало и понимала, что годы уходят и с каждым днем вероятность счастливого замужества с кем-то еще, помимо Родислава, становится все более призрачной. Кому она будет нужна, утратившая свежесть и с ребенком? Значит, нужно сделать все, чтобы выйти замуж за отца своего ребенка, ибо это единственный мужчина, которого не может отпугнуть наличие Дашеньки и который гарантированно будет ее любить. Лиза даже не задумывалась, так ли уж сильно она любит Родислава, она за шесть лет привыкла хотеть стать его женой, и ей казалось это желание самым естественным и непреложным. Раз шесть лет потрачено – цель должна быть достигнута любой ценой. Невозможно вернуться назад, в семьдесят восьмой год, и выбрать для романа кого-нибудь другого, не так привязанного к семье, а коль невозможно, то нужно сделать все, чтобы сделанный шаг не выглядел ошибкой и чтобы затраченные на поддержание отношений усилия не оказались напрасными. Ведь она даже ребенка родила, чтобы привязать Родислава к себе! Ребенка, которого не очень-то и хотела и который был нужен только для одного – для замужества. А замужества нет как нет.

Узнав, что тесть Родислава вышел в отставку, Лиза затаилась и стала ждать. Ждать твердых обещаний или хотя бы проявлений того, что в семье Родислава все идет к окончательному разрыву. Ей показалось, что затянувшийся период томительного ожидания вот-вот закончится, ведь Родик больше не зависит от генерала Головина и может со спокойной совестью бросить свою постылую жену – генеральскую дочь. Лиза перестала скандалить и грубить, пила только шампанское и только с Родиславом, который все время был за рулем и позволял себе лишь пару глотков, она старательно учила пятилетнюю Дашу называть Родислава папочкой и быть с ним ласковой и послушной. Она видела, что Родислав становится все более усталым и нервозным, и радостно трактовала это как результат неблагополучия в семье Романовых. Наконец ей показалось, что решающий период настал и что если Родислава не удастся оторвать от законного брака сейчас, то не удастся уже никогда. И Лиза перестала предохраняться. Она готова была родить еще одного ребенка, только бы добиться замужества, которое давно уже превратилось для нее в самоцель.

* * *

Аэлла с сожалением закрыла меню и заказала себе только кофе. А ведь в меню было указано столько соблазнительных десертов! Но прошли те времена, когда можно было поедать эклеры и безе с кремом без всяких ограничений, за последний год она прилично прибавила в весе и поняла, что необходимо немедленно принимать меры. Ленечка из Внешторга, которого Аэлла сегодня угощала ужином в благодарность за оказанную услугу, никаких диет не соблюдал и с наслаждением уминал здоровенный кусок торта.

– Я оставлю тебя на минутку, – сказала она, – мне нужно позвонить.

– Чего там, – ухмыльнулся Ленечка, – свои люди. Сказала бы прямо, что тебе нужно в туалет.

Аэлла демонстративно достала кошелек, вынула несколько монеток, показала их Ленечке и пошла в вестибюль, где был телефон-автомат. Проходя через соседний зал, она заметила знакомое лицо. Чуть замедлив шаг, всмотрелась, близоруко щурясь: так и есть, она не ошиблась, это Родислав с той самой брюнеточкой, Лизой. Она тут же вспомнила двадцатилетие свадьбы Романовых, которое праздновали минувшим летом. Опять Любка с Родиком вели себя, как влюбленная парочка, все время танцевали и нежно целовались под крики «горько!». Вот она, истинная цена и этим танцам, и этим крикам, и этим поцелуям. А ведь она предупреждала Любу, даже прямо намекала ей, а та и слушать не хотела, самоуверенная и самовлюбленная курица. Ну ничего, в этот раз все будет по-другому.

Ей и в самом деле нужно было позвонить, но Аэлла решила, что этот разговор может и подождать. Гораздо важнее дозвониться Любе. Хорошо, что сегодня суббота.

Люба была дома и сразу сняла трубку.

– Любаша, чем занимаешься? – спросила Аэлла трагическим голосом.

– Домашними хлопотами, – засмеялась Люба. – Ты же меня знаешь.

– Ты можешь все бросить и приехать ко мне?

– А что случилось? – забеспокоилась Люба. – Ты заболела?

– Душой. Любка, мне так хреново… Пришла в ресторан, думала как-то отвлечься, а похоже, что я банально напьюсь. Приезжай, пожалуйста, меня надо спасать. Мне очень нужно с кем-нибудь поговорить, с кем-нибудь умным и добрым, а у меня, кроме тебя, никого нет. Если ты не приедешь, я нажрусь как свинья, наделаю глупостей и попаду в милицию.

– Господи, Аэлла, да что с тобой? – не на шутку перепугалась Люба. – Что произошло?

– Ничего, – Аэлла изобразила всхлип. – Лью слезы по своей загубленной жизни. Ты меня спасешь?

– Конечно, – вздохнула Люба. – Говори, куда ехать.

Аэлла назвала ресторан и адрес.

– Только быстрее, ладно? Возьми такси, я оплачу.

Повесив трубку, она привычно оглядела себя в большом зеркале и осталась вполне довольна увиденным: элегантный костюм, дорогие туфли, хорошо покрашенные и умело уложенные волосы. Она повернулась и заметила совсем рядом привлекательного молодого мужчину, одетого дорого и со вкусом. Аэлла, знавшая толк в вещах, по достоинству оценила и пиджак из хорошей тонкой кожи, и сорочку от Сен-Лорана, и отлично сидящие брюки, и ботинки незнакомца, и даже то, с каким мастерством подстрижены его каштановые с легкой ранней сединой волосы. Мужчина улыбнулся ей и слегка кивнул, словно говоря: я вижу, как вы привлекательны, и если вы дадите мне знак – я всегда готов. Аэлла поощряюще улыбнулась в ответ и отправилась к своему столику. Проходя через передний зал, она скосила глаза в ту сторону, где несколькими минутами ранее заметила Родислава. Он сидел к ней спиной, зато Аэлле хорошо была видна его спутница, которая со счастливой улыбкой что-то оживленно говорила. «Ничего, голубчики, – злорадно подумала Аэлла, – недолго вам осталось радоваться. Вот сейчас Любка приедет – и посмотрим тогда, много ли останется от ваших улыбок и от всего вашего фальшивого счастья».

– Ленечка, у меня еще одно деловое свидание, – заявила она, садясь на свое место. – Если у тебя нет ко мне вопросов, то…

– Понял, не дурак, – быстро отозвался Ленечка. – Я должен освободить сцену для выхода следующего актера. Кто он, мой счастливый соперник?

– Это женщина, болван, – рассмеялась Аэлла. – Иди. Насчет путевки мы договорились, я позвоню, как только узнаю, сколько стоит и где ее забрать.

– Спасибо, ты настоящий друг. Целую ручки.

Ленечка ушел, а Аэлла попросила убрать со стола и принести ей бутылку белого вина и два бокала. Официант принес вино и бокалы, заменил пепельницу, и в этот момент перед столиком возник тот самый хорошо одетый мужчина из вестибюля.

– Прошу прощения, но я видел, что ваш спутник вас покинул, и подумал, что будет не очень невежливо, если я нарушу ваше одиночество.

Фраза была длинной и выспренной, но Аэлле она понравилась как раз своей сложностью. Аэлла Александриди вообще не любила ничего простого. Она кокетливо улыбнулась и сделала царственный разрешающий жест рукой:

– Присаживайтесь. Я жду подругу, но вы можете скоротать мое ожидание. Когда она придет, вам придется меня покинуть.

Мужчина сел, достал из кармана сигареты и дорогую зажигалку. «Американская», – тут же отметила про себя Аэлла.

– Позвольте представиться – Станислав. Можно просто Стас.

«Ему года тридцать два – тридцать три, – прикинула Аэлла. – Моложе меня, причем прилично, лет на семь-восемь. Как назваться? Именем и отчеством или только именем? Интересно, он понимает, насколько я старше? Вообще-то, я хорошо выгляжу, может быть, он думает, что мы ровесники».

– Аэлла, – произнесла она глубоким мягким голосом, который использовала только тогда, когда хотела понравиться.

– Редкое имя. Кажется, греческое? – приподнял брови Станислав.

– Совершенно верно. Я гречанка.

– Судя по тому, что вы говорите совсем без акцента, вы выросли в нашей стране, – заметил он.

– Вы правы. Меня привезли в СССР, когда я была совсем маленькой.

– Аэлла, будет очень нескромным, если я спрошу, какие у вас планы на вечер?

– Я встречаюсь с подругой, я ведь уже сказала.

– Вы хотите провести с ней время в ресторане?

– Странный вопрос, – Аэлла пожала плечами. – Да, а что? У вас есть другие предложения?

– Есть. Сегодня в Доме кино закрытый просмотр нового голливудского фильма с Марлоном Брандо. И у меня есть три билета, но нет спутников. Может быть, вам с вашей подругой поменять место рандеву с ресторана на Дом кино?

Предложение звучало весьма заманчиво, ходить в Дом кино Аэлла очень любила, потому что, во-первых, встречала там знакомых из узкого круга «особо приближенных», а во-вторых, могла своими глазами посмотреть, как одеваются те, кто ей интересен, не говоря уже о том, что с удовольствием смотрела фильмы, которых никогда не будет в открытом прокате. Но ведь Родислав и Лиза… Они сидят в соседнем зале и, судя по всему, чувствуют себя в безопасности. Сколько удовольствия Аэлла могла бы получить, видя их испуг, растерянность, унижение! Это была бы поистине роскошная сцена, утолившая бы и спавшую столько лет жажду мести Родиславу за тот постыдный эпизод на даче, и жажду реванша над Любой, которая при полном отсутствии каких бы то ни было достоинств ухитрилась столько лет чувствовать себя счастливой женой. Ах, сколько положительных эмоций испытала бы Аэлла Александриди! Но, с другой стороны, этот Станислав, бесспорно привлекательный и бесспорно успешный, который хочет познакомиться с ней и завязать отношения. А вдруг это ее судьба? А вдруг это и есть тот единственный мужчина, который сможет быть интересным для нее и при этом не поступит так же, как все остальные, не бросит Аэллу со словами: «Ты меня достала!» И в Дом кино хочется пойти.

«А, ладно, – решила она. – Была не была».

– Когда начало просмотра? – спросила Аэлла.

– В девять.

Она бросила взгляд на часы – четверть девятого. Если на такси, то они успевают, только нужно уйти отсюда в течение десяти минут. А как же Люба?

– Должна приехать моя подруга, – неуверенно проговорила Аэлла. – Я с ней договорилась. И я не могу уехать, не дождавшись ее.

– Она едет на метро?

– Обещала на такси.

– Тогда мы расплачиваемся, одеваемся и ждем ее на улице, – решительно произнес Станислав. – Как только она появится, мы тут же пересаживаемся в мою машину и едем в Дом кино.

– Лучше в мою, – усмехнулась Аэлла.

– Как вы сказали?

– Я говорю, лучше сесть в мою машину, она больше.

– Но вы пили вино…

– Ах да, – спохватилась она, – вы имеете в виду бутылку? Я заказала для подруги, сама ни глотка не сделала. Но если вы боитесь, мы можем поехать каждый на своей тачке.

– Я боюсь только одного, – рассмеялся Станислав, – что вы по дороге передумаете и свернете в другую сторону. Вы с подругой уедете, а я опять останусь без спутников для похода в кино. Бросить здесь машину я не рискну, могут угнать.

Аэлла сделала знак официанту принести счет и расплатилась.

– Ну, пойдемте одеваться и ждать мою подругу. Так и быть, поедем на вашей машине, чтобы вы не боялись.

– А свою оставите здесь?

– Дорогой Станислав, я уже давно не в том положении, чтобы ходить в рестораны, где меня никто не знает, – улыбнулась она. – За моей машиной здесь присмотрят. А завтра я ее заберу.

– Зачем же завтра? – галантно произнес Станислав, подавая ей итальянский шелковый плащ с меховым воротником. – После фильма я доставлю вас сюда же, чтобы вы могли пересесть в свой кабриолет.

– Ну, спасибо, – Аэлла многозначительно улыбнулась.

Они вышли на улицу, минут через пять подъехало такси, из которого вышла Люба. Аэлла тут же подбежала к ней.

– Ты расплатилась?

– Конечно.

– Ну зачем? – Аэлла с досадой нахмурила брови. – Я же сказала, что оплачу такси. Сколько получилось?

– Аэлла, перестань. В другой раз заплатишь. И вообще, зачем ты меня ждешь на улице? Я бы нашла тебя в ресторане.

– Мы идем в кино, – торжественно объявила Аэлла. – Знакомьтесь: Люба, Станислав, можно просто Стас. Стас приглашает нас с тобой в Дом кино на новый американский фильм с Марлоном Брандо.

Люба вопросительно посмотрела на Аэллу, и та слегка улыбнулась, нежно и печально, дескать, все в порядке, будем снимать депрессию при помощи волшебной силы искусства.

– Ну что ж, отлично. – сказала Люба, хотя особой радости в ее голосе Аэлла не услышала.

Они сели в новенькие сверкающие «Жигули» Станислава и поехали в сторону метро «Белорусская». Всю дорогу Стас развлекал подруг байками из жизни мира кино.

– Стас, вы чем, собственно, занимаетесь? – спросила Аэлла, сидящая рядом с ним на переднем сиденье. – Откуда вы все это знаете? Вы что, актер?

– Кто? Я? – Он от души расхохотался. – Да боже сохрани! Никогда им не был и никогда не хотел стать. Я всего лишь администратор на кинопроизводстве, работаю на «Мосфильме». А вы кем работаете?

– Я – врач, – скромно заявила Аэлла, – а Люба у нас экономист.

– И конечно, вы обе замужем, – Стас изобразил грусть. – Такие красивые женщины просто не могут быть свободны.

– Люба действительно занята, у нее муж и двое детей.

– А вы?

– Стас! – с упреком воскликнула Аэлла. – Где ваша деликатность? Откуда такой натиск?

– Прошу прощения, – покаянно сказал он. – Вот мы и приехали. И даже не опоздали.

Он попросил Аэллу и Любу подождать на улице, зашел внутрь и через очень короткое время вышел с пропусками в руке.

– Пойдемте.

Фильм оказался хорошим, красочным, динамичным, с прекрасным сценарием и талантливой режиссурой, и Аэлла получила огромное удовольствие. После сеанса, когда вышли на улицу, Стас спросил:

– Командуйте, дамы, в каком порядке вас развозить. Сначала отвозим Любу домой, потом едем за вашей машиной, или наоборот?

Аэлле очень хотелось сначала отвезти Любу, чтобы потом остаться со Стасом наедине, пока они будут добираться до ресторана, где стояла ее машина, но она понимала, что это глупо: ресторан находился явно ближе.

– На ваше усмотрение, – коротко ответила она.

– Не надо меня отвозить, я сама доберусь, – запротестовала Люба.

Стас принялся ее уговаривать, но все было бесполезно. Аэлла поняла, что Люба правильно оценила ситуацию и решила не мешать.

– В таком случае я поймаю тебе машину и сама за нее заплачу, – категорично заявила Аэлла.

Она выскочила на проезжую часть и подняла руку. Почти сразу же рядом с ней затормозила машина, раздолбанный старенький «Москвич», водитель которого согласился ехать на Юго-Запад. Аэлла заплатила ему, и Люба уехала.

На обратном пути до ресторана Стас продолжал потчевать Аэллу историями из жизни знаменитостей, и ей пришлось признать, что новый знакомый, пожалуй, не врет, он действительно связан с миром кино: многие из этих историй были Аэлле хорошо знакомы, потому что в мире театра и кино у нее самой было предостаточно знакомых, которые любили посплетничать. Однако, к ее большому удивлению, в поведении Стаса не было ни малейшего намека на флирт или на попытку ухаживать. Он больше не возвращался к вопросу о том, свободна ли она, не предлагал встретиться еще раз и не попросил телефон. Просто довез ее до ресторана, проводил до машины, поцеловал ручку и уехал, оставив Аэллу Александриди в полной растерянности.

* * *

Отъехав от ресторана, человек, назвавшийся Стасом, с облегчением вздохнул. Он следил за Родиславом Романовым от самого дома, видел, что тот встретился с Лизой и повез ее в ресторан. А в ресторане этот человек случайно заметил ту женщину, которую уже видел раньше: она как-то выходила вместе с женой Родислава из дома, где жили Романовы. Человек не был уверен в своей зрительной памяти, боялся, что ошибся, обознался, поэтому, когда красивая черноволосая женщина вышла в вестибюль позвонить, он постарался подойти поближе и встать так, чтобы слышать каждое слово. Ему удалось не только расслышать каждое слово, но даже увидеть номер, который она набирала, и он понял, что женщина звонит Любови Николаевне, жене Романова. Замысел ее был совершенно очевиден, и мужчина понимал, что должно произойти. Но допустить этого он не мог.

Дождавшись, когда женщина уйдет за свой столик, он подскочил к телефону и позвонил своему доброму знакомому в Дом кино, спросил, есть ли сегодня какой-нибудь фильм, и попросил пропуск на три лица. Знакомый долго упирался, объяснял, что фильм голливудский, что Марлон Брандо, что желающих уйма, а зал один и он не резиновый, но в конце концов сдался и обещал все сделать. Пропуска должны были ждать у администратора на фамилию мужчины. На его настоящую фамилию. Поэтому он ни в коем случае не должен был допустить, чтобы Аэлла и Люба ее услышали, а они непременно услышали бы, если бы вошли в Дом кино вместе с ним и подошли к окошку администратора. Пришлось оставить подруг на улице. Это было не очень вежливо, но необходимо.

И то, что он проводил Аэллу до машины и даже не попросил номер ее телефона, тоже было не очень вежливо, во всяком случае, она явно ждала от него не такого поведения. Но на это мужчине было уже наплевать. Главное – он сделал то, что должен был сделать. Он защитил Родислава Романова и его семью.

* * *

– Ну что ты меня все время расстраиваешь! – ныл Ветер. – Только я обрадовался, что у моей Аэллочки появился достойный поклонник, – и на тебе! Даже телефончик не попросил. Вот козел, а? Такую женщину упустил! Не понимаю, где у этих человеческих особей глаза? Где нюх?

– Наверное, она не в его вкусе, – предположил Камень.

– А зачем тогда в кино приглашал?

– Да скучно было – вот и пригласил, – отозвался Ворон. – Сначала она ему понравилась, потому что красивая, а как начали общаться, так он и понял, что Аэлла – героиня не его романа. Так часто бывает у людей.

– Неужели бывает? – не поверил Ветер. – У зверей по-другому, я много звериных свадеб видел, у них любовь сразу и навсегда. Подошел, понюхал – и все. А у людей вишь ты, как все непросто… Сначала понравится, потом разонравится. Нет стабильности. Нет уверенности в будущем. Это плохо. Как же они могут нормально размножаться, если нет уверенности в завтрашнем дне?

– А меня другое занимает, – задумчиво проговорил Камень. – Удачно этот Стас подвернулся, правда? Ведь кто знает, как дело обернулось бы, если бы Аэлла осуществила свой план и подвела Любу прямо к Родиславу с Лизой? Как ты думаешь, Ворон, скандал был бы?

– Ну прям! Люба же полностью в курсе, чего ей скандалить? Она бы проявила душевное благородство и отпустила бы Родислава на свободу прямо там, в ресторане. Такое мое мнение.

– А ты, Ветер, как думаешь? Чем дело закончилось бы?

– А я так думаю, что Родислав представил бы Лизу как свою коллегу, а их ужин – как деловую встречу. У Любы хватило бы ума и выдержки сделать вид, что она поверила. Уж во всяком случае, в присутствии Аэллы она не стала бы ничего выяснять. Да и что выяснять-то? И так все ясно.

– Эк у тебя все просто! – возмутился Ворон. – А про свою любимую Аэллу ты забыл? Ты вообще ее со счетов сбросил? Она же все это специально затеяла, чтобы Родислава на чистую воду вывести, так неужели она позволит спустить все на тормозах? Ну уж нет, она бы начала провоцировать скандал, чтобы Родиславу некуда было деваться и чтобы Люба окончательно поверила в измену мужа. Вредная тетка эта твоя Аэлла! И за что только ты ее любишь? Я лично ее терпеть не могу и смотрю про нее только ради тебя, легкомысленного и непостоянного уродца. Если бы не ты – век бы ее не видал.

– За что ж ты ее так не любишь? – удивился Ветер. – Красивая, умная, добрая, всем помогает.

– А она моей Любочке козни строит! – выкрикнул Ворон. – Она моей Любочке завидует и не хочет, чтобы у нее все было хорошо.

– Да у твоей Любочки и так все плохо! – зашумел ветками Ветер. – Куда уж хуже-то? Муж шесть лет к любовнице ходит, сын – оболтус и дурак, соседи настырные, да еще чувство вины перед безвинно осужденным. И все это надо скрывать от папани и от окружающих. Полный набор всех удовольствий. Чему тут завидовать? Нет, моя Аэлла не такая.

– Но она же ничего этого не знает, – примирительно заметил Камень. – В ее глазах у Любы действительно все очень хорошо. Да, Аэлла знает, что Родислав изменяет жене, но ей невыносима мысль о том, что Люба-то этого не знает и счастлива. Сама Аэлла в личной жизни не очень удачлива, вот она и бесится оттого, что Люба, которая ей в подметки не годится, живет в полной гармонии. Она и хочет эту гармонию разрушить. Прости, Ветрище, но наш Ворон прав: неприятная особа эта твоя Александриди.

– Нет, – упорствовал Ветер, – она добрая, она хочет Любе помочь и разоблачить обман, пока не стало слишком поздно. И вообще, она всем помогает.

– Ладно, – вздохнул Камень, – не будем ссориться. Будем считать, что случайный знакомый Аэллы невольно помог Любе и Родиславу сохранить статус-кво и избежать резких телодвижений. Уже за одно это ему большое спасибо. Кстати, неизвестно еще, как бы себя Лиза повела, если бы план Аэллы удался. Родислав-то, понятное дело, начал бы выкручиваться, ему развод ни к чему, ему и так отлично, а вот Лиза… Как знать, что она сделала бы, если бы к нм подошли Люба и Аэлла. Может быть, она закатила бы такое, после чего Родиславу ничего не оставалось бы делать, кроме как собрать вещи и уйти к ней. Так что слава богу, что ничего этого не произошло. Ворон, а Ворон?

Ворон спрыгнул с ветки дуба и приземлился прямо перед глазами Камня.

– Тута я. Чего надо?

– А ты что про Лизу-то молчишь? Она же вроде второго ребенка хотела заводить. Как у нее с этим делом?

– Нормально. Ждет.

– И долго еще ждать?

– Сейчас посчитаю, – Ворон запрокинул голову вверх. – У них там был октябрь, забеременела она в июле, где-то в начале месяца, стало быть, почти четыре месяца уже есть. Ну да, правильно, у Родислава как раз машина была в ремонте, он на метро и на такси ездил, поэтому они с Лизой в тот день шампанским дюже баловались и даже коньячку себе позволили несколько неумеренно. Такие веселые были, расслабленные, хохотали без удержу, голые по квартире бегали, аж срамно смотреть. Вот тогда это и случилось. В конце марта – начале апреля восемьдесят пятого года ждем-с.

– А Родислав знает?

– Так она ему в ресторане как раз и сказала. Специально ждала, чтобы был такой срок, при котором аборт делать уже нельзя, боялась, что Родислав будет отговаривать ее рожать. Она, конечно, надеялась, что он как о ребенке услышит, так сразу и объявит, что будет разводиться и прямо завтра же с вещами придет к ней. Я слышал, она по телефону с подружкой разговаривала и все это ей объясняла.

– А он что? – поинтересовался Камень. – Как отреагировал?

– Как-то вяло. Сначала вроде обрадовался, а потом сник. Тестя, говорит, волновать нельзя, у него давление, он совсем одинокий, и у него единственный свет в окошке – благополучная и счастливая семья дочери. Разочарования он не переживет. Сын, говорит, сложный, Люба одна с ним не справляется. Дочь, говорит, чувствительная, нежная и тонкая, поэзией увлекается, в идеалы верит, если папа обманет – может и в депрессию впасть, она вообще к этому делу склонная, часто грустит и плачет, и от этого у нее поднимается температура. Но, говорит, дети все-таки растут, глядишь, и сын образумится, и дочь повзрослеет, а тесть стареет, слабеет, ему скоро ни до кого дела не будет, так что будем, Лизонька, жить, радоваться и ждать, будет и на нашей улице праздник.

– То есть опять снова-здорово, – уныло констатировал Ветер. – Не Родислав у вас, а какое-то тухлое болото, сплошной застой, никакого движения вперед. Застрял между двух баб и болтается, как известно что в проруби.

– А какого же ты движения хочешь? – спросил Камень.

– Да хоть какого! Или туда, или сюда, или вперед, к Лизе, или назад, к Любе, но надо же куда-то двигаться, нельзя все время стоять на месте! Движение – это жизнь, а жизнь суть движение. Я вообще не понимаю, как можно столько времени на одном месте стоять.

– Ну, куда уж тебе понять, – усмехнулся Камень. – Твое непостоянство уже в пословицы вошло. Ни секунды на месте не сидишь, все время вертишься, шевелишься, дуешь куда-то.

– Ага, защищай своего Родислава, защищай, – вмешался Ворон, который успел вразвалочку обойти вокруг Камня в поисках какой-нибудь закопошившейся гусеницы и даже слегка перекусить. – Он из моей Любочки всю душу вынул, кровопийца, а для тебя он все хороший.

– Для меня нет хороших и плохих, для меня все одинаковы, – с достоинством отпарировал Камень. – Просто я проникся к нему искренней симпатией, еще когда он был парнем, и мне не хочется думать, что он недостоин моего доброго отношения. Я к нему привык, я с ним сроднился. И вообще, я не вижу здесь предмета для дискуссии. У нас просмотр сериала, а не клуб доморощенных психоаналитиков.

– Так я завсегда готов, – встрепенулся Ворон. – Говорите, куда лететь. Только не к Аэлле, я этой дамочкой уже сыт по горло.

– Давай, может, про Николашу посмотрим? – предложил Камень.

– Да ну, – отмахнулся Ворон, – чего про него смотреть? Я и так все знаю.

– Знаешь – и молчишь, – упрекнул его Ветер.

– Так вы не спрашиваете. Значит, в СССР в то время развернулась борьба с рок-движением.

– С кем, с кем? – переспросил Ветер.

– Слушай, – рассердился Ворон, – ты такой темный, что тебе невозможно сериалы рассказывать. У меня не рассказ получается, а сплошные лекции по истории. Сиди и молчи, а если чего не знаешь – потом у Камня спросишь, когда я за очередной серией полечу. Понял?

– Понял, понял, не злись, пожалуйста, – добродушно отозвался Ветер.

– Ну так вот, активные действия против рок-движения начались еще зимой восемьдесят третьего года, а в сентябре восемьдесят четвертого в Москве вообще ввели запрет на исполнение рок-музыки и даже перечислили в специальных инструкциях названия групп и исполнителей, музыку которых нельзя исполнять и воспроизводить.

– Большой список-то получился? – спросил Камень.

– Изрядный, – кивнул Ворон, – семьдесят пять пунктов. Всякие там «Секс Пистолз», «Депеш Мод», «Пинк Флойд», Майкл Джексон и прочие.

– Не слыхал, – колыхнулся Ветер. – Я вообще по части музыки не очень, я больше по спорту, охоте и рыбалке.

– Не перебивай. Наш Николаша продолжает играть в карты и вести неприличный образ жизни, но поскольку на этот образ жизни денег нужно намного больше, чем родители выдают на карманные расходы, то он сызмальства приучился денежку разным способом добывать. В частности, притаранил домой технику, при помощи которой переписывал записи этих самых запрещенных музыкантов и толкал с рук за приличную сумму. Чуть ли не на поток это дело поставил. Но поскольку надо, чтобы родители были не в курсе, он делал вид, что утром уходит в институт, а сам отсиживался где-нибудь, пока мать с отцом на работу не отбудут, а сестра в школу не отправится. Вот тогда он возвращался и переписывал кассеты. Полдня работы – и наличные в кармане, есть на что играть.

– И неужели не попался ни разу? – удивился Камень. – Или у них это не запрещено?

– Еще как запрещено. И музыку нельзя, и с рук торговать тоже нельзя, если только ты это не на собственном огороде вырастил. Ловили Кольку пару раз, но он как-то убалтывал милиционеров, и его отпускали. Один раз просто так отпустили, за красивые глаза, в другой раз Колька нарвался на оперативника, который хорошо помнил Родислава, и тот по старой дружбе не стал Николашу оформлять, но Родиславу, конечно, сообщил.

– А что Родислав? – поинтересовался Камень.

– Ну как что? Родислав службу знает. Достал из бара бутылку чего-то ужасно импортного и поехал благодарить. Кольке нахлобучку устроил, только сынку-то эти нахлобучки как мертвому припарки, он их не боится. Сделал покаянную рожу, признал, что поступил нехорошо, и пообещал, что больше так не будет, сходил с Лелей в музей, сводил Лелю и Ларису в театр на поэтический спектакль, помог Любе снять шторы и отнести их в химчистку – и все, он уже опять хороший, и никто на него не сердится. А он недельку выждал – и опять за свое. Уж чем только родители его не пугали, и объясняли, что если на него заведут дело, то могут сразу же отчислить из института и он загремит в армию, а там и Афганистан может случиться, Родислав даже ради такого случая секретные сведения сыну разгласил о том, что в авиационной катастрофе возле Кабульского аэродрома погибли двести сорок советских солдат и вообще в восемьдесят четвертом году советские потери в Афганистане сильно возросли. Но Кольку ничего не берет.

– Он что же, совсем войны и смерти не боится? – не поверил Ветер.

– Еще как боится! Только он уверен, что с ним ничего такого не случится, он же умный, ловкий и удачливый.

– Какой же он ловкий и удачливый, если попадается? – неодобрительно заметил Камень.

– А он думает, что это несчастный случай. И потом, даже когда он попадается, все заканчивается хорошо, и это еще больше придает ему уверенности в том, что и дальше так будет всегда. Или сам как-нибудь выкрутится, или папа отмажет, как раньше. Короче, Колька в карты играет, деньги делает, водку пьет и девок портит, вот и все его занятия. Больше о нем и рассказать-то нечего.

– Тогда лети смотреть про Любу, – решил Камень.

– Я тоже полечу, пожалуй, – попрощался Ветер. – Сил набрался, отдохнул, пора и честь знать, у меня там начинается чемпионат мира по прыжкам с трамплина. Ух! Люблю я это дело!

И Камень снова остался один. Но в этот раз ему не было грустно. Все его мысли были заняты семьей Романовых и их проблемами. Тут было о чем подумать.

* * *

В декабре Лиза подхватила тяжелый грипп и лежала с высокой температурой и совсем без сил. Пришедшая по вызову врач, молодая энергичная женщина, сразу спросила, какой срок беременности и когда Лиза болела в последний раз.

– Летом, – простонала она, мучаясь головной болью и болью в суставах.

– Вы уже были беременны?

– Да, недели три-четыре примерно.

– Что с вами было?

– В больничном написали – ОРЗ, как всегда. Кашляла, нос заложен, температура.

– Как лечились?

– Что прописали – тем и лечилась. Таблетки какие-то, кажется, антибиотики.

– Плохо, – вздохнула врач. – На третьей-четвертой неделе происходит закладка органов и иммунной системы плода, болеть и принимать антибиотики в этот период крайне опасно. Даже и не знаю, как вас теперь лечить, чтобы еще больше не навредить ребенку. Токсикоз был?

– Был. Он, по-моему, до сих пор не кончился, – пожаловалась Лиза. – Я все время хочу спать и некоторые запахи совсем не переношу. И голова болит постоянно.

– А с давлением у вас как? Сейчас оно повышенное, а вообще вы за ним следите?

– Нет. Как за ним следить? Когда в консультацию прихожу, там меряют и говорят, что высокое.

– Мочу когда сдавали в последний раз?

– В прошлом месяце. Сказали, что белок в моче, велели почки проверить.

Врач посмотрела на ее ноги, нажала пальцем в области щиколоток.

– Да, отеки есть, но это может быть связано с гриппом. А может быть, и с почками. Вы проверялись?

– Нет.

– Очень плохо, – врач осуждающе покачала головой. – У вас ведь вторая беременность, мамочка, должны уже понимать, что к чему, а вы ведете себя, как подросток. У вас есть кто-нибудь, кто может за вами ухаживать?

– Не надо за мной ухаживать, вы мне пропишите лекарства, мне все купят, а таблетки пить я и сама могу.

– В том-то и дело, что я не хочу прописывать вам препараты. Было бы лучше, если бы вас вылечили народными средствами, растираниями, компрессами, травами. Боюсь, сильнодействующие препараты могут навредить плоду. Вы же не хотите, чтобы у вас родился больной ребенок? У вас без того патология беременности. Конечно, совсем без лекарств вам не обойтись, но я выпишу только самые безобидные.

– Ладно, – согласилась Лиза, – вы там напишите, что надо делать, я попрошу, чтобы мне помогли.

Врач оставила длинный и подробный перечень всего, что нужно сделать, чтобы быстро поставить больную на ноги, не прибегая к помощи уколов и таблеток, и Лиза позвонила Родиславу. Тот совершенно растерялся, но обещал что-нибудь придумать.

Вечером Родислав рассказал Любе о болезни Лизы и о том, что за ней нужно ухаживать.

– Ума не приложу, как ей помочь, – вздохнул он. – Может, вызвать из Дмитрова ее родителей? Хотя у них самих забот по горло с тремя маленькими внуками.

– Тем более это не выход, – подхватила Люба. – Раз там маленькие детки, разве можно вызывать людей ухаживать за больной гриппом? Они же могут заразиться и принести инфекцию малышам. Я думаю, ты сам должен ухаживать за Лизой, все-таки она носит твоего ребенка.

– Но я же работаю!

– Во-первых, завтра суббота, и у тебя будет два выходных. Во-вторых, ты будешь приезжать после работы и оставаться у нее на ночь. Растирания, компрессы, примочки – все это достаточно делать два раза в день, утром и вечером, и травы ей заваришь, чтобы хватило на целый день, и разольешь в термосы, чтобы ей самой не греть. Если что – сразу звони, я подскажу, что нужно делать.

Родислав воззрился на жену в полном изумлении.

– Любаша, ты серьезно? Ты действительно считаешь, что я могу провести несколько дней у Лизы и не возвращаться домой? А дети? Что мы им скажем?

– Что ты уехал в командировку. От папы я тебя прикрою, на несколько дней меня хватит.

Он порывисто обнял Любу и зарылся лицом в ее волосы.

– Любаша, ты – самая лучшая на свете. Ты самая умная и самая добрая. Спасибо тебе.

К счастью, врач оказалась очень толковой, и предписанные ею процедуры дали быстрый и ощутимый результат. Уже за два выходных дня предпринятые Родиславом усилия привели к тому, что температура спала, боли в суставах прекратились и Лиза начала понемногу вставать. В понедельник после работы Родислав приехал к ней и снова остался на ночь, а во вторник вечером, сделав Лизе компресс и растирание и заварив травки, уже вернулся домой. Его отсутствие прошло незаметно для Николая Дмитриевича, а дети даже и внимания не обратили на такую странную командировку: всего три дня, два из которых – выходные. Леля была вся в поэзии, Николаша – в своих делах.

Через пару дней к Романовым неожиданно и без предупреждения явился Головин: он хотел обсудить с зятем самоубийство бывшего министра внутренних дел Щелокова. Информация об этом была скупая, и Николаю Дмитриевичу хотелось знать подробности, которые, как он был уверен, известны работающему в Штабе МВД Родиславу, но которые ни в коем случае не следует обсуждать по телефону. Люба обмерла при мысли о том, что случилось бы, если бы Щелоков застрелился на два дня раньше. Отец сидел бы и ждал Родислава, и Люба даже не смогла бы сообщить мужу об этом, телефона Лизы у нее по-прежнему не было. А Родислав не пришел бы до самого утра. Страшно даже представить, что было бы с отцом!

– А где Колька? – спросил Николай Дмитриевич, уже собираясь домой. – Время половина одиннадцатого, а он у вас все шляется невесть где? Почему парень до сих пор не дома?

– Он уже большой, папуля, – как можно мягче сказала Люба. – Ему через полгода будет двадцать. Я в его возрасте уже замужем была и ребенка имела. У Коли друзья, девушки. Пусть погуляет, пока есть возможность.

– Друзья у него, девушки, – проворчал Головин. – У него одна учеба на уме должна быть в его-то возрасте! Вот пусть сперва профессию получит, освоит ее как следует, встанет на ноги, а потом и погулять можно. Распустили вы парня, много свободы ему даете, много поблажек. Когда он еще поперек лавки лежал, я вас предупреждал: нельзя мальчишку бабкам на откуп отдавать, надо ему родительское воспитание давать, строгое, и чтобы отец непременно пример мужского поведения подавал. Вот не слушались меня…

– Николай Дмитриевич, – вмешался Родислав, – Колька вырос нормальным парнем, он хорошо учится, дома нам помогает, все делает, о чем попросим, к нему нет никаких претензий.

– Ну, только что, – Головин слегка сбавил тон. – Одна радость у меня в жизни осталась – вы с Любкой да внуки. Вы уж меня не подведите, а то получится, что я жизнь зря прожил, если достойное потомство не смог оставить.

– Ну что ты с ним поделаешь, – вздохнула Люба, закрыв за отцом дверь. – Он нас с тобой просто шантажирует. Если мы плохо воспитали сына, значит, папа зря прожил свою жизнь.

– И если у тебя что-то не в порядке, значит, он плохо воспитал тебя и тоже зря прожил жизнь, – подхватил Родислав.

– Да, ты прав. Папа не будет разбираться, кто виноват в том, что у меня проблемы, он сразу сделает выводы.

– Значит, он не должен знать о наших проблемах, – заключил Родислав. – Для него мы должны оставаться образцовой семьей.

– Только это все труднее и труднее. Колька совершенно неуправляем. А у тебя Лиза беременна вторым ребенком. Что нам делать, Родинька?

– Ничего, – он пожал плечами. – Все останется, как было.

Разговор Родиславу не понравился. Люба явно хотела подвигнуть его к каким-то решениям, а принимать решения он не был готов. Впрочем, он утешал себя тем, что Люба вовсе не хотела, чтобы он принимал решения, она просто хотела лишний раз услышать от него, что он не собирается ее бросать и уходить к Лизе.

Весеннее оживление их с Лизой отношений, когда она была очаровательна и весела, а дома все надоело до рвоты, к зиме поутихло. Во время беременности Лиза стала невыносимой, часто плакала и устраивала бесконечные «разборы полетов», упрекала Родислава в нерешительности и трусости, в том, что он ее обманывал столько лет, что она потратила на него лучшие годы своей молодости в угоду его карьерным устремлениям и что после рождения второго ребенка ее шансы устроить свою личную жизнь будут сведены к нулю. Она капризничала, жаловалась на головную боль и тошноту, без конца звонила ему на работу и требовала, чтобы он немедленно приехал и привез то фрукты, то мясо с рынка, то цветы. Она дулась, если он не мог приехать, и рыдала, когда он уходил. И мысль о том, чтобы бросить все и уйти к Лизе, посещала Родислава все реже.

До Нового года все было относительно спокойно, Лиза быстро поправилась и теперь все время напоминала Родиславу о тех трех сутках, которые он провел у нее.

– Это были лучшие дни в моей жизни, – говорила она, сверкая глазами и гладя Родислава по плечу. – Это было такое счастье: засыпать рядом с тобой и просыпаться с тобой, ждать тебя вечером с работы и знать, что ты обязательно придешь. Если бы всегда могло быть так! Ну скажи, Родик, будет так когда-нибудь? Или мы с тобой до самой смерти будем тайными любовниками?

Родислав отшучивался, мычал что-то неопределенное и ловко уходил от прямого ответа. Когда Лиза была такой, как в эти минуты, ему казалось правильным и легко выполнимым решение оставить семью и уйти к ней, но, как только она начинала скандалить и выяснять отношения, это решение уже не казалось ему таким уж легким и правильным.

Однажды он позвонил ей в субботу днем, чтобы сказать, что часов в семь приедет. Голос Лизы ему не понравился. В трубку доносились неясные, но возбужденные голоса.

– Ты не одна? – спросил он, втайне надеясь, что сейчас Лиза скажет: у нее подруги в гостях, и Родик может не приезжать, она занята.

Ехать ему не хотелось, стояла промозглая зимняя погода, а из кухни доносились упоительные запахи Любиной стряпни, и Родиславу куда больше нравилась перспектива остаться дома и провести вечер на диване перед телевизором.

– А что такое? – с вызовом ответила Лиза. – Я что, в тюрьме? Я не имею права пригласить к себе в гости кого захочу?

– Имеешь, имеешь, – успокоил ее Родислав. – Кто у тебя в гостях? Твои подруги? Я их знаю?

– Нет, не знаешь. И знать тебе не надо! Много будешь знать – скоро состаришься. – Лиза пьяно захохотала.

– Ты что, выпила? – с подозрением спросил Родислав.

– Не твое дело! Я большая девочка, я уже целая мать-одиночка, скоро буду мать-одиночка два раза и буду делать, что захочу. И не смей ко мне соваться!

– Лиза, но тебе нельзя пить! – в отчаянии он почти кричал. – Ты ждешь ребенка! Опомнись! Иначе я сейчас приеду и разгоню всю твою компанию к чертовой матери!

– И думать забудь, – презрительно пропела она в трубку. – Это мои друзья и моя жизнь, и тебя они не касаются. Сиди со своей женой и молчи в тряпочку. Если ты посмеешь хоть пальцем тронуть моих гостей, я…

Дальше он слушать не стал, бросил трубку, выскочил из дома, сел в машину и помчался на улицу Маршала Бирюзова. Ключи от Лизиной квартиры у него были. Еще на лестничной площадке Родислав услышал веселые голоса, и мужские, и женские, вразнобой тянущие «Пора-пора-порадуемся на своем веку». В квартире дым стоял коромыслом, в комнате на полу вокруг низкого журнального столика сидели, кроме Лизы, еще двое мужчин и две женщины, все были пьяны. На столике пустые бутылки перемежались с наполовину полными, закуски не было совсем, только конфеты – те самые, которые Родислав принес Лизе на Новый год, однако, судя по сваленным неподалеку грязным тарелкам, что-то они все-таки ели. Пустые консервные банки были полны окурков.

– О! – Лиза попыталась встать и протянула к Родиславу руки. – Родька пришел! Народ, знакомьтесь, это папаша моих детей. Ты чего явился? Я тебе сказала, чтобы ты не смел мешать нам веселиться и радоваться жизни. Чего приперся?

– Лиза, – он старался говорить спокойно, но удавалось это с трудом, – давай выйдем на минутку. Только на одну минутку.

– Не пойду я никуда! Мне здесь хорошо! Мне здесь просто отлично! Я радуюсь жизни в кругу друзей.

Один из мужчин налил водку в хрустальный стакан и протянул Родиславу:

– Мужик! На, выпей!

– Я не буду.

– Брезгуешь? – мужчина угрожающе нахмурился.

– Я за рулем, мне нельзя.

– Он за рулем! – радостно воскликнула одна из женщин, полная крашеная блондинка. – Народ, кончай водку жрать, поехали кататься, у нас машина есть!

Лиза демонстративно привалилась к другому мужчине, обхватила его руку и затянула:

– Миленький ты мой, возьми меня с собой, там, в стране далекой, назовешь ты меня женой…

Родислав понял, что все бесполезно, развернулся и ушел. После этого он решил не звонить Лизе хотя бы несколько дней, но на другой день она позвонила сама, просила прощения и клялась, что это больше не повторится.

– Мне скучно одной, без тебя, мы никуда не ходим, нигде не бываем, чем мне заняться, когда тебя нет, а Дашка в садике?

Даша ходила в детский сад с пятидневкой, и если из яслей Лиза хотя бы два раза в течение рабочей недели забирала девочку, то в садике малышка проводила время с понедельника по пятницу.

– Лизонька, я понимаю, что тебе нечем заняться, но пьяные гулянки для беременной женщины – это самый плохой выход. Если тебе себя не жалко, то хоть о ребенке подумай.

– Ты не думай, я сама почти совсем не пью, я только зову друзей в гости и смотрю, как они веселятся. Да, они, конечно, много пьют, но я-то – ни-ни! Честное слово.

Родиславу очень хотелось в это поверить, но он своими глазами видел, в каком состоянии была Лиза после этого «ни-ни».

В следующий раз она напилась примерно через две недели. Родислав обнаружил это, когда приехал к ней. Гостей уже не было, но красноречивые следы их пребывания обнаруживались по всей квартире, начиная с горы грязной посуды в раковине и заканчивая заблеванным унитазом.

– Опять? Лиза, сколько раз можно повторять…

– А ты не повторяй, – дерзко ответила она. – Я умная, я все с первого раза понимаю. Опять будешь меня беременностью упрекать и ребенком пугать? Не надо, я пуганая. Что тебе с этого ребенка? Тебе на него наплевать, ты даже не собираешься официально быть его отцом! Ты вообще ничего не собираешься делать, ты ничего не можешь, только обманывать меня и завтраками кормить, только все обещаешь, обещаешь, а сам ничего не делаешь.

– Я тебе ничего не обещал. Я же объяснял тебе, что…

– Да чихать мне на твои объяснения! У меня своя жизнь, и она проходит, проходит, проходит, – Лиза бессильно заплакала. – Она проходит, и в этом виноват ты. Ты во всем виноват!

Ну вот, и здесь он виноват. И дома. И перед соседями. Он кругом виноват. Это невыносимо.

Лизины загулы длились до середины февраля, потом она словно опомнилась, спохватилась и стала вести себя, как образцовая будущая мать: гуляла, спала, ела строго по часам и только то, что рекомендовали врачи, стала больше улыбаться и меньше плакать. Родиславу стало казаться, что черная полоса миновала и дальше все будет просто замечательно.

10 марта 1985 года умер пришедший на смену Андропову Константин Устинович Черненко, и всех сотрудников МВД перевели на так называемый усиленный вариант несения службы. Это означало, что все должны находиться на рабочих местах с девяти утра и до специального указания, то есть до девяти, а то и до десяти вечера. То же самое происходило и когда умер Брежнев, и когда скончался Андропов. Именно в этот день Лиза внезапно почувствовала себя плохо и вызвала «Скорую». Ее отвезли в роддом, и через два часа она произвела на свет мальчика Дениса.

* * *

– Это как же понимать? – нахмурился Камень. – Ты же говорил, что ей рожать в начале апреля. Обсчитался, что ли? Или момент зачатия неправильно определил?

– Я никогда не обсчитываюсь, – гордо ответил Ворон. – У меня в детстве по арифметике только пятерки были. Но я за ней специально в роддом летал, смотрел, что и как. Она родила восьмимесячного ребенка.

– А это не опасно? – забеспокоился Камень. – Он же недоношенный получился.

– Опасно, – согласился Ворон. – Вот послушай, я тебе все подробно обскажу. Правда, я половины не понял, но запомнил все дословно, что врачи говорили. Роды прошли с осложнениями, у Лизы было высокое артериальное давление, и гинеколог принял решение форсировать события и стимулировать роды. Получились так называемые стремительные роды, и у младенца в мозгу появились микрокровоизлияния, ему сделали ультразвуковое исследование мозга через родничок и зафиксировали это.

– И чем это нам грозит?

– А я почем знаю? – Ворон недовольно крутанул головой из стороны в сторону. – Я же не доктор. Я только наблюдаю, как Лиза с ним мучается. Ребенок крикливый, легковозбудимый, плохо кушает, плохо набирает вес. У Лизы молоко через неделю после родов пропало, так что малыш растет на искусственном питании. И еще он часто какает и срыгивает, так что Лиза только и делает, что стирает, на него никаких пеленок-распашонок не напасешься. Врач говорит, что у ребенка снижен этот, как его… черт, слово забыл, длинное такое, на институт похоже…

– Иммунитет? – подсказал Камень.

– Во, правильно, он самый. И еще у него снижен… тьфу ты, тоже забыл, на геморрой похоже…

– Гемоглобин?

– Да, верно, гемоглобин.

– И что это значит?

– Доктор сказал, что это бывает, если у мамочки был токсикоз или если она неполноценно питалась и выпивала. У ребенка недостаточное снабжение кислородом мозга, легких и всех остальных органов и тканей, и он начинает часто болеть простудами и всякими респираторными заболеваниями. Слышь, Камень, а респираторные заболевания – это что? Это когда живот распирает?

Камень объяснил. С общими основами медицины он был знаком.

– Теперь понял, – кивнул Ворон. – Ну, вот так она и мается с малышом. А мальчишка красивый получился – глаз не оторвать. Даша-то у нее так себе, ни в Лизу, ни в Родислава, я как-то в Дмитров летал на Лизину семейку посмотреть, так я тебе скажу: Даша – вылитый Лизин отец, лицо узкое, длинное, и сама она длинненькая такая и узенькая, как столбик. А Дениска – красавчик, даром что еще совсем кроха. Вырастет – всем девкам смерть будет.

– А Родислав-то что же, помогает с младенцем?

– А как же! Он рад без памяти, что у него еще один сын, когда приходит к Лизе, так с рук его не спускает, все сюсюкает, все тетешкается с ним. Теперь он старается почаще у Лизы бывать. И Лиза вроде как за ум взялась, стала спокойнее, пить перестала. В выходные ей, правда, совсем тяжко приходится, Даше-то скоро шесть исполнится, она ни минуты спокойно не посидит, хуже нашего дружка Ветра, носится по квартире, энергии у нее – хоть отбавляй, и без конца к матери пристает то с предложением поиграть, то с вопросами, то с просьбами, то попить, то яблочко, то конфетку. А с ней ведь и погулять надо, и спать ее днем уложить. Ну, с прогулками еще так-сяк, Лиза возьмет коляску с Денисом и идет, Дашку за руку держит, потом отпустит ее на детской площадке играть, а сама на лавочке сидит, коляску качает, а с дневным сном проблема, Денис часто плачет, кричит, Даша уснуть не может. А если она не поспит днем, то к вечеру становится раздражительной и капризной. Хорошо, если Родислав в выходные приходит, он или с Денисом занимается, или Дашку развлекает. Кстати, он Лизе стиральную машину купил, скопил из заначек.

– Ну, это правильно, – одобрил Камень, – могу себе представить, сколько стирки с двумя маленькими детьми. Слушай, а почему Лизины родители ей никак не помогают? Все-таки родная дочь. Ты же летал в Дмитров, смотрел, может, знаешь?

– Знаю, – Ворон горделиво выпятил грудь. – У них свое понятие о справедливости. У Лизы есть еще брат, у него жена и трое детей. Вот родители оставили Лизе московскую квартиру, чтобы ей легче было хорошего мужа себе найти, а сами уехали жить к старшему сыну и помогать ему с детьми. Лизин брат и его жена с детьми вообще горя не знают, никаких проблем, работают себе, жена брата так и вовсе второе высшее образование получает, делают карьеру, в командировки ездят, у начальства на хорошем счету, потому что никаких больничных по уходу за ребенком. И к друзьям в гости ходят, и в Москву, в театр или на концерт ездят. Вот такую свободную и счастливую жизнь им Лизины родители устроили. Предполагается, что обмен был равноценным: Лизе – квартира, ее брату – свобода, работа и отсутствие хлопот с детьми. Так что теперь они от Лизы никаких просьб о помощи не принимают, тем более они были против, чтобы она рожала вне брака и от женатого мужика.

– Ясно. Ну и чего дальше было?

– Ну, там старуха Кемарская начала из Родислава душу вынимать.

– Это почему же?

– Так амнистию объявили в связи с сорокалетием Победы в Великой Отечественной войне. Она-то обрадовалась, думала, что Геннадия выпустят, а на него амнистия не распространялась. Вот она начала ходить и ныть, что нет справедливости на свете, что уже была амнистия в связи с шестидесятилетием образования СССР, и Геньку не выпустили, теперь еще одна амнистия, всех выпускают, а он как сидел, так и сидит, и сколько же ей еще, одинокой и немощной, мыкаться без помощи и поддержки, и пусть бы Родислав, как он есть важный чиновник в МВД, пошел бы куда следует и поговорил с кем надо, чтобы Геньку несчастного отпустили на свободу. Уж Родислав ей и так, и эдак растолковывал, что эта амнистия касается в первую очередь участников войны, а вообще под амнистию подпадают в основном те, кто совершил менее тяжкие преступления и получил небольшой срок, а убийц, да еще непризнавшихся и нераскаявшихся, не амнистируют. Но Татьяна Федоровна ничего слушать не хочет, и долбит, и долбит бедолагу Родислава, чтобы он воспользовался своими связями и добился освобождения Геннадия. Еле угомонилась.

– Но все-таки угомонилась?

– Так отвлеклась на антиалкогольную кампанию! Шуму-то сколько было! Все газеты напечатали постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Указ Президиума Верховного Совета, тетки в транспорте нахваливали Горбачева, это у них главный стал после смерти Черненко, и радовались, что теперь пьющих мужиков к ответу призовут и будут бороться всем миром с пьянством и алкоголизмом.

– Ах да, – вспомнил Камень, – про это я знаю, просто запамятовал, что это был восемьдесят пятый год. И что Кемарская?

– У-у, она как про это дело услыхала, так враз про несчастного зятя забыла и давай Родислава донимать, чтобы он ей подробно рассказал, как теперь будут сажать за пьянство и алкоголизм. Опять он ей растолковывал, что сажать будут не за пьянство, а за нарушение правил торговли спиртными напитками и за распитие в общественных местах и на работе. А ежели человек пьет дома, то и пусть себе пьет, посадить его за это не могут. А она возмущается, кричит, дескать, как это так, пьянство – такое зло, а сажать за него нельзя. Жуткая старуха, кому хочешь мозг выклюет.

– Ладно, давай дальше.

– А дальше… это у нас май месяц, значит, у нашего Николаши день рождения, двадцать лет. Он, само собой, в кругу семьи сначала праздновать не собирался, но потом сообразил, что надо бы подлизаться и за все прошлые грехи, и на будущее, и заявил Любе, что хотел бы провести этот день со своими родными, без всяких там друзей и девушек. И тетю Тому, говорит, давай пригласим с дядей Гришей, очень я их люблю и очень по ним соскучился. Ну, Люба и растаяла сразу. Сынок, говорит она, наш дедушка с тетей Томой давно в ссоре, мы их за одним столом собрать не можем. Николаша сделал вид, как будто закручинился, а потом выступил с предложением устроить два семейных дня рождения: один с дедом, а другой, пару дней спустя, с Тамарой и ее мужем. На первый, официальный, праздник собирались приехать из Красноярска еще и Клара Степановна с новым мужем. Люба выразила сомнение, что двадцатилетнему парню будет интересно в такой компании, но Николаша стал ее уверять, что понял: самое дорогое у человека – это семья. Словом, Любино сердце он окончательно растопил, и она, совершенно счастливая, кинулась звонить Тамаре. Тамаре, конечно, приятно было, что племянник ее на свой день рождения приглашает, да и по сестре она соскучилась, так что согласилась приехать, но без Григория.

– А чего так? – огорчился Камень.

– А там, в Горьком, дочка председателя горисполкома замуж выходит, так Григорий ей и ее мамаше туалеты шьет, причем по две штуки, и отлучиться никак не может, потому как платья эти дурынды заказали поздно, впритык к свадьбе, и он еле-еле успевает, и так ночами не спит.

– А зачем по два платья? – удивился Камень. – Они что, переодеваться собираются?

– Ничего-то ты не знаешь про людей, – вздохнул Ворон. – У них принято свадьбы по два дня гулять, и те, которые побогаче, готовят наряды отдельно на первый день и отдельно на второй. Дошло?

– А-а, – протянул Камень, – ну, раз так, тогда конечно… А Тамара-то приехала?

– Ну а как же!

* * *

Тамара приехала через день после официального дня рождения Николаши и прямо с поезда бросилась к сестре. Люба специально взяла отгул на работе, приготовила завтрак, проводила Родислава на работу, сына в институт, Лелю – в школу и с нетерпением ждала Тамару, с которой не виделась почти год. В последний раз они встречались прошлым летом, в августе, когда супруги Виноградовы заехали в Москву по дороге в отпуск, который они проводили под Калининградом, на Куршской косе.

Тамара прямо с порога была усажена за обильный стол.

– Ох, Любка, как же ты вкусно готовишь! – приговаривала она, поедая одну за другой оладьи с яблоками. – Мне никогда в жизни так не научиться. Вот странно: нас ведь Бабаня одинаково учила, но ты почему-то научилась, а я – нет. Наверное, я в кулинарном деле совсем бестолковая. Хотя Гриша доволен и даже хвалит меня, но я думаю, что это больше от любви.

Они вместе вымыли посуду и привели кухню в порядок, после чего уселись тут же за стол друг напротив друга.

– Ну, – Тамара забралась с ногами на стул, оперлась локтем о стол и подперла ладонью подбородок, – давай рассказывай. Все по порядку: как папа, как дети, как Родик. Не так, как по телефону, наспех, а подробно, со вкусом, как ты умеешь.

Люба начала было рассказывать об отце, но Тамара внезапно перебила ее:

– Что-то ты мне не нравишься, сестра.

– А что, я плохо выгляжу? – удивилась Люба.

– Ты знаешь, ты действительно плохо выглядишь.

– Да что ты?

Люба подошла к висящему на стене зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение. Все было как обычно, точно такое же отражение она видела и вчера, и позавчера, и неделю назад, и месяц, и год…

– Давай-ка я тебя, подруга, подстригу, – предложила Тамара.

– Да ну, Том, ты что! – принялась отнекиваться Люба. – Не нужно.

– Давай, давай, возражения не принимаются.

– И что ты собираешься из меня сделать? – скептически осведомилась Люба.

– Королеву, естественно! Посмотришь на себя – и не узнаешь. Иди мой голову.

Люба ушла в ванную, вымыла голову и вернулась с тюрбаном из полотенца на голове. Тамара усадила сестру перед собой, встала у нее за спиной, сняла полотенце и начала расчесывать Любины густые волосы. Люба не видела, как лицо Тамары внезапно напряглось, глаза сузились, взгляд стал сосредоточенным.

– Что с тобой, Любаня?

Вопрос был неожиданным. Люба резко повернулась и удивленно посмотрела на сестру.

– А?

– Я спрашиваю: что с тобой происходит?

– Ничего. У меня все в порядке. Ну, может, устала немного с Колькиным днем рождения.

– Не-ет, дорогая, ты не устала, – протянула Тамара. – У тебя волосы мертвые. У тебя волосы, как у больной старухи! Ко мне ходят клиентки по семьдесят-восемьдесят лет, вот у них как раз такие волосы. Что с тобой происходит?

– Ну, может, витаминов каких-нибудь не хватает.

– Да каких витаминов, что ты мне рассказываешь? Не хочешь – не говори, но тебя же что-то гложет, что-то мучает, я вижу!

Люба молчала, плотно сжав губы. Тамара перебирала ее волосы, прядь за прядью, и вдруг крепко обняла и прижала ее голову к своей груди.

– Бедная моя, бедная! Сколько же тебе приходится терпеть и молчать, если у тебя такие волосы и такие глаза! Знаешь что? Хочешь – расскажи, не хочешь – не рассказывай, но дай мне помочь тебе. Я хочу, чтобы волосы у тебя заблестели, чтобы тебе было хорошо. Если расскажешь, но не захочешь знать мое мнение – слова не скажу, выслушаю тебя и буду молчать.

Люба тяжело вздохнула и отстранилась.

– Не знаю, Томка, не знаю. Хорошо мне, наверное, уже никогда не будет, и помочь мне никто не может. Конечно, я расскажу тебе. Ты не сердись, что раньше не рассказала. Разговор тяжелый, долгий, наспех по телефону не хотелось, а когда ты приезжала, у нас не было возможности побыть подольше вдвоем, мы всегда не одни. Только давай договоримся: помогать мне не надо, потому что помочь все равно невозможно. Сама я запуталась, сама в это влезла и Родьку втянула, и выпутаться тут невозможно.

И она рассказала Тамаре все – и про Лизу, и про договор, и про внебрачных детей, и про соседа, безвинно осужденного за убийство, и про старуху Кемарскую, от которой нет покоя, и про ее внучку, и про то, что постоянно приходится врать детям и отцу. Окончив рассказ, Люба печально констатировала:

– Видишь, Тома, я тебя не обманула. Можешь говорить что угодно, я сама все знаю, но сделать уже ничего нельзя.

Тамара покачала головой.

– Да, сестренка, ситуация трудная. И главное – ничего уже нельзя изменить. Как говорится, детей обратно не засунешь, ни твоих, ни этой женщины. Не буду я тебе ничего говорить, ты сама все понимаешь. Но ты мне ответь: а ты сама чего хочешь?

– Я хочу, чтобы было все как раньше. Чтобы он меня любил и жил со мной. Меня убивает мысль о том, что в один прекрасный момент он может уйти. Каждый день я с ужасом жду, что он уйдет на работу и обратно уже не вернется, останется у нее навсегда. Потом только за вещами придет. Мне кажется, страшнее в моей жизни ничего не будет. Я жить без него не могу, дышать не могу. Я знаю, что он едет домой, и я уже счастлива. Я понимаю, что он меня не любит, а любит Лизу и тех детей, но все равно я знаю, что сейчас он придет, наденет тапочки, которые я ему купила, возьмет ужин из моих рук, я подам ему чистое полотенце, когда он будет мыться, потом он будет спать со мной рядом, а утром наденет сорочку, которую я ему погладила, и съест завтрак, который я приготовила. Я не могу этим пожертвовать, не могу от этого отказаться.

– Боже мой! – ахнула Тамара. – Как же ты его любишь! То есть я всегда знала, что ты его любишь, но не думала, что вот так…

– Да, – грустно усмехнулась Люба, – наверное, это моя болезнь. Я понимаю, что нельзя вернуть прежнюю любовь, поэтому и говорю, что помочь мне никто не может и изменить к лучшему ничего нельзя, все может измениться только в худшую сторону.

Тамара изменила положение, спустила ноги на пол и откинулась на спинку стула.

– А вот здесь, сестренка, ты не права.

– То есть?

– Сделать так, как ты хочешь, устроить, чтобы было все по-прежнему, как раньше, как много лет назад, нельзя, это правда. А улучшение может начаться именно с признания того факта, что определенная часть жизни кончена и с ней надо расстаться. Факт нужно осознать, признать его и смириться с ним.

– Но я не могу, не могу с этим смириться! – В голосе Любы зазвучали слезы, которые она, впрочем, тут же подавила.

Тамара покачала головой.

– Это неправда, Люба. Это неправда. Смириться можно с чем угодно. Люди ведь переживают смерть близких и смиряются с этим. Вот уж где ничего невозможно поправить и переделать. Все закончилось. Но ведь они как-то переживают это и живут дальше. Даже похоронив любимого мужа, даже похоронив ребенка, люди смиряются с этим и живут. Нужно только уметь зафиксировать убытки.

– Нужно – что?

Люба ушам своим не поверила.

– Зафиксировать убытки. Есть же в вашей экономике такое понятие?

– Есть.

– И что при этом делается?

– Фиксируются убытки, открывается новая программа, заключается новый договор, с другим партнером, составляется новый план развития предприятия.

– Ну вот ты и ответила на свой вопрос.

– Разве можно любовь сравнивать с экономикой крупного предприятия? – засмеялась Люба. – Любовь – это же чувство, состояние души.

– Ну и что? Важен подход. Способ решения проблемы. Если ты признаешь, что ситуация убыточна, ты поймешь, что поставила перед собой нереальную цель. Ты ведь согласна, что вернуть все обратно невозможно, значит, цель нереальна, она изначально ущербна.

Тут Люба вспомнила их общего друга Андрея Бегорского, который всегда говорил, что чудес не бывает, что если твою фигуру съели, то она на доску не вернется и партию придется доигрывать с теми фигурами, которые остались.

– Поэтому тебе нужно поставить новую цель и выстроить новый план по ее достижению, – продолжала Тамара. – Какая у тебя цель? Чего ты хочешь? Только подумай как следует, цель должна быть реальной.

– Я хочу, чтобы Родислав не ушел от меня, чтобы он хотя бы не рвался туда, чтобы я не боялась, что он уйдет. Я хочу, чтобы ему было хорошо именно со мной.

– Дорогая моя, – Тамара вздохнула, как вздыхают учителя, когда нерадивый ученик в сотый раз делает одну и ту же ошибку, – ты сама все знаешь: ты опять поставила нереальную цель. А если ты поставишь себе цель, чтобы Родислав был счастлив?

– Но он может быть счастливым только с Лизой, – в отчаянии проговорила Люба.

– Но тем не менее он с тобой, – возразила старшая сестра. – Он же не ушел от тебя.

– Я думаю, скорее по привычке и по слабости характера. Ты же знаешь, как он не любит ничего менять, даже в отпуск ездит в одно и то же место.

– Но Родик же с тобой общается, разговаривает?

– Естественно, – кивнула Люба. – Я все знаю про его работу, про его приятелей, я всегда в курсе, что и как у них происходит.

– Ну, значит, не от слабости он от тебя не уходит. Неужели ты не поняла до сих пор, что самое главное в ваших с Родиком отношениях? Не любовь это.

– А что же?

– Дружба. Вы самые преданные и близкие друзья, каких я только видела в своей жизни. Там, с этой Лизой, – ты сама понимаешь что. Ведь ей он ничего этого не рассказывает, он приходит рассказывать тебе и делиться с тобой. Он тебе доверяет, он ценит тебя за ум и доброту, ты ни разу не подвела его, ты всегда вела себя как надежный друг и верная жена. Ты счастливая женщина, Любаша! Так живи и радуйся.

– Он не хочет меня, – пробормотала Люба, опустив голову. – Он не спит со мной.

– С этим придется смириться, – улыбнулась Тамара.

Внезапно Люба подняла голову и улыбнулась ей в ответ.

– Хотя знаешь что… Вот я тебя слушаю и представляю, как мне говорят: можно поменять вас с Лизой местами, Родислав будет спать с тобой каждую ночь, но не будет ничего тебе рассказывать и делиться с тобой ничем не будет. Согласилась бы ты, Любовь Николаевна? И знаешь, я бы не согласилась. Представила себе и поняла: такого я не хочу.

– И правильно, что не хочешь, – одобрительно кивнула Тамара. – Ты только представь: Родик приходит домой, молча ужинает, утыкается в телевизор, потом справляет свои физиологические потребности и, отвернувшись, засыпает. А рассказывать тебе ничего не станет, пойдет делиться своими проблемами куда-то в другое место. Не рассказывать совсем он не сможет, насколько я знаю Родика и его тонкую душевную организацию, и понесет все это к Лизе. Хочешь такого?

– Ой, нет, – Люба взмахнула рукой, – я бы с ума сошла! Что ты! Конечно, я ревную, мне тяжело, но если бы я знала, что он со мной спит, а все остальное – и дружба, и доверие, и душевное тепло – у него ТАМ, я бы, наверное, повесилась. Этого я бы не вынесла. Я знаешь о чем сейчас подумала? Огромное количество женщин на Западе знают, что их мужья ходят к проституткам, но возвращаются домой и душевную близость реализуют все-таки дома. И ничего, для них это нормально, всех все устраивает. Я себя утешаю тем, что Родик ходит ТУДА как к проститутке. Если бы было наоборот, я бы не вынесла.

– Ты права, это было бы в миллион раз хуже. Вот тогда уж точно надо было бы разводиться. Ты даже не понимаешь, Любаша, насколько ты счастливая женщина. Во всем спектре составляющих тебе не хватает только одной детали – секса. Скажи-ка мне честно, она для тебя очень важна?

Люба задумалась. Она уже давно казалась сама себе холодной, чуть ли не фригидной, она не испытывала физической потребности в сексе, но…

– Данная деталь для меня не очень важна, – она прямо посмотрела сестре в глаза. – Я бы даже сказала, что для моего тела она не важна совсем. Но без этой составляющей я кажусь себе старухой. Если мой муж меня не хочет, это означает, что я старая, некрасивая, нежеланная. Для меня это оскорбительно. Мне это обидно.

– А ты уверена, что он тебя не хочет? – Тамара лукаво посмотрела на нее, чуть приподняв брови.

– Но он же со мной не спит.

– Ну, ему трудно с тобой спать. Вы столько лет не вместе, и потом, вы же договорились, что на тела друг друга не претендуете. Ты договорилась с ним, а он – с тобой, и он не имеет морального права до тебя дотронуться.

– Ты хочешь сказать, что я должна сделать первый шаг? – изумилась Люба.

– Ты могла бы попробовать. Ты красивая умная женщина, у тебя наверняка все получится, если ты захочешь.

– Нет, Тома, – Люба отрицательно покачала головой, – это невозможно. Получится, как будто я себя навязываю. Я так не могу.

– Это называется совершенно по-другому, – возразила сестра. – Ты даешь ему понять, что он для тебя желанен.

– Но он же мне не показывает, что я для него желанна!

– Так он боится быть отвергнутым! Боится точно так же, как и ты, потому что помнит о договоре.

– Значит, ты считаешь, что еще не все потеряно? – с надеждой спросила Люба.

– Я считаю, что потеряно многое, но еще есть шанс, – серьезно ответила Тамара. – А теперь послушай меня внимательно, сестричка, я скажу тебе еще одну вещь. Если он будет спать с тобой, а мне почему-то кажется, что спровоцировать его будет несложно, это только ухудшит ситуацию для Родика. Сейчас все вроде как в равновесии, он не спит с двумя женщинами, не бежит из одной постели в другую, а если ты подвигнешь его на это, он станет спать и с тобой, и с Лизой, и ему это будет тяжело.

Люба усмехнулась, потерла ладонью лоб.

– Да, Родику это будет не по зубам. А я все-таки хочу, чтобы ему было хорошо, легко, чтобы никакие неприятные вещи у него со мной не связывались.

– У вас, Любаня, настолько очевидная ситуация, что интимная близость в нее никак не вписывается, ну никак, с какой стороны ни посмотри. У вас получится график, потому что ты всегда точно знаешь, когда он был у нее, а когда твоя очередь.

– Надо же, – Люба снова улыбнулась, – а мне и в голову такое не приходило. Ты права, Томка. Я же всегда точно знаю, когда он поехал к Лизе, он всегда звонит и предупреждает заранее, и если из дома к ней едет, тоже меня заранее ставит в известность. Конечно, при таком раскладе я всегда буду знать, что он был у любовницы, и, значит, сегодня не моя очередь. Более того, я даже буду знать, когда у нее месячные.

– Вот именно. Теперь ты понимаешь, что произойдет? Сейчас ситуация тяжелая, но она чиста, а при возобновлении интима появится какая-то гадость. Ты будешь знать, что в среду он был у Лизы и в следующий раз собирается к ней в субботу, стало быть, в четверг или в пятницу – твоя очередь.

– Ну и перспективку ты мне нарисовала, – засмеялась Люба. – Спасибо, сестрица.

– А какую ты здесь видишь другую перспективу?

– Ты права. Надо действительно зафиксировать убытки и признать, что интимная близость из моей семейной жизни ушла. А ведь мне только тридцать девять.

– Заведи любовника, – предложила Тамара.

– Опять вранье… Нет, не хочу.

– Ну почему вранье? У вас в условиях договора, насколько я поняла, это предусмотрено.

– Я не хочу, Том, я не хочу! Мне ни один мужчина не интересен. Меня тошнит от запаха любого мужчины, кроме Родика. Я не хочу кормить никакого другого мужчину, я не хочу даже дышать одним воздухом ни с кем. Я люблю только его, вот в чем весь ужас. Какая же я была дура, когда завела роман с этим молодым идиотом! Ну ладно, фиксируем убытки и проезжаем дальше.

– Хорошо, – весело сказала Тамара, – нужно смириться с тем, что эта сторона твоей жизни исчерпана. Но красивой и счастливой ты все равно должна быть. Чего ты такая смурная, как будто у тебя все умерли? Любаня, ты счастливейшая из женщин, у тебя жив отец, у тебя прекрасный муж, двое детей. Да, я понимаю, Колька у вас проблемный, сложный, но все равно у тебя есть сын, у тебя есть дочь – прекрасная девочка, умная, добрая и талантливая, у тебя есть я. Что ты хоронишь себя заживо? Что ты без конца пережевываешь одну и ту же жвачку о том, что ты несчастна? Оглянись вокруг, посмотри, сколько несчастных людей, бедных, больных, бездетных. А у тебя все есть. Чего тебе еще надо?

– Да вот я и говорю, что у меня все есть, поэтому и не жалуюсь.

– Нет, – Тамара вскочила со своего места и принялась тормошить сестру, – ты НЕ ТАК не жалуешься. Ты терпишь и не жалуешься. Можно, конечно, терпеть и не жаловаться, и тогда волосы становятся такими, как у тебя. А можно не жаловаться потому, что жаловаться не на что, потому что все нормально. Я бы даже сказала, что все хорошо.

– Господи, Томка, я не понимаю… – Люба перехватила руки сестры и прижала ее ладони к своим щекам. – Ты все вроде правильно говоришь, мне и возразить-то нечего. Но та ситуация, в которой я оказалась, никак не может быть для меня нормальной, а уж тем более хорошей. Я изо всех сил стараюсь заставить себя ощущать ее нормальной, но я не могу.

– Любаша, ну посмотри же вокруг! – с досадой воскликнула Тамара. – Ни у кого нет нормальных ситуаций. Ни у кого! Возьми хоть меня: у меня нет детей, я не носила их под сердцем, я не кормила грудью, у меня нет близости с отцом, меня никто никогда не называл мамой. У меня не будет внуков. У меня есть только Гриша. И у меня, как и у всех, не все и не всегда получается. Но я когда-нибудь по этому поводу убивалась? Это только всегда кажется, что у другого человека все в шоколаде, а ты одна такая несчастная. Хочешь – давай поменяемся. Хочешь – езжай вместо меня в Горький, у тебя будет муж, который тебе не изменяет, но детей у тебя никогда не будет, отец с тобой не будет разговаривать много лет, с мамой ты не попрощаешься, и не попросишь у нее прощения, и не скажешь, как ты ее на самом деле любишь, а вместо твоей косы у тебя будут вот эти мои три пера, вместо твоей красоты – мой чудесный носик и моя цыплячья грудь. Хочешь?

Люба поцеловала ладонь сестры и оперлась на нее лбом.

– Удивительная ты все-таки, Томка. Ни у кого нет такой сестры, как у меня. Ты ведь всего на два года старше меня, а в тебе столько мудрости и всяких мыслей, которых ты непонятно откуда набралась, как будто ты прожила уже лет двести. Правда, Тома, мне стало легче. Правда-правда. Сегодня вечером отпразднуем Колин день рождения, а завтра я буду стирать Родькины рубашки. Сначала надышусь его запахом, прижму эти рубашки к лицу, потом буду стирать руками. Вообще-то я все в машине стираю, а его рубашки не могу. У меня такое ощущение, что я часть Родика бросаю в железный механизм. Его рубашки и белье я стираю только руками и такое удовольствие от этого получаю, как будто его по спине глажу.

Тамара отстранилась, отошла на несколько шагов и посмотрела на сестру издалека.

– Ох, Любаня, Любаня, ты даже не понимаешь, какая ты счастливая. Не каждой женщине суждено так любить мужчину, как ты любишь своего Родика. Уже за одно это ты должна быть благодарна судьбе и не жаловаться. Но я тебя все-таки подстригу, чтобы ты стала совсем уж счастливой.

– Может, не надо, а? – жалобно попросила Люба.

– Надо, – твердо ответила Тамара. – Надо срезать все концы, в которых скопилось твое горе. И завтра ты проснешься другим человеком.

* * *

Разговор с Тамарой подействовал на Любу отрезвляюще. На следующий день она проводила сестру на поезд и почти две недели после этого обдумывала все то, что сказала сестра. Наверное, Тамара права, Люба поставила перед собой нереальную цель, захотела, чтобы потерянная фигура как по мановению волшебной палочки вернулась на доску, но она, Люба, – не проходная пешка, которая при определенном мастерстве игрока может стать ферзем, а даже если и может, то для этого нужно еще играть и играть, продвигая пешку вперед. В обычной, нешахматной жизни на это уходят долгие годы, потому что человеческая жизнь – это всего лишь одна партия, только одна, одна-единственная, и ждать придется до самой старости. Нужна другая цель: сделать все, чтобы ее любимый муж был счастлив. В конце концов, разве это не есть наивысшее проявление любви?

Она обратила внимание на то, что если о Лизиной дочери Родислав говорил мало и вообще как будто не вспоминал о ней, то о маленьком сыне он рассказывал постоянно. Люба заметила и другое: когда муж звонил Лизе зимой, пока та была беременна, его голос почти всегда был напряженным, сердитым или виноватым, а теперь он разговаривал с ней мягко и ласково и почти никогда не сердился. Конечно, Родислав не позволял себе звонить Лизе в присутствии детей или соседей, но от Любы он давно уже не скрывался. И еще Люба видела, что мужу все труднее становится терпеть Кемарскую и ее внучку и все большее раздражение вызывает постоянная необходимость лгать Николаю Дмитриевичу. «Он страшно устал, – с тоской думала Люба, – ему все надоело, он больше не может так жить. Он хочет уйти».

Учебный год закончился, Николай Дмитриевич увез Лелю на дачу на все лето, Николаша сдал последний экзамен за третий курс института, из пяти предметов по трем он получил «удовлетворительно», а два завалил, но пересдавать летом не стал, договорился в деканате, чтобы разрешили сдавать осенью. Ему пошли навстречу, потому что помнили: Николай Романов поступал по «ректорскому списку», стало быть, к нему следует проявлять снисходительность, если есть такая возможность. Разделавшись с сессией, Коля уехал с друзьями в Прибалтику. Кемарская с Ларисой тоже отбыли на дачу, и Люба с Родиславом остались одни. Ей казалось, что теперь он сможет отдохнуть и от соседей, и от непрерывного вранья тестю, и от ежедневного тревожного ожидания очередного Николашиного фортеля. Она постарается сделать так, чтобы ему было хорошо и спокойно, она будет изо всех сил стараться, чтобы муж был счастлив и чтобы это ощущение покоя и счастья связывалось в его сознании только с ней, с его любящей женой.

Это был самый обычный день в начале июля. Родислав после работы поехал к Лизе и вернулся домой около полуночи.

– Будешь ужинать? – как обычно, спросила Люба.

– Буду, – кивнул он, – только быстро.

– Устал? Хочешь спать? – с понимающей улыбкой сказала она.

– Нет, возьму свежую рубашку, чистое белье и вернусь к Лизе. Я подумал, раз все равно никого нет, то я же могу там остаться на ночь.

«Вот оно, – Люба почувствовала болезненный укол. – Я знала, что этим кончится, еще когда Коля сказал, что уезжает на два месяца с друзьями. И прошлым летом я этого боялась, и позапрошлым, когда все разъезжались и никто не заметил бы Родиного отсутствия. Но тогда он почему-то так вопрос не ставил. Тогда еще не было маленького Дениса, и Родик не хотел вводить совместное проживание с Лизой в привычку, он не был уверен, что хочет остаться с ней навсегда. Значит, теперь он уже уверен. Теперь есть маленький сынишка, и для Родика все изменилось».

– Конечно, я сейчас все приготовлю тебе, – ей казалось, что голос дрожит и вибрирует.

Чтобы успокоиться, Люба сделала несколько глубоких вдохов. Нельзя прятать голову в песок, нельзя делать вид, что ничего не происходит, тем более Родик явно ждет от нее помощи, он надеется на нее, на свою верную и любящую жену. Она не может, не должна его подвести.

Люба усадила его за стол, подала ужин и принесла пакет с чистым бельем и сорочкой.

– Родинька, может быть, пора что-то решать? – начала она. – Так не может больше продолжаться, ты измучился, тебе тяжело, ты устал от наших проблем.

Он оторвался от тарелки и вопросительно посмотрел на жену.

– Что ты имеешь в виду?

– Может быть, тебе все-таки уйти к Лизе?

– Как это – уйти? А ты? А дети? А папа?

– Ну что – дети? – Она вздохнула. – Колька, конечно, сложный, но он уже вырос, и изменить его мы не можем. Другим он уже не станет, так что этот крест придется тащить, и твое присутствие или отсутствие ничего не изменит. Если что случится, ты поможешь.

– А Леля? Папа?

– Родинька, мы с тобой не можем поставить твою жизнь на службу семье, это неправильно. Если ты решишь уйти, у меня будет целых два месяца, чтобы постепенно подготовить Лелю и папу. Два месяца – это вполне достаточный срок, я как следует все обдумаю, найду нужные слова и аргументы. Об этом не беспокойся. Ты лучше подумай о себе. Наши дети выросли, сын у нас не удался, надо признать, а Леля уже достаточно большая, чтобы за нее не волноваться. У тебя появился редкий шанс прожить еще одну жизнь, с другой женщиной, с другими детьми. Может быть, в этой второй жизни у тебя получится замечательный сын, наследник, который принесет тебе радость и гордость и которого не надо будет стыдиться. Что же касается папы, то это все-таки мой папа, а не твой, и почему ты должен калечить свою жизнь ему в угоду? С папой я сама разберусь, это моя проблема. Конечно, кровушки он мне попьет, – Люба горько усмехнулась, – но вредить тебе не станет, это я беру на себя. Ты будешь звонить нам, приходить, когда захочешь, твои старые вещи останутся здесь, а ты купи себе все новое и начни новую жизнь.

– А Лариса с бабкой? Они же повиснут на одной тебе, как ты будешь справляться?

– Ну как… Как-нибудь. Деньгами им помогу, посылку в зону помогу собрать, да и со всем остальным справлюсь. Ну и на тебя, конечно, я надеюсь, ты же поможешь, если будет надо, правда?

– Конечно, конечно, – торопливо заговорил Родислав. – Я вас не брошу, я буду делать все, что нужно… Это так неожиданно – то, что ты сказала. Ты действительно не возражаешь, если я уйду к Лизе?

– Родинька, я просто не вижу для тебя другого выхода. Я же вижу, что ты не можешь быть счастлив здесь, с нами, что ты рвешься туда. В конце концов, она столько лет тебя ждала, она родила тебе двоих детей, их нужно растить, воспитывать, Лизе одной будет трудно, а своих мы, считай, уже вырастили. Мы пока никому ничего не будем говорить, если папа обнаружит случайно, что тебя нет, скажу, что ты в длительной командировке, он не станет проверять, слава богу, что на даче нет телефона.

– А если все-таки проверит?

– Родик, чтобы проверить, нужно как минимум вернуться в Москву за записной книжкой, у папы всегда была отвратительная память на номера телефонов. А даже если он и помнит какой-то номер, то ему нужно или на почту идти и заказывать разговор, или идти в милицию, где ему по старой памяти разрешат позвонить в город. И для чего? Чтобы проверить, действительно ли его зять уехал в командировку? С какой стати? Мы с тобой никогда не давали ему повода сомневаться в наших словах.

– Думаешь, обойдется? – осторожно переспросил Родислав.

– Уверена. Для нас с тобой главное – выиграть время, чтобы подготовить папу и Лелю, нельзя огорошивать их этой новостью внезапно, у папы может случиться гипертонический криз, а у Лельки – очередная депрессия. Так вот, я совершенно уверена, что ничего внезапного произойти не может. А постепенно я их обоих подготовлю. Да не бери в голову, Родинька, это моя проблема, я справлюсь. Хочешь, я помогу тебе собраться?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Люба, ты это серьезно? Ты не шутишь? Ты действительно готова меня отпустить?

Она не была готова. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он сейчас встал и сказал: я никуда не поеду, я не могу жить без вас, без моей семьи, я не хочу уходить. Но в то же время Люба отчетливо понимала, что на самом деле Родислав хочет уйти, просто у него не хватает душевных сил принять это решение и осуществить его. Она точно знала, каких слов он от нее ждет, и все эти слова она мужественно произнесла, хотя трудно даже представить, чего ей это стоило. Она же настоящий друг, самый лучший, самый верный и самый надежный, так сам Родислав ей когда-то сказал, и Тамара тоже это говорила, и Люба просто не может не оправдать возложенных на нее надежд.

– Я готова, Родинька, – выдохнула она. – Я хочу, чтобы ты был счастлив. Если для этого тебе нужно уйти – иди. За нас не волнуйся. И ты всегда можешь приходить сюда, здесь тебе всегда будут рады, и в прихожей всегда будут стоять твои тапочки.

Он помолчал немного.

– Я сейчас позвоню Лизе, скажу, чтобы не ждала меня сегодня.

– Как?!

«Господи, неужели ты услышал мои молитвы? Неужели он сейчас скажет, что не может без нас, без своей семьи, что он останется с нами?» Но надежда тотчас же рухнула.

– Сегодня я останусь, соберу вещи. А завтра поеду к ней. Если ты не передумаешь.

– Я не передумаю. Давай начнем собираться, уже очень поздно, а завтра нам с тобой на работу.

* * *

– Ну ты смотри, что она творит! Что она творит! – восклицал Камень. – Это же уму непостижимо! Приняла за него решение, то самое, которое он так сам хотел принять, но не мог, мужества не хватало, сказала за него все нужные слова, нашла за него все аргументы. А он и рад.

– Не смей ее осуждать! – грозно крикнул Ворон. – Она его любит. Любит по-настоящему!

– Да не любит она, а болеет им. Кстати, Люба сама так и сказала своей сестре, мол, у нее не любовь, а болезнь.

– Настоящая любовь всегда как болезнь, – со знанием дела объявил Ворон.

– Да? – удивился Камень. – А я, грешным делом, думал, что любовь – это праздник.

– Много ты понимаешь, жалкий кусок скалы, галька-переросток!

– Ну и ладно, пусть я ничего не понимаю. Но ты заметил, как умно Люба построила разговор?

– Ничего она не строила! – возмутился Ворон. – Она искренне говорила то, что думала. Что ты из моей Любочки какую-то интриганку делаешь!

– Слушай, ну нельзя же в твоем возрасте быть таким наивным, – укоризненно произнес Камень. – Что значит – она говорила то, что думала? Не думала она ничего такого. Она говорила то, что Родислав хотел от нее услышать. Она всю жизнь так поступала. Он еще подумать не успеет, а она уже говорит. Поэтому ему с ней так хорошо, ни о чем беспокоиться не нужно, она сама за него и подумает, и скажет, и сделает. Ловко устроился. А она под его дудку пляшет.

– Она его любит, – упорствовал Ворон.

– Да любит, любит, я же не спорю. Только обрати внимание, как она разговор построила: не волнуйся, дескать, милый, я со всеми трудностями сама управлюсь, и тут же весь перечень трудностей перед ним и выложила. Мол, не забывай, с какими проблемами ты меня оставляешь. Добрая-то она добрая, но не без лукавства.

– Не смей! – взвился Ворон. – Я не позволю порочить доброе имя моей Любы.

– А я и не порочу ничего, я только констатирую, – отпарировал Камень. – Люба же у нас женщина интуитивная, она мало что делает осознанно, по расчету, она подсознательно чувствует, чего от нее ждут, и именно это и делает. А лукавство – это естественная защита сознания от произвола подсознания. Сознание Любу пытается защитить, заставить хоть как-то блюсти собственные интересы, а не только интересы окружающих. Ты не отлынивай, рассказывай, чего дальше было. Ушел Родислав?

– Ушел. Ночь дома проспал, утром отнес в машину чемодан и после работы поехал уже к Лизе насовсем. Она так счастлива была! Ждала его, ужин какой-то приготовила, стол накрыла, свечи зажгла, Дениса пораньше уложила, Дашка в садике на пятидневке, в общем, они провели чудесный вечер и чудесную ночь. У обоих возникло ощущение, что вот оно, то самое счастье, к которому оба столько лет стремились! И ночь они провели восхитительную, Родислав почувствовал себя снова молодым, красивым, желанным, сексуально могучим, он был в ударе, Лиза тоже постаралась. Все это очень было похоже на те времена, когда их роман был в самом расцвете. А потом началось.

– Что началось?

– Ну, что всегда начинается. Быт. Квартирка маленькая, хрущевка… впрочем, ты не знаешь, что это такое. Короче, маленькая и неудобная, одна комната проходная, вторая – за ней, у них это называется «запроходная», кухня крошечная, туалет с ванной совмещен, то есть если кто-то моется, то другой в туалет уже не может сходить.

– Да знаю я, – нетерпеливо перебил Камень, – ты мне сто раз объяснял.

– В квартире тесно, душно, потому что маленький ребенок слабенький и часто простужается, окна не открываются, повсюду висят пеленки, и запах такой специфический, какой бывает, когда маленькие дети в доме. Курить, естественно, нельзя, надо выходить на лестницу. А лестница грязная, заплеванная, вонючая.

– А как же Родислав раньше обходился? – удивился Камень. – Он что, не видел всего этого?

– Да видеть-то видел, но знаешь, у человеческих особей очень интересное восприятие. Если они знают, что какое-то явление временное, они его не учитывают и думают, что немножко потерпят – и все. А когда им говорят, что теперь так будет всегда, тут они как будто прозревают и начинают видеть все неудобства. Когда раньше Родислав приходил на три-четыре часа, он вполне мог вообще не курить, или с ребенком занимался, или с Лизой в постель укладывался. Ну, иногда выходил на лестницу, но даже не замечал, какая они неаппетитная. И потом, лестница вообще возникла на какое-то время, пока Даша была крохой, потом, когда ее отдали в ясли, проблема лестницы отпала, он курил в квартире, и только теперь, с рождением Дениса, снова появилась. И вот представь себе: первое утро, он помылся, побрился, вышел на лестницу покурить, ему не понравилось, но он подумал, что все это мелочи по сравнению со счастьем совместной новой жизни. Вернулся в квартиру завтракать, видит – в раковине посуда грязная, еще с вечера не помыта. Лиза никогда любовью к порядку не отличалась, но раньше ему это даже нравилось, ему казалось, что это проявление легкости характера и жизнерадостности, которые он так любил в Лизе. А тут он не только увидел немытую посуду, но еще и понял, что она пахнет, и запах ему не понравился. Лиза ему подает яичницу, а яичница-то внутри сопливая, а по краям резиновая, да на подсолнечном масле пожаренная. Гадость страшная. Он, конечно, давился, но ел, и вспоминал при этом Любины оладушки, сырники и пшенную кашу с тыквой, которую он очень любил и которую жена ему все время варила. Ну, с грехом пополам он яичницу одолел, Лиза спрашивает, что ему наливать, чай со вчерашней заваркой или кофе. Родислав так и обомлел: в его семье вообще про вчерашнюю заварку не слыхали, Люба всегда подавала только свежезаваренный чай. Попросил кофе. Лиза сварила ему кофе – получилось еще хуже, чем яичница, вкус мерзкий, на поверхности непроваренные гранулы плавают. Он даже подумал, что, может быть, это какой-то особенный сорт кофе, которого он раньше не пробовал. «Лизонька, – говорит, – а что это за кофе?» Она отвечает: «Обычный кофе, в магазине у нас продают. А что, тебе невкусно?» Родислав у нас парень воспитанный. «Нет, – говорит, – все в порядке, просто вкус необычный». А сам задумался: Люба ведь тоже кофе в обычном магазине покупает, почему же у нее он получается таким вкусным? В те времена в магазинах всего два сорта кофе продавалось, не до жиру, брали, что было.

– Не понимаю я, – снова перебил его Камень. – Они столько лет вместе, неужели за все эти годы Родислав так ничего и не заметил? Что она грязнуля, плохая хозяйка, готовить не умеет?

– Вот представь себе, не заметил. То есть видеть-то он видел, но оценивал не так, как сейчас. Он у нее и не ел практически никогда, только бутербродом мог перекусить, им не до еды было в первые годы, их больше постель интересовала, а потом дети пошли, и Родислав понимал, что Лиза и без того занята и устала, и ни на что не претендовал. Он знал, конечно, что Лиза хозяйка никакая, но знаешь, эти человеческие самцы такие занятные! Если женщина не занимается хозяйством, она выглядит такой небесной феей, воздушной, неземной, для которой бренные земные хлопоты совершенно не подходят. Она вроде как маковым зернышком питается и росинкой запивает. Мужчины это очень любят. Но для души. А для жизни такие феи совсем не годятся. Вот Родислав это в полный рост и прочувствовал. Ему не нравилось, как Лиза готовит, как гладит его рубашки и брюки, ему не нравилось, что она не чистит его обувь, словом, тот великолепно налаженный быт, который дома организовала ему Люба, здесь отсутствовал совершенно. Здесь повсюду могли валяться обкаканные ползунки, могла пригореть каша, мог не быть готовым ужин, поешь, мол, сам чего-нибудь. Кроме того, часто и продукты были из кулинарии, что Родислава, привыкшего к домашней стряпне, буквально шокировало. Мало того, что над ним не квохчут и не машут крыльями, так еще и предлагают самому сварить себе на ужин сосиски и съесть их с жутким кулинарийным салатом.

– Н-да, – сочувственно проговорил Камень, – лихо бедолаге пришлось. А как с Дашей? Сложились у него отношения?

– Во! Зришь в самый корень! – Ворон похлопал крыльями, изображая аплодисменты. – Даше вся эта канитель страсть как не понравилась. Ведь одно дело, когда приходит волшебный папа с гостинцами и игрушками, немножко побудет, поиграет с ней и уходит, и совсем другое дело, когда этот огромный дядька занял собой полквартиры. Родислав-то у нас высоченный, здоровенный, а квартирка крохотная. Дашку привели домой на выходные, а тут – здрасьте-пожалуйста, мама с ней играть не может, потому что дяде надо обед приготовить, маленький Дениска орет – надрывается, дядя его на руках носит и попутно в телевизор пялится, и вообще этот дядя собой всю комнату занимает. Дашка в слезы, называть Родислава папой, как раньше, она отказывается, кроме того, она злится, что в понедельник надо встать на полчаса раньше, чтобы сходить в туалет, а то этот чужой дядька как запрется в ванной, так хоть помирай. Раньше мама ей больше внимания уделяла в выходные, а теперь все ее внимание занято этим дядькой, которого еще и папой надо называть и который больше не приносит гостинцев и подарков. Не дождетесь! Она грубила Родиславу, капризничала, не слушалась. Вот тебе и картинка, которую он получил у Лизы: один ребенок капризничает, грубит и не слушается, другой капризничает, орет и не спит, оба требуют внимания, Лиза разрывается, злится, раздражается, тесно, душно, он не высыпается, потому что кровать узковата, она рассчитана на любовь, а не на полноценный отдых габаритного мужчины, рубашки поглажены не так, да еще и еда невкусная.

– Кошмар, – согласился Камень.

– Погоди, главный кошмар еще впереди, – зловеще пообещал Ворон. – Это еще цветочки были.

– Что, и ягодки будут?

– А как же!

* * *

Через неделю после ухода Родислава Люба поехала на дачу к отцу и дочери. Она старалась выглядеть веселой и беззаботной, отвезла им две тяжеленные сумки с продуктами, сходила с Лелей на озеро, встретила там Аэллу, которая приехала к родителям, они вместе устроили шашлыки на участке перед домом Романовых, и выслушала искренние сожаления отца по поводу того, что Родик так много работает, даже по выходным, и не имеет возможности отдохнуть, расслабиться и поесть вкусного мяса.

Домой она вернулась поздно вечером в воскресенье и еще с улицы заметила, что в окнах квартиры горит свет. «Родик! – мелькнула радостная мысль. – Он вернулся!»

Но это оказался Николаша.

– Мамуля, я остался без денег, и пришлось вернуться, – весело объявил сын. – Буду в Москве наверстывать упущенную выгоду.

– Ты все проиграл? – ужаснулась Люба. – Мы с отцом дали тебе денег на два месяца жизни, а ты все спустил?

– Мать, легко пришло – легко ушло, закон жизни. А то, что легко ушло, так же легко вернуть. Мне и в Москве неплохо отдыхается. А ты чего одна? Где отец? На даче остался?

– Он в командировке, – пробормотала Люба.

– Когда вернется?

– Не скоро. Там какая-то большая комиссия выехала для инспекторской проверки…

– Все-все-все, – замахал руками Коля, – не грузи меня этими подробностями, я все равно ничего не понимаю.

– Сынок, я тебя умоляю, не впутывайся ни в какие аферы, папы нет в Москве, если что случится – тебе никто не поможет.

– Мать, ты меня удивляешь. – Николаша сделал честное и невинное лицо. – Какие аферы? Я честно делаю деньги своим умением и умом. Я чту Уголовный кодекс.

Разговор был бессмысленным, Люба это прекрасно понимала. Все равно Коля будет поступать по-своему, и все равно рано или поздно это плохо кончится.

На следующий день она прямо с утра позвонила Родиславу на работу и сказала, что сын вернулся. Родислав забеспокоился.

– Я вечером позвоню, узнаю, все ли у вас в порядке. Ты была на даче?

– Была.

– Как там дед, как Лелька?

– Хорошо. Они спрашивали про тебя, я сказала, что ты на работе. Но Кольке пришлось сказать, что ты в командировке.

– И когда вернусь?

– Не скоро. Впрочем, ему нет до этого никакого дела. По-моему, он не слышал почти ничего из того, что я ему говорила. Родик, мне как-то неспокойно. Он проиграл все деньги и сейчас собирается их вернуть. Не впутался бы во что-нибудь.

Родислав разделял ее опасения. Вечером он, едва придя с работы, кинулся к телефону. Коли не было дома, но, впрочем, было еще совсем рано, всего восемь часов. Не пришел сын и в десять, и в одиннадцать.

– Ложись спать, – сказал он Лизе, – я посижу на кухне, почитаю.

– Почему ты не идешь спать? – удивилась она.

– Я должен дождаться, когда Колька вернется домой или хотя бы матери отзвонится. Я волнуюсь за него.

Лиза недовольно нахмурилась и ушла в комнату. Родислав очень старался никого не потревожить своими звонками, брал телефонный аппарат на длинном шнуре и уносил в ванную, чтобы поговорить с Любой, но Лиза все равно не спала, слышала, как он ходит звонить, и злилась. Наконец Коля явился домой, и в половине второго Родислав лег.

– Все в порядке? – спросила Лиза, поворачиваясь к нему и крепко прижимаясь.

– Сегодня – да, а что дальше будет – сказать трудно.

Она ждала ласки, но Родислав, перенервничавший из-за сына, не был настроен на любовные игры. Лиза быстро поняла это и обиженно отвернулась.

На другой день повторилось то же самое, с той лишь разницей, что Николай вернулся не в половине второго, а чуть за полночь, но зато изрядно побитый. Родислав в первый момент, услышав об этом от Любы, собрался было приехать, но жена его остановила:

– Ты же в командировке, тебе сюда нельзя.

– Но ему нужен врач!

– Ты не врач, Родинька. – Несмотря на переживания, Люба умудрялась говорить мягко и достаточно спокойно. – Я его осмотрела, кости вроде целы, кровь я остановила, ссадины обработала, а завтра утром, если будет нужно, я вызову врача.

Врач, к счастью, не понадобился, Люба обошлась собственными силами, и несколько дней, пока Николаша приходил в себя и сидел дома, Родислав был спокоен. В субботу вечером все началось снова, Николай ушел днем, и в час ночи его еще не было дома.

– А вдруг ему стало плохо? – волновалась Люба. – Все-таки его довольно сильно избили, он не долечился.

Родислав, запершись в ванной, звонил в справочную о несчастных случаях, потом перезванивал Любе, пытался как-то успокоить, но это получалось плохо, потому что он и сам места себе не находил. Николаша явился в пятом часу, нетрезвый, но довольный.

– Мать, прекрати из-за меня не спать, – зло сказал он в ответ на Любины упреки. – Ты мешаешь мне жить так, как я хочу.

– Я не мешаю тебе, я ничего не запрещаю, я только прошу: звони. Ну неужели так трудно позвонить? Я с ума схожу, не знаю, что и думать, а вдруг ты в милиции, или в больнице, или вообще в морге! Я тебя понимаю, но и ты меня пойми, я мать, я не могу спать спокойно, не зная, как ты и где ты.

– Мамуля, – Николаша даже в подпитии умел мгновенно перевоплощаться, – прости меня, идиота. Я так увлекаюсь, что обо всем забываю. Конечно, мне надо было позвонить, уже утро, а ты всю ночь не спала. Давай ты сейчас ляжешь, я тебе принесу в постель чайку, посижу с тобой, пока ты не уснешь, ты будешь спать долго-долго, до самого обеда, выспишься как следует, потом я тебе сварю кофе покрепче, и мы пойдем с тобой куда-нибудь пообедаем. Прогуляемся, поедим мороженого, сходим в кино, в общем, проведем воскресенье так, как положено в дружных семьях. Давай?

Ну разве она могла устоять?

– Давай, – согласилась Люба. – А вечером после всего этого благолепия ты снова уйдешь и вернешься под утро?

– Я вернусь не позже двух, даю тебе честное комсомольское слово! – рассмеялся Николаша.

И он действительно принес ей чай в постель, и сидел рядом, что-то рассказывая, и утром сварил ей кофе, и сводил в ресторан, причем платил сам, говоря, что это честно заработанные деньги, и они сходили в кино, а вечером он ушел и вернулся в час ночи, даже раньше, чем обещал. Но образцового поведения хватило ненадолго, уже в понедельник все началось сначала.

А Родислав вдруг обнаружил, что вечерами ему совершенно нечем заняться. То есть дел было невпроворот, если учитывать необходимость возиться с маленьким сыном, но возиться ему не хотелось, ему быстро надоел почти не прекращающийся детский плач, потому что мальчик был легковозбудим и реагировал буквально на все, вплоть до громких звуков, доносящихся из телевизора, но заниматься этими делами Родиславу не хотелось. Ему не хотелось менять грязные ползунки, гладить пеленки, греть детское питание, постоянно носить ребенка на руках. Если Денис не спал, им нужно было постоянно заниматься, если же он засыпал, нельзя было включать телевизор, чтобы ребенок не проснулся. Звукоизоляции в этом дешевом жилище не было никакой. Родиславу хотелось поговорить, как он привык, рассказать о знакомых, о работе, обсудить политические новости. Люба всегда была для него заинтересованным собеседником, а Лиза казалась полностью аполитичной, ей не интересны были ни горбачевские реформы, ни сослуживцы Родислава, которых она не знала, ни его работа, в которой она ничего не понимала. К своему удивлению, Родислав понял, что скучает не только по Любе, но и по тестю, по долгим разговорам с ним. Только теперь он оценил остроту ума Николая Дмитриевича и то, как глубоко он видит и как с ним интересно.

Получив зарплату, он позвонил Любе и сказал, что хочет приехать, привезти деньги.

– Ты с ума сошел! – рассмеялась она. – Ты же проверяешь Магаданский филиал.

– Черт, я и забыл совсем. Тогда давай встретимся.

Они встретились в метро, но вместо того, чтобы просто передать конверт с деньгами, Родислав неожиданно предложил пойти куда-нибудь посидеть.

– Разве тебе не нужно домой? – удивилась Люба.

Он безразлично махнул рукой:

– Пойдем, выпьем кофе, поговорим.

Встреча затянулась, они говорили без умолку, Родиславу хотелось поделиться с ней всем, что произошло за две недели, прожитые с Лизой. Люба не отрываясь смотрела на него и внимательно слушала о том, как проходит борьба с пьянством в рамках Министерства внутренних дел, скольких человек поймали за распитием спиртного на рабочих местах, как их наказали, кто из знакомых пострадал при этих рейдах, у кого с кем испортились отношения. Он даже сам не ожидал, как, оказывается, соскучился по этим разговорам.

Кофе в заведении был пристойный, а вот пирожки оказались ужасными. Родислав надкусил один и брезгливо положил обратно на тарелку.

– Нигде не умеют печь пирожки так, как ты, – сказал он. – Я ужасно соскучился по твоей стряпне.

– Я бы пригласила тебя к себе в гости, – рассмеялась Люба, – но, увы, ты далеко. Кстати, когда ты планируешь вернуться?

– Куда?

В первый момент Родислав понял ее вопрос так, будто она спрашивает, когда он вернется домой. И впервые в его голове мелькнула шальная мысль о том, что, может быть, так и надо сделать. Пока не стало слишком поздно.

– Из Магадана, естественно, – спокойно ответила Люба. – Мне в выходные придется ехать на дачу, что-то говорить папе и Леле. Нам с тобой этот вопрос надо решить. Для них ты пока еще в Москве, про командировку я наврала только Коле. Но ведь он такой непредсказуемый, он в любой момент может заявить, что соскучился по сестре и деду, и рвануть на дачу, у него там полно друзей. И уж он-то непременно скажет, что ты в отъезде. Меня поймают на лжи, мне придется как-то выкручиваться. Не хотелось бы, чтобы это произошло неожиданно. Мне нужно подготовиться.

– Я не знаю, Любаша, – Родислав растерялся. – Давай скажем, что я уехал в то воскресенье, когда ты была на даче. Поздно вечером. Пока ты была на даче, ты еще этого не знала, а когда приехала в Москву, позвонила мне на работу прямо с вокзала, и я сказал тебе, что срочно улетаю. Поэтому и Кольке ты сказала, что я в командировке.

– А зачем я тебе звонила с вокзала?

– Ну, например, ты думала, что если я уже заканчиваю работу, то могу тебя подхватить на машине, и мы вместе вернемся домой.

Люба подумала немного и согласно кивнула.

– Годится. Нужно продумывать заранее все детали, а то папа непременно за что-нибудь зацепится, ты же знаешь, какой у него нюх на всякие несостыковки.

– Любаша…

– Да?

– Я хотел спросить: ты еще не начинала готовить папу и Лелю к тому, что я… Ну, в общем, ты понимаешь.

– Пока нет. Ты считаешь, что уже пора?

– Нет-нет, я просто так спросил.

Он спросил не просто так, коварная мысль о возвращении снова мелькнула в его голове. Мелькнула и тут же исчезла. О каком возвращении может идти речь? Там Лиза, которую он безумно любит, там маленькие дети, там сын…

– Я позвоню вечером, узнаю, как Николаша, – сказал, прощаясь.

– Я буду ждать, – улыбнулась Люба. – Спасибо за деньги.

Эта встреча подействовала на Родислава как наркотик. Теперь каждый вечер он приходил с работы, наспех ужинал, чем-то механически занимался, ожидая девяти часов – времени, когда он обычно начинал звонить Любе. Но если раньше эти звонки были связаны только с сыном, то теперь он звонил и подолгу, минут по сорок, разговаривал с ней о том, о чем привык разговаривать за все совместно прожитые годы. Если Коли к моменту девятичасового звонка дома не оказывалось, он звонил в одиннадцать и снова долго разговаривал с женой, потом в двенадцать, потом в час ночи – и так до тех пор, пока Люба не говорила: всё, он пришел и лег спать.

Лизе это очень не нравилось. Она ревновала, в ее представлении Родислав должен был, уйдя из семьи, обрубить все концы и окончательно порвать связь с женой и детьми. А тут он приходит с работы – и начинается бесконечный перезвон и обмен информацией. Да еще телефон уносит, чтобы она не слышала, о чем он с Любой разговаривает. Да и о чем можно так долго разговаривать? Сын пришел – сын не пришел, вот и весь разговор, а он часами на телефоне висит.

И вообще, она довольно быстро поняла, что с Родиславом ей трудно. Она не привыкла жить с мужчиной постоянно, у нее были только любовники, и ей казалось, что постоянная жизнь с любимым мужчиной – это такой вечный праздник, когда все красиво и замечательно, когда каждый день признания в любви, цветы и много интима. А тут оказалось, что спать с Родиславом неудобно, он ворочается и занимает на неширокой кровати слишком много места, с ним тесно, и в целом жить с ним неудобно, он требует много сил, внимания и заботы. Лиза внезапно почувствовала себя закабаленной, ведь прежде никто не требовал от нее, чтобы она все делала быстро, хорошо, красиво и вкусно, а теперь от нее постоянно что-то требуют и требуют – выглаженных сорочек, постиранного белья, домашней стряпни, чистоты в ванной и на кухне. Праздник закончился в первые же два дня, и началась тяжелая работа, у Лизы к уже имеющимся двум детям прибавился третий ребенок, которого нужно как следует кормить и за которым нужно все время ухаживать. У нее не было на это сил, и это было совсем не похоже на ту сказку, которую она сама себе нарисовала много лет назад и которую пестовала в своем воображении, мечтая о том, как Родислав наконец разведется и женится на ней. И, кроме всего прочего, оказалось, что секса в их жизни не только не стало больше, но он стал еще более редким, чем когда Родислав приезжал к Лизе как к любовнице. Сама Лиза теперь гораздо больше уставала и почти никогда не проявляла инициативу, а Родислав так переживал из-за сына и так поздно ложился, что уже было не до любви.

Однажды она не выдержала.

– Ну что ты так бесишься из-за Коли? Чего ты звонишь постоянно, как будто чем-то можешь помочь? Или что, если он не придет ночевать, ты пойдешь по всем притонам его искать?

– И пойду, – ответил Родислав. – Если надо – буду и по притонам ходить, и по больницам его искать. И Любе буду звонить, и успокаивать ее, и поддерживать, потому что он – мой сын, а она – моя жена, с которой я прожил двадцать один год, она – мать моего сына, и Колька – наша общая с ней беда, наш общий крест, и нести его мы будем вместе.

– Если она твоя жена и у вас с ней все общее, тогда что же у нас с тобой? Ну, ответь, у нас-то с тобой что? У нас дети не общие? И ты не собираешься на мне жениться?

Вопрос ее остался без ответа, Родислав только вздохнул, взял телефон и ушел в ванную в очередной раз звонить.

Но если Родислав не ответил на вопрос вслух, это не означало, что он о нем забыл. Голос Лизы, произносящий: «У нас-то с тобой что?», еще долго звучал в его голове, заставляя искать ответ. Ответ находился, но был неутешительным. Да, они с Лизой были хорошими любовниками, но как семья они не состоялись и состояться не могут ни при каких обстоятельствах. Перелистнуть страницу, забыть прошлое, зачеркнуть его и начать новую жизнь не получилось.

Он попытался объясниться с Лизой, надеясь на то, что она, как и Люба в свое время, его поймет и пойдет навстречу.

– Лизонька, когда проживешь с человеком столько лет, сколько я прожил с Любой, этот человек не может в одночасье стать для тебя чужим, понимаешь? Она осталась одна, без помощи, без поддержки, и ей очень трудно, особенно учитывая проблемы нашего сына. Это еще сейчас лето, нет тестя, нет Лельки, нет наших соседей, которых мы опекаем. Осенью начнутся настоящие трудности, и мне придется уделять моей бывшей семье еще больше внимания. Ты должна быть к этому готова.

– Ну конечно, мы все сейчас построимся вместе с детьми и начнем оказывать поддержку твоей бывшей семье, – презрительно фыркнула Лиза. – О них ты думаешь, а о нас кто будет думать? Кто будет мне помогать и меня поддерживать? Почему для тебя Любины дети главнее моих? И те, и другие – твои, между прочим.

– Между прочим, ты совершенно права, и те, и другие – мои дети, и я не могу не заботиться о Лельке и Коле и не волноваться за них.

– А за моих детей ты можешь не волноваться, да? Мои дети, наши с тобой дети ничего для тебя не значат?

– Лизонька, они значат для меня очень много, и если у них возникнут проблемы, я буду ими заниматься. Но пока, слава богу, у них проблем нет, а у Кольки они есть, у меня душа за него болит, и за Любу тоже душа болит, потому что она очень боится за него, очень переживает, и она совсем одна, ей даже поделиться своей бедой не с кем, кроме меня. Люба никогда в жизни не сделала мне ничего плохого, так почему я должен отказывать ей в помощи?

– Потому что она больше тебе не жена. Теперь я твоя жена, и ты должен заниматься только мной и моими детьми, – заявила Лиза.

– Но я не могу вычеркнуть из своей жизни человека, которого знаю почти тридцать лет, с детства, и с которым у меня связаны только хорошие воспоминания! Я не могу отказать ему в помощи только на том основании, что лично тебе это не нравится!

Он невольно повысил голос, он начал злиться, Лизина позиция была так не похожа на то, что говорила ему в аналогичных ситуациях Люба. Лиза в долгу не осталась, и повышение голоса Родиславом тут же нашло отклик в ее крике и слезах. Разразился скандал, некрасивый, тупой в своей бессмысленности, как бессмысленна любая ссора, если у сторон нет четко аргументированной и конструктивной позиции. Они наговорили друг другу много гадостей и молча разошлись по своим углам: Лиза отправилась успокаивать проснувшегося от громких голосов Дениса, а Родислав взял телефон и пошел в ванную звонить. Несколько дней они дулись друг на друга и почти не разговаривали, потом помирились, а потом скандал вспыхнул с новой силой, только на этот раз Лиза уже не выбирала выражений и не сдерживала себя. Ее слова оказались настолько грубы и оскорбительны, что Родислав не выдержал и стал собирать чемодан.

– Ты уходишь насовсем? – презрительно спросила Лиза, даже не пытаясь его остановить. – Или завтра после работы опять приползешь прощения просить?

– Насовсем. Я останусь отцом наших детей, буду приезжать, помогать, если ты не возражаешь, но рваться между двумя семьями я не могу. Я не уверен, что поступил правильно, уйдя к тебе, наверное, мне не следовало этого делать.

– Скатертью дорожка! – выкрикнула Лиза напоследок.

Он спустился вниз, положил чемодан в багажник, сел в машину и испытал, совершенно неожиданно для себя, огромное облегчение. Сейчас он приедет домой, словно из командировки вернется, из тяжелой, долгой, изматывающей командировки. Попросит прощения у Любы. Она его простит, она умная, добрая и все понимает.

Проезжая мимо телефона-автомата, он притормозил, подумав, что надо бы предупредить Любу, нехорошо сваливаться как снег на голову, а вдруг она не одна? Кроме того давнего романа с мальчиком из отдела снабжения, он больше не замечал, чтобы у Любы кто-то был, но то был все-таки период совместной жизни, а теперь он ушел и предоставил ей полную свободу. А вдруг она этой свободой воспользовалась?

Родислав припарковал машину, нашел в кармане монетку и зашел в будку.

– Любаша, тебе удобно, если я сейчас приеду? – спросил он, когда жена сняла трубку.

– Ты решил вернуться из Магадана? – спросила она без тени усмешки.

– Я решил просто вернуться, – ответил он и замолчал.

В трубке повисла долгая тишина, и Родислав даже подумал, не пропала ли связь. Наконец до него донесся голос Любы:

– Хорошо, что я еще ничего не сказала папе и Лельке. Я тебя жду.

Он повесил трубку и бегом побежал к машине. Сейчас он подъедет к своему дому, поднимется на четвертый этаж, откроет дверь своими ключами и наденет свои любимые тапочки, которые подарила ему Люба на Новый год. Новая жизнь продлилась всего месяц, и он понял, что старая жизнь нравится ему куда больше.

В январе 1986 года Николаю Дмитриевичу Головину исполнялось семьдесят лет. Люба, старавшаяся все делать заранее, озаботилась подготовкой к юбилею еще в октябре.

– Папа, составь список гостей, – просила она каждые два-три дня.

– Зачем так рано? – недоумевал Головин. – Успеется. Впереди еще полгода.

– Не полгода, а два с половиной месяца. Надо обязательно составить список, чтобы понимать, сколько будет человек.

– Да какая тебе разница? – сердился Николай Дмитриевич. – Ну, двадцать, ну, двадцать пять…

Этот разговор повторялся до тех пор, пока Люба не приехала к отцу и не заставила его хотя бы устно перечислить всех тех, кого он хотел бы видеть на своем юбилее. Головин недовольно поморщился, но настоятельную просьбу дочери выполнил. Он называл имена, а Люба считала про себя.

– Шестьдесят три, – со вздохом озвучила она результат, когда отец завершил перечень и устало откинулся на спинку стула.

– Как – шестьдесят три?! – не поверил Головин. – Не может быть! Как же так… Я думал, человек двадцать, ну, максимум двадцать пять… Откуда так много набралось?

Люба молча пожала плечами.

– Нет, ты не так посчитала, – решительно произнес отец. – Ты ошиблась.

– Папа, я профессиональный бухгалтер. Я могу в тексте запятую не там поставить, но считать я, слава богу, умею. Шестьдесят три человека как одна копеечка.

– Тогда, наверное, дело в том, что я некоторых людей называл по два раза, а то и по три, – предположил Николай Дмитриевич.

– Вот поэтому я и прошу тебя составить список. Когда все на бумаге – легче ориентироваться.

Недовольно ворча, отец достал блокнот и взял ручку. Пока он составлял список, Люба успела приготовить ужин и накрыть на стол.

– Все равно я не понимаю, зачем это нужно, – сказал он, кладя перед дочерью список, в котором на этот раз оказалось шестьдесят семь фамилий.

– Чтобы понимать, где устраивать юбилей. Такое количество гостей в квартире не поместится, нужно заказывать ресторан.

– Какой еще ресторан? С какой стати?

– Папа, а как ты предполагаешь это организовать?

– Да я сроду свои дни рождения в ресторанах не устраивал! – возмутился Николай Дмитриевич. – Что еще за буржуйские выходки?

Люба терпеливо просмотрела список и взялась за ручку.

– Папочка, ты так много лет занимал руководящие должности, что эта проблема перед тобой не стояла. Коллеги по работе поздравляли тебя в столовых и банкетных залах министерства, а личных друзей и родню ты собирал здесь. Теперь ситуация в корне иная, ты больше не замминистра. Ты – пенсионер. Понимаешь? Ты просто не привык к тому, что своими юбилеями теперь тебе придется заниматься самому. Поэтому давай-ка мы с тобой пройдемся по списку и разметим, с кем ты будешь праздновать в ресторане, а кого пригласишь сюда, в эту квартиру.

– Никаких ресторанов! – категорично заявил Головин.

– Хорошо, – покорно согласилась Люба. – Значит, придется отмечать твое семидесятилетие здесь, но в два или три захода. Шестьдесят семь человек сюда не поместятся даже стоя. Или пересматривай список и сокращай его в три раза.

– Но это невозможно! Я включил в список всех тех, с кем воевал, с кем служил еще на Петровке, с кем в последние годы работал бок о бок. Все это люди, к которым я прекрасно отношусь, которых уважаю. Я не могу их не позвать.

– Да речь же не идет о том, чтобы кого-то не позвать! Речь идет о том, что если ты всех их хочешь видеть на своем дне рождения, то надо это соответствующим образом организовать, и думать об этом пора уже сейчас, чтобы потом не было спешки и неразберихи. Исходи из того, что в этой квартире за стол одновременно можно усадить не больше двадцати человек. Ну, в самом крайнем случае – двадцать два поместятся. А теперь давай просмотрим список и решим, можем ли мы разбить твоих гостей на три группы. Отдельно – коллеги по работе, отдельно – друзья и однополчане, отдельно – родственники.

В списке, составленном отцом, не было Тамары и ее мужа, но Люба решила сделать вид, что не заметила этого. Впрочем, говорить с Николаем Дмитриевичем на эту тему было совершенно бессмысленно: отец так и не простил строптивую старшую дочь и даже слышать о ней не хотел.

После ужина они посидели над списком, переставляя людей из группы в группу, стараясь не выйти за пределы того количества гостей, которое может уместиться за столом в самой просторной комнате, и при этом сделать так, чтобы людям из одной группы было интересно друг с другом. Николай Дмитриевич измучился и в конце концов рассвирепел настолько, что сорвал с носа очки для чтения и в ярости швырнул их на покрытый ковром пол.

– Я больше не могу этим заниматься! Вот раньше…

– Папа, раньше – это было раньше. Твои коллеги поздравляли тебя на работе, а маминой заботой было собрать твоих личных друзей. У тебя вообще об этом никогда голова не болела, за тебя все решали и все делали. Это время закончилось, и тебе придется к этому привыкнуть. Твое шестидесятилетие мы отмечали, когда была жива мама и ты был на высокой должности, после этого были обычные дни рождения, с которыми я справлялась сама, но теперь – другое дело. Семьдесят лет – это серьезная дата, ее нужно отметить как следует, и без твоего участия ничего не получится. Поэтому надень, пожалуйста, очки, – с этими словами Люба нагнулась, подняла с пола очки и протянула отцу, – перестань злиться и давай заниматься делом.

– Настырная ты, Любка, и упрямая, ничем тебя не собьешь, – проворчал отец. – Как Томка стала.

Люба замерла и почувствовала, как затряслись ее руки. Впервые за много лет отец вслух произнес имя старшей дочери. Что это значит? Отец сердится на нее так же сильно, как в свое время на Тамару? Или, наоборот, злость постепенно проходит, сейчас он уже может произнести имя, а потом, бог даст, и вовсе смягчится?

Вечером она рассказала обо всем Родиславу.

– Ты смотри! – удивленно воскликнул муж. – Намечается явный прогресс. Может, попробовать поговорить с ним?

– Ой, нет, Родинька, – Люба покачала головой. – Я боюсь.

– Я сам поговорю, – решительно произнес Родислав.

Он боялся тестя не меньше, чем сама Люба, но ему очень хотелось сделать ей что-нибудь приятное. Его все еще грызло чувство вины за свой уход к Лизе, и он пытался хоть как-то эту вину искупить. Надо только правильно улучить момент для такого разговора.

Момент показался Родиславу подходящим в то воскресенье, когда Головин приехал в гости к дочери и застал все семейство в полном сборе – это был как раз такой день, когда Николаша после очередного буйного загула сидел дома и готовился к зачету перед зимней сессией, попутно изображая примерного сына, брата и внука. Дождавшись, когда все насладятся вкусным воскресным обедом, Родислав решил, что можно рискнуть. Люба на кухне мыла посуду, Леля и Николаша разошлись по своим комнатам, а Николай Дмитриевич пребывал в благостном расположении духа.

– Я тут по своим делам связывался с Горьковским управлением, – осторожно начал Родислав, – и заодно решил узнать насчет Григория Виноградова.

Он ждал, что тесть нахмурит брови, сделает вид, что знать не знает имени Тамариного мужа, и непонимающе спросит, кто такой этот Виноградов и почему о нем надо было наводить справки. Но ничего подобного не произошло. Николай Дмитриевич промолчал, только вопросительно посмотрел на него.

– Знаете, – продолжал Родислав уже смелее, – я был готов к тому, что мне начнут перечислять его грехи и провинности или по крайней мере скажут, что он давно уже на заметке у оперов. И оказалось, что ничего подобного. Представляете? Его прекрасно знают, он – городская знамени-тость, очень уважаемый человек. И отзывы о нем прекрасные и как о мастере, и как о личности. Самое забавное, что мне не только о нем рассказали, но и о его жене, дескать, она – самый известный в городе парикмахер, к ней не попасть, надо записываться задолго. А я слушаю с умным видом и киваю, как будто не знаю, что речь идет о нашей Тамаре.

– Ты мне это все к чему говоришь-то? – равнодушно спросил Головин.

«Не кричит, не злится, – подумал Родислав. – Уже хорошо. Попробуем продолжить».

– Я помню ваши опасения насчет того, что Тамара выходит замуж за человека, нечистоплотного в финансовых делах. Но вот видите, прошло почти восемь лет – и ничего страшного не случилось, Виноградов ничем себя не замарал, не скомпрометировал. Наоборот, его все знают и очень уважают. Может быть, вы напрасно беспокоились?

Головин ничего не ответил, он сидел, упершись взглядом в телевизор, по которому показывали какой-то старый телеспектакль. Родислав чувствовал, что его слова бесследно исчезают в этом глухом молчании, как в болоте. Он решил больше не настаивать. Пока.

В следующий раз он вернулся к этому разговору через две недели, когда приехал из очередной командировки. Николай Дмитриевич, как обычно, стал расспрашивать о том, что делается на местах, или, как принято было говорить в милицейской среде, «на земле». Родислав подробно и охотно отвечал на вопросы тестя. Особенно Головина интересовало, как приживаются на местах новые руководители – так называемый партийно-комсомольский набор. С этим дело обстояло из рук вон плохо, партийные и комсомольские работники не понимали в милицейских делах ровным счетом ничего и даже не имели юридического образования, и из-за этого частенько доходило не только до скандалов, но и до нелепых курьезов.

– Представьте себе, молодой опер, очень способный, любит свое дело, горит на работе, хочет многому научиться у старых профессионалов, в общем, отличный парень. Таких всегда было немного, и хорошие начальники за них обеими руками держались. Представили?

– Еще бы, – понимающе кивнул Головин. – Я сам таких мальчишек любил и всегда защищал по службе, берег. И что с ним?

– На территории разрабатывают операцию по задержанию опасного преступника. Причем он действительно опасный, может быть вооружен, а кроме того, имеет разряд по самбо и карате и страшно агрессивен, то есть брать его надо продуманно и большой группой. И вот наш опер, зовут его Мишей, совершенно случайно встречает этого бандита на опушке леса. Операция по задержанию запланирована на следующий день, потому что точно известно, где этот бандит будет находиться и где его удобнее всего конвертовать. Миша понимает, что ему, молодому, неопытному и не имеющему разряда по хоть какому-нибудь единоборству, с этим бандюком не справиться. Но при этом чисто инстинктивно он уже сделал шаг ему навстречу и посмотрел в лицо. В этой ситуации просто развернуться и уйти было нельзя, и Мишка придумал для себя легенду прикрытия – подошел и попросил закурить. Как нормальный опер, он в этот же день доложил по команде о том, что произошло. И вот вызывает его начальник из этих, из новых комсомольских, и начинает орать: «Как ты посмел дать преступнику уйти? Ты замарал честь офицера, ты струсил, ты показал всему преступному миру, что советский милиционер способен только на то, чтобы попросить у бандита сигаретку. Ты бы еще у него денег попросил! Трус! Предатель!» Другие опера грудью за Мишу встали, с пеной у рта доказывали, что он поступил абсолютно грамотно, не полез на рожон, потому что был при оружии, а этот преступник наверняка его заломал бы и мало того, что оставил бы калекой, если не трупом, так еще и оружие забрал бы и тут же ушел из города, а так его на следующий день спокойно взяли при проведении хорошо продуманной и подготовленной операции. Думаете, комсомолец-начальник понял, о чем ему толковали? Да ни в одном глазу! Он в наши милицейские тонкости вникать не намерен и учиться ничему не собирается. Вы даже в страшном сне не сможете увидеть, что он сотворил.

– Что же? – нетерпеливо спросил Головин, который по мере рассказа Родислава все больше хмурился.

– А этот начальничек нашел формальные основания для наказания за низкие отчетные показатели, Мишку понизил в звании, разжаловал из лейтенантов в младшие лейтенанты и поставил во вневедомственную охрану дежурным. И это парня, который родился, чтобы быть сыскарем, у него и душа к оперативной работе лежит, и чутье есть, и мозги хорошие.

– Безобразие, – сердито произнес Николай Дмитриевич. – Как можно так разбрасываться кадрами?! При такой политике через пять лет преступления некому будет раскрывать.

– А вот вам еще примерчик, – продолжал Родислав. – Один шустрый начальник горотдела, тоже из новых, велел всем операм составить и сдать на утверждение планы политико-воспитательной работы с негласным аппаратом. Можете себе такое представить?

Головин, что очевидно, представить себе этого не мог никак, потому что уставился на зятя ничего не понимающими глазами и потер ладонями уши, проверяя, на месте ли они: очень уж невероятным звучало то, что он услышал. Негласный аппарат сотрудников уголовного розыска почти поголовно состоит из бомжей, алкашей, проституток и многократно судимых личностей, проводить политико-воспитательную работу с которыми человеку в здравом уме даже в голову не придет. Видя реакцию тестя, Родислав от души расхохотался, но Николай Дмитриевич оставался серьезным и даже мрачным.

– Это что, шутка? – наконец спросил он.

– Да какая шутка, Николай Дмитриевич! Этот случай у нас в справку попал, если не верите – позвоните своему другу Кравчуку, он вам подтвердит.

Генерал Кравчук был начальником Родислава и действительно добрым знакомым Головина.

– Я вам больше скажу: еще один начальник, который живого агента в глаза не видел, только в книжках про шпионов о них читал, сказал, что хочет лично познакомиться с агентурой своих подчиненных, и велел вызвать всех и собрать в Ленинской комнате райотдела. Он, видите ли, был недоволен низкой, на его взгляд, эффективностью работы негласных сотрудников, поэтому решил лично с ними познакомиться и выступить с программным заявлением о том, как надо работать и повышать показатели.

Слухи об этом совершенно реальном случае разошлись по всем органам внутренних дел и зачастую звучали как анекдот. Но, к сожалению, анекдот печальный. Для каждого опера его агентура – это святое, в нее вложены пот и кровь, огромные душевные силы по поддержанию доверительных отношений и гигантский труд по защите своих людей от расшифровки. Даже помыслить невозможно о том, чтобы собрать свою агентуру не только вместе, но еще и в одном помещении с «источниками» других сотрудников. Это не просто верх непрофессионализма, это бред больного воображения.

– Я тебе не верю, – зло сказал Головин. – Этого не может быть. Ты рассказываешь мне недостойные и пошлые байки.

Вместо ответа Родислав достал из «дипломата» папку и показал тестю черновик итоговой справки о результатах инспекторской проверки. Николай Дмитриевич надел очки и долго вчитывался в выполненный торопливым малоразборчивым почерком текст, морща лоб и беззвучно шевеля губами.

– Ну и почерк у тебя, Родька, – проворчал он. – Глаза сломаешь, разбираючи. Неужели все это правда?

– Истинная правда, Николай Дмитриевич.

– Что же получается, эти партийно-комсомольские деятели всю работу на земле разваливают? Помнится, в мое время до семидесяти процентов тяжких преступлений раскрывали с помощью «источников», а теперь с таким руководством вся агентурная работа псу под хвост пойдет. При таких раскладах люди-то от наших оперов побегут, сверкая пятками, доверия нет, безопасности нет, никто с нами сотрудничать не захочет. Как преступления-то раскрывать?

– Вот так и раскрывать, – пожал плечами Родислав. – Как бог на душу положит.

– А все эта ваша перестройка. – Николай Дмитриевич поднял палец в назидательном жесте. – Вот до чего докатились! Доперестраивались! Царскую семью в кино показывают, лучших актеров приглашают, чтобы Распутина и Николая Второго сыграли! Разве народные артисты должны этих выродков играть? Они должны играть героев, пусть не нашего времени, пусть прошлого, но героев, чтобы прививать людям, и в первую очередь молодежи, чувство гордости за свою страну. А это что? Одно кино про царя, другое – про ужасы войны вместо героизма советского солдата, третье – вообще непонятно про что, хотя главный герой в милиции работает, никакой героики, никакого подвижничества, ни малейшего самопожертвования во имя Родины. Разве такими фильмами народ воспитаешь?

В том году на экраны страны вышли «Агония», «Иди и смотри» и «Мой друг Иван Лапшин». Оказывается, Николай Дмитриевич видел эти фильмы, и Родислав снова подивился тому, насколько активен Головин и до какой степени ему все интересно. Сам Родислав нашумевших картин не видел, он вообще в кино почти никогда не ходил, и ему казалось, что уж генерал-пенсионер и подавно не посещает кинотеатры, все больше перед телевизором просиживает.

– Но говорят, что фильмы хорошие, – осторожно заметил он.

– Хорошие, – подтвердил тесть. – Очень хорошие. В этом-то вся и беда. Я, знаешь, Родька, когда после «Иди и смотри» домой вернулся, три дня с валокордином просидел, спать не мог – до того разволновался. Талантливо снято, талантливо сыграно, тут спорить не о чем. Но вот я все думаю: а зачем? Для чего нужно такое кино? Чему оно может научить? Какие нравственные проблемы помогает решить? Или вот «Иван Лапшин» – я смотрю его и понимаю, что мне показывают настоящую жизнь, повседневную, обыкновенную, и правдиво показывают. Но зачем? Где нравственная идея? Мы коммунизм строим, а как такое кино может помочь его строить? И вот начал я сомневаться: а может, я чего-то не понимаю? Ведь все эти фильмы снимали люди умные, глупым бы не доверили. Значит, для чего-то все это нужно. Но вот для чего?

– Так вы же сами сказали, что фильмы правдивые. Значит, их снимали для того, чтобы рассказать людям правду и о царской семье, и о войне, и об обычной человеческой жизни. Разве этого не достаточно?

– Правду? – Николай Дмитриевич проподнял брови. – А всегда ли она нужна, эта правда?

– То есть как?! – изумился Родислав.

Он даже сам не понял, чего больше было в его восклицании: испуга или удивления. Уж чего-чего, а подобных слов от своего тестя он никак не ожидал. Что это? Сигнал о том, что Николай Дмитриевич готов к переменам, или тонкий, но жесткий намек на то, что ему известна правда о Родиславе и его двойной жизни, но он молчит, чтобы не наносить удар дочери?

– В правде должен быть смысл, она должна учить и воспитывать, она должна вести человека к светлому будущему. А если она этим задачам не отвечает, если она приводит к тому, что человек отчаивается и опускает руки, то она не нужна. Так я думал всю жизнь. До последнего времени. А теперь вот засомневался. Не знаю, Родька, не знаю. – Николай Дмитриевич сокрушенно покачал головой. – И с перестройкой этой вашей не могу решить, плохо это или хорошо. С одной стороны, старые кадры меняют на новые – это плохо, потому что снимают опытных руководителей, крепких хозяйственников, которые уже принесли стране много пользы и еще принесли бы. Но, с другой стороны, новый человек придет и посмотрит на ситуацию свежим взглядом, глядишь – и заметит то, чего прежний руководитель по привычке не замечал, заметит и исправит, и дела пойдут на лад. А с третьей стороны если посмотреть, то получается, как у нас в органах внутренних дел: пришли непрофессионалы и все развалили. Новые руководители новые порядки завели, вон, глянь-ка, с пьянством борьбу устроили, водка в два раза подорожала, да и ту теперь только с двух часов дня продают, толкового начальника могут снять с должности за то, что на собственном дне рождения он рюмку выпьет. Это куда годится?! Я всю войну прошел, и таких, как я, в стране миллионы, для нас рюмка водки – это все равно что кусок хлеба. И крупные руководители сегодня почти все участники войны. Что же их, снимать за эту несчастную рюмку? А с Арбатом что вытворили? Самое сердце Москвы, там старый московский дух живет, дышит, дает людям утешение, и туда пустили торговцев каких-то, спекулянтов, прохиндеев, уродов, которые играют чудовищную музыку и пляшут свои бешеные танцы. Что, скажешь, это хорошо? Плохо это, Родька. Но если с другой стороны посмотреть, если руководство страны объявляет, что надо перестраиваться, думать и действовать по-новому, значит, ему небезразлична судьба страны, оно хочет прогресса, оно хочет, чтобы было лучше, чтобы мы коммунизм быстрее построили. Это хорошо. В общем, сомнения меня одолевают.

Родислав, хорошо владевший ситуацией с хищениями социалистической собственности, понимал, что тесть в значительной мере идеализирует партийное и государственное руководство, оттого и сокрушается сменой старых кадров. С давних пор Родислав был приучен к тому, что Головину нельзя говорить ничего, что может его огорчить или рассердить, потому в беседах и даже в спорах он зачастую не прибегал к поистине убийственным аргументам, которые могли бы поколебать точку зрения генерала. Но сейчас он решил, что можно рискнуть, тем более имея в виду главную цель – склонить отца Любы на сторону Тамары и ее мужа.

– А вы знаете, до какой степени проворовались эти старые партийные кадры? – начал он, бросаясь, словно в омут, в опасную тему. – Еще когда я работал следователем, мне постоянно давали по рукам, как только я пытался возбудить дело о том, например, что секретарю райкома дали на крупной стройке отличный цельный кирпич для строительства дачи, а потом фальсифицировали документы, чтобы провести этот кирпич как битый. Да, многие из них взяток деньгами не брали, поэтому нам не за что было их привлекать к ответственности, но сколько они брали услугами – вы это можете подсчитать? Иная такая услуга дороже любых денег стоит, вам ли не знать.

Родислав подробно и со знанием дела описывал Головину и злоупотребления партийных и советских руководителей, и те услуги, которые «дороже любых денег», как будто его тесть жил в башне из слоновой кости и ничего этого не знал.

– Поэтому, может быть, даже лучше, что старые кадры снимают, – заключил он. – Давно пора это сделать.

– Может быть, может быть, – задумчиво протянул тесть. – Только на кого их менять – вот в чем вопрос. Есть у тебя гарантия, что новые окажутся лучше? А то как у нас получится.

Под словами «как у нас» Головин подразумевал милицию и систему МВД в целом. Родислав решил выдвинуть еще один аргумент:

– А Афганистан? Ведь новое руководство приняло решение о необходимости вывода войск оттуда. Вы же не будете спорить с тем, что это правильное решение. Тут двух мнений быть не может, это однозначно правильно. И это говорит в пользу Горбачева и его команды. Ведь сколько мальчишек в этом Афгане положили!

– А что хорошего в выводе войск?! – внезапно взъярился Николай Дмитриевич. – Что в этом правильного? Верно ты говоришь, мальчишек много положили, еще больше калеками и инвалидами остались, и все ради чего? Цели-то мы не достигли, сколько жизней угробили – и теперь уползем, поджав хвост, как нашкодившие псы. И братскому афганскому народу не помогли, и собственные стратегические задачи не решили. Афганистан – это подбрюшье нашей страны, и если мы не одержим там победу, то американцы разместят там свои ракеты. Нам это надо? Нет, как хочешь, а я это решение не одобряю.

Родислав мысленно крякнул и обругал себя. Хотел ведь вывести разговор совсем в другую сторону, хотел, чтобы тесть понял: нынешнее время другое, оно требует другого мышления и других оценок, и надо быть более гибким в своих взглядах и не цепляться за устаревшие идеи. А что получилось? Похоже, он все испортил. Надо срочно исправлять положение. А как?

И тут Родиславу пришла в голову спасительная мысль – он вспомнил недавний разговор со своим коллегой, родственник которого трудился в Административном отделе ЦК КПСС и иногда делился разного рода «закрытой» информацией. Правда, здесь тоже нельзя быть уверенным в реакции тестя, но уж рисковать – так рисковать. Ему так хотелось помочь Любе!

– Да, я согласен, с Афганистаном вопрос сложный, но ведь сегодня жизнь такая, Николай Дмитриевич, что все стало сложным и неоднозначным, и нужно обладать гибким мышлением и широкими взглядами, чтобы ориентироваться в современных условиях. Вот я на днях узнал такую вещь – меня прямо в дрожь бросило. Представляете, в кулуарах Кремля, оказывается, ходят разговоры о том, чтобы разрешить частнопредпринимательскую деятельность. Да, в ограниченных масштабах, но все-таки разрешить. Каково это было слышать мне, бывшему следователю по хозяйственным преступлениям? Я всю жизнь этих людей привлекал и сажал, я привык считать их преступниками, а теперь их сделают уважаемыми и законопослушными гражданами, которым я не имею права не подать руки. И если это произойдет, мне придется наплевать на собственные принципы и перестраивать свое отношение к ним. Я когда об этом услышал – ночь не спал, все думал, как же так, получается, вся моя многолетняя работа была неправильной и никому не нужной? А потом понял: все было нужно и все было правильно. В тех условиях и в той ситуации. А теперь жизнь стала другой, и ситуация теперь другая, и незачем мне цепляться за свои старые идеи. В конце концов, я был честным следаком, я добросовестно делал свое дело и служил закону, а если сегодня признают, что закон был неправильным, то это не моя вина и не моя беда. Смотрите, партия и правительство готовы к тому, чтобы признать: в прошлом была совершена ошибка. И мы с вами имеем полное право признать, что мы когда-то были не правы.

– Ты что имеешь в виду? – насупился Головин.

– Да ничего особенного, это я так, к слову. Ну вот, например, Виноградов. Ведь вы тогда, когда Тамара его привела, были уверены, что человек с такой профессией просто не может быть честным, он обязательно нарушает финансовую дисциплину, шьет на дому без документов и не платит налоги, и его рано или поздно посадят. Честно признаться, я разделял эти ваши опасения, – нахально солгал Родислав, глядя тестю прямо в глаза. – А что получилось? У него ни единого нарушения, он кристально честен с государством и является уважаемым человеком и признанным мастером своего дела. Нам с вами казалось, что портной – это мелко и недостойно, а если примут новый закон, то как раз такие люди, как Виноградов, окажутся востребованными и успешными. Надо нам с вами меняться, Николай Дмитриевич, надо, иначе мы в этой новой жизни совсем потеряемся.

Родислав закончил монолог и внутренне сжался, ожидая грозы. Конечно, ради Любы он готов был все стерпеть, но все-таки скандала в семье не хотелось бы. Однако, против ожиданий, Головин сидел спокойно и только кивал.

– Может быть, может быть, – повторял он. – Смотри, Томка-то уже без малого восемь лет замужем – и ничего. Плохо, конечно, что детей у нее нет, а так-то все в порядке, и счастлива она с ним. Ведь счастлива? – Он вопросительно посмотрел на зятя.

– Счастлива, – уверенно подтвердил Родислав, радуясь, что удалось-таки вывести разговор на нужную дорогу.

– И в профессии она всего достигла, – задумчиво продолжал Николай Дмитриевич. – Я-то никогда не мог понять, каких таких вершин можно достичь в парикмахерской, стриги себе да стриги, води машинкой по черепу – и вся недолга, чего уж там такого особенного. Она мне говорила, что станет лучшей, а я сердился и насмехался над ней. Да что смеялся – не верил ведь, ни одному ее слову не верил, и скандалил, и не разговаривал с ней месяцами. А она как сказала – так и сделала, всего добилась и в Москве, и в Горьком. Ты знаешь, – Головин внезапно понизил голос, – ее ведь в Кремль возили, она таких дамочек стригла и причесывала – не нам с тобой чета. Ты знал?

– Знал, – признался Родислав.

– А я вот не знал. Мне только в прошлом году один товарищ из ЦК сказал. Вы, говорит, случайно не родственник Тамары Николаевны Головиной? Вот до чего дожил: уже не она – дочь генерала Головина, а я – ее отец. И Григорий этот, видать, сильный мужик, если сумел обломать ее и столько лет рядом с ней прожить, ведь характер-то у Томки тяжелый, мы с матерью столько от нее натерпелись – ну да ты сам небось все знаешь, чего тут рассказывать.

– Знаю, знаю, – улыбнулся Родислав. – Она ведь так переживает из-за того, что была с вами резкой. Вы не представляете! Простить себе не может, что голос повышала на вас с Зинаидой Васильевной и дверью хлопала. Она вас очень любит, Николай Дмитриевич, любит и скучает. Как позвонит – так первым делом о вас спрашивает. Тамара ведь тоже меняется с годами, теперь ей даже стыдно за то, как она вела себя с вами. Может быть, имеет смысл пригласить ее к вам на юбилей?

Головин молчал. Родислав терпеливо ждал, когда тесть хоть слово произнесет, но пауза явно затягивалась, и ее нужно было прервать.

– Я вот что подумал, – заговорил Родислав. – На юбилее соберется много народу, и практически все они были, когда вы отмечали шестидесятилетие. Все они видели Тамару, все ее помнят. А что будет теперь? У вас было две дочери, а сейчас за столом сидит только одна. Ведь начнутся вопросы. Вы готовы отвечать людям правду? Или мы все должны будем врать? Нехорошо получится. Подумайте, Николай Дмитриевич, может быть, пора положить конец этой ссоре? Прошло столько лет, Тамара счастлива в браке, наши с вами опасения не подтвердились. Все-таки она ваша родная дочь, в ней течет ваша кровь, она – часть нашей семьи, и негоже эту часть отрывать и выбрасывать на помойку. И потом, не забывайте о Любе: она очень любит Тамару и страшно переживает все эти годы из-за вашей ссоры. Сделайте ей приятное, доставьте ей радость, пригласите Тамару.

– И что, ты хочешь, чтобы я упал перед ней на колени и попросил прощения? – сердито проговорил Головин. – Не будет этого. Кто она такая, чтобы я перед ней извинялся?

– Не нужно ни перед кем извиняться, вы ни в чем перед Тамарой не провинились. Тогда, восемь лет назад, вы поступили так, как считали правильным, а сейчас прошли годы, и вы считаете по-другому. Все изменилось, понимаете? И вы, и я, и Тамара – даже жизнь стала другой. И в этой другой жизни вы имеете полное право вернуть себе дочь. Она очень горюет оттого, что вы с ней в ссоре, поверьте мне. В ней эта боль так и не затихла. И еще одно: мы с вами не молодеем, Николай Дмитриевич, и Тамара с Любой не молодеют, а чем старше мы становимся, тем важнее для нас делается семья. Не работа, не политика партии и правительства, а именно семья. Не нужно ею разбрасываться. Семью надо собирать.

– И где ты слов-то таких набрался, Родька, – неодобрительно усмехнулся тесть. – Чешешь как на проповеди.

– Вы не согласны со мной? – продолжал гнуть свою линию Родислав.

– Не знаю. Буду думать.

– Николай Дмитриевич, думать времени нет. До вашего юбилея месяц остался, если приглашать Тамару с мужем, то нужно делать это прямо сейчас, чтобы они успели заранее отпроситься на работе и никого не подвести. Вы же знаете, к ним запись на много месяцев вперед.

– Ладно, ладно, реже мечи, – недовольно пробурчал Головин. – Уговорил. Пусть приезжают.

– Так я скажу Любе, чтобы она пригласила Тамару с Гришей? – обрадовался Родислав.

– Не надо, – отрезал Николай Дмитриевич. – Я сам.

– Сами скажете Любе?

– Я сам позвоню.

Головин ушел, а Родислав еще долго пребывал в состоянии шока. Мало того, что тесть оказался более или менее в курсе дел Тамары – знает, что у нее в Горьком сложилась карьера, что живет она счастливо и что у нее нет детей, так он еще и номер ее телефона не спросил. Забыл? Не сообразил? Нет, не таков Николай Дмитриевич, чтобы забыть о таких вещах, тем более о Тамаре он, как выяснилось, окольными путями сведения все-таки собирает, значит, и номером телефона обзавелся. Интересно, давно ли? И еще более интересно, зачем? Собирался позвонить? Когда? В связи с чем? Понимал, что ссоре пора положить конец? Вопросы, вопросы…

Оставшись наедине с женой, Родислав в подробностях пересказал ей свой разговор с Головиным и поделился неожиданными открытиями. Люба слушала его, замерев и затаив дыхание.

– Боже мой, Родинька, неужели это правда? Неужели ты поднял вопрос о Тамаре и папа согласился с ней помириться? Я сама ни за что не осмелилась бы затронуть эту тему, а ты… Господи, Родик, какой же ты молодец! Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Это такой подарок для меня, такой подарок!

– Да ладно, Любаша, ну что ты, – Родислав смутился.

Он, конечно, стремился порадовать жену и затеял разговор с тестем только ради этого, но благодарность Любы оказалась такой горячей и искренней, что, видя слезы в ее глазах, он почувствовал себя неуютно. Да, разговор дался ему нелегко, да, он потребовал большого напряжения, но все равно это было, на его взгляд, такой мелочью по сравнению со страданиями, которые он сам причинил Любе, что принимать ее благодарность показалось недостойным и каким-то… непорядочным, что ли. Словно ребенка обманул или пьяного обобрал.

– Надо позвонить Томе, обрадовать ее, – торопливо говорила между тем Люба. – Господи, Родик, мне даже не верится, неужели этот кошмар наконец закончится? Я боялась не дожить до этого дня.

– Я бы не стал звонить.

– Почему? Боишься, что папа передумает?

– Боюсь, – признался Родислав. – Представляешь, мы сейчас Томку обрадуем, обнадежим ее, она будет ждать звонка, будет около телефона сидеть, а Николай Дмитриевич не позвонит.

Люба какое-то время молчала, только вытирала согнутым пальцем слезинки, собирающиеся в уголках глаз, потом встревоженно посмотрела на мужа.

– Родинька, а тебе не показалось, что с папой что-то случилось? – спросила она.

– Ты что имеешь в виду? – не понял Родислав. – Что с ним может случиться? Ты же сама его видела сегодня, сама разговаривала с ним. С папой, по-моему, все в порядке. А что тебя беспокоит?

– Я не могу себе представить своего папу сомневающимся, не знающим ответы на какие-то вопросы, готовым признать свою неправоту. За всю мою жизнь этого никогда не было. Это так не похоже на него. Я вот тебя слушаю – и как будто ты не про папу мне рассказываешь, а про совершенно незнакомого человека. Ну ладно, насчет Тамары я еще могу понять, все-таки она – родная дочь, и душа у него не может не болеть, и столько лет прошло. Он тоже переживал, он думал о ней, беспокоился. Даже узнавал что-то о ней и номер телефона выяснил. Но ведь, судя по тому, что ты мне пересказал, он начал сомневаться не только в своей правоте в ситуации с Томой, он начал сомневаться и в том, что раньше казалось ему незыблемым и абсолютно правильным на все времена. Он начал сомневаться во всем, что составляло суть и смысл его работы, его карьеры, да и всей жизни. Родик, меня это пугает. Что с папой произошло? Как тебе показалось, он не заболел?

– Да не волнуйся ты, Любаша, – успокоил ее Родислав, – с папой все нормально, он отлично выглядит, ты же сама видела. Он вполне здоров и бодр. А сомнения и колебания всегда присущи думающему человеку. Ты привыкла обо всех беспокоиться, вот тебе и мерещится на ровном месте бог знает что.

В этот вечер он уснул быстро и проспал крепко до самого утра, так и не заметив, что обеспокоенная Люба не сомкнула глаз.

* * *

Камень изрядно притомился, излагая вернувшемуся с Альп Змею все перипетии, которые тот пропустил, увлекшись романтическими приключениями с симпатичной ужихой.

– Ну так что Головин-то, позвонил Тамаре? – нетерпеливо спросил Змей, подергивая от волнения хвостом.

– Позвонил. Но ты же знаешь Ворона, он к Николаю Дмитричу прилепился, все боялся этот звонок пропустить, так в результате он только реплики Головина слышал. Ой, если бы я мог сидеть, я бы со стула свалился! Как он разговаривал! Это же уму непостижимо! Ворон говорит: набрал номер, весь подтянулся, напрягся, а когда ему ответили – сказал, мол, здрасьте, Головин беспокоит, Тамару Николаевну позовите. Ты представляешь?

– Вполне. Он же столько лет был большим начальником, он по-другому и разговаривать не умеет, – рассудительно заметил Змей. – Жалко, что мы не знаем, как там Тамара на этот звонок отреагировала, как Григорий, что они сказали. Пойти, что ли, посмотреть? Как ты думаешь?

– Пойди, – обрадовался Камень. – Это было бы здорово, если бы ты посмотрел.

– Ладно, схожу. Когда наш дряхлый цыпленок обратно заявится?

– Еще не скоро, он полетел юбилей Головина смотреть, но поскольку он не помнит точно, какого числа у него день рождения, то пока он весь январь прошерстит да пока сам юбилей посмотрит, ты сто раз успеешь обернуться. Да, чуть не забыл, ты перед тем, как в Альпы отбывать, сказал, что хочешь со мной какую-то идею обсудить, и просил напомнить. Вот, я напоминаю.

– Спасибо. Я помню, – насмешливо прошипел Змей. – Но это длинный разговор и к Тамаре отношения не имеет. Мы к нему попозже вернемся. Мне гораздо интереснее про Головина сейчас поговорить. Вот я посмотрю, как там они по телефону пообщались, и мы с тобой деда обсудим. Если успеем, конечно. А то вдруг нашему лебедю знания повезет, он быстро найдет нужный день и скоро вернется.

Оставшись один, Камень вернулся мыслями к Николаю Дмитриевичу. Его тоже задел за живое разговор генерала с Родиславом, потому что Головин невольно затронул одну из самых сложных для Камня философских проблем – правду. Насчет истины у Камня сомнений не было, истина – это святое, и ее нельзя попирать ни при каких условиях. Но вот правда, которая, как известно, далеко не то же самое, что истина, – это совсем другое дело. Правда – категория субъективная, и распространяются ли на нее те же требования, что и на истину, – это еще большой вопрос. Какая правда нужна человеку? Только та, которая в конечном итоге является истиной, или любая? И нужна ли вообще правда, если она не является объективной истиной? Вон Головин про кино говорил, про «Иди и смотри». Камень сам картину, само собой, не видел, но Ворон посмотрел и в деталях пересказал, и Камень очень хорошо помнил свою реакцию: с одной стороны, у него разболелось сердце от такой страшной, чудовищной правды, с другой стороны, ему захотелось взять автомат и идти стрелять во всех тех, кто это допустил, а с третьей – он не был уверен в том, что в этом фильме показали объективную истину. А может быть, это была всего лишь субъективная правда?

* * *

Тамара на кухне лепила вареники с картошкой, которые так любил ее муж. Несмотря на самокритичную оценку своих кулинарных способностей, готовила она хорошо, все-таки уроки Анны Серафимовны даром не пропали. Когда раздался звонок телефона, она крикнула:

– Гришенька, возьми трубку, пожалуйста, у меня руки в муке!

Григорий оторвался от кальки, на которой строил сложную выкройку, и подошел к телефону.

– Здравствуйте. Головин беспокоит, – услышал он отрывистый уверенный голос. – Тамару Николаевну позовите.

– Минуточку.

Григорий заглянул на кухню.

– Солдатик, подойди, тебя какой-то большой начальник спрашивает.

С самого начала супружеской жизни Григорий говорил, что его жена – Стойкий Оловянный Солдатик: такая маленькая, худенькая и при этом отважная, стойкая, никогда не отступающая. Настоящий боец. Он так и называл ее – не Киской, не Малышкой, не Пупсиком, а именно Солдатиком.

– Какой начальник? – спокойно спросила Тамара, не прерывая своего занятия.

– Какой-то Головин. Что-то я такого не припоминаю. Из горисполкома, что ли?

– Головин, Головин… – задумчиво повторила Тамара и вдруг всплеснула руками: – Господи, Гриша, это же папа! Это папа! – теперь она уже почти кричала, одновременно судорожно вытирая руки полотенцем. – Что-то с Любаней… Или с детьми… Или с Родькой… Что-то случилось, какая-то беда!

Она сломя голову ринулась к телефону и схватила трубку.

– Папа! Что случилось? – заговорила она, опустив приветствие. – С Любой что-то?

Головин, по-видимому, не был готов к такому началу разговора, и в трубке повисла тишина. Потом послышался его ровный и даже как будто холодноватый голос:

– С Любой все в порядке.

Тамара с облегчением перевела дыхание. Ладонь от волнения так взмокла, что трубка едва не выскользнула из руки.

– А… – начала было она, но отец не дал ничего спросить.

– Я бы хотел видеть тебя на своем юбилее. Тебя и Григория Аркадьевича.

Тамара онемела. Она пыталась найти какие-то слова, но слов в голове было много, и все они метались в хаотичном беспорядке и никак не могли отыскать выход – губы Тамару не слушались.

– Приезжайте, пожалуйста, – продолжал между тем отец, и Тамаре показалось, что голос его стал чуть мягче. Или только показалось? – Я буду вас ждать.

И повесил трубку, не прощаясь.

Тамара долго слушала звенящие прямо в ухо короткие гудки отбоя, потом осторожно отошла от телефона и вдруг почувствовала, что у нее дрожат колени. Ноги не держали ее, и пришлось сесть на корточки, опираясь спиной о стену.

– Солдатик, что случилось? – испуганно спросил Григорий. – С кем-то беда? Кто-то умер?

– Папа пригласил нас с тобой на свой юбилей, – монотонно сообщила Тамара, глядя в пространство.

– То есть он нас простил? – обрадовался Григорий. – Он готов с нами встретиться? Так это же замечательно, Солдатик!

Он нагнулся, подхватил ее одной рукой под согнутые коленки, другой обнял за плечи, поднял и закружил по комнате.

– Ты помиришься с отцом, ты с ним повидаешься, все наладится, все будет хорошо! И жизнь снова засверкает радужными красками! А я сделаю тебе такой костюм к этой поездке – все ахнут! Да что там все – ты сама ахнешь, хотя у тебя дизайнерская фантазия похлеще моей. Но уж я постараюсь, можешь мне поверить. Солдатик, жизнь прекрасна!

* * *

– Ну, дальше я не стал смотреть, боялся, что наша птица-говорун раньше меня вернется. Но вот как-то так примерно, – доложил Змей.

– Хорошо! – всхлипнул Камень. – Меня аж слеза прошибла. Порадовал ты меня, дружище. А как Григорий за Тамару радуется – это ж приятно посмотреть!

– Приятно, – согласился Змей. – И прозвище он ей хорошее придумал, не сопливое. Солдатик! Надо же. Все-таки интересная штука – человеческий язык. Слово, казалось бы, мужское, даже военное, а сколько в нем любви. Давай, пока время есть, о Головине поговорим.

– Давай, – с готовностью отозвался Камень. – Ты насчет правды хочешь мое мнение узнать?

– Насчет правды? – удивился Змей. – А что там с правдой? По-моему, там все ясно и нет темы для обсуждения. Или тебе что-то непонятно?

– Ну как это нет темы для обсуждения? – возмутился Камень. – А вопрос о том, всякая ли правда нужна людям? Это же краеугольный камень всей информационной политики в любом государстве. Да и в искусстве тоже это важно. С истиной-то мне все понятно, истина нужна для правильного принятия решений. А вот правда – она зачем нужна?

– Низачем, – хмыкнул Змей. – Ты же сам понимаешь, что истина – это то, что объективно существует, а правда – это то, что человек на самом деле думает, или то, что ему на самом деле кажется. Правда всегда субъективна, но она при этом искренна, то есть человек не имеет намерения тебя обмануть, ввести в заблуждение, он не лукавит. Но при этом то, что он говорит, может оказаться таким же далеким от истины, как Земля от Венеры. Поэтому опираться на фактическое содержание того, что мы называем правдой, глупо и безответственно. Говорящий может добросовестно заблуждаться. Да, он честен с тобой, он не лжет, но в его словах ни грана истины. Кому нужна такая правда, если вся информация в ней ложная?

– Тебя послушать, так правдивость вообще не нужна.

– Э, мил-друг, вот тут ты ошибаешься, – захихикал Змей. – Правдивость нужна для того, чтобы мы могли оценить искренность собеседника. Знать, что человек тебя не обманывает, не имеет намерения тебя обдурить, не лукавит с тобой, – это же очень важно для построения отношений. Я бы так сказал: правда нужна только как критерий открытости и готовности к честным отношениям. Но содержательная сторона этой правды не нужна никому, потому что она все равно необъективна. Когда маленький мальчик, увидев таксу, говорит, что видит огромную страшную собаку, ты же не считаешь, что он тебе врет, правда? И при этом ты отлично знаешь, что такса – вовсе не огромная собака, то есть информация ложная.

– Не знаю я ничего, – сердито откликнулся Камень. – Я такс этих сроду не видал.

– Ну ты мне на слово поверь. Такса – это такая мелочь, похожа на длинную сардельку на коротких ножках.

– Не знаю, – упрямо повторил Камень. – Сарделек я тоже не видел.

– Ну елки-палки! – расхохотался Змей. – Ты философ или кто? Ты вообще способен к абстрактному мышлению? Видишь, вон гусеница ползет, мысленно приставь к ней лапки от комара. Представил?

– Вроде да, – неуверенно ответил Камень, старательно ворочая глазами, чтобы разглядеть ползущую чуть в стороне зеленую гусеницу.

– А теперь увеличь эту конструкцию в тысячу раз и покрась в черно-коричневый цвет, и получишь таксу. Разве можно такое животное назвать огромным?

– Пожалуй, нет, – согласился Камень. – Мелковато вышло.

– А мальчика разве можно назвать лжецом? Он же искренне считает собаку огромной, он не лукавит и не обманывает. И никому даже в голову не придет оценивать его слова с точки зрения истинности, важно лишь то, что ребенок искренне поделился своими впечатлениями, то есть он готов строить с тобой честные и открытые отношения. Теперь понял, о чем я толкую?

– Да понял я, понял, не тупой. Но меня другое удивляет: почему Головин вдруг начал сомневаться? Он никогда в жизни не разделял истину и правду, вот была там у них газета «Правда», и считалось, что в ней написана только истина, поэтому для многих что истина, что правда – один черт. И для него тоже. Головин всю свою жизнь был уверен в собственной непогрешимости, то есть свои впечатления и суждения считал истинными, хотя они были всего лишь правдивыми, то есть искренними, но не более того. С чего вдруг он засомневался? Откуда этот перелом? Люба-то не зря заволновалась, у нее есть основания беспокоиться.

– А чему ты удивляешься? По-твоему, если старый коммунист и заместитель министра, так обязательно косный и консервативный? Это тебя Ворон испортил своими рассказами о начале девяностых в России, когда процветала антикоммунистическая пропаганда. Я знаю, он этот период любит, пасется там по поводу и без повода, я уж сколько раз его там встречал, особенно когда путч девяносто первого года или Белый дом горит. Насмотрится, душу натешит и летит тебе пересказывать. Вот ты и получился такой отравленный однобокой правдой. А истина – она в другой плоскости лежит.

– И тебе она, конечно же, известна, – скептически заметил Камень.

– Ну-у, – протянул Змей, – я же не философ, я всего лишь мудрец. Это вы, философы, пытаетесь претендовать на знание истины, а я знаю только то, что объективная истина мне неизвестна. Как, впрочем, и любому мыслящему существу. Объективная истина во всей ее полноте абсолютно недостижима, и если ты как философ посмеешь с этим спорить, то я как мудрец скажу тебе, что ты не прав и обуреваем гордыней. Но мы ушли в теорию, а нам нужно закончить с Головиным, пока наш крылатый рассказчик не появился. Головин – умный человек, получивший хорошее военное образование. И не забывай, кто его воспитывал, – Анна Серафимовна, которую саму воспитывали гувернантки-англичанки и в которую были вложены огромные знания. Да, они ей не пригодились в профессиональном плане, потому что ей пришлось жить в сложное время, и карьеру она не сделала. Но эти знания у нее были, и она их передавала сыну. Так что Головин у нас не тупой и не косный, у него просто тяжелый характер, усугубленный тем, что Анна Серафимовна взрастила в нем убеждение в собственной правоте всегда и во всем на том единственном основании, что он – мужчина. А так-то он мужик умный и мыслит глубоко.

– Ага, и видит далеко, – крякнул Камень. – Я о другом говорю. Когда ребенок или подросток начинает сомневаться – это нормально, это естественно. А когда сомнения одолевают пожилого семидесятилетнего члена партии – это беда. Немногие с такой бедой справляются, обычно сомнения ломают стариков. Вот отчего Люба забеспокоилась. Головин – мужик жесткий, а жесткая материя не гнется, сам знаешь, она ломается.

– Или продолжает стоять, как стояла, – возразил Змей. – Посмотрим, как дальше дело пойдет. Я вот думаю… Нет, извини, – он усмехнулся и сделал движение в сторону, – думать мне уже поздно, пора линять отсюда. Тут рядом чья-то пустая нора есть, я туда залезу, про юбилей послушаю. Да сделай ты лицо попроще! На тебя посмотришь – и сразу видно, что ты умные разговоры только что вел. Как бы наш недремлющий филин не заподозрил чего.

Дело шло к Новому году, осень давно закончилась, и в лесу вокруг Камня больше не осталось палой листвы, но снег еще не выпал, и земля была голой и печальной, так что Змею удалось покинуть место преступления совсем бесшумно и не оставив следов.

Взглянув на появившегося Ворона, Камень ужаснулся: его друг выглядел так, словно выдержал битву с оравой диких голодных котов. Перья встрепаны, на правом крыле зияет пролысина, левый глаз заплыл.

– Что с тобой? Ты подрался? Тебя избили? – встревоженно спросил Камень.

– Я боролся за общественный порядок! – гордо заявил Ворон. – Ты представляешь, там на один день такая очередь стояла – ужас! На двадцать четвертое января. Хвост с километр длиной! И все стоят, никто не выпендривается, все терпеливо ждут, когда проход освободится и можно будет зайти. А один жук навозный хотел без очереди пролезть. Ему, дескать, срочно надо, у какого-то политолога недоделанного, видите ли, защита диссертации горит, ему быстренько нужно в двадцать четвертое января. Как будто все остальные в нашей очереди – бездельники, у которых ничего не горит и которым ничего не надо. Нет, ну ты видал такое хамство? Я, конечно, не смолчал, высказал ему в глаза его бесстыжие все, что думал, слово за слово – началась свара. Так если бы он один против меня выступил, я бы его одним клювом сделал, а тут еще какие-то упыри из очереди повылезли и начали орать, что им тоже надо срочно и пусть пенсионеры вроде меня их всех пропускают, потому что пенсионерам торопиться некуда, у них времени полно, а они, то есть упыри эти, работают на благо всемирной истории и политологии. Ну и пошла драка стенка на стенку. Но мы победили! А жука того навозного из очереди вообще выперли, пришлось ему в двадцать третье января лезть, там вход свободный, никто не ломится, и дожидаться двадцать четвертого уже внутри, естественным путем. Ничего, сутки отдохнет, охолонет малость, а то – ишь, повадились, молодым везде у них дорога. Перебьется. Правильно я говорю, Камень?

– Наверное, правильно. У тебя ничего не болит? Может, белочку позовем, у нее какие-то травки припасены, она бы тебе компрессы поделала. А?

– Не надо, я в порядке. Глаз только плохо видит, но это ничего, к завтрашнему дню отек пройдет.

– А что там, в этом двадцать четвертом января? – спросил Камень. – Почему туда такая большая очередь?

– Да ты что! Я же тебе тыщу раз рассказывал, там партконференция, на которой Ельцин выступил беспрецедентно резко и откровенно. Народ был в полном шоке! Ты меня еще спроси, кто такой Ельцин.

– Это я помню, он тогда стал первым секретарем Московского горкома партии. И вообще, не делай из меня идиота, вот ты сказал, что была партконференция, – и я все вспомнил. Теперь понятно, почему туда историки и политологи ломятся. Ну а юбилей-то ты видел?

– А то как же! – приосанился Ворон, стараясь занять такое положение, при котором Камню будет хорошо видно его ущербное, пострадавшее в честной битве правое крыло, но зато временно ослепший левый глаз не будет заметен совсем. – Значит, рассказываю про юбилей. Между прочим, я в той драке зря пострадал, день рождения у Головина двадцать седьмого, так что в двадцать четвертое можно было не лазить. От ресторана он отказался, и Любе пришлось на своих плечах вытаскивать три приема в квартире. Но, конечно, ей все помогали – и Тамара, и Леля, и даже Лариса. Бедная, как она металась по магазинам и рынкам, стояла в очередях за продуктами, таскала тяжеленные сумки! Шутка ли – семьдесят человек накормить! Хорошо еще, Аэлла подсуетилась с дефицитом, рыбки красной и белой достала, колбаски сырокопченой, икры несколько баночек, крабов, ну и еще кое-чего по мелочи, так что стол на юбилее был не стыдным. А Люба…

– Слушай, имей же совесть, – недовольно прервал его Камень, – я, конечно, понимаю, что ты любишь Любу и готов о ней часами рассказывать, но мы в данный момент смотрим про Головина и Тамару, нам важно знать, как прошла их встреча и чем она закончилась. А то, что Люба устала и измучилась, – это и так понятно. Давай ближе к делу.

– Если тебе не нравится, – начал было Ворон, но сразу же осекся и повел клювом слева направо. Он явно учуял Змея и готов был затеять скандал.

– Что ты клювом крутишь? Ну что ты крутишь? Опять будешь мне плешь проедать насчет Змея? Имей в виду, у тебя движение протеста, а у меня радикулит и подагра, и терпеть твои выходки у меня здоровья не хватает. Будешь выкаблучиваться – позову Змея и буду с ним сериал смотреть. Да, он плохо рассказывает, зато у него хороший характер.

Такого выпада Ворон не ожидал и стушевался.

– Ладно, ладно, чего ты, в самом деле, – пробормотал он. – Значит, Тамара с Григорием приехали, они поселились в гостинице, потому что у Любы места нет, а у отца пока еще неловко. Она старику позвонила, так, мол, и так, мы приехали, живем в гостинице, приказывай, когда и куда являться. Люба-то ей сказала, что праздновать будут три дня, но на какой день Головин старшую дочь с мужем планирует позвать – пока непонятно. Николай Дмитрич отвечает: двадцать седьмого, двадцать восьмого и двадцать девятого, три дня подряд будь любезна прибыть по своему прежнему месту жительства об руку с супругом к девятнадцати часам. Но если хочешь сестре помочь, то приходи пораньше. Тамара включилась в подготовку и каждый день вместе с Любой к восьми утра являлась к отцу.

– Погоди, а первый-то раз как они встретились? Что ж ты самое главное пропускаешь?

– Да ну, встретились – и встретились. Ничего интересного. Здравствуй, папа, – здравствуй, Тамара, добрый день, Григорий, спасибо, что приехали. Ни тебе объятий, ни поцелуев, ни слез, как будто вчера только расстались. У Головина характер. У Тамары характер. У Григория вежливость и деликатность. А у нас с тобой – черт-те что, даже всплакнуть не над чем. В общем, в тот момент ничего интересного не было. Интересное потом началось.

– Да не тяни ты! – раздраженно воскликнул Камень. – Вот же манера у тебя душу вынимать!

– Значит, в первый день Головин собирал коллег и соратников по МВД. Понаехали всякие большие чины, чуть ли не каждый на персональной машине с водителем, даже несколько министров автономных республик было. И вот тут оно и случилось.

Ворон сделал вид, что ему срочно нужно пригладить несколько перьев, выбившихся из хвоста, и Камень понял, что друг мелко мстит за недавний выпад насчет Змея.

– Хватит причесываться, ты и так красивый. Рассказывай, – потребовал Камень.

Ворон еще несколько секунд демонстративно наводил порядок в оперенье, дабы Камень полностью прочувствовал всю степень собственной зависимости от расположения рассказчика.

– Ну вот, входит, значит, в квартиру Головина министр внутренних дел Башкирии, здоровенный дядька, высокий, толстый, обнимает юбиляра и вдруг делает круглые глаза и через всю толпу поздравляющих продирается к Тамаре и Григорию. «Григорий Аркадьевич! – кричит. – Какими судьбами?!» И начинает Григорию руку жать и чуть ли не целуется с ним. Головин подходит и сдержанно так говорит: это, мол, мой зять, муж Тамары, моей старшей дочери. А вы, товарищ министр, с ним знакомы, что ли? Тут министр начинает петь Грише дифирамбы и рассказывает, что у него такая непропорциональная фигура, что ни один закройщик в специальных милицейских ателье не может ему мундир сшить так, чтобы сидел хорошо. Ни один не мог! И вот ему сказали, что в Горьком есть необыкновенный мастер, который может все. Так оно и оказалось. Григорий Аркадьевич, говорит министр Башкирии, иногда делает мне любезность, прилетает ко мне в Уфу, снимает мерки и строит мне мундир и брюки или костюм, только в том, что он шьет, я выгляжу более или менее прилично. Не представляю, в чем бы я ходил, если бы не он. Головин говорит: «Да у вас отличная фигура, зачем вы на себя наговариваете, дорогой министр», а министр ему в ответ, дескать, это в костюме от Григория Аркадьевича я так выгляжу, это исключительно его заслуга. Такие мастера, как он, рождаются раз в тысячу лет. Да что я вам, Николай Дмитриевич, рассказываю, вы все это лучше меня знаете. Головин стоит, как аршин проглотил, спина прямая, лицо каменное, ни один мускул не дрогнул. Тамара сияет, ей приятно. Григорий скромно улыбается, ну что вы, говорит, дорогой товарищ, вы меня перехваливаете. И тут еще один гость, замминистра из Татарстана, вмешался. Он при начале разговора-то не присутствовал, попозже подошел и не слышал, как Головин говорил, что Григорий – его зять. Стоит, значит, этот из Казани, глаза вытаращил и все на Тамару поглядывает с интересом. Извините, говорит, вы жена Григория Аркадьевича? Тамара кивает, мол, да, жена. Ой, так это к вам моя супруга в прошлом году специально ездила, чтобы вы ей прическу сделали на сорокалетие нашей свадьбы! Она с вашей прической была такая красавица, помолодела лет на двадцать, она даже в молодости такой не была, как после вашей работы. А вы какое отношение к юбиляру имеете? Николай Дмитрич тоже у вашего супруга шьется? Нет, говорит Тамара, Николай Дмитрич – мой отец. Ну, этот крендель из Казани прямо в осадок выпал. А потом, когда все сели за стол и начали тосты говорить, он слово взял и заявил: «Я хочу выпить за скромность нашего дорогого Николая Дмитриевича. Редкое душевное качество в наше время. Вы посмотрите, у него дочь и зять – звезды первой величины в своих профессиях, к ним со всей страны съезжаются люди, чтобы стать красивыми, а генерал Головин ни разу, никогда, ни единым словом не обмолвился о том, что у него такие родственники. За вас, Николай Дмитриевич, и за вашу семью!» Головин насупился, в тарелку уткнулся, сухо поблагодарил оратора. В общем, видно было, что ему не по себе. Но к концу первого юбилейного дня он немножко расслабился и даже начал улыбаться. В первый-то день он дочерей с мужьями на другой конец стола посадил, а уж во второй и в третий день попросил, чтобы они рядом сели.

– А потом?

– Ну, потом, когда все празднования закончились и после третьего дня Тамара с Любой все убрали и всю посуду перемыли, Головин подозвал Тамару к себе и говорит: «Ты, наверное, хочешь что-нибудь на память о маме взять? Я вот тут тебе приготовил мамин любимый шарфик, она его до последнего дня носила. Возьмешь?» У Тамары слезы на глазах выступили, губы задрожали, но она сдержалась, обняла отца и говорит, мол, спасибо, папа, конечно, я возьму, только у меня к тебе просьба. Я хочу еще взять что-нибудь на память о бабушке и твою фотографию. Мамина фотография у меня есть, мне Любаша дала, а твоей нет.

– А он что?

– А что он? Разрешил, конечно, и фотографию свою подарил, красивую, в генеральском мундире.

– И что Тамара взяла на память об Анне Серафимовне?

– Догадайся с трех раз, – огрызнулся Ворон. – Что она могла взять, кроме статуэтки из бабкиной коллекции? Взяла бабушкину любимую, шарманщика с обезьянкой. Ну, все? Я могу лететь зализывать раны? У тебя утроба ненасытная, тебе сколько ни рассказывай – все мало, а я, между прочим, весь январь восемьдесят шестого с первого числа по двадцать седьмое подряд прошерстил. Думаешь, легко мне было? Это ты тут лежишь и горя не знаешь, а я в трудах и боях добываю для тебя информацию, чтобы тебя, оглоеда булыжного, развлекать. Видно, не дождусь я от тебя благодарности, не доживу до этого светлого дня.

– Дождешься, – пообещал Камень. – Мы с тобой до всего доживем, у нас жизнь вечная.

Ворон улетел к знакомой белочке, которая на весь лес славилась тем, что собирала и запасала лекарственные травы и с удовольствием лечила всех желающих: на проплешину в крыле можно было наплевать, но жертвовать глазом он не мог.

– Змей, – шепотом позвал Камень, оставшись один. – Вылезай, уже можно.

Однако Змей почему-то не появился. То ли уснул, то ли уполз куда-то. Камень расстроился, ему хотелось поговорить, но поговорить было не с кем. Его до глубины души растрогала история про юбилей Николая Дмитриевича, и он с радостью пообсуждал бы рассказанное Вороном. Но рядом никого не было.

Камень пытался в красках представить себе только что услышанное, но не выдержал умственного напряжения и задремал. Проснулся он от свистящего шепота прямо в ухо:

– Скучаешь?

– Скучаю, – обрадовался Камень. – А ты куда пропал?

– Смотрел. Наш снайпер-летописец так увлекся Головиным, что вообще про остальных позабыл. Что там у Родислава с Лизой? Как Лариса и ее бабка? Полгода проскочил – и все про генерала и его юбилей. Вот я и ползал пробелы заполнять.

– Заполнил?

– Ну а как же! Лариса у нас в девятый класс ходит. И ты представляешь, что она учудила? Бабка-то ее думала, что девчонка после восьмого класса в ПТУ пойдет профессию получать, и Люба, честно говоря, тоже на это надеялась, все-таки бюджет у Романовых не резиновый, но не тут-то было. Лариса как восьмой класс закончила, так и заявила: ни в какое ПТУ не пойду, буду дальше учиться, хочу быть такой же образованной, как Леля и Коля. Ну, в тот момент никто особо внимания на ее слова не обратил, а как учебный год в сентябре начался, она и говорит, что школу закончит и будет в институт поступать. Люба аж за голову схватилась: какой институт с такими знаниями? Лариса никогда насчет уроков не усердствовала, писала с ошибками, ей даже Леля по русскому и литературе помогала, и с иностранным языком там полный завал, не говоря уж о точных науках. Люба попыталась ей объяснить, что к чему, но девочка уперлась – чем, говорит, я хуже ваших детей, ваш Коля учится в институте, Лелька тоже будет поступать в вуз, и я хочу, как они. Ну, Люба с Родиславом это дело обжевали, судили, рядили и пришли к выводу, что ребенку надо помочь, потому что если бы не их трусость и слабость, девочка жила бы с папой и ее положение было бы не таким бедственным. В общем, теперь они еще и за репетиторов платят.

– Лихо! – Камень сокрушенно вздохнул. – И Лизе на детей денег дай, и Ларисе репетиторов оплачивай. Это ж никаких зарплат не хватит. И как Романовы выкручиваются?

– Да как-то выкручиваются, хотя и трудно им, конечно. Это заслуга Любы, она умеет копейку считать и самыми дешевыми продуктами кормить вкусно и сытно.

– И в какой институт Лариса намылилась?

– Ты еще спрашиваешь! – фыркнул Змей. – На артистку учиться хочет. Никак не меньше.

– На артистку? – изумился Камень. – Она что же, очень красивая?

– Обыкновенная. Симпатичная, даже, я бы сказал, хорошенькая, но ничего сверхъестественного. Изюминки в ней нет, это точно.

– Так она, может, талантливая? – предположил Камень. – Может, у нее от природы способности к сценическому искусству?

– Ну прямо-таки! Нет у нее никаких способностей, уж можешь мне поверить.

– Зачем же ей в артистки идти? – недоумевал Камень.

– Хочется. Хочется красивой жизни, успеха, цветов, аплодисментов, поклонников, шикарных нарядов. В общем, ей хочется всего того, чего хочется любой девчонке в пятнадцать лет.

– Как – любой? – не поверил Камень. – Что, и Леле тоже этого хочется?

– Леля – не любая, – назидательно произнес Змей. – Леля – особенная, а вот Лариса точно такая же, как подавляющее большинство девочек. Из ста девчонок, живших в этой стране в то время, девяносто пять мечтали стать артистками.

– А почему они думают, что быть артисткой легко и приятно? Это же гигантский труд и огромные душевные затраты, которые не проходят бесследно. Мы с Вороном столько историй про артистов смотрели, и каждый раз удивлялись, какая страшная и даже трагическая жизнь у актеров. Да, слава у них, конечно, есть, и поклонники, и цветы, и красивые наряды, но они за все это в конечном итоге платят такую цену, что вешаться впору. Зачем же девочки хотят для себя такую жизнь?

– Дуры потому что, – лаконично объяснил Змей. – А что касается Ларисы, то она, конечно, в артистки хочет, но и от другого престижного института не откажется. Она, например, уверена, что сможет поступить в университет на факультет журналистики или даже в институт иностранных языков. В общем, репетиторы у нее по русскому языку, литературе и английскому.

– А сами эти репетиторы что говорят?

– Они Любе по секрету сказали, что девочка безнадежна и Люба зря выбрасывает деньги. Но Люба же не может объяснить Ларисе, что у нее нет никаких шансов, девочка надеется, старается… Короче, западня.

– А Лиза?

– Лиза опять пьет.

* * *

До зарплаты оставалось еще четыре дня, а в кошельке у Любы Романовой было пятнадцать рублей. Целое богатство! Она провела ревизию овощей и бакалеи – слава богу, круп, муки, сахару, чая и кофе пока хватает, лук, капуста и свекла тоже есть, но картошку придется покупать. Что еще? На завтрак все съедают как минимум по два бутерброда с сыром или колбасой, а Родислав и Леля вдобавок едят кашу, сваренную на молоке, да и в чай и кофе молоко льют, и просто так попить молочка с булкой, намазанной вареньем, или с плюшечкой все в семье Романовых любят. Молока расходуется по три пол-литровых пакета в день, как ни ужимайся. Люба старается экономить, покупает подешевле, трехпроцентное, по шестнадцать копеек, но все равно сорок восемь копеек в сутки – вынь да положь, а на четыре дня это почти два рубля. Теперь хлеб: каждый день по два белых батона и полкирпичика черного – сорок пять копеек, итого на четыре дня – два двадцать. Сырку и колбаски для бутербродов – по двести граммов, значит, на это отведем рубль двадцать. Обед для Лели и Коли и ужин на всех, включая Ларису и Татьяну Федоровну, которые теперь приходили почти каждый вечер и отсутствием аппетита на страдали, – надо будет купить килограмма два мяса, сварить суп и накрутить котлет. На гарнир – макароны, рис, гречка, но это все в шкафу есть. Что еще? Кефир, Родик и Леля пьют его на ночь, – бутылка в день, тридцать копеек, но если вычесть стоимость бутылки, которую можно сдать там же, в молочном магазине, то потребуется всего шестьдесят копеек. Да, чуть не забыла сметану, она будет нужна обязательно к супу. Ну и картошка, тридцать копеек за трехкилограммовый пакет, из которого половину придется выкинуть, так что оставшегося едва хватит на то, чтобы два раза сварить суп. И Леле выдать каждый день по тридцать копеек, чтобы она могла в школьном буфете купить стакан сока, булочку и какой-нибудь салатик. Обедать девочка будет дома, но на большой перемене ей обязательно нужно перекусить. Это еще рубль двадцать. У Родислава деньги на обеды и сигареты есть, он берет их все сразу в день зарплаты и тратит по своему усмотрению из расчета «два рубля в сутки». Итого, чтобы дожить до зарплаты, Любе требуется тринадцать рублей, а у нее целых пятнадцать. Есть свободных два рубля, которые можно истратить на что-нибудь нужное и полезное, например положить их в конверт, куда она складывает деньги на новый утюг, потому что старый уже на ладан дышит, его несколько раз носили в ремонт, но он все равно отказывался исправно работать. Или, может, купить детям фруктов? Или конфет?

Двух зарплат катастрофически не хватало. Родислав получал триста, Люба – сто пятьдесят, и это были если не огромные, то очень и очень приличные деньги, если бы они тратились только внутри семьи Романовых. Однако завтраки на четверых, обеды на двоих, ужины на шестерых, карманные деньги для Родислава и Лели, репетиторы для Ларисы, «единый» проездной для Любы, плата за квартиру и электричество – все это съедало триста рублей, то есть всю зарплату Родика. Из оставшихся ста пятидесяти рублей сто отдавались Лизе, которая снова не работала и собиралась до года сидеть с Денисом. Хорошо еще, что Николаша никогда не просил денег, ни на одежду, ни на карманные расходы, он продолжал играть, и у него всегда были свои деньги. Несколько раз он пытался предложить матери вносить свой вклад в семейный бюджет, но Люба отказывалась, она даже представить себе не могла, как возьмет в руки деньги столь сомнительного происхождения, деньги, которые могут довести ее сына до беды. Конечно, соблазн был велик, ведь эти деньги были бы совсем не лишними, но Люба устояла. Одежду для Коли покупать не надо, но кушал он очень даже хорошо. Люба экономила на себе, на работе не обедала, брала из дома пару бутербродов или что-нибудь из выпечки, по нескольку раз зашивала порвавшиеся колготки, вместо того чтобы купить новые, пользовалась дешевой отечественной косметикой, но это мало помогало исправить финансовую ситуацию. Бензин, бытовая химия, зубная паста, мыло, шампунь, лекарства, не говоря уж о книгах, журналах и газетах, одежде и обуви, подарках и сладостях, – все это и многое другое Люба должна была ухитряться покупать на жалкие пятьдесят рублей в месяц. При таком раскладе внезапно образовавшиеся два рубля казались ей настоящим сокровищем.

К реальности ее вернул звонок Аэллы.

– Любаня, мне сейчас позвонили, есть возможность купить видеомагнитофон «Электроника ВМ12». Тысяча двести рублей. Я завтра еду за ним. Поедешь со мной?

– Да ты с ума сошла! – рассмеялась Люба. – Зачем мне видеомагнитофон?

– Как зачем? Будешь дома кино смотреть, какое захочешь и когда захочешь. У меня есть хорошие каналы, любые фильмы достанут, хоть «Крестного отца», хоть «Эмманюэль». Ну что, берешь?

– Конечно, нет. Откуда у меня такие деньги?

– Слушай, куда ты их деваешь? Солишь, что ли? – удивилась Аэлла. – У тебя же Родька хорошо получает, и у тебя без конца то премии, то прогрессивки.

Это было правдой, завод, на котором трудилась Люба, был богатым и поощрения своим сотрудникам выплачивал исправно, но все эти деньги уходили на то, чтобы одеть быстро растущую Лелю, что-то прикупить для Ларисы и отложить хоть немного в заветные конвертики, в которых Люба копила деньги на обновки для себя и Родислава и на покупки, необходимые для дома, вроде неисправного утюга или новой стиральной машины. А сколько еще нужно на ремонт автомобиля?! Он, конечно, ездил, но с каждым годом требовал все больших вложений: то одно полетит, то другое.

– Не знаю, Аэлла, – покривила душой Люба. – Наверное, я плохая хозяйка, транжирю много. Все деньги уходят как в прорву, ничего скопить не удается.

– Ну ладно, магнитофон – это действительно дорого, – согласилась Аэлла. – Но вельветовый пиджак Родьке своему ты можешь купить? Мне предложили, и я сразу о тебе вспомнила. Французский, и относительно недорого, всего двести восемьдесят просят. И, кстати, для тебя есть прелестный костюмчик, короткий пиджачок в талию, широкая юбка – ну, ты сама знаешь, это сейчас модно. Итальянский, за двести пятьдесят. Возьмешь? Он всего один, и как раз твой размерчик. Бери, Любка, не думай, если бы был мой размер – я бы сразу отхватила. Классная вещь!

– Спасибо, Аэллочка, не нужно. У меня и в самом деле нет денег.

– Да ладно тебе! Возьми у меня в долг, потом отдашь. Ну жалко же, если такие вещи достанутся кому-то другому. Родьке пиджак очень пойдет. И тебе костюм будет в самый раз. Бери, Любаня.

Люба мысленно представила себе Родислава в вельветовом французском пиджаке. Высокий, широкоплечий, красивый, с густыми, хорошо подстриженными волосами, он будет великолепно смотреться. Но в заветном конвертике «для обновок» лежало всего сорок три рубля. Какой уж там пиджак!

Мысль о хорошей стрижке Родислава заставила Любу вспомнить о том, что она давно уже не была в парикмахерской. Если бы ее сейчас увидела Тамара, она пришла бы в ужас. Но парикмахерская – это два рубля. А где их взять? С другой стороны, парикмахерская – это как раз два рубля, которые останутся у Любы после всех первоочередных покупок. Может быть, вместо фруктов для детей привести в порядок голову?

Ей стало смешно. Какая голова, какая прическа, когда в бюджете дыра на дыре! Лучше уж на утюг отложить.

Через пару дней Люба весело рассказала Родиславу о звонке Аэллы. Тот слушал жену и мрачнел на глазах.

– Ты что, Родинька? – удивилась Люба. – Ты расстроился из-за магнитофона? Тебе так хочется его иметь?

– Я из-за другого расстроился. Любаша, ведь это все из-за меня, из-за моей глупости.

– Ты о чем?

– Да обо всем! Если бы я не влюбился в Лизу, ничего этого не было бы. Мы не должны были бы содержать ее и детей, и нам не пришлось бы тащить на себе Ларису и Татьяну Федоровну. Любаша, я так виноват перед тобой, так виноват… И перед тобой, и перед детьми. И я не знаю, как теперь все исправить.

Он заводил этот разговор уже не впервые, и Любе всякий раз удавалось убедить мужа, что его вина не так уж велика и в общем-то то, что он сделал, вполне можно простить, потому что это не такой уж большой грех. Ну в самом деле, что делать человеку, если его, как снежная лавина, внезапно накрывает любовь? Причем любовь такая, какую он до той поры не испытывал. Родик же не виноват, что у Любы такой сложный отец: с одной стороны, он занимает высокий пост и может повлиять на карьеру зятя, а с другой стороны, у него жесткий и непримиримый характер. Если бы не Николай Дмитриевич, Родислав мог бы спокойно развестись с Любой, жениться на Лизе и растить вместе с ней их общих детей. И не было бы необходимости скрывать ото всех, что он не ночует дома, и не было бы этой жуткой истории со встреченным на лестнице убийцей и невинно осужденным Геннадием Ревенко. Все было бы совсем иначе, если бы не генерал Головин. Но никто ведь не виноват в том, что отец Любы такой, какой он есть, значит, и во всей этой истории никто не виноват, в том числе и сам Родислав.

Все это с различными, но весьма незначительными вариациями Люба говорила каждый раз, когда на Родислава накатывал приступ самобичевания, и каждый раз он внимательно слушал ее, кивал, соглашался, и в конечном итоге ему становилось легче. Повторила она свои доводы и сейчас. Она готова была придумать оправдания чему угодно, лишь бы он, как в этот момент, смотрел на нее с теплотой и благодарностью. Люба не была уверена в том, что муж ей верит, но одно она знала совершенно точно: ему необходимо слышать те слова, которые она произносит. Иначе он перестанет уважать себя, погрузится в самообвинения и сломается. Она жалела Родислава и сочувствовала ему, она готова была на все, только бы он улыбался и был счастлив.

А Родислав между тем улыбался в последнее время все реже. Последний скандал с Лизой, после которого он ушел, стал моментом внезапного отрезвления. Он еще не закрыл за собой дверь, он еще только складывал вещи в чемодан, а уже чувствовал недоумение: что он делает в этой чужой неприбранной квартире, и почему на него кричит эта чужая истеричная женщина, и как так могло получиться, что еще вчера она была для него любимой и желанной, а сегодня не просто раздражает – она буквально бесит его своей глупостью и душевной черствостью, и нет в ней совершенно ничего привлекательного, у нее на лице только злобность и отчаянное желание оторвать Родислава от всей его предыдущей жизни и полностью подчинить себе. А ведь эта женщина родила от него двоих детей. Зачем? Для чего? Как так вышло?

Вернувшись в семью, он был уверен, что станет раз в неделю навещать детей и раз в месяц давать Лизе деньги. Однако прошла первая неделя, затем вторая, третья, а Родислав все не мог собраться с силами и поехать на улицу Маршала Бирюзова. Он не хотел видеть Лизу, даже мысли о ней были ему неприятны, а воспоминания о собственных восторженных чувствах, о своей жаркой влюбленности и всепоглощающей страсти казались нелепыми и даже какими-то постыдными. Думая о своем романе с Лизой, Родислав стеснялся сам себя. И еще, к собственному удивлению, он понял, что равнодушен к Лизиным детям. Он не скучает, не рвется увидеть их, повозиться с ними. Они ему не нужны. Но они есть, и они – его дети. Он их отец, и он должен о них заботиться. А заботиться не хотелось.

В один момент Родислав все-таки взял себя в руки, позвонил Лизе и сказал, что хочет приехать к детям. Лиза отреагировала спокойно и разрешила приехать в любое время, когда ему удобно. Она была мила, предложила чашку кофе, от которой Родислав отказался, шутливо намекала на возможность возобновить отношения, но он делал вид, что намеков не понимает. Шестилетняя Даша дерзила Родиславу, называла его дядей Родиком, а не папой, не слушалась и капризничала, принесенные отцом игрушки тут же демонстративно сломала, а конфеты швырнула на пол. Пятимесячный Дениска в тот день не плакал, он тихонько лежал в кроватке, улыбался и пускал слюни, но за те два часа, которые Родислав провел у Лизы, умудрился три раза обкакаться. Лиза, поняв, что бывший возлюбленный не стремится возобновлять отношения, рассвирепела и с визгливыми нотками в голосе предложила отцу самому поменять испачканные подгузники, а заодно и постирать их.

– Ты так ловко прикидываешься заботливым отцом – вот и позаботься о своем сыне, – с вызовом сказала она, закидывая ногу на ногу и закуривая сигарету. – Сделай для него хоть что-нибудь, не все же одной мне корячиться. А я пока отдохну.

Родислав молча подчинился, но эксперимент ему не понравился. Он не знал, с какой стороны подойти к ребенку, как его взять, как перевернуть, как переодеть. Пока подрастали Леля и Николаша, Люба полностью оградила мужа от подобных забот, и он чаще всего видел спокойных чистеньких деток-ангелочков, любовь к которым не требовала никаких душевных и физических затрат. Перепачканные подгузники малыша вызвали у Родислава острое чувство брезгливости, и он стирал их, с трудом подавляя рвоту. «Я не хочу быть отцом этих детей, – твердил он про себя. – Они мне не нужны. Господи, зачем ты допустил, чтобы они родились?»

Его удивило, что Лиза курила в квартире, да и сама квартира выглядела еще более неухоженной и грязной, чем прежде.

– Зачем ты куришь? – недовольно спросил Родислав. – Здесь же маленькие дети. Вышла бы на лестницу, если уж так невтерпеж. И приберись, пожалуйста, у тебя не жилище, а хлев. Если тебе самой грязь не мешает, так хоть о малышах подумай.

Это было более чем неосмотрительно – Лиза немедленно разразилась длинной тирадой на тему о том, что если Родислав так хорошо знает, как растить детей, то пусть их и растит, а ее, Лизу, освободит от этой тягостной обязанности.

– Тебе наши дети не нужны?! – кричала она. – Ты нас бросил, как паршивых бездомных щенков, на помойку выкинул! Так вот имей в виду: мне эти щенки тоже не нужны. Бери их и воспитывай сам вместе со своей дорогой женой. Она же у тебя такая золотая, такая бриллиантовая, вот пусть теперь и моих детей вырастит, тем более что они на самом деле твои. Что? Не хочешь? Тогда сиди на заднице ровно и не высовывайся со своими советами, я сама как-нибудь разберусь, и детей выращу, и без тебя не пропаду.

Он слушал и изумлялся: откуда в Лизе столько злобной глупости, столько тупого оголтелого хамства? Ведь раньше ничего этого не было. Или было, но он не замечал? Не видел, не слышал?

В тот раз он оставил деньги – сто рублей – и решил, что больше никаких визитов к детям не будет. Раз в месяц принес деньги – и до свидания.

В сентябре он сказал Лизе по телефону, что собирается привезти дотацию, и спросил, когда и где она будет гулять с Денисом. Заходить в квартиру ему не хотелось. Лиза подумала немного и ответила, что через два дня собирается везти малыша в поликлинику на прививку и, если Родислав хочет быть полезным своему ребенку, он может к трем часам подъехать и отвезти их на машине. Ровно без десяти три в назначенный день Родислав сидел в машине перед подъездом дома на улице Маршала Бирюзова. В три часа Лиза не вышла. Не вышла она и в половине четвертого. Родислав запер машину и поднялся в квартиру. Ключей у него не было, он оставил связку Лизе еще в июле, когда уходил с чемоданом. На звонок долго не открывали, он нажимал кнопку снова и снова, пока не услышал за дверью тяжелые незнакомые шаги.

Ему открыл какой-то не вполне трезвый мужчина со следами привычного пьянства на испитом, но когда-то очень красивом лице.

– Лиза дома? – коротко спросил Родислав.

– А как же! – ответил незнакомец, дыхнув отвратительной смесью свежего и застарелого перегара. – Заходи, третьим будешь. Лизка! К нам гости пожаловали.

Родислав молча прошел в квартиру и увидел то, что видел и раньше, когда Лиза была беременна Денисом. Дым коромыслом, бутылки, объедки, окурки. Ему стало тошно. И еще – страшно за маленького Дениса. Да, он мало заботился о собственных детях, да, Люба всем занималась сама, но представление о том, в каких условиях должны расти малыши, у Родислава все-таки было. Он понимал, что выговаривать Лизе, учить ее жизни и тем более скандалить бесполезно, все равно она пьяна и ничего не понимает. Он быстро прошел в заднюю комнатку, взял на руки плачущего Дениса и вышел из квартиры. Коляска стояла на лестничной площадке, потому что в крошечную прихожую не помещалась. Где находилась поликлиника, он хорошо знал: в течение того месяца, что он прожил у Лизы, ему приходилось там бывать.

– Папочка, вы пропустили прививку в четыре с половиной месяца, – строго сказала педиатр, листая медицинскую карту. – Это не дело. Вы должны были прийти с двадцать пятого по тридцатое июля. Почему не пришли?

Родислав не знал, что ответить. Он ушел от Лизы двадцать четвертого, и почему она не приносила Дениса на прививку, он понятия не имел. Наверное, была так расстроена, что обо всем забыла. А может быть, окунулась в пьяное веселье, чтобы залить горе.

– Не знаю, – пробормотал он, – я был в командировке, меня в Москве не было.

Медсестра набрала в пипетку раствор и сунула малышу в рот. Родислав вышел с Денисом на руках в коридор. Перепуганный процедурой и незнакомыми людьми, мальчик расплакался и срыгнул, испачкав отцу пиджак на плече. Родислав брезгливо поморщился и даже не подумал о том, что ребенок срыгнул вакцину и надо бы вернуться и повторить прививку, он быстрым шагом направлялся к выходу, думая только о том, как бы поскорее покончить с тягостной обязанностью такого ненужного ему отцовства.

Вечером он рассказывал об этом Любе и заново переживал и свое отвращение к Лизиному жилью, и негодование в адрес нерадивой матери, и жалость к маленькому, никому не нужному комочку плоти, который был его родным сыном. Дениска – его плоть и кровь, его семя, и это слабое, беззащитное существо живет без материнской любви и заботы. К Даше ничего подобного Родислав не испытывал, дочь была для него капризным, злобным ребенком, от которого не приходится ждать никаких положительных эмоций. Но Денис, с какой-то недетской тревогой глядящий на каждого, кто подходит к его кроватке, и с благодарной улыбкой принимающий любые знаки внимания, вызвал в Родиславе ранее незнакомое щемящее чувство, от которого щипало в глазах. Ах, если бы можно было забрать мальчика у Лизы и растить его вместе с Любой! Но это невозможно, потому что невозможно объяснить появление Дениса никому – ни Николаю Дмитриевичу, ни Кларе Степановне, ни детям, ни друзьям. Невозможно признаться в том, что много лет жил двойной жизнью, в результате которой появились на свет двое детишек. Невозможно признаться в том, что идеальный брак, которым так гордятся мать Родислава и его тесть и которым искренне восхищаются друзья, знакомые и сослуживцы – все те, кто бывает в доме Романовых, что этот брак – не более чем фикция, иллюзия, обман, а они с Любой – лжецы и лицемеры. Нет, это решительно невозможно.

Всю ночь Родиславу снились глазки маленького сына, какими они были в тот момент, когда отец после поликлиники снова укладывал его в кроватку. В них была печаль и, как показалось Родиславу, безмолвный призыв: «Не бросай меня. Не уходи». Он просыпался, испытывая ненависть к самому себе, и вспоминал Лизу, пьяную, растрепанную, неряшливую. Как он мог умирать от любви к ней? Сейчас ему казалось, что все это произошло не с ним.

Рядом спала Люба, и Родислав испытал давно забытое желание обнять ее и прижать к себе, как он делал это много лет назад. Искушение было велико, его даже в жар бросило, он уже потянулся было к жене, но остановился. Нельзя. У них договор, будь он трижды проклят. Любе будет неприятно, если он предпримет попытку близости после того, как семь лет спал с другой женщиной, буквально теряя человеческий облик от ненасытного желания. Сейчас, после всего случившегося, предложить жене возобновить интимные отношения было бы равносильно надругательству над всем тем хорошим, добрым и теплым, что связывало их уже больше двадцати лет. Во всяком случае, так это виделось Родиславу. С этими мыслями он и уснул.

* * *

После ухода Родислава Лиза несколько дней билась в рыданиях, а потом внезапно обнаружила, что ей стало легче. Легче и проще. Не нужно готовить для взрослого мужчины, не нужно ежедневно стирать его сорочки, носки и белье, не нужно гладить эти самые сорочки и отпаривать брюки, можно не убирать и не поддерживать чистоту в квартире и при этом не слышать постоянных намеков на то, что она – плохая хозяйка, и не чувствовать, что ее сравнивают с той, другой. С Любой. Даша в детском саду на пятидневке, и можно покормить Дениса готовой детской смесью, себе сварить пару сосисок или сделать бутерброд и не забивать голову всякой ерундой.

Она больше не хотела замуж за Родислава, свобода почти пьянила ее, но именно почти, потому что были дети. Дети, которых Лиза родила с одной-единственной целью – привязать Родислава к себе – и которые ей самой были совсем не нужны. Как было бы хорошо без них! Но они уже были, и с ними надо было что-то делать, как-то их растить. «Дура! – твердила она сама себе. – Какая же я дура! Идиотка! Зачем я их рожала? Почему я так хотела замуж? Что хорошего в этом замужестве? Одни хлопоты, заботы и неудобства, и больше ничего. Нет, наверное, семейная жизнь – это неплохо, если есть большая удобная квартира, если у мужа хорошая зарплата и рядом много бабушек и тетушек, которые будут помогать с детьми. Тогда и рожать можно. А так… Зачем мне Родислав? Для чего я потратила столько лет на то, чтобы женить его на себе? Все равно его мама уехала в другой город, моя мама тоже не может мне помогать, и с квартирой он ничего не смог бы решить, так и толклись бы вчетвером в двух крошечных комнатушках, из которых одна проходная, а другая – запроходная. Господи, о чем я только думала? И что теперь со мной будет? Одна, с двумя детьми – я никому не буду нужна. Мне уже никогда не устроить свою жизнь, так и останусь матерью-одиночкой с маленькой зарплатой и двумя жалкими детскими пособиями. Где была моя голова? О чем я думала? Дура!!!»

Лиза начала сперва попивать, потом пить, приглашала в гости подруг и просто знакомых, затем, после того, как ей надоело выслушивать от них советы бросить увлечение алкоголем, стала приводить собутыльников, как женщин, так и мужчин. Она могла пить несколько дней, потом брать себя в руки и исступленно заниматься детьми, потом все повторялось сначала. Привлекательная внешность быстро блекла, роскошные черные кудри выглядели непромытой паклей, темные яркие глаза делались красными и опухшими, нежное лицо покрывалось пятнами и словно бы усыхало, отчего нос казался длиннее и острее и напоминал клюв недоброй хищной птицы. Даже стройная и легкая фигурка, на которой после двух беременностей не осталось ни грамма лишнего жира, становилась с каждым месяцем все более неаппетитной и какой-то нескладной. Лиза дурнела на глазах.

Но она этого не замечала и никак не могла примириться с тем, что Родислав больше не хочет ее. Она не могла понять, как это так: только что они спали вместе, и он горел желанием, и все было отлично, а теперь в одночасье все прекратилось, он просто приносит деньги и даже не смотрит на нее. Лиза уже не помнила, как редко бывала между ними близость в тот месяц, что они прожили вместе, потому что Родислав все время беспокоился о Николаше, не спал до середины ночи, а потом, обессиленный, проваливался в сон. Она помнила только то чудесное время, когда он весь пылал и начинал раздеваться, едва переступив порог. Ее бесило равнодушие бывшего любовника, она каждый раз пыталась его спровоцировать, то лукавой игривостью, если была трезва, то неприкрытой похотливостью, если его визит приходился на период загула. И когда ничего не получалось, она впадала в ярость и начинала осыпать Родислава оскорблениями и обвинениями, как вполне заслуженными, так и совершенно абсурдными.

– Конечно, иди-иди, вали к своей Любочке, к своему вечно пьяному Коленьке, к своей доченьке, которую нельзя волновать, а то не дай бог у нее температура поднимется! Вали! Мы тут без тебя не пропадем! Мы уж как-нибудь выкарабкаемся. И подачки свои грошовые можешь больше не приносить, без них обойдемся! Что, героем себя чувствуешь? Попользовался моей молодостью и красотой, пока они были, а теперь я уже не нужна, да? Брезгуешь даже прикоснуться ко мне? Теперь у тебя Любочка – самая лучшая, а ты уже забыл, как она тебе вообще не нужна была, как ты рвался ко мне, как прожить без меня двух часов не мог? Забыл, да? А теперь, когда я всем для тебя пожертвовала, двоих детей тебе родила, карьеру не сделала, – теперь я тебе не нужна. Ну конечно, все правильно! Поматросил и бросил. Все вы, мужики, сволочи, всем вам только одно от нас нужно, а как свое получите – так сразу в кусты. Иди-иди, тебя здесь никто не держит. И не смей больше появляться в моем доме.

Это, однако, не мешало Лизе звонить Родиславу, как только возникала какая-нибудь проблема, будь то нехватка денег или необходимость посидеть в выходной день с простудившимся Денисом, пока она погуляет с Дашей и сходит в магазин. Родислав и деньги находил, и с сыном сидел. Но оба они не понимали, что будет дальше с их полностью изжившими себя отношениями, которые держались только на общих детях. Это напоминало хроническое заболевание, которое невозможно вылечить и которое отныне будет всегда, причиняя постоянное неудобство и боль.

* * *

Ворон, улетевший к белочке за первой медицинской помощью, долго не возвращался, и Камень не на шутку разволновался. Что с другом? Вроде бы драное крыло и подбитый глаз – это не страшно, но кто знает, нет ли у него более серьезных повреждений. А вдруг в той драке ему что-нибудь сломали или покалечили, повредили что-нибудь жизненно важное? Конечно, Ворон – вечный, смерть ему не грозит, но глубоким инвалидом он может стать, от болезней и увечий статус «вечного» не уберегал. И что тогда будет? Семьей он так и не обзавелся, все казалось, что впереди – целая вечность (и это было справедливо) и он еще все успеет, и жениться, и воронят вывести, а вот случись что – он ведь один как перст. Конечно, Камень его не бросит, но ведь что толку от неподвижного увальня? Камень Ворону ни еды не добудет, ни попить поднести не сможет. И будут они куковать вдвоем, бессмертные, старые, больные и никому не нужные. Даже развлечься будет нечем, потому что если Ворон не сможет больше летать и проникать в пространственно-временные дыры, то не смотреть им больше сериалов про жизнь людей. И станут они, как два человеческих пенсионера, целыми днями вспоминать истории, которые посмотрели в прошлом, и обсуждать их по десятому, а то и по сотому разу. Скучно… И перспектив никаких не будет.

Камень сначала расстроился от собственных мыслей, а к моменту появления Ворона впал в полноценную депрессию.

– Почему так долго? – похоронным голосом спросил Камень. – У тебя что-то серьезное? Что белочка сказала?

– Да все у меня в порядке, – весело сообщил Ворон. – Она мне крыло чем-то жутко вонючим намазала, но обещает, что скоро перья снова вырастут. И на глаз примочки накладывала. Во, глянь, – он повернулся к Камню левой стороной, – отека уже почти нет. Между прочим, белочка сказала, что у нее есть отличный травяной сбор, который помогает при подагре, если хочешь, я для тебя попрошу. Попросить?

– Ничего мне не надо, – заунывно пробубнил Камень. – Все равно моя жизнь кончена. Мне уже ничто не поможет.

– Ты чего это? – удивился Ворон. – Я же улетал – ты был как огурчик, веселый, в настроении. Меня не было-то всего часов пять. Что за это время произошло? Кто тебя так расстроил?

– Я испугался за тебя, – признался Камень. – Тебя так долго не было, и я подумал, что с тобой что-то серьезное. Я очень волновался.

– Да ну что ты! – рассмеялся Ворон. – Белочка меня быстро полечила, а потом я помогал ей бельчат укладывать, они спать не хотели, пришлось им сказку рассказывать про Гарри Поттера. Когда я в прошлом году в Америку летал, я там кино видел, вот и пересказал. А ты уж бог знает что напридумывал.

– Конечно, – обреченно вздохнул Камень. – Ты в Америку летал, кино смотрел, ты вообще всюду бываешь, много чего видишь, ты сам себе хозяин, захотел – улетел, захотел – вернулся, тебе даже в голову не приходит, что я тут лежу один и переживаю за твое здоровье, а ты где-то там прохлаждаешься, с белочкой заигрываешь, ее деткам сказки рассказываешь. Белочкины детки для тебя важнее меня. Конечно, я так и знал, что этим все и кончится. Я тебе не нужен, я тебе в тягость, ты хочешь общения с другими, веселья, развлечений, а от меня какое веселье… Что ж, видно, так и придется мне до скончания вечности тут лежать одиноким и никому ни нужным куском скалы.

– Господи! – переполошился Ворон. – Что ты такое говоришь? Как ты можешь? Ты же знаешь, что я для тебя… Что ты для меня… Что мы с тобой…

От волнения он не мог найти слова и беспомощно бормотал что-то несвязное. Камень между тем не унимался:

– У тебя своя жизнь, в ней происходят какие-то события, ты всюду летаешь, и про людей мне рассказываешь, у них тоже много чего происходит, им есть о чем поговорить, есть что вспомнить. А в моей жизни что было? У меня даже собственных воспоминаний нет. Помню только, как я от скалы отвалился, когда был младенцем, я тогда долго катился, больно было ужасно, и страшно тоже было. Потом я прикатился сюда и встал намертво. С тех пор так и лежу. И вспомнить мне больше нечего. У меня в голове только чужая жизнь, да и ту я не своими глазами видел, а знаю по твоим рассказам. В моей жизни нет никакого смысла, никакой цели. Зачем я живу? Для чего? Для тупого пролеживания боков? Для того, чтобы слушать истории из чужой жизни? Лучше бы мне умереть, так даже этой милости мне от богов не дано, меня обрекли на вечность, как на пожизненную каторгу.

– Ты что? – испуганно заверещал Ворон. – Как у тебя язык твой поганый поворачивается такое говорить? Как это – ты никому не нужен? А я? А мне? Да я без тебя пропаду. Сколько я себя помню, ты всегда был рядом, мы с тобой разговариваем, и вообще мы живем душа в душу. Что на тебя вдруг накатило?

– Меня никто не любит, – удрученно констатировал Камень.

– Я тебя люблю. И Ветер тебя тоже очень любит. Ты только вспомни, как он старается принести тебе сухое тепло! Он же себя не жалеет, вон в последний раз все бока ободрал о ветки, но верхом не полетел, тепло для тебя берег. И Змей тебя любит. То есть любил, – поправился Ворон. – И белочка, она тоже прекрасно к тебе относится, даже лекарство от подагры предлагает. Что ты выдумываешь?

– Вы просто меня жалеете, – упрямился Камень. – А мне не нужна любовь из жалости, я не хочу никому быть обузой.

– Да какая же ты обуза?! – Ворон уже почти кричал. – Ты мой друг! Мой самый близкий и единственный друг! Если бы тебя не было, кому бы я все истории рассказывал? С кем вместе сериалы смотрел бы? Одному-то скучно и вообще кайфа никакого.

– Ты бы белочке рассказывал.

– Еще чего выдумал! Да разве белочке интересно рассказывать? Нет, я ничего не хочу сказать, она девка хорошая, добрая, всех жалеет, всем помогает, всех лечит, но у нее же мозгов – как у комара. Разве она может так слушать, как ты? Разве у нее есть такая глубина мышления и такие обширные знания, как у тебя? С тобой же обсудить что-то – одно удовольствие, я у тебя все время учусь, ума-разума набираюсь, а с белочки мне какой толк? Нет, Камешек, миленький, ты это брось, и не говори мне больше ничего подобного, я даже слушать не стану.

– Естественно. Ты даже слушать меня не хочешь. – Камень с удовольствием прицепился к неосторожно брошенному слову, чтобы продолжать развивать свою жалостливую балладу. – Меня никто слушать не хочет, и я никому не нужен, и меня никто не любит. Я всем в тягость.

Ворон помолчал немного, склонив голову набок, и вдруг встрепенулся.

– Я понял. У тебя депрессия. Банальная депрессия. Ничего, это мы поправим, я знаю, как с этим бороться. Надо найти то, что доставляет тебе удовольствие, и этим заниматься. Хочешь, я полечу посмотрю, что там у Любы с Родиславом? Я быстро, ты и оглянуться не успеешь. Хочешь?

– Не хочу, – сварливо буркнул Камень.

– Что, совсем не хочешь? Совсем-совсем? – не поверил Ворон.

– Совсем не хочу. Я не хочу жить чужой жизнью, я не хочу смотреть на нее из вечности. Я хочу, чтобы у меня была своя жизнь, собственная.

– Ладно, устроим тебе твою собственную жизнь, – покладисто согласился Ворон. – Давай я тебе макушку почешу. Тебе будет приятно. Это будут твои собственные ощущения. Хочешь?

– Не хочу.

– Ну тогда давай я вокруг тебя крыльями помашу, ты почувствуешь движение воздуха, сквознячок. Это тоже будут твои собственные ощущения. Хочешь?

– Не хочу.

– Тогда давай я белочку позову, и она…

– Не хочу я твою белочку, – перебил его Камень.

– Ну давай я за Ветром сгоняю, он сейчас в Австралии, у него сезон виндсерфинга. Он прилетит, погреет тебя. Давай?

– Не давай. Ветра я тоже не хочу.

– А чего же ты хочешь? Ты только скажи, чего ты хочешь. Подумай, что доставило бы тебе удовольствие, а уж я расстараюсь. Все ради тебя сделаю.

– Хочу, чтобы у меня была собственная жизнь, которую я мог бы вспоминать и о которой мог бы рассказывать.

Ворон снова умолк. Желание друга казалось ему абсолютно невыполнимым. И что с этим делать, он не знал.

– Тогда я могу предложить тебе только один вариант, – наконец произнес он. – Но ты на него никогда не согласишься.

– Какой? – вяло поинтересовался Камень.

– Нарушай.

– Что? – В голосе Камня послышалось негодование, и Ворон обрадовался. По сравнению с недавней апатией это был явный прогресс.

– Нарушай правила. Меняй реальность. Вмешивайся в жизнь. Это будут твои собственные поступки, и ты сможешь о них рассказывать.

– А последствия? Ты же знаешь, что нарушать нельзя, потому что последствия изменений катастрофичны. Как ты можешь такое предлагать? – возмутился Камень.

– Но это единственный вид деятельности, который тебе доступен. Ты можешь делать только это, больше ничего. Вот и делай, если тебе хочется. И фиг с ними, с последствиями. Зато будет о чем рассказать и что вспомнить.

– Нет, это не годится, – решительно отверг Камень предложение друга.

– Ну, тогда я не знаю, чем тебе помочь, – расстроился Ворон. – А хочешь, я Змея позову? Он умный, он придумает, что делать.

Камень очнулся и понял, что в своей депрессии зашел слишком далеко: он так раскапризничался на пустом месте, что бедняга Ворон готов наступить на горло собственным принципам и забыть о застарелой вражде со Змеем. Пожалуй, пора перестать ныть. Что это он, в самом деле? Изменить все равно ничего нельзя, ноги от такого нытья у него не вырастут, крылья – тем более, так чего предаваться мрачности и унынию? Зато, если Ворон почешет макушку, будет очень даже приятно.

– Ладно, – смилостивился он. – Поскреби мне макушечку и лети за очередной серией.

Еще не улегся ветерок, поднятый крыльями взлетевшего Ворона, как нарисовался Змей.

– Ты что это удумал? – накинулся он на Камня. – Откуда все эти глупости у тебя в голове появились?

– Это не глупости. Это мысли, – с достоинством ответил Камень. – Вот ты считаешь себя мудрецом, тогда ответь мне, зачем мне такая жизнь? Почему боги обрекли меня на скучное бездействие? За что меня так наказали?

– Боги ничего не делают просто так. Они создали тебя таким, чтобы ты думал. Ты – один сплошной мозг, ты ничего не можешь делать, кроме как думать. И в этом твое предназначение. Если бы ты мог ходить, летать или ползать, ты бы отвлекался и думал бы меньше. Боги в твоем лице создали идеального философа, которому чужды мирские заботы и тревоги и который может спокойно предаваться созерцанию и не замутненному эмоциями мышлению. Понял, чудовище ты твердокаменное? Тебе дан величайший дар, а ты недоволен и готов променять его на всяческую никому не нужную суету.

– Но боги дали мне и другой дар – менять реальность, – заметил Камень. – Зачем? Объясни, если ты такой умный.

– Я не умный, – поправил его Змей. – Я мудрый, а это не одно и то же. Этот великий волшебный дар боги дали только тебе. Ты это прекрасно знаешь, но задумывался ли ты, почему именно тебе и только тебе?

– Не задумывался, – признался Камень. – А ты знаешь почему?

– Конечно, – усмехнулся Змей. – Тебе дан дар, которым нельзя пользоваться. Воспользоваться им – величайшее искушение, которому противостоять может только одно существо на Земле – ты, Камень. Больше никто с этим искушением не справился бы. Только у тебя хватает интеллектуальных сил на то, чтобы понять, что этого действительно нельзя делать, и только у тебя хватает душевных сил противостоять соблазну.

– Но если нарушать нельзя, если нельзя пользоваться этим даром, то зачем боги вообще его дали? Не давали бы совсем, и вопросов бы не было.

– Э, мил-друг, как у тебя все просто! Существа, населяющие Землю, будь то люди или мы с тобой, нуждаются в обучении на примерах. Если не подавать примеры героизма, то не будет героев. Если не подавать примеры того, как можно противостоять искушениям и соблазнам, то никто никогда не научится этого делать, и жизнь на Земле превратится в хаос и анархию. Боги всегда точно знают, кому какую ношу давать, и они никогда никому не дают того, с чем этот кто-то не может справиться. И свои дары, и испытания они дают осознанно. Только ты сможешь справиться со своим даром и не обратить его во вред, потому тебе его и дали. И ты всей своей вечной жизнью должен показывать пример того, как можно бороться с искушениями. Понял?

– Ты думаешь, все обстоит именно так? – с сомнением произнес Камень. – Что-то мне не верится.

– Пожалуйста, предлагай свою версию, давай ее обсудим, – с готовностью откликнулся Змей.

Но никакой другой версии у Камня не было. Получалось, что ныл он совершенно напрасно и то, что он считал своей бедой, на самом деле было даром богов, за который надо быть благодарным судьбе. Хорошо, что есть на свете мудрый и рассудительный Змей, который всегда может успокоить и утешить.

– А ты уверен, что я могу достойно противостоять соблазну? – тревожно спросил Камень, понизив голос. – Я же раньше нарушал правила.

– Но ты понял, что нельзя этого делать, и с тех пор больше не нарушаешь. Ты сделал выводы из своих поступков, ты извлек из собственного опыта полезные уроки и теперь с успехом подаешь пример стойкости и выполняешь возложенную на тебя богами задачу. Я же знаю, тебе порой очень хочется нарушить, у тебя прямо все чешется – до того тебе хочется кое-что изменить, но ты терпишь и не поддаешься соблазну. Знаешь, говорят, что самые ревностные католики – это те, кто сначала как следует нагрешил. Вот и с тобой получилось то же самое.

Камень окончательно успокоился и стал ждать Ворона с очередным рассказом.

* * *

Лариса оглядела себя в зеркале и осталась вполне довольна своим видом. Фирменные джинсы, из которых выросла Леля, пришлись Ларисе впору по длине, но были слегка тесноваты в бедрах, и это очень нравилось девочке, ей казалось, что в них она выглядит сексуально и аппетитно. Новая блузка, сшитая тетей Любой, шелковая, с массивными подплечниками, предназначалась, конечно, для других случаев и не была рассчитана на потертые джинсы, но Лариса была уверена, что одета просто сногсшибательно. Дополняли наряд крупные пластмассовые серьги-кольца, ярко-красные, никак не вяжущиеся с голубовато-серой блузкой. Ну и что, подумала Лариса, зато модно. Ей очень хотелось выглядеть привлекательно и броско.

На то, чтобы накрасить глаза, у нее ушло минут двадцать, она тщательно рисовала черные стрелки, накладывала тени трех оттенков – посветлее под бровью, самые темные – над внешним уголком глаз, как ее научила тетя Аэлла, подруга тети Любы. Получилось красиво, Лариса даже залюбовалась своей работой.

Теперь самое главное – не пропустить Колю, который к девяти часам поедет в свой институт, у него сегодня последний экзамен. Коля Романов по-прежнему очень нравился девочке, и ей хотелось, чтобы то, что она задумала, непременно получилось.

Ровно в восемь утра она заняла пост возле входной двери в своей квартире и стала вслушиваться в доносящиеся с лестницы звуки. Коля пользовался лифтом, только когда поднимался наверх, вниз он всегда сбегал пешком, и нужно было не пропустить момент.

– Ты чего в прихожей топчешься? – спросила бабушка. – Уходить, что ли, собралась?

– Ну и собралась, – дерзко ответила Лариса.

– И куда это, интересно, ты попрешься в такую рань?

– Не твое дело. Куда надо, туда и попрусь.

– Ишь, вырядилась, – Татьяна Федоровна неодобрительно оглядела внучку. – Кольку, что ль, караулишь?

– Я же сказала: не твое дело, – грубо сказала девочка.

Но Татьяна Федоровна, казалось, не обращала на ее грубость ни малейшего внимания. А чего обращать-то, если Лариска всегда с бабкой так разговаривает? Никакого уважения к старшим.

– Ну так иди уже, если собралась, – равнодушно произнесла она. – Чего стоять-то?

Наверху хлопнула дверь, послышались торопливые шаги. Лариса выждала еще чуть-чуть, ровно столько, сколько понадобится Коле, чтобы поравняться с дверью тридцать четвертой квартиры на втором этаже, и щелкнула замком. Она рассчитала правильно, парень оказался прямо перед ней.

– Привет! – весело сказала она. – Ты куда?

– В институт, – буркнул Коля.

– У тебя сегодня экзамен?

– Ну.

– Боишься? – сочувственно спросила Лариса.

– Вырастешь – узнаешь, – усмехнулся Николаша.

– А хочешь, я тебя провожу? – предложила она.

– С чего это? – удивился Коля.

– А я буду для тебя вместо талисмана. Я приношу удачу, тебе обязательно повезет, если я буду рядом. Давай я поеду с тобой в институт и подожду тебя в коридоре, пока ты будешь сдавать. Вот увидишь, ты обязательно вытащишь билет, который хорошо знаешь.

– Не выдумывай, Ларка, – улыбнулся Коля. – У меня свои талисманы, я только им доверяю. Но все равно спасибо.

Он стал спускаться вниз. Ничего не вышло! А Лариса так рассчитывала, что он возьмет ее с собой и там, в институте, ее увидят его друзья и сокурсники и кто-нибудь обязательно скажет Коле, какую эффектную девчонку тот подцепил. А такие, которые сочтут ее эффектной, непременно найдутся, уж сколько раз проверено. В любой компании за Ларисой Ревенко сразу начинали ухаживать двое-трое парней, лапали за грудь или за ягодицы, двусмысленно причмокивали и зажимали в углу. Невысокая, крепко сбитая, налитая, аппетитная, она нравилась мальчикам, как своим ровесникам, так и постарше, и даже совсем взрослым дядькам. Так что у нее были все шансы произвести впечатление на студентов. Может быть, Коля наконец обратит на нее внимание.

– Ты придешь обедать? – крикнула она ему вслед.

– Не знаю, а что?

– Если придешь – позвони мне.

– Зачем?

– Я поднимусь, покормлю тебя. Разогрею, подам.

– Я что, инвалид, сам пообедать не смогу?

– Так положено. Тетя Люба твоего папу всегда кормит, а он же тоже не инвалид.

– Тетя Люба, между прочим, папина жена. А ты – соседка. Enjoy the difference.

– Чего-чего?

– Я говорю: почувствуйте разницу. Язык надо учить, дитя мое.

Коля убежал, а Лариса вернулась в квартиру.

– Ну чего? – ехидно спросила Татьяна Федоровна. – Взял он тебя с собой? Или послал куда подальше?

– Не твое дело, – привычно огрызнулась Лариса и ушла в свою комнату.

Ничего, с утра не получилось – вечером получится. Главное – не опускать руки.

Она стянула слишком тесные джинсы, пояс которых впивался в живот, и облегченно вздохнула. Блузку тоже надо пока снять, а то помнется. Ничего, еще десять дней – и они с бабушкой уедут на дачу, и уж там в этих чудесных джинсах да с модными сережками в ушах Лариса произведет среди своих друзей настоящий фурор. Они бы и раньше уехали, если бы не репетиторы, с которыми тетя Люба велела заниматься весь июнь. Нет, Лариса не спорит, от репетиторов польза есть, во всяком случае, по окончании девятого класса в ее аттестате впервые появились четверки по русскому и литературе, а ведь раньше она ничего, кроме троек и двоек, по этим предметам не получала. Вот позанимается еще годик – и в институт поступит, будет не хуже Кольки Романова, пусть тогда попробует не заметить ее. Но все равно ужасно жалко терять на эти занятия целый месяц летних каникул.

В два часа бабушка позвала ее обедать, но Лариса отказалась: она сидела у окна и пристально следила за дверью подъезда, поджидая Колю. А вдруг он после экзамена вернется домой? Тогда она обязательно поднимется на четвертый этаж и будет изображать молодую хозяйку. Тетя Люба и дядя Родик на работе, Лелька уехала с дедом на дачу, и в квартире Романовых никого не будет, кроме нее и Коли. Тоже неплохой шанс.

Ждала она не напрасно, Коля действительно приехал домой. Лицо у него было злое и расстроенное. Выждав несколько минут, Лариса натянула джинсы и блузку и ринулась наверх, к соседям.

– Ты чего? – хмуро спросил Коля, открыв ей дверь. – Случилось что-нибудь?

– Я пришла тебя кормить, – как ни в чем не бывало ответила Лариса. – Как ты сдал?

– Никак.

– Как это? – не поняла она.

– Молча. «Банан» схватил. Меня теперь из института выпрут.

– За одну двойку? – не поверила Лариса. – Не может быть! У тебя же раньше тоже были двойки, но никто тебя не выгонял.

– А я всю сессию завалил, – мрачно сообщил Николаша. – Всю – как одну копеечку. Пять экзаменов – пять «бананов». Точно выпрут, к бабке не ходи.

– Ну как же так, Коля? Ты что, такой тупой, что ничего выучить не можешь? Ты же занимался, готовился, я видела. Это надо совсем мозгов не иметь, чтобы готовиться и не сдать.

– Да? – взъярился Коля. – А ну иди сюда!

Он грубо схватил Ларису за руку и потащил в свою комнату. «Вот оно! – с замиранием сердца подумала девочка. – Вот сейчас это случится. Наконец-то! У меня все получилось! Я всегда знала, что рано или поздно все получится, надо только не отступать и не опускать руки». Предстоящего Лариса совсем не боялась, она давно рассталась с невинностью в объятиях своего дачного поклонника, длинноволосого парня из строительного техникума. Ей в принципе понравилось, но почему-то казалось, что с красивым студентом-москвичом это будет еще лучше, чем с простоватым мальчишкой из Подмосковья.

Но все оказалось совсем не так. Коля втолкнул ее в комнату, усадил на диван и швырнул ей на колени толстый учебник.

– Открой на любой странице и почитай, – велел он.

– Зачем?

– Делай, как я говорю.

Лариса послушно открыла книгу на первой попавшейся странице и прочла два абзаца. Не поняла ничего. И слова встречались знакомые, а все равно непонятно. Она подняла глаза на Колю.

– Ну, прочитала. И что дальше?

– Все поняла? Можешь пересказать своими словами, что там написано?

Пересказать Лариса не могла. Она молча сидела, уставившись на книгу, и не понимала, чего Коля от нее добивается. Совсем не того, о чем она мечтала, уж это точно.

– Значит, не можешь, – констатировал он. – Тогда попробуй эту, может, легче пойдет.

Но и с другим учебником получилось то же самое. Только в нем знакомых слов оказалось намного больше, но смысла Ларисе все равно уловить не удалось.

– Ты думаешь, высшее образование – это так, ерунда на постном масле? – зло спросил Коля. – Думаешь, открыл книжку, прочитал – и все знаешь? Думаешь, каждый, у кого есть мозги, может в институте учиться? Там, кроме мозгов, надо еще железную задницу иметь, тогда, может, что-нибудь и получится. Вот ты с репетиторами занимаешься, родители за тебя платят, а ведь это называется деньги на ветер пускать. Ты что же, дорогая моя, думаешь, что ты научишься правильно запятые ставить и тебя сразу в институт возьмут? Не надейся. Учиться не так легко, как ты себе придумала. И от репетиторов твоих проку никакого не будет, потому что ты и запятые ставить не научишься. А даже если научишься, даже если вступительные экзамены нечаянно сдашь, то после первой же сессии вылетишь из вуза, как пробка из бутылки, потому что на такой уровень, – он ткнул пальцем в лежащий на коленях у Ларисы учебник политэкономии, – у тебя мозгов не хватит. И терпения тоже. Ты же только и умеешь, что попой крутить, а родители на тебя деньги впустую тратят, Лельке лишний раз фруктов не купят, потому что надо платить твоим гребаным репетиторам. Шестьдесят рублей в месяц – это что, по-твоему, шуточки? Ты сидишь у нас на шее, а мать за неделю до зарплаты начинает копейки считать, чтобы всех нас накормить.

– Неправда, – сдавленно пробормотала Лариса, – у вас много денег. Ты специально так говоришь, потому что сердишься. Я же каждый вечер у вас ужинаю, я вижу, как вы кушаете.

– Да? – Коля недобро прищурился. – Ну и как мы кушаем? Всю неделю одни макароны, потому что зарплата у предков только сегодня.

– Неправда! – она с негодованием посмотрела ему прямо в глаза. – Мы всю неделю разное кушали. И пирожки тетя Люба пекла, и плюшки. Зачем ты наговариваешь?

– Разное? Да ты вспомни хорошенько. Вчера были макароны с чесночным соусом. Позавчера – пицца с макаронами. Во вторник – макароны с грибной подливкой. Мама мастерица из самых простых продуктов готовить вкусно и разнообразно, вот тебе и кажется, что еда все время разная, а на самом деле это одни макароны. Одни сплошные макароны! Даже пирожки мама пекла с начинкой из макарон, жареного лука добавила специй каких-то, соусом приправила. Ты небось за обе щеки уплетала и даже не подумала, из чего это приготовлено. У нас всю последнюю неделю ни куска мяса на столе не было. Да если бы не твои кретинские репетиторы, разве мы бы так жили? Ты посмотри, какая Лелька худая и бледная, ей витамины нужны, фрукты, для нее продукты надо на рынке покупать, чтобы хоть какая-то польза была, а на это нет денег, так что шестьдесят рублей в нашем бюджете были бы ой какими нелишними. А все почему? Да потому, что ты вбила себе в голову, что хочешь учиться в институте. Хочешь учиться? Учись на здоровье! Только при чем тут мы? Сиди днями и ночами над учебниками, задницей высиживай знания, а не жди, что придет добрый дядя репетитор и всему тебя научит, а добрая тетя Люба за это заплатит.

– Но ты ведь тоже плохо учишься, – неуверенно проговорила Лариса. – Значит, тебе можно, а мне нельзя? Ты что, лучше меня? Чем?

– Я – другое дело, – усмехнулся Коля. – Предкам со мной не повезло, это точно. Придется им до конца жизни со мной мучиться. Но я – их родной сын. Куда меня девать? Как говорит тетя Тома, мамина сестра, детей обратно не засунешь. А ты? Ты нам всем кто? Почему мы все должны тебя содержать, тебя и твою бабку? С какого перепугу? Да, я понимаю, у тебя тяжело сложилась жизнь, папу посадили, маму убили, так это все когда было-то? Тебе тогда исполнилось десять лет, и мы тебя пожалели и хотели помочь. Просто помочь, понимаешь? По-соседски. Но это же не значит, что наша семья будет тащить вас на себе всю оставшуюся жизнь. В институт она захотела! Вы видели? Даже если случится чудо, ты поступишь и тебя не выпрут после первой же сессии, ты все равно останешься без стипендии, потому что у тебя мозгов не хватит хорошо учиться, и мои предки будут еще пять лет тебя содержать. Ты так себе это представляешь? Или как?

– Но тебя же они содержат, ты взрослый, а живешь за их счет, и ничего, – возразила она.

– Я, дорогая моя, в последний раз попросил деньги у родителей много лет назад. Я сам себя содержу, мне предки в последний раз шмотки покупали, когда я еще в школе учился. Я, между прочим, с детства кручусь, как умею, я уже в пятом классе себе на кино и на мороженое зарабатывал. А вы с Татьяной Федоровной сели нам на шею и ножки свесили. Давай уже, шевелись, крутись, живи сама, тебе шестнадцать исполнилось, иди работай, зарабатывай себе на кусок хлеба, вместо того чтобы с пацанами гулять и все вечера у нас перед телевизором просиживать. Маме-то ничего, она на кухне, а отец уж не знает, куда себя девать, в их с мамой комнате вы сидите, ему ни прилечь, ни отдохнуть, он то к матери на кухню выйдет, то к Лельке в комнату спрячется, но она занимается, он ей мешает, то ко мне в комнату уйдет, хорошо, если меня дома нет, а если я есть? Из-за вас мои предки в собственном доме уже не хозяева, и денег не хватает, и деваться от вас некуда. Мало того, что тебя кормить и учить надо, так еще и одевать.

– Неправда! Мне тетя Люба почти ничего не покупает, я Лелькино донашиваю.

– Да? Ты Лелькино донашиваешь, потому что она носит вещи аккуратно и после нее можно снова бирку навешивать и в магазин сдавать. Так мать лучше бы эти шмотки в комиссионку снесла и деньги получила, а она тебе бесплатно отдает.

Лариса сидела подавленная и не знала, что делать. Все сказанное Колей было для нее неожиданным, она никогда не думала, что причиняет семье Романовых столько неудобств. Бабушка всегда говорила, что у них много денег, они богатые и им ничего не стоит прокормить два лишних рта и купить какую-никакую одежонку. Да и тетя Люба радуется, когда они с бабушкой приходят, улыбается, приглашает к столу, и на этом столе всегда так красиво, приборы сверкают, салфеточки накрахмаленные лежат, как в кино, и еда вкусная, и пахнет аппетитно. Просто невозможно поверить, что у Романовых не хватает денег. А какие красивые вещи у Лельки! Таких в магазине не купишь, наверняка у спекулянтов брали, а значит, с бешеной переплатой. Так что пусть не рассказывают, какие они бедные и несчастные. И духи у тети Любы настоящие французские, «Мажи нуар», по сорок пять рублей. Просто Колька разозлился, что завалил сессию, вот и несет черт знает что, злобу вымещает.

– Ты все врешь, – твердо сказала Лариса. – Ты специально так говоришь, чтобы меня обидеть в отместку за то, что я тебе сказала. Ты тупой и не можешь поэтому нормально учиться, а я смогу.

Он с интересом посмотрел на нее и насмешливо улыбнулся.

– Почему ты думаешь, что я вру? Согласен, может быть, я и тупой. Но только ты-то уж точно не умнее меня, и если я не смог удержаться в институте, то почему ты решила, что ты сможешь?

Вторую часть вопроса Лариса благоразумно пропустила мимо ушей, а вот на первой решила остановиться.

– Я знаю, что ты врешь, потому что Лельке вы покупаете хорошие дорогие вещи. И у тети Любы тоже вещи хорошие. Значит, деньги у вас есть.

– Хорошие вещи? – Коля расхохотался. – Это все Аэлла Константиновна дарит. Вот у нее действительно много денег и возможностей много, она нас подарками заваливает. Да если бы не она, мы бы уже давно по миру пошли с твоими репетиторами. Так что вали-ка ты домой и подумай над тем, что я сказал. И не вздумай никому пожаловаться на меня. Усвоила?

Лариса молча кивнула, поднялась с дивана и вышла из квартиры. Домой она не пошла, поднялась на самый последний этаж, где возле двери на чердак у нее был тайничок, в котором лежали сигареты. В компании она курила открыто, но дома бабка гоняла. На бабку-то было наплевать, пусть бы орала, но ведь она тете Любе наябедничает или дяде Родику, а выглядеть в их глазах Ларисе хотелось прилично.

Через два часа, после четырех выкуренных сигарет Лариса Ревенко вернулась домой с готовым решением.

– Я пойду в школу и заберу свои документы, – объявила она Татьяне Федоровне.

– Зачем это? – перепугалась бабка.

– Отнесу их в вечернюю школу. Пойду работать.

– Да ты чего? – всплеснула руками бабка. – Учись, пока есть возможность. Десятый класс окончишь, в институт поступишь, вон тебе и репетиторов наняли – чего ж не учиться при такой-то жизни. Зачем тебе работать? Накормлена, напоена, одета…

– У меня нет возможности учиться, – оборвала ее Лариса. – Я не могу больше жить за чужой счет, я не хочу сидеть на шее у тети Любы и дяди Родика. Я уже взрослая и могу сама себя прокормить и одеть. Буду учиться в вечерней школе и работать где-нибудь. Хоть дворником пойду дворы мести, а то и к тете Любе на завод попрошусь разнорабочей. Не пропаду.

– Господи, – запричитала Татьяна Федоровна, – да что ж ты такое говоришь-то? Ни у кого на шее мы с тобой не сидим, никому мы не в тягость. Ну что им, лишнего куска хлеба для сироты жалко? У них денег куры не клюют, жрут от пуза, каждый день новое, за все время ни разу не было, чтобы они вчерашнее грели. У них деньжищ видимо-невидимо. И не убудет от них, если они бедной сиротке копеечкой помогут.

– Я все сказала, – холодно произнесла Лариса. – Нет, еще не все. С сегодняшнего дня мы едим только дома. Никаких ужинов у Романовых.

– Да ты что, деточка?! Как же – дома? У них всегда так вкусно и так всего много… А мы-то с тобой на одну мою пенсию не прокормимся. И телевизор у них хороший, по нему кино смотреть одно удовольствие.

– Я повторять не буду. Никаких ужинов, никаких телевизоров. Они не нанимались нас с тобой опекать и развлекать. Они работают, устают, им дома покой нужен, а мы торчим у них каждый вечер, как три тополя на Плющихе. Вот теперь действительно все.

С этими словами Лариса ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

* * *

Четыре месяца, которые прошли между отчислением Николаши из института и его уходом в армию, стали для Любы Романовой непрерывным кошмаром. Больше всего она боялась, что сына отправят воевать в Афганистан. Сын же, казалось, вообще об этом не думал, он пустился во все тяжкие, по нескольку дней не ночевал дома, пару раз приходил избитый, однажды осенью появился без куртки и часов и сказал, что его ограбили, но Люба понимала, что и куртку, и часы он просто-напросто поставил на кон и проиграл. Она отдавала себе отчет в том, что исправить Колю уже нельзя, наказывать поздно, убеждать бесполезно и остается только молиться, чтобы остался живым и здоровым.

После 14 августа, когда вышло постановление Совета Министров СССР о разрешении организации кооперативов по сбору и переработке вторичного сырья, Николаша постоянно говорил о том, что если бы не грядущая служба в армии, он бы сейчас развернулся и заработал кучу денег, у него в голове роились всевозможные проекты, он без конца бегал на какие-то деловые встречи и даже, кажется, стал меньше играть. Родиславу идеи легких заработков не нравились, он считал их опасными и нечестными, но Люба уговаривала мужа не переживать из-за этого: все, что угодно, лишь бы вырвать сына из компании картежников.

Отдельную проблему пришлось решать с Николаем Дмитриевичем, который на протяжении четырех последних лет так и не узнал, насколько плохо на самом деле учится его внук. Деда тщательно оберегали от информации не только о Колиных «хвостах», но даже и о неудовлетворительных оценках, и старый генерал был уверен, что мальчик учится на «хорошо» и «отлично» и получает стипендию, благодаря которой иногда делает дедушке небольшие, но очень приятные подарки вроде дефицитных книг или теплых зимних перчаток. И как при такой ситуации объявить Головину, что Колю забирают в армию?

Пришлось пойти на совершенно беспринципную ложь: с согласия родителей Коля поехал к деду и объявил ему о своем решении взять в институте академический отпуск и пойти на военную службу.

– Я понял, что если не отслужу в армии, то не смогу потом сам себя уважать, – говорил Николай, глядя на генерала честными ясными глазами. – Родина так много мне дала, и я просто обязан отдать ей долг. Образование никуда не убежит. Гораздо важнее стать настоящим мужчиной.

Николаю Дмитриевичу это пришлось по душе, он обнял внука, похлопал по плечу и сказал, что не зря всегда гордился им.

– Я всем говорил, что мой внук меня не подведет и честь семьи Головиных не уронит. Теперь я вижу, что был прав. Ты оказался даже лучше, чем я думал. Спасибо тебе, порадовал старика.

Николай был достаточно циничен, чтобы в этот момент не провалиться от стыда сквозь землю. Он даже не покраснел, он слушал деда вполуха, ему важно было побыстрее «отстреляться» с вынужденным визитом и ехать на квартиру, где в этот вечер намечалась по-настоящему большая игра, от которой Коля многого ожидал.

Наконец наступил ноябрь, и Колю направили нести службу в стройбате. Люба вздохнула с облегчением: слава богу, не Афганистан. Она готова была стойко перенести двухлетнюю разлуку с сыном, лишь бы знать, что он не рискует ежедневно и ежечасно своей жизнью.

Николашу, как человека с незаконченным высшим образованием, поставили после учебки командиром отделения, в котором, кроме него, не было ни одного русского парня – все сплошь выходцы из республик Средней Азии и Закавказья, в основном деревенские, или, как они себя называли, аульские, очень плохо говорящие по-русски, доверчивые, добродушные и трудолюбивые. На их фоне Николай Романов выглядел в глазах старших командиров просто-таки гигантом мысли, которому можно без опасений и излишнего контроля доверить руководство десятком малограмотных солдат. Руководил Коля с удовольствием, дисциплину в отделении поддерживал на должном уровне и проявил недюжинные организаторские способности, за что неоднократно поощрялся и был у себя в части на хорошем счету. Очень скоро прапорщики, старшины и молодые офицеры обнаружили, что рядовой Романов не только отлично несет службу, но еще и отлично умеет скрасить досуг, и вокруг него немедленно образовалась компания картежников. Одних Коля учил премудростям игры, с другими играл всерьез, по-настоящему.

Ему часто давали увольнительные, и Николай использовал их с умом: покупал в сельмаге водку и сигареты и перепродавал солдатам по завышенной цене. Кроме того, находящиеся в подпитии парни готовы были платить за то, чтобы их не поймали в нетрезвом виде и не подвергли дисциплинарному взысканию. И от невыполнения нарядов Романов их прикрывал… Деньги у солдат были, они получали из дома посылки и переводы на имя гражданских лиц, работающих вместе со стройбатовцами, это была всеобщая практика. А коль деньги и продукты были – Николаша всегда мог найти, за что взять мзду. И он брал.

Однажды во время рытья траншеи отделение Романова нашло клад – бидон, доверху набитый царскими червонцами и ювелирными украшениями. В голове у Николая мгновенно возникли десятки комбинаций, как сделать так, чтобы присвоить себе львиную долю находки, разумеется поделившись с кем надо, то есть с командирами. Своих солдат, казавшихся ему тупыми и простодушными, он в расчет не брал вообще, а напрасно, потому что солдаты тоже захотели поучаствовать в дележе, но из-за языкового барьера договориться не смогли, и в результате один из них побежал к командиру батальона жаловаться на несправедливость товарищей. Дело получило огласку, спустить его на тормозах не удалось, обнаружение клада пришлось обнародовать и находку официально сдать государству. Когда встал вопрос о том, кто должен получить причитающиеся двадцать пять процентов, Коля, раздосадованный тем, что «это быдло» нарушило его грандиозные планы, начал вредничать и заявил командирам:

– Мы посоветовались и решили, что нам ничего не надо. Пусть все деньги, которые нам причитаются, пойдут на нужды части, ремонт там сделать, подновить, покрасить, мебель новую в Ленинскую комнату купить. Это будет наш подарок родной армии.

Командиры довольно заулыбались, особенно радовался замполит: будет о чем рапортовать в инстанции, шутка ли – его подчиненные показали такой пример истинного патриотизма!

А Николай Романов ехидно улыбался про себя и нащупывал в кармане спрятанную пару сережек с рубинами и изумрудами. Когда кончится служба, будет с чего начинать собственный бизнес, ведь уже разрешили индивидуальную трудовую деятельность и создание кооперативов в сфере мелкого производства, торговли и услуг. Вот уж он развернется! Налоги, конечно, в законе прописаны огромные, до 65 %, но на то человеку мозги и даны, чтобы придумывать, как ловко и безболезненно обходить законы.

Однако до конца службы еще больше года, и Коля весь погрузился в создание стартового капитала, дабы к собственному бизнесу подойти с хорошим заделом. Найденный клад натолкнул его на мысль об иконах, он стал захаживать в близлежащие сельские церкви, заглядывать к местным деревенским старухам, когда мог – выменивал иконы на выигранные в карты продукты или скупал по дешевке, а иногда и крал. Хранить иконы в казарме и тем более вывозить их из расположения части без помощи командиров он не мог и сколотил преступную группу, в которую, кроме него самого, вошли двое старшин-сверхсрочников и сильно пьющий лейтенант. Дело пошло. Во время увольнительной Коля съездил в райцентр и в сберкассе завел книжку, на которую впоследствии регулярно клал деньги.

Люба и Родислав ничего этого не знали и даже не подозревали, чем их сын на самом деле занимается во время службы. Коля старался выглядеть примерным сыном и добросовестно писал домой письма, которые сделали бы честь политчасти Кремлевского полка. Более того, задолжавшего ему командира взвода он попросил в счет долга походатайствовать перед комбатом, а еще лучше – перед замполитом части о том, чтобы тот написал генерал-лейтенанту Головину, каким хорошим воином и защитником Отечества проявил себя его внук Николай Романов. Письмо было отправлено, в Москве многократно прочитано вслух и произвело должный эффект: дед гордился, родители успокоились.

* * *

После ухода сына в армию в жизни Романовых наступило благостное затишье. Больше не нужно не спать ночами и волноваться о Коле и не нужно терпеть ежевечернее присутствие назойливых соседок. Более того, не нужно платить за Ларисиных репетиторов. Люба и Родислав вздохнули свободнее.

Татьяна Федоровна и ее внучка перестали приходить как раз в тот момент, когда Коля объявил, что завалил экзамен и его вызывали к декану и предупредили о неминуемом отчислении. Люба впала в такое отчаяние, что даже не заметила отсутствия Ларисы и старухи Кемарской. В тот вечер все разговоры вертелись только вокруг одной темы: Колю выгнали из института, и теперь, если ничего срочно не предпринять, его заберут в армию и могут отправить на войну, на ту самую войну, с которой вот уже сколько лет возвращаются цинковые гробы. Люба позвонила Аэлле, та обещала переговорить с ректором, два дня прошло в тревожном ожидании, потом Аэлла сообщила, что ректор выражает сожаление, но ничем помочь не может. Студент Романов хронически не успевает по всем дисциплинам и постоянно прогуливает, его давно уже взяли на заметку и в учебном отделе, и в комитете комсомола, и нет никакой возможности выгородить его после пяти неудовлетворительных оценок подряд. Пока у Коли были один-два «хвоста» в сессию, авторитет ректора еще мог что-то сделать, но теперь ситуация безвыходная.

Только дней через шесть-семь Люба спохватилась, что во время ужина за столом сидит меньше едоков, чем обычно. Она позвонила Татьяне Федоровне и с тревогой спросила, почему они не приходят, не случилось ли чего, все ли здоровы.

– А чего нам сделается, – как-то недовольно проговорила Кемарская, словно Люба была перед ней виновата. – Живем, не тужим. Ларка-то моя чего удумала: забрала документы из школы, от репетиторов отказалась, хотя им до конца месяца уплочено, буду, говорит, работать и в вечерней школе доучиваться. Ну? Это что такое? Ты бы поговорила с ней, Любочка, объяснила бы, что надо учиться, пока молодая, наработаться-то успеет еще. Да и какой из нее работник? Один ветер в голове. Она ж совсем еще дитя, сиротиночка несчастная, некому о ней позаботиться, матери нет, отца нет, вот и придется горбатиться с малых лет. У нее и так детства, считай, не было, одни сплошные несчастья. Так ты поговоришь с ней?

Люба была так измучена и переживаниями за сына, и финансовыми трудностями последнего года, что не нашла в себе сил быть вежливой и соответствовать ожиданиям соседки. Но и сил сказать правду у нее тоже не было.

– Хорошо, я с ней поговорю. Попросите ее зайти к нам сегодня, – устало ответила она.

Лариса появилась примерно через полчаса, строго одетая, с напряженно сжатыми губами.

– Что, бабка нажаловалась? – прямо с порога спросила она вместо приветствия.

– Проходи, Лариса. – Люба уклонилась от прямого ответа. – Давай мы с тобой чайку попьем и поговорим. Бабушка беспокоится за тебя, за твое будущее, и нельзя ее в этом упрекать. Она тебя очень любит.

– Я все равно пойду работать, – упрямо заявила девушка, усаживаясь за стол. – И вы меня не отговаривайте, у вас ничего не выйдет.

– А я и не собираюсь тебя отговаривать, – улыбнулась Люба. – Знаешь, когда мне было чуть меньше, чем тебе сейчас, у меня состоялся очень интересный и очень важный разговор с моей старшей сестрой, с тетей Тамарой. Она мне тогда сказала, что нужно жить собственным умом и идти своей собственной дорогой, а не той, которую для тебя придумали и вымечтали твои родители. Она сказала, что самое главное – это сохранить себя, свою душу, свою личность, а сделать это можно только тогда, когда ты сам принимаешь решения и выполняешь их, а не слушаешь, как покорная овца, что за тебя решили другие люди. Твоя бабушка этого, наверное, не понимает, потому и старается за тебя решить, как тебе жить и чем тебе заниматься. А я уважаю твое решение и, если будет нужно, помогу тебе его выполнить. Тебе нужна моя помощь?

– Так вы что, не ругаетесь? – изумилась Лариса.

– Конечно, нет. Наоборот, я радуюсь, что у тебя есть собственные желания и ты стараешься идти собственным путем. Так чем я могу тебе помочь?

– Скажите бабке, чтобы отстала.

– Скажу, – со смехом пообещала Люба. – Правда, я не уверена, что это поможет, но я постараюсь, чтобы она меня поняла. Что еще?

– А к вам на завод поможете устроиться?

– К нам на завод? Кем?

– Да кем угодно. Разнорабочей какой-нибудь. Мыть, убирать, подать, принести. Я же ничего не умею. Но я научусь, честное слово.

– Хорошо, это я могу. Завтра я поговорю в отделе кадров, узнаю, есть ли у нас вакансии, и вечером тебе скажу. Чем еще тебе помочь?

– Спасибо, – твердо ответила Лариса, – больше ничего не нужно. Дальше я сама. Я справлюсь, вот увидите.

После этого разговора Люба подумала о том, как быстро, буквально в один момент, повзрослела эта девочка, которую она привыкла считать малышкой. Но о причинах таких перемен не задумалась – не до того ей было.

– Надо обязательно помочь Ларисе, – говорила она Родиславу. – Вот ведь молодец девчонка, я, честно сказать, не ожидала от нее такой самостоятельности. Надо же, отказалась от репетиторов, от общеобразовательной школы, решила сама зарабатывать. Как ты думаешь, куда бы ее устроить, чтобы работа была не совсем уж черной и чтобы была хоть какая-то перспектива? Может, с Аэллой поговорить?

– Можно, но я не думаю, что Ларисе это подойдет. Что Аэлла ей предложит? Санитаркой в стационаре. Чтобы там говорить о перспективах, Ларисе нужно будет поступать в мединститут или хотя бы в медучилище, сдавать химию и биологию, а этого она точно не потянет. У нее хоть одна четверка когда-нибудь по какому-нибудь предмету была?

– Ну, ты это зря, – возразила с улыбкой Люба. – У нее благодаря репетиторам за девятый класс четверки по русскому и литературе, а по черчению в седьмом классе даже пятерка была и свидетельство чертежника, правда, самого низкого уровня, но с правом работы. Лариса очень хорошо чертила, красиво, аккуратно, чертежный шрифт у нее был – заглядение, буковка к буковке, лучше, чем в учебнике. И пространственное воображение хорошее.

– Да? – обрадовался Родислав. – Тогда имеет смысл поговорить с Андрюхой Бегорским, пусть пристроит ее чертежницей в своей конторе. Он же все-таки главный инженер, у него есть возможности. А что? Это идея! И работа чистая, и перспективы образования и профессионального роста есть. Лариса будет постепенно повышать категорию, а там, глядишь, и до техникума дело дойдет. И Андрюха за ней присмотрит, и нам с тобой спокойнее. Он и насчет премиальных или прогрессивок будет начеку, не даст девчонку в обиду.

На следующий же день Родислав позвонил Бегорскому и попросил помочь молоденькой соседке, у которой так трагично сложилась судьба и которую они с Любой все последние годы опекают. Андрей пообещал помочь, и уже через две недели Лариса Ревенко приступила к работе чертежника в конструкторском бюро завода, где главным инженером был Андрей Сергеевич Бегорский.

– Только предупреди свою девочку, что с дисциплиной у меня строго, – сказал Андрей Родиславу. – Никаких немотивированных отлучек с рабочего места быть не может. И пусть не вздумает отпрашиваться и врать, что у нее болит зуб и ей надо к стоматологу. Я все равно проверю, не посмотрю на то, что она – твоя протеже, я проверяю всех и во всем, именно поэтому мое подразделение работает как часы, без сбоев и без нарушения графиков. И если поймаю Ларису на вранье – выгоню сей же час, рука не дрогнет, несмотря на все ее трагические обстоятельства. Я могу смириться с глупостью или с ошибкой, но вранья я не терплю ни в каком виде.

Родислав провел с Ларисой воспитательную беседу, объяснил, что работа у Бегорского – это ее шанс сделать карьеру и другого такого шанса с ее знаниями больше не будет, поэтому надо быть старательной, аккуратной, дисциплинированной и честной. Характер у ее будущего начальника тяжелый, бескомпромиссный, и Ларисе лучше не рисковать. Девочка кивнула, поблагодарила и заверила Родислава, что все поняла и ему за нее стыдно не будет.

К чести Ларисы надо заметить, что она действительно очень старалась, по крайней мере в работе, и хотя с учебой в вечерней школе дело не особенно ладилось, у Бегорского к новенькой чертежнице пока претензий не было.

Прошла осень, отпраздновали Новый 1987 год, получили от Ларисы скромные подарки, купленные на честно заработанные деньги, от Николая приходили вполне оптимистичные письма, одним словом, жизнь стала успокаиваться и даже как будто налаживаться. Конечно, в этой жизни по-прежнему были Лиза и ее дети, но к наличию второй семьи и Родислав, и Люба как-то вроде бы и привыкли, и перестали воспринимать ее как катастрофу. Отдаваемые Лизе сто рублей проделывали в бюджете ощутимую брешь, но и это стало привычным и поэтому менее заметным.

И Люба, и Родислав Романовы искренне считали, что у них все очень хорошо.

* * *

Молодой мужчина в модных джинсах-«пирамидах» и блузоне на кнопках сидел со скучающим видом во дворе дома, где жили Романовы. Иногда он вставал и подходил к застекленному стенду, на котором висела газета «Московские новости», читал несколько минут, стараясь при этом стоять так, чтобы видеть ведущую во двор с улицы арку, и возвращался на свою скамейку. Глаза его зорко цеплялись за каждого проходящего мимо, при этом на мужчин он смотрел настороженно, а на представительниц прекрасного пола – с нескрываемым удовольствием. Его радовало, что в одежде женщин появились новые краски, ему нравились розовые, голубые и желтые платья, которые шились в недавно разрешенных и быстро множащихся кооперативных ателье. Он хорошо помнил, как раньше, точно так же часами просиживая на скамейке и наблюдая, он никогда не мог с уверенностью сказать, проходил мимо него какой-то человек или нет, – до того все были одинаково и безлико одеты, до того монотонными были цвета платьев, курток и свитеров, до того однообразным был их покрой. Теперь – другое дело, и вот эту девушку в бледно-зеленой кофточке и брюках-«бананах» он уже не забудет и ни с кем не перепутает. Симпатичная девушка, жаль, что у него нет времени ею заняться.

Настороженность же наблюдателя по отношению к мужчинам объяснялась тем, что в этом районе с недавних пор объявился сексуальный психопат, подкарауливающий девочек-подростков и совершающий с ними в лифте развратные действия. На него в местной милиции лежало уже девять заявлений, а поймать пока никак не могли. Наблюдателя это очень беспокоило. Информацию держали в секрете от населения, так было принято в те времена, но у мужчины в джинсах и блузоне давно уже сложились добрые и вполне доверительные отношения с заместителем начальника районного управления внутренних дел. Этот начальник курировал оперативно-розыскную деятельность и по дружбе не только рассказал о маньяке, но даже сообщил мужчине приметы предполагаемого преступника.

Мужчина зевнул и на несколько секунд устало прикрыл глаза. Он не выспался, накануне смотрел свою любимую передачу «До и после полуночи», поздно лег, а поднялся в половине шестого и в семь утра уже находился на своем посту – сидел на скрытой в кустах скамейке во дворе дома Романовых. Он не беспокоился о том, что его запомнят или обратят на него внимание, он не делал ничего плохого, просто сидел и смотрел. Правда, иногда, примерно раз в два часа, он уходил минут на двадцать, сидел в машине, припаркованной в соседнем дворе, и возвращался на скамейку полностью преображенным. Узнать его было совершенно невозможно. С утра у него был вид типичного «металлиста» с длинными волосами, в кожаной куртке с «шипами» и с проклепанными напульсниками, в полдень он был в белоснежной водолазке и кожаном пиджаке – эдакий преуспевающий директор какого-нибудь совместного предприятия, а сейчас выглядел обыкновенным модно одетым молодым мужчиной, не обремененным государственной службой.

Лелю Романову мужчина заметил сразу же, едва та показалась из-под ведущей с улицы арки. Мужчина невольно улыбнулся, девочка нравилась ему всегда сосредоточенным выражением нежного личика и необыкновенно серьезными темно-серыми глазами. Даже когда она шла с подружками и оживленно болтала, во всем ее облике проступало нечто печальное и не по-детски тихое. «Хотя не такая уж она маленькая, – подумал про себя мужчина-наблюдатель. – Ей уже почти пятнадцать лет. Слишком высокая для своего возраста, но такая хрупкая и тихая, что выглядит младше. Забавный парадокс…» Он не успел сформулировать суть парадокса и резко вскочил со скамейки: позади Лели, в нескольких шагах от нее, двигался мужчина, поразительно соответствующий словесному портрету маньяка – растлителя несовершеннолетних. Невысокий, худой, чуть сутуловатый, с впавшими щеками и прилизанными волосами, в свободном, наглухо застегнутом плаще, с засунутыми в карманы руками, он шел за девочкой, глядя себе под ноги. Со стороны могло бы показаться, что это обыкновенный человек, идущий по своим делам и о чем-то напряженно думающий, но мужчина-наблюдатель точно знал, что это не так.

Леля потянула на себя дверь и скрылась в подъезде, человек в плаще ускорил шаг и через пару секунд вошел следом за ней. Мужчина в блузоне и джинсах-«пирамидах» быстро подошел к двери и, прыгая через две ступеньки, взлетел к лифту, медленно спускающемуся с верхнего этажа. Леля стояла спиной к нему. Человек в плаще был рядом с ней. Он оглянулся, увидел наблюдателя, лицо его нервно дернулось. Подошел лифт, Леля повернула ручку и открыла зарешеченную дверь. Лифт был маленьким, тесным.

– Поместимся? – лучезарно улыбаясь, спросил мужчина-наблюдатель.

Леля вошла в лифт и молча стояла, вжавшись в угол. Она была такой худенькой для своего роста, что двое взрослых мужчин вполне могли бы поместиться в кабине вместе с ней.

– Боюсь, что нет, – резко ответил человек в плаще. – Вы подошли позже нас, и вам придется подождать или подняться пешком. Правда же, девочка?

– Я могу уступить, – дрожащим голосом ответила Леля. – Я подожду, а вы поднимайтесь.

– Ну уж нет, – возразил человек в плаще. – Мы с тобой пришли первыми, мы и поедем.

– Конечно, поезжайте, – весело произнес наблюдатель и добавил, понизив голос и пристально глядя в глаза маньяку: – Тем более что я тебя видел и хорошо запомнил.

Где-то наверху хлопнула дверь, послышались торопливые шаги и голос:

– Карма, гулять, быстро.

Человек в плаще вздрогнул и рванулся вниз по ступенькам к двери подъезда. Наблюдатель крепко ухватил его за предплечье и, придерживая, вывел на улицу. Мужчина пытался вырваться, но сил у него было явно меньше.

– Не дергайся, – прошипел наблюдатель, – а то все мозги вышибу, сукин ты сын.

– Что вы пристали ко мне? – пытался возмутиться человек в плаще. – Что вам надо? Что вы себе позволяете?

– Я сейчас себе и не такое позволю, – пообещал сквозь зубы наблюдатель.

Он затащил свою жертву в кусты, на ту самую скамейку, на которой провел столько часов. Детскую площадку во дворе давно ликвидировали, теперь здесь были гаражи, и странную парочку никто не заметил.

– Документы показывай, – потребовал наблюдатель.

– С какой стати? Вы кто такой?

– Не твое собачье дело, – убедительно ответил наблюдатель, выдвигая совершенно неопровержимый аргумент – удар в челюсть.

Человек в плаще взвыл и упал. Наблюдатель быстро обшарил его карманы, но никаких документов не обнаружил. Нанеся еще пару точных ударов в область паха, он со спокойной злостью сказал:

– Имей в виду, я тебя за десять километров учую. Рожу твою поганую я теперь никогда не забуду. Еще раз увижу, что ты за девчонками в лифт лезешь, – убью сразу, даже милицию вызывать не стану. Ты все понял, ублюдок? Шагай домой и завяжи себе член бантиком, чтобы он тебя не беспокоил и не навевал неправильных мыслей.

Наблюдатель ни секунды не сомневался в своей правоте и в том, что лежащий на земле у его ног мужчина действительно тот самый маньяк. Он казался себе настоящим героем, который уберег девочку от страшного стресса. Ну что ж, свою задачу он выполнил. Наблюдатель радовался удаче и гордился собой.

* * *

– Какого лешего он вмешался?! – возмущался Ворон. – Нет, ты только представь себе, как славно могло бы получиться, если бы этот крендель в «пирамидах» не сунулся к лифту! Сверху как раз в этот момент спускался мальчик, который Леле нравится, но с которым ей никак не удается познакомиться. Помнишь, я тебе рассказывал? Его зовут Вадим, у него большая овчарка, он с ней во дворе гуляет. Леля робкая девочка, она первой не может заговорить, вся в мать, Люба в ее возрасте тоже такой была, а Вадим ее пока не замечает. Представляешь, какая роскошная возможность для них была бы познакомиться? Леля пугается, кричит, зовет на помощь, Вадим натравливает на маньяка собаку, спасает Лелю… Прямо как в кино! А тут этот, будь он неладен. Ну чего он лезет? Чего ему надо?

– Ты меня спрашиваешь? – скептически осведомился Камень. – Это ты должен мне рассказать, кто это такой, чего он лезет и что ему надо. Откуда он вообще взялся?

– На скамейке сидел, – дал Ворон исчерпывающую информациию. – С самого утра. Несколько раз отходил пописать, купить водички и переодеться. Еда у него была с собой, он бутерброды ел.

– И ты считаешь, что это ответ? – рассердился Камень. – Почему он сидел на скамейке? Для чего он переодевался? С тобой сериал смотреть – все равно что детектив читать, у которого последние десять страниц вырваны. Читаешь как дурак, читаешь, а самого главного так и не узнаешь. Ну что ты на меня так смотришь? Что, я не прав?

– Не знаю, прав ты или нет, а только браниться не надо, – обиженно ответил Ворон. – Чего ты ко мне цепляешься? Что я тебе, Фигаро здесь, Фигаро там? У нас есть цель, у нас есть главные персонажи, и нечего меня гонять за каждым встречным-поперечным, эдак мы вообще никогда до конца не досмотрим. То ты меня донимал с мужиком, который перед зданием суда торчал, когда Геннадия судили, то грузина того тебе подавай, который Кольку от драки спас и его дружков в ресторане водкой поил, то теперь про этого Робин Гуда недоделанного ты хочешь знать. Нельзя так разбрасываться, мы должны быть целеустремленными.

Камень с нескрываемым любопытством взглянул на друга и пошевелил бровями. Движение было едва заметным, но при ограниченных возможностях мимики вполне достаточным, чтобы выразить мысль: «Что это ты, парень, так расхрабрился?» Ворон все заметил и правильно прочитал, поэтому подбоченился, насколько позволяло еще пока не зажившее крыло, и с вызывающим видом объявил:

– А я тебя предупреждал, что у меня движение протеста.

– Как? – изумился Камень. – Оно еще не закончилось? Я думал, мы это давно проехали. Послушай, нельзя же так долго топтаться на одном месте, это прямо какой-то застой получается. Ты попротестовал немножко – и хватит уже, давай сериал смотреть.

– Ты никогда меня всерьез не принимал, – не на шутку разобиделся Ворон. – Ты меня полностью закабалил, ты меня поработил. А моя внутренняя сущность рвется к свободе и независимости.

– Внутренняя сущность – это душа, что ли? – с улыбкой осведомился Камень.

– Ну, пусть душа, если тебе так понятнее.

– Твоя душа всю жизнь рвется только к одному – к романтической любви. Я тебя, слава богу, не одну тысячу лет знаю. Так что не надо мне тут развивать идеи либерализма и демократии. Всё, птица, кончай базар, ты меня утомила. Даже акции протеста должны иметь свои пределы.

– Почему? – живо заинтересовался Ворон, сразу же забыв о своих амбициях.

– Потому что в противном случае протестующие во имя демократии превращаются в диктаторов, то есть в свою противоположность. Они так поглощены самой идеей протеста, что перестают замечать все остальное и пытаются это самое остальное полностью подчинить своему протесту.

– Я не очень понял, – растерянно проговорил Ворон.

– Ну, это для тебя сложно. Со временем поймешь. Вы, папаша, не отвлекайтесь, вы рассказывайте.

– Да я все уже рассказал, что знал.

– А про того, переодетого?

– Я же сказал, что не знаю, – огрызнулся Ворон. – Я тебе честно признался, а ты мне печень выедаешь. Ну не знаю я! Ты хочешь, чтобы я опять влез в этот последний эпизод и последил за ним? Ты к этому ведешь?

– Именно.

– Все-таки ты злой, – печально констатировал Ворон. – Ты же знаешь, что я точно туда не попаду. Ты же знаешь, что у меня нет таких способностей, как у этого гада замшелого. Зачем ты пытаешься лишний раз унизить мое достоинство?

– Извини, – усмехнулся Камень, – я не подозревал, что для тебя это так болезненно. Так что там с переодетым-то?

– Ты негодяй! – выкрикнул Ворон. – Ты неблагодарная бессердечная скотина! Чего ты от меня добиваешься? Чтобы я признал свою ошибку?

– Да больно нужны мне твои признания, – фыркнул Камень. – Я добиваюсь от тебя вразумительной информации. Ладно, забыли и проехали. Но в следующий раз будь, пожалуйста, повнимательнее. Кто-то же все эти годы следит за Романовыми, а мы с тобой так и не знаем, кто и зачем.

Ворон обрадовался, что на этот раз все обошлось без кровопролития. Он и сам понимал, что с этим переодевающимся наблюдателем что-то не так и надо было бы проследить за ним, но это означало бы потратить еще какое-то время, и, вполне возможно, время немалое, а ему так не терпелось вернуться к Камню, рассказать об увиденном, поде-литься своим возмущением и, самое главное, попросить… Просить он боялся, но в то же время надеялся, что просьба его будет услышана. Ему так хотелось, чтобы все было по-другому!

– Камешек, а Камешек? – осторожно приступил он к главному.

– Ну, что еще?

– А ты согласен, что если бы не переодетый, то Леля могла бы познакомиться с Вадимом?

– Наверное, могла бы. Но ведь не познакомилась.

– В том-то и дело, – вздохнул Ворон. – А правда же, было бы хорошо, если бы они познакомились? Он ей так давно нравится, она о нем все время мечтает, даже стихи об этом пишет. Надо бы помочь девочке. Чего же ей так страдать?

– Ты что имеешь в виду? – нахмурился Камень, почуяв недоброе.

– Ну… это самое… Ну, ты сам знаешь, – смутился Ворон.

– Нет!!! Не смей мне этого предлагать! Не смей даже думать об этом!

– Ну, Камешек, миленький, – взмолился Ворон, – ну пожалуйста, я очень тебя прошу! Ведь так будет лучше для всех.

– Для кого – для всех?

– Для Лели. Она же так этого хочет.

– Еще для кого? – требовательно спросил Камень.

– Для Вадима.

– Это еще почему? С чего ты решил, что для Вадима это будет хорошо?

– Ну как же, Леля такая чудесная девочка, такая талантливая, неординарная, красивая. Ему с ней хорошо будет. Она будет его любить, будет ему стихи посвящать, а он будет радоваться и гордиться.

– Ага, потом они поженятся, будут жить долго и счастливо и умрут в один день, – насмешливо добавил Камень. – В твоей тупой башке нет ничего, кроме дешевой романтики, которой ты набрался непонятно где.

– Очень даже понятно где, – с достоинством возразил Ворон. – В книгах. Ты же знаешь, я почитать люблю, где брошенную или просто забытую книжку увижу – обязательно остановлюсь и почитаю. Если бы можно было оттуда сюда книги забирать, я бы ограбил какую-нибудь библиотеку и целыми днями читал бы. Чем тебе моя идея не нравится? По-моему, очень хорошая идея.

– Идея плохая, и ничего хорошего в ней нет, – отрезал Камень. – Реальность менять нельзя. Это закон.

– Но законы же можно нарушить. Ну совсем чуть-чуть, а? Пусть этого переодетого не будет, пусть маньяк начнет приставать к Леле, а Вадим с собакой ее спасет. А, Камешек?

Камень угрюмо молчал. Ворон спрыгнул с ветки и подковылял поближе, к тому самому месту, где у Камня располагалось ухо.

– Я же знаю, ты понемножку нарушаешь закон, – еле слышно прошептал он. – Ты никогда не признаешься, но мне-то все известно. Я иногда случайно попадаю туда, где уже был, и вижу – там все по-другому. Значит, ты наколдовал. Скажешь, нет?

Камень по-прежнему хранил молчание. Ворон пощекотал крылом каменный нос и переместился к другому уху.

– Я же не прошу тебя о глобальных переменах, я не хочу, чтобы в какой-нибудь стране выбрали другого короля…

– Президента, – машинально поправил его Камень.

– Да один хрен, я все равно ничего такого не прошу. Я даже не прошу, чтобы ты оживил мертвого. Я прошу о малости – о том, чтобы мальчик познакомился с девочкой, потому что им обоим от этого будет лучше.

– Это неизвестно, – сухо заметил Камень. – Может быть, им будет только хуже. Например, Леля Вадиму не понравится, он и дальше не будет обращать на нее внимания, у него вообще, может быть, есть другая девочка. Сколько ему сейчас лет?

– Семнадцать или около того. Может, шестнадцать.

– Ну вот, самое время с девочками крутить. У него есть девочка, и наша Леля ему на фиг не нужна. Пока что Леля тихо страдает и мечтает о нем, стихи пишет, вот и пусть пишет. А вдруг благодаря нашим переменам ей придется бешено ревновать и страдать еще больше? Так что еще неизвестно, будет ли кому-то лучше от этих перемен.

– Да не может Леля Вадиму не понравиться! – горячо зашептал Ворон. – Она такая чудесная, такая необыкновенная, ты просто не понимаешь, потому что никогда ее не видел своими глазами. Ты мне поверь, наша Леля – чудо.

– Хорошо, – согласился Камень. – Допустим, ты прав и Леля мальчику понравится. Но что делать, если у него отношения с другой девочкой? Ему придется ее обманывать? Или бросить ее? Она будет страдать. А с какой стати я буду делать так, чтобы она страдала? Ты хочешь сделать хорошо для Лели за счет других людей, которым будет плохо. Это неправильно. И не уговаривай меня. Я ничего менять не стану. Вот как сложилось – так пусть и будет.

– Леля страдает, – жалобно проныл Ворон.

– Пусть страдает, – равнодушно ответил Камень.

– Так ведь жалко же…

– Мне не жалко. И тебе не должно быть жалко. Это люди, у них своя жизнь, свои песни, и они их поют, как умеют. А мы с тобой – не люди, у нас жизнь другая, и не нам с тобой судить, что там в их жизни хорошо, а что плохо. Тем более жизнь у них короткая, а у нас с тобой бесконечная, и мы их никогда не поймем. Мы можем только развлекаться, глядя на то, как нелепо они распоряжаются своей короткой жизнью.

– Ты злой, – снова констатировал Ворон, на этот раз с упреком.

– Да, я недобрый, – согласился Камень.

– Ты жестокосердный.

– Я – философ, который смотрит на людей из вечности.

– Интересно ты рассуждаешь! – возмутился Ворон. – А что же, по-твоему, я делаю из вечности?

– А ты людей любишь. И в этом принципиальная разница между мной и тобой.

* * *

Это был обыкновенный воскресный обед, на который, как всегда, приехал Николай Дмитриевич. Стоял солнечный морозный декабрьский день, Москва готовилась встречать Новый год, от елочных базаров веяло запахом свежей хвои, к прилавкам магазинов, где для плана к концу года «выбросили» дефицитные товары, тянулись длинные оживленные очереди, и повсюду шло обсуждение насущных предпраздничных вопросов: с кем встречать, что подать на стол и что надеть.

Настроение в семье Романовых было приподнятым: только недавно они порадовались за Андрея Бегорского, которого после введения хозрасчета и самофинансирования выбрали директором завода, где он был главным инженером, а теперь и Тамара преподнесла приятный сюрприз: она оформила все необходимые разрешения на занятие индивидуальной трудовой деятельностью в сфере парикмахерских услуг. Звучало это ужасно казенно, но все понимали, что на самом деле отныне для творческих устремлений Тамары не будет никаких преград. У нее теперь нет начальников, с этого момента она сама себе хозяйка. Помимо всего прочего, это означало, что она сможет приезжать в Москву когда захочет, а не тогда, когда ее отпустит заведующая. Этому последнему обстоятельству Люба радовалась больше всего. Ей очень не хватало любимой сестры, она скучала по Тамаре и каждый раз с нетерпением ждала возможности уединиться с ней и поговорить. И каждый раз ей казалось, что наговориться всласть им все равно не удалось. Тамара приезжала редко, запись к ней была очень плотной, и заведующая отпускала своего лучшего мастера только в отпуск, даже несколько дней за свой счет брать не разрешала. «Теперь все будет иначе!» – ликовала Люба.

Николай же Дмитриевич отнесся к этой новости сдержанно и даже как будто с неудовольствием.

– Как бы Томка вразнос не пошла, – сказал он, покачав головой. – Все-таки одно дело – государственное предприятие, там и дисциплина финансовая, и администрация, и совсем другое дело – полная свобода. Народ у нас к свободе не приучен, сразу с тормозов сорвется и в анархию скатится. Боюсь я за Томку, нарушит что-нибудь и сама не заметит, как под судом окажется. Не надо бы ей этой свободы, неизвестно еще, чем она обернется. Законы свежие совсем, сырые еще, необкатанные, как их применять – никто не знает, идет полный разнобой, одни считают, что так, другие – что сяк, третьи – что эдак, Томка-то в этом не разбирается, наколбасит чего-нибудь. Закон надежен только тогда, когда у него есть развитая инфраструктура, есть практика применения, есть подзаконные акты и инструкции с разъяснениями, есть службы, которым вменено в обязанность следить за его выполнением. А пока ничего этого нет, я не могу быть спокойным за Тамарку.

– Да перестаньте, Николай Дмитриевич, – успокаивал тестя Родислав, – Тамара у нас умница, ничего она не наколбасит и вразнос не пойдет. Наколбасить может жадный человек, падкий на легкую наживу, а Тома ведь не такая, для нее главное – творчество, поиск нового, красота, а вовсе не деньги. Не волнуйтесь за нее, все будет в порядке.

– Твоими бы устами да мед пить, – усмехнулся Головин. – Если человек умный, это еще не гарантия того, что он не наделает глупостей. Вон Леонид Ильич – ведь неглупый был мужик, и незлой, и не подлый, а сколько наворотил? Юрку Чурбанова поднял, в замминистры пристроил, а что получилось? Арестовали Чурбанова и под суд отдали. За дело или нет – другой вопрос, не нам с тобой судить, но то, что руководителем он был хреновым, это неоспоримый факт. И то, что он положением своим пользовался внаглую, – это тоже факт. Не поставил бы его Леонид Ильич на эту должность – парень не сидел бы сейчас. Я все понимаю, Брежнев ради дочери старался, я тоже ради Любки тебе с Академией помог в свое время, но выпихнуть рядового майора в генерал-полковники – это уж слишком. Конечно, у Чурбанова тормоза и отказали. Что «на земле»-то об этом говорят?

– Да ничего особенного, – пожал плечами Родислав. – Ребятам «на земле» на самого Чурбанова плевать, почти никто из них лично его не знал, но тут важна тенденция. Сначала Щелокова, личного друга Брежнева, сняли, уголовное дело против него возбудили, теперь зятя арестовали, никто не понимает, что будет дальше. Начинается новая эпоха, но неизвестно, это будет эпоха репрессий или позитивных изменений. А вы сами как думаете?

– Родька, ну ты сам подумай, какие могут быть позитивные перемены? То есть тенденция к переменам очевидна, но добра от них ждать не приходится. Ведь ты посмотри, что происходит: на Пленуме ЦК Ельцин выступает с критикой в адрес Горбачева и Лигачева. Виданное ли это дело, чтобы первый секретарь Московского горкома партии открыто выступал против Генсека? Конечно, месяца не прошло – и его сняли на Пленуме горкома. Но как сняли! Тексты выступлений держат в секрете, кто что говорил – неизвестно, по стране ходят слухи, что Горбачев пообещал Ельцину не допускать его до политики, люди читают стенограмму Пленума в самиздатовских списках и строят догадки на пустом месте. Ты сам-то читал?

– Нет, – соврал Родислав, который эту самую самиздатовскую стенограмму, разумеется, прочел.

– Вот и я не читал. Хотя я член партии с тридцать девятого года, то есть почти пятьдесят лет. Мне даже представить трудно, как это так может быть: мне, генерал-лейтенанту, члену партии с полувековым стажем, недоступна стенограмма выступления первого секретаря горкома. Раньше такого быть не могло. И раскола партии быть не могло. А теперь, видите ли, с одной стороны Горбачев с Лигачевым, с другой – Ельцин с Яковлевым. Оппозиция, понимаешь ли. И широкие слои населения ее поддерживают. То есть что получается? Население поддерживает тех, кто идет против Горбачева, который начал перестройку и сделал возможным раскол в партии, то есть дал свободу. А народ этой свободой вот так своеобразно и неблагодарно воспользовался. Нет, Родька, ни к чему хорошему это не приведет. Сначала раскол в партии, потом раскол государства.

– Ну что ты, папа, – вмешалась Люба, – о каком расколе государства ты говоришь? Ты что имеешь в виду? Отделение союзных республик? Этого никогда не произойдет. Уж поверь мне как экономисту. Экономики республик так тесно завязаны одна на другую, что отделение приведет к полному коллапсу. Никто в здравом уме на это не пойдет. У нас же есть регионы, которые совсем или почти совсем ничего не производят и полностью дотируются из центра, на что они жить-то будут, если отделятся?

– А они об том и думать не станут, – отрезал Головин. – Они за свободой погонятся, за суверенитетом. Вот посмотришь. Свобода, дочка, – это страшный наркотик, кто его попробовал, у того полностью мозги отшибает, он уже ни о чем думать не может, кроме свободы, ни о деньгах, ни о рабочих местах для народа, ни о хлебе насущном. Только о свободе и независимости. В мировой практике примеров – сотни. Местная власть хочет независимости от вышестоящей власти, а на деле получается, что это оборачивается независимостью власти от собственного народа и его нужд. И если мы будем идти тем путем, которым сейчас идем, то обязательно к этому придем, это я вам точно говорю.

– Николай Дмитриевич, ну что ж вы так мрачно на жизнь смотрите? – рассмеялся Родислав. – Сейчас дан толчок развитию экономики в новом направлении, поощряется творческая инициатива, самостоятельность, кооперативы создаются, чтобы обеспечить население товарами и услугами, разве это плохо? Теперь хоть модную одежду можно купить, не то что раньше. А в кооперативных кафе кормят очень вкусно. Хотя, конечно, дороговато. Ну что ж, люди получают деньги за свой труд. У тебя вкуснее и продукты лучше – к тебе придут посетители, и ты больше заработаешь, чем тот, у кого повар – прохиндей. Все по-честному. Ты сшил платье более старательно, у тебя закройщик и швея лучше, ты денег на хорошую ткань не пожалел – у тебя купят, а у твоего соседа-халтурщика – нет, то есть ты заработаешь, а он останется в пролете. Тоже справедливо. Что вас так пугает?

– Да не шмотки меня пугают и не кооперативные шашлычные, черт бы с ними, пусть будут, если они людей одевают и кормят. Меня другое волнует: чтобы открыть собственный цех или кафе, нужны деньги. Откуда они взялись? Ведь ты посмотри, по всей стране кооперативы растут как грибы после дождя. Это что, у нас население всю жизнь деньги в кубышку складывало? Да ничего подобного! Это левые деньги вылезли, те, которые у подпольных цеховиков скопились. Раньше их светить нельзя было, а теперь – пожалуйста. Какой-нибудь подпольный миллионер откроет кафе, в котором за месяц два посетителя будет, напишет в налоговой декларации, что у него пообедали полторы тысячи человек, налог заплатит, вытащит свои теневые денежки на свет божий, скажет, что это его выручка, сдаст их в банк как доход – и все, деньги теперь чистые, ими можно гордиться как честно заработанными и открыто тратить. Вот что плохо. Честные работяги, которые у себя на дому будут по три блузки в месяц шить, много не заработают, а вот те, кто и раньше был богатым, станут еще богаче, только теперь смогут этим богатством кичиться. Немного времени пройдет – и они еще всеми нами командовать станут.

– Это почему же? – заинтересовался Родислав.

– Да потому, сынок, что там, где начинается резкое материальное расслоение, сразу же начинается сумасшедшая коррупция. Когда все зарабатывают одинаково, взятки дают гораздо реже. Ты получаешь сто двадцать рублей, я – сто тридцать. Ну сколько ты можешь мне отстегнуть, чтобы самому с голоду ноги не протянуть? Ну десятку, ну двадцать рублей. Так я еще хорошенько подумаю, стоит ли мне ради твоей десятки работой и свободой рисковать. А вот если ты получаешь тысячу, а я по-прежнему свои сто тридцать имею, то ты меня можешь соблазнить суммой в двести-триста целковых, а то и все пятьсот на лапу сунуть. И я не устою, потому что соблазн уж больно велик. Человек слаб и подвержен соблазну, это старая истина. А коррупция – она же как ржавчина, как плесень, распространяется во все стороны. Сначала начнут давать тем, кто выдает разрешения на индивидуальную трудовую деятельность, на открытие кооперативов или совместных предприятий, потом тем, кто это все контролирует и собирает налоги. Следом за ними спохватятся все остальные – как это, одним дают взятки и они как сыр в масле катаются, а мы так и живем на одну зарплату? И начнут придумывать такие правила, чтобы населению жилось все труднее и труднее и чтобы это население только и искало возможности, кому бы сунуть, чтобы жизнь свою облегчить. Ну а дальше и правоохранительная система подключится, в ней тоже живые люди работают, и чувство зависти им не чуждо. Им тоже не захочется со стороны смотреть, как другие государственные служащие богатеют не по дням, а по часам. Начнется возбуждение и прекращение уголовных дел за взятки или еще что-нибудь придумают. Кроме того, Родька, ты забыл о преступном мире. Уголовнички-то никуда не делись. Более того, многие из них в прежние времена были тесно связаны с теневиками. Сейчас они наружу головы повысовывали, вместе со своими дружками – подпольными миллионерами в дело вошли и принесли в это дело свою уголовную субкультуру. У них это называется «понятиями». Слыхал такое слово?

Родислав молча кивнул, сдержав улыбку. Николай Дмитриевич периодически забывал о том, где служит его зять, и пытался разговаривать с ним как с обывателем, несведущим в милицейской тематике. И в то же время Родислав не мог в очередной раз не отдать должное остроте ума и дару предвидения своего тестя. Почти все, о чем говорил сейчас Головин, было написано в аналитических материалах, подготовленных в недрах Штаба МВД. Но именно «почти», потому что обладающий огромным опытом генерал мыслил шире и видел глубже. Кроме того, он никого не боялся даже тогда, когда был заместителем министра, а уж теперь-то тем более, и о грядущем размахе коррупции в правоохранительных органах рассуждал, ни на кого не оглядываясь, тогда как сидящие в научных подразделениях и в Штабе аналитики делать подобные прогнозы не осмеливались. А может быть, им это и в голову не приходило. И насчет привнесения уголовной субкультуры в частный бизнес они тоже не додумались. «Надо будет подсказать ребятам», – мелькнуло в голове у Родислава.

– Папа, но ведь у экономики есть собственные законы, – заметила Люба. – Она живет именно по этим законам, а не по «понятиям». И по-другому жить она просто не может. Каким образом твои «понятия» могут отменить законы свободной конкуренции?

– Каким образом? – насмешливо переспросил генерал. – Да самым простым: кулаком и пистолетом. Стоят рядом два кафе, в одном вкуснее и дешевле, в другом хуже и дороже. По твоим, дочка, законам первое кафе должно процветать, а второе – вскорости прогореть. Ведь так?

– Конечно, – убежденно произнесла Люба.

– А вот и нет. Хозяин второго кафе наймет уголовников или своих знакомых попросит, они придут в первое кафе, все там разгромят, хозяину морду набьют и скажут, что, если он свою лавочку не прикроет и не уберется с этой улицы, они его подожгут или убьют. Первое кафе закрывается, второе остается. Вот тебе и вся экономика. Я же тебе не зря сказал, что кооперативы – это отмывание теневых денег, а теневые деньги всегда были связаны с уголовниками.

– А если хозяин первого кафе тоже наймет уголовников? – В глазах Любы загорелось совсем детское любопытство.

– Тогда это будет война не экономик, а кулаков и стволов, то есть бандитская война. Кто сильнее и наглее, тот и прав. Я тебе скажу больше: у уголовников тоже есть своя иерархия, у них там преступные сообщества, кланы, группировки, воры в законе и все прочее. Допустим, две бандитские группировки, нанятые двумя хозяевами двух кафе, схлестнулись и разошлись вничью. То есть не договорились. Бандиты идут к тем, кто стоит повыше их, излагают проблему, и проводится встреча на более высоком уровне. Если опять не договорились, то идут по инстанциям все выше и выше. И все равно вопрос будет решаться не с точки зрения экономических категорий, а с бандитских позиций. Может, Горбачев хотел как лучше, когда затеял всю эту историю с новой экономикой, но только получится из всего этого сплошной криминал. Он и во власть придет. И будут бандиты рано или поздно руководить всей страной. Вот что мне не нравится.

В прихожей раздался телефонный звонок, но Родиславу не хотелось прерывать разговор с тестем, ему было интересно. Он вопросительно глянул на Любу, которая тут же кивнула, поднялась и вышла из комнаты. Через несколько секунд она вернулась.

– Это тебя, Родинька.

Лицо ее было спокойным, и голос звучал ровно, но Родислав все равно понял, что звонит Лиза, и внутренне поморщился. Ну зачем она звонит в воскресенье ему домой? Если что-то нужно, звонила бы в будни на работу. Небось опять напилась.

Первые же звуки Лизиного голоса подтвердили его опасения – она явно была навеселе.

– Родик, – заворковала она в трубку, – приезжай посидеть с Дениской. Он приболел, а мне нужно по делам.

– По каким делам тебе нужно в воскресенье? – недовольно спросил он. – Что ты мне голову морочишь? Ты уже успела принять на грудь, как я слышу.

– А это не твое дело! Твое дело помогать мне детей растить, а не мораль читать. Мне нужно к подруге на день рождения, а у Дениски температура, он простудился. Давай приезжай быстрее, мне через час уже надо из дома выходить.

– Ничего с тобой не случится, если ты не пойдешь на день рождения. У тебя ребенок болен, дома посиди.

Родислав злился и говорил грубо. Лиза уже не раз прибегала к этому трюку: просила его посидеть с якобы заболевшим сыном, потому что ей нужно срочно уйти по делам, а взять с собой больного ребенка невозможно. Родислав все бросал и приезжал, Лиза встречала его у порога уже одетая и немедленно убегала, он проходил в комнату и убеждался в том, что с мальчиком все в порядке, он совершенно здоров. Но ничего поделать уже было нельзя: Лиза ушла. Не бросать же малыша одного или с малолетней сестренкой! Конечно, Дениска действительно часто простужался, но и обманывала Лиза нередко. Родислав был уверен, что сегодня как раз такой случай и Лиза собралась на гулянку с собутыльниками. Он не желал ей потакать, тем более у них в гостях тесть и невозможно вот так просто взять и срочно уйти из дома. Да и не хочется.

– Я не могу приехать. Я очень занят, – сухо сказал он. – Тебе придется пожертвовать днем рождения подруги или взять ребенка с собой.

– Ты не отец! – завизжала Лиза. – Ты – монстр! У тебя нет ничего человеческого!

– Было бы лучше, если бы деньги, которые я тебе даю, ты не пропивала, а действительно тратила на детей, – зло бросил Родислав. – Имей в виду, если так будет продолжаться, я прекращу финансовую помощь.

– А я пойду к тебе в партком! Я заявлю на тебя! Пусть все узнают, что у тебя двое внебрачных детей. Тебя из партии исключат и с работы выгонят! Только попробуй не давать мне денег! Приезжай немедленно!

– Я же сказал: я не могу. До свидания.

Он швырнул трубку на аппарат и вернулся в комнату продолжать обсуждение судеб Отечества – это казалось ему в тот момент самым важным и интересным на свете.

* * *

В среду Лиза позвонила снова, на сей раз на работу. Голос у нее был перепуганным, встревоженным и совершенно трезвым.

– Родик, с Дениской что-то не так. Его рвет, и он меня, кажется, не узнает. Родик, я боюсь.

Оказалось, в воскресенье Лиза не обманывала, мальчик действительно заболел, у него был насморк, кашель и температура, но, поскольку простужался он часто, Лиза не особенно встревожилась, даже градусник ему не поставила, просто пощупала лобик ладонью и почувствовала, что температурка повышена. Дала сыну жаропонижающее, одела, посадила в коляску и потащила с собой в гости.

В понедельник, когда она привела мальчика в ясли, его не приняли: медсестра сразу поняла, что ребенок болен, измерила температуру и в ужасе схватилась за голову: тридцать девять и восемь.

– Мамаша, немедленно домой и вызывайте врача из поликлиники.

Лиза вернулась домой, вызвала врача и позвонила на работу, предупредила, что не придет. Педиатр из поликлиники осмотрела Дениса и поставила диагноз: острое респираторное заболевание в тяжелой форме. Лечение прописала такое же, какое назначала этому ребенку всегда, она работала на этом участке недавно, но тоже успела привыкнуть к Денискиным простудам.

Во вторник температура не снизилась, мальчик был вялым, кашлял, на вопрос: «Где у тебя болит?» – показывал на животик и на голову, у него начался понос. В среду его стало рвать, он не узнавал Лизу и периодически бредил, ему казалось, что он находится в темной комнате, где по углам прячутся огромные голубые рыбы. Его невозможно было ни взять на руки, ни посадить, ни даже просто перевернуть – ребенок кричал от боли.

– Немедленно вызывай «Скорую»! – скомандовал Родислав. – Я сейчас приеду.

Он швырнул в сейф документы, быстро что-то наврал начальству о необходимости отъехать в один из главков, сел в машину и помчался на улицу Маршала Бирюзова. Когда он приехал, врач из «Скорой помощи» уже осматривал Дениса, который истошно кричал и плакал.

– Почему он так кричит? – растерянно спросил Родислав.

– Гиперестезия, – коротко ответил высокий бородатый врач. – Для мальчика болезненно любое касание, любое изменение положения тела, особенно больно, когда я дотрагиваюсь до позвоночника.

– И что это означает?

Врач ничего не ответил, продолжая свои манипуляции. Потом отошел от кроватки, в которой лежал Денис, и обратился к Родиславу:

– Вы – отец?

– Ну… в общем, да, я.

– Можно вас на два слова? Давайте выйдем на лестницу.

Родислав удивился, но послушно вышел вслед за врачом из квартиры. На лестничной площадке оба одновременно вытащили сигареты и закурили.

– Не хочу быть бестактным, – сказал врач, – но поскольку речь идет о жизни и здоровье ребенка, то вынужден спросить: мать мальчика пьет?

– Почему вы решили?

– Я вижу. У него температура под сорок, а она его в ясли повела. Непьющая мать такого никогда не сделала бы. И вообще жилище пьющей женщины имеет свои особенности, я за время работы много чего насмотрелся и могу отличить одно от другого. Я прав?

– Правы, – вздохнул Родислав.

– Во время беременности она тоже пила?

– Да. Не все время, периодами.

– А в момент зачатия была трезвой?

Родислав этого не помнил и только пожал плечами.

– Ладно, с этим все понятно. – Врач стряхнул пепел на ступеньку и сделал жадную затяжку. – Теперь с прививками. Особенно меня интересуют прививки от полиомиелита. Я так понимаю, что вы с матерью ребенка вместе не живете, но, может быть, вы в курсе?

– От полиомиелита? – растерялся Родислав. – Я не…

– Это когда ребенку в рот дают из пипетки раствор розового цвета, – пояснил врач.

– Ах да! – вспомнил Родислав. – Я один раз носил Дениску на такую прививку, и врач тогда очень ругалась, что предыдущую прививку мать пропустила.

– Когда это было?

– В сентябре прошлого года, кажется. Нет, позапрошлого. Дениске было полгодика. Да, точно, в сентябре, и врач еще говорила, что Лиза должна была делать прививку где-то в районе двадцать пятого июля.

– Понятно, – протянул врач. – Значит, в четыре с половиной месяца прививку пропустили. А в шесть месяцев уже вы сами носили. Как все прошло?

– По-моему, нормально. Ему дали раствор, он заплакал. И я его унес.

– Не заметили, он не срыгнул прививку?

– По дороге он мне пиджак испачкал, – вспомнил Родислав. – Наверное, срыгнул.

– По дороге – это где? – нахмурился врач. – Ближе к дому?

– Нет, мы еще в поликлинике по коридору шли.

– Значит, срыгнул сразу, и прививка в организм не попала. Плохо. Ну а дальше? В полтора годика надо было сделать еще одну прививку. Сделали?

– Да, – кивнул Родислав. – Лиза носила его на прививку, это было в сентябре прошлого года, я помню точно, потому что перед этим Денис как раз болел сначала один раз, потом второй, буквально через неделю заболел, и когда она сказала, что была в поликлинике, я испугался, что он опять заболел, ведь всего дней десять прошло с тех пор, как он выздоровел, а она сказала, что носила мальчика на прививку.

– На прививку от полиомиелита – сразу после болезни? – ахнул врач. – Ну, это просто ни в какие ворота не лезет! Ладно, мать ребенка безграмотная и, простите ради бога, безмозглая, но врач-то участковый куда смотрела? Я, конечно, нарушаю корпоративную этику, критикуя коллегу перед больными, но я прошу понять меня правильно. У меня очень нехорошие подозрения в отношении вашего мальчика, по крайней мере вся симптоматика указывает на то, что я прав. Его нужно немедленно госпитализировать. Немедленно!

– Знаете, вы участкового врача не ругайте, – сказал Родислав, – она не виновата. Лиза до года сидела с Денисом дома, не работала, больничный по уходу за ребенком ей был не нужен, поэтому она врача не вызывала, когда мальчик болел. То есть я хочу сказать – вызывала не каждый раз. Он все время простужался, лечение одинаковое, вот она сама и лечила, к доктору не обращалась. Когда она принесла Дениску на прививку, то просто не сказала врачу, что он только что два раза болел. Она же не знала, что это имеет значение.

– Ох, папаша, папаша, – тяжело вздохнул бородатый врач. – У вашей Лизы уже второй ребенок, неужели она таких простых вещей не понимает? Вместо того чтобы ее защищать, лучше бы от пьянства ее полечили, а то ведь загубит она ребенка.

Лизу и Дениса увезли в больницу. Лиза успела позвонить подруге и попросила ее забрать Дашеньку из школы и оставить у себя. Родислав вернулся на работу, но до конца дня ничего толкового сделать не сумел, все его мысли вертелись вокруг маленького сына и страшных слов бородатого доктора из «Скорой»: «У меня очень нехорошие подозрения в отношении вашего мальчика». Какие подозрения? Неужели действительно у Дениса полиомиелит? Не зря же врач так детально расспрашивал о прививках.

– Это ужасно! – ахнула Люба, когда Родислав вечером рассказал ей о болезни ребенка. – Но как же так, Родинька? Ведь уже давно с этой болезнью покончено, детей поголовно прививают, уже почти никто никогда полиомиелитом не болеет. У ребенка должен быть совсем слабенький иммунитет, чтобы подхватить вирус. Конечно, Лиза злоупотребляла алкоголем во время беременности. И потом, она болела тяжелым гриппом, это тоже очень опасно для иммунитета ребенка. И простужался он часто… Господи, вот горе-то! Надо что-то делать, Родик.

– Надо, – угрюмо согласился он. – Только я не знаю что.

– Может, Аэлле позвонить? У нее же полно знакомых врачей, наверняка среди них есть специалист по детским инфекциям. Давай я позвоню, – предложила Люба.

– Ну давай, – вздохнул Родислав.

Но до Аэллы Александриди они не дозвонились, дома телефон не отвечал, а на работе сказали, что Аэлла Константиновна в отпуске, который проводит где-то далеко от Москвы, в доме отдыха.

На следующий день Родислав поехал в больницу. К сыну его, естественно, не пустили, но вышла врач, которая первым делом поинтересовалась, кем Родислав официально приходится Лизе и Денису, а узнав, что никем, «просто хорошим знакомым», довольно грубо заявила, что «просто знакомым» медицинскую информацию не дают и пусть он звонит в справочную, где ему скажут, какая у ребенка температура, а на большее пусть не рассчитывает. Совершенно обескураженный, Родислав вернулся домой.

– Я не понимаю, что это за порядки, – возмущался он. – Мало того, что меня не пустили, так еще и разговаривать не захотели, ничего толком не рассказали. Тоже мне, государственная тайна – здоровье малыша, которому еще трех лет не исполнилось.

– Родинька, это в порядке вещей, – успокаивала его Люба. – Во всех больницах так разговаривают, не только в детских. Просто ты с этим не сталкивался. И в инфекционное отделение никого не пускают. Знаешь, о чем я подумала?

– О чем? – безнадежно спросил Родислав.

– Помнишь доктора, которого нам сосватала Аэлла, когда Лариса болела пневмонией? Правда, это было много лет назад, но номер телефона у меня остался. А вдруг повезет?

– Слушай, – обрадовался Родислав, – это хорошая мысль! Давай попробуем позвонить. Может, она подскажет, что делать, куда кидаться.

Разумеется, предполагалось, что звонить будет Люба. Им повезло, за эти годы знакомая Аэллы никуда не переехала и телефон у нее не изменился. Она вполне доброжелательно выслушала Любу, которая солгала, сказав, что речь идет о ее подруге, и пообещала найти возможность разузнать, как дела у Дениса.

Прошло еще два дня, прежде чем врач позвонила Романовым. Состояние мальчика все еще было тяжелым, лихорадочный период продолжался. В больнице сделали анализы и в стуле и в смывах из носоглотки обнаружили вирус полиомиелита, а в крови – антитела к этому вирусу. Назначена спинно-мозговая пункция, если она покажет повышенные лимфоциты, то диагноз подтвердится окончательно. Мальчика осмотрели специалисты – невропатолог, окулист, лор-врач, его постоянно наблюдают лечащий и дежурный врачи, ему ставят капельницы, делают инъекции, так что без внимания и помощи ребенок не остается. Невропатолог констатировал гипотонию, слабость мышц, отсутствие рефлексов, кроме того, у ребенка так называемый «синдром треножника» – характерный симптом поражения нервных корешков: для разгрузки позвоночника малыш лежит, опираясь на обе ручки, и все вместе взятое это не предвещает ничего хорошего. Больница, в которой лежит Денис, считается хорошей, специалисты в ней опытные, и будет сделано все, что необходимо в таких случаях делать.

Еще через день Родиславу позвонила Лиза, прорвавшаяся к телефону на сестринском посту, и с облегчением сообщила, что мальчику стало лучше, температура упала, он оживился, начал кушать, интересоваться игрушками, с удовольствием слушал сказку, которую ему рассказывали. Правда, он пока еще не встает – ножки ослабели и не держат, но зато голова и животик больше не болят.

– Вот видишь, – радостно сказал Родислав Любе, – эти врачи всегда ошибаются! Страху нагнали, запугали, полиомиелит какой-то придумали, а на самом деле это была обычная простуда, хотя и очень тяжелая. Тоже мне, эскулапы! Они бы еще сказали, что у ребенка болезнь Альцгеймера. Никому верить нельзя, все кругом безграмотные халтурщики.

Однако Люба, на собственных плечах вынесшая все детские болезни Коли и Лели, много общавшаяся с педиатрами и всегда во все вникавшая, не была настроена столь же оптимистично. Она потихоньку от Родислава снова обратилась к знакомой Аэллы за консультацией.

– Боюсь, оснований для радости у вас нет, – сказала та, проведя очередной раунд переговоров с невропатологом детской больницы, наблюдавшим Дениса. – Мы видим классическую картину течения болезни. У мальчика мышцы вялые, дряблые, невропатолог не может вызвать сухожильные рефлексы – ребенок не реагирует на иглу. То есть появились параличи.

– Так какой же диагноз? – спросила Люба.

– Паралитическая спинальная форма полиомиелита с вялыми параличами нижних конечностей.

– И что же будет дальше?

– Через некоторое время наступит определенное улучшение, тонус мышц восстановится, рефлексы появятся. Эти изменения будут длиться около двух месяцев. Если в этот период интенсивно работать с мышцами, то можно будет добиться еще большего улучшения.

– Что значит – работать? – уточнила Люба. – Что нужно будет делать?

– В первую очередь – массажи, затем лечебная физкультура и физиотерапия: электрофорез, диатермия, грязелечение, озокерит, парафин – в общем, все, что есть в этой больнице. Ну и витамины назначают, глютаминовую кислоту и прозерин.

– И что, если все это делать, то ребенок встанет на ноги и может полностью выздороветь?

– Ну, это крайне маловероятно, хотя случаи выздоровления бывают, – вздохнула врач. – Чаще всего речь может идти только о том, до какой степени больной сможет самостоятельно передвигаться. Если в течение двух лет функции не восстановятся, ребенка переведут на инвалидность.

– Вы не знаете, сколько еще Дениса продержат в больнице? – спросила Люба.

– Его не выпишут до тех пор, пока он не перестанет выделять вирус. Это примерно шесть недель. Что вас еще интересует?

– Я пока не знаю, – призналась Люба. – Вы позволите мне позвонить вам, если у меня будут еще вопросы?

– Конечно, звоните.

Люба положила трубку и ушла в ванную стирать. В принципе стирка была не срочной, Люба планировала ее на пятницу, но ей необходимо было уединиться, чтобы подумать. Родислав дома, он в комнате смотрит футбол, на кухне Леля угощает пришедших в гости подружек чаем с домашним тортом, а куда деваться Любе со своими горестными мыслями? Ведь если она уйдет в комнату дочери или отсутствующего Николаши, это сразу же будет замечено и вызовет множество вопросов: что случилось, не заболела ли она? А в ванную никто не сунется во время стирки.

Что же ей делать? Как сказать Родиславу о том, что его маленький сынишка, вероятнее всего, останется на всю жизнь инвалидом, нуждающимся в постоянной помощи? И как повести себя в этой ситуации? Уже сейчас первой предложить Родиславу подумать о том, как и чем они могут помочь Лизе и мальчику, или подождать, пока муж сам дозреет до этой мысли? А если он не дозреет? Ведь совершенно очевидно, что, имея на руках ребенка, который сам не ходит, Лиза вынуждена будет уволиться и жить на детские пособия, и тут уж ста рублей, которые ей выдает каждый месяц Родислав, точно не хватит. Придется подумать об увеличении суммы дотации. Господи, сколько же это будет продолжаться? Конечно, Денису, как инвалиду детства, положена будет пенсия, но ведь врач сказала, что вопрос об инвалидности будет решаться только через два года, значит, еще два года придется полностью содержать Лизу и двоих детей. Снова копейки считать… Только-только они вздохнули чуть свободнее – и опять все сначала. Впору бросать работу на заводе и идти в кооператоры, может, хоть так денег удастся заработать.

Так как же поступить с Родиславом? Очень велик соблазн сейчас промолчать, дать ему порадоваться какое-то время, пока Денису лучше, ведь врач пообещала, что улучшение будет длиться около двух месяцев, потом все равно Родик обо всем узнает и еще успеет расстроиться и погоревать. Но, с другой стороны, через несколько дней, когда пройдут параличи, нужно будет активно включаться в спасение ребенка, и здесь нельзя будет упускать ни одного часа, а на Лизу полагаться нельзя, она человек ненадежный. Люба хорошо представляла себе, что такое советская больница, и понимала, что выполнение каждого назначения нужно контролировать, нужно буквально по пятам ходить за медсестрами и напоминать, чтобы сделали массаж, укол или физиопроцедуру. Нужно носить в больницу продукты, потому что кормят из рук вон плохо. Нужно как-то решить вопрос с восьмилетней Дашей, которой, поскольку она находилась в тесном контакте с заболевшим братом, сделали однократную прививку и велели двадцать дней сидеть дома на карантине. Сейчас девочка находится у Лизиной подруги, но ведь подруга работает, с кем ей оставить ребенка после прививки? И потом, одно дело взять чужого ребенка на два-три дня, и совсем другое – на шесть недель, пока Лиза с сыном в больнице. Пройдет двадцать дней карантина, и девочку придется возить в школу, которая находится вовсе не там, где Лизина подруга живет, оставлять на продленке, а после работы забирать. Кому нужны такие хлопоты? Нужно хотя бы денег этой подруге дать, с какой стати она будет шесть недель кормить девочку? Нужно искать выход на главврача больницы, чтобы Денису назначили все процедуры и тщательно их выполняли. Или по крайней мере найти возможность заплатить всему персоналу, включая санитарок, чтобы были внимательными и добросовестными. Деньги, конфеты, бутылки со спиртным… Спиртное взять негде, антиалкогольная кампания обернулась тем, что водку, например, для поминок можно было купить в нужных количествах, только предъявив свидетельство о смерти, а в обычном порядке в одни руки давали лишь две бутылки, и то если хватит терпения выстоять огромную очередь. Все то, что когда-то приносила Аэлла, давно разошлось на подарки или в качестве универсального платежного средства. В общем, с оплатой услуг персонала тоже предстоит изрядная морока. Но всем этим нужно заниматься, и начинать следует прямо сейчас, не дожидаясь, когда пройдут два месяца улучшения и Родислав узнает горькую правду. Значит, придется ему сказать о разговоре с врачом, и как можно скорее, оттягивать неприятный момент нельзя.

Люба разогнулась, осторожно отжала в махровом полотенце Лелину трикотажную кофточку и отерла тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Решение принято, пора выходить из ванной.

* * *

Она знала, что лежащий рядом Родислав не спит, более того, Люба чувствовала, что он хочет поговорить, но ей самой разговаривать не хотелось. Да и о чем? О том, что болезнь Дениса повиснет ярмом на шее у Романовых? Это и без слов ясно. О том, что Родислав виноват? А что об том говорить? Можно подумать, если человек сто раз признается в том, что виноват, от этого что-нибудь изменится. Денис болен, скорее всего, болен неизлечимо, и это невозможно ни изменить, ни отменить. С этим придется жить не просто долгие годы – всю оставшуюся жизнь. Всю жизнь помогать ему, всю жизнь, до самого ее конца, тянуть на себе спивающуюся Лизу. А ведь, кроме Дениса, есть еще и Даша, которой всего восемь лет и которая тоже будет еще долго нуждаться в заботе и помощи. Если раньше можно было надеяться на то, что дети Лизы рано или поздно вырастут и нужно только немножко потерпеть, то теперь эта надежда рухнула.

Люба внимательно прислушивалась к себе, пытаясь понять, какие чувства она испытывает к Родиславу, к Лизе, к Денису. Родислава она все еще любит, и любит так сильно, что готова любыми средствами оградить его от всего неприятного и тягостного. А вот к маленькому Денису она не испытывает ничего, кроме обычной жалости взрослого к больному ребенку. Люба часто слышала и читала о том, как женщины привязываются к внебрачным детям своих любимых мужей, потому что в этих детях течет кровь человека, который им безумно дорог. Ничего подобного в ее душе не возникало, когда она думала о детях, рожденных Лизой. Может, у нее душа какая-то неправильная? Или в книгах написана неправда? Может быть, она слишком холодна и жестока? Нет в ней искренней любви к этим двоим малышам, ну нет ее, хоть лопни. И по большому счету, если уж совсем честно посмотреть внутрь себя, ей совершенно все равно, как там они будут расти с пьющей матерью и без отца. Это чужие дети, и то, что в них течет кровь ее обожаемого Родислава, дела не меняет. Только очень жалко почему-то маленького больного Дениску… Но ведь Родислав не может быть равнодушным к собственным детям, он тревожится за них, переживает, и задача Любы – сделать все, чтобы мужу было легче. Он добрый и порядочный человек, он не может бросить своих детей на произвол судьбы, он их любит, и это нормально. И с этим ей как жене придется считаться. Наверное, если бы он бросил детей и забыл о них, она перестала бы уважать Родислава и не смогла бы его любить. Или смогла бы? Кто знает…

* * *

Родислав перевернулся на другой бок и прислушался к дыханию жены. Спит? Или нет? Ему хотелось поговорить с ней. И в то же время разговаривать было страшно. А вдруг ее терпение лопнуло и она скажет ему какие-нибудь ужасные слова, после которых им невозможно будет оставаться вместе? Господи, зачем, зачем она тогда, почти десять лет назад, предложила ему этот договор! И зачем он согласился! Идиот… Ему тогда показалось таким удобным, таким комфортным, что не нужно врать и изворачиваться и что рядом всегда будет человек, который с пониманием отнесется к его проблемам и прикроет перед жестким и непреклонным генералом Головиным. Он с такой готовностью и с такой легкостью рассказывал Любе о Лизе, о ее беременностях, ее детях, ее запоях и загулах. Черт бы его взял, дурака легковерного! Ведь если бы Люба ни о чем не знала, можно было бы просто махнуть рукой на Лизу и ее детей, забыть о них и спрятаться в работе и в обычной повседневной семейной жизни, как будто их и не было никогда. Тысячи, сотни тысяч мужчин именно так и поступают и живут, не зная проблем и тягот. Им наплевать на брошенных любовниц и рожденных этими любовницами детей. А он, Родислав Романов, не может наплевать, потому что рядом с ним Люба, которая все знает и которая просто перестанет его уважать, если он так поступит. Люба считает его приличным человеком, который ни при каких условиях не может выбросить из своей жизни родных детей, и ему, Родиславу, приходится соответствовать. Если ему и не наплевать на что-то, так это на Любу и на ее мнение о нем самом. Этим он дорожит. И за это ему приходится теперь платить такую немыслимую цену. Почему, ну почему тогда, десять лет назад, она оказалась такой понимающей и покладистой?! Пусть бы лучше она закатывала скандалы и истерики, пусть бы плакала, пусть бы требовала, чтобы он бросил любовницу, угрожала все рассказать отцу или отобрать у него детей… Тогда он… Что? Что он сделал бы? Бросил Лизу? Это вряд ли, он был влюблен до умопомрачения. Он пообещал бы быть хорошим мужем и отцом и начал бы прятаться и врать, как делают миллионы мужчин. Он скрывал бы свой роман с Лизой, и уж конечно, Люба никогда не узнала бы о детях, если бы эти дети вообще родились. Она бы ничего не узнала, и сейчас над его семьей не висела бы тягостная и практически неразрешимая проблема с Денискиной болезнью. Лиза больше не сможет работать, и Романовым придется содержать ее и ее детей. Может быть, случится чудо и Денис поправится, но это случится еще не скоро, и заботу о Лизиной семье придется брать на себя уже сейчас. Деньги, деньги, все упирается в деньги, а где их взять?

Никогда в жизни Родислав Романов не чувствовал себя так отвратительно, как сейчас. И чем более горестные и безнадежные мысли его одолевали, тем сильнее и ярче ощущалось желание все бросить и уйти, спрятаться, скрыться. Куда угодно. На любых условиях. Только бы не было этого разрушительного чувства вины перед всеми и понимания того, что дальше все будет только хуже, труднее, болезненнее. Бросить и уйти невозможно. Скрыться некуда. Но можно создать иллюзию другой жизни, пусть временную, пусть шаткую, но она даже на это короткое время даст возможность забыться и почувствовать себя настоящим мужчиной, сильным, всемогущим, свободным и ни перед кем не виноватым. Да, именно так он и поступит. И миллионы мужчин поступают так же.

На другой день полковник Романов зашел в Управление международных связей, где работала Леночка, красивая молодая женщина, на которую многие заглядывались, но которая улыбалась только Родиславу. Между ними давно витало в воздухе нечто невысказанное, но вполне осязаемое, и Родислав решил, что время настало. Нет, ни в коем случае он не станет заводить серьезного романа, хватит с него Лизы, а вот ни к чему не обязывающие сексуальные отношения – это как раз то, что надо. Леночка замужем, так что все будет в порядке.

* * *

– Ты видал, каков подлец твой Родислав? – возмущенно произнес Ворон. – Такое горе, а он Леночку какую-то выдумал! Опять собрался моей Любочке изменять!

– Подлец, – не мог не согласиться Камень. – Но что ему делать-то? Какой у него выход? Он – слабый человек, а выживать-то как-то надо, надо сохранять нервную систему, вот он и сохраняет, как умеет. Вот ты мне скажи, что лучше: чтобы он изменял Любе, но оставался психически здоровым человеком, или хранил бы ей верность, но превратился в тяжелого невротика, а то и в алкоголика? Ты что предпочитаешь? Как для твоей любимой Любочки было бы лучше?

– Погоди-ка, – прищурился Ворон, – это откуда в твоей каменной башке завелись подобные мысли? Такие идеи тебе совсем не свойственны. Я явственно ощущаю чужое влияние. Признавайся, здесь был этот длинный крендель? Ты все ему рассказал про наш сериал? Ты предал нашу дружбу? Негодяй!

– Ничего я не предавал. А мысли – ну что ж, мысли дело наживное, сегодня их нет, а завтра они есть. Ты не смотри, что я веками лежу неподвижно, я тоже развиваюсь, только интеллектуально. И чем больше сериалов мы с тобой смотрим, тем лучше я начинаю разбираться в жизни человеческих особей. Одним словом, я умнею. А может быть, даже и мудрею.

Камень кривил душой. Конечно же, пока Ворон был в командировке, добывая информацию о жизни семьи Романовых, приползал Змей, с ним Камень имел долгую и небесполезную беседу, результатом которой как раз и стали те самые мысли, показавшиеся Ворону новыми и для Камня нетипичными. «Это я дал маху, – огорченно подумал Камень. – Надо же было так глупо проколоться! Начнет теперь подозревать… Вот вечно я ляпну что-нибудь, а потом жалею. Нет, никогда мне не стать таким мудрым, как Змей».

Разговор надо было срочно уводить подальше от опасной темы, и Камень спросил:

– Ну а что там Лиза с малышом? Когда их выпишут из больницы?

– Так выписали уже! – сообщил Ворон. – Я просто не успел тебе рассказать, отвлекся. Ох и зрелище же было! Лизина мать…

– Стоп, стоп, – запротестовал Камень. – Какая Лизина мать? Откуда она взялась? Ты опять излагаешь через пень-колоду. Давай по порядку.

– Да какой там порядок?! Лиза полежала в больнице с недельку и позвонила матери в Дмитров, вернее, не сама позвонила, а попросила подругу позвонить, потому что из больницы по межгороду звонить не разрешают. Подруга связалась с мамашкой, мамашка приехала, стала Лизе передачки в больницу носить. Слушай, – Ворон поморщился, – эта мамашка такая противная – жуть! На старую ведьму похожа. Помнишь, тыщи полторы лет назад или около того в нашем лесу жила бабка Козюля?

– Помню, – улыбнулся Камень. – Зловредная была колдунья, на всех порчу наводила и без конца всякие пакости учиняла, ей без пакостей просто жизни не было. Однажды она на Ветра коклюш нагнала, тот, бедолага, разболелся вовсю, раскашлялся, по трем странам смерч прошел, все дома разрушились, деревья поломались, куча народу погибло, а бабка Козюля сидела возле меня, спиной ко мне привалилась и ручонки потирала, радовалась. Тьфу, даже вспоминать о ней противно.

– Вот-вот, – подхватил Ворон. – Так Лизина мамашка – один в один наша Козюля. Нос длинный, крючком, лохмы седые, глаза злющие. И ведь вроде не старая еще тетка, ей, по моим подсчетам, должно быть чуть за шестьдесят, почитай, молодайка совсем, а похожа на ведьму. И знаешь, что интересно? Я в один момент на Лизу глянул и понял, что она – копия своей матери. Еще чуть-чуть попьянствует – и станет точно такой же. А ведь какая красивая девка была! Жалко, ты не видел.

– Не отвлекайтесь, маэстро, – попросил Камень. – Ближе к делу.

– Да я уж и так ближе некуда. Короче, пришло время Денису выписываться, Лиза позвонила Родиславу, тот отпросился на работе и поехал забирать ее с ребенком на машине. Привез домой, а там мамашка, которую Родислав до того момента в глаза не видел. Мамашка им дверь открыла и прямо с ходу вывалила Родиславу все, что она о нем думает. Дескать, девку попортил, поматросил и бросил, двоих детей ей заделал, жениться не женился, и о чем он только думал, и теперь Лиза остается одна с детьми, один из которых не ходит, и все в таком духе. В общем, она все правильно говорила, справедливо, придраться не к чему, каждое слово – правда, но таким тоном и в таких выражениях, что полный караул. Родислав-то к другому обращению приучен, когда Лиза и сама с ним так разговаривала, он поворачивался и уходил или трубку бросал, если по телефону, а тут-то трубку не бросишь и дверью не хлопнешь, пришлось стоять и выслушивать упреки. Стоял он, как обоссанный, смотреть жалко. Опять его замутило, затошнило, побледнел весь и в ванную побежал.

– С ним вроде бы давно такого не было, – заметил Камень.

– В том-то и дело, – подтвердил Ворон. – Люба же с ним носится как с писаной торбой, только что в задницу не дует, Родинька то, Родинька это, Родинька, не надо, я сама, на службе он высокую должность занимает, его там уважают и разговаривают вежливо, начальство его любит и особо не ругает, да в общем-то и не за что, работник он толковый и старательный, вот он навык-то выслушивать хамство и грубость и утратил напрочь. А тут как накатило… Ужас!

– Да ладно тебе причитать, – отмахнулся Камень. – Ну, пусть у Лизы мамашка противная, зато она будет с ней жить и с детьми помогать. Разве плохо? Радоваться надо, а ты: ужас! ужас!

– Много ты понимаешь в чужих мамашках-то, – презрительно фыркнул Ворон. – Она там, в Дмитрове своем, оставила мужа и семью старшего сына, которому помогает. Сын с женой в Москве работают, каждый день ездят туда и обратно, а это, между прочим, не ближний свет, еще семи утра нет, а они уже из дома выходят, чтобы к девяти на службу поспеть. У них трое ребятишек, мальчик на три года старше Дашеньки и двое девчонок-близнецов, за ними смотреть надо, готовить надо на всю семью, стирать-убирать, и это все на мамашке с папашкой. А папашка там – тот еще фрукт, сроду без мамашки больше одного рабочего дня не проводил, он без нее совсем растерялся, скучает, нервничает, каждый день звонит в Москву и спрашивает, когда она вернется, он там один на хозяйстве остался, ему трудно. Мамашка, само собой, обратно в свой Дмитров рвется, она вообще старшего сына больше любит, чем Лизу, он у нее правильный, образование получил, жену хорошую взял, первого ребеночка родил через десять месяцев после свадьбы – все чин чинарем. А Лизка, как мамашка считает, неудалая получилась, загульная, веселая, легкомысленная, образования нет, мужа нет, зато дети-безотцовщина есть. И мужа своего мамашка обожает и жизни без него не представляет. В общем, пока Лиза была в больнице, она еще как-то помогала, передачи носила, а потом уж, после выписки, поставила вопрос ребром: надо ей назад возвращаться. Лиза уж так просила пожить у нее и помочь, уж так просила…

– А мамашка что? Неужели отказала? – не поверил Камень.

– Ну, сердце-то – не ты, в том смысле, что не камень, она ж мать все-таки, хоть и злющая, как мегера. Она вроде соглашается остаться, а потом отец Лизин позвонит, всю душу ей растребушит – и она домой начинает собираться. Тут Лиза опять в слезы и чуть ли не на колени бухается: не бросай, мол, не оставляй, как же я тут совсем одна, я не справлюсь. Мамашка вроде бы собираться перестает и дает согласие еще немножко пожить, а как муж позвонит – так снова-здорово. В общем, так месяца два они протянули.

– А потом что?

– Так что же? Уехала мамашка. Бросила, стало быть, Лизу. У тебя, говорит, хахаль есть, как он тебе деток заделать сумел, так пусть и растит их. А то, что ты не умеешь его заставить, так это твое личное горе, которое я с тобой разделить не могу, потому как у меня, кроме тебя, дуры набитой, и твоих сопляков, есть еще муж, а также сын и его многодетная семья, которым я тоже нужна не меньше, чем тебе, а вот хахаля при должности у них нет и помочь им, кроме меня, некому. С тем и уехала.

– А как же Лиза? Как она справляется одна?

– Плохо она справляется, – вздохнул Ворон. – Ты ж понимаешь… Пока мамашка была рядом, Лиза еще как-то старалась, у нее надежда была, что вдвоем они сумеют жизнь наладить. После выписки из больницы к ним из поликлиники прислали медсестру, которая десять дней делала Денису массаж и учила Лизу и мамашку, как самим его делать. Они вроде научились, Лиза начала каждый день заниматься с малышом, мамашка все зудела, что надо мальчика к бабкам свозить, к знахаркам, у них где-то под Талдомом есть замечательная знахарка, которая всем помогает. Лиза Родиславу позвонила, тот зубами скрипнул, но согласился отвезти ее с ребенком к бабке, только условие поставил, чтобы мамашки не было.

– И как? Съездили?

– Ну, конечно, съездили.

– Помогло?

– Да прям-таки! Потом мамашка придумала, что надо Дениса отвезти к экстрасенсу, чуть ли не к самой Джуне, и опять Лиза Родиславу позвонила, попросила найти специалиста. Тот нашел, отвез ее с Денисом, деньги заплатил, а толку никакого. В общем, пока мать была рядом, Лиза еще как-то колотилась, пыталась спасти ребенка, а как одна осталась – так с тормозов сорвалась, руки опустила и снова начала потихоньку попивать. С работы, само собой, уволилась, но поскольку она опытная машинистка и владеет латинской машинописью, то у нее была возможность работать на дому. Родислав ей машинку хорошую купил, дорогую, электрическую, вот она стала заказы брать и на дому деньги зарабатывать. Но и тут все неровно.

– Это в каком же смысле? – не понял Камень.

– Так у выпивающего человека разве бывает ровно? – резонно заметил Ворон. – То она трезвая три дня подряд – так и работа быстро выполнена, и Дениска ухожен, и массаж ему сделан, и лечебная физкультура. А то примет на грудь прямо с утра, от заказчиков прячется, к телефону не подходит, дверь не открывает, потому как работа не сделана, про массаж и физкультуру забыла, лежит пластом на диване и оплакивает свою загубленную жизнь. Однажды Родислав ее в таком состоянии застал, так чуть не прибил, ты, кричит, своим пьянством уже ребенку непоправимый вред нанесла, так ты хочешь его окончательно загубить? Ребенок болен, и им нужно заниматься каждый день с утра до вечера, ни сна ни отдыха не знать, только о сыне и думать, а ты что себе позволяешь? Ну, в таком примерно ключе.

– Ишь ты! А Лиза что?

– Так известно что. Ты свое, говорит, удовольствие получил и в сторону отвалил, а теперь еще имеешь наглость меня поучать, как мне твоего ребенка на ноги ставить. Вот сам бы взял и ставил его на ноги, если ты такой умный, а меня нечего учить. Пила, пью и пить буду, когда захочу и сколько захочу. А захочу – совсем брошу, потому как я не алкоголичка какая-нибудь, а просто глубоко несчастная женщина, всеми обманутая, преданная и брошенная. И если ты на мне не женился, то никакого права голоса у тебя в моем доме нету.

– Слушай, – возмутился Камень, – это что же получается? Она, выходит, совсем глупая, что ли? Уровень дискуссии – ниже плинтуса, просто противно слушать, у Лизы аргументы как у пятилетнего ребенка.

– Так дура и есть, – охотно согласился Ворон. – А ты что думал? Что наша Лиза – гигант мысли, что ли?

– Ну, я все-таки полагал, что если такой мужчина, как Родислав, всерьез увлекся, то не пустышкой же.

– Ох-ох-ох, держите меня семеро, шестеро не удержат! – в голос захохотал Ворон. – Такой мужчина, как Родислав! Да какой он такой-то? Тоже мне еще, экземпляр выискался. Он самый обыкновенный кобель, как девяносто процентов человеческих самцов, ищет, где попка покруглее, титьки попышнее да ножки подлиннее, а интеллектуальный уровень его интересует в самую последнюю очередь.

– Ну зачем ты так? – обиделся Камень. – Среди человеческих самцов очень часто попадаются вполне приличные особи, и их значительно больше, чем десять процентов.

– Ладно, пусть не девяносто, пусть восемьдесят семь, – Ворон решил слегка уступить, – но сути это не меняет. Просто ты неравнодушен к Родиславу и считаешь его не рядовым мужиком, а каким-то исключительным. А он на самом деле такой же, как все. И если уж на то пошло…

Ворон сделал паузу и надолго замолчал. Камень терпеливо ждал продолжения, он решил не торопить события, дать другу намолчаться вдосталь и заговорить первому. Время от времени у них случались такие мелкие конфликты: кто кого перемолчит. Камень всегда побеждал. Но Ворона тысячелетний опыт ничему не научил, и он снова и снова пытался доказать, что обладает недюжинной выдержкой.

Холодное декабрьское солнце быстро уходило за верхушки вековых елей, на лес спускалась промозглая зимняя ночь, и Ворон начал мерзнуть. Пора было подумать о ночлеге, но прежде следовало закончить просмотр серии, прерванный на полуслове.

– Ну что ты молчишь? – ворчливо начал он. – Вот лежит тут, молчит, надулся, как мышь на крупу. Мы историю смотрим или где?

– Смотрим, – подтвердил Камень. – Так что там с Родиславом? Ты, кажется, хотел что-то рассказать?

– Да я уж прямо и не знаю, стоит ли об этом рассказывать, – Ворон изобразил смущенные колебания. – Тебе неприятно будет, ты расстроишься. Может, не надо?

– Надо, – твердо ответил Камень. – Горькая правда лучше сладкой лжи, так, кажется, люди говорят.

– Ладно, слушай, но имей в виду: ты сам настоял, я не хотел ничего говорить. В общем, так: Родислав окончательно ушел от Лизы летом восемьдесят пятого, так?

– Вроде бы.

– А Леночка, про которую я тебе говорил, случилась в январе восемьдесят восьмого. Так?

– Ну, наверное, – осторожно согласился Камень. – Тебе видней.

– И что же ты думаешь, как он решал все это время свои сексуальные проблемы?

– Какие проблемы? – испугался Камень. – У него что, проблемы с сексом? Ты мне не говорил.

– Нет, вы только посмотрите на него, на этого ханжу лицемерного! – закаркал Ворон. – Я ему не говорил! А чего тут говорить-то? От Лизы он ушел, с Любой он не спит, куда Родиславу деваться-то? Организм нормально функционирует, гормоны вырабатывает, потребность, стало быть, есть, а как ее реализовывать? Об этом ты подумал?

– Нет, – признался Камень. – Это мне как-то в голову не приходило. У меня гормонов нет, и я все время забываю, что у других они есть. Как же он выходил из положения?

– А вот так и выходил, – дерзко ответствовал Ворон. – Женщин вокруг много, и старых знакомых, и новых. Но Родислав уже горьким опытом научен, поэтому ничего глубокого и серьезного не заводил. Так что Леночка из Управления международных связей не на пустом месте возникла, не вдруг. Это я тебе говорю в качестве напоминания о том, что Родислав твой любимый – такой же, как все. Кобель и есть. Не знаю, может, тебя это утешит, но он иногда с интересом посматривает на мою Любочку и сожалеет, что у них так все сложилось. Он бы с удовольствием… это самое… ну, ты понимаешь. Но когда столько лет не было близости, то как-то страшно подступаться, тем более у них договор был. Но я отвлекся, я вообще-то про другое хотел сказать.

– Тоже насчет Родислава? – напрягся Камень, которому откровения Ворона удовольствия, надо признаться, не доставили.

– Насчет него, – кивнул Ворон. – С Леночкой-то у него облом получился.

– Облом? – удивился Камень. – Как же так? Ты вроде говорил, что у них был взаимный интерес и она ему улыбалась. Что случилось?

– Ох ты, господи, – вздохнул Ворон, – дитя ты невинное. Столько лет на свете живешь, а ума так и не набрался. Облом – это не значит, что женщина не согласилась и отказала.

– А что же это значит?

– Это значит, что ничего не вышло.

– Почему? Родислав передумал? Или они места не нашли, где можно встретиться наедине?

– Ну конечно, передумает он! И место у них было, и время. А только ничего у Родислава не получилось. Вернее, сначала вроде бы получилось, а потом – раз! – и все. И больше ничего.

– Почему? – забеспокоился Камень. – Может, он заболел?

– Ага, – злорадно подтвердил Ворон, – заболел он. Болезнь называется «психогенная импотенция». Достали его все эти переживания и заботы.

– Но ведь это лечится? – с тревогой спросил Камень. – Это же не на всю жизнь, правда?

– Как знать, – Ворон выразительно махнул крылом. – Как пойдет. Бывает, что проходит, а бывает, что уже до самой смерти не восстанавливается.

– Вот ужас-то! – расстроился Камень. – Ведь Родислав еще такой молодой. Сколько ему сейчас?

– Сорок четыре в этом году исполнится, – сообщил Ворон, что-то быстро прикинув в уме. – Пацан. А по нашим с тобой меркам, он вообще новорожденный. Это в Средние века до сорока четырех не все доживали, там средняя продолжительность жизни была низкой, а для двадцатого века сорок четыре – это не возраст, это для мужика самый расцвет. Представляешь, каково будет Родиславу, если с этим вопросом у него всё? Ну ладно, про неприятное я тебе рассказал, ты уж извини, если что не так, и не сердись. В конце концов, мое дело – доводить до тебя информацию, а то ты ругаешься, если я что-то утаиваю.

– Ты правильно сделал, что рассказал. Да, мне горько было это слышать, – признался Камень, – но я предпочитаю полное знание, а не обрывочное. Вернемся к Лизе.

– А чего к ней возвращаться? – нахмурился Ворон. – Лиза эта доброго слова не стоит. Вот про Любу и Родислава – намного интереснее. Когда Родислав понял, что Лиза не может обеспечить ребенку должный уход, он стал советоваться с Любой, как исправить положение. Ну, Люба, как водится, прониклась его заботами и опять взяла все на себя.

– Каким образом? – изумился Камень.

– Позвонила Аэлле и спросила, нет ли у той на примете хорошей добросовестной женщины, которая согласилась бы сидеть с Денисом и проводить ему все процедуры. Аэлла денек-другой поискала и нашла чудесную тетку, опытную медсестру, которая только-только вышла на пенсию, то есть еще совсем молодую. Зовут ее Раиса. Добрая, толковая, проворная. И знаешь еще что, – Ворон таинственно понизил голос, – она из Бурятии, а у них там религия какая-то другая, не христианская.

– Ну и что с того?

– Как – что? У нее совсем другое мышление! У нее подход к жизни другой. И к болезни подход другой. Короче, я не знаю, с религией это связано или просто ее так воспитали, но она совсем на русских женщин не похожа. Она считает, что все, что с человеком происходит, идет ему на пользу, надо только уметь эту пользу увидеть и оценить. И еще она считает, что надо за все быть благодарным. Например, она говорит, что несчастий не бывает в принципе.

– А что же бывает? – оторопел Камень.

– События, к которым лично ты относишься как к тяжелым и горестным, не более того. В общем, у этой Раисы много таких заморочек, очень она интересная тетка. И она готова сидеть с Денисом каждый день, включая выходные и праздники, если нужно.

– А деньги? – недоуменно спросил Камень. – Кто будет платить за всю эту благодать? Не бесплатно же Раиса будет работать у Лизы.

– Вот можешь же, когда захочешь, смотреть прямо в корень, – одобрительно заметил Ворон. – Наступил февраль восемьдесят восьмого, у Тамары и Григория – десятилетие свадьбы. Люба с Родиславом, естественно, приехали в Горький, и Люба улучила момент и поведала сестре всю эпопею с болезнью Дениса. Так что теперь, когда вопрос встал со всей остротой, Любе ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к Тамаре. Это уж весной было, когда стало понятно, что на Лизу нет никакой надежды.

* * *

– Ее услуги стоят двести рублей в месяц, – безнадежно произнесла Люба. – Я просто не представляю, где взять эти деньги. И махнуть рукой на маленького беспомощного ребенка я не могу, все-таки это сын Родика, и Родик за него переживает. Тома, посоветуй, что мне делать, как поступить.

Люба долго собиралась с духом, чтобы поговорить с сестрой, и ей казалось, что по телефону такие разговоры вести невозможно, но вырваться в Горький никак не получалось: семейный бюджет и без того трещал по всем швам. Наконец она выбрала момент, когда никого не было дома, и позвонила Тамаре.

Сестра слушала внимательно, и Люба даже на таком огромном расстоянии словно наяву видела, как Тамара сидит на полу по-турецки, одной рукой опираясь на острую коленку, а другой прижимая трубку к уху, и сосредоточенно морщит лоб.

– Какой совет тебе нужен, Любаня? Как решить проблему или решать ли ее в принципе? – спросила Тамара.

– Если бы можно было ее совсем не решать, – тяжко вздохнула Люба. – Но очень жалко мальчика. И потом, это все-таки сын Родика, я не могу об этом забыть. И Родик тоже не может. Вопрос в том, где взять денег, чтобы вырастить двоих Лизиных детей и оплатить сиделку для малыша. Посоветуй мне что-нибудь, Тома, ведь ты занимаешься бизнесом, знаешь, что там к чему, может, в этой сфере и для меня место найдется, а? Мне нужно найти способ зарабатывать больше.

– Любка, да куда тебе в бизнес? – рассмеялась сестра. – У тебя же нет ни острых зубов, ни мертвой хватки, ни наглости, а без этих качеств в бизнесе не выживешь. Ты не сможешь начать собственное дело, у тебя нет для этого стартового капитала, ты сможешь только быть наемным бухгалтером в каком-нибудь кооперативе, то есть получать ту же зарплату, только, конечно, побольше, но все время ходить под дамокловым мечом, потому что законы пока еще тухлые, а финансовую дисциплину кооператоры соблюдать не умеют и не хотят. Тебя подведут под статью, ты и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься на скамье подсудимых. Нет, Любаня, бизнес – это не для тебя.

– Тогда что мне делать? Где взять денег? Если бы было что продать, я бы продала, честное слово! Можно продать машину, но она нужна для того же Дениса, то в поликлинику отвезти, то еще куда-нибудь. У него очень ослаблен иммунитет, его в общественном транспорте вообще нельзя перевозить, он сразу же цепляет любую инфекцию.

– Еще чего выдумала – машину продавать! Любка, у тебя в голове мысли какие-то неправильные.

– А какие мысли правильные?

– Возьми деньги у меня.

– Ты с ума сошла! – испугалась Люба. – Как это – у тебя? Это невозможно!

– Это возможно, – мягко возразила Тамара. – Более того, это правильно и единственно возможно. Больше тебе этих денег все равно взять неоткуда. А у нас с Гришей они есть, мы хорошо зарабатываем, очень хорошо, и двести рублей в месяц нам вполне по силам. Детей нам бог не дал, наследство оставлять некому, так что мы деньги ни на что существенное не копим и в ценности не вкладываем, мы их просто тратим себе на радость. А что может быть радостнее, чем помочь тому, кого ты любишь?

Тамаре пришлось долго уговаривать сестру, но в конце концов Люба сдалась и приняла помощь…

* * *

– Мне нужен перерыв, – объявил Ворон. – Я устал и хочу спать, ночь уже. Кроме того, у меня есть информация об Аэлле, а если я буду тебе рассказывать сейчас, то Ветер потом устроит сцену. Так что его надо позвать.

– Ты что, собрался за ним лететь в такую даль? – изумился Камень. – Он же в Австралии.

– Подумаешь! – Ворон скроил презрительную мину. – Что мне Австралия? Дырку найду – и я уже там. У меня хорошее место примечено, я оттуда всегда в Новую Зеландию попадаю, а там до Австралии крылом подать. Я полечу посплю часок-другой, меня белочка на ночлег звала, у нее такое чудесное местечко оборудовано – конфетка! Мягкое, теплое, сухое. Потом за Ветром сгоняю и вернусь, не скучай тут без меня.

– Постараюсь, – недовольно буркнул Камень.

Идея ночевки в гостях у белочки показалась ему подозрительной. Ну ладно бы у молодой вороны, в крайнем случае – у совы средних лет, а то у белочки! Она же многодетная мать-одиночка, и вообще она Ворону не пара, она млекопитающая, а Ворон – какая-никакая, а все-таки птица.

Оставшись один, Камень начал укладываться, ему тоже нужно было отдохнуть. Правда, спать совсем не хотелось, у Камня начиналась старческая бессонница, но можно ведь просто полежать удобно и подумать. Главное – найти такое положение, при котором суставы не так сильно болят.

– Ты никак спать собрался? – раздался насмешливый шепот.

– Здравствуй, – обрадовался Камень. – Как хорошо, что ты пришел!

– Да куда ж я денусь, – усмехнулся Змей. – Как услышал, что наш Зоркий Сокол по бабам собрался, так сразу понял, что нам с тобой самое время повидаться. Что у него там с белочкой? Серьезное что-то или так, легкий флирт?

– Если б я знал, – вздохнул Камень. – По-моему, у них что-то закрутилось, когда он к ней на лечение недавно летал. Я еще удивлялся, что он так долго у белочки проторчал, а Ворон мне сказал, что маленькие бельчата плохо засыпали и он им сказку про Гарри Поттера рассказывал.

– Заливал! – уверенно определил Змей. – Он про Гарри Поттера больше пяти минут рассказывать не мог, он эту книжку только начал читать и через десять страниц бросил, скучно ему стало. Я сам видел. А когда на кинофильм случайно попал, так тоже пару минут посмотрел, развернулся и улетел. Еще и плевался в полете.

– Значит, он меня обманывал, – печально констатировал Камень. – У него там все серьезно. Ну что ж, если я лишний на этом празднике жизни, если я всем мешаю, если никто не хочет делиться со мной сокровенным и говорить мне правду, то я…

– Ой, ну ладно, завел свою шарманку, – невежливо перебил его Змей. – Ты лучше подумай о том, что Новый год на носу. Надо же как-то отмечать, праздновать, елку наряжать и все такое. У тебя есть идеи?

– Какие у меня могут быть идеи? – Камню понравилась роль печального одинокого старика, и он решил доиграть ее если не до конца, то хотя бы до антракта. – Я тут лежу один, всеми брошенный, никому не нужный, неподвижный паралитик, я даже елку сам нарядить не могу, я от всех зависим, но никто не хочет с этим считаться и пожалеть меня…

Но Змей отнюдь не желал потакать упадническим настроениям друга, он, как обычно, был бодр и полон оптимизма.

– Ладно, эту часть я понял, ты можешь ее не продолжать. Ты хороший и несчастный, а все остальные плохие и счастливые. Ты мне про Новый год скажи: какие у тебя планы? Я к тому спрашиваю, что если вы вдвоем с Вороном будете отмечать, то я тогда к друзьям в Парагвай смотаюсь, они меня давно зовут в гости. А если у нашего Добытчика Черное Крыло есть романтические планы встретить праздник вместе с белочкой или какой другой полюбовницей, то я к тебе приползу, посидим вдвоем, по-стариковски, старое вспомним, о будущем помечтаем.

Камень сразу забыл о том, что собрался горевать, и принялся строить планы.

– Я постараюсь узнать у Ворона, – пообещал он. – Главное, чтобы он ничего не заподозрил. И Ветра надо будет отправить куда-нибудь, а то он нас с тобой вместе увидит и обязательно Ворону разболтает. Нарядим с тобой ель, только не ту, под которой ты сейчас лежишь, а другую, ту, что справа, она попышнее и повыше. Я Ветра попрошу, он игрушек натащит, он знает какое-то место километрах в ста отсюда, где игрушки просто так валяются, прямо у кого-то на участке, если сильный порыв устроить, то можно их сюда забросить. А Ворон их на ель повесит. Будет очень нарядно! Только с угощением надо что-то придумать.

– Это я беру на себя. Я всех зайцев, лис и медведей в лесу знаю, они ко мне хорошо относятся, с миру по нитке – на праздничный стол соберу. А чего ты такой грустный-то? Мы же про Новый год мечтаем, у тебя настроение должно повыситься, а ты как в воду опущенный.

– Я про Родислава думаю. Как ты считаешь, импотенция лечится?

– Эк хватил! – расшипелся Змей, что должно было обозначать раскатистый хохот. – Да что тебе с этой импотенции? Ну не может Родислав больше быть с женщинами – и не надо, обойдется. Другой способ найдет.

– Ты о чем? – недоуменно спросил Камень. – Какой другой способ? Способ чего?

– Способ достижения психологического комфорта, – терпеливо пояснил Змей. – Что ты на меня так смотришь? Не понимаешь, о чем я говорю?

– Не понимаю, – признался Камень. – А о чем ты говоришь? Какое отношение выработка гормонов имеет к психологическому комфорту?

– Да самое прямое! Вот ты мне скажи, зачем человеческим особям нужен секс?

– Для продолжения рода, – уверенно ответил Камень.

– Правильно. А если не для продолжения рода, тогда зачем?

– Так гормоны же вырабатываются, возникает потребность, ее надо как-то реализовывать, – старательно повторил Камень урок, преподанный Вороном.

– Ну, допустим, – Змей кивнул овальной головой. – А если гормоны не вырабатываются и продолжения рода не намечается, тогда зачем нужен секс?

Камень подумал немного и неуверенно ответил:

– Получается, что ни за чем он не нужен. Тогда мне непонятно, почему же люди так страдают из-за отсутствия секса, если его нет по естественным причинам? Чего они так носятся с этой импотенцией? Ворон рассказывал, что у них там целые научные институты над проблемой бьются, лекарства какие-то изобретают. Зачем?

– Вот именно: зачем? – подхватил Змей. – А я тебе скажу зачем. Люди давно уже используют секс как средство повышения собственного психологического комфорта, то есть не по назначению. Конечно, у них бывают в жизни периоды, когда секс нужен сам по себе, потому что гормона выработалось очень много и организм уже зашкаливает, но это в основном бывает у мужчин, у женщин такая авария случается куда реже, но тоже бывает. Но если брать продолжительность жизни в целом, то в большинстве случаев секс нужен «зачем-то», для какой-то цели. Например, женщина хочет, чтобы ее любили и вожделели, она стремится чувствовать себя красивой и желанной, и для этого ей нужно, чтобы мужчина испытывал к ней сексуальный интерес. Или она хочет убедиться, что мужчина совершенно теряет самообладание в ее присутствии и она может вертеть им, как захочет. То есть ей не сам секс нужен как средство гормональной разрядки, а секс как акт поведения, как проявление чувств мужчины, понимаешь?

– Ну, вроде бы. А мужчинам зачем секс, если не для разрядки? Тоже хотят чувствовать себя желанными?

– И такое случается, – согласился Змей. – Но у мужчин спектр использования секса намного шире, чем у женщин. При помощи секса они уходят от проблем, как, например, Родислав, который в глубине души, в подсознании отчетливо понимает, что без Любы, то есть без женщины, он совсем ничего не может, ничего не умеет, ничего не соображает, он без нее просто пропадет, не выживет, потому что за двадцать четыре года брака она приучила его к тому, что сама решает все проблемы и берет на себя все хлопоты и заботы. Он понимает, что ничего на самом деле в этой жизни не может, но осознание этого факта настолько тягостно, что ему обязательно нужна возможность самому себе, а также и окружающим доказать, что он и сам по себе – ого-го! Он сам решает, он сам реализует свои решения, он – самец, он – повелитель, он, если захочет, может иметь у своих ног весь мир. И для того, чтобы это доказать, первое и главное средство – секс, и чем больше – тем лучше. И не с одной женщиной, а с многими.

– А почему не с одной, а с многими? – спросил Камень. – В чем разница?

– Ну, человеческие самцы считают, что подчинить себе одну самку – это не фокус, это каждый может. А вот подчинить себе нескольких или даже многих и всех их удовлетворить – это высший пилотаж, это проявление настоящей мужской силы. А как можно подчинить себе самку? Только при помощи секса.

– Но почему? – продолжал не понимать Камень. – Разве по-другому подчинить нельзя?

– По-другому сложно, – объяснил Змей. – Чтобы по-другому, это надо сильно напрягаться и тратить много времени и сил, как душевных, так и интеллектуальных, а также финансовые средства задействовать. На это мало кто из самцов готов пойти. У секса как средства самореализации есть масса преимуществ. Во-первых, это быстро, то есть не надо тратить на подчинение самки месяцы и годы. Во-вторых, это относительно недорого, а чаще всего и вовсе бесплатно. В-третьих, это приятно для тела и полезно для здоровья. То есть все в одном флаконе.

– Все равно я не понимаю, – упрямо возразил Камень. – Почему при помощи секса можно подчинить женщину? Я не вижу связи.

– Объясняю. Сейчас, погоди, я переползу в другое место, мне здесь дует.

Змей не спеша поменял позицию, устроился чуть подальше от Камня, но зато под защитой старого большого пня, и свернулся толстыми, переливающимися в лунном свете кольцами.

– Так вот, – продолжил он. – В человеческой цивилизации принято издавна думать, что секс унижает женщину. Во-первых, ее можно сексуально использовать, когда она этого не хочет, и это унизительно. Во-вторых, в сексуальном акте она играет подчиненную роль в силу своих биологических особенностей. В-третьих, от секса бывают дети, но мужчина имеет возможность от этого самоустраниться, а женщина такой возможности не имеет, то есть в чистом виде секс имеет следующую формулу: я могу сделать с твоей жизнью все, что захочу, не спрашивая, хочешь ли этого ты сама.

– Но в книгах… – начал было Камень.

Змей недовольно дернул хвостом.

– А ты читай больше, еще не таких глупостей наберешься. В книжках очень редко пишут правду, хорошо, если в одной из ста, а в остальных девяноста девяти описываются пустые дурацкие фантазии на тему «как бы я хотел, чтобы было». Чаще всего писатели пишут книги, чтобы прожить в них выдуманную жизнь, такую, какую им в реальности прожить не придется. И насчет любви и особенно насчет секса они там такого напридумывали – полный караул. А читатель верит. Для читателя писатель – оракул, истина в последней инстанции, и если писатель написал, что секс существует только как высшее проявление духовного единения, значит, так оно и есть.

– А что, это не так?

– Бывает, что и так, но редко. Чаще секс – это все-таки средство для достижения собственного психологического комфорта, только об этом почему-то стесняются писать. А чего стесняться-то? Это правда жизни. Например, в книжках не принято писать о том, как часто женщины притворяются, что секс принес им удовлетворение, потому что не хотят огорчать мужчину. Вообще у человеческих особей про многое принято не говорить правду, они придумали себе кучу мифов, сами придумали – и сами же в них поверили. И все эти мифы подробно и со вкусом описаны в художественной и в полухудожественной литературе, а также отражены в других видах искусства. Человеки поверили в придуманные мифы и сами же попали в капкан: каждый в отдельности слышит такой миф, примеривает к себе, понимает, что у него все не так, все по-другому, но стесняется в этом признаться, потому что сказано же, как должно быть, как правильно, значит, надо делать вид, что у него тоже все именно так. И если поверивший в миф человек становится, к примеру, писателем, он в своих книгах начинает пропагандировать этот же самый миф, а читатели, в очередной раз прочитав ту же самую сказку, еще больше убеждаются в том, что все должно быть так и никак иначе. И если у них не так, то это их беда, это они сами неправильные, и этот факт нужно тщательно скрывать. А если кто не скрывает – того немедленно объявляют или циником, или пошляком, или тупицей. Это я тебе к тому говорю, что книги читать, конечно, надо, это очень полезный опыт, но не надо верить всему, что в них написано, надо к текстам относиться критично и больше доверять собственным ощущениям и наблюдениям, а не тому, что другие написали или сказали.

– Тебя послушать, так окажется, что и любви нет, – возмутился Камень. – А как же Ромео и Джульетта? Тоже, скажешь, миф и выдумки?

– Конечно, скажу, – немедленно согласился Змей. – Чистой воды миф и выдумка. Как Ромео и Джульетта могли друг друга полюбить? У них же не было ни малейшей возможности узнать человеческие качества друг друга. То, что с ними произошло, было на самом деле чувством с первого взгляда, то есть самым обыкновенным проявлением игры гормонов. Влечением, иными словами. При этом влечением не духовным, не интеллектуальным, а физическим. И трагедия, про которую написал Шекспир, потому и трагедия, что ребята по малолетству и отсутствию опыта не разобрались в этом, приняли обыкновенное влечение за большое человеческое чувство, наворотили дел, наломали дров и умерли. Умерли-то они фактически ни за что, по глупости. Вот в чем трагизм. А вовсе не в том, о чем написаны тома литературоведческих исследований.

– Ты – старый циник и пошляк!

– Ну естественно, – усмехнулся Змей, – что и требовалось доказать. Вернемся к нашему Родиславу. По большому счету, он – жалкая, ничтожная личность, он не нашел в себе смелости ни уйти от Любы, когда у него было такое желание, ни объяснить Лизе, что он никогда на ней не женится, когда он понял, что от Любы уходить совсем не хочет. Он по слабости и нежеланию конфликтовать допустил, что у него родились двое внебрачных детей, которых он в итоге фактически повесил на шею своей жене и ее сестре. Он втянул всю свою семью в расхлебывание последствий своего страстного романа, потому что Лариса и ее бабка – тоже из разряда этих последствий, но дети их не любят и терпят, сцепив зубы, а папаня, Николай Дмитриевич, считает, что его дочка и зять такие невозможно добрые и благородные, не дают пропасть оказавшимся в тяжелой жизненной ситуации соседям. И когда он начинает хвалить за это Любу и Родислава, те чуть со стыда не сгорают. В подсознании Родислава вся эта неприятная правда сидит колом, и, чтобы она не сделала его тяжелым невротиком, ему необходимо постоянно принимать лекарство в виде секса, который позволяет ему чувствовать себя настоящим мужиком. В прошлый раз я тебе все это объяснял, и мне казалось, что ты меня понял.

– Оказывается, я тебя неправильно понял, – угрюмо констатировал Камень. – Я думал, что Родиславу нужны душевные отношения с другими женщинами, а ты говоришь, что он использует секс как средство какое-то, чуть ли не как лекарство. Мне невыносимо это слышать.

– Терпи, – вздохнул Змей. – Это правда жизни, никуда от нее не денешься. Если у него разладился сексуальный механизм, то этим лекарством он пользоваться больше не сможет, и ему придется искать другой способ возвращать себе душевное равновесие и психологический комфорт.

– Какой способ?

– Ну, способов много. Посмотрим, какой он выберет. Что-то мне зябко, дует откуда-то, как бы не простыть.

– Ой, это, наверное, Ветер летит, – спохватился Камень. – Ворон же собирался за ним отправиться.

– Тогда я пополз. Целую крепко, ваш старый циник.

* * *

При всех своих недостатках Аэлла Константиновна Александриди не была ни глупой, ни рассеянной, ни забывчивой. Как только Люба Романова обратилась к ней с просьбой помочь найти сиделку для больного ребенка и назвала имя Лизы, Аэлла мгновенно сложила два и два, но поспешных выводов делать не стала. Порекомендованная ею медсестра Раиса приступила к работе, и спустя несколько дней Аэлла позвонила и поинтересовалась, как дела, что за семья, какие дети, какие родители, далеко ли приходится ездить. И если вначале у нее еще были какие-то сомнения, то, услышав про улицу Маршала Бирюзова, Аэлла поняла, что речь совершенно точно идет о той самой Лизе, которую она несколько лет назад видела вместе с Родиславом сначала на улице, а потом и в ресторане. Значит, Любка опекает любовницу своего мужа! Ничего себе! Интересно, что ей Родька наплел? Что у его коллеги несчастье в семье? Или вообще он их познакомил и сделал подружками? Ловко устроился, негодяй. Получается, у него теперь четверо детей, двое от Любки и двое от этой Лизы. И что он себе думает? Содержит всех четверых? Или от внебрачных уклоняется? Ну Любка, ну дура набитая, позволяет ему так с собой обращаться! Она старается, колотится изо всех сил, то на работу Лизу устраивала, то теперь с ребенком помогает и даже не подозревает, что имеет дело с Родькиной любовницей. С него-то что взять, он всю жизнь за Любкину спину прятался, была б его воля, он бы жену с собой на свидания брал, чтобы в случае чего посоветоваться и помощи попросить. Теперь небось локти кусает. Шутка ли – четверо детей! И как он так вляпался? Вот женился бы в свое время на ней, на Аэлле, ничего подобного не случилось бы, уж она-то не допустила бы такого безобразия. Да у него и желания бы не было романы на стороне крутить, она бы постаралась. Сейчас Родька был бы уже большим начальником, Аэлла бы ему карьеру выстроила – будьте-нате. И вся его жизнь была бы другой. Между прочим, Раиса очень квалифицированная медсестра, и ее услуги стоят недешево. Кто за нее платить-то будет? Неужели сам Родька из своей милицейской зарплаты? А Любке что будет врать про деньги? Ну попал парень, ну попал!

Гремучая смесь злости, разочарования, сочувствия и обиды оттого, что была обманута показной влюбленностью Родислава в жену, кипела в Аэлле несколько дней, после чего она поняла, что просто лопнет, если ни с кем не поделится, и позвонила Андрею Бегорскому.

– Алка, я женат, – с улыбкой напомнил ей по телефону Андрей. – Я тебя предупреждал, что приезжаю к тебе только до тех пор, пока гуляю вольным стрелком, а жене изменять я не собираюсь, не для того я женился.

– Я не для этого тебя приглашаю, – нетерпеливо отмахнулась Аэлла. – Мне надо с тобой поговорить, и чем скорее – тем лучше.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился Андрей.

– Да, но не у меня. У Родьки с Любой.

После этих слов Андрей, разумеется, сорвался и немедленно приехал. Выслушав эмоциональный рассказ возбужденной донельзя Аэллы, он коротко ответил:

– Брехня.

– Да нет же, – уверяла его Аэлла, – это совершенно точно. Я своими глазами видела Родьку с этой Лизой, причем два раза. И Раиса рассказала, что к Лизе приходил отец детей, высокий красивый брюнет по имени Родислав. Имя-то редкое, не может быть такого совпадения. Тут все одно к одному.

– Все равно брехня. И останется брехней, пока я не буду знать точно. Ты же знаешь, Алка, я никому не верю на слово, я должен сам все проверить.

– Ну и проверяй, – обиделась Аэлла. – Интересно, как ты собираешься это делать? Наймешь частного детектива из американской книжки?

– Зачем? Я поговорю с Родькой, спрошу у него.

– Так он тебе и скажет правду! – фыркнула она. – Жди.

– Может, и не скажет, – согласился Бегорский. – Но если он станет врать, я это увижу, не сомневайся. Впрочем, я еще не решил, буду ли вообще с ним разговаривать.

Аэлла понимала, что он просто дразнит ее. Конечно, Андрей постарается узнать правду, в этом Аэлла не сомневалась. И дело вовсе не в том, что для него важно, изменяет Родислав своей жене или нет, дело в другом: Андрей Бегорский совершенно не выносил лжи ни в служебных отношениях, ни в личных. Он не будет мириться с тем, что старый друг столько лет его обманывал. И кроме того, Андрей очень любил Любу Романову, разумеется, только как друг, и не потерпел бы, если бы кто-то ее обижал.

В один из ближайших дней Бегорский и Родислав встретились в кооперативном кафе, где вежливые мальчики-официанты подавали вкусные горячие чебуреки и вполне пристойный кофе. Андрей, не страдающий излишней тягой к дипломатичности, начал прямо в лоб:

– Родька, это правда, что у тебя двое внебрачных детей?

Родислав побелел, осторожно положил вилку и нож и вцепился пальцами в край стола.

– Это правда, – сдавленно произнес он. – А откуда ты узнал?

– Мне Алка сказала. А ей, в свою очередь, рассказала Раиса, сиделка твоего сына. Как же так, Родька? Как так получилось? Почему Люба оказалась втянута в эту грязь?

Родислав долго молчал, потом поднял на Андрея больные и как-то сразу потускневшие глаза.

– Андрюха, я такой козел! Я такого наворотил… Простить себе не могу. И как теперь расхлебывать – не представляю. А насчет Любы ты не думай, я ее не обманываю, она все знала с самого начала.

– Как это?! – Бегорский ушам своим не поверил.

– Да вот так, – вздохнул Родислав. – Люба все знала и про Лизу, и про детей. Когда Лиза была беременна первым ребенком, Люба даже просила Аэллу помочь устроить ее на хорошую работу. Это же при тебе было, помнишь? Я не мог тогда уйти к Лизе, потому что Лелька и Колька были совсем маленькие, и Николай Дмитриевич бы меня не понял.

– Ну, в этой ситуации тебя вообще мало кто понял бы, – недобро усмехнулся Андрей.

– Да я не об этом. У Головина есть собственное представление о том, какими должны быть семьи у его дочерей, и он от этого мнения даже под расстрелом не отступился бы. Вспомни, сколько лет он гнобил Тамарку, не разговаривал с ней, даже жене запрещал перезваниваться с дочерью, а все потому, что Тамарка посмела выйти замуж за человека, который не соответствовал его представлениям о том, каким должен быть муж его дочери. И если бы он узнал о том, что Люба несчастлива в браке, он бы винил в этом не только меня, я-то ладно, он бы ее поедом ел, дескать, выбрала не того, удержать не сумела, была плохой женой, не создавала условий, от хороших жен мужья не уходят и все в таком роде. Когда у меня с Лизой закрутилось, Кольке было уже тринадцать, возраст сложный, переломный, да и сам Колька – парень трудный, его нужно было жестко в узде держать, и как в такой ситуации уйти? Люба одна с ним не справилась бы, мы оба перестали бы быть для него авторитетом, раз не сумели сохранить брак. Про Лельку я уж вообще молчу, для нее малейшее переживание – стресс, температура, слезы, а тут развод родителей! Не мог я уйти, понимаешь? Но Любе все честно рассказал. И мы с ней договорились, что будем сохранять видимость брака, потому что так лучше для всех: и для наших детей, и для ее родителей, и для нас самих.

– А Тамара знает? – спросил Андрей.

– Знает, – сокрушенно вздохнул Родислав, – она и деньги на медсестру дает…

– Ты козел, это точно, – зло сказал Бегорский. – Как ты мог втянуть Любашу во все это? Договорились они! Неужели ты не понимаешь, что Любка из любви к тебе пошла тебе навстречу, согласилась на этот унизительный вариант, а ты и рад. И столько лет ты этим пользуешься! Да ты же ноги о Любу вытираешь, неужели ты не понимаешь? Ты вынуждаешь ее заботиться о твоей любовнице и твоих внебрачных детях, и все это под благовидным предлогом заботы о ней самой и ее отце. Скажешь, нет?

Родислав молчал. Он побледнел еще больше, его начало мутить. Он совершенно не был готов к такому разговору и растерялся.

– Я все эти годы держал тебя за нормального мужика, – продолжал Андрей. – Думал, что ты честный, порядочный. Я был уверен, что вы с Любкой друг друга любите, и радовался, что вы такая чудесная пара, своей жене вас в пример все время ставил. А ты, оказывается, столько лет притворялся и обманывал меня. И меня, и Алку. Мы оба считали вас идеальной парой. Было бы куда честнее, если бы мы знали, что у вас не все в порядке. Ну ладно – родители, дети, посторонние, но старым друзьям-то зачем лапшу на уши вешать? И то, что ты сотворил с Любашей, прощению не подлежит, так и знай.

Разговор получился для Родислава тяжелым, он пытался оправдываться, что-то объяснять, но Андрей твердо стоял на своем: с Любой Родислав поступил по-свински, и оправданий этому нет.

– Я потому и скрывал от тебя, что знал: Любу ты мне не простишь, – в отчаянии произнес Родислав.

– Правильно, не прощу, – твердо ответил Бегорский. – Кстати, и Тамару тоже. Тамарка-то с какой стати оказалась втянута в твои проблемы? Как ты мог допустить, чтобы она из своего кармана расплачивалась за твою дурость? Ты как себе это представляешь: ты, такой красивый, такой представительный, в отутюженной форме с полковничьими погонами, будешь плыть по жизни и получать всеразличные удовольствия, а две бабы будут ползти за тобой следом и оплачивать твои долги, не разгибаясь и не поднимая головы? Так в твоем представлении выглядит идеальная семья?

– Извини, – Родислав положил на стол деньги для оплаты счета и резко поднялся, – мне нечего тебе ответить. Да, я козел. Да, я виноват. Все знаю, все понимаю. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я рвал на себе волосы? Чтобы упал перед тобой на колени и просил прощения за Любу и Томку? Что тебе от меня нужно? Для чего ты затеял этот разговор? Чтобы сказать мне то, что мне и без того известно? Спасибо, не надо. Я пошел.

Он развернулся, схватил с вбитого в стену крюка легкую куртку и быстро вышел на улицу. По дороге домой его трясло так, что он два раза чуть не попал в аварию. Приступы тошноты не прекращались, и в какой-то момент Родиславу пришлось припарковаться у тротуара и переждать дурноту.

Дома Люба сразу заметила, что муж расстроен, и уже через пять минут все знала о состоявшемся разговоре.

– Я повел себя как полный мудак, – говорил Родислав. – Я так растерялся, не знал, что сказать, и наговорил глупостей и грубостей. Андрюха во всем прав, а я разговаривал с ним так, словно он в чем-то виноват передо мной. Такой осадок мерзкий остался от этой встречи… Он как будто наизнанку все вывернул, все переврал, передернул, и получилась гадость и мерзость, а я не смог объяснить ему, что все не так, и напоследок нагрубил. Мы расстались плохо. Даже не представляю, наладятся ли у нас когда-нибудь отношения, а ведь мы столько лет вместе…

Люба, как и всегда, кинулась его утешать и объяснять, что ничего страшного не произошло и никак иначе он повести себя не мог. Разумеется, он растерялся, а кто не растерялся бы? Мало того, что старый друг оказался в курсе тщательно скрываемой тайны, так еще выяснилось, что и болтушка Аэлла все знает. Конечно, Родислав не был готов к такому повороту, все получилось слишком неожиданно.

– Андрей считает, что я с тобой поступил по-свински, – пожаловался Родислав. – В общем-то главный пафос его речей сводился как раз к тому, что я тебя обидел.

– Разве ты не сказал ему, что фактически застал меня с любовником? – удивилась Люба.

– Не сказал. Он так хорошо к тебе относится, почти боготворит, как я мог ему сказать? И потом, у тебя любовник появился уже позже. Первым-то я начал…

– Вот это ты напрасно, – с укором произнесла Люба. – Надо было ему сказать, тогда бы он по-другому посмотрел на всю ситуацию и не стал бы на тебя нападать. Ничего, я сама ему скажу. Вот увидишь, Родинька, все будет в порядке, и отношения у вас наладятся.

Спустя еще несколько дней Люба приехала к Бегорскому домой и рассказала свою версию: она увлеклась молодым парнем, потеряла голову, Родислав обо всем узнал, а ей захотелось свободы и острых ощущений, но семью нужно было сохранить любой ценой, и она предложила мужу договор. Это была ее измена и ее идея. Лиза у Родислава появилась позже, когда интимные отношения с Любой были полностью прекращены. Родислав тогда проявил терпимость и понимание и согласился на договор, хотя это далось ему нелегко. Люба сама виновата в том, что теперь все так сложилось, и у Андрея нет никаких оснований считать, что муж ее чем-то обидел или унизил.

– Ну, Любка, ты даешь! – протянул Андрей. – А я-то, дурак, всегда считал, что нет на свете более преданной жены, чем ты. Как я ошибался! Ну ладно, я тебя прощаю. Наверное, Родька тебя как-то неправильно любил или недостаточно, если тебе остренького захотелось. Всё, я на него больше не злюсь, пусть спит спокойно. Но насчет Тамарки – это все-таки непорядок. Нехорошо, что она платит за Родькиных детей. То, что ты пытаешься ему помочь с этими детьми, – это я хотя бы могу понять. Но вот как он допустил, чтобы эти дети появились в твоей жизни, – этого я понять не могу. Все-таки он козел.

– Ну зачем ты так? – мягко улыбнулась Люба. – Он думал, что рано или поздно уйдет от меня и женится на Лизе.

– Так чего ж до сих пор не ушел и не женился? Колька уже в армии, Леля на будущий год школу заканчивает, можно было бы и решить вопрос, чтобы тебе не приходилось на собственных плечах всех тащить.

– Родик Лизу разлюбил, – просто сказала Люба. – Так бывает.

– Ах вон чего, – задумчиво сказал Бегорский. – То есть сначала он разлюбил тебя и полюбил Лизу, а теперь и Лизу разлюбил. Это, конечно, серьезный аргумент, с этим не поспоришь. С одной стороны, нелюбимая женщина и двое детей, с другой стороны – нелюбимая женщина и двое детей. В чью пользу сделать выбор?

– В пользу третьей, – рассмеялась Люба. – Но третьей нет, уж не знаю, к сожалению или к счастью. Поэтому выбор был сделан в пользу той женщины, которую Родик знает лучше и дольше. Андрей, ты пойми, мы не можем разводиться. Отец стареет и слабеет, у него и так гипертония, если что случится – он не вынесет. У Лельки сейчас сложный период, ей нужно закончить десятый класс и поступать в институт, а тут мы со своим разводом выступим. У нее нервы не выдержат, это же такой удар. Осенью Коля вернется из армии, ты знаешь, какой он сложный мальчик, без родительского авторитета мы ничего не сможем сделать, мы и так-то с трудом с ним справлялись. Поэтому мы все и ото всех скрывали. Пойми нас и не сердись. И поговори, пожалуйста, с Аэллой.

– Насчет чего?

– Насчет того, что ни дети, ни мой папа не должны ни о чем догадываться. Считай, что это вопрос жизни и смерти. А то я Аэллу знаю, она будет хитрыми глазами смотреть и постоянно гадкие намеки подпускать, а ведь Лелька у нас девочка тонкая, все чувствует, даже если и не понимает, про папу я уж вообще не говорю, он старый сыщик, мимо него ни одно слово, ни один косой взгляд не проскочит. Пусть Аэлла постарается держать себя в руках, когда к нам приходит.

– Поговорю, – кивнул Андрей. – Я вот тут подумал: а не пойти ли тебе работать ко мне на завод, а?

– С чего это? – удивилась Люба. – Я и так на заводе работаю, только на другом, но разница, я думаю, невелика.

– У тебя завод старой формации, а у меня хозрасчет и самофинансирование. Если нам повезет, мы столько денег заработаем, что тебе на все хватит, и не придется у Тамарки одалживаться. Хотя может, конечно, и не повезти. Но это вопрос риска. Готова рискнуть?

– Ты знаешь, Андрюша, я уже готова на все, только бы вылезти из этой безнадеги, – грустно призналась Люба. – На Лизу столько денег уходит! И бросить ее невозможно, она же не виновата, что Родик ее разлюбил, она ему детей родила…

– Тогда договорились, – весело заключил Бегорский. – Беру тебя к себе, должность дам хорошую, а если проявишь себя должным образом – пойдешь на повышение. Кстати, я все время забываю твою девочку похвалить, Ларису. Она молодец, старается, у начальника на хорошем счету.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Люба.

Хоть одно хорошее известие за последние дни…

Андрей слово сдержал и с Аэллой поговорил. С тех пор она, держа язык за зубами в присутствии Николая Дмитриевича и Лели, наедине с Любой постоянно позволяла себе произносимые таинственным шепотом шуточки и намеки.

– Любаша, я тебе кофточку принесла, уж не знаю, кому из твоих девочек подойдет. Пожалуй, Леле будет в самый раз. Хотя, может, и Ларисе. Ну ты и штучка, Любка! Тихоня тихоней, а у тебя, оказывается, молодой любовник был. Да, может, и не один, а? А может, и сейчас кто-то есть? Ты там смотри, про меня не забывай в молодежных компаниях, мне что-то мужики в возрасте разонравились, мне тоже свежей крови хочется.

Родиславу Аэлла то и дело говорила:

– Что-то Лариса у вас бывать перестала. Слушай, я все хотела спросить, а она-то случаем не твоя дочка, а? То-то вы о ней так заботились, пока она маленькая была. Нет? Не твоя? Да ты не стесняйся, признавайся, большое количество детей мужчину только украшает.

Люба и Родислав терпели, сцепив зубы, и старались миролюбиво улыбаться. Ссориться с Аэллой они боялись, зная ее несдержанность на язык. Да и потом, она так много для них делала, так помогала всегда, что мерзкие шуточки можно и простить.

* * *

– И не смейте мне ничего говорить, даже слушать не стану! – верещал Ветер, заметив выражение неудовольствия на лицах друзей. – Я хорошо помню анекдот про скорпиона, который Змей лет восемьсот назад рассказывал, когда еще с вами хороводился. Скорпион попросил кого-то, уж не помню, кого именно, не то бобра, не то выдру, перевезти его на другой берег реки и под конец поездки, уже на суше, взял и укусил того, кто оказал ему услугу. А на вопрос: «За что?!!» – мирно и даже кокетливо ответил: «Вот такое я дерьмо».

– Нашел чем гордиться, – презрительно бросил Ворон. – Дурной характер – не предмет для гордости. А у твоей Аэллы именно что дурной характер. Для чего она вообще все это выяснение затеяла? Ну, нашла она по просьбе Любы сиделку для чужого ребенка – и все, и сиди себе тихонько, работу работай, на досуге отдыхай, чего ей не живется-то спокойно? Для чего она стала у Раисы подробности выспрашивать? Зачем Бегорскому все рассказала?

– Я, конечно, Аэллу Константиновну не оправдываю, – вмешался Камень, – она поступила не очень-то красиво, но если кому интересно, могу объяснить механизмы ее поведения.

– Да, – радостно подхватил Ветер, – объясни, пожалуйста, Ворону, пусть он на нее не нападает.

– Ну, послушаем, послушаем, – скептически бросил Ворон, всем своим видом давая понять, что нет и не может быть никаких объяснений и оправданий поведению Аэллы Александриди.

– Любой человек стремится разобраться в потоке информации, чтобы ориентироваться в окружающем мире. Срабатывает ориентировочный рефлекс. Человек чувствует себя очень неспокойно и неуверенно, когда чего-то не понимает, и он старается заполнить пробелы, чтобы картина стала полной и понятной. У Аэллы были обрывочные сведения, которые плохо укладывались в единую картину, и ей нужна была ясность, чтобы успокоиться. Поэтому она и затеяла эти выяснения.

– Ну хорошо, допустим, – неохотно согласился Ворон. – Но Бегорскому-то зачем было рассказывать? Этот факт к ориентировочному рефлексу отношения не имеет.

– Ни малейшего, – подтвердил Камень. – Тут срабатывает другой закон, он называется законом степени информированности.

– Чего-чего? – Ворон вытаращил круглые блестящие глазки.

– Я тоже про такой не слыхал, – подал недоуменный голос Ветер откуда-то сверху.

– Рассказываю для тех, кто не знает. Сообщество человеков устроено таким образом, что чем выше статус, тем больше информации человеку доступно. Таким образом, статус является залогом информированности, а информированность, в свою очередь, является свидетельством статуса. Если я знаю больше, значит, мое положение выше, понятно? И не путайте информированность с образованностью, а информацию со знанием, это разные вещи. Знание доступно любому, а вот информация дается в соответствии со статусом. Вы замечали, как люди любят делиться информацией? Не знаниями, а именно информацией. Задумывались, почему?

– Ну и почему же? – нетерпеливо спросил Ветер.

– Да потому, что когда один человек сообщает другому информацию, он тем самым как бы говорит: я уже обладаю этими сведениями, а ты еще нет, значит, мой статус выше. Этим он тешит свое самолюбие, он в таких ситуациях сам себе кажется более значительным и важным. У людей это называется «сплетничать». Чем больше человеку хочется самому себе и окружающим доказать, что он что-то собой представляет, тем больше он любит сплетничать, то есть делиться информацией о других людях. Причем чаще всего это происходит неосознанно, на подсознании. Аэлла много лет не может заставить Бегорского подчиняться, он все время демонстрирует ей свое превосходство и независимость, он до сих пор единственный, кто позволяет себе называть ее Алкой, и кому же, как не ему, она будет рассказывать о тайнах семьи Романовых, чтобы хоть в этом оказаться повыше статусом. Теперь поняли, великие человековеды?

– Ну и все равно ее это не украшает, – упрямился Ворон.

– А я так считаю, что если Аэлла действовала в соответствии с общечеловеческими законами, то она ни в чем не виновата, потому что законы на всех действуют одинаково, – гнул свое Ветер. – Это как сила притяжения, действует на всех, и вверх не упадешь, какой бы у тебя характер ни был.

– А зачем она втихаря Любу и Родислава цепляет? – не унимался Ворон. – К чему все эти гадкие намеки и скользкие шуточки?

– Это все тот же закон действует, – отпарировал Ветер. – Дескать, не забывайте, я знаю вашу тайну, и только потому, что я добрая и хорошая, я ее никому не разглашаю, хотя могу. Вы от меня в этом смысле зависите, и это означает, что вы слабее, а я – сильнее. Ведь правда же, Камешек? Я правильно понял то, что ты объяснил?

Камень никак не ожидал от своего легкомысленного и поверхностного приятеля подобной остроты ума и даже крякнул от удивления, но вовремя удержался от похвалы в адрес Ветра. Негоже его хвалить, как учитель хвалит ученика, все же они ровесники. А возможно, Ветер даже и постарше будет.

– Правильно, – сдержанно и суховато ответил Камень. – Ты, Ворон, не уклоняйся от своих прямых обязанностей, ты рассказывай, что там дальше было.

Ворон взлетел повыше, покружил над Камнем и приземлился точно в центр замшелой макушки.

– А ну вернись на ветку, – недовольно скомандовал Камень. – Я хочу тебя видеть.

– У меня движение протеста. Я буду рассказывать сериал так, как мне удобно, – гордо заявил Ворон. – Когда я долго стою на ветке, у меня суставы на пальцах затекают, мне же приходится их сгибать, чтобы за ветку уцепиться. Я уже немолод, и попрошу считаться с моим возрастом и состоянием здоровья. Я буду рассказывать отсюда, потому что здесь я могу прохаживаться взад и вперед, разминать суставы. И вообще, променад полезен для здоровья. Продолжаю. С Лизой и ее детьми все более или менее устаканилось, Раиса сидит с малышом, занимается с ним всякими специальными процедурами, заодно и за Дашей присматривает, и по дому все делает, чтобы они там по уши грязью не заросли. Лиза опять устроилась в какую-то контору на работу, но попивать продолжает. То неделю ходит трезвая, о детях вроде бы даже заботу проявляет, а потом начинает понемножку поддавать, сперва тайком, чтобы Раиса не видела, а потом уже в открытую. Люба, Родислав и Тамара дают деньги на детей и на сиделку. Вот как-то так своим чередом все и идет. А потом наступила осень. И началось!

– Что началось? – испугался Ветер.

– Так Николаша из армии пришел. И крышу у него снесло окончательно.

– Как так? – не понял Камень. – Почему?

– Сам посуди, парень ушел в армию в восемьдесят шестом году, когда все в стране было еще по-старому, только кооперативы начинались, а все остальное – совок совком. Служил он в глухой провинции, где еще долго перемены не будут заметны. В отпуск домой не приезжал, у него другие дела были, с иконами связанные, вот ими он и занимался, когда время было. Газеты он, конечно, почитывал, но только для того, чтобы прикинуть и представлять себе масштабы экономических перемен, которые позволят ему обогатиться. Да и какие в армии газеты? Только те, что замполит разрешил, то есть никаких тебе «Московских новостей» и прочих глашатаев демократии и гласности. И вот вернулся наш Николаша домой и понял, что вернулся в другую страну. В кино идут «Асса», «Маленькая Вера» и «Интердевочка»…

– Это про что? – перебил Ворона Ветер. – Я не видел.

– Ну, это про такое, про что раньше нельзя было в кино показывать, – уклончиво ответил Ворон, которому не хотелось отвлекаться от генеральной линии повествования. – Первый случай смерти от СПИДа. Народ в шоке. Статья Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами». Оказалось, что не все в стране поддерживают перестройку и даже имеют смелость открыто об этом заявить. Народ снова в шоке, статью обсуждают, только о ней и говорят. Ельцина продолжают гнобить, освобождают от обязанностей кандидата в члены Политбюро ЦК, он на моей любимой Девятнадцатой партконференции просит отменить решение и реабилитировать его, а Лигачев, его главный враг, отказывает в реабилитации, да еще и говорит: «Борис, ты не прав!» Создана новая партия, называется Демократический союз, это первая реально действующая оппозиционная организация. Прошла первая массовая демократическая демонстрация, за ней уже потянулись и другие демократические митинги. Начались межнациональные конфликты, побоище в Сумгаите, столкновения в Ереванском аэропорту. Зашаталась государственность, в Литве создали «Саюдис», в других прибалтийских республиках тоже возникают национальные движения, официально они как будто поддерживают перестройку, а на самом деле готовят отделение от СССР, начались выступления крымских татар, которые хотят восстановить свою автономию. В общем, вы сами все это не хуже меня знаете, я просто напоминаю, чтобы вы представили себе, что такое восемьдесят восьмой год, в конце которого Николай Романов вернулся в Москву. Это была уже совсем другая Москва.

– Ну, это ты, положим, хватил, – недоверчиво протянул Ветер. – Москва-то, конечно, другая, да только такому парню, как Николаша, все эти перемены по барабану, что ему Нина Андреева, Саюдис или армяно-азербайджанский конфликт? Ему от них ни жарко ни холодно.

– Много ты понимаешь! – Ворон резко развернулся на месте, вцепившись когтями в мох на макушке у Камня, отчего тот утробно завыл. – Сначала идет политика, а за ней следом – культурка. Один конкурс красоты чего стоит! Народ опять был в шоке, особенно матери и работающие женщины. А Гребенщиков? А группа «Кино», «Наутилус Помпилиус»? А Шевчук? А «Ласковый май»? Все это в прежние времена было невозможно. Раньше были песни о Родине, о Москве, о платонической любви, а теперь? «Ален Делон не пьет одеколон»! Рокеры, любера, длинные волосы у мужчин или короткий «ежик» бандитского вида, кожаные объемные короткие куртки, футболки вместо рубашек, белые кроссовки, пластиковые электронные часы. Николаша как все это увидел, так немедленно захотел соответствовать гардеробом и кинулся зашибать деньгу. Да, кстати, если вы забыли, так я вам напоминаю, что именно в восемьдесят восьмом году открылся первый коммерческий банк. Но вернемся к Николаше. Николай – это нечто вроде Остапа Бендера, но очень мелкого и склизкого пошиба. Он искренне считает, что деньги своим трудом зарабатывают исключительно те люди, у которых мозгов не хватает для получения их по-другому. То есть прикладывать руки, труд, усердие, тратить время и здоровье могут только недалекие придурки, к которым, безусловно, относятся его родители, дед, тетя Тамара и ее идиот-муж, которые всю жизнь работают своими руками и получают копейки. А вот он, а также небольшое количество особо избранных на планете, предназначен для того, чтобы урвать все и сразу, надуть лоха, развести его на бабки и гордо уйти. Основная масса людей – полные идиоты, когда умница-Николай будет разводить их на бабки, они даже не поймут, что происходит, и, уж безусловно, они никогда не пойдут жаловаться и за ним никогда не придет милиция. Совершит он свое мошенничество, провернет аферу, просто обманет, деньги возьмет – и на этом все и закончится. Армия, на что очень уповали родители, проблем не решила, а усугубила их. Он заматерел, превратился в мужика, обнаглел окончательно, обзавелся друзьями. Вернулся он в восемьдесят восьмом году, ему двадцать три года, кооперативное движение в самом расцвете. Все делают деньги, кто на чем может, – штампуют псевдохрустальные люстры из пластика, тапочки-мыльницы, а чуть позже начали «варить» джинсу. Николай отчетливо видел, что настало время «большого хапка» и можно одним махом урвать если не все, то очень много. Родители ставят перед ним вопрос о продолжении образования, а он считает, что лучше быстро на чем-то наварить, сделать бабки, купить тачку, снять телок и так далее. При этом исходит он только из нечестных способов, честные не рассматриваются никак и ни под каким углом. Отец, уже поняв, что сын стал взрослым и жадным, не раз говорит ему: «Ну раз ты хочешь быть бизнесменом – пойди законным путем, получи образование, это же все не так просто, это целая наука, ты же ничего не умеешь, ни проверять людей, ни организовать их, ни заставить работать. Ты – мальчишка, ты ничего не знаешь и не можешь, кроме как в карты играть, учись». В ответ на что получает отповедь, мол, вы с матерью покрылись плесенью и сами отстали от жизни, а вот мы все сделаем за месяц.

– И как, сделал? – живо заинтересовался Ветер.

– Ну да, щас! – Ворон притопнул лапкой и в запале вырвал клок зеленоватого мха. – У него на тот момент было два источника доходов: карты и иконы. На иконах он за время службы в армии сделал приличный капиталец и собирался с него начать свой бизнес, но уже за два первых месяца вольной жизни половину проиграл, так что начинать пришлось скромненько. В принципе группа, работающая с иконами, уже сложилась, у Николаши в ней была собственная роль наводчика и сбытчика, непосредственно в кражах и грабежах он не участвовал, но группу через полгода взяли, это уже ближе к лету восемьдесят девятого. Николаше удалось выкрутиться при помощи честных глаз и кое-каких взяток, которые он кое-кому сунул. Спасибо хоть отца в свои приключения впрягать не стал. В известность, конечно, поставил, но помощи не просил. Хотя Родислав за спиной сына, само собой, подсуетился и какой-никакой поддержкой заручился, иначе не видать бы Николаше благополучного исхода. Но после разгрома иконной банды у Коли остались только карты, деньги таяли на глазах, после армии ему что-то за игорным столом везти перестало, и он все-таки занялся бизнесом. Хотя и не особо удачно.

– А почему? – спросил Камень. – Только ты по делу объясняй, без эмоций, а то у меня от твоих переживаний уже проплешина на макушке.

– Объясняю по делу. – Ворон откашлялся, прочищая горло. – Николаша с приятелями начал «варить» джинсу, вложил в дело все, что у него осталось непроигранного, но играть-то продолжал, и далеко не всегда успешно. Откуда деньги взять? Из дела, само собой, вынуть. Партнеры не в восторге, они устраивают разборки с ним, бьют ему морду. Он долго не мог понять, как это так: он такой умный и ловкий, так здорово придумал, как деньги из дела вынуть, а они, сволочи, почему-то догадались. Потом смирился с тем, что они все равно узнают, и стал таскать из дома, из родительских заначек. Бегорский-то кокетничал, когда предлагал Любе рискнуть, у него завод отлично работает, огромные прибыли получает, и зарплата у Любы очень даже немаленькая выходит, так что понемножку заначки стали образовываться. А однажды Люба обнаружила, что пропали часы Родислава, которые ему на сорокапятилетие тесть подарил, и старинное кольцо, бабушкино, еще от купцов Белозубовых осталось и к Любе по наследству перешло. Что было – ужас! Понятно, что Колька часы и кольцо спер, но беда-то в другом: что папане говорить, когда он заметит, что ни подаренных часов, ни белозубовского кольца нет? Как выкручиваться? Родислав, ясное дело, орал на сына, чуть не в драку лез, а с Кольки как с гуся вода: это, говорит, временные трудности бизнеса, сами должны понимать, особенно мама, как она есть экономист, вот заработаю – и куплю тебе, папа, точно такие же часы, дед ничего и не заметит. И кольцо верну, я его в залог отдал, а не продал. И вообще, предки, не капайте мне на мозги, вы ничего не понимаете в моих трудностях.

– Ни фига себе! – от возмущения Ветер даже поперхнулся, и по верхушкам вековых елей пронесся мини-ураган. – И что родители? Простили его?

– Ты, Ветрище, совсем дурной, если такие вещи спрашиваешь, – надменно ответил Ворон. – Они же родители, а он – их сын. Тут не стоит вопрос, прощать или не прощать, он их ребенок, и им с ним жить. Куда его денешь-то? Простишь или не простишь, а он все равно вечером домой придет, поест и спать ляжет. И украдет что-нибудь. С этим ничего нельзя поделать. Не оставлять же его голодным, не выгонять же на улицу ночевать. Со всем этим чудесным багажом приходится мириться и тащить его по жизни. И потом, повторяю, он их сын, и у них душа за него болит, каким бы плохим он ни был. Но во всем этом есть и положительные моменты, по крайней мере для меня, потому что я за Любочку радею.

– Какие положительные моменты? – оживился Камень.

– Люба с Родиславом очень сблизились за последнее время. Они же за сына вместе переживают, и вообще, время настало трудное и интересное, им есть о чем поговорить и что обсудить. Восемьдесят девятый год у меня один из самых любимых в истории СССР. Ну да что я вам толкую, вы, поди, и сами все знаете…

* * *

Войдя в квартиру, Люба занесла на кухню полиэтиленовый пакет с продуктами и посмотрела на часы: она еще успеет сбегать в ремонтную мастерскую, куда она на прошлой неделе сдала порвавшуюся сумку, свою любимую. И единственную. Пока сумка в ремонте, ей приходится ходить на работу с пакетом, в котором сиротливо болтаются кошелек, расческа, пудреница, патрончик губной помады и зонтик. Пакет с ручками болтается где-то на уровне колена, и Люба все время боится, что в транспортной давке найдется воришка-умелец, который разрежет тонкий полиэтилен, а она ничего не почувствует. Сумка на длинном ремешке куда надежнее, ее можно носить не на одном плече, как это делают модницы, а перекинув через шею, тогда сама сумочка оказывается чуть спереди и всегда на виду у хозяйки. Это, конечно, не так стильно, зато надежно, и на этом всегда настаивает Родик, который постоянно рассказывает Любе о невиданном доселе росте преступности в стране и требует, чтобы жена была максимально осторожна и осмотрительна.

Эту черную сумочку из мягкой кожи подарила пару лет назад Аэлла, и Люба влюбилась в нее с первого прикосновения к упругой бархатистой поверхности. Сумочка, такая изящная и элегантная, оказалась на редкость вместительной, и наряду с обычным «женским» набором в нее можно было даже засунуть пакет с бутербродами, которые Люба брала из дома, чтобы съесть на обед, или книжку небольшого формата. Поэтому, когда порвалась подкладка, Люба аккуратно подшила ее на руках, а когда сломалась застежка-«молния», Люба не купила новую и не засунула сумку на антресоли, как сделала бы раньше с явно ветшающей вещью, а отнесла ее в ремонт.

Она не взяла с собой ни пакет, ни кошелек, просто сунула в карман плаща квитанцию из мастерской и ключи.

Сумка была готова, Люба проверила, как работает «молния», нацепила ремешок на плечо и отправилась домой. Она не стала перекидывать пустую сумку через шею, все равно в ней ничего нет, но можно хотя бы на протяжении десяти минут почувствовать себя элегантной женщиной.

Она даже не заметила, откуда выскочил этот парень с мутными и одновременно испуганными глазами, только почувствовала рывок и сильное трение тонкого кожаного ремешка по плечу. Люба не успела осознать, что случилось, а уже видела удаляющуюся спину грабителя. Она не кричала, не звала на помощь, не пыталась догнать парня, она молча стояла посреди тротуара, не в силах справиться с навалившимся на нее ступором. Через несколько мгновений она увидела, как наперерез грабителю кинулся с противоположного тротуара моложавый мужчина. Схватка была настолько короткой, что Люба ничего толком не рассмотрела.

Мужчина подбежал к Любе и протянул ей сумку.

– Вот, возьмите.

– Спасибо, – пробормотала она, приходя в себя.

Мужчина при ближайшем рассмотрении оказался не моложавым, а просто молодым, во всяком случае, Любе показалось, что он лет на десять младше ее самой. Красивое лицо, но несколько помятое, какое бывает у выпивающих или у тех, кто долгое время работает только в ночную смену, отличная фигура с широкими плечами и узкими бедрами, подчеркнутая объемной короткой курткой с широкой резинкой на талии и облегающими джинсами, густые темно-русые волосы. Спаситель ее сумки казался сказочным героем, словно сошедшим с экрана западного кинофильма или со страниц любовного романа, он был не только красив, но и отважен, и быстр, и силен, и благороден. Он возник из ниоткуда, обезвредил преступника и защитил прекрасную даму.

– Спасибо, – повторила Люба уже более уверенно, рассмотрев мужчину. – Как я могу выразить вам свою благодарность? Вы спасли мою любимую сумку, к тому же она у меня единственная, другой нет.

– Ваша улыбка и ваш взгляд – другой благодарности мне не нужно, – галантно ответил мужчина. – Вы самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал, и оказать вам помощь – огромная честь для меня. Засим позвольте откланяться.

Он картинно прищелкнул каблуками, сделал резкий кивок головой, развернулся и быстро ушел. Люба с улыбкой покачала головой ему вслед. Надо же, какие еще водятся на этом свете кавалеры!

Родислав пришел в тот день поздно, на работе в министерстве случился аврал, готовили срочную справку для министра, который завтра в десять утра должен был докладывать в ЦК о состоянии преступности в первом полугодии, потом, как водится, слегка расслабились за бутылкой: антиалкогольную кампанию благополучно свернули, и на рабочих местах снова зазвенели стаканы и запахло дешевыми консервами. Пока Люба кормила мужа ужином, разговор вертелся, как и все последние месяцы, вокруг Николаши, которого до сих пор не было дома, который не звонил, ни о чем не предупреждал и вообще неизвестно, придет ли он сегодня ночевать, и если придет, то здоровый и одетый или избитый и без куртки, без часов или без бумажника. И только в первом часу ночи, когда сын наконец соизволил вернуться, Люба вспомнила об инциденте с сумкой.

– Никогда бы не поверила, что бывают такие мужчины, если бы своими глазами не видела, – со смехом сказала она Родиславу. – Красавец писаный, молодой совсем, лет тридцати пяти, прекрасно одетый, ему бы в кино сниматься, на сцену выходить, а он смотрит на меня рыцарскими преданными глазами и разговаривает, как с прекрасной дамой. Ты только представь, он сказал, что никогда не видел женщины красивее меня и что моя улыбка и мой взгляд – лучшая благодарность для него. Умереть можно!

– Не вижу ничего смешного, – очень серьезно ответил Родислав. – Ты действительно очень красивая женщина.

– Родик, мне сорок три года! Опомнись!

– Ты на два года моложе меня, – возразил он, – но я-то не чувствую себя старым, значит, и ты для меня молода. И вообще, Любаша, ты даже не представляешь себе, какая ты. Ты очень красивая, ты роскошная, у тебя великолепная фигура, у тебя грудь, ноги, бедра – все даже не на пять с плюсом, а на семь. У тебя густые волосы, огромные глаза, прекрасные зубы. Ты просто себя недооцениваешь, а этот парень все увидел и все оценил. И знаешь, я отлично его понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Что он, глядя на тебя, голову потерял. Я бы тоже ее потерял. То есть я хочу сказать… – Он замялся, подыскивая слова, смотрел в угол комнаты и вдруг перевел взгляд прямо на Любу и выпалил: – Я ее потерял. Я не понимаю, как я мог сделать то, что сделал. Я не понимаю, как я мог в здравом уме и твердой памяти отказаться от тебя. Если бы ты только знала, как я жалею о нашем с тобой договоре!

Она слушала мужа и не верила тому, что слышит. Что это, раскаяние, просьба о прощении или предложение начать все заново? Или просто набор слов, ничего не значащий и ни к чему не обязывающий, продиктованный единственно желанием сказать жене что-нибудь приятное? Как угадать, какие именно слова Родик хочет услышать в ответ? За четверть века супружеской жизни Люба ни разу не усомнилась в том, что понимает Родислава, она всегда точно знала, что он чувствует и чего хочет, и все, что она делала или говорила, соответствовало его стремлениям и желаниям. За двадцать пять лет она ни разу не ошиблась. А теперь вот засомневалась. Надо сделать вид, что не понимаешь, о чем речь, это даст Родику возможность или отыграть назад, или пойти дальше, и тогда она будет знать точно, как ей поступить, чтобы ему было хорошо.

– Родинька, но ведь договор предложила я, – осторожно напомнила Люба. – Ты считаешь, что я была не права?

– Нет, что ты, – горячо заговорил он. – Это я был не прав.

– В чем?

– В том, что согласился. Не надо было мне соглашаться! Не надо, – повторил он голосом, полным отчаяния и в то же время какого-то непонятного возбуждения. – Из-за этого проклятого договора я даже не смею прикоснуться к самой красивой и самой лучшей женщине на свете. Вот о чем я жалею.

Из комнаты Николаши послышался стон, и Люба немедленно вскочила и побежала смотреть, что с сыном. Вернулась она через минуту.

– Ну что там? – с тревогой спросил Родислав.

– Ничего страшного. Просто много выпил. Наверное, что-то неприятное приснилось. Пойдем спать?

– Конечно.

Люба отправилась в ванную, разделась, встала под душ. Она никак не могла справиться со смятением. Родислав совершенно недвусмысленно дал ей понять, что… И что ей с этим делать? За одиннадцать лет, которые они прожили после заключения договора, она отвыкла от близости, а за последние пять лет привыкла не хотеть ее и не думать об этом. Ей всего сорок три года… Или уже целых сорок три? Она успела забыть и вкус поцелуев, и ощущение горячих рук на своем теле, и запах мужского дыхания, тот особенный запах, который появляется только в интимной ситуации. Хочет ли она всего этого снова? Нужно ли ей это? Она вспомнила разговор с сестрой, вспомнила ее вопрос: а нужно ли тебе это? И свой ответ: моему телу это не очень нужно, а вот душе – очень. А как сейчас? Любу зазнобило, она повернула кран, сделала воду погорячее. Сейчас тело молчит, оно уже ничего не хочет, а душа рвется к Родиславу и к тому восхитительному ощущению собственной красоты и желанности, которое когда-то щедро дарил ей мальчик из отдела снабжения по имени Олег. Ну и пусть тело молчит, все равно она уступит желанию мужа, раз и он, и ее душа этого хотят.

Люба отдернула пластиковую штору и посмотрела на себя в зеркало. Родислав наговорил ей сегодня кучу комплиментов, хвалил ее фигуру, грудь, ноги, бедра, но ведь в последние годы он вообще не видел ее без одежды, Люба проявляла деликатность – договор так договор! – и не появлялась на глаза мужа обнаженной, даже в самые жаркие летние месяцы спала в ночных сорочках или пижамках. Родислав просто не представляет себе, что скрывается за тщательно подобранными и хорошо сидящими костюмами, платьями, юбками и брюками. Когда-то полная и высокая грудь обвисла и уже не выглядела такой упругой и соблазнительной, округлый живот покрылся слоем жирка, и на нем стали заметны послеродовые растяжки, на ногах проступила красная сетка мелких сосудов, а под коленками стали заметны синие вены. Как показаться ему в таком непривлекательном виде? Он думает, что Люба за эти одиннадцать лет не изменилась, что она под одеждой такая же, как была когда-то, а на самом деле она постарела и подурнела. Кожа под подбородком и на шее становится дряблой, уже видны глубокие поперечные морщины, которые она старательно прячет за шарфиками, косыночками и высокими воротниками блузок и свитеров. И на внутренней стороне локтей, когда сгибаешь руку, собираются противные мелкие сухие морщинки. Нет, невозможно, чтобы Родислав увидел все это. И дело не только в том, что она стесняется. Дело главным образом в том, что если он действительно сейчас хочет ее, то он хочет другую Любу, придуманную, живущую в его памяти, но в реальности не существующую. Даже если в нем сейчас появилось откровенное желание, то при виде настоящей постаревшей и подурневшей жены это желание мгновенно исчезнет, оставив после себя отчаяние и неловкость. Неловкость, конечно же, достанется Любе, но она-то как-нибудь с ней справится, а вот отчаяние станет уделом ее любимого мужа, который усомнится в собственной потенции, и это будет ударом, от которого он, может быть, будет долго приходить в себя, а возможно, и вовсе не оправится.

Она задернула занавеску и сделала воду еще горячее.

Родислав осторожно постучался в дверь ванной.

– Любаша, у тебя все в порядке?

– Да, – громко и по возможности уверенно ответила она. – А в чем дело?

– Ты так долго… Я испугался, что что-то случилось. Ты скоро?

– Уже иду. Не говори громко, Лельку разбудишь.

Он ее ждет. Он волнуется. Что же делать? Как поступить?

Она вышла из ванной и увидела, что из-под двери комнаты пробивается полоска света. Родислав лег и оставил бра включенным. Он всегда поступал так раньше, еще до договора, потому что любил смотреть на Любу в минуты близости. После договора он стал выключать свет, и Люба, всегда ложившаяся позже мужа, укладывалась в темноте. Сегодня свет снова горел, и это совершенно недвусмысленно свидетельствовало о намерениях Родика. Люба замерла перед дверью: у нее остались последние мгновения для принятия решения, и это решение не имеет права быть неправильным. Она не может позволить себе ошибиться, слишком многое поставлено сейчас на карту. Ему сорок пять лет. У него наверняка, кроме Лизы, были и другие женщины, Люба не столь наивна, чтобы думать, будто здоровый нормальный мужчина может так долго обходиться без секса, а ведь Родислав перестал ночевать у Лизы четыре года назад. Другие женщины. Наверняка молодые и привлекательные, с гладкой кожей и упругим телом. И сейчас Родик начнет сравнивать жену с ними и поймет, что не хочет ее. Он не сможет осуществить свое желание, которое, конечно же, немедленно пропадет, оставив у них обоих отвратительный осадок.

Люба глубоко вздохнула и взялась за ручку двери. Родислав лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на нее. Она быстро скинула пеньюар и, оставшись в красивой шелковой сорочке, скользнула под одеяло и погасила свет.

– Спокойной ночи, Родинька. Отдыхай, мой хороший. С этими Колькиными загулами ты совсем не высыпаешься.

Люба повернулась к мужу спиной и постаралась сделать так, чтобы он не заметил, что она плачет.

* * *

Родислав не мог понять, какое чувство в нем сильнее: злость на себя за то, что не смог донести до жены свои желания, или досада на Любу, которая эти желания не увидела, не услышала и проигнорировала. Он почему-то был уверен, что все получится легко и просто, так же, как получалось когда-то прежде: он проявит намерение – и Люба с готовностью откликнется. В последние месяцы у него и сомнений не возникало в том, что она непременно откликнется, они стали очень близки, так, как никогда не были раньше. Они вместе волновались за Кольку и ждали его, сидя на кухне и то и дело заваривая свежий чай, они в январе вместе сходили в Третьяковку на выставку Малевича, а в марте – на премьеру в новый театр Райхельгауза, они в последний год часто вместе смотрели телевизор – и трансляции с Первого съезда народных депутатов СССР, и сеансы Кашпировского и Чумака, которые привели и Любу, и Родислава в полное недоумение – они ничего не почувствовали и не поняли; Родислав даже посмотрел несколько серий «Рабыни Изауры», а остальные серии, конечно, не все, а только те, которые смогла посмотреть, ему пересказывала жена, и он с удовольствием слушал ее, потому что рассказчицей Люба была замечательной, она обладала удивительным чувством юмора и сопровождала повествование о злоключениях несчастной девушки такими комментариями, что Родислав буквально корчился от смеха. Они много разговаривали, обсуждали текущие события в стране: митинг сотрудников академических учреждений в поддержку академика Сахарова; вывод советских войск из Афганистана и дискуссию об «афганском синдроме»; опубликованную в «Правде» карту радиоактивного загрязнения, вызванного аварией на Чернобыльской АЭС; гибель подводной лодки «Комсомолец»; разгон демонстрации в Тбилиси и танки, дубинки и саперные лопатки на проспекте Руставели; волнения в Армении и Нагорном Карабахе; вывод советских частей из ГДР; возвращение гражданства Юрию Любимову и многое другое. Восемьдесят восьмой и восемьдесят девятый годы были богаты событиями, страну сотрясали перемены, и супруги Романовы всегда находили о чем поговорить. Они даже вместе сходили в первый в Москве «Макдоналдс» на Пушкинской площади и выстояли многочасовую очередь, очень уж любопытно было посмотреть и попробовать ту самую заморскую еду, про которую так много раз они читали в книгах.

Но не только проблемы с сыном и обсуждение общественных событий их сблизили. Был еще и дефицит, да такой, какого Романовы на протяжении своей жизни не знали. С прилавков пропало все, сахар и сигареты продавали по талонам, за ватой, мылом и стиральным порошком надо было долго бегать, чтобы «поймать» место, где их «давали». Исчезли многие продукты, и Родислав впервые за все время службы стал интересоваться заказами, которые выдавали в министерстве, а также ассортиментом министерского буфета. Прежде Люба, не считавшая возможным нагружать мужа бытовыми проблемами, занималась продуктами сама, но теперь и ему пришлось подключиться, и он периодически приносил с работы то синюшную жалкую курицу, вероятно умершую от голода, то батон колбасы, то килограммовый пакет гречневой крупы, то пару банок сгущенки, а однажды притащил домой несколько рулонов туалетной бумаги, которой в магазинах обычно не было. Совместные хозяйственные заботы тоже сделали Любу и Родислава ближе, и ему в какой-то момент стало казаться, что не было этих чудовищных, непонятных и словно бы не им прожитых семи лет, когда его мысли были заняты только Лизой. Не было этих лет, не было договора, а был только его брак с Любой, теплый уютный брак, крепко стоящий на дружбе и взаимном доверии. И почему бы в этом чудесном браке не отыскать местечка для секса?

Мысли о близости с Любой стали посещать Родислава не так давно. После неудачи с Леночкой из Управления международных связей у него было еще несколько попыток романтических свиданий и со старыми знакомыми, и с новыми, но все они оканчивались либо частичным, либо полным фиаско. Каждое следующее свидание становилось менее удачным, чем предыдущее, зато Родислав с каждым разом испытывал все больший страх оказаться несостоятельным. Он все никак не мог поверить, что причина в нем самом, и полагал, что никак не может найти женщину, которая ему понравится по-настоящему. Наконец ему пришло в голову, что он просто боится новизны, что каждая новая партнерша требует определенного напряжения не только физических, то есть сексуальных, но и эмоциональных сил, и на это напряжение у него просто не осталось внутреннего ресурса. Он очень устал от проблем с сыновьями, с младшим и старшим, от Лизы, от соседей и вообще от всего. Наверное, с Любой у него все получилось бы, ведь он так хорошо ее знает, знает каждое потайное место ее тела, знает ее характер и точно чувствует ее настроение. Близость с Любой не потребовала бы от него ни малейшего напряжения. Проблема была, однако, в том, что жена не была желанной. При всем добром и теплом отношении к ней Родислав ее не хотел.

И вдруг сегодня, обсуждая какого-то совершенно постороннего мужика, наговорившего Любе на улице комплиментов, Родислав словно другими глазами посмотрел на жену, увидел, как она хороша, и испытал острый прилив желания. Настолько острый, что забыл обо всем на свете и думал только о том, как бы поскорее затащить жену в постель. Он почти не испытывал неловкости, и уж о чем он думал меньше всего, так это о том, а как, собственно говоря, выглядит эта ситуация для самой Любы, что она думает и что чувствует. В голове у Родислава билась только одна мысль: сейчас все получится, и он снова будет чувствовать себя самцом, сильным и могучим, способным подчинить себе женщину, и после этого исчезнет страх, навалившийся на него после череды наудач, и в его жизнь снова вернется веселый и беззаботный, легкий, приятный и ни к чему не обязывающий секс с множеством молодых, красивых и неглупых женщин, и он снова сможет считать себя удачливым и состоявшимся.

И теперь, когда Люба ясно дала ему понять, что не разделяет его жгучее желание, Родислав не знал, досадовать ему или злиться. И вообще, что делать дальше? Как отнестись к произошедшему? Считать ли, что он для жены полностью утратил привлекательность, или списать все на ее усталость и замученность и надеяться, что в другой раз все будет иначе? Только вот будет ли он, этот другой раз? Сможет ли он еще раз испытать желание по отношению к Любе? А вдруг не сможет? Если он не обретет прежней уверенности в ее объятиях, то в его жизни больше не будет других женщин, это Родислав Романов внезапно осознал со всей очевидностью. И если окажется, что он упустил момент и Люба за долгие годы утратила интерес к сексу, это будет означать, что как мужчина Родислав умрет.

Content

Александра Маринина
Дорога