Андрей Рубанов

Хлорофилия

Часть 1

1

– Очень хочется пить, – сказал Савелий.

– Держи. – Варвара протянула бутылку воды, обогащенной витамином А. – Утоли жажду жизни. Как тебе сегодня моя внешность?

– Я в восторге, – без восторга ответил Савелий. Он терпеть не мог интерактивный макияж.

– Разве я не сексуальная?

– Успокойся. Сексуальная.

Он прибавил ход и перестроился.

На тридцатом километре стебель рос совсем рядом с дорожным полотном – мощный, темно-зеленый, уходящий, казалось, прямо в центр неба. Варвара задрала голову и элегантно поежилась.

– Вблизи они выглядят просто ужасно. Чешуйчатые. Как будто из земли торчит змеиный хвост.

– А ты не разглядывай, – посоветовал Савелий. – И вообще близко не подходи. Примут за травоядную.

Варвара заметно обиделась и гордо выпятила грудь.

– Я что, похожа на травоядную?

– Нет. Но все равно.

– Говорят, она с каждым годом все выше. Трава.

– Да, – ответил Савелий. – Трава выше, тень гуще. Бледных все больше. Скоро мир рухнет. Останется только трава и те, кто живут выше сотого этажа. Китайцы и их подручные.

Варвара, невеста Савелия, никак не походила на травоядную женщину. Травоеды обоих полов – особенно если принадлежали к бледным слоям населения – всегда выглядели преувеличенно бодрыми. Они шутили и непрерывно пританцовывали, одевались небрежно и норовили создать очереди возле каждого дешевого уличного солярия. А Варвара, как полагалось женщине с семьдесят пятого этажа, была томная, даже немного вялая. Эта специальная анемичность, неверность движений, манера говорить негромко и лениво считалась среди молодежи верхних этажей особенным шиком. В комплект достоинств входили красивые сильные плечи и необычайно высокие грудки, упругостью сходные с теннисными мячиками.

«У меня полно времени, – подумал Савелий. – Не свернуть ли на обочину? Не использовать ли даму по прямому назначению? Красивая девушка, все при ней, в редакции завидуют…»

На подъезде к Юго-Западной скоростной эстакаде – как обычно, как вчера и позавчера, как десять лет назад – глазам Савелия открылась огромная, в полнеба, ярчайшая (невозможно отвести взгляд) и при этом удивительно ненавязчивая, спокойных коричневых и зеленых цветов, голографическая инсталляция: стройная женщина с приятным лицом, бесконечно делающая один и тот же мягкий жест рукой, а над ней, под ней, сквозь нее, вокруг нее проступал, словно из воздуха, словно бы из самого здешнего жизненного уклада, основной лозунг, который уже много лет как объединял обитателей Москвы:

ТЫ

НИКОМУ

НИЧЕГО

НЕ ДОЛЖЕН

И как обычно, как вчера и позавчера, как десять лет назад – Савелий улыбнулся и ощутил легкость. Все просто. Напиши в небе огромными изумрудными буквами простую фразу из пяти слов – и народ будет счастлив.

Здесь тебя все любят и ничего не ждут взамен. Здесь ты никому ничего не должен.

Никто никому ничего не должен. Никто не обязан. Никто не согнут под бременем необходимости.

На перекрестке Петросяна и Дубовицкой встали в заторе. К открытому по случаю теплого сентябрьского дня окну машины подбежал полуголый дилер, очень бледный, очень веселый, типичный травоед со стажем не менее чем в пять лет; грудь, спина и плечи сплошь покрыты давно вышедшими из моды трехмерными татуировками.

– Четвертая возгонка, – пробормотал он, улыбаясь.

– Уйди, – попросил Савелий.

– Недорого, – продолжал бледный поставщик радости. – Могу за наличные, могу по дружбе.

Савелий закрыл окно. «Кому нужна твоя дружба, убогий? Я Савелий Герц, специальный корреспондент журнала «Самый-Самый», моего расположения ищут тысячи людей».

– Лично я, – заметила Варвара, – вообще никогда не разговариваю с бледными.

– По-твоему, они не люди?

Тем временем дилер, ничуть не смутившись, клоунской походкой направился к следующему экипажу, по пути поправляя болтающийся на поясе глушитель полицейских сигналов.

«Четвертая возгонка, – подумал Савелий. – Какая гадость». Вся московская богема уже год, как не опускается ниже седьмой. И вот-вот обещают восьмую. А на девяностых этажах, в царстве самых богатых, уже в ходу девятая, и эта девятая возгонка, по слухам, – что-то удивительное. Капсулы замаскированы под таблетки витамина А, одной дозы хватает на два дня, и использованы особые эффекты: ни при каких обстоятельствах ты не выглядишь травоедом. Не подпрыгиваешь от приливов энергии, не отпускаешь остроумные шуточки, не улыбаешься, не размахиваешь руками и трижды в день ешь обычную пищу, как добропорядочный гражданин. Но внутри себя – там, где твоя душа, в глубине «я», в голове, в сердце, – там тебе так хорошо, как никому никогда не было.

Еще говорят, что шеф Савелия и Варвары, издатель и главный редактор журнала «Самый-Самый», могущественный и отвратительный Пушков-Рыльцев, безжалостный разрушитель чужих карьер, потомственный обитатель девяносто первого этажа, в три слоя покрытый натуральным шоколадным загаром, блестящий столетний ум, уже полгода сидит на девятой возгонке.

Но это слухи, распространяемые завистниками. Савелию точно известно, что старик не употребляет.

Тронулись. В зеркале Савелий успел увидеть, как дилер отпрыгнул на тротуар и растворился в толпе.

Корреспондент журнала «Самый-Самый» Савелий Герц проезжал через этот перекресток уже несколько лет. Утром и вечером один и тот же человек продавал тут мякоть травы – сначала вторую возгонку, потом третью, теперь у него есть и четвертая, а через год, надо думать, появится пятая.

«Почему его никогда не арестуют? Почему, – поражался Савелий, – я – профессиональный журналист, персона, информированная донельзя, – не понимаю скрытых механизмов распространения главного зелья трех последних десятилетий? Почему в век тотального контроля, когда объективы двадцати пяти конкурирующих друг с другом полиций простреливают каждый метр пространства, когда каждый смертный с младенчества имеет под кожей микрочипы, когда участники проекта «Соседи» сами с наслаждением контролируют собственную жизнь, – почему в то же самое время нищие бледные человечки, ничего и никого не опасаясь, на каждом углу готовы предложить тебе мякоть стебля в любых количествах? При том, что закон предусматривает десять лет тюрьмы за одну-единственную дозу?»

Ближе к центру Москвы трава пошла гуще. Находиться в тени было физически неприятно – Савелий прибавил ход.

Стебель рос на каждом свободном пятачке земли. Черно-зеленая чешуйчатая гадина двадцати пяти метров в поперечнике. И около трехсот метров высотой.

Стебли росли густо. Торжествующе покачивались на ветру. Отобрали все солнце. Заставили людей ощутить себя муравьями.

Савелий решил переключить мозги на что-нибудь более приятное и спросил:

– Как поживает твоя Маша?

– Кошмар, – тут же отозвалась Варвара, вчера просидевшая весь вечер в гостях у приятельницы, – домой пришла после полуночи, пропахшая мартини и фруктовым кальянным дымом (сейчас Савелий с удовольствием понял, что она считает себя виноватой). – Эта авантюристка взяла пятизначный аванс за книгу «Как выйти замуж за сибирского китайца».

– Что же тут кошмарного?

Варвара засмеялась:

– А то, что она понятия не имеет, как выйти замуж за сибирского китайца. Позвонила одной случайной знакомой, которая замужем за миллионером, директором действительно китайского колхоза. Апельсиновым плантатором из Магадана. Попросила совета. А та говорит: дура, кто ж такие вещи рассказывает? И вообще, сказала, не звони сюда больше, потому что я теперь не Наташка Гаврилова, а Цзин Шу, что в переводе означает «тихая березка» или что-то в этом роде…

– Ну и пусть вернет аванс, – сказал Савелий.

– Ха. Он уже потрачен. А книга – анонсирована.

– Тогда пусть эта великая сочинительница прочтет пару путеводителей, биографию Мао Цзэ Дуна и брошюру «Конфуций для “чайников”». Перескажет своим языком, остальное досочинит.

Варвара помолчала немного и возразила:

– Все равно нужен какой-то минимум конкретики. Хотя бы два-три реальных совета.

– Зачем? – удивился Савелий. – Чтобы выйти замуж за китайца, надо выучить китайский язык. Это минимум четыре года упорного труда. А дуры, желающие выйти замуж за сибирского китайца, не способны к упорному труду. Потому что хотят выйти замуж за китайца, именно чтобы не трудиться. Замкнутый круг! Твоя Маша ничем не рискует. Покупатели ее книги изначально не способны воспользоваться ее советами.

– О, – сказала Варвара. – Ты гений. Я немедленно звоню.

– Учти, я потребую долю с гонорара.

– Не выйдет. Наша беллетристка за копейку удавится.

– Тогда, – сухо ответил Савелий, – пусть и думает сама. Пятизначные авансы брать умеет – значит, пора научиться и мозгами шевелить. Я гляжу, в последнее время писательниц многовато стало. В собаку кинешь – в писательницу попадешь.

Варвара посмотрела на него и спросила:

– А чего это ты так расшумелся?

– Того, – грустно ответил Савелий. – Чтобы написать роман, Гарри Годунов, если ты такого помнишь, специально переехал с шестидесятого этажа на пятый, в сырость и плесень, в самый дикий район, в болото. К конченым травоедам. И бесследно пропал.

– Чтоб бесследно пропасть среди конченых травоедов, – возразила Варвара, – много ума не надо.

Савелий усмехнулся. Спорить не хотелось, он не любил спорить. Тем более с подругой. Один жестокий хитрец сказал, что в споре рождается истина, – сколько миллионов часов провели, бесполезно сотрясая воздух, те, кто ему поверил?

Он повернул с проспекта. Впереди, меж слегка изогнутых зеленых столбов, появилась конечная цель поездки, место работы Савелия и Варвары – колоссальная пирамида ультрасовременного административно-жилого комплекса «Чкалов».

Савелий вздохнул и включил радио.

«…Премьер-министр отметил, что индекс экономического благополучия поднялся на четыре процентных пункта, и особо подчеркнул, что нет оснований ожидать в ближайшее время замедления темпов роста благосостояния граждан. Контроль над финансовыми поступлениями из Восточно-Сибирской Свободной Экономической Зоны будет усилен. «Идеология абсолютного процветания предусматривает непрерывную индексацию рентных платежей с учетом инфляции и цен на основные продукты потребления. Китайцы будут работать и платить, а мы будем тратить и наслаждаться» – так премьер закончил свою речь. Выступление неоднократно прерывалось овациями… К другим новостям. Сегодня утром возле здания Министерства экономики состоялась мирная демонстрация сторонников освоения периферийных территорий. Собравшиеся – около двадцати человек – потребовали выделения средств и организации исследовательских экспедиций в Тверскую и Ивановскую области. Лидер собравшихся, известный популист Иван Европов, заявил, что ситуация, при которой все население России, страны с самой большой в мире территорией, сосредоточено в одной только Москве, является абсурдной. Митинг сторонников господина Европова продолжался около часа и закончился стихийным банкетом… О культуре. В проекте «Соседи» продолжается беспрецедентный рост рейтинга популярности семьи Валяевых. Напомним, что Анастасия Валяева заявила сразу пятерым соискателям ее руки о своем согласии на замужество, причем двое из пятерых – отец и сын Гришко. В связи с этим рейтинг трансляций из апартаментов семьи Гришко также резко вырос. Как известно, лидером топ-листа по-прежнему остается семья Блоховатовых, где вчера состоялся крупный скандал по поводу раздела сумм, поступающих от спонсоров проекта. За трансляцией событий наблюдала аудитория в двадцать пять и семь десятых миллиона человек. Криминальная сводка. В Юго-Восточном округе Москвы вчера ночью группа злоумышленников пыталась произвести незаконную вырубку сразу четырех дикорастущих стеблей. Органами правопорядка задержано более ста участников акции, изъято и уничтожено семьдесят тонн субстанции, известной как «мякоть стебля»…»

Савелий поймал себя на том, что иронически кривит губы. Чепуха, а не новости. В наши времена процветают все, кроме журналистов. О чем писать? Об очередной эскападе этого болвана Европова? Если его так беспокоит периферия, Ивановская область или как там ее, – пусть сам едет в дикие дебри, лично исследует безлюдные пространства и заброшенные города, где некому жить и где уже полвека хозяйничают медведи и волки.

Впрочем, гражданский гнев профессионального журналиста Герца быстро угас. Не было желания гневаться в такой приятный день.

«Иногда, – подумал Савелий, – моя работа вступает в противоречие с содержанием моей жизни. Я очень люблю свою работу и терпеть не могу новости».

Автостоянкой на двадцать втором этаже дома «Чкалов» пользовались только те, кто в этом доме работал. Сейчас паркинг был почти пуст. Никто в Москве не работал до полудня. Только китайцы. Но у них имелись свои отдельные автостоянки.

У них имелись свои отдельные лифты, рестораны, увеселительные заведения, свои прачечные и зубоврачебные кабинеты. Только самые богатые выходцы из Восточно-Сибирской Свободной Экономической Зоны могли себе позволить жить в Москве, и эти миллиардеры жили не просто отдельно, но выше всех, на сотых этажах, в пентхаусах с полями для гольфа и вертолетными площадками. Почти все высотные дома в гиперполисе строились китайскими компаниями, из китайского железобетона и на китайские деньги. Даже самым оголтелым местным патриотам приходилось мириться с тем, что малочисленная китайская диаспора забирает себе лучшие места.

Савелий не считал себя оголтелым патриотом, он не любил завидовать и злобствовать, ему было все равно, где и как живут богатые китайцы. Он закрыл машину, подмигнул милицейскому объективу, взял Варвару за руку и пошел к лифтам.

По мере подъема из полутемного ущелья, где царствовали въевшиеся во все горизонтальные и вертикальные поверхности нездоровые запахи стоячей воды и горелой электроизоляции, по мере продвижения наверх, к солнцу и свету, Савелий стал переживать сначала бодрость, потом легкую, на пределе чувствительности, эйфорию, а затем и почти восторг. Хорошо было возноситься к небесам – туда, где лазурь и облака, – в бесшумном скоростном механизме. Хорошо было наблюдать подмигивание кнопок, подсвеченных нежно-сиреневым. Хорошо было впитывать льющуюся с потолка тихую музычку, немного сладковатую, но, в общем, изящно придуманную и жизнеутверждающую. И совсем здорово было вдыхать запах стоящей рядом, вполоборота, здоровой молодой женщины – при том, что женщина считалась его, Савелия, невестой, любила его прямой и веселой любовью, и если бы сейчас он, предположим, с наигранно серьезным выражением лица ухватил ее за попку или даже (а что тут такого, черт побери?) запустил ладонь в ее штаны, оттянув ремешок из кожи питона, и поигрался пальцами в самых интересных местах, то женщина поощрила бы его покачиванием стана, смеживанием век и благодарной улыбкой.

– На шестидесятом этаже, – тихо произнес он, – есть новый экспресс-отель. Альковы с голосовым управлением. Давай забежим на полчасика.

– Нам не хватит полчасика, – возразила Варвара, и Савелий понял, что она размышляет о том же.

«Вдвоем думать одну и ту же мысль – это замечательно», – восхитился про себя корреспондент журнала «Самый-Самый».

– Мне – хватит. – Савелий улыбнулся.

– А мне – нет. Можем опоздать. Старик будет ругаться.

– На то он и старик.

Варвара вздохнула.

– Лучше потерпеть. Предлагаю просто зайти куда-нибудь и выпить.

На семьдесят седьмом, на уступе, он зашли в кафе, обожаемое снобами из окрестных офисов (в основном адвокатских бюро и резиденций крупных продюсеров). Тут обслуживали живые официанты и открывался неплохой вид на город: стебли, у самой земли мощные, покрытые наполовину омертвевшей чешуей, здесь, на высоте двухсот пятидесяти метров, гнулись под ветром и собственным весом, мерно покачивались, и Савелий, задрав голову, увидел их глянцево отсвечивающие ярко-зеленые верхушки. На семидесятых уровнях уже можно было жить, тут сквозь зеленый частокол пробивались горячие солнечные лучи. У самой ограды, над пропастью, полуразвалясь, бездельничали завсегдатаи, отхлебывая воду «Байкал-дабл-премиум» и наблюдая из-под руки за появлением и исчезновением в небе голографических реклам, обещающих по сходной цене все мыслимые и немыслимые наслаждения, начиная от подключения к проекту «Соседи» и заканчивая специальным предложением: два китайских «бентли» по цене одного, только в этом месяце и только для членов Партии Абсолютного Процветания.

Савелий подвинул спутнице кресло, сел сам, попросил свежевыжатого сока – дыня с апельсином (плюс особый тоник по специальному рецепту бармена, ингредиенты держатся в секрете), вытянул ноги, чтобы всем – а главное, ему самому – были видны его новые, удобно облегающие ступни туфли, зажмурился от удовольствия (небо, ветер, полдень, XXII век) и позвал:

– Варвара.

– Что?

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже. Только подвинься немного. Ты загораживаешь мне солнце.

– Слушай, – Савелий выполнил просьбу, – ты ведь писала диплом по русской литературе ХХ столетия.

– Это было давно.

– Помнишь выражение «лакировка действительности»?

– Смутно.

Савелий помолчал и выдал:

– А я его вижу.

– Что именно?

– Лак.

– Я тебя понимаю, – кивнула умная Варвара.

– Мне кажется, – Савелий сменил удобную позу на еще более удобную, – что все вокруг переливается.

– Ты просто выспался и отдохнул.

– Да. Смотри, какой смешной мальчишка.

– Не смешной, а модный. В этом сезоне все опять носят оранжевое и фиолетовое.

– А что носили в прошлом?

– Желтое и белое.

– А в позапрошлом?

– Лиловое. И трехмерные татуировки.

Герц тут же вспомнил чумазого дилера, давеча предлагавшего на перекрестке запрещенную дрянь, и ощутил угрозу личному психологическому комфорту.

«Надо реже бывать внизу, – решил он. – И ездить на работу, как все нормальные трудящиеся, по платным эстакадам на высоте двадцать пятого уровня. Дороговато, зато ты избавлен от необходимости наблюдать своих бледных соотечественников, обожравшихся мякоти, хихикающих, грязных, а главное, весьма многочисленных. Да, удручает не их вид, а именно количество. Причем бледных все больше. Это заметно всякому внимательному человеку…»

– Отличный день. – Он опять улыбнулся Варваре, снова перенастраивая себя на получение удовольствия. – У меня появилось вдохновение. Предлагаю выпить по бокалу шампанского. И пойдем. Сегодня нельзя опаздывать.

– Шампанское? – задумчиво протянула невеста. – В полдень? В понедельник? Нет. Мне воспитание не позволяет.

– Как хочешь. – Савелий встал, оттолкнувшись ладонями от подлокотников и успев отметить силу своих мышц-разгибателей. Прекрасные мышцы-разгибатели, прекрасное кресло, прекрасное утро.

Его подруга строила свою жизнь в рамках статуса «серьезной девушки из хорошей семьи», и ее любимая форма отказа предусматривала ссылку на «воспитание». Тем самым, считала Варвара, элегантно подчеркивалась ее независимость от мужчин. За спиной невесты Савелия Герца всегда словно маячили любящие, финансово благополучные папа и мама, а также апартаменты в двенадцать комнат, с бассейном, зимним садом и живыми слугами. На самом деле Савелий знал доподлинно, Варвара секретно презирала родителей за склонность к мещанству и с семнадцати лет жила отдельно. Дважды сходила замуж (обошлось без детей), собиралась посвятить жизнь сначала юриспруденции, затем борьбе за экологию, а потом дизайну и ваянию, пока не приземлилась в редакции ежемесячника «Самый-Самый», где выросла в первоклассную журналистку. Она надевала смелое платье, «включала леди» (ее собственное выражение) и добивалась откровенных интервью от таких людей, которые регулярно публично мамой клялись, что интервью никогда никому не дадут.

Сейчас Савелий и его женщина шли работать. Пробирались, подмигивая незнакомым и обмениваясь шуточками со знакомыми, сквозь благодушную нарядную толпу, где о работе думал примерно один из десяти. Даже на семьдесят седьмом этаже трудились только идеалисты-фанатики и те, кто очень любил деньги. Остальные твердо знали, что работать – удел китайцев. А жители Москвы родились, чтобы наслаждаться жизнью. В XXII веке гражданин России никому ничего не должен.

Савелий Герц тоже знал, что никому ничего не должен, и тоже очень любил наслаждаться жизнью (этому учили в школе мудрые и терпеливые педагоги), но он происходил из незначительной прослойки общества, когда-то называемой «интеллигенцией», а среди ее уроженцев считалось хорошим тоном что-то делать, утруждать себя ради общественной пользы, подталкивать прогресс. Савелию сызмальства внушили презрение к праздности.

Варвара же много раз признавалась, что ей плевать на общественную пользу, она работает только потому, что некуда девать энергию.

Несмотря на разницу в происхождении и во взглядах, они отлично ладили.

Выше поднимались не на лифте – на особом самодвижущемся эскалаторе. Медленнее, зато интереснее. Веселая беззаботность семидесятых этажей сменилась чопорностью и спокойными цветами восьмидесятых. Сюда бездельникам вход был заказан – неработающему гражданину восьмидесятые уровни были просто не по карману. Здесь почти все занимались делом либо проживали родительские капиталы – но тоже осторожно и с умом. Никто не пританцовывал и не торчал по полдня в массажных салонах, торговых галереях и экспресс-отелях. Здесь кое-кто выглядел мрачным. Можно было услышать брань и возгласы досады. Здесь квартировали крупные торговые компании, продающие нищим европейцам лес и байкальскую воду, а в шикарных кабинетах стряпали свои делишки посредники, распределяющие денежные «ручейки», поступающие через правительство из китайской Сибири. Распределители не «ручейков», но «рек» и «морей» сидели, разумеется, на девяностых уровнях: там, выше верхушек самых высоких стеблей, наслаждалась солнечным светом элита Москвы – самые богатые, самые влиятельные, самые ловкие и самые страшные люди.

На восемьдесят третьем они прошли через зал, устроенный так, чтобы всякий попавший сюда человек проникался специальной благородной меланхолией: негромко журчала вода в фонтанах, и подле высокотехнологичных каминов с живым огнем в глубоких креслах сидели дочерна загорелые мужчины и женщины, озабоченные не расходованием дармовых китайских денег, а их приумножением. Улыбаясь друг другу, они демонстрировали зубы, покрытые, по последней моде, ярко-красным лаком.

Савелий толкнул дверь из карельской березы, пропустил вперед Варвару и вошел в помещение редакции одиознейшего, скандальнейшего и популярнейшего московского журнала «Самый-Самый»

2

Всякий переступивший порог редакции первым делом видел местную достопримечательность – известное всей Москве кресло чиппендейл, крытое лоснящейся кожей. Сделанное на заказ, оно было ровно в два с половиной раза больше, чем любое другое обычное кресло. Три метра высотой. Героев очередного номера журнала фотографировали в лоне гиганта либо на его фоне: это считалось честью, при том что персонажи интервью, по контрасту с циклопическими подушками и подлокотниками, выглядели, как правило, малолетними хулиганами либо девочками-хорошистками с плотно сжатыми коленями. Посредством уникального кресла здесь культивировалось парадоксальное остроумие: мы напишем, что ты самый-самый, но увековечим в виде дурака. Согласишься – стало быть, ты и есть настоящий, стопроцентный самый-самый.

Савелий и Варвара прошли дальше, в залитый светом общий зал. В редакции презирали кабинетную систему, люди работали на глазах друг у друга. В сотрудника, ведущего сверхважную телефонную беседу, могли бросить комком бумаги или апельсиновой кожурой. Во-первых, чтобы расслабился, а во-вторых, чтобы не забывал: нет и не бывает ничего сверхважного. Есть только самое-самое и все остальное.

Здесь, в ожидании начала еженедельного совещания, собрался мозговой центр скандального еженедельника. Те, кто, собственно, и создавал каждый номер. Маленькая Валентина Мертваго, редактор отдела новостей, и два журналиста-универсала: Пружинов, узкий брюнет с холодным взглядом, безжалостный сноб, знаменитый сумасшедшей работоспособностью, и его антипод Гоша Деготь – неряшливо одетый, с потухшим взглядом. Оба маэстро – вместе с Савелием и Варварой – тянули на себе всю творческую часть: интервью, репортажи, аналитику, но если блестящий Пружинов только набирал вес и считался в профессиональном сообществе первостатейной восходящей звездой, то Гоша Деготь, хоть и выдавал шедевры, быстро скользил в обратном направлении. Много пил и недавно пережил развод. Сейчас он единственный из всех не улыбнулся вновь прибывшим.

У стены на стуле пристроился смутно знакомый Савелию мальчишка с оранжевыми волосами. Герц сообразил, что именно эти волосы обсуждал с Варварой полчаса назад в баре на семьдесят пятом уровне.

– Наконец-то, – звучно провозгласил Пружинов. – Старик без вас не хочет начинать.

Тут же из-за полуоткрытых дверей конференц-зала послышался скрипучий фальцет:

– Что там? Соизволили прибыть наши голубки?

– Так точно! – крикнул Герц.

– В задницу твое «точно»! Заходите, начнем.

Все, включая загадочного юношу, торопливо вскочили и прошли, едва не толкаясь локтями, в соседнее помещение, где во главе стола в новейшей китайской инвалидной коляске поджидал свою паству, своих детей, своих рабов маленький старик со скрюченным телом мумии. Два десятка длинных волос, уцелевших на сером, в пятнах пигментации, черепе, были забраны сзади в косицу, непомерно длинные пальцы, лежащие на ручках управления, хищно шевелились. Сколько ему лет – знал только он один, официальный возраст был сто три года.

Шеф-редактор и владелец журнала «Самый-Самый» Михаил Евграфович Пушков-Рыльцев выглядел как человек, в юности сочинявший стихи о любви, но однажды резко завязавший со стихами, любовью и юностью. В гостиной его квартиры – Савелий сам видел – за антикварным ломберным столиком сидели голые по пояс голографические модели Зигмунда Фрейда и Карла Маркса – играли в «Монополию» на щелбаны.

Глядя в огромное окно, шеф ждал, пока все рассядутся.

Гоша Деготь дернул Савелия за рукав и прошептал:

– Ты мне сегодня нужен. Вечером. Приезжай. Только обязательно.

– Что случилось? – осторожно поинтересовался Герц.

– Ничего. Но это очень важно.

Савелий уловил запах перегара. Удержался – и от того, чтобы поморщиться, и от того, чтобы удивленно поднять брови. «Очень важное ничего». Как раз в стиле нынешнего Гоши.

– Герц! – каркнул Пушков-Рыльцев. – Прими вправо! Ты загораживаешь нашему трезвеннику солнце.

Гоша Деготь побагровел. Сидящая напротив Варвара поджала губы, чтобы не улыбнуться. Незнакомый мальчишка, наоборот, улыбался во весь рот.

– Все понял, – сказал Савелий Гоше. – Я приеду. Извините, шеф.

– Сам ты шеф, – отбил Пушков-Рыльцев.

– Я не шеф, – мирно возразил Герц.

– Тогда сиди и не хрюкай.

Пружинов фыркнул.

– Начнем, – провозгласил старик.

Гошу Дегтя в редакции жалели и презирали. Именно в такой последовательности. По крайней мере сам Савелий, завидев угрюмого сутулого Гошу, испытывал сначала сильную жалость – как если бы Гоша имел какой-либо физический недостаток типа косоглазия, – а потом, сразу, столь же сильное презрение, поскольку Гоша в своем косоглазии был сам виноват.

Семь лет назад Гоша вступил в экспериментальный проект «Соседи». По заданию редакции. В квартире Гоши установили пятьдесят миниатюрных видеокамер. Наблюдать за подробностями Гошиной жизни, включая самые интимные детали, мог любой участник проекта «Соседи». И наоборот, сам Гоша, включив телевизор, получал доступ к первоклассным цветным трансляциям из квартир нескольких тысяч прочих участников затеи. Проект был коммерческим: семьи, чье существование вызывало интерес у наибольшего количества наблюдателей, попадали в особый рейтинг и получали от спонсоров одежду и бытовую технику.

Гоша Деготь считался зубром журналистики. Его первые статьи о проекте «Соседи» взахлеб читала вся Москва. Гоша стал подтянут, красиво одевался, бросил пить и сквернословить. Еще бы, ведь за ним круглосуточно наблюдали (надо сказать, что отказ от ругани дался ему с трудом – журналисты все страшные матерщинники). Гоше завидовали. Спустя год проект разросся и стал бешено популярным. В «Соседи» записывались десятками тысяч – в основном нижние этажи, бледные слои населения. Число преступлений на бытовой почве резко сократилось. Органы правопорядка торжествовали. За первые три года в проект вошли две трети населения гиперполиса. Гоша Деготь издал книгу «Я ваш сосед», затем еще одну, обе стали бестселлерами. Однако на исходе третьего года со звездой журналистики что-то произошло. Поведение звезды изменилось. Когда-то ухоженный импозантный мужчина, само обаяние и остроумие, он перестал следить за собой, не причесывался и избегал появляться в собственном доме – проводил время или на работе, или в баре за стаканом алкоголя.

В то время в рейтинге «Соседей» первое место стабильно занимала семья Петуховых: агрессивный папа Петухов, истеричная мама Петухова, бабушка-алкоголичка и три взрослые дочери, все нимфоманки. Женихи дочерей непрерывно менялись, букмекерские конторы принимали ставки на срок сожительства с тем или иным молодым человеком. Никто из семьи давно нигде не работал и вообще не покидал обширной квартиры – входную дверь открывали только, чтобы принять от спонсоров очередную кофеварку. Однажды, спустя неделю после грандиозного банкета, посвященного пятой годовщине проекта, папа Петухов – к тому моменту миллионер в рублях, долларах и юанях, – дождавшись прайм-тайма, забаррикадировал окна и двери, взял топор и с криками: «Я не Петухов, я – Раскольников!» – зарубил насмерть и жену, и бабушку, и трех дочерей. Казнь смотрела рекордная аудитория в восемнадцать миллионов. Пульт оперативного дежурного по городу сгорел от пяти миллионов одновременных входящих звонков.

По личному приказу тогдашнего премьер-министра проект «Соседи» был закрыт.

Следующий месяц вошел в новейшую историю страны как «кровавый июль». Около тысячи человек, бывшие участники проекта, главным образом люди преклонного возраста, покончили с собой, более пяти тысяч объявили голодовку, десятки тысяч вышли на улицы. Премьер лишился кресла. Проект возобновили. Интеллектуалы с семидесятых и толстосумы с восьмидесятых этажей презирали «Соседей». Само слово стало бранным, за невинное когда-то обращение «сосед» можно было получить по физиономии. Но семью Петуховых сменила в топ-сто другая, столь же достойная, семья.

Гоша Деготь, давно вышедший из проекта, весь последний год писал книгу «Нет, я не ваш сосед!!!», но вдохновение покинуло мэтра, а издатели не проявляли интереса, поскольку всерьез связываться с «Соседями» никто не хотел. Система, где граждане сами с наслаждением подглядывают друг за другом, была выгодна всем. Одно время поговаривали, будто создатель «Соседей» – глава акционерной компании «Двоюродный брат» миллиардер Голованов – вот-вот получит государственную премию.

Савелий не любил тех, кто жалеет себя. А Гоша Деготь – когда-то отличный малый – теперь только и делал, что вздыхал и заглядывал всем в глаза, ища сочувствия. Его карьера была погублена. Едва он отваживался опубликовать очередной материал – хотя бы невинный репортаж с выставки декоративных собачек, – как интеллектуалы заваливали редакцию письмами с требованиями вышвырнуть «этого соседа» вон. Телевизионщику Маркину, ведущему программы «Кумиры прошлого», Гоша едва не сломал шею в ответ на предложение поучаствовать.

Дело осложнялось тем, что Савелий был товарищем Гоши Дегтя.

– Господа! – провозгласил старик, грубо откашлявшись. – Прежде чем начнем, я сделаю сообщение. Нашего полку прибыло. В журнале новый сотрудник. Знакомьтесь. Филипп.

Мальчишка откинул со лба оранжевую прядь, встал и кивнул. Юный, гладкий, загорелый, пахнущий ультрамодной туалетной водой «Солнце страсти». Волосы до плеч, удлиненное лицо со слабыми, но все же заметными признаками вырождения, фиолетовая рубаха с интерактивными аппликациями – эдакий индустриальный херувим.

– Четвертый курс университета, – продолжил шеф, – отличник и прочее. Взят на испытательный срок. Кликуха его будет Филиппок. Ты не против, о прекраснейший?

Новичок покраснел и опустил глаза.

– Чудненько, – провозгласил Пушков-Рыльцев и поморщился (видимо, тоже унюхал тяжелый аромат, специально рассчитанный на семнадцатилетних девочек, обожающих шоколадки и песенки в исполнении томных блондинов). – Итак, сначала о главном. – Старик вздохнул и задрал подбородок. – Камрады! Завтра у нас большой день. Юбилей! Нам тридцать лет! А через две недели мы должны сдать праздничный номер. И это, – шеф обвел паству тяжелым взглядом, – будет сумасшедший номер. Бешеный. Не имеющий, черт побери, аналогов. Насчет полиграфии я уже договорился, у нас будет обложка с трехмерной графикой и каждая страница – с отдельным запахом… Но про всю эту ерунду – потом. В данный момент меня волнует содержание. Сейчас каждый из вас встанет и выскажет гениальную идею. Другие не принимаются. Только гениальные. Начнем с дам-с. Валентина, прошу.

Валентина переглянулась с остальными и тихо произнесла:

– Пусть скажет Варя.

– Да, лучше я. – Варвара встала и прижала руки к груди. – Идея есть. Одна на всех. Мы вместе думали несколько дней. Идея такова. Михаил Евграфович! Весь юбилейный номер будет посвящен вам.

Коллектив энергично зааплодировал, причем громче всех хлопали Пружинов и новичок. Но Пушков-Рыльцев, сначала изумленно вскинувший мохнатые брови, одним мановением ладони установил тишину.

– Мне? – с отвращением переспросил он. – Что за бред? То есть я вас понимаю, ребятки, спасибо и так далее, но это невозможно. Варя, сядь. Следующий!

– Это не я придумала, – проигнорировав распоряжение, звенящим голосом произнесла Варвара. – Это общее решение. Каждый из нас напишет про вас текст. Далее – фоторепортаж о вашем кабинете, о вашей квартире…

– Общее решение? – перебил старик. – Вы все заодно, значит?

Коллектив расцвел улыбками. Старик выкатился из-за стола, подрулил к стене и резко развернул кресло. Сделался хмур.

– В задницу общее решение. Этого не будет.

– Но почему? – воскликнула Варвара.

– Потому что, дети мои, журналюга не может писать о самом себе. Это неэтично. Я не могу допустить, чтобы мой собственный журнал публиковал обо мне статьи.

Пружинов поправил шикарный галстук.

– Мы решили, что сейчас – особый случай.

– В задницу такой случай.

Варвара села, шумно двинув стул.

– Мы настаиваем, – решительно заявила Валентина и посмотрела на Филиппка.

Тот энергично кивнул.

«Тебя пока никто не спрашивает», – раздраженно подумал Савелий.

Тем временем старик грустно вздохнул и произнес:

– Значит, бунт на корабле? Послушайте меня, мальчики и девочки. Для широкой публики я уже давно не существую. Каждый из вас мог заметить, что я подписываю псевдонимом даже колонку редактора. Знаете, что будет, если выйдет номер, целиком посвященный мне, грешному?

Над столом воцарилось молчание. Савелий понял, что у каждого есть свой вариант ответа и каждый решил оставить его при себе.

– Будет вот что, – желчно продолжил Пушков-Рыльцев. – Люди удивятся и скажут: «Надо же! Оказывается, этот старый пердун еще жив!»

Юный стажер, не привыкший, разумеется, к манерам шефа, не выдержал и рассмеялся.

– Правильно, Филиппок! – воскликнул старик. – Это смешно! Я стар, я инвалид, я пукаю мхом и никому не интересен. Мне не нужна слава и портрет на обложке. Поэтому вашу общую идею я отметаю как неконструктивную. Материал о столетнем маразматике не укрепит наши позиции на рынке качественной прессы. Давайте что-то другое.

Сотрудники безмолвствовали.

Заговор был устроен еще неделю назад. Идейными вдохновительницами выступили редакционные дамы. Уговорились твердо стоять на своем и убедить патриарха любыми путями. Но сейчас все рухнуло: патриарх, как всегда, в две минуты подавил всех силой авторитета.

Савелий подождал несколько мгновений и заявил:

– У нас нет других идей. Мы хотим написать о вас, и только о вас. Потому что вы, Михаил Евграфович, и есть настоящий самый-самый. Уступите нам. Позвольте сделать то, что мы задумали.

– Нет, – ответил старик. – Еще одно слово на эту тему, и все присутствующие, кроме юного дарования, будут немедленно уволены.

Тишина стала гулкой, почти невыносимой. Потом Варвара – девушка дерзкая – швырнула на стол карандаш, достала из сумочки зеркало и демонстративно занялась рассматриванием собственных губ.

– Раз других идей нет, – спокойно продолжил Пушков-Рыльцев, снова подъезжая к столу, – слушайте мою идею. Мы найдем героев предыдущих юбилейных номеров, и не только юбилейных – всех наших лучших, ударных номеров, – и напишем о том, как сложилась их жизнь спустя десять или двадцать лет.

– Отлично! – тут же воскликнул Пружинов.

Присутствующие немедленно прожгли его взглядами.

– Кто еще согласен? – спросил шеф. – Ну? Я жду.

– Все, – вздохнул Савелий. – Все согласны.

– Тогда приступим к распределению задач. Я просмотрел вчера весь архив. Кое-что нашел. Первое: был когда-то такой юноша, Гарри Годунов, он написал роман и прогремел. Наш журнал писал о нем подробно. Потом гений объявил о начале работы над новым опусом и исчез.

– Не исчез, – поправил Савелий. – Переехал на нижние этажи. Стал употреблять мякоть стебля… и погубил себя. Он был моим товарищем. Это я писал о нем.

Старик кивнул:

– Найди его и узнай, что с ним.

– Я и так знаю. Он деградировал.

Пушков-Рыльцев пошевелил остатками бровей.

– Это не ответ. Что значит «деградировал»? До какой степени? Может, он специально деградировал, чтобы описать свои ощущения. Может, именно сегодня он поставил точку в книге, которую писал все эти годы, и сейчас, всеми забытый, прикидывает, как ему информировать человечество о своем новом великом творении. Разыщи его.

Савелий кивнул и посмотрел на подругу. Варвара показала ему кончик языка.

– Дальше, – грянул Пушков-Рыльцев. – Был бизнесмен, придумал продавать горячие чипсы. Мы о нем писали. Разбогател неслыханно…

– Это был мой герой, – подал голос Гоша Деготь. – Отдайте мне. Только он скучноват для юбилейного номера.

– Вообще-то, – сказал шеф, – для тебя, Деготь, у меня особое задание. Я хотел, чтобы ты пошел к Евгению Голованову, главе корпорации «Двоюродный брат» и создателю проекта «Соседи»…

Гоша Деготь побелел и задрожал. Пушков-Рыльцев улыбнулся.

– Ладно-ладно. Я пошутил. В «Двоюродный брат» пойдет Варвара. Разведка донесла, господин Голованов любит сексуальных брюнеток.

Варвара покраснела.

– Только тебе, маманя, – невозмутимо продолжил старик, – придется сделать чудо. Потому что Голованов, хоть и свинья тщеславная, меня ненавидит и уговорить его будет нелегко.

– Мне что же, – осведомилась Варвара, – заплатить за интервью натурой?

– Обсуди это с женихом, – хмыкнул Пушков-Рыльцев. – Но Голованов в юбилейном номере мне очень нужен… Следующий кандидат – некто Глыбов, по прозвищу Продавец солнца. Создал сеть соляриев для малоимущих. Мы писали о нем десять лет назад, ему тогда было только двадцать девять.

– Я возьму, – вызвался Савелий. – С бизнесменами у меня хорошо получается.

Старик благосклонно кивнул, поморщился от резкого приступа некой стариковской хвори, перевел дух и продолжил:

– Наконец, главное. Когда все вы еще ходили в детский сад, в первом номере своего журнала я делал материал про доктора Смирнова. Это великий человек, чтоб вы знали. С ним я поработаю сам. Только мне нужны его координаты. Чтоб через час адрес и телефон лежали у меня на столе. Пока все.

– А мне что? – спросил Пружинов.

Пушков-Рыльцев пожевал губами.

– Тебе – специальное задание редакции. Будешь готовить банкет. Найди хороший кабак, где-нибудь на девяносто пятом уровне. Договорись, заплати, согласуй меню. Скажи там, чтоб не расслаблялись. Будет гулять журнал «Самый-Самый», и мы не потерпим на нашем торжестве коньяка моложе пятидесяти лет. – Шеф-редактор набрал в грудь воздуха. – Чтоб завтра все были при параде! Мальчики при бабочках, девочки декольте.

– Спереди или сзади? – поинтересовалась Валентина.

– Глупый вопрос. И там, и там! Минимум одежды – максимум надежды! Что, Филиппок? Я прав?

– Да, – отозвался новичок.

– Отлично. Напоследок давайте пробежимся по новостям. Огласите сводку. Сенсации, скандалы, небо упало на землю, китайцы ушли из Сибири с извинениями, – есть что-нибудь?

– Сводка скучная, – подала голос Валентина. – Я кое-что нашла, но…

– Говори.

Валентина раскрыла папку из настоящей бумаги (в шикарных редакциях – а редакция журнала «Самый-Самый» считалась в Москве самой шикарной – не было принято использовать пластик), тоненько прокашлялась и начала:

– Регулярный авиарейс «Чикаго – Москва» отменен по требованию американской стороны. По новым, только что вступившим в силу стандартам каждый аэропорт, где принимаются самолеты из США, должен быть оборудован специальными дверями и проходами шириной не менее семи футов, чтобы граждане США не застревали при движении. В очередной раз подчеркивается, что в случае застревания Соединенные Штаты готовы послать для спасения своего гражданина авианосец. У американской стороны есть претензии и по туалетным помещениям: прочность и пропускная способность сантехники должна быть увеличена.

– Интересно, – хмыкнул старик. – Я это обдумаю. Дальше.

Валентина опять прокашлялась.

– В топ-сто проекта «Соседи» взлет недели…

– В задницу «Соседей», – перебил Пушков-Рыльцев и повернулся к Гоше Дегтю: – Правда, Гоша?

Деготь кивнул.

«Зря он так», – подумал Савелий о шеф-редакторе.

– Дальше, – потребовал босс.

– В клубе «Сома» представлен новый проект: журнал «Форбс» для младшего школьного возраста.

– Интересно. Пусть туда сходит Филиппок. Материал сделать в критическом ключе. Максимум сто строк. Дальше.

– В третий раз за год осквернена могила Иосифа Сталина, органы следствия подозревают изъятие тканей с целью клонирования. Как известно, на сегодняшний день на учет поставлено семьдесят два кустарных клона Сталина – все они могут произносить только три слова: «Братья и сестры»…

– Старый анекдот, – с отвращением поморщился шеф-редактор. – Вдобавок – вранье. Я беседовал с одним из клонов Сталина три часа. Умнейшее существо. Только курит много. Дальше.

– Неделя до премьеры нового фильма «Страсть и гнев», в главной роли Анжелина Лолобриджида, беспрецедентный актерский состав, задействованы модели седьмого поколения. Обещаны боевые сцены с участием моделей Керка Дугласа, Джеки Чана и Михаила Пореченкова, в эпизодах модели Митхуна Чакроборти, Марлен Дитрих, Энтони Хопкинса и Георгия Вицина.

– В задницу такие фильмы. Что есть из сибирского корпункта?

– От китайцев – только официальные сводки. Рекордный урожай зерновых, введен в действие новый завод по производству…

– В задницу. Дальше.

Все знали, что Пушков-Рыльцев не любит китайцев. И даже ходили слухи, что владелец журнала «Самый-Самый» воевал в Сибири. Поговаривали, будто именно китайская пуля, попав в позвоночник, лишила подвижности нижнюю часть тела шеф-редактора.

Валентина закрыла папку.

– Это все.

– Негусто, – проскрипел старик. – Ладно. Теперь, – он сипло вздохнул, – все встают, выходят отсюда и начинают действовать. Герц!

Савелий вздрогнул.

– Останься.

Пушков-Рыльцев терпеливо подождал, пока последний выходящий – новичок Филиппок – закроет двустворчатую тяжелую дверь. Со спины у стажера оказалась немного бабская фигура – вялые плечи против тяжелой задницы.

– Что у тебя за дела с Дегтем?

Савелий выпрямил спину.

– Он мой товарищ. Вот и все дела.

– Держись от него подальше. Он пьет.

– Это его дело, – спокойно отозвался Савелий.

– И мое тоже. И твое. – Старик подождал возражений, не получил их и объявил: – Кое-что меняется. Я передумал. Тебе придется сходить к доктору Смирнову. Это мой старинный приятель, я позвоню ему и договорюсь.

Герц кивнул:

– Сходить – это легко. Но тогда получится, весь юбилейный номер будет написан одним только мною.

Старик удивился:

– А что тут такого? Я начинал журнал в одиночку. Тебе будет полезно. Покрутись, побегай. Пожертвуй этим, как его… персональным психологическим комфортом.

С какой стати чем-то жертвовать, подумал Савелий.

– Это будет, – продолжал старик, – твой, хе-хе, дембельский аккорд. Знаешь, что такое «дембельский аккорд»?

– Нет.

– Ну и ладно. А вечером, ровно в девятнадцать тридцать, будь здесь. В редакции. Надо поговорить. Отмени все дела. Не опаздывай. – Пушков-Рыльцев игриво подмигнул (эта игривость была ужасна, так мог бы ухмыляться тираннозавр) и добавил: – А то испортишь себе жизнь на много лет вперед.

Покинув конференц-зал, озадаченный Савелий нашел коллег в дальнем помещении редакции, приспособленном для перекуров, чаепитий и уединенных посиделок. Как обычно, по окончании оперативного совещания сотрудникам требовалось время, чтобы прийти в себя. Столетний шеф-редактор распространял вокруг себя слишком мощные энергетические волны.

Впрочем, к моменту прихода Герца монстры журналистики, вполне расслабленные, развлекались тем, что допрашивали новичка.

– …Он мне говорит: закончи университет! – рассказывал румяный Филиппок. – Я говорю: зачем? Я и так все знаю. И уже приглашен работать в солидное место. Мне, говорю, надоело учиться. Потом доучусь. Года через три или четыре. А он – нет, ты должен получить диплом. Я ему: папа, я никому ничего не должен. А он обижается…

– Но ты действительно никому ничего не должен. – Варвара блеснула глазами.

– Естественно! Но папа… Ему восемьдесят лет, он человек из прошлого. Я всю жизнь от него слышу: ты должен это, ты должен то… Я тебя растил, я тебя кормил… Я ему говорю – папа, ты не обязан был меня кормить, меня бы в любом случае прокормило государство…

«Приятный парень», – подумал Савелий, а вслух произнес:

– Тяжело тебе с папой.

– Не то слово! – воскликнул мальчишка. – Однажды он посмотрел один из моих учебников. «Основы теории абсолютного процветания». Заплакал, представляете?! Пытался порвать книгу. Думал, она – бумажная.

– А на каком этаже ты живешь? – спросил кто-то с дальнего конца стола.

– Ну, я родился на шестьдесят первом. Сейчас снимаю на пятьдесят седьмом, на двоих с подругой.

Савелий и Варвара переглянулись. Вокруг раздались вежливые вздохи.

– Хороший этаж, – похвалила Варвара. – Скромно и со вкусом. А чем занимается твоя… э-э… девушка?

– Пока ничем. Дома сидит. У нее родители – «соседи», она выросла под объективами. А квартира, где мы сейчас живем, не подключена. И теперь у нее депрессия. Все время на меня рычит, ругается… Жалуется, что я ей солнце загораживаю… Говорит, без «соседей» невыносимо. Ей кажется, что она никому не нужна, всеми брошена и так далее. Я объясняю, что «соседи» – игрушка для бледных, а она обижается.

– Сходи к участковому психотерапевту.

– Ходил. Врач сказал, что это зависимость. Отвыкание займет несколько месяцев, потом станет легче. В крайнем случае посоветовал подключиться… Сказал, что сам – «сосед» с большим стажем.

– Все психотерапевты – «соседи» с большим стажем, – тихо заметил Гоша Деготь.

– Отвези свою девушку отдохнуть, – посоветовал кто-то. – В Европу.

Филиппок покачал головой:

– Там еще хуже. Я два раза ездил. Больше ни ногой. Скучно, грязно, все голодные, все бледные. Или работают с утра до ночи, или попрошайничают. По пять раз в день умоляют продать немного мякоти стебля. У них это называется «русская трава». Или «кремлевская». Дурацкие вопросы задают. Думают, мы тут, в Москве, сами растим эту траву для собственного удовольствия. Завидуют страшно… Нет, я больше не поеду. И подруга не поедет.

Над столом опять пронесся вздох.

– Извини, Филипп, – мягко прервала его Варвара. – Ты хороший мальчик, но тебе не следует употреблять слово «подруга». А тем более – «друг» или «дружба»… На верхних этажах так не принято.

Студент покраснел, улыбнулся и тряхнул головой.

– Понял. Прошу прощения. Нельзя ли мне еще воды? Обожаю «экстра-премиум».

– Ее нам поставляет рекламодатель, – со значением произнес Пружинов. – Теперь, юноша, вы будете пить ее каждый день.

Филиппок восторженно рассмеялся.

Мысленно планируя день, Герц вышел в общий зал – к этому времени уже заполненный чернорабочими журнального дела: секретаршами, верстальщиками, координаторами фотосъемок и самими фотографами, главным образом переутомленными, но разбитными юношами в богемных свитерах, – и прошелся из угла в угол. Его аккуратно обходили, боясь задеть и потревожить. Молодежь давно считала его мэтром и обращалась по имени-отчеству, с легким поклоном, что, кстати, немало помогло Савелию в период покорения сердца своенравной и насмешливой девушки Варвары.

«Неплохо было бы, – подумал он, – отловить сейчас своенравную и прижать где-нибудь в углу, для забавы и вящей эмоционально-гормональной подпитки». Но Варвара, окруженная помощниками, уже была сама не своя – настоящая деловая женщина. Герц только махнул ей рукой на прощание, а сбоку референтка с личиком старательной дуры (впрочем, вполне приятная) уже протягивала ему листок с адресом места первой встречи – интервью подготовлено, с клиентом созвонились и договорились, очертили круг вопросов, которые желательно затронуть, а также вопросов, которые затрагивать нежелательно. Осталось поехать и сделать дело.

3

В детстве Савелий играл в сибирских партизан.

Все мальчишки играли в сибирских партизан. Сибирские партизаны были в моде. Точнее, не сами партизаны, а игры в сибирских партизан. Самих партизан мало кто видел даже в Сибири. Не говоря уже о Москве. Но Савелий играл.

Он воображал себя неутомимым, жующим вяленую медвежатину. Он скрывался в тайге, он возглавлял маленький надежный отряд, он наводил ужас на жадных, суетливых, одуревших от опиума китайцев, считающих, что земля, куда их временно пустили пожить, принадлежит им.

Правда, отец – старый гуманитарий – иногда пытался объяснить Савелию, что двести миллионов китайцев живут в Сибири не бесплатно, что они ежегодно платят огромные деньги и именно эти китайские деньги являются основой невиданного в мировой истории благосостояния российского народа. А главное, отец повторял, что до прихода китайцев Восточная Сибирь была диким полем, а теперь там – цветущие сады, заводы и фабрики. Где русский человек не сподобился вырастить картофельный клубень, китаец теперь растит апельсины.

Савелий намазывал китайское масло на китайский хлеб, его возили в школу на китайском автомобиле, он сидел за китайской партой и учил науки по учебникам, отпечатанным на китайской бумаге.

Китайцы умели делать все. Они работали с утра до ночи и еще аккуратно платили за то, что им позволили работать на чужой территории. Поэтому никто не любил китайцев. И сибирские партизаны были очень популярны.

В самой же Китайской Народной Республике, несмотря на ее никем не оспариваемое лидерство в мировой экономике, не все было гладко. Полвека назад, в начале пятидесятых, наконец произошло накликанное учеными таяние полярных льдов, то самое ожидаемое всеми глобальное потепление, которым пугали детей еще в ХХ веке; Китай потерял почти двадцать процентов своей территории. Ушли под воду все стратегически важные порты, включая Гонконг, Шанхай, Циндао, Далянь, Тянцзинь, Ляньюньган, Фучжоу, Шантоу, Нинбо и Сямэнь. Правительство Поднебесной развернулось лицом в сторону северного соседа. Заговорили о великой дружбе, восходящей ко временам Сталина и Мао.

Северный сосед переживал странные времена. К началу последней трети ХХI века население России сократилось до сорока миллионов. Это сильно уязвляло национальную гордость граждан – но не до такой степени, чтобы граждане стали активнее размножаться. Гордость гордостью, а детей растить – дело хлопотное. Может быть, русские люди плохо размножались из вредности, в пику многодетному исламскому Кавказу или тому же многодетному конфуцианскому Китаю. Или оттого, что русские женщины вынуждены были не только рожать, но и работать наравне с мужчинами. Так или иначе, в какой-то момент Москва вместила всех граждан России. Миграционные процессы стали необратимо центростремительными. Все, кто хотел (а хотел почти каждый), перебрались в столицу и осели.

Гигантские пространства обезлюдели, потом пришли в запустение. Идея сдать свободные территории в аренду перестала казаться кощунственной.

Кто-то возмущался. Кто-то ушел в партизаны. Потом все успокоилось само собой. И Савелий рос, имея твердое понимание мирового устройства: в Москве – деньги, в Сибири – китайцы, а в Уральских горах – партизаны.

Впрочем, школьные учителя разъяснили юному романтику, что сибирская партизанщина давно ликвидирована. Возможно, бродят по тайге два или три десятка последних непримиримых идеалистов – но и только. Еще позже, уже в университете, сведущие приятели намекнули Савелию, что антикитайское сопротивление кишело провокаторами и вообще с самого начала было организовано спецслужбами, чтобы напугать граждан, чтобы общественное мнение смирилось с законом о всеобщей оцифровке.

Идеолог сибирского сопротивления, генерал Агафангел Рецкий, умер в изгнании, в Новой Зеландии, когда Савелию исполнилось шесть лет. Но книгу генерала «Терра нострум» можно было достать и прочесть в ней, что русский человек по своей природе есть хозяин и работодатель, а никак не раб и не работник, что он владелец, но не пользователь, и подсознательно стремится владеть собственностью, даже если не умеет ею владеть. «Уметь можно научиться. Любой навык, ремесло или профессию можно освоить, и в этом нет никакой доблести, – утверждал Рецкий. – Доблесть в том, чтобы бескорыстно обладать, ничего не меняя, не прикасаясь и ни в коем случае не подпуская чужаков. Важно оторвать кусок. Можешь ты его проглотить или нет – не имеет значения». Согласно учению бесноватого Агафангела, русская земля заповедана навеки. Дикие сибирские территории должны пребывать в собственности русских и оставаться дикими, в том же самом виде, в каком обнаружил их покоритель Сибири Ермак Тимофеевич.

По рассказам стариков, последователей опального генерала когда-то было достаточно. Не всем понравился переход через Амур двухсот миллионов подданных Поднебесной.

Савелий, однако, не застал бурных дискуссий вокруг Сибирско-Китайской Свободной Экономической Зоны. Он был младенцем, когда дискуссии прекратились. Выгоды от сотрудничества с Пекином оказались слишком очевидны: граждане России поголовно превратились в счастливцев. Двести миллионов китайцев, компактно заселившись в Забайкалье и Якутии, учредили столицу в легендарном порту Ванино и в несколько лет доверху наполнили российскую казну. Воцарилось благоденствие.

Русские не работали. Работали только китайцы. На каждого русского приходилось по четыре трудолюбивых китайца. Для получения денег гражданину Российской Федерации требовалось одно: пройти оцифровку. Разрешить вживить в собственное тело микрочип. На тех, кто отказывался и кричал о тотальном полицейском контроле, смотрели как на дураков. Один укольчик, и ты обеспечен до конца своих дней! Раз в год твоя доля поступает на банковский депозит, передавать ее кому-либо нельзя, можно только тратить.

Выдача любых ссуд и займов преследовалась по закону. Ссуды, кредиты и прочие фокусы времен дикого капитализма были запрещены Конституцией еще в начале XXI века, после окончания великого кризиса десятых годов.

Понемногу наступали времена невиданной роскоши, и детство Савелия было упоительно.

Процветать было здорово. Замечательно, великолепно было просыпаться по утрам и процветать до позднего вечера – и так год за годом. Золотой век наступил невзначай, легко и изящно, – его никто не приближал, все устроилось само собой. К черту нефть, газ, древесину, прочее сырье, продажей которого когда-то пробавлялась страна. К черту русские мозги, русских изобретателей, балерин, писателей, манекенщиц, программистов, хоккеистов и невест. Русские территории – вот главный капитал нации. Квадратные километры, просторные равнины, не знающие землетрясений, цунами и торнадо. Прочные горы, влажные пространства – этого было в колоссальном избытке, и когда пятая часть цивилизованного мира ушла под воду, выяснилось, что Россия едва ли не единственная территория планеты, где можно жить, не опасаясь буйства стихий.

Однако природа приготовила здешним обитателям особенный, фантастический, уникальный сюрприз.

В один прекрасный день мальчик Савелий проснулся рано утром от грохота: за окном по проспекту шла окутанная сизыми угарными облаками танковая колонна. Мальчик не смог рассмотреть ее как следует. Меж домом и дорогой, на широкой полосе газона, из земли выходил огромный лоснящийся столб черно-зеленого цвета, покрытый чем-то, похожим на чешую. Он тянулся прямо в небо, Савелий не смог увидеть его верхушку.

То время он помнил смутно. Рыдающую мать, панику, короткий период военной диктатуры, разговоры о конце света, многочисленные самоубийства, забитые машинами улицы. Люди бежали из Москвы на периферию, чтобы через несколько недель вернуться обратно. На периферии невозможно было жить, там отсутствовали супермаркеты, не лилась горячая вода и не включалось электричество. Там не было ничего, кроме свистящей ветрами пустоты. А Москва, хоть и превратилась в пародию на лучший город Земли, по-прежнему стояла.

Трава росла повсюду. Средний стебель достигал высоты в триста тридцать метров.

Однажды летом 2065 года за двое суток трава, появившись ниоткуда, превратила огромный город в декорацию сюрреалистического фильма. Она пришла и больше не уходила.

Но жизнь вошла в привычную колею. Большая часть общества укрепилась в мысли, что граждане Москвы имеют дело с инопланетным нашествием, что споры травы занесены из космоса, что разумна либо сама трава, либо те, кто ее насаждает. Иначе как, черт возьми, объяснить тот факт, что ни один из десятков тысяч стеблей никогда не повредил человеческой инфраструктуры, ни дорог, ни тротуаров, ни зданий. Трава не оборвала ни единого провода электропередач, не коснулась ни одной проложенной под землей коммуникации, ни канализационных труб, ни теплоцентралей. Трава росла только на свободном месте, и точка. Стебель мог вырасти на пустыре, в парке, в сквере, на крошечном газоне перед жилым домом. Стебель мог вырасти в метре от детской площадки – но никогда на самой детской площадке.

Сорок миллионов человек проснулись и увидели, что они больше не хозяева своей земли. Им оставили все их железо, весь камень, весь асфальт, всю пластмассу – отобрали только почву и солнце.

Победить траву было нельзя. На месте уничтоженного стебля вырастал новый, точно в течение пятидесяти часов. Повалить отдельное растение мог любой желающий. В первые месяцы этим занимались сотни тысяч профессионалов и добровольцев. Разбей топором чешуйчатую кору – под ней изумрудная мякоть. Трое рабочих за два часа – если с перекурами – могли срубить даже самый крепкий взрослый стебель, но спустя несколько часов на его месте появлялся новый, такой же. Скорость роста потрясала. Многие с непривычки падали в обморок, когда видели, как из земли лезет к солнцу черно-зеленое острие – это напоминало древние мифы о гидре, которой нельзя рубить голову, иначе на месте одной отрубленной вырастали две новых. И почему, кстати, то фантастическое чудовище назвали гидрой, если гидра в переводе с греческого значит «вода»? Может, та первая гидра и была стеблем травы, пожирающей воду и солнечный свет?

Около сотни экстренно созданных специализированных научных центров занимались проблемой искоренения заразы. Все выделенные средства – огромные – были освоены до последней копейки, но без практического результата. Наука не смогла объяснить, почему стебли появились именно в Москве, а не в калмыцкой, допустим, степи. Трава не принадлежала ни к одному известному виду или семейству растительного мира. Собственно, она вообще не являлась травой – скорее, это была колоссальная грибница, где все зеленые лезвия связывались единой корневой системой и происходили, вероятнее всего, от одного-единственного семени, которое было либо занесено из космоса, либо подброшено геополитическими врагами России как биологическое оружие, либо лежало в земле миллионы лет, чтобы однажды ожить и прорасти по загадочным причинам.

Корневая система уходила на многие километры вниз. В гиперполисе изменились климат, температурный режим и состав атмосферы. Подобно любому растению, гигантская трава испаряла 99 % взятой из грунта влаги. Столица России обратилась в болото, звенящее кровососущими насекомыми. Ветер перестал продувать пространства меж зданиями, улицы превратились в ущелья, где в самые солнечные и свежие дни царил влажный полумрак. Зато над землей, на высоте четверти километра, повисло огромное облако чистейшего кислорода.

Много надежд было связано с наступлением первой зимы. Эксперты предполагали, что трава теплолюбива и не выдержит морозов. Правительство собиралось приурочить к февральским холодам тотальную вырубку. Но загадочные растения никак не отреагировали на отрицательные температуры, и кампания по зимнему повалу закончилась крахом. Новые побеги появились на месте уничтоженных как ни в чем не бывало, набирая рост и массу с одной и той же скоростью: один метр в минуту, шестьдесят метров в час, триста метров за двое суток.

Был создан проект «Плита». Стебель срезли, заподлицо с почвой, разрушали корневище, вынимали грунт на глубину в пятьдесят метров, устанавливали заслон: бутерброд из титановых плит, меж ними – прочный железобетон китайского производства. Спустя двенадцать часов веселый зеленый побег пробивал заслон насквозь и за двое суток достигал своей обычной высоты.

Был создан проект «Дровосек». Специальный робот, находясь в точке роста стебля, срубал побег, едва тот вырастал хотя бы на метр – тогда растение пускало боковой отросток и выходило из земли в нескольких метрах рядом с глупым механизмом.

Были другие, столь же простые и якобы эффективные проекты и способы борьбы – физические, химические, – все они потерпели крах.

За следующие десять лет в городе было снесено три четверти малоэтажных зданий – на их месте возвели стоэтажные небоскребы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь стебли, иногда достигали пятидесятых этажей и весьма часто проникали на шестидесятые этажи. На семидесятых было очень терпимо, на восьмидесятых люди загорали, на девяностых – наслаждались, как если бы травы вообще не существовало.

А на сотых этажах жили китайцы. Все работники Сибирско-Китайской Свободной Экономической Зоны имели двойное гражданство и, как граждане России, получили право свободно покупать московскую недвижимость. Пока не скупили самую лучшую.

Через год после того, как вся Москва заросла травой высотой с Останкинскую телебашню, мякоть невиданного растения стали употреблять в пищу.

Через полтора года все работы по искоренению были остановлены, результаты засекречены, пожирание мякоти – запрещено под страхом уголовного наказания.

Через пять лет подходить к самому растению уже считалось дурным тоном, дотронуться значило оскорбить общественную мораль. Даже говорить о траве в публичных местах избегали. Но если о первых случаях травоедения с возмущением писали все газеты, то спустя полдесятилетия пожирание мякоти уже считалось тяжелой стыдной болезнью, чем-то сродни сифилису или наркомании.

* * *

Неизвестно, кто первый вкусил от стебля. Однако Савелий познакомился с оригинальным бранным словом «травоед» еще в начальной школе, через три года после того, как трава атаковала Москву. Новое модное ругательство примерно соответствовало старинному и универсальному эпитету «козел» (ведь козлы тоже травоядные), – или даже превосходило по тяжести нанесенного оскорбления. За «травоеда» можно было легко получить в морду. Савелий несколько раз получал и сам давал. Эпоха абсолютного процветания не отменила честных мальчишеских драк.

Четырьмя годами позже родители накопили наконец нужную сумму и перебрались в современную башню, на сорок девятый этаж. К тому времени социальное расслоение шло полным ходом: жильцы средних и верхних уровней пользовались отдельными входами и отдельными лифтами, где самую нижнюю кнопку украшала цифра «25».

В тот же период своей жизни Савелий увидел первого настоящего травоеда.

Однажды лучший друг Гарри Годунов предложил для расширения кругозора прокатиться на окраину города, в Восточное Крюково – густо заросшее стеблями скопище лужковских домов между Третьей и Четвертой Кольцевыми Дорогами, настоящее гетто а-ля «кризисные десятые». Савелий, благоразумный бесконфликтный паренек, не слишком рвался в сомнительный вояж, но не хотел выглядеть трусом в глазах товарища, известного хулигана и философа.

Они долго ехали на метро – то под землей, то над нею. Добравшись, прогулялись по сырым, дурно асфальтированным дорожкам, засыпанным мусором, удивились тишине и безлюдью. Савелий воображал агрессивную шпану, проституток, сверкающие огнями двери притонов и шалманов, а увидел унылые пустые улицы. Пахло мочой, на дверях магазинов висели внушительные замки. Редкие прохожие, завидев модно одетых четырнадцатилетних путешественников, широко улыбались и приветственно махали руками, но непосредственно после улыбок и доброжелательных жестов почему-то спешили перейти на другую сторону улицы либо свернуть в подворотню. Ни с одним из аборигенов не удалось сблизиться менее чем на тридцать шагов. Никто не задирал двоих отважных героев, не провоцировал, не пытался отобрать деньги. В конце концов Годунов – всем известный авантюрист – осмелел и предложил купить бутылку вина, чтоб демонстративно распить в публичном месте. Стали искать торговую точку, заблудились и в одном из дворов почти нос к носу столкнулись с тощим, совершенно дикого вида человеком. Не успели испугаться, как лицо незнакомца, очень бледное, даже серое, перекосилось в радостно-изумленной гримасе: последовали улыбки, подмигивания и демонстрация большого пальца, но одновременно странный дядька стал ловко пятиться назад, устанавливая дистанцию, неудобную для разговора.

Он выглядел так, словно выиграл в лотерею миллион. Слегка пританцовывал. Глаза блестели. Он что-то напевал себе под нос и поминутно закидывал голову, смотрел в небо и жмурился. Он был грязен, небрит и нечесан, босые желтые ступни – в ветхих засаленных тапочках.

– Эй, – громко позвал смелый Годунов. – Как дела?

– Отлично, бля! – воскликнул незнакомец, улыбаясь и дергая головой в такт музыке, которую никто, кроме него, не слышал. – Просто отлично, бля.

– А где тут ближайший магазин?

Не переставая пятиться, дядька пожал плечами и состроил комическую гримасу. Годунов сделал несколько решительных шагов вперед, однако абориген, счастливо захихикав, повернулся к ним спиной и пошел прочь, не спеша, не оглядываясь и выражая спиной полное равнодушие к своим несостоявшимся собеседникам.

– Наркоман, – предположил Савелий.

– Нет, – ответил Годунов. – Это травоед. Они тут все травоеды. Мне рассказывали – я не верил. Но теперь сам убедился. Говорят, их сейчас чуть не пол-Москвы.

– Ладно врать. Я такого оригинального типа впервые вижу.

– А это не обычный, – объяснил Годунов. – Это – конченый. Я тоже в первый раз вижу конченого травоеда. Который жрет только траву. И больше ничего. Мне про таких взрослые пацаны говорили. Конченого травоеда ничего не интересует, и ему никто не нужен. Поэтому тут так пусто. Они все по домам сидят…

– И что делают? – спросил Савелий, ощущая неуют и оглядываясь.

– Ничего, – сказал Годунов. – Зачем им что-то делать? Им и так хорошо.

– Это и есть наркомания.

– Нет, – авторитетно ответил Годунов. – Наркотики наносят здоровью вред. От наркотиков умирают. Передозировка, ломка и прочие ужасы. А мякоть стебля безвредна. Это доказано учеными. У меня есть приятель, он стащил у своего отца секретный доклад и снял копию. Мне давал почитать, на одну ночь. Никакого вреда, понимаешь? Десяти граммов сырой мякоти стебля достаточно, чтобы человек получил суточную дозу энергии. В мякоти есть все. Растительный белок, витамины и углеводы. Это как питаться хлебом, орехами и оливковым маслом, только в концентрированном виде. Проглотил чайную ложечку – и весь день сыт. Плюс сильное ощущение эйфории. Радость в чистом виде, понял?

– Понял, – мрачно ответил Савелий (ему хотелось домой). – Я же говорю, наркотик.

– Говорят тебе, это не наркотик, – возразил Годунов, горячась. – Даже самые мягкие наркотики разрушают нервную систему. Принимаешь наркотик – тебе хорошо. Перестаешь принимать – тебе плохо. При систематическом приеме наркотика организм перестает вырабатывать естественный гормон удовольствия, эндорфин…

Они стояли на углу. Справа был двор, некогда облагороженный газоном. Сейчас этот газон превратился в пыльную плешь, из центра ее тянулся вверх мощный стебель: тридцать метров длины, четыре метра ширины, глянцевая черно-зеленая поверхность в мелких чешуйках, а высота – отсюда и до облаков. В полутора метрах от земли тело стебля украшали шрамы. Они немного отличались по цвету – по краям коричневые, в центре изумрудные. Слева тянулась темная пустая улица: то одна, то другая одинокая фигура перейдет дорогу (в любом месте; машины тоже отсутствовали) – и опять возвращается странное ощущение нереальности происходящего.

– …А мякоть стебля, – продолжал Годунов, – действует на человека иначе. Как – никто не знает. Ученые теряются в догадках. Это самая настоящая таблетка счастья, понимаешь? Съел ложечку мякоти – и ты сыт, доволен, весел, тебе хорошо, и все это – без последствий.

– Так не бывает. – Савелий покачал головой. – Ты, Годунов, конечно, умный, рассказы пишешь и вообще… но я тоже кое-что знаю. В природе все уравновешено. За удовольствия надо платить. Тем более за эйфорию. Всякое животное устроено так, что ему нужны не только удовольствия, но и стресс. Страх, гнев и так далее. Если человек будет только наслаждаться и не будет страдать – он перестанет совершенствоваться и исчезнет с лица земли.

– Ага. – Годунов потер сломанный нос. – Ты, брат, это все сказал бы дураку, которого мы встретили. Догнал бы его, поймал за рукав и поговорил про страдания. Только ему сначала надо грязь из ушей вытащить.

Они еще раз огляделись и зашагали в направлении ближайшего метро.

– Такую опасную дрянь, – задумчиво произнес Савелий, – надо запретить под страхом смерти.

Годунов кивнул:

– Уже запретили. Десять лет тюрьмы за хранение одного грамма субстанции. Но они все равно жрут. Видел на стебле отметины? Ночью выходят, топором кожу разрубят – и набирают. Государство с этим мирится. Иначе придется забить до отказа все тюрьмы и еще новые построить. Пойми – травоеды безвредны. Они не совершают преступлений. В этом их коренное отличие от наркоманов. Наркоман может убить за дозу. А травоядному достаточно дождаться темноты. Травоядный не проявляет недовольства, его даже не надо кормить. Он сидит дома, смотрит телевизор и спит. Или трахается. Говорят, мякоть – это афродизиак.

– Тогда надо опутать каждый стебель колючей проволокой и поставить солдат с пулеметами!

– В первые годы так и делали. Потом перестали. Угадай почему?

Савелий подумал и предположил:

– Солдаты сами жрали мякоть.

– Ха! – воскликнул Годунов. – Ты небезнадежен. Слушай, давай приедем сюда ночью. И вырежем себе немного.

– Еще чего.

– Боишься.

– Нет. Просто это мне не нужно.

– Боишься, – усмехнулся Годунов. – Ладно. Это была шутка. Но я все равно попробую.

– Зачем?

– Что значит «зачем»? Мне интересно. Я должен знать, что это такое.

Савелий иронично осведомился, не желает ли его друг попробовать на вкус человеческие экскременты, и они, кое-как отыскав вход в метро, поехали по домам, споря и переругиваясь так, как могут спорить и переругиваться только полные единомышленники.

Они дружили с шести лет. В их тандеме Годунов верховодил, генерировал идеи. Савелий был ведомым: критиковал, отбраковывал неудачные предложения, пожимал плечами. Гарри лез вперед – Савелий страховал. Гарри был революционер – Савелий дипломат, оппортунист и соглашатель. Гарри был упрям – Савелий осторожен. Даже в самые сопливые годы, во времена игр в сибирских партизан, Гарри Годунов сражался только за китайцев; если его брали в плен, он неизменно кончал с собой, проглатывая зашитую в угол воротника ампулу с ядом, а когда приятели кричали, что так не бывает, он спорил до хрипоты и приносил из дома ветхие, столетней давности, бумажные книги, где действительно черным по белому было написано насчет ампулы в уголке воротника.

Взрослея, Гарри постепенно менялся, и не в лучшую сторону. К моменту окончания школы их крепчайшая детская дружба уже выглядела необязательным приятельством. Они не поссорились, просто взаимно охладели. Годунов отдалился от всех, стал нервным, нетерпимым, отвратительно насмешливым. Мог устроить скандал в самой теплой и интимной компании. Полюбил выпить и заимел обыкновение приставать к чужим девчонкам. Иногда говорил Савелию, что пишет роман, который сведет с ума весь мир. На что Савелий резонно замечал, что роман молодого писателя Гарри Годунова прежде всего сведет с ума самого Гарри Годунова. В ответ обычно неслись ругань и саркастические афоризмы.

Через год восемнадцатилетний Савелий стал студентом. И одновременно получил доступ к персональному депозиту. К своей личной доле от миллиардов, ежегодно перечисляемых китайцами за право жить и работать на российской территории.

Оцифровку он прошел заблаговременно. Добрый дядя в белом халате посреди сверкающего никелем кабинета ввел ему под кожу микрочип, невидимый простым глазом. Теперь Савелий мог зайти в любой магазин и взять все, что хотел: сумма списывалась с депозита на выходе из магазина, не доставляя владельцу микрочипа никаких хлопот.

Размер депозита был изрядный, но подавляющее большинство граждан предпочитало экономить. Купить себе вертолет на китайские деньги было нельзя. И квартиру на семидесятом уровне – тоже. Но осесть в статусе мирного рантье где-нибудь на пятьдесят пятом, вкусно кушать, покупать недорогую прочную одежду и посещать кинотеатр – вполне. При известной сноровке китайский депозит позволял полноценно жить, не утруждая себя хождением на службу.

Молодежь отчаянно экономила на самом необходимом, чтобы однажды потратиться на нечто пафосное. Допустим, на винтажное авто с бензиновым мотором. Девушки обычно проходили через бурное увлечение пластической хирургией (во времена юности Савелия как раз входил в моду вспененный силикон), но к двадцати пяти годам охладевали. Наиболее рассудительные, правильно воспитанные, жадные до жизни получали профессию, заработок и со временем выбирались на семидесятые и восьмидесятые этажи.

Но правильных и рассудительных было мало.

На одной из студенческих вечеринок Савелий Герц (в тот год он тоже приобрел старинный мощный «шевроле», ездивший с трудом, но быстро; девчонкам нравилось) впервые попробовал мякоть стебля. Когда хозяин квартиры – точнее, сын хозяев – с азартным восклицанием бросил на стол целлофановый пакет, наполненный зеленовато-бурым желе, компания притихла, затем раздались вздохи, требования немедленно убрать эту гадость и фразы: «Без меня!» Пакет был удален, но спустя два часа хмельной Савелий увидел, что запретная субстанция переходит из рук в руки. К тому времени коллектив собутыльников поредел, свечи погасли, наиболее стойкие играли на понижение (после вина взялись за пиво), дамы либо спаслись бегством, либо уединились со счастливчиками в дальних комнатах.

– Дайте и мне, что ли, – попросил Савелий.

– Не дадим, – ответили ему. – Ты пьяный, а мякоть нельзя мешать с алкоголем. Плохо будет. Тошнота и все прочее. Травоеды вообще не пьют.

– Я не травоед, – возразил Савелий.

– Тогда вообще не лезь, – сказали ему.

Под утро, когда уснули все, включая самых стойких джентльменов, Савелий кое-как очнулся для посещения уборной и обнаружил почти пустой пакет на полу. После некоторых колебаний студент запустил внутрь палец, понюхал, рассмотрел, лизнул. Ничего не понял. Мякоть не имела вкуса и запаха. Отважный неофит покосился на храпящих товарищей, отнес пакет к столу, вывернул наизнанку и наскреб почти полную чайную ложку. Съел. В голове шумело, но Савелий не пил пива после вина, да и вина употребил не более двух стаканов. Он был в порядке, голова работала. Савелий сел на подоконник, коснулся лбом стекла и стал ждать.

За окном в мутном полумраке покачивались стебли, меж ними угадывался соседний дом; горели два-три окна. Даже в самые глухие предутренние часы во всяком доме горят несколько окон, подумал он. Что делают люди за этими окнами, почему не спят? Что мешает им предаваться естественным радостям, из которых сон – самая простая, дешевая и доступная?

Он стал размышлять, почему не спят те, кто мог бы спать. Потом надоело. Вдруг появилось удивительно отчетливое понимание полной бесперспективности самого процесса размышления. Захотелось воды.

«Похмелье, – понял он. – Значит, вчера я все-таки перебрал. Как звали ту маленькую нахальную, которая пыталась обидеть меня, хохоча и называя «бледным»? Разве я бледный? У меня прекрасный цвет лица».

Нашарил полупустую бутылку с водой, выпил до дна, запрокинул голову, потряс над открытым ртом, поймал языком последние капли. Испытал оригинальное легкое удовольствие. Возможно, мякоть начинала действовать. Ощутил бодрость и одновременно сильную лень, причем оба чувства составляли единое целое. Не хотелось шевелиться и напрягать мозги. Хотелось принять вертикальное положение, замереть и прислушаться к себе. Внутри происходило интересное: стучало сердце, сдвигались и раздвигались легкие, желудок и кишечник тоже слали сигналы – впрочем, ненастойчиво. Савелий соскочил с подоконника, прошелся по комнате. Процесс ходьбы развеселил. Это напоминало аттракцион. Очень смешно, странно, немного глупо. Несколько раз пройдясь от стены к стене, устал, но едва замер неподвижно, как все вокруг – стены, воздух, сама действительность – наполнило его энергией. Что-то приятное текло через тело, сверху вниз, а другой такой же ток бежал в противоположном направлении, от ступней к макушке.

Он то ходил, то застывал. Несколько раз пил воду. Времени не замечал. Потом лег и заснул, глубоко и без сновидений.

Новый опыт ему скорее не понравился. Действительно, весь следующий день он совсем не хотел есть и чувствовал бодрость. Зато плохо соображал. Решил даже прогулять лекции. Бодрость существовала сама по себе, ее нельзя было куда-либо применить. Оставаясь неподвижным, он наслаждался, но едва решал дойти хотя бы до ванной комнаты, чтобы умыть лицо, – все вокруг немедленно превращалось в абсурдный мультфильм. Отец, рано вернувшийся с работы, спросил его о чем-то – Савелий только подмигнул и улыбнулся: мол, все в порядке, и я в порядке, и ты тоже в порядке. Потом повернулся к нему спиной и ушел к себе.

Только на вторые сутки все прекратилось. Было смутное желание проглотить еще одну порцию, побольше и в более комфортных условиях – не в чужом доме, меж пустых бутылок, а в собственной комнате, в тишине и уединении, чтобы разобраться в ощущениях. Но Савелий отбросил эту мысль. Мякоть показалась ему чем-то вроде марихуаны. Но если марихуана всего лишь расслабляла нервы, то мякоть стебля действовала по-другому, она изменяла саму личность, намекала на возможность особенной жизни – такой, где нет нужды, проблем, голода, суеты, а есть только безмолвная радостная неподвижность.

«Так или иначе, это не мое», – решил Савелий.

К двадцати годам он все про себя знал. И про других тоже. Все просто: человек рожден, чтобы наслаждаться жизнью во всех бесчисленных проявлениях. И задача человека – развивать себя так, чтобы уметь ощутить максимальную ее полноту. Перед тобой и жизнью – дверь, учили Савелия. Слабый способен едва приоткрыть ее, чтобы получить простейшие блага и ощущения. Сильный и образованный распахнет дверь на всю ширину и обретет все многообразие жизни.

Экзамен по основам теории абсолютного процветания Савелий сдал на «отлично».

Потом он увидел друга детских забав Гарри Годунова по телевизору. В двадцать два года Гарри Годунов опубликовал роман и прославился. Не менее трех дней о новом гении говорила вся Москва. Потом его вытеснили из эфира другие герои. В тот год и в тот месяц началась активная колонизация Луны. Отважные космонавты выглядели гораздо фотогеничнее и живописнее тощего и мрачного молодого писателя, и о писателе все забыли.

Но Савелий не забыл. Ни про Гарри Годунова, ни про мякоть стебля.

4

Мультимиллионеру Петру Глыбову, известному под прозвищем Продавец солнца, было тридцать девять лет. Журналисту Савелию Герцу – пятьдесят два. Взрослый мужчина шел брать интервью у сопляка-выскочки. Поднимаясь на девяносто первый этаж в шикарном, отделанном в стиле «псевдо-нео-хай-тек» лифте, журналист воображал себе снисходительные ухмылки, пренебрежительные взгляды и прочие нуворишеские фокусы. «Впрочем, – размышлял Савелий, – это можно как-то повернуть, построить материал на ноте тонкого презрения, подпустить интеллигентной издевки».

Все кнопки огромного VIP-лифта, начиная с девяносто девятой, вместо привычных цифр снабжены были иероглифами и надписями на кириллице: «Только для китайцев». Висящая рядом дацзыбао лаконично напоминала про уголовную ответственность за незаконное вторжение на частную территорию.

Бесшумно ступающий, как бы бесплотный камердинер – босой, однако в полотняной пиджачной паре, – проводил Савелия в обширный гулкий зал. Миллионер Глыбов, совершенно голый, занимался спортом: прыгал на батуте. За стеклянными стенами переливалась в знойном мареве умопомрачительная панорама: белые и серые здания, пирамиды, конусы и параллелепипеды, меж ними, густо, зеленые острия стеблей. Супергород, техногенное чудо. Уникальное свидетельство могущества человеческого гения, однажды за пятьдесят часов побежденное примитивными растениями.

Еще выше – голубое небо, застегнутое на желтую пуговицу.

Савелий вздохнул.

У дальней стены миллионеровой резиденции, возле полыхающего камина, в шезлонгах возлежали, лениво кидаясь друг в друга конфетными обертками, голографические модели Бриджит Бардо и Эмми Уайнхаус, – обе полуголые.

– Здорово, журналист! – взмывая к потолку, зычно провозгласил Глыбов. – Присоединяйся!

– Спасибо, – вежливо отозвался Савелий. – Боюсь, шею сломаю.

– А ты не бойся. – Миллионер сделал сальто. – Сломаешь – куплю тебе другую!

– Вы очень любезны.

– Давай свои вопросы, – велел Продавец солнца. – Только быстро. И сделай два шага в сторону. Ты загораживаешь мне солнце.

Савелий торопливо повиновался и щелчком пальцев включил имплантированный в ладонь диктофон.

– Господин Глыбов, – с нажимом произнес он, – я представляю серьезный аналитический журнал. Нас читают влиятельные люди. Я собираюсь поднять в разговоре важные темы, и мне бы хотелось…

– Я понял, – небрежно ответил миллионер и соскочил на пол. Приблизился, протянул мускулистую руку: крупный, разящий потом самец, излучающий неприятное, избыточное здоровье. – Я понял, – повторил он. – Извини. Я забыл, что в наше время существуют серьезные журналы. Вчера ко мне приходил один дурак, тоже из какого-то журнала. Спрашивал, сколько оргазмов я имею в неделю и кто делает мне маникюр…

– Ваши оргазмы, – вежливо ответил Савелий, – наш журнал не интересуют.

– Ага, – кивнул миллионер. – А чьи оргазмы интересуют ваш журнал?

– Лично меня интересуют только мои собственные оргазмы.

Глыбов расхохотался, продемонстрировав великолепные зубы, покрытые ярко-красным лаком.

– Ладно. Выпить хочешь? Пожрать? Чаю, кофе, сигару, кальян? Будь как дома.

– Если можно, воды.

– Воды? – Миллионер жестом отпустил камердинера. – Много пьешь? Это правильно. Пойдем, я сам тебе налью.

Прошли в глубину зала, к огромным креслам, к стойке с напитками. Глыбов всмотрелся в лицо Савелия и вдруг спросил:

– Ты ходишь в мои солярии?

– Нет.

– Почему?

– В моем кругу, – сухо объяснил Савелий, – принято считать, что ваши солярии предназначены для бледных.

– А ты, значит, не бледный, – ухмыльнулся Глыбов.

– Бог миловал.

– Молодец. Присядь.

Журналист кивнул. Черт бы побрал этих нуворишей. Хоть бы халат накинул.

– Господин Глыбов, – начал он. – Мы пишем о людях, добившихся… э-э… успеха. Журнал называется «Самый-Самый». Понятно, что сегодня, в первые годы XXII века, когда средняя продолжительность жизни составляет девяносто семь лет, само понятие успеха выглядит анахронизмом. За семьдесят лет активной жизни каждый из нас имеет возможность успеть везде и всюду. Лично я, например, чемпион Москвы по трехмерному бильярду и кандидат философских наук. В обществе, где никто никому ничего не должен, успех гарантирован каждому…

– Понятно, – перебил миллионер и наконец завернулся в халат. – То есть я в мои сорок – зеленый пацан и при этом – хозяин большого дела. Такова тема интервью.

– Угадали.

– С чего начнем?

– С биографии.

Глыбов сел, мощными глотками осушил свой стакан и вздохнул.

– Биография моя скучная. Ничего особенного. Родился на окраине. Среди бледных. На девятом этаже. У нас в Балашихе трава растет густо. Сплошной полумрак. Я годами не видел солнца. Первый солярий – дешевую китайскую кабину – купил в восемнадцать. Сейчас у меня двадцать тысяч кабин. Любой, даже самый бледный человек может позагорать в моей кабине, потому что это дешево…

– Я знаю, – небрежно произнес Савелий. – Читал рекламные проспекты. А почему восемнадцатилетний Петр Глыбов решил посвятить жизнь именно соляриям?

Миллионер пожал плечами:

– Покойный отец часто рассказывал про старые времена. Когда каждый имел бесплатно столько солнечного света, сколько захочет. Я слушал его и думал: почему раньше было так, а сейчас иначе? В школе меня учили, что настоящее всегда лучше прошлого. Прошлое – это дикость, голод и беззаконие. Но я смотрел за окно и видел, что все не так. У моей страны солнечное прошлое и серое настоящее. Мне говорили, что прогресс – это хорошо. А я не понимал, что это за прогресс такой, если сегодня я вынужден платить за то, что вчера доставалось даром? Я догадался, что цивилизация устроена по простому принципу: никто никогда ничего не может получать бесплатно. В этой системе лучше быть тем, кому платят, чем тем, кто платит. Недостаток солнечного света приводит к дефициту в организме витамина А. Мне платят за этот витамин. Вот и все.

– Что же, – Савелий кивнул, – коротко и ясно. А продавать свои услуги бледным гражданам – ваш принцип?

– Мой принцип – давать людям то, в чем они нуждаются.

Савелий вдруг понял, что сидящий перед ним молодой, атлетически сложенный, дочерна загорелый человек очень некрасив. А был, вероятно, даже уродлив – до тех пор, пока пластический хирург не переделал ему нос и губы.

«Ага, – подумал опытный журналист Герц, – тут мы имеем скрытый комплекс. Перед нами сублимант. Отсюда страсть к богатству, мускулы и прочее. Бесплатно, видать, ему девчонки не давали. А умные фразы насчет прогресса подобраны и выучены задним числом».

– Вы, – продолжил разговор Савелий, – очень популярны среди бледных слоев населения.

Миллионер отмахнулся:

– Мне наплевать. Я не искал популярности. Все, чего я хотел, – это переехать с двенадцатого этажа на девяностый. Чтоб наслаждаться солнцем.

Журналист помедлил. Дальше предполагался блок основных вопросов. За некоторые из них можно и в морду получить. Вон какие у этого малого кулачищи…

– Ходят слухи, – начал он, – что ваша империя – гигантская финансовая пирамида. Что вы вынуждены непрерывно расширяться, ставить новые и новые кабины. Говорят, что вы в долгах и ваши прибыли не покрывают издержек…

– Я никому ничего не должен, – спокойно ответил Глыбов.

Савелий проделал амортизирующий жест.

– Разумеется. Никто никому ничего не должен. Но я слышал, что вам помогают, как говорится, по дружбе…

– Эти слухи распускают завистники, – небрежно отмахнулся Продавец солнца. – Вообще-то, любезный, мне полагается оскорбиться. Если вы опубликуете предыдущую реплику, я немедленно подам на ваш журнал в суд. Что значит «по дружбе»? Дружба – удел гангстеров и бледных.

«Можно дать как заголовок», – тут же прикинул Савелий.

– Даже дети знают, – продолжал Глыбов, – что кредиты запрещены – таков залог устойчивости национальной экономики. Официально заявляю: вся моя финансовая отчетность прозрачна и опубликована. Иначе, кстати, я бы не стал генеральным спонсором проекта «Соседи».

– А правда, что все спонсоры проекта «Соседи» сами обязаны войти в проект?

– Правда.

– То есть вы, Петр Глыбов, – участник проекта?

– Угадали.

– И здесь, – Савелий осмотрелся, – везде объективы? За нашей беседой наблюдают?

Миллионер кивнул и хмыкнул:

– У меня тут сто пятьдесят камер. Но вы не волнуйтесь. Обычные разговоры не интересуют «Соседей». Подумаешь, журналист пришел поговорить с бизнесменом. Вот если бы мы с вами поговорили, потом напились, потом подрались, а потом помирились, а в знак примирения вызвали баб, напились с бабами и повторно подрались, уже из-за баб, – тогда могли бы попасть в топ-сто. А если бы, допустим, бабы тоже подрались, из-за нас, и стали душить друг дружку колготками – тогда нам обеспечено местечко в топ-пятьдесят…

– Забавно, – задумчиво произнес Савелий. – Обычно люди с вашим уровнем жизни не любят «Соседей».

– Я тоже не люблю. Но чего не сделаешь в интересах дела! – Продавец солнца захохотал, осушил еще один стакан воды марки «дабл-премиум» и вдруг застеснялся. – Между прочим, – он понизил голос, – по условиям контракта я обязан не только участвовать в проекте, но и рекламировать его.

– Исключено, – быстро ответил Савелий. – Повторяю, у нас серьезный журнал. Я не могу допустить, чтобы текст содержал элементы рекламы.

– Тогда, – весело произнес миллионер, – мы закончим интервью прямо сейчас.

Савелий вздохнул:

– Черт с вами. Рекламируйте.

– Это быстро, – великодушно сообщил Глыбов. – В проекте «Соседи» новая акция. Только в этом месяце. Любого желающего могут подключить в одностороннем режиме. В вашем доме не поставят камер, но вы сможете наблюдать за теми, у кого они есть. Вас не видят – зато вы видите всех… Плюс архив: топ-тысяча за прошлый год. Вы смотрите самое интересное. Чужие спальни. Женские раздевалки. Тюрьмы…

– Тюрьмы тоже подключены?

– У тюрем огромные рейтинги. В прошлом году арестанты центральной тюрьмы опустили известного убийцу и насильника Дронова. Трансляция вошла в топ-десять. Кстати, злодея поймали исключительно благодаря «Соседям». И еще одно: моя компания бесплатно установила в центральной тюрьме двадцать пять соляриев.

– Замечательно, – отреагировал Савелий. – Но хватит о «Соседях». Вернемся к вашей персоне. Правда ли, что вы ненавидите травоедов?

– Правда, – твердо ответил Глыбов. – Поедать траву – удел животных.

«Это тоже вариант заголовка», – решил журналист.

– Вы согласны с тем, что власти не способны бороться с травоедением?

Миллионер отмахнулся:

– Я не намерен критиковать власти. Я лояльный гражданин. Власти ничего никому не должны. Критика властей неизбежно ведет к разрушению персонального психологического комфорта…

Савелий вспомнил, что хотел подпустить в интервью тонкую издевку, и перебил:

– Простите, но это банально. Звучит как цитата из школьного учебника. Вы не любите травоядных, но каждый день видите, как мякоть стебля продается на каждом углу. Как вы с этим миритесь?

Глыбов посерьезнел. Его простое лицо не имело возраста, это мешало Герцу адекватно воспринимать собеседника. Издержки омолаживающих технологий, ничего не поделаешь.

– А кто вам сказал, – произнес миллионер, – что я с этим мирюсь? Я финансирую работы по изучению феномена стеблероста. У меня своя лаборатория.

– И есть успехи?

– Есть.

– Расскажите.

– Не имею права. Результаты засекречены в соответствии с законом. Могу сказать только то, что знают все. Трава выросла в течение двух суток. Логично допустить, что она засохнет так же быстро, – это первое. Второе: надо найти центр грибницы. Выяснить, что представлял собой зародыш. Семя. Зерно. Сейчас мы расшифровываем геном травы, потом попытаемся клонировать зародыш – в нем разгадка. Понимаете?

Савелий кивнул, наблюдая, как лицо его собеседника меняется. Напряжение в уголках губ слабеет, глаза загораются интересом.

– Однажды, – тоном ниже продолжил миллионер, – мы убьем ее. Люди проснутся и увидят, что ее больше нет.

– Но тогда ваши солярии никому не понадобятся.

– Да, – почти нежно выговорил Глыбов. – И я закрою свой бизнес.

– Но чем вы тогда займетесь?

– Черт его знает. Какая разница?

– Вы потратили на свой бизнес двадцать лет, а сейчас…

– Слушай, друг, – грубо перебил Глыбов, – ты говоришь, что я самый-самый. Весь из себя успешный и все такое. Я купил свою первую кабину в восемнадцать лет. В двадцать у меня было пять кабин. В тридцать – полторы тысячи кабин. Ты сказал, что ты чемпион и кандидат наук – а я не видел в своей жизни ничего, кроме кабин. Утром просыпался и думал: вот, у меня сто сорок две кабины и мне нужна сто сорок третья. Двадцать лет мне снятся только кабины. Стандартные кабины. Кабины для инвалидов. Детские кабины. Модель «Солнышко»… Если завтра мои кабины перестанут приносить прибыль, – первое, что я сделаю, это лягу спать и просплю месяц. И только потом, когда высплюсь, подумаю, чем заняться.

– И все-таки – чем же?

Миллионер закинул руки за голову.

– Наверное, уеду. На периферию.

– Ого, – с уважением пробормотал Савелий. – Вы бывали на периферии?

– Я везде бывал. Даже на Луне. А на периферии – тем более. Арендуешь три-четыре танка, берешь охрану – и поехал. А лучше – на вертолете…

– И как впечатления?

Продавец солнца встал, сунул руки в карманы халата и посмотрел на Савелия как на старого врага. Теперь он не выглядел самодовольным толстосумом, но и мечтательность исчезла. Савелий почувствовал угрозу личному психологическому комфорту.

– Если ты, – Глыбов ткнул в журналиста пальцем, – хороший журналист – а судя по вопросам, так оно и есть, – то прекрасно знаешь, что такое периферия. Ты спрашиваешь меня, Петра Глыбова, каковы мои впечатления от периферии? Ты бы еще спросил, каковы мои впечатления от могилы моего папы. Какие, черт возьми, могут быть впечатления?! Я видел огромные пустые пространства. Заброшенные города. Бескрайние поля, заросшие бурьяном. Там есть все. Банды дикарей. Медведи-людоеды. Язычники, которые молятся автоматному патрону, козьему вымени или, например, Великому Резиновому Противогазу…

Савелий вспомнил, что в лесах под Нижним Новгородом действительно есть община, где молятся Великому Резиновому Противогазу (костюмированное шоу для рисковых богатых туристов, прилетающих на собственных вертолетах), – и личный комфорт был восстановлен.

Тем временем Глыбов мрачно продолжал:

– Мой дед был военным человеком, полковником. Он часто говорил, что мы просрали свою страну. Теперь мне остается только повторить его слова. Он давно умер, мой дед. И это хорошо. Вовремя умер. Иначе он увидел бы, как китайцы в холодной Сибири выращивают хлеба в десять раз больше, чем выращивали русские в самые лучшие годы на самых лучших черноземах. Мы едим китайские яблоки и китайское мясо. Мы конченая нация. У нас был шанс, мы могли все исправить, даже после того, как полмира затопило. Даже после того, как впустили китайцев! Но трава нас доконала. Теперь людям совсем ничего не нужно. Они жрут мякоть стебля и смотрят «Соседей». Вы давно бывали на нижних этажах? Там, где вечная тень? Где выходят из квартир только для того, чтобы купить воды и позагорать в моих кабинах? Где женщины не рожают детей, потому что им лениво?

Савелий молчал.

– Вчера, – Глыбов медленно прохаживался перед сидящим журналистом, – мне звонили старые приятели. Мы вместе росли. Они рассказали, как возле дома, где я родился, бандиты повалили стебель. Толпа растащила триста тонн мякоти в полчаса. Арестовано пятьдесят человек. А еще у нас там теперь новая мода. Среди самой бледной молодежи. Криминальный альпинизм. Ночью забираются по стеблю на самый верх, чтобы отрубить верхушку – в ней самая сласть…

– Я слышал, – кивнул Савелий. – За последний месяц пятеро разбились насмерть. А вы, как я понял, не забываете товарищей своей бледной юности.

Глыбов кивнул и произнес словно нехотя:

– Всех, кто захотел, я давно переселил на сороковые этажи.

– А были такие, кто не захотел?

– Да. Мать до сих пор не хочет. Говорит, ей и так хорошо.

– Понимаю.

– Ни хера ты не понимаешь, – буркнул миллионер. – Там, внизу, особенно по окраинам, своя жизнь. Все бледные, все веселые. Молодежь, особенно парни, сплошь «друзья». Народ постарше – «соседи». Мякоть жрут килограммами. Самый шик – сырая субстанция, без всякой возгонки. Накидают в тарелку – и ложками… Я у мамы бываю раз в неделю. Темнота, грязь, плесень, все спят по четырнадцать часов. Продуктовые лавки заколочены досками. Канализация не работает. Потому что не нужна. Никто ничего не ест. Даже чай не пьют. Только воду. Бесплатную, государственную. Из-под крана. Вот о чем ты напиши. А то, – Глыбов покривился, – «серьезный журнал, важные темы»…

– На этажах ниже двадцать пятого, – спокойно возразил Савелий, – ничего не происходит. Вы сами сказали – люди спят по четырнадцать часов. О чем тут писать? Один мой знакомый когда-то в молодости собирался роман сочинить. «Бледные люди». Переселился на седьмой этаж – и сел сочинять.

– Сочинил?

– Нет. Я пришел к нему в гости через полгода после его переезда. Главная его забота была – раз в день ложечку мякоти проглотить. Он был довольный, счастливый, глаза блестят… Лицо цвета сырого цемента. Сальные волосы. С тех пор я его не видел.

– Вот и разыщи, – посоветовал миллионер. – И напиши о нем.

– Сначала о вас, – возразил Савелий. – Прошу прощения, но ваши слова про конченую нацию и страну, которую просрали, не попадут в текст интервью. Это чересчур. По-моему, у нас не все так плохо. Да, мы мало работаем. Да, нас осталось сорок миллионов. Да, быт травоядных граждан отвратителен. Но зато мы счастливы. Россия очень богата. Да, мы потеряли Петербург, впустили чужой народ в Сибирь, но у нас колоссальные территории на Луне…

– Болван, – грустно вздохнул Глыбов. – В Сибири текут реки. Там растут кедры, белочки по веточкам прыгают. А на твоей Луне уже десять миллионов лет – один только прах ледяной. И больше ничего. Я летаю туда каждый год. Летаю на китайском челноке. И гуляю по Океану Бурь в китайском скафандре…

– Но что здесь плохого? Они производят, мы – пользуемся. Они нам должны, а мы никому ничего не должны.

Миллионер презрительно кивнул:

– Да. Конечно. Знаешь что? Тебе надо залезть на батут.

– Зачем? – удивился Савелий.

– Попрыгай – поймешь, – с ненавистью произнес Глыбов. – В верхней точке прыжка ты испытываешь невесомость. Зависаешь на миг и думаешь: вот оно, так называемое счастье. Ты ничего не весишь и никому ничего не должен. Ничего не должен, даже собственным весом не обременен – хорошо, правда?

– Я слышу в ваших словах иронию.

Глыбов выпрямился и вздохнул:

– Тебе показалось. Еще вопросы?

– Вопросов много, но…

– Да, – перебил миллионер. – На сегодня хватит. Оставайся на обед. Будут девки. Группа «Стоки Блю» в полном составе.

– Благодарю. – Савелий покачал головой. – Я не любитель.

– Я тоже. Но девки забавные. У всех троих синтетические связки и гортани. У одной под Марию Каллас, у другой под Любовь Орлову, у третьей под Кристину Агилеру. Хорошо поют. Но самое интересное начинается, когда они не поют. Две родились на шестом этаже, одна – на седьмом. Очень веселые. Дуры дурами. Мякоть жрут три раза в день. Десятую возгонку…

– Десятую?

– Ну, или одиннадцатую.

Савелий покачал головой:

– Простите, но для поднятия настроения мне не нужны девки с синтетическими гортанями.

– А мне нужны.

– Вы не производите впечатления счастливого человека.

– Угадал, – широко улыбнулся Глыбов. – Знаешь почему? Потому что я не счастливый человек. В отличие от тебя.

– Много забот?

– Много, – скучным голосом ответил миллионер. – У меня на фирме, представь себе, люди стали пропадать. Бесследно. За полгода – трое…

– Известный феномен, – кивнул Савелий. – Эскаписты. Наш журнал писал об этом. Обрывают социальные связи, бросают семьи, переселяются на нижние этажи, заводят гарем из бледных женщин и погружаются в беспредельное травоедство.

– Это не эскаписты, – отрезал Глыбов. – Тех легко вычислить по сигналам микрочипов. А мои исчезли, как не было. Их сигналы пропали.

– Так не бывает.

– Бывает. Если выбраться за пределы Москвы. На периферию.

Савелий улыбнулся и встал.

– Человек из Москвы, – сказал он, – не способен жить за пределами Москвы. Каждого из нас на периферии ждет только голодная смерть.

Возвращаясь с интервью, он ощутил досаду. Покинул лифт на демократичном сорок пятом этаже, зашел в бар – пестрый, ярко освещенный (на средних уровнях тщательно культивировался так называемый «позитив», в моде были розовые ковры и морковного цвета мебель). Взял китайского фруктового пива. Отругал себя.

«Плохая работа. Никакого контакта. Я не понравился ему, он не понравился мне. Сорокалетний сопляк переиграл многоопытного репортера. Я не задал и половины приготовленных вопросов. Не спросил даже про личную жизнь, а ведь официальная невеста Глыбова – звезда кино, несравненная Анжелина Лолобриджида. Продавец солнца вел себя так, словно все про меня понял. А вот я не понял ничего, уяснил только, что он очень богат, очень устал и полностью лишен персонального психологического комфорта».

– Вы позволите?

Савелий поднял голову и увидел маленького сухопарого человечка в мерцающем костюме. Наклонив голову немного вбок, человечек улыбался с преувеличенной сердечностью. Стол справа был свободен, слева – тоже.

Савелий спросил:

– Вы продаете или проповедуете?

– Ни то, ни другое. Но если вы хотите поговорить о Боге…

– Не хочу. Впрочем, садитесь. Одно условие: я сам угадаю. Церковь Травы?

Человечек перетек в кресло напротив – столь ловко, что на его пиджаке не образовалось ни единой складки. Впрочем, пиджак мог быть пластмассовым.

– Не угадали, – ответил он.

– Тогда – Церковь Божьего Стебля? Или Божия…

– Нет.

– Неужели мне повезло и вы из этих… Из Последователей Иоанна Стеблежуя?

Человечек перестал улыбаться и поправил:

– Иоанна Стеблееда.

– Какая разница.

– Разница есть, – значительно, даже торжественно произнес собеседник Савелия и расправил узкие плечи. – Стеблежуй – персонаж комиксов. А Иоанн Стеблеед – или, правильнее, Стеблеядящий – существовал в реальности. Отец моего духовного наставника был его апостолом. Внимал, так сказать, учению из первейших уст.

– Интересно, – сказал Савелий. – И вы, значит, собираетесь предложить мне примкнуть к числу Последователей Иоанна Стеблеядящего?

– Нет. Я представляю Храм Стебля Господнего. Последователи Иоанна Стеблееда формально входят в наш Храм, но, по существу, являются отдельной конфессией. Есть… э-э… некие, так сказать, теологические расхождения… Впрочем, несущественные…

Сухопарый производил впечатление хитрого, но приятного существа.

– Что же вы замолчали? – спросил Савелий. – Проповедуйте на здоровье. У меня есть десять минут.

– Я неважный проповедник, – печально ответил сухопарый. – Кстати, я не загораживаю вам солнце?

– Нет.

– Одно ваше слово – и я немедленно удалюсь.

– Расслабьтесь.

Человечек наклонился и посмотрел в глаза Савелию:

– Как вы относитесь к траве?

– Как к растению.

– Отлично. А к тем, кто употребляет ее, так сказать, в пищу?

– Каждый употребляет, что умеет.

– А вы молодец, – восторженным полушепотом заявил сухопарый и устроился поудобнее. – Ведь это благодать. Нельзя порицать такое. Наш Храм не порицает употребление травы. Но порицает тех, кто порицает употребление травы. Наша вера тверда, но, так сказать, свободна. Я, например, сам не употребляю, но супруга моя, между нами, – иногда, так сказать, любит…

– На каком этаже вы живете?

– Что?

Савелий ждал ответа. Сухопарый выдержал паузу и с достоинством объявил:

– Нас, последователей Храма, двести тысяч. И наш Храм, а также хранилище Великой Тетради и резиденции первослужителей расположены в башне «Процветание», на девяносто седьмом уровне. Что касается нас с супругой, то мы…

– Ладно-ладно, – разрешил Савелий. – Я не хотел вас обидеть.

– Пустяки, – вежливо ответил человечек. – Что вы знаете про Великую Тетрадь?

– Почти ничего.

Савелий тут же пожалел о сказанном, потому что Тетрадь, внешне имеющая вид миниатюрного пухлого томика, тут же была извлечена чуть ли не из рукава проповедника и аккуратно положена на стол.

– Здесь написано, – с достоинством пояснил сухопарый, – что Бог есть растение, а мир вокруг нас – результат его роста. Все мы суть листья на ветвях дерева Господня. Как сосна вырабатывает кислород, так Бог излучает любовь и благодать.

– Да. – Савелий кивнул. – А планета Земля суть ягода.

Проповедник по-девичьи всплеснул руками:

– Ни в коем случае. Считать планеты ягодами – опасная ересь. Вы, насколько я понял, находитесь, так сказать, в плену заблуждений. Надеюсь, что вы, изучив Тетрадь…

– Э нет, – перебил Савелий. – Так не пойдет. Насчет Тетради мы не договаривались.

– Вам нужно только, так сказать, прочесть – и вся ваша жизнь изменится.

– А я не хочу ничего менять, – с удовольствием заявил Савелий.

– Вы получите ответы на вопросы, которые беспокоят вашу душу!

– Мою душу ничего не беспокоит.

– Дьявол угрызает корни древа Божия. Приуготовляйтесь, ибо время близко. Ищите благодать под прямыми лучами желтой звезды.

– Аллилуйя.

Человечек бросил на журналиста нехороший взгляд. Савелий мысленно пожалел его, допил пиво и встал. Две тысячи лет уличные проповедники вынуждены решать одну и ту же проблему: обеспеченных людей вербовать выгоднее, однако их разум защищен; малоимущих – голодных и недовольных – уговорить легко, но они мало жертвуют. Кстати, этот дурак сказал, что штаб-квартира фанатиков устроена аж на девяносто седьмом этаже, в комплексе «Процветание». В одном из самых престижных зданий Москвы. Видимо, в Храм Стеблежуя захаживают не только бледные граждане. Надо подбросить старику Пушкову-Рыльцеву идею. Хорошая аналитическая статья. А лучше – цикл статей. С документальными репортажами по методике внедрения. Главное – не внедриться слишком глубоко, чтобы не повредился рассудок, как у Гоши Дегтя… Или как у Гарри Годунова.

«Странно, – подумал Савелий, – я ведь совсем забыл про Гарри. Двадцать пять лет не вспоминал, как парень с пятьдесят пятого этажа решил написать историю о парнях с пятого этажа. А сегодня вспомнил, дважды за полдня. Продавец солнца прав: надо разыскать Годунова. Не может быть, чтобы трава прикончила такого решительного человека. Глыбов, кстати, прав и в другом: глупо думать, что внизу ничего не происходит. Не все люди способны вести растительный образ жизни. Там у них свое брожение, «друзья», разврат, церкви божественной зелени. Сотни тем для журналиста; исследуй, предавай огласке…»

– Кто прочел Тетрадь, – поспешно заявил человечек, глядя снизу вверх, – тот спасется.

– Я уже спасен, – ответил Савелий.

Проповедник торопливо поднялся.

– Бог с вами, – тихо сказал он. – До свидания.

Савелий изучил узкую спину удаляющегося адепта Храма Стебля Божьего, его коротко стриженный ефрейторский затылок, посмотрел на книгу. Ее, разумеется, можно забрать – полистать на досуге, – но в переплет наверняка вклеен микрочип. Дотронешься хотя бы мизинцем – с личного счета пропадут деньги. Пусть несколько рублей – но все равно, будешь чувствовать себя дураком…

Савелий поколебался и вышел из заведения. Подарок оставил на столе.

День складывался неудачно. Шел к молодому богатею, чтоб услышать похвальбу и жлобские лозунги, а услышал монолог о проблемах бледных граждан. Присел в уютном баре, пытаясь обдумать провалившееся интервью, а пришлось иметь дело с полубезумным миссионером.

Немного поколебавшись, журналист повернул к мягко подсвеченной двери ближайшего экспресс-отеля, взял одноместный звуконепроницаемый бокс, разделся, принял ванну с тоником и полчаса повалялся на кровати из квазиживых водорослей, в тишине, расслабленный, в особенном мечтательно-дремотном состоянии – любимейшем своем состоянии, когда вроде бы ничего не хочется, однако чего-то все-таки хочется, а чего именно – неясно, потому что хотеть вроде бы совершенно нечего.

Он не считал себя чрезмерно сытым и удовлетворенным жизнью. Он всегда чего-то хотел. То Варвару, то переехать на восемьдесят пятый этаж, то в отпуск на Луну. Вчера, например, ему весь день смутно хотелось совершить какой-то особенный возвышенный поступок или испытать некое новое оригинальное ощущение… А поздним вечером, перед тем как отправиться под одеяло к своей женщине, он выпил горячего крепкого чаю с лимоном и вдруг понял, что весь день хотел не особенного поступка или ощущения, а именно и всего-навсего крепкого чаю с лимоном, а потом залезть под одеяло к своей женщине.

Так или иначе, он пытался строить свою жизнь не на желаниях и мечтах о том, что будет, а на извлечении радости из того, что есть.

Но мечтать любил. О солнце, о долгой счастливой жизни, о детях, которых родит ему Варвара. Честные, здоровые мечты скромного мужчины, реалиста и практика.

Когда он начинал мечтать, его мечты всегда вращались вокруг простейших вещей, в любом случае достижимых. Мечтать о возможном – вот занятие, достойное мужчины XXII века. Это удобно, это никак не вредит персональному психологическому комфорту.

Сейчас он понял, что страстно мечтает пообедать, и решил немедленно воплотить мечту в реальность.

О богатстве, власти и славе Савелий не мечтал. Среди его друзей и знакомых никто не унижал себя подобными непотребствами. В эпоху всеобщего процветания, когда самый последний бледный травоед имел квартиру в семь-восемь комнат с телевизорами и бесплатными коммунальными услугами, богатство считалось прихотью. Капиталисты и бизнесмены, подобные Петру Глыбову, имели репутацию оригиналов, чьи мотивы мудрено понять. Богатых было мало, их жалели, как неизлечимо больных. Всякий ребенок знал, что зарабатывание и приумножение денег сопряжено с разрушением персонального психологического комфорта. К чему богатство, если никто никому ничего не должен и каждый процветает?

То же самое касалось и власти. Тотальный полицейский контроль, перекрестный видеомониторинг чиновничьих кабинетов, прослушивание телефонных переговоров и перлюстрация переписки уничтожили коррупцию задолго до появления Савелия на свет. Быть администратором, государственным служащим – от мелкого инспектора до премьер-министра – значило круглосуточно находиться под наблюдением, отчитываться за каждую невинную реплику, сказанную собственным детям. Государством управляли хладнокровные, лишенные фантазии флегматики, тщательно контролирующие все аспекты своей жизни, начиная от выражения лица и заканчивая тем, чтобы количество съеденного за обедом примерно соответствовало количеству извергнутого через задний проход. Администраторы заступали на должности в тридцать, в сорок пять с облегчением уходили на пенсию. Законодательную власть узурпировали ученые: законы сочинялись в специализированных институтах и годами скрупулезно обкатывались на компьютерных моделях. Внутренняя политика изжила себя; демагоги, популисты, любители произнесения публичных речей и прочие дилетанты имели неограниченный доступ к максимальной аудитории – для них выделили специальный телевизионный канал, всегда имевший, кстати, постыдно низкий рейтинг. Игра в политику давно никого не интересовала, политика издревле считалась искусством возможного – в государстве, где все возможное уже сделано, политика выродилась.

Что до любви к славе, эту известную страстишку полностью канализировал проект «Соседи». Если сверхновая мегазвезда проекта, восемнадцатилетняя Анастасия Валяева, вызывала на дом педикюрщицу, назавтра об этом писали сто пятьдесят журналов общим тиражом в десять миллионов копий, и публика была счастлива узнать подробности жизни не самой Анастасии, недавно разрешившей установить видеокамеры в собственном биде, и даже не ее педикюрщицы – но мамы педикюрщицы, личного шофера педикюрщицы или парикмахера собаки педикюрщицы.

Всякий любитель славы мог подключиться к «Соседям», и мужу достаточно было поколотить жену, чтобы рейтинг трансляций из его жилища резко поднялся, не говоря уже о случаях, когда жена колотит мужа.

Давний лозунг Уорхолла о том, что каждый имеет право на свои пятнадцать минут славы, утратил актуальность. Теперь каждый в любой момент получал столько славы, сколько хотел. Первоклассной и громогласной. Все желающие давно объелись ею; каждый Герострат давно поджег, что хотел; слава обесценилась и стала развлечением для малообразованной молодежи нижних этажей. Здравомыслящая публика семидесятых уровней, буржуазия восьмидесятых и элита девяностых вычеркнули славу из списка ценностей. В конце концов, русский поэт закрыл тему задолго до Уорхолла, сказав, что быть знаменитым некрасиво.

Шестнадцатилетние звезды, «соседи» и «соседки», окруженные папарацци и охотниками за автографами, в полутьме тридцатых этажей чувствовали себя королями Вселенной, – но, попав на семидесятые, держались скромно, их в любой момент могли поставить на место или даже не пустить в какой-либо уважаемый клуб или ресторан. Сам Савелий иногда наблюдал подобные случаи и даже посвящал им ироничные колонки. Журнал «Самый-Самый» был уважаем читателями как раз благодаря резкой критике тщеславия обывателей.

Обществом уважались совсем простые вещи. Юмор. Здоровый образ жизни. Безвредные хобби вроде разведения аквариумных рыбок. Считалось шикарным заниматься искусством, коллекционировать редкости и поддерживать планы правительства по колонизации Луны.

Правда, и на Луне китайцы опередили всех – китайская колония была в десять раз крупнее русской и американской, вместе взятых.

…На выходе из экспресс-отеля, возле огромного рекламного экрана, где пляшущие буквы предлагали байкальскую воду, Савелия дожидалась приятная девушка в бледно-лиловом.

– Извините, – пролепетала она, – вы забыли это в нашем баре.

И протянула миниатюрный томик, подарок проповедника. Священную тетрадь.

Савелий рассмеялся. Отказываться было бессмысленно, книга принадлежала ему, это наверняка зафиксировало видеонаблюдение.

Он кивнул и сунул книжечку в карман пиджака.

5

Савелий мог принять приглашение миллионера Глыбова и пообедать с героем своего интервью. Может быть, это добавило бы интересных деталей в материал. Но журналист отказался. Во-первых, неизвестно, что предложил бы миллионеров повар. Вдруг жирное мясо? Во-вторых, еще не хватало взрослому дяде угощаться с руки сорокалетнего выскочки, выходца с девятого этажа. В-третьих и в-главных: Савелий по возможности ел в одиночестве. Любил есть и не любил отвлекаться.

Аппетит, правда, в последние годы исчез. Но есть мнение, что на шестом десятке, когда организм и его хозяин обо всем давно договорились, насчет аппетита можно уже не переживать.

Несколькими уровнями ниже он нашел подходящий ресторан. Не слишком дорогой, но с живыми официантами. Савелий, как все люди его круга, по идейным соображениям не посещал заведения, где прислуживали андроиды. Здравомыслящие граждане Москвы считали, что место андроида – не в ресторане, а там, где не способен действовать человек. В агрессивных средах. В космосе, в морских глубинах. Андроид, даже самый дешевый, не должен отбирать у человека рабочее место. Человечество создавало андроида двести лет – и создало отнюдь не для того, чтобы превратить в лакея.

Для стимуляции приятного чувства голода Савелий на четверть часа зашел в кислородную комнату, где было плюс двенадцать по Цельсию, и там основательно надышался и продрог (человек, пришедший с холода, ест охотнее). Пока мерз и дышал, обдумал меню. От жирного, разумеется, следует отказаться. Герц вздохнул. Недавно Варвара едко прошлась насчет его фигуры. Без жирного, конечно, обед не обед. Как без жирного, если вся жизнь вокруг напоминает мастерски сваренную тройную уху в тонкого фарфора тарелке? Перламутрово-золотистую? Или же, допустим, обжигающую густую солянку с плавающими в ней оливками и маленькой долькой лимона.

Но Варвару надо слушать и учитывать ее мнение. Савелий давно уже понял, что не найдет себе женщины лучше, чем Варвара. В сущности, и без Варвары известно, что жирная пища вредит организму мужчины XXII столетия.

Его проводили в отдельный кабинет, и он, освежившись бокалом байкальской воды, начал с нескольких кусочков копченой говядины со сладкой горчицей. Известный китайский фокус: сладкое в комбинации с острым вызывает большее слюноотделение, нежели просто острое. А за слюноотделением важно следить. Между слюноотделением и личным психологическим комфортом есть прямая связь, это проходят еще в пятом классе.

Продолжил, после небольшой, но необходимой паузы, креветочным суфле с соленым сухариком. Когда доел, за стеной, в соседнем кабинете, вдруг раздался дамский хохот, отчаянный, с повизгиваниями. Видимо, целая компания веселилась там и радовалась. Савелий решил, что именно сегодня не хочет глотать и жевать в уединении. Вызвал официанта и объявил, что намерен переместиться в общий зал. Серьезный малый ответил «разумеется» и метнулся исполнять. Почему «разумеется»? – подумал Савелий, останавливаясь перед своим новым местом и оглядываясь. Вокруг ели. Активно и красиво. Особенно хороша была незнакомка, сидящая по диагонали, обладательница дорогостоящего галлюцинаторного макияжа: вот она платиновая блондинка, погружающая клубнику в карамельный мусс, а вот она уже томная брюнетка, пригубляющая модный в этом сезоне коктейль «Ультрамарин». «Я правильно сделал, отказавшись от кабинета, – удовлетворенно решил Герц, – сидел там, как филин на пыльном чердаке. А здесь улыбки и благородные лица. Сигарами пахнет и духами».

Он опять вздохнул, представляя себе большую чашку янтарного говяжьего бульона с умеренно обжаренными пресными хлебцами, и приступил к малокалорийному овощному супу, – его полагалось есть остывшим, для раскрытия вкусового букета, с небольшим количеством диетической обезжиренной сметаны, но сама мысль об обезжиренной сметане показалась Савелию возмутительной, идущей вразрез не только с представлениями о персональном психологическом комфорте, но и с основными жизненными принципами современного человека. Презирать травоядных – и при этом питаться вареной спаржей и брюссельской капустой, которые суть та же самая трава. Тут можно заподозрить склонность к двойным стандартам, не так ли?

Он вспомнил, что настоящие, убежденные травоеды, называемые в народе «кончеными», отвечают почтенной публике верхних уровней точно таким же презрением и в отместку называют обычных людей «людоедами». И тут же перестал думать на эту тему, чтобы не утратить остатки аппетита.

Выбранное после некоторых колебаний в качестве основного блюда утиное крыло с белой фасолью под густым томатным соусом показалось ему приготовленным без уважения к продукту и потребителю, но все же это не было поводом расстраиваться. Через окна часто прорывались целые потоки солнечного света, полукресло с поясничной поддержкой позволяло принимать самые удобные позы – то выпрямить спину, дабы очередной кусок миновал пищевод, то откинуться для удовлетворенного выдоха, – сидящая по диагонали мадам заказала третий коктейль и уже порывалась подпереть щечку кулачком, чуть поодаль богемного вида компания в восемь рук разрушала огромного лобстера, от стен мягко накатывала музыка, возможно, специальная, возбуждающая слюноотделение… Савелий ощутил себя духовно и физически удовлетворенным и закончил трапезу хорошим куском камамбера.

Доктор Смирнов жил в Бирюлево, в старой скромной башне «Замятин», на сорок первом этаже. Савелий никогда не любил границу тридцатых и сороковых уровней и сейчас, выбравшись из лифта, понял, что сегодня его антипатия станет еще сильнее.

В обширном мрачноватом холле было чисто, но порядок явно наводили без особого рвения. В высохшей чаше фонтана валялись окурки, два или три еще дымились. Пахло кислым. Полицейские объективы были залеплены жвачкой. Видеопанель, закрытая прозрачным антивандальным кожухом, мерцала бездарно сделанной социальной рекламой.

«Хочешь настоящей жизни – иди работать в пожарную охрану». «Будь человеком, не ешь зеленое». «Лунная лотерея – твой шанс подняться к солнцу». И наконец, повсеместное: «Ты никому ничего не должен!»

Именно тут, на сорок первом, все почему-то особенно хорошо понимали, что никому ничего не должны.

Здесь обитала самая бестолковая публика. Поднявшиеся с двадцатых мелкие хитрованы. Богемные балбесы. Обыватели с амбициями. Здесь во множестве обретались одиночки: бессемейные мужчины, доступные женщины, брошенные детьми старики. Иные квартиры, наоборот, превратились в стихийные общежития и сквоты, облюбованные неблагополучной молодежью. Здесь орудовали педофилы, здесь скрывались от алиментов, здесь безумные изобретатели строили вечные двигатели. На тридцать девятом, сороковом и сорок первом можно было встретить и травоеда в обносках, и приличного дядю – например, прогоревшего бизнесмена, продавшего апартаменты на семьдесят пятом, чтоб избежать ареста за неуплату налогов. Здесь всем было на все наплевать, здесь жили временно. Неудачники, чья жизнь катилась вниз, задерживались на год или два, перед тем как окончательно утонуть в болоте двадцатых – тридцатых уровней, а выходцы из низов переводили дух, чтобы продолжить восхождение на приличные шестидесятые.

Иные квартиры пустовали. Повинуясь профессиональному инстинкту, Савелий пнул носком туфли одну из дверей. Заглянул. Комнаты пусты, гуляет сквозняк, у входа возле стены – брошенная хозяевами очень старая голографическая копия щуплого бородатого мужчины с горящим взглядом – то ли Владимира Ленина, то ли Чарли Мэнсона; как известно, в старости оба были неотличимы друг от друга.

Герц нашел нужный коридор. На повороте столкнулся с пожилым человеком, по виду – армейским вербовщиком, обладателем особенного выражения лица, в равных пропорциях сочетающего брезгливость и отеческую любовь.

Вербовщик безошибочно угадал в Савелии чужака и подмигнул:

– Тухлое местечко.

Журналист вежливо кивнул, едва не наступил на мятую пивную жестянку и увидел наконец дверь с нужным номером.

Вопреки опасениям доктор Смирнов оказался хорошо одетым мужчиной, пожилым, но явно сохранившим крепость в плечах и руках. Его спокойное и значительное лицо Савелий тут же легко представил себе на обложке журнала «Самый-Самый» или любого другого солидного журнала. Великолепен был огромный лоб в сетке глубоких морщин – вертикальных даже больше, чем горизонтальных; седые подвижные брови, голубые глаза; взгляд существа, много десятилетий шагавшего от зла к добру и наконец дошагавшего.

Савелий вдруг почувствовал, что слабо улыбается. Сейчас его проводят в замечательную просторную комнату, предложат скромное, но удобное кресло, нальют чаю и простыми фразами расскажут, как устроен мир. У людей с такими морщинами и такими глазами иначе быть не может.

– Вы Савелий, – сказал доктор Смирнов. – Проходите. Хотите чаю?

– Нет. Спасибо.

Хозяин дома кивнул. Герц вошел в просторную комнату и сел в скромное, но удобное кресло.

– Как там Миша? – спросил Смирнов.

Савелий не сразу понял.

– Михаил Евграфович? Лучше всех.

Смирнов благожелательно покивал. Видимо, вспомнил что-то хорошее.

– Неужели до сих пор издает газету?

– Журнал.

– Невероятно. И что, его журнал хорош?

Герц небрежно ответил:

– Его журнал – лучший. Самый лучший.

– Даже так.

Смирнов сел напротив, утвердил на коленях большие старые кисти рук.

– Извините, – вежливо сказал Савелий. – Наверное, я загородил вам солнце.

– Ничуть.

– Хотите, я пересяду?

Смирнов улыбнулся:

– Слушайте, мне глубоко наплевать на солнце.

Грубое слово немного покоробило Герца, но никак не изменило его отношения к хозяину дома: судя по голосу, жестам, манерам и выражению лица, доктор Смирнов был весьма неординарный человек из породы, про которую говорят: «таких теперь не делают».

– Вы отказались от чая, – произнес хозяин. – Может быть, хотите воды?

– С удовольствием.

Старик направился в угол, служивший ему кухней. Принес большой стакан. Его вода была изумительна – гораздо лучше, чем «дабл-премиум» миллионера Глыбова. Савелий ощутил любопытство.

– Хорошая вода, – заметил Смирнов, угадав мысли гостя. – Это самоделка. Мы производим ее для себя, в лаборатории. Сами обогащаем витаминами.

– Ваша вода великолепна, – признал Савелий. – А что за лаборатория?

– Мое хобби, – спокойно объяснил хозяин. – Вам будет неинтересно.

– Что же, тогда перейдем к делу.

Доктор Смирнов улыбнулся и вздохнул:

– Собственно, я все объяснил Михаилу по телефону. Моя школа давно закрыта.

Его голос был одновременно мягкий и твердый.

– Почему «школа»? – удивился Савелий, щелчком пальцев активируя диктофон. – Мне сказали, что вы – врач.

– Доктор педагогики. И немного биолог.

– Ага.

Герц изучил морщины на лбу доктора и неожиданно решил сказать то, чего говорить не хотел.

– Видите ли… Мне поручили написать о вас статью. Вы были героем самого первого номера нашего журнала. Вынужден признаться: я не читал того номера. То есть абсолютно не готов к беседе. Это отвратительно. Хуже того: это непрофессионально. Можете выставить меня за дверь прямо сейчас.

– Чепуха, – ответил Смирнов. – Миша меня предупредил. Честно говоря, я не помню, что именно обо мне писали газеты. Все это было очень давно. Писали, да, много… Жена собирала вырезки… Но она умерла. Двадцать пять лет назад я закрыл свою школу. Десять лет назад похоронил жену. Сейчас – бездельничаю. – Он помедлил и улыбнулся. – Почти.

– И что же это была за школа?

– Школа для особенных детей. – Смирнов посмотрел за окно, где колыхался обычный дневной полумрак, потом перевел взгляд голубых глаз на журналиста и внимательно всмотрелся. – Слушайте, если Михаилу действительно нужна статья…

– Статья действительно нужна.

– Мне придется рассказывать подробно, это займет время…

– Я готов, – сразу отреагировал Герц. – Если у вас нет времени, мы можем начать сейчас, а продолжить завтра.

Седой человек помрачнел, опустил глаза и слабо усмехнулся.

– Тридцать пять лет назад я занимался детьми. Работал учителем в школе. Как известно, один из главных принципов современной педагогики заключается в том, что каждый ребенок талантлив. Задача учителя, воспитателя – формировать личность ребенка, раскрывая его таланты и способности. Одарены все без исключения. Масштаб дара разный, но Божья искра заронена в любую душу. Один вырастает талантливым музыкантом, другой – талантливым водопроводчиком. Один становится Эйнштейном, другой – ассенизатором. Разумеется, обществу одинаково важны как Эйнштейны, так и способные трудолюбивые ассенизаторы. Сейчас я излагаю вам, так сказать, преамбулу, чтобы вы четко поняли…

– Продолжайте, прошу вас.

– Гении и крупные таланты появляются нечасто, но постоянно, и их количество во все времена и эпохи примерно одинаково. Гении равномерно рассеяны по планете. Шекспиры, Коперники и Ломоносовы рождаются в нищей Африке так же, как и в богатой Америке. Но если в благополучной стране опытный педагог быстро выделяет самородка из среды менее одаренных детей, то в бедной и неразвитой стране человек может прожить всю жизнь, выращивая капусту и лишь смутно мечтая о том, чтобы выразить свой дар. Или же, повинуясь внутреннему импульсу, он пытается реализоваться самостоятельно, не имея ни образования, ни условий… Бог знает сколько Шекспиров родится по всей земле и заканчивает свои дни, так и не придумав своего Гамлета. Вы понимаете меня?

– Еще бы!

Смирнов кашлянул. Было заметно, что он не испытывает удовольствия от собственного рассказа.

– …Отдельно надо упомянуть, что общество в целом совершенно не заинтересовано в обилии Эйнштейнов и Шекспиров. Обществу безопаснее, когда их мало. Избыток гениев приведет к тому, что своей бешеной активностью они погубят цивилизацию. Гении должны пребывать в плотном кольце трезвых осторожных практиков. А если мы заговорим не об обществе, а о государстве – здесь картина еще интереснее. Большие таланты нужны государству в единичных экземплярах. Достаточно троих-четверых технарей, корифеев точных наук, чтоб изобретали ракеты и бомбы. Плюс желателен один какой-нибудь мыслитель-гуманист, на должность, образно говоря, «совести нации»… Что касается тех, кто изобретает не бомбы, а мирные телефоны и паровозы – эти всегда заботились о себе сами, не имея поддержки ни от государства, ни от общества. Даже в периоды правления самых мудрых администраций многие великие изобретения десятилетиями лежали под сукном. Государству не нужны Эйнштейны. Нужны солдаты, налогоплательщики и избиратели. Ну и естественно, женщины: для воспроизводства новых солдат и налогоплательщиков. Это страшно звучит, но даже самое справедливо устроенное государство существует, опираясь на посредственностей, и чем их больше – тем государству лучше. А гении всем мешают, они – еретики, они не любят подчиняться и плодят вокруг себя сомневающихся…

– Значит, – перебил Савелий, – вы сделали школу для гениев?

– Наоборот. – Доктор Смирнов поджал губы. – Для бездарей.

– Вот как.

– Меня интересовали абсолютные, классические бездари. Их избыток тоже опасен. На протяжении многих лет своей работы я сталкивался с детьми, которые ни на что не способны. Предлагаешь книгу – ему неинтересно. Даешь музыкальный инструмент – не хочет. Подводишь к токарному станку – не то. Отправляешь ухаживать за животными – мимо. Выводишь на сцену – опять мимо. Ничего, нигде, никак. Глуп, слабоволен, бесхарактерен. Бесполезен. Безнадежен. Я стал наблюдать за такими детьми. Все они жили в неблагополучных семьях. Как правило, в неполных. Исследуя проблему, я понял простую вещь: да, всякий ребенок талантлив, но при одном условии: если он зачат в любви. Он может быть рожден в сарае, он может вообще не знать родителей, это не важно… Главное – чтобы его биологический отец любил его биологическую мать. Бездарные дети – это нежеланные дети, появившиеся на свет в результате случайных половых контактов. Я ходил по семьям, собирал статистику, расспрашивал, составлял досье… Я знаю случаи, когда у опустившихся родителей, деклассированных наркоманов и алкоголиков, рождались прекрасные талантливые дети только потому, что родители искренне любили друг друга… Я создал школу-интернат. На свои деньги. Вместе с друзьями – они тоже вложили сбережения. Миша, кстати, активно поучаствовал, и финансово, и вообще… Я собрал не просто трудных детей. Я собрал детей, про которых точно знал, что это случайные дети, зачатые по глупости. Дети, которых не хотели ни мама, ни папа. Это были духовно и интеллектуально бедные существа. Балласт. Они даже воровать не умели, потому что для воровства нужны сноровка и отвага. Я стал искать в каждом Божью искру…

– Зачем?

Доктор смешался и посмотрел на Савелия с удивлением.

– Мне казалось, – вежливо произнес он, – что это мое призвание.

Герц мысленно отругал себя за бестактность. Смирнов посмотрел на журналиста, как смотрел, наверное, на самого бездарного ученика своей школы, и ровным голосом продолжил:

– …Ребенок, рожденный в любви, гарантированно получает Божью искру. Даже если любовь – на одну ночь. Даже если на десять минут… В общем, я купил большой дом в Подмосковье. Тридцать лет назад, если помните, еще существовало такое странное место, как Подмосковье. – Смирнов печально улыбнулся. – Дети жили одним коллективом. Мы сами обеспечивали себя всем необходимым. Носили воду из колодца. Отапливали газом…

– Газом? – спросил Савелий. – Где же вы взяли газ? Он давно кончился.

– Тогда еще можно было купить газ. Если газа не хватало, мы топили дровами и углем. Как в XX веке. Вся идея была в том, чтобы жить не в башне, не в муравейнике, на жуткой высоте – а уединенно, изолированно. У нас были трактор и грузовик, у нас были куры и даже кролики, мы выращивали картошку и морковь. Маленькая колония в пустоте, в двадцати километрах от ближайшего зеленого стебля. Я едва добился, чтобы нам провели электричество. Это стоило кошмарных денег, но все равно через год нас отключили и предложили перебраться в башню. «Не занимайтесь ерундой, – говорили мне, – живите как все, мы даем вам замечательное помещение с горячей водой и центральным кондиционированием». Я не согласился. Для чистоты эксперимента было важно, чтобы дети контактировали только с педагогами или с себе подобными. С каждого родителя была взята расписка. Впрочем, – Смирнов повторил свою улыбку, – родителям было, что называется, все равно. Нелюбимые дети – они и есть нелюбимые. Учителей было четверо. Мы с женой и еще одна семейная пара. Мы возились с этими детьми в сто раз больше, чем со своими собственными… У вас есть дети?

– Нет, – ответил Савелий и сразу почувствовал стыд. Нельзя отрицательно ответить на такой вопрос и не ощутить стыда.

– Почему?

– Сейчас, – отшутился Герц, – я как раз над этим работаю.

Смирнов покачал головой.

– Умоляю вас, продолжайте, – попросил Герц. – Что было дальше?

– Я не верил в свою теорию. Я создал школу не для того, чтобы доказать теорию, а чтобы опровергнуть ее. Мои дети были абсолютно безнадежны. Не какие-нибудь инвалиды с задержкой умственного развития – нет, совершенно здоровые, нормальные мальчики и девочки, от шести до двенадцати лет… Все как один – абсолютно бездарные. Нелюбопытные, глупые, неловкие существа. Я был молод и полон сил. Был вместе с ними с семи утра и до десяти вечера. Придумывал на ходу, даже перечитал наивные труды Макаренко. Я учил их, что мир прекрасен и они в этом мире тоже прекрасны. Я исследовал душу каждого. Иногда плакал от бессилия. Мне казалось, глупо искать Божий дар там, где в основу положена не любовь, а случайность, прихоть или блуд. Это был поиск добра в зле…

– Черт возьми! – воскликнул Герц. – Финал вашей повести должен быть либо страшен, либо великолепен.

– Я работал восемь лет. Но потом…

В кармане у Смирнова затрещал телефон, и он вздрогнул. Выслушал абонента, глухо произнес: «Сейчас буду» – и с изменившимся лицом встал:

– Мне очень жаль. Мы должны прерваться.

– Одну минуту! – вскричал Савелий. – Скажите, что было дальше? Вам удалось? Удалось?

Смирнов развел руками:

– И да, и нет. Я не рассказал и половины того, что вам следует знать. Если, конечно, вы намерены сделать хорошую статью…

– С ума сойти! Это будет мой лучший материал. А чем вы занимаетесь сейчас?

– Я всегда занимался детьми. И до сих пор занимаюсь.

– Бездарными?

Доктор Смирнов сделался очень мрачным и сказал:

– Пока не знаю. Может быть, наоборот: они слишком одарены. Впрочем, это не важно. Передавайте Мише поклон… И позвоните завтра. Я расскажу свою историю до конца.

Было семь вечера, когда Савелий обогнул башню «Замятин» по спиральной эстакаде и на высоте тридцатых уровней выскочил на горб скоростной юго-западной магистрали. Сразу набрал максимальную разрешенную скорость: во-первых, любил прокатиться с ветерком, а во-вторых, спешил на встречу с шефом. Старик Пушков-Рыльцев не любит тех, кто опаздывает.

Старик был человеком строгих правил, он презирал сусальное благополучие российской столицы и вообще плохо вписывался в современную расслабленную жизнь. Впрочем, его подчиненным, в том числе Савелию, это не мешало. Сотрудники журнала «Самый-Самый», как и остальные обитатели гиперполиса, с детства знали, что нельзя обитать в Москве и не наслаждаться Москвою.

Прошло полвека с тех пор, как утонули многие центры цивилизации. Океаны поглотили Нью-Йорк, Лондон, Токио, Лос-Анджелес и Рио-де-Жанейро. Уцелевшие материковые столицы восточной Евразии – Москва, Дели, Пекин – вошли в большую силу и стали глобальными финансово-экономическими центрами.

Теперь Москва продавала и покупала все и всех.

Кто жил в Москве, того мало интересовал остальной мир: и Европа, превратившаяся в огромный обветшавший музей, где под сенью великих монументов бродили толпы выходцев из Африки, вымогая у растерянных правительств пособия и субсидии; и сама вконец одичавшая Африка; и Ближний Восток, где шейхи и эмиры потрясали друг перед другом кустарными атомными бомбами.

Москва стала возмутительно богата. Москва обеспечивала умопомрачительный комфорт и первоклассный сервис. Москва опоясалась дорогами из ультрасовременного резиноасфальта. Москва предлагала все мыслимые и немыслимые развлечения, начиная от гонок на оленьих упряжках и заканчивая полетами в стратосферу. Москва хотела радоваться жизни.

Здешние люди пресытились бесконечными войнами, кризисами и прочими глобальными потрясениями. Здесь погубили одного за другим величайших диктаторов, своих и чужих тиранов: Наполеона, Гитлера, Сталина. Здесь проводили над своими гражданами такие эксперименты, которые в других местах боялись проводить над чужими гражданами. Здесь научились подыхать от голода и одновременно летать в космос. Здесь главной книгой считалась не Библия, а история о том, как студент убил топором старуху. Здесь из поколения в поколение генетически накапливалась усталость от исполнения добровольно взятой на себя миссии народа-богоносца.

Однажды народ-богоносец понял, что он давным-давно доказал и себе, и человечеству свою уникальную силу; пора отдохнуть.

Тогда здесь решили послать человечество к черту, сдать в аренду Сибирь и уйти в отпуск.

6

В 19.22 Савелий поставил машину в гараж и поспешил к лифтам. Шеф и хозяин журнала «Самый-Самый» жил в том же здании, где располагалась редакция, но восемью этажами выше. Журнал был главным делом жизни старика – по крайней мере в последние четверть века, – и старик, подобно легендарным трудоголикам ХХ столетия, не отделял личное пространство от рабочего. Специальный подъемник связывал его спальню с офисом, и часто в разгар дня сотрудники не догадывались, где находится их босс – то ли решил прикорнуть в послеобеденный час, то ли сей момент заорет во всю мощь синтетической глотки, чтобы вызвать на ковер нерадивого верстальщика или корректора.

В 19.35 Савелий стоял перед дверью, и она не замедлила открыться, поскольку дверь была умная и знакомых впускала беспрепятственно. Однако Пушков-Рыльцев исповедовал старинные законы гостеприимства и предпочитал лично встречать визитеров. Даже если ради этого ему приходилось пересекать на своей коляске из конца в конец всю фешенебельную пятисотметровую квартиру.

– Проходи, – нелюбезно проскрипел он.

Седой, тощий, в ветхом бархатном халате, грудь засыпана сигаретным пеплом – старик лихо развернулся и покатил в святая святых: в огромный кабинет, где пахло старым деревом и от сквозняка развевались всегда опущенные шторы, где в герметичных шкафах хранились уникальные коллекции бумажных книг и под бронированным стеклом особых, на заказ изготовленных витрин сурово отсвечивали раритетные револьверы, кинжалы, сабли, мятые снарядные гильзы, каменные топоры, какие-то бляхи, кокарды и прочие милитаристские редкости и древности.

Пушков-Рыльцев был не один. У журнального столика, сервированного для кратковременного мужского междусобойчика – бутылка, рюмки, банка маслин, – сидел крепкий большеносый человек, не молодой и не старый, не красивый и не уродливый, одетый невыносимо скромно, в выцветшую и обвисшую, мышиного цвета пиджачную пару – примитивный костюм резко контрастировал с осанкой. При появлении Савелия незнакомец непринужденно сменил одну полную достоинства позу на другую, полную еще большего достоинства. Савелий посмотрел на него, потом на шеф-редактора и ощутил странное чувство. Удивительно было видеть одномоментно сразу двух взрослых мужчин, не имеющих на себе перстней, браслетов, цепочек, игривых татуировок, цветного лака на ногтях и зубах и прочих штук, которыми люди привыкли поднимать друг другу настроение во времена дефицита солнечного света.

– Познакомься, – велел Савелию шеф. – Это мой брат.

– Муса. – Большеносый приподнялся и протянул руку, далеко отставив локоть и одновременно сыграв плечом – словно хотел ударить Савелия по печени.

Что-то не похож он на брата, подумал Савелий и пожал сильную ладонь.

– Не похож? – улыбнулся шеф, продемонстрировав стариковский талант к чтению мыслей.

– Нет, – честно признался Савелий.

– Тем не менее мы братья, – пьяновато заявил Пушков-Рыльцев, перевел взгляд на большеносого и ткнул в Савелия пальцем: – А это мой лучший сотрудник. Золотое перо.

– Перо, говоришь? – «Брат» Муса слабо усмехнулся.

Савелий вдруг понял, что перед ним человек с первого этажа. Бандит. Редкая птица на девяностых уровнях.

– Не бойся, Герц, – рекомендовал старик. – Выпей с нами. Смотри, какой подарок мне принесли.

Савелий оглянулся и увидел подарок – действительно весьма оригинальный: сидящая в вольтеровском кресле первоклассная голографическая копия Солженицына, в лагерном ватнике, с номером Щ-854.

Классик гладил бороду и сурово грозил пальцем.

– Пожалуй, мне пора, – негромко произнес Муса.

– Сиди, – приказал Пушков-Рыльцев. – Выпьем втроем. За знакомство. Савелий Герц – тот парень, про которого я тебе говорил.

Савелий напрягся. Владелец журнала «Самый-Самый» считался живой легендой. Помимо сибирской партизанщины, ему приписывали дружбу с двумя премьер-министрами, вражду с третьим, несколько сколоченных и пущенных по ветру состояний, минимум дюжину жен и много чего еще. Если такой человек в присутствии бандита показывает на тебя пальцем со словами «я тебе про него говорил» – скорее всего это означает перемены в твоей судьбе.

– А ты, золотое перо, – шеф повернулся к Савелию, – налей-ка нам всем. Как самый младший в компании.

Савелий наполнил рюмки. Выпили. Алкоголь обжег нутро журналиста и вверг его в дурноту. Муса – видимо, крупный специалист – закинул прямо в горло, одним лихим движением. Старик проглотил шумно, вибрируя дряблым зобом. Сразу попросил:

– Повтори. Кстати, ты есть не хочешь?

– Нет, – возразил Герц. – И выпивать тоже не хочу.

«Кстати, – вспомнил он, – мне еще ехать к Гоше Дегтю. Товарищ попросил приехать – значит, надо приехать. Гоша Деготь – хороший человек, переживающий плохие времена, его надо поддержать».

– Выпивать не хочешь, – сварливо заметил Пушков-Рыльцев. – Кушать тоже не хочешь. Очень странно.

– Чего ты к нему пристал? – тихо попенял старику большеносый «брат». – Может, человек употребляет радость в чистом виде.

– Вряд ли, – медленно ответил шеф-редактор. – Я бы знал. Ты ведь, Савелий, не употребляешь радость в чистом виде?

Савелий решил обидеться. Только богатые, пожилые и пьяные люди, вдобавок близко знакомые, могли допустить меж собой такую бестактность, как разговоры о поедании мякоти стебля. Но «брат» явно наблюдал за Савелием, и взгляд серого человека до такой степени ничего не выражал, что благоразумнее было просто отмолчаться.

Несмотря на богатейший репортерский опыт, Герц мало знал эту публику: бандитов, «друзей», обитателей этажей с первого по пятый или квартирантов уцелевших кое-где по окраинам обветшавших лужковских семнадцатиэтажек, где каждый второй подросток с пятнадцати лет норовил сколотить бригаду, чтобы однажды ночью завалить стебель, распродать перекупщикам мякоть и заиметь собственный вертолет. На самых нижних этажах не боялись ни милиции, ни дьявола, изобретали сложные смеси мякоти пятой возгонки с кокаином и опиумом, занимались работорговлей, содержали фешенебельные бордели и букмекерские конторы с миллиардными оборотами. Там подделывали все на свете, начиная от китайских «роллс-ройсов» и закачивая туристическими путевками на Луну, изобретали аппаратуру для подавления сигнала государственных микрочипов, пытались клонировать Березовского, Билла Гейтса, Зинедина Зидана, Брюса Ли, Михаила Круга, Пита Догерти и генерала Агафангела Рецкого. Разумеется, великий и могучий Пушков-Рыльцев, один из одиознейших общественных деятелей Москвы, непотопляемый старик, джентльмен и негодяй, имеющий как судимости, так и государственные награды, поддерживал прочную связь с преступным миром, и Савелий не удивился, увидев в его кабинете профессионального злодея. Но сидеть рядом со скромнейшим, экономно цедящим словечки «братом» за одним столом, выпивать – это было слишком. «Зачем старикан меня позвал? – думал Герц, раздражаясь. – Познакомить с уголовником? Зачем мне уголовник? Уголовники не дают интервью. Вся их жизнь, до мелочей, организована так, чтобы сделаться как можно незаметнее. Для любого уголовника журналист – самый главный враг после милиционера».

– Не напрягайся. – Шеф-редактор опять угадал мысли подчиненного. – У меня к тебе разговор. Важный. Муса просто забежал на огонек, меня проведать. Это хорошо, что вы теперь знакомы. Будете полезны друг другу. Короче говоря, у меня созрел тост. Налейте по последней.

Савелий протянул было руку, но на этот раз «брат» состроил мгновенную точную гримасу – мол, позволь, теперь я сам – и мастерским движением плеснул каждому.

Пушков-Рыльцев, держа рюмку в узловатых, слегка дрожащих пальцах, посмотрел на Мусу – с большой приязнью, потом на Герца – строго и внимательно.

– Завтра, парни, моему журналу исполняется тридцать лет. Завтра будет банкет и все остальное. Но так получилось, что мы начали отмечать юбилей уже сегодня. Я давно разменял сто лет и ненавижу юбилеи. Но эта дата – повод к большому празднику. Когда я вспоминаю, как начинал, – мне становится страшно. Первые три номера я написал один. От первой полосы до последней. Под восемью псевдонимами. Никто не верил, что я сделаю крутой качественный журнал, который будет рассказывать не о звездах экрана, а о тех, кто делает дело. С тех пор я выпустил триста шестьдесят номеров, прославил на всю страну полторы тысячи человек, и это были лучшие люди. Люди труда и идей! Инженеры, врачи, педагоги, художники. Созидатели. Сейчас русскому человеку вроде бы незачем созидать. Все давно создано, всего немерено, жри от пуза! Абсолютное процветание, халявное богатство, персональный психологический комфорт и прочее говно. Но я не любитель халявы. Мне говорили: «Не ставь на обложку инженеров, не ставь изобретателей – у них тревожные лица, у них старая кожа, у них морщины, они плохо подстрижены…» А я ставил. И оказался прав. Выпьем за тех, кто делает дело. Не важно какое.

Чем же не угодил ему персональный психологический комфорт? – подумал Савелий, внутренне сжался и заставил себя проглотить водку. Еще рюмка, решил он, и будет катастрофа.

К его облегчению, сразу после тоста Муса вздохнул и поднялся. Осанка его была великолепна.

– Я провожу, – пробормотал шеф, жуя маслину, и «братья» двинулись вон, исчезли за дверью, оставив ее полуоткрытой. До Савелия донеслись обрывки прощальных фраз, все на изощренном жаргоне первых этажей.

Прикатив обратно, Пушков-Рыльцев объявил:

– А я б еще выпил.

«Не сомневаюсь», – хмыкнул про себя Герц.

Старик беззаботно улыбнулся:

– Знаешь, я ведь могу за раз два литра на грудь взять. Желудок – пластиковый, почки и печень – тоже. А самое главное – мне не надо беспокоиться о том, чтобы меня ноги держали. Эта падла, – старик постучал пальцем по подлокотнику коляски, – знаешь, какая умная? Я нажимаю кнопку, и она сама на автомате едет до туалета и над унитазом меня наклоняет, чтобы я, значит… ну, ты понял…

– Понял, – вежливо ответил Савелий.

Старик хотел сказать что-то еще, даже рот открыл, но ему помешал грохот пролетевшего мимо окон вертолета: очередной китаец возвращался к себе домой после ужина в фешенебельной «Фанзе», или в «Янцзы», или в «Великой стене», или в другом закрытом клубе, где отпрыски богатейших семейств сибирско-китайского анклава проигрывали друг другу миллионы в маджонг.

Пушков-Рыльцев покачал головой:

– Представь себе, Савелий, я помню времена, когда не было ни травы, ни домов в сто этажей. Я жил на четвертом, в девятиэтажном доме, и прекрасно себя чувствовал. А дом был самый высокий в городе. Правда, город назывался не Москва. По-другому. Были тогда и другие города, кроме Москвы… Вот что я тебе скажу: человек не может жить на небесах. Бог создал нас, чтобы мы ходили по земле. И смотрели на мир с высоты собственного роста. Когда я въехал в квартиру на сорок пятом уровне, у меня было такое чувство, будто я – в самолете. Я просыпался и засыпал с ощущением ожидания: когда же, мать вашу, мне скажут, чтоб я пристегнул ремни безопасности и готовился к посадке?

Савелий терпеливо ожидал завершения ностальгической увертюры. Сам он, наоборот, именно внизу, у подножия стоэтажных башен, ощущал дискомфорт и даже тревогу. Разумеется, патриарх не прав. Бог создал человека не для того, чтобы он жил на земле. Бог создал человека, чтоб он жил везде. Внизу, наверху. Под водой и над облаками. На Луне и еще дальше.

– Вижу, ты не согласен, – с сожалением заметил Пушков-Рыльцев. – Ладно. Мы еще вернемся к разговору о том, для чего нас создает Бог. Ты готов выслушать нечто очень важное?

– Готов, – ответил Герц.

Шеф-редактор прикрыл глаза, нажал кнопку и сделал круг по комнате. Мотор его кресла тихо жужжал.

– Завтра на банкете я объявлю о том, что ухожу. Я стар, я устал, я инвалид. Мне пора в колумбарий. Журналом будешь руководить ты.

От изумления Савелий едва не потерял сознание. Старик сверлил его взглядом – словно воткнул зазубренный штык и проворачивал в ране.

– Почему я?

– Таково мое решение.

– Но вы не спросили моего согласия.

– А зачем? Ты бы ответил, что не хочешь.

– Да. Я бы ответил, что не хочу.

– Ты единственный, кто сможет руководить делом.

– Мне казалось, Пружинов…

– В задницу Пружинова! – раздраженно каркнул шеф-редактор. – Пружинов слишком любит власть! Люди, которые слишком любят власть, не должны властвовать! Они превращаются в тиранов и разрушают все, что им подвластно. Только ты, Савелий. Только ты.

Герц покачал головой:

– Я не готов.

– Тебе пятьдесят лет, – тихо, но гневно произнес старик. – Тебе пора расти.

– Пусть трава растет. А я хочу просто жить, и все.

– Нельзя «просто жить», дорогой мой. Человек не должен «просто жить, и все».

– Человек никому ничего не должен.

Пушков-Рыльцев опять нажал кнопку и подкатил совсем близко к Савелию.

– Мальчик, тебе пора перестать повторять эти лозунги для сытых идиотов.

– Эти лозунги повторяет вся страна.

– Ты ничего не знаешь про страну, Савелий. Тебе пора понять, что нет более наивных и неосведомленных существ, чем профессиональные журналисты. Каждый из них думает, что все понимает, и поэтому на самом деле не понимает ни хера.

– Если я не понимаю ни хера, – возразил Савелий, чувствуя себя сильно задетым за живое, – как тогда я смогу возглавить журнал?

– Так и сможешь. Начнешь, и суть вещей постепенно откроется тебе.

Савелий понял, что больше не может сидеть. Встал и вытянул руки по швам.

– Михаил Евграфович, поверьте… Мое уважение к вам очень велико, но…

– В задницу уважение, – перебил старик. – Я знаю все, что ты скажешь. Ты скажешь, что не хочешь нести нагрузку. Ты скажешь, что тебе и так хорошо. Что ты боишься. Что можешь не справиться. Ты скажешь еще какую-нибудь чепуху…

– Нет, – твердо возразил Савелий. – Я просто откажусь. Наотрез.

Пушков-Рыльцев кивнул и развел руками.

– Тогда, – печально произнес он, – наш боевой листок придется продать. Голованову. Эта сволочь тут же отвалит огромные деньги. И вольет журнал в корпорацию «Двоюродный брат». Будете брать интервью у «Соседей», вошедших в топ-сто. Уверяю тебя, Савелий: при новых хозяевах ты не продержишься и года. Потому что писать про настоящих людей – это одно, а писать про олигофренов, которые дерутся сковородками, женятся и разводятся раз в неделю, – совсем другое.

Савелию стало страшно. Он представил себя автором статьи о семействе Валяевых и вздохнул:

– В общем, это ультиматум.

– Вся жизнь состоит из ультиматумов, – сухо ответил старик, отъехал на два метра, изучил Савелия с ног до головы и театрально провозгласил: – Шеф-редактор Савелий Герц! Звучит. Ты будешь хорошо смотреться в моем кабинете.

– Мне не до шуток.

Пушков-Рыльцев сверкнул глазами:

– Мне тоже. Слушай сюда, парень. Слушай очень внимательно. Ежемесячник «Самый-Самый» кормит тридцать человек. Я бы хотел, чтобы после моего ухода журнал продолжал существовать. И обеспечивать людей работой, деньгами и статусом. Что и как будет здесь после меня – мне не важно. Главное – чтобы дело двигалось. Именно поэтому я делаю предложение тебе, а не Пружинову. Хотя этот жук, как ты сам заметил, спит и видит себя в моем кресле. – Пушков-Рыльцев указал подбородком на дверь, давая понять, что речь идет не об инвалидном кресле, а именно о кресле босса. – Но Пружинов будет разочарован. Новым шефом станешь ты, Савелий. Ты спокойный, умный и лояльный малый, ты будешь твердой рукой крутить штурвал и прокладывать курс.

– А если не потяну?

– Потянешь, – небрежно ответил шеф. – Повторяю: главное – решиться, а потом само пойдет. Не забудь, вас же будет двое. Ты и Варвара. Муж и жена.

– Я не женат.

– Так женись, черт возьми!

– Я не умею руководить, – твердо заявил Савелий. – Требовать, подчинять, насаждать дисциплину – это не мое. Я не лидер от природы.

– В задницу природу! – прорычал Пушков-Рыльцев. – Думаешь, я – лидер? Если бы пятьдесят лет назад мне сказали, что я буду управлять собственным журналом, я бы даже не понял такой глупой шутки. Я еще меньший лидер, чем ты. А вот приперло – и пришлось лидировать. Я обещал, что мы вернемся к разговору о том, для чего нас создал Бог. Скажи, тебе понравился Муса, мой гость?

– Муса как Муса, – ответил Савелий.

Старик кивнул и понизил голос:

– Бог создал Мусу убийцей. Настоящим. Я видел его в деле. Не один раз. Однажды мы вдвоем отстали от отряда и вышли на китайский пикет. Я не успел затвор передернуть, как он положил троих и за четвертым погнался… А сейчас у него – бизнес, офис, секретарша и прочее. Деньги делает! Хотя рожден для того, чтобы сражаться. Савелий, не пускай слюни. Бери журнал и занимайся.

– Дайте время подумать.

– Даю, – мгновенно ответил старик. – До утра. И не забудь, я предлагаю тебе не только достойное дело, но и достойный доход. Ты сейчас на шестьдесят третьем?

– На шестьдесят девятом.

– Что же, через год переберешься повыше. Куда-нибудь на восемьдесят второй. Если, конечно, эта зеленая гадость не сгниет и людям не будет наплевать, на каком этаже жить…

– Думаете, она сгниет?

Шеф-редактор погладил подлокотники и помрачнел.

– А ты не веришь?

– Не знаю, – искренне ответил Савелий. – Как-то не думал об этом.

– А ты подумай. – Пушков-Рыльцев подмигнул. – И главное, верь. Чем больше нас будет верить – тем скорее наступит великий день. Правда, если он наступит – нам мало не покажется… Кстати, с Варварой я сам поговорю. Будете рулить вдвоем. Муж с женой, оба – журналисты, управляют собственным ежемесячником – это прекрасно!

Варвара, разумеется, запрыгает от счастья, подумал Савелий.

Старик меж тем внимательно следил за его лицом. Помедлил, затем начал говорить, тихо, почти стеснительно:

– Журнал – это все, что у меня есть. Было многое, но остался только журнал. Я хочу, чтобы он меня пережил. Мне не нужно, чтобы после моего ухода люди сказали: «Вот, был Пушков-Рыльцев – был журнал, нет Пушкова-Рыльцева – и журнала нет». Мне, дорогой Савелий, хочется, чтобы люди сказали: «Ого! Пушков-Рыльцев давно в могиле, а журнал его процветает!» Вот о чем я мечтаю, Савелий. Разумеется, у нас с тобой будет время для того, чтобы передать дела… Месяц или два я буду все время рядом. Помогать и подсказывать. Потом двинешь самостоятельно. Мы с тобой очень разные. Я – инакомыслящий, ты – лояльный. Но так даже лучше. Кое-кто, – старик состроил свою фирменную презрительную гримасу, – будет очень рад, что я ушел на покой и во главе журнала стоит мирный законопослушный гражданин… Только, парень, не будь слишком мирным и законопослушным.

– Это как? – спросил Савелий. – Как отличить просто законопослушного человека от слишком законопослушного?

– Сам поймешь, – отмахнулся старик. – А теперь иди. Только перед уходом пошарь в том шкафу, рядом с энциклопедиями… Там есть бутылки, одна полная, другая наполовину пустая – тащи сюда обе. Я сегодня ночью пить буду. Один. Любишь пить один?

– Нет.

– Ну и дурак.

Солженицын все кутался в свой лагерный бушлат, грозил пальцем из угла.

– Погоди, – сказал старик, когда Cавелий стоял в дверях. – А ты чего такой напуганный?

– А какой я должен быть? После услышанного?

– Эх ты, – снисходительно прохрипел Пушков-Рыльцев. – Веселись, дурак. Риск, ответственность, нагрузка – это и есть счастье! Если тебе доверяют – наслаждайся. Возглавить большое дело – все равно что невинность потерять. Такое бывает только один раз. И запоминается навсегда… Тебе, малый, надо не вздыхать и ужасаться, а праздновать. Понял?

– Да.

– Иди.

«Хорошо ему, столетнему и безногому, учить меня жизни», – раздраженно думал Герц, спускаясь в гараж.

Однако по мере продвижения лифта и изменения порядка цифр на экране – шестидесятый уровень, пятидесятый, сороковой – Савелий понемногу укрепился в мысли, что старик прав.

«Действительно, чего бояться? Подумаешь, журнал. Это же не оборонный завод. И кстати, перемены в судьбе давно назревали. Если откровенно, я сам их желал. При всей моей нелюбви к переменам, при всем стремлении к упорядоченности и стабильности я давно нуждался в новом и большем. Как пел тот странный музыкант сто лет назад? «Сны о чем-то большем»? Бывает, противишься чему-то большему, а оно само стучится в дверь.

Женюсь, да. Стану шефом. Настоящим журнальным боссом. Поселюсь на восьмидесятых, где солнце бывает минимум полдня в день. Я не карьерист – и не лез к новому и большему. Не карабкался, стиснув зубы, по чужим головам. Все произошло своим чередом. Значит, так тому и быть. Евграфыч, дьявол ветхий, все-таки мудр. Он титан, фигура, он во всем прав. Власть и влияние опасно вручать авантюристам с пылающим взором. Власть и влияние должны находиться в руках у трезвых рассудительных Савелиев».

Он вышел из лифта, лелея в себе новые ощущения. Как будто вдруг стал шире в плечах. И обоняние обострилось, и слух. Старая жизнь осталась в прошлом, впереди сверкала новая.

В огромном зале гаража было шумно, из широкого китайского «Майбаха» выгружалась, хохоча, группа раскрашенной молодежи – видимо, приехали из дансинга, чтобы продолжить активный отдых у кого-то в квартире. Динамики лимузина исторгали нечто дикое, будто целая армия шаманов молотила в бубны, упившись секретного шаманского зелья. Пританцовывающие девочки – блудливые мордашки, задорно торчащие сиськи из высококачественного вспененного силикона – увидели журналиста, издали мелодичные возгласы, помахали – присоединяйся, мол, дядя, у нас весело, смотри, какие мы открытые для всего нового и большего; гляди, какие у нас попки упругие, какие наши мальчики мускулистые; нам хорошо, пусть и тебе будет хорошо.

Савелий сурово улыбнулся и двинулся к своей машине. Надо сказать, ребята подозрительно благодушны и раскованны. Не иначе, мякоти обожрались. Нынешняя молодежь все-таки очень неосторожна, тут повсюду объективы…

«Праздник – праздником, журнал – журналом, но осторожность необходима», – сказал себе Савелий, вспоминая адрес Гоши Дегтя и настраивая автопилот.

Он давным-давно не был в гостях у старого товарища. Гоша жил далеко, практически на окраине, в районе с дурной репутацией, в старой башне для низкооплачиваемой интеллигенции. Визит к Гоше обещал угрозу личному психологическому комфорту. Лучше не ехать в сомнительное место на дорогой машине, а вызвать такси – и не автомат, а с живым водителем; очень дорого, зато безопасно.

«Ладно, – подумал Герц, – рискнем. Я шеф-редактор популярного журнала, зачем мне кого-то опасаться? Пусть теперь меня опасаются. Я теперь, если захочу, любую сволочь пропечатаю, тиражом в сто пятьдесят тысяч, с цветными фотографиями. В порошок сотру. Мой журнал называется «Самый-Самый», ясно? Вон, девки маются от безделья и здоровья юного – сейчас поманю пальцем, и любая все сделает, лишь бы ее портрет в моем журнале появился…»

Он вздохнул и тронул машину с места. «Зачем мне девки. У меня есть женщина, и я ее люблю».

7

– Я думал, ты не приедешь, – выдал Гоша Деготь вместо приветствия и неприятным жестом вытер мокрый рот. – Проходи пока на кухню. Подожди пять минут. У меня тут небольшая проблема.

Савелий кивнул и отправился, куда ему рекомендовали. Он устал, в голове слегка шумело. Его не удивили странности в поведении товарища. «Небольшая проблема» была на самом деле бывшей супругой Гоши. Усевшись за стол, покрытый нечистой скатертью – в центре на тарелке лежало огромное ярко-красное яблоко, рядом стояла початая бутылка коньяку, – Савелий услышал гневные возгласы.

– Подойди к зеркалу! – надсадно кричала женщина за стеной. – Посмотри на себя! Ты отвратителен!

Оппонент что-то неразборчиво бормотал. То ли клялся, то ли успокаивал.

– Все люди как люди! Приятные! Разносторонние! Кто марки собирает, кто запахи старинные! Всем весело, всем комфортно! Вон, у меня приятельница – на Луну летала! С «другом»! Красота, говорит, невероятная, и легкость во всем теле! На будущий год опять полетит! А ты? Чего тебе не живется? «Соседи» жизнь испортили? Да они сейчас везде! Забудь, выбрось из головы!

Она права, сказал себе Савелий. «Соседей» все больше. Теперь уже и на шестидесятых вовсю увлекаются. Это сразу заметно, когда сосед становится «соседом». Он тогда ежедневно рядится исключительно в лучшие одежды, и его жена даже собачку выгуливать идет только в вечернем платье. Или, наоборот, в мини-юбке и безумной раскраске наподобие грубого театрального грима.

– Встряхнись! – кричала женщина. – Ты знаешь кто? Ты – беззубый!

«А вот тут ты ошибаешься, – подумал Герц. – Он точно такой же зубастый, как и ты, уважаемая. И еще в сто раз зубастее. Ты же не читала его статьи. А я читал. Внимательно. Только ты, мадам, свои зубы норовишь в других вонзить. В первую очередь в мужа своего бывшего. А он, бывший муж, свои зубы не показывает, он ими грызет исключительно самого себя. Такова между вами разница».

– Ты скоро окончательно превратишься в бледного! Ты мне противен!

«А сама ты лучше, что ли? Визжишь, как электродрель. Найти бы твою кнопку да выключить». Савелий вздохнул.

– Чего притих? Стыдно, да? Молчишь?

«Конечно, ему стыдно. За тебя стыдно. Как же ему не молчать, если ты слова не даешь вставить».

– Все! Я ухожу!

«Давно пора. Иди. Подключись к «Соседям», там такое любят. Там скандал – это круто, это рейтинг. Это слава и подарки спонсоров».

Герц посмотрел в окно. XXII век мерцал и колыхался. Пространство, перечеркнутое вертикальными линиями стеблей, в вечерней полутьме на их поверхностях играют блики, меж стеблями – яркие огни, всех цветов, их тысячи, и парящие голограммы реклам, и бегущие по горбам эстакад машины, выше – вертолеты, еще выше – чернильные небеса.

Сто лет назад было иначе, подумал Савелий. О, дикое и жестокое прошлое! Кровавый зарешеченный ХХ век! Беспорядочный и форс-мажорный XXI! Суровые прямые люди, никаких семейных конфликтов, воплей, никаких изнеженных истеричек, никакого мещанского безделья и туристических поездок в места, где каждому гарантирована легкость во всем теле.

Мужчин часто тянет в прошлое. В те благословенные незамысловатые времена, когда можно было молча взять дуру за волосы и тряхнуть пару раз. Для упрочения личного психологического комфорта.

Или, продолжал размышлять Герц, перестаешь ее, допустим, кормить. День не кормишь, два, – на третий она уже совсем тихая и послушная.

Закрыв за своей благоверной дверь – вернее, это благоверная сама хлопнула ею, – Гоша вошел в кухню, шаркая. Сутулый, со слезящимися глазами. Выхватил с полки два стакана, налил в оба. Молча выпил. Покачал головой.

– Двадцать лет вместе. Двое взрослых детей. Девять комнат. Пятьдесят четвертый этаж. Чего ей не хватало?

Савелий молчал. Он не нанимался третейским судьей и не желал «работать» жилеткой для чужих слез. Все это уже происходило много раз.

Гоша опять налил себе и с нажимом произнес:

– Выпей.

Савелий перевел взгляд на красное яблоко. Оно было здоровым. Все остальное – скатерочка, дыхание сидящего напротив нетрезвого товарища, сам воздух кухоньки – больным.

– Я уже пил сегодня, – ответил он. – Больше не хочу. Зачем звал?

Гоша Деготь зажмурился и несколько раз глубоко вздохнул. Савелию стало его жаль. Все-таки, наверное, Гоша был боец и бился, как умел. Изо всех сил. Но вышло так, что силы кончились.

– Прости, – пробормотал Гоша. – Ничего особенно не случилось. Просто захотел… не знаю… посидеть, поболтать… Черт знает что творится… В общем… – Он встал, опять сел, схватился за бутыль, потом решительно ее отодвинул и посмотрел на Герца. Устало и затравленно.

– Тяжко тебе, – осторожно заметил Савелий.

Неожиданно Гоша злобно захохотал.

– Мне? Я в порядке. У меня есть вот это. – Он показал на бутылку. – Это тебе, Савелий, тяжко. У тебя этого нет.

– Не имею потребности.

Гоша сощурился:

– Это меня и пугает.

– Ты о чем?

– Выпей. С товарищем и коллегой. Выпей.

– Не буду.

– Выпей! – крикнул Гоша и сильно двинул к Савелию стакан. – Просто выпей, и все.

Несколько мгновений Герц сидел без движения, потом в два больших глотка исполнил просьбу.

– Доволен?

Гоша Деготь не сводил с него глаз. Процедил:

– Пока не знаю. Подождем.

– Ничего не выйдет, – усмехнулся Герц. – Я чистый.

Гоша молчал, тяжело сопел. Савелий вдруг расслабился – или алкоголь его расслабил, – хлопнул приятеля по плечу:

– Успокойся. Ты позвал меня проверить, не жру ли я мякоть стебля?

– Нет, – тихо ответил Гоша и опустил глаза. – Не за этим.

– Тогда зачем?

– Я же сказал: посидеть, поболтать.

– Тогда давай болтать.

– Мы уже это делаем.

Гоша ухмыльнулся. Взъерошенный, тощий, плохо выбритый. Жертва древней, как мир, болезни. «Будь я его женой, – подумал Савелий, – я бы тоже устраивал скандалы. И в конце концов ушел бы. В доме грязно. Пыль. Пахнет едой. Дурной, жирной едой. Когда в доме пахнет едой – это несовременно, это мешает персональному комфорту. Сколько пропивает этот бывший баловень фортуны, автор бестселлера «Я ваш сосед»? Алкоголь стоит больших денег. В наши времена пьянство – недуг богатых. Как триста лет назад – подагра. Бледные граждане не пьют водку, у них есть мякоть стебля».

– Кстати, – заявила жертва недуга богатых, – передай нашим, что я не пойду на банкет.

– Пойдешь, – отрезал Герц. – И не просто пойдешь. Ты пойдешь трезвый, в смокинге и с супругой. Все идут – и ты пойдешь.

Гоша покачал головой и грубо выругался.

– Пойдешь, – спокойно повторил Савелий и закинул ногу на ногу. – Таково распоряжение шефа.

– По хер мне распоряжения шефа, – так же спокойно парировал Гоша. – У шефа пластмассовая задница и резиновый желудок. Шефу сто лет, он живет в своем мире…

– Ошибаешься, – произнес Герц. – Теперь шеф – я. А мне всего пятьдесят, и моя задница натуральная.

Вопреки ожиданиям Гоша Деготь отреагировал вяло. Всего лишь молча кивнул. «Даже не поздравил, – подумал Герц. – Тоже мне, товарищ. Впрочем, что взять с пьющего?»

Он воодушевился и продолжил:

– Более того, господин Деготь, именно с банкета начнется твоя новая жизнь. Я загружу тебя работой так, что у тебя не останется времени на водку. Ты станешь моей правой рукой.

– А Варвара – левой, – тусклым голосом сказал Гоша.

– Нет. Варвара займется финансами.

– Ах да. Разумеется.

– Через два года ты переедешь отсюда в приличное место. Гарантирую. Допустим, в башню «План Путина». Куда-нибудь на шестьдесят восьмой. И это будет только начало. Мы перестроим работу. Мы станем более развлекательными, цветными и веселыми. Тираж поднимется. Рекламные поступления возрастут. Мы с тобой, дружище, оставим внукам резиденции в пятнадцать залов на восьмидесятых уровнях…

– Внукам? – иронично спросил Гоша, пододвигая к себе бутылку. – У тебя и детей-то нет.

– Надеюсь, будут.

– Что ж, отличный план. Варвара знает?

– Еще нет.

– Она будет рада.

– Я тоже так думаю.

– Только это ничего не изменит.

– А что должно измениться?

– Ничего, – сурово произнес Гоша. – Это я так. Нахожусь под впечатлением беседы с матерью моих детей. Женщины – особенные существа. Они никогда не хотят ничего менять. Они принимают мир таким, какой он есть. Они адаптируются. И требуют того же от своих мужчин. Ты очень изменился, Савелий. Я помню тебя другим. Ты был злой. Ты хотел что-то изменить. А теперь у тебя есть твоя Варвара, и она переделала тебя…

– Прекрати.

Гоша ухмыльнулся:

– Прекратить? Ты еще скажи, что я наношу вред твоему персональному психологическому комфорту.

– Не в этом дело. Просто Варвара тут ни при чем.

Гоша вдруг послушно кивнул:

– Ты прав! Извини. Варвара ни при чем. – Он провел ладонью по лицу. – Не слушай меня. Видишь ли, Савелий… Не знаю… Надо как-то… Я всегда тебя любил. Ценил и уважал. Я хочу, чтоб ты это знал. Я журналист, но я – неконтактный человек, одиночка, вокруг меня всегда было мало людей… У меня близких – дети… ты… и все. Понимаешь?

– Понимаю, но не до конца. К чему ты клонишь?

– Ни к чему! – крикнул Гоша. – Просто мне нужно, чтобы ты именно сегодня от меня это услышал.

– Что-то случилось?

– Ничего. Абсолютно ничего. Кстати, ты… В общем, прими поздравления.

– Я не хотел, – деловым тоном сказал Савелий. – Но старик настаивал.

– Старик – он, да… – пробормотал Гоша. – Он кого угодно… Ты – шеф, это прекрасно, это первоклассная новость… Это лучшее, что можно представить. Особенно сегодня. Это счастье. Это мне знак…

«Сколько он выпил?» – подумал Герц. Не удержался, протянул руку и взял яблоко. Тут же крупно вздрогнул – оно оказалось декоративным, пластиковым.

– Мне пора.

Гоша Деготь вздохнул:

– Посиди еще минуту. Просто посиди. Ты хороший человек, Савелий. Завтра все будет по-другому. Для тебя и для меня. Ты станешь шефом, а я… – он помедлил, – ну, тоже, наверное, стану кем-нибудь… В любом случае жизнь продолжается. Трава растет, контора пишет. Китайцы работают. Никто, так сказать, никому ничего. Ты прости меня, ладно?

– За что?

– За все. И жену мою прости. Она немного несдержанная женщина, но она права. Я слабак, сам себя загнал в угол.

– Поедем со мной, – предложил Савелий. – Переночуешь у меня. Ты мне совсем не нравишься. Напьешься сегодня – утром будешь страдать. А завтра – тяжелый и важный день.

– Не волнуйся, – твердо сказал Гоша. – Все будет хорошо. Варваре привет передавай.

В дверях он схватил Герца за плечи, сильно рванул к себе и обнял. От друга пахло потом, коньяком и соевым соусом. Савелий осторожно провел ладонью по худым вздрагивающим лопаткам.

– Держись. Завтра все изменится.

– Знаю, – тихо ответил пьяный товарищ. – Еще как изменится.

Через пять минут Савелий, мучимый виной – ему казалось, что он слишком мало сделал, чтобы приободрить унылого выпивоху, – позвонил Гоше из машины.

– Ты точно в порядке?

– Более чем! – Голос звучал бодро, трезво и даже немного грубо. – Знаешь что? Ты, уважаемый господин шеф-редактор, за меня не переживай. Ты за себя переживай.

Савелий обескураженно попрощался, посмотрел на часы и прибавил ход. Все-таки алкоголики – тяжелые люди. Говорят, сейчас даже модно иметь в друзьях настоящего хронического алкоголика. Говорят, такие, если очень много выпьют, начинают в собеседника пальцем тыкать и говорить неприличные, но, в общем, правдивые вещи. Или плачут и бессвязно объясняются в любви. Или начинают признаваться в дурных поступках, совершенных, предположим, пятнадцать лет назад.

До ближайшей скоростной эстакады было около трех километров темной, в ямах и лужах, дороги меж старых домов эпохи начала высотной застройки. Герц сообразил, что даже для этого района, неблагополучного, сплошь заселенного бледнейшими, здесь как-то слишком темно. Словно произошла авария и уличные фонари разом выключились. Мелькали группы людей – все почему-то прижимались к стенам. Только мужчины: темная одежда, капюшоны, поднятые воротники, руки в карманах. Почти все курят. Лица бледные. Кто-то отделился от остальных, торопливо перебежал дорогу.

– Ах ты, черт трущобный, – выругался Савелий, выворачивая руль и предчувствуя нечто дурное, впрямую угрожающее личному психологическому комфорту.

Тут же предчувствия сбылись: впереди и сбоку ослепительно сверкнуло бело-желтым, вспышка озарила улицу на сотню метров вокруг, и оказалось, что людей, прижавшихся к стенам, очень много – может быть, несколько сотен. Спустя мгновение донесся звук взрыва. Машину тряхнуло, но Герц не потерял управления. Затормозил, всмотрелся. Секунду или две ничего не происходило. Потом сверху косо надвинулась тень. Что-то огромное медленно опускалось, загораживая небо и дальние огни. Герц, ничего не понимая, инстинктивно втянул голову в плечи. Тень изогнулась, накрыла собой все. Стебель, понял Савелий, они валят стебель! Земля дрогнула, звук удара был протяжный и неприятный. Узкое чешуйчатое тело рухнуло поперек дороги в двух десятках метров от капота. Асфальт лопнул, вздыбились обломки, мелкая пыль взлетела в воздух.

Люди побежали еще до того, как трехсотметровая змея перестала колебаться. Взревели моторы, из переулков вылетели автомобили с выключенными огнями. Никто не подавал голоса, слышался только бешеный топот многих ног. На Герца не смотрели. Кто-то упал, другой спортивно через него перепрыгнул. Вообще большинство бегущих демонстрировали отменную физическую форму, и заметна была организованность: по мере приближения к поверженному стеблю толпа разделилась на примерно равные группы – машины устремились к верхушке, пешие облепили середину. Взревела портативная пила, потом еще одна, и еще – дребезжащие визги слились в дикий хор.

Герц сидел не шевелясь, загипнотизированный зрелищем. Однако его привели в чувство: подскочили двое широкоплечих, с железными трубами наперевес, и несколькими точными ударами разбили ему передние фары. У Савелия хватило ума не покидать безопасный салон, а злодеи явно преследовали чисто практические цели – ликвидировав помеху, бегом присоединились к остальным.

Выполнив свою работу, пильщики подхватили инструмент и рванули прочь, в темноту. Навстречу им неслись другие, с ведрами и даже архаичными одноколесными тачками. Замелькали тесаки, топоры и лопаты. Полные ведра передавали по цепочке. Иные, подхватив на руки большие, оплывающие куски мякоти, тут же погружали в них лица, это выглядело отвратительно.

В домах одно за другим зажигались окна. Спустя несколько минут верхушку оприходовали, и черные машины, взвыв моторами, растворились во мраке. Пешая толпа быстро редела, унося с собой полные ведра, тазы и бочонки. Вдалеке уже хрипели милицейские сирены, с запада приближались вертолеты, гоня перед собой конусы прожекторного света. Стебель был растащен, остались только бесформенные сегменты коры и длиннейшие белесые волокна – те самые, уникальной структуры, благодаря которым живая антенна всегда стояла вертикально, сгибаясь лишь под сильным ветром. Среди остатков теперь бродили, оскальзываясь, помятые существа из числа неорганизованных: распихивали мякоть по карманам, в убогие пакеты и мешки и одновременно глотали, давясь, размазывая бурую массу по щекам, облизывая пальцы, жмурясь и воровато содрогаясь.

Герц пришел в себя и стал разворачивать машину.

Вертолеты приближались, но у него был шанс. Он выжал из мотора все, что мог, моля Бога, чтобы в темноте не задавить зазевавшегося травоеда, и через несколько секунд был уже далеко. На перекрестке догадался снизить скорость. Осторожно свернул, на ближайшем светофоре добропорядочно нажал на тормоз. В зеркале увидел, как несется к месту преступления целая стая мощных милицейских броневиков. Над головой прогрохотала вторая группа вертолетов – на этот раз телевидение.

Выбрался, подумал Савелий и едва не вскрикнул от неожиданности: к прозрачному колпаку снаружи приникло перекошенное страхом лицо.

Он не сразу сообразил, что это женщина. Даже почти девчонка. Очень нарядно одетая и очень испуганная.

Огляделся. Ничего подозрительного не обнаружил. Для злодейской засады место не подходило, повсюду горели фонари, на ближайшем столбе висела гроздь милицейских видеокамер. Открыл дверь. Тяжело дыша, девчонка влезла, головой вперед, явно не заботясь о том, как выглядит со стороны. Подобрала длинные ноги, прижала к плоскому голому животу крошечную сумочку.

Загорелся зеленый, Герц тронул.

– Кошмар, – выдохнула пассажирка и засмеялась.

Только молодые и цветущие девочки умеют так быстро переходить от испуга к веселью. Савелий тут же расслабился, а когда выскочил на трассу, где можно было включить автопилот, высвободить руки и напиться воды «Байкал экстра-премиум», тоже усмехнулся. Появление загадочной незнакомки с круглыми коленями, едва восемнадцати лет, явно можно считать финальным аккордом сумасшедшего дня. Это был его, Герца, приз.

– Спасаетесь бегством? – осведомился он.

– Ага, – дружелюбно ответила девчонка. – Спасибо вам.

Очень приятная, решил Савелий.

– Куда путь держите?

– Куда-нибудь. Отсюда! Я такого кошмара давно не видела.

Герц изловчился и состроил гримасу глубокого недоумения.

– Какого кошмара?

– Ну, вертолетов… и прочего.

Он спросил, что, собственно, произошло, зачем и откуда вертолеты, и получил сбивчивый рассказ о поваленном стебле.

– Это был ужас! – восклицала юная леди, перехватив у него бутылку с водой. – Вы бы это видели! Толпа черных ниндзя с ведрами! Пять минут – и осталась одна кора!

Рассказывать она не умела. Медленно подбирала слова, и всякий раз найденное слово оказывалось самым скучным, грубым и простым.

Финал экспрессивной новеллы совсем не понравился Герцу. Его спутница сунула руку в сумочку и достала изрядный кусок мякоти, завернутый в пластиковую гигиеническую салфетку.

– Вот, – важно заявила девчонка. – Это она и есть.

– Стоп, – нахмурился Савелий. – Мы так не договаривались. Я не желаю на это смотреть. Откройте окно и выбросьте.

– Да ладно вам. Ее все едят.

– Во-первых, не все, – твердо возразил Савелий. – И даже не большинство. Во-вторых, я могу быть милиционером. В-третьих, это просто неприлично. Такая хорошая культурная женщина…

– Ладно вам. Какой вы милиционер. Вы какой-то известный тип, архитектор, что ли… В общем, шишка… Я вас видела. По телевизору.

– Это было давно, – мирно ответил Герц. – И я не архитектор.

– Но и не милиционер! Я слышала, все, эти… знаменитые… жрут мякоть. Только не сырую. Концентрат, в таблетках.

Савелий пробормотал:

– У вас обширные познания.

– Не издевайтесь.

– А вы уберите дрянь. За ее хранение вас могут посадить в тюрьму. И меня заодно.

– За траву не сажают.

– Вам виднее.

– Я серьезно. – Девчонка понюхала содержимое салфетки.

Стало ясно, что она большая любительница. При том что Герц точно знал: сырая мякоть не имеет запаха.

– За траву не сажают, – повторила младая травоядная. – Мне «друг» говорил. Он там был. В тюрьме. Уже давным-давно за траву никто не сидит. Наоборот – там ее едят. Все. И охрана тоже.

– Не может быть. Тюрьмы подключены к проекту «Соседи», там везде объективы…

– Везде, да не везде, – взросло возразила девчонка.

– Значит, у вас есть «друг»?

– Как же без «друга» приличной девушке?

– Вот как.

– Между прочим, он приятный. Пальцем меня не трогает. Он меня всему научил.

– И траву есть – тоже научил?

– А что такого? – с веселым вызовом воскликнула девчонка. – Я вижу, вы хоть и архитектор, а совсем темный дядя. Вы знаете, как ее правильно жрать?

– Употреблять, – поправил Герц.

– Употребляют, – снисходительно, по слогам сказала его спутница, – наркотики. А траву – жрут. Знаете, как ее жрут?

– Понятия не имею, – твердо произнес Савелий. – А что, есть особые хитрости?

– А как же. Вас как зовут?

«Она первая начала», – сказал себе Герц и представился.

– А меня – Илона. Будем знакомы. Кстати, это… Спасибо вам.

– Пустяки.

– Если бы не вы, я бы уже сидела в изоляторе. Пришлось бы звонить Моисею. Он бы, конечно, сразу меня вытащил, но потом… – Девчонка вздохнула. – Он, это… не любит, если я попадаю во всякие истории. Он любит, чтобы все было тихо.

– Я его прекрасно понимаю. Куда вас отвезти?

– А никуда не надо. Могу выскочить прямо здесь. Возьму такси. Денег, правда, нет… Но я знаю ребят, которые отвезут по дружбе.

– Хотите – я вам одолжу.

Девчонка рассмеялась:

– Эх вы. Давать в долг нельзя! Это настоящее преступление. В сто раз хуже, чем хранить мякоть стебля. За такое как раз могут в тюрьму. И меня, и вас.

Пятисложное слово «преступление» далось ей с большим трудом.

– Мелкие суммы разрешены, – внушительно возразил Савелий. – Одиннадцатая поправка к Конституции.

– Ну, я в этом не понимаю. И в долг брать не буду. Я никому ничего не должна. Я бы закурила, вот.

– Курите, – разрешил Савелий.

– Нет, – твердо сказала девчонка. – В вашей машине не курят. Это сразу чувствуется. Я, между прочим, не какая-нибудь… У меня своя порядочность есть.

– Вы хотели меня научить. Насчет травы.

Девчонка подумала, посмотрела на Герца и серьезно заявила:

– Если вас до сих пор не научили, я не хочу быть первой. Пусть вас учит, это… кто-нибудь другой. Я вас научу – вам понравится. Вам понравится – вы начнете жить совсем другой жизнью. Это серьезное дело.

Савелий кивнул:

– Я готов. Я люблю серьезные дела.

Девчонка улыбнулась:

– Ну вас к черту. Не буду.

Помолчали. Он смотрел на дорогу и на спутницу. Она – в боковое окно.

– В двух словах, – мягко попросил Герц. – Чисто теоретически.

– Лучше на практике.

– Исключено. Ограничимся вводной лекцией. Я весь внимание.

Девчонка опять засмеялась:

– Сколько вам лет?

– Пятьдесят.

– И вы про это ничего не знаете?

– Клянусь.

– О Боже. А еще архитектор. В общем, слушайте. Главных правил всего три. Первое правило: вода. Если вы едите траву, вам надо пить воду. Чем больше, тем лучше. Не чай, не кофе, не сок – только чистую воду. Съели дозу – сразу пейте. Много пьете – много радуетесь.

– Ясно, – кивнул Савелий.

– У вас вон, на заднем сиденье, пять или шесть бутылок дорогой воды. Вы тоже много пьете. Сейчас все непрерывно пьют воду. Потому что модно. Чтобы знали, эту моду создали те, кто жрет мякоть стебля.

– Не может быть. А какая связь?

– Очень простая. Пьют все. И те, кто жрет траву, и те, кто не жрет. Поэтому тот, кто жрет, не привлекает к себе… ну, внимания. Поняли хитрость?

– С ума сойти. Вот оно как.

– Второе правило: надо различать движняк и отходняк…

– Я не запомню, – озабоченно перебил Савелий. – Это надо записать.

Девчонка усмехнулась:

– Тут нечего запоминать. Сначала у вас движняк. Все очень весело. Особенно – двигаться. Ходить пешком. Общаться – неохота. Лениво. Зато секс – в самый раз. Секс, кстати, очень интересный…

– Чем же?

– Ну… – Инструкторша закинула ногу на ногу и задумалась. – Это так просто не объяснить. Сами поймете. В общем, движняк длится где-то двенадцать часов. Смотря какая доза. Потом надо лечь и поспать. Проснулись – наступает отходняк. Он еще лучше, чем движняк. Ничего не хочется. Даже секса. Как проснетесь – сразу надо хорошо напиться воды. И потом у вас есть еще целый день, пока не отпустит…

– Целый день чего?

– Отходняка.

– И что надо делать в этот день?

– Ничего. А вы и не сможете ничего делать. Я же сказала: ничего не хочется. Даже телевизор смотреть лениво. Вы сидите, или лежите, или стоите – и имеете, это, радость в чистом виде.

– Ага. Я понял.

– Ну, – девчонка вздохнула, – теперь вы все знаете.

– А третье правило?

– Да. Вот дура. – Спутница Герца тряхнула головой. – Башка не варит. Это потому что понервничала. Третье правило – насчет еды. Если вы жрете мякоть, вам можно не кушать обычную еду. Вообще. Потому что не хочется. Мякоть – сама по себе еда. Чистые, это… слово забыла… Калории, вот! Одна ложечка – запас энергии на двое суток. Но некоторые кушают. По привычке или просто обжоры. Вот если вы едите – вам можно все, кроме животной пищи. Мясо – нельзя. Вообще ничего жирного. Рыбу тоже.

– Почему?

– Потому что оно просто не полезет. А если сможете прожевать и проглотить – оно, как это слово… не переварится. Организм не примет, короче говоря. Мясо едят только эти, – девчонка брезгливо указала пальцем вверх, – людоеды. Которые траву не жрут из принципа. Всякие чистенькие с верхних этажей. Кто не умеет радоваться.

– Выходит, я тоже людоед?

Травоядная вздохнула, сменила позу и изучила Герца с ног до головы.

– В принципе да. Но вы хотя бы не конченый.

– Спасибо, – усмехнулся Савелий. – А как выглядят конченые людоеды?

– Сами знаете, – запальчиво ответила девчонка. – Вы среди них живете. Восемьдесят первый или второй этаж, угадала?

– Шестьдесят девятый, – ровным голосом отрекомендовался Герц. – Но работаю на восемьдесят третьем.

– Самое гнездо! Все едят мясо. Все злые и угрюмые. Работают. Суетятся. Другим жить мешают. Не умеют радоваться.

– Ну, я-то умею.

– Это вам так кажется! Людоед не может радоваться. На то он и людоед. Радовать может только то, что само из земли к небу тянется. И никому не мешает.

– Хорошо сказано. – Герц уважительно кивнул. – Дорогая Илона, беседа с вами, так сказать, заронила в меня…

– Ладно вам. – Девчонка стеснительно улыбнулась. – Я все поняла. Извиняюсь. Мне все говорят, что я много болтаю.

– Через две минуты я сворачиваю с шоссе.

– Тогда остановите на повороте. Вот вам мой телефон. Только это… обязательно позвоните, хорошо? Все от зависти сдохнут, когда узнают, что у меня есть знакомый архитектор.

Она бросила на Герца приязненный взгляд.

– Погодите. – Савелий выключил автопилот и притормозил. – Я слышал, если употреблять траву – нельзя пить алкоголь.

– Почему? – удивилась девчонка. – Можно. Только немного. Если выпить много – тогда будет плохо. А чуть-чуть вина или пива – пожалуйста. Только это бесполезно. Зачем пить вино, если и так хорошо?

– Чтобы было еще лучше.

– Вы смешной. Вы должны просто попробовать. Один раз.

– Я никому ничего не должен.

– Я не о том. – Юная травоядная небрежно отмахнулась. – Если вы жрете траву, – на последнем слове она сделала ударение, словно речь шла о фазанах, фаршированных черной икрой, – вам так хорошо, что лучше некуда. Ясно?

Она выскользнула из машины. Наклонилась к окну, прощально улыбнулась. Кинула на сиденье сверток.

– Это вам. На память. Не сожрете – потом вернете.

Съезжая с эстакады, Герц притормозил, повел рулем, заставив автомобиль прокатиться вплотную к ограждению, и швырнул подарок в темноту.

Разумеется, камеры слежения все подробно зафиксируют: и номер машины, и лицо водителя. Завтра же в банковской распечатке обнаружится списание огромного штрафа за избавление от мусора вне специально отведенного места. Но сам криминальный груз улетит вниз, с огромной высоты, по пути его отнесет ветром, и он приземлится где-нибудь в мрачном сыром переулке – хорошо бы прямо под ноги бледному обитателю самых нижних уровней. На глаз там было граммов сто, можно жрать два месяца.

А девка совсем непростая, если так небрежно рассталась со столь внушительным количеством отравы; безусловно, «друг» Моисей снабжает ее чем-то более интересным, нежели сырая субстанция…

«Бог с ними, – решил он. – Каждый живет, как умеет. Каждый жрет, что хочет. Проклятая зеленая напасть перевернула всю нашу жизнь. Молодежь уже и не подозревает, что когда-то все было иначе. Люди не ползали, как лесные букашки, у подножия растений. Молодежь не понимает, до какой степени мы унижены. Мы считали себя царями природы – и природа жестоко посмеялась над нами. Поставила на место. Теперь нам остается только смотреть, как с пеной у рта дискутируют в прямом эфире высоколобые академики».

На днях, вспомнил Герц, некие самородки скандализировали общественность, расклеив на пятидесятых уровнях листовки с изложением новейшей концепции: трава якобы выведена сто пятьдесят лет назад, в тайных лабораториях КГБ, с целью решения продовольственной проблемы (да, господа, была в России и такая проблема), но впоследствии гениальное изобретение засекретили, – ведь сытый человек плохо подчиняется приказам тиранов. Однако группа энтузиастов на свой страх и риск сохранила часть семян для будущих поколений, и вот упомянутые семена каким-то образом попали в почву и проросли: таким образом, нынешним гражданам страны следует питаться и ни о чем не переживать…

«Очень это по-нашему: выписать себе индульгенцию от лица мертвых предков, – досадливо подумал Савелий. – Бог с ними, Бог с ними. Переживем».

8

Савелию всегда нравилось его жилище. Удачная планировка, приятная аура. А приходить сюда вечером, после насыщенного событиями дня, было совсем хорошо. За долгие годы хозяин дома все здесь наладил наилучшим образом. В любой точке квартиры любой нужный предмет пребывал на расстоянии вытянутой руки. Начиная от старинных бумажных книг (десяток таких он в юности получил в подарок от Гарри Годунова) и заканчивая несколькими, тут и там вмонтированными в стены, шкафами с запасами охлажденной воды «Байкал экстра-премиум». Но сейчас Герц огляделся с иронией. Квартирка – да, уютная, но никак не соответствует статусу шеф-редактора популярного журнала. Шеф-редакторы популярных журналов не живут столь скромно. Шеф-редакторы популярных журналов не используют пластиковых табуретов, и у них не путаются под ногами задумчивые, морально устаревшие киберпылесосы, вдобавок страдающие хроническими программными сбоями. Наконец, в апартаментах шеф-редакторов популярных журналов никогда не пахнет едой.

Он пнул ногой киберпылесос – хотел дружелюбно, получилось раздраженно, – и глупый робот, поскрипывая, обиженно укатил в свой угол, не успев до конца собрать пыль с туфель шеф-редактора.

Еще утром туфли казались Савелию эталоном элегантности, сейчас умиляли неважным качеством выделки кожи.

Голос невесты шеф-редактора донесся издалека, информируя о ее занятости.

Герц нашел ее в будуаре. Варвара сидела перед зеркалом и программировала галлюцинаторный макияж. Сейчас сверхмодная штука работала в режиме «Барби»: Варвара, от природы брюнетка с белой кожей и подвижным треугольным личиком, выглядела живой куклой: губки бантиком, глазки-блюдечки, ресницы, румянец и тяжелая масса густых каштановых волос.

– У нас пахнет едой, – заметил Савелий.

– Это потому, – ответила сосредоточенная Варвара, – что я сейчас готовила еду.

– Мы договаривались, что в доме не будет пахнуть едой.

– Извини. – В голосе невесты не слышалось раскаяния.

– Едой должно пахнуть только на кухне, – наставительно произнес Савелий, – и только во время ее приготовления.

– Мне нечего тебе возразить, дорогой.

Ладно, подумал Герц и не удержался от замечания:

– Тебе не идет кукольная внешность.

– Знаю. Но я должна попробовать все режимы.

– Я бы понял, если бы ты была прыщавой, косоглазой и длинноносой.

Варвара усмехнулась:

– По статистике, основные покупатели этой новинки мужчины. Женам дарят. Представь: сейчас ты обнимаешь блондинку, а через двадцать минут уже шатенку…

– На первый взгляд заманчиво, – живо отреагировал Савелий. – Но со временем от таких фокусов можно сойти с ума.

– Ты не сойдешь, – уверенно ответила Варвара. – Ты крепкий дядька. Смотри, тут есть режим «сексуальная рыжая стерва»! И даже «леди-драйв»!

– Интересно. А что такое «леди-драйв»?

– Понятия не имею. Хочешь, попробуем?

– Нет, – подумав, ответил Герц. – На сегодня с меня достаточно драйва.

– А через месяц появится модель, адаптированная для мужчин. Я тебе куплю. Нажимаю кнопку – и ты у меня широкоплечий блондин с римским носом! Потом опять нажимаю – и ты жгучий латинский мачо, волосатый, смуглый, с ярко-красными губами и такой, знаешь, мускулистой, немного жирной шеей…

– Ага. Или, допустим, восторженный нежный мальчик. Студент-практикант с оранжевой гривой и улыбкой полукретина.

Варвара прервала свое занятие и обернулась:

– Ты о чем?

– Сама знаешь, – спокойно произнес Савелий, падая в кресло и вытягивая ноги.

– О Боже, ты ревнуешь.

– Он, конечно, мальчик, а я всего лишь крепкий дядька, но…

– Ты ревнуешь! Решил, что мне понравился наш новенький.

– Давай не будем формулировать столь сильно. – Савелий поморщился. – Иначе я кое о чем тебе напомню.

– Например?

– Я же говорю, давай не будем.

– Нет уж, теперь говори.

– Ну тебя к черту.

– Говори немедленно.

Савелий потянул носом. Едой действительно пахло. Какими-то вареными овощами. Варвара не отличалась талантами в кулинарной области.

– Сколько было парнишке, с которым ты ездила в Петербург? Нырять в развалинах Эрмитажа? Двадцать девять?

– Тридцать четыре. И что? Это было давно.

– Тридцать четыре. Черт побери. Тридцать четыре. О чем вы с ним говорили? О подгузниках? О шоколадных конфетах? Мне сказали, что он абсолютно бледный. С ног до головы. Бледнее некуда.

Варвара подбоченилась. Она была в этот момент элегантная, под мальчика стриженная, с огромными пепельно-серыми глазищами.

– Да, это было. Да, я встречалась с юношей тридцати четырех лет. Да, у него в голове не было ничего, кроме подводного плавания. Да, он был дико бледный. Он и сейчас бледный. И будет бледным. Да, да, да. А теперь скажи: какое тебе до этого дело? Он был тонкий и печальный. Он писал поэму.

Герц кивнул:

– Прости. Это все меняет. Конечно. Поэма! Тридцать четыре года. Подводное плавание. Тонкий и печальный.

Варвара вскочила. Это у нее всегда хорошо получалось: резко вскочить. Бросилась вон. В дверях обернулась. На этот раз волосы огненного цвета и нос с горбинкой. Очевидно, задействован режим «сексуальная рыжая стерва», сообразил Савелий.

– Если хочешь знать, я до сих пор ему звоню. Он дописал свою поэму. Почти. И еще одно… – Лицо Варвары стало злым. Видимо, режим «сексуальная рыжая стерва» предусматривал гневное сверкание глаз и презрительную кривизну верхней губы. – В отличие от тебя он никогда в жизни не жрал зеленую дрянь. А ты глотаешь каждое утро.

Савелий кивнул.

Возразить нечего. И незачем. И неохота.

Шеф-редакторы ведущих журналов не унижаются до скандалов. Они – полубоги. Они управляют скандалами, создают их и на этом зарабатывают, но сами не участвуют. Это неприятно, это вредит их персональному психологическому комфорту.

– Варвара! – позвал он. – Прости. У меня сегодня эмоциональная перегрузка.

Из соседней комнаты донеслось:

– С утра ты был в порядке.

– Это было с утра.

– Если ты перегружен, зачем пришел сюда? Шел бы сразу к участковому психотерапевту.

– Вообще-то я хотел видеть тебя. А никак не участкового психотерапевта.

– Хорошо, – сказала Варвара, – я тебя прощу. Но не прямо сейчас. Сейчас все равно не получится. И не хочется.

– А чего тебе сейчас хочется?

– Пройтись. Одной. Посидеть где-нибудь и подумать.

– Не уходи, – попросил Савелий. – У меня есть для тебя важная новость.

Варвара опять появилась в дверном проеме. Уже без макияжа. Герц увидел, что его подруга печальна. И очень красива.

– У меня тоже есть новость, – сказала она. – И моя новость важнее твоей.

– Ого! А откуда ты знаешь, чья новость важнее?

– Я не сказала, что знаю, – спокойно ответила Варвара. – Просто моя новость самая важная.

– Вот как.

– Я беременна.

Она развернулась и ушла.

Иногда сидишь на шестьдесят девятом этаже, уединенно, в начале ночи, в своей комнате, выключив свет, в центре дивана, раскинув в стороны руки, и смотришь в окно. За окном покачиваются гигантские стебли, появившиеся неизвестно откуда неизвестно зачем (хотя предположения есть). Сидишь, и в голове как бы плещется теплая мыльная вода. Шестьдесят девятый – забавный этаж. Ты не наверху, но и не внизу. Однако и не между, не в середине. Начинаешь вычислять точное местоположение и после некоторых усилий – не слишком изнурительных – понимаешь, что ты в трех четвертях от самого низа и немногим более чем в одной четверти от самого верха. Если бы ты был тщеславным и самолюбивым, это бы тебя обрадовало. Но ты не тщеславный, ты не подсчитываешь, сколько людей пребывают ниже тебя и сколько – выше. Ты просто намерен точно выяснить свое местонахождение. Не относительно тех, кто выше или ниже, а относительно себя самого.

В этом, черт побери, весь фокус: определить свое место относительно себя самого.

Относительно других – все очень понятно. Внизу землекопы, сверху конструкторы ракетных двигателей (хотя бывает и наоборот). Внизу глупцы и бездельники, вверху, у самых облаков, – титаны мысли и трудолюбия.

Однако ты не желаешь определять свои координаты относительно гениев или дураков. Ты сам себе дурак и сам себе гений. Зачастую одновременно. Ты не хочешь смотреть на других. Всегда есть какие-то другие. Всегда кто-то выше и всегда кто-то ниже. Если все время думать о других – тех, кто выше или ниже, – однажды можно перестать существовать.

Чтобы понять, что ты существуешь, надо в начале ночи устроиться в своей комнате, выключив свет, в центре дивана, раскинув в стороны руки, и посмотреть в окно.

Савелий сидел, может быть, полчаса, наслаждаясь неподвижностью, пока не понял, что ему нестерпимо хочется разрешить себе принять капсулу. Добавить чистой радости. В конце концов, сегодня был большой и трудный день. Исторический. Множество новостей. «Где мои капсулы? Где моя мякоть стебля, где благословенная седьмая возгонка? В пиджаке, в надежном внутреннем кармане».

Встал. Хотелось пить. Хотелось вполголоса пропеть гимн самому себе. У каждого государства есть официальный гимн – почему же отдельно взятому человеку не иметь простую торжественную песенку? Чтоб изредка дудеть про себя, для вящего воодушевления?

«Мне пятьдесят два года, и я, прямо скажем, не последний человек в этом, прямо скажем, не последнем городе. У меня будет ребенок. У меня будет большое дело. Тридцать подчиненных сотрудников. На меня ляжет ответственность. Где мои капсулы?»

Пиджак был в коридоре. Висел у входной двери. Висел странно: одна пола намного ниже другой.

Подошел, обшарил карманы. Да, конечно. Совсем забыл. Подарок сумасшедшего. Священная Тетрадь. Кстати, великолепная дорогая полиграфия, сверхтонкий негорючий пластик, переплет одновременно скромнейший и шикарный.

Раскрыл. Буквы, казалось, были подсвечены и слабо шевелились, меняя очертания, а иные даже будто норовили выпрыгнуть из строки. Это тоже знакомо, усмехнулся про себя Герц. Мнемонический шрифт. Два раза посмотрел – считай, навсегда запомнил. Однако в Храме Божия Стебля дело налажено серьезно.

Он прочел:

«И СКАЗАЛ БОГ: ВОТ, Я ДАЛ ВАМ ВСЯКУЮ ТРАВУ СЕЮЩУЮ СЕМЯ, КАКАЯ ЕСТЬ НА ВСЕЙ ЗЕМЛЕ, И ВСЯКОЕ ДЕРЕВО, У КОТОРОГО ПЛОД ДРЕВЕСНЫЙ, СЕЮЩИЙ СЕМЯ; ВАМ СИЕ БУДЕТ В ПИЩУ».

Часть 2

1

– Очень хочется пить, – сонно пробормотала Варвара и осторожно повернулась на другой бок.

– Сейчас, – прошептал Савелий и встал.

Нашарил на прикроватном столике стакан с водой. Жена приподнялась, не открывая глаз, протянула розовую руку. Выпила и со слабым удовлетворенным стоном упала головой в подушки.

Савелий вышел из спальни. За спиной бесшумно сомкнулась китайская звуконепроницаемая дверь. Новинка обошлась в большие деньги, но не важно. Скоро такие двери будут стоять во всей квартире. Через полгода на свет появится Герц-младший. Пора готовить дом к появлению нового живого существа.

В ванной включил режим подачи ледяной воды: она пошла того пограничного градуса, когда из крана вот-вот начнет выходить натуральный снег.

Вгляделся в зеркало. Будущий папаша выглядел неплохо, но бегущая поверху строка безжалостно оповестила об увеличении числа мимических морщин (плюс 0,025 % за сутки) и падении индекса влажности кожи (минус 0,003 % за сутки). Обвисание верхних век – плюс 0,007, коэффициент дряблости – плюс 0,014, итого общий темп старения выше среднего на 4,5 % и выше индивидуального расчетного на 2,77. Дальше пошел список рекомендуемых процедур, Герц не стал его изучать. «Да, старею, ничего удивительного. Кто работает, тот изнашивается».

Осмотрел зубы, позавчера заново покрытые красным лаком. Выхлебал литр «Байкал-экстра-премиум-люкс», умылся тщательно и поспешил в кабинет.

Достал из ящика стола зеленую горошину, проглотил.

По утрам медлить нельзя. Перескочишь незаметно для себя границу между состояниями – считай, день пропал. Отходняк коварен и накрывает быстро. Вроде бы минуту назад ты был бодр, планировал принять очередную капсулу, одеться и пойти по делам – и вот уже ничего не планируешь, не одеваешься и не идешь, а зависаешь, как бы в паузе между предыдущей секундой и последующей, где-нибудь возле окна, под лучами солнца; незачем планировать, некуда идти, и так все хорошо.

Но занятому мужчине, сыну XXII века, отходняк не нужен. Вернее, нужен, конечно, – все знают, что отходняк гораздо приятнее, чем движняк. Именно отходняк и есть радость в чистом виде, ничем не замутненное, рафинадное удовольствие от жизни. Но те, кто предпочитает второе состояние, очень быстро превращаются в конченых. Иным достаточно нескольких месяцев. Активные современные мужчины не злоупотребляют вторым состоянием. Они жрут мякоть стебля каждое утро, и весь день пребывают в движении.

Особенно хороша в таких случаях возгонка не ниже седьмой.

Савелий Герц, шеф-редактор журнала «Самый-Самый», употреблял девятую и десятую.

Завтракать не стал. В принципе девятая возгонка позволяет есть даже мясо. Правда, в небольших количествах. Чтоб никто не заподозрил. Вообще все степени очистки мякоти выше седьмой – настоящий прорыв. Хочешь – ешь жирную пищу. Хочешь – пьешь алкоголь. Хочешь – работаешь. Можешь даже сделаться мрачным, угрюмым и злым. Только вся твоя работа, и угрюмость, и злость происходят снаружи. А внутри – радость в чистом виде, вся, до последнего грана, принадлежащая тебе и никому больше.

Вместо завтрака он выпил еще два бокала «премиум-люкс» и принял ванну с тоником. Когда содержимое капсулы стало действовать, – закрыл глаза, задержал дыхание и погрузился с головой. Каждый продвинутый травоед знает: первая минута – самая интересная. Внешнее стремительно отходит на дальний план. Остается только безудержное веселое любопытство к самому себе. К внутренним процессам, к физиологии. Ощущаешь вибрации каждой клетки. Бег крови: по артериям – горячими резкими толчками, по венам – медленно и сладко; так густой крем ползет через кондитерский шприц.

Чувствуешь рост ногтей и волос. Точно знаешь, какая из многих десятков ресниц выпадет сегодня днем.

Нервы гудят, как провода под током. Все удивляет и забавляет, вплоть до накапливания пота в железах.

Вынырнул, вдохнул. Рассмеялся беззвучно. Это первое состояние, о травоядные братья мои. В народе его называют «движняк». Это девятая возгонка. Она стоит каждого рубля из потраченных тысяч.

В последний раз взял оптом, полугодовой запас: сто восемьдесят капсул. Со скидкой. Предлагали по дружбе, но Герц не любил «друзей» и всегда платил наличными. Впрочем, «друзья» не настаивали. На то они и «друзья» – одно сплошное дружелюбие. Или, наоборот, пуля в спину.

Впрочем, он до сих пор почти ничего не знал про «друзей». На то они и «друзья», чтобы про них никто ничего не знал.

Протянул руку через борт ванны. Не глядя, нащупал брошенный на пол халат, в кармане халата – маленький толстый томик.

Пластиковые книги удобны, их можно листать мокрыми руками.

В прошлом месяце Филиппок по заданию Герца делал большую статью о культовых текстах травоедов. Выяснилось, что вся полиграфическая продукция многочисленных зеленых церквей, общин и сект – будь то Священная Тетрадь Последователей Иоанна Стеблеядящего или «Бессмертные Скрижали» Храма Травы – изготовлена с применением новейших технологий. Каждая книга имеет встроенный микрочип – однако не для выкачивания мелких сумм с банковских счетов наивных новичков, как когда-то предполагал Савелий. Все оказалось хитрее. По сигналам чипов отслеживалось не только местоположение каждого томика, но и сам процесс чтения. Компьютеры зеленых храмов фиксировали, сколько раз за день (или в месяц, или в год) открывается каждая конкретная книжечка и на каких страницах; какие главы внимательно изучены, а какие пролистаны. Статья Филиппка наделала шуму. Постфактум выяснилось, что после ее выхода спрос на «мракобесное чтиво» (термин Патриарха Всея Москвы и Сибири) резко подскочил. Из общины последователей Иоанна Стеблеядящего в редакцию даже прислали подарки – кстати, вполне светские – лунный тур на двоих, эконом-классом. Герц приказал отослать обратно. Журнал «Самый-Самый» – вне религии и политики, презенты принимаются только от рекламодателей.

Он раскрыл томик. Стал читать.

«И сказано было ему так:

О человек! Пять тысяч лет ты бьешь себя кулаком в грудь и кричишь: «Я человек!» А когда тебе говорят: «Продолжай», Ѓ\ ты замолкаешь. Ибо не знаешь, кто ты есть.

Бог ли ты? Нет. Ни мига единого не был ты Богом и ни мига единого не будешь. Бог разрушает, Бог создает, и это одно и то же действие. Ты же совершаешь тысячу тысяч действий в попытке создать Ѓ\ и всякий раз, начиная создавать, заканчиваешь тем, что разрушаешь все, что создано тобою. И еще многое, что создано не тобою.

Зверь ли ты? Нет. Зверь убивает только ради пищи. Ты убиваешь ради идей, ради забавы, ради гордыни, ради облегчения немощи своей. И всегда найдешь тысячу тысяч причин, чтобы убить.

Камень ли ты мертвый? Нет, ты не камень, ты живой, ибо родишь потомство живое. А камень имеет от Бога привилегию не родить потомства.

Еще сказано ему было так:

Ты есть стебель. Внизу ты укоренен, вверху свободен. Под тобой черный прах, над тобой свет прозрачный. Твои корни во прахе останков предшественников твоих Ѓ\ оттуда берешь ты половину силы. Твое тело в лучах желтой звезды, в облаке света прозрачного Ѓ\ оттуда берешь ты вторую половину силы.

Не пытайся брать только внизу или только наверху. Лишенный корней, обнимающих прах предшественников, ты погибнешь. Лишенный света прозрачного, ты не способен расти.

Потом сказано было так:

Ты есть стебель, и вот удел твой: чтобы взять половину силы, внизу обнимай корнями как можно больше праха предшественников. На их костях ты процветаешь.

Запомни, и всем скажи, и повторяй каждый день: нельзя процветать иначе как на костях предшественников.

Чтобы взять вторую половину силы, наверху ищи свет прозрачный. Воздвигайся как можно выше. На то тебе даны все дни твоей жизни.

И еще сказано было:

Ты есть стебель, и как у тебя две половины силы, так у тебя две половины планиды. Воздвигнуться как можно выше, повсюду искать лучей желтой звезды Ѓ\ есть первая половина планиды. Самому стать прахом Ѓ\ есть вторая половина планиды. Стань прахом, смешайся с прахом подобных тебе, чтоб укоренился последователь твой, сын и сын его сына, потомок и потомок его потомка, из колена в колено, из рода в род. Как ты сам укоренен, так укоренится в твоем прахе потомство твое».

Герц закрыл томик и бросил на ковер. Всякий раз, когда пытался читать Тетрадь, он не мог одолеть больше нескольких абзацев кряду. Потом прекращал с ясным ощущением, что зря теряет время. Но ощущение возникало не оттого, что содержание книги раздражало Савелия, а оттого, что он понимал: все, написанное в Тетради, ему уже известно.

Однако та же причина заставляла Савелия регулярно – в последнее время дважды в день или даже чаще – снова вчитываться в шевелящиеся, лукаво мерцающие строки. Каждый человек охотнее и внимательнее изучает то, что и без того знает. Хорошая книга не дарит тебе откровение, хорошая книга укрепляет тебя в твоих самостоятельных догадках. Она обращается не к жажде информации, а к твоим страхам – дает понять, что ты не один, есть еще кто-то, кого мучают те же вопросы, что и тебя.

Правда, Герц не был уверен, что Тетрадь – хорошая книга. Наоборот, он бы назвал ее дурной. Вредной. Слишком беспокоящей. Подтверждающей некоторые худшие опасения.

Книга раздражала. Она рекомендовала, например, непрерывно искать света прозрачного, постоянно пребывать в лучах желтой звезды. А где их взять на проклятом восемьдесят восьмом этаже? Здесь ужасно. Здесь за окнами – самые верхушки стеблей. Они все время в движении. Колеблются под ветром. Двадцатью уровнями ниже все ясно: вот тебе, бледный человек, неподвижный зеленый частокол, утром, днем и вечером одинаковый. Ты смотришь на него и всегда точно знаешь, сколько именно узких солнечных лучей и в какие часы тебе достанется. На восьмидесятых – все иначе. Только зажмуришься, счастливый, согретый горячей желтой волной, как вдруг ближайший черно-зеленый хвост сдвинется под порывом ветра и отберет весь свет прозрачный. Приходится переступать, вправо или влево, дальше от окна или ближе. Чувствуешь себя полным дураком.

Говорят, к этому надо просто привыкнуть. Но Савелий жил на восемьдесят восьмом меньше месяца и пока не привык.

Старик сказал: «Через год переедешь повыше». Слукавил. Денег стало в пять раз больше. Герц продал старое жилье, добавил все, что накопил, и вот: восемьдесят восьмой уровень.

Одной мечтой стало меньше.

Все равно его мало, солнца. Его тотально не хватает. Очень мало солнца! Возмутительно мало! Его должно быть гораздо больше. Живешь в постоянном голоде. Тень – даже самая жидкая, серая – отвратительна до тошноты. Ненависть к проклятой траве отравляет душу. Конечно, мякоть стебля – это здорово, это помогает жить. Но ведь и солнца хочется. Приятель по этажу, владелец экспортной компании, давно предлагает Савелию вступить в кооператив: несколько пайщиков – все достойные люди – вкладывают общий капитал в создание исследовательской лаборатории. Инвестировать в технологии искоренения – самая крутая мода восьмидесятых уровней.

А выше, на девяностых, у каждого свой исследовательский центр, талантливых биохимиков сманивают сразу с университетской скамьи. Толстосумы хвастают личными лабораториями, как когда-то, двести лет назад, аристократы козыряли друг перед другом конюшнями или псарнями. И это при том, что изучение феномена стеблероста официально считается монополией государства и за разглашение информации можно крупно пострадать.

Интересно, любопытно жить на восьмидесятых. Здесь все иначе. Старик Пушков-Рыльцев был прав: журналист, даже самый лучший, ничего не знает про жизнь. Единственный способ разобраться в событии или явлении – поселиться в эпицентре. На месяц, на два, на год.

Герц вылез из воды, завернулся в массажную простыню. Вздохнул. Правда и то, что все эти центры и лаборатории – а их сотни – до сих пор не нашли ответов на самые простые вопросы. Почему, например, трава выросла именно в Москве, в черте города, меж домов и дорог, среди железа, бетона и пластика? Почему за пятьдесят часов она достигает высоты в триста метров, а потом перестает развиваться? Почему ей не вредят морозы? Почему грибница восстанавливает каждый уничтоженный стебель, но не разрастается, не выбрасывает новых побегов? Почему, наконец, вызываемое пожиранием мякоти эйфорическое состояние не отягощено побочными эффектами? Ведь человек не создан для вечной эйфории. Эйфория ослабляет волю к сопротивлению. Человеку требуются горе, гнев, страх, отчаяние, боль, голод. Отрицательные эмоции совершенствуют род людской, адаптируют, закаляют. Так утверждала наука, и с ней не спорили – до того дня, пока зеленые побеги не полезли из московской земли.

Сорок лет ищут побочные эффекты. Сорок лет не могут поверить, что трава безвредна. Анализируют. Смотрят в микроскопы. Ставят опыты. Клонируют семена, зародыши. Тем временем за стенами лабораторий кипит другая жизнь: миллионы беззаботно жрут мякоть и тихо радуются.

…Обсохнув и взбодрившись, Герц неторопливо оделся, выбрав для сегодняшнего дня костюм в стиле высокооплачиваемого распиздяя-интеллектуала. Спортивные туфли, мятые джинсы, полотняная рубаха навыпуск, пиджак с кожаными пуговицами, которые якобы вот-вот оторвутся, но на самом деле никогда не оторвутся, потому что прогресс, друзья, не стоит на месте и пуговицы уже пятьдесят лет не отрываются даже у самых неопрятных холостяков.

В последнее время шеф-редактор предпочитал прикид распиздяя-интеллектуала всем прочим прикидам. Самые серьезные дела делаются именно в небрежной, легкомысленной одежде. Давно известно, что именно распиздяи-интеллектуалы наиболее серьезные, влиятельные и даже опасные люди: развлекаясь и шутя, меж двумя сигаретками они способны произвести на свет идеи, сводящие человечество с ума.

Напоследок бесшумно дошел до спальни, заглянул. Жена спала, погрузившись щекой в подушку. Зрелище немного сдвинутой набок нижней губы Варвары, пунцовой маленькой губы, вдруг испугало Савелия. «Вот живое существо, – подумал он, загрустив. – Мыслящее, лично мне дорогое. Иногда по ночам оно утверждает, что целиком находится в моей власти. Внутри его зреет еще одно существо. Теперь их, значит, двое. И это я устроил так, чтобы рядом появилось сначала одно существо, потом и второе. Зачем, почему, что мне с этим делать? Смогу ли я их защитить? Сберечь? Оправдаю ли ожидания?»

Тряхнул головой. Пора идти.

Вот так выбегаешь утром из дома, а перед тем как распахнуть дверь во внешний мир, замираешь на несколько мгновений, иногда даже с закрытыми глазами, и обещаешь себе: это будет мой самый лучший день. Я проживу его достойно, я добьюсь своего. Я их сделаю, я восторжествую, я им всем вставлю. Но еще до того, как шагнуть за порог, понимаешь: сегодня будет так же, как вчера и позавчера. Выйдешь к ним, а они грустные, тихие, улыбаются мирно: парень, нас уже сделали, нам уже вставили, неоднократно… Каждую минуту вставляют. Желающих множество. Хочешь – и ты вставь, если тебе от этого легче.

И тебе ясно тогда: нет никакой чести в том, чтобы вставить всему миру.

Но и не вставлять тоже нельзя. Иначе мир расслабится и решит, что может обойтись без тебя. А ты не согласен.

Тебе точно известно: мир не может обойтись без тебя. Иначе зачем тогда ты рожден?

2

Через десять минут после выезда на шоссе он понял, что за ним следят.

В соседней полосе движения, в пятидесяти метрах сзади, катил серый китайский «кадиллак». Не отставал и не приближался.

Савелий ездил быстро, любил и умел, но водитель серого седана тоже был мастер.

Пришлось набрать номер Мусы. Герц объяснил, что и как, продиктовал номер машины преследователей. Через две минуты Муса перезвонил.

– Их номер не пробивается, – спокойно произнес он. – Засекречен. Но ты не переживай. Точно могу сказать одно: это не государственные менты. И не полугосударственные. Частная контора. Сыскное агентство или что-то такое… В общем, в измене родине тебя не обвинят. А кому и как ты насолил – сам прикинь. И не вздумай отрываться, никаких шпионских игр, понял?

– Понял. – Герц улыбнулся.

Слежка – это интересно. Это возбуждает. Если за тобой следят – значит, ты живешь как надо. Слежки еще нужно удостоиться. За безобидным обывателем следить не будут. А ты – шеф-редактор влиятельного общественно-политического ежемесячника, и если за тобой пустили хвост, стало быть, уважают; стало быть, не так уж плох твой общественно-политический ежемесячник.

Следят – пусть. Следить за журналистом – старинный русский обычай. И не просто следить, а пасти – спокойно, почти в открытую. Чтобы клиент нервничал и боялся.

«А я не буду бояться и нервничать, – подумал Савелий. – Не дождетесь. Вы, наверное, думаете, я только на бумаге смелый, а в действительности – книжный червячок. Жаль вас разочаровывать, но придется».

Сначала он бросил машину. Свернул с эстакады возле новейшей башни «Бондарчук», нашел на пятьдесят пятом уровне супермаркет, припарковался на стоянке, двинул пешком. Уходить от наблюдения надо именно пешком, налегке. Ноги надежнее колес. На колесах вы не протиснетесь в узкую щель, не прыгнете, не повернете резко на сто восемьдесят градусов.

Вы умеете уходить от слежки? Я умею. Я Савелий Герц, мне пятьдесят два года, я выгляжу на тридцать пять – и я на движняке, господа. Я многое умею. Краем глаза вижу, как серый «кадиллак» резво катит вдоль сплошного ряда машин – парковка огромна, но свободных мест нет, граждане Москвы необычайно любят шопинг, особливо по утрам, – чтобы к обеду отовариться модными в этом сезоне горячими чипсами и засесть перед телевизорами «Соседей» смотреть… Вот филеры нашли местечко, первый выскочил, бежит, вертит головой, второй ставит машину, как положено, и догоняет. Тут мы их срисовываем. Выясняем внешность. Преследователи теряют преимущество анонимности. Да, их двое, и они, разумеется, андроиды: плечи крепкие, задницы круглые, движения ловкие. Морды гладкие; отсвечивают, как сортирный кафель. Суперсамцы, ни единого изъяна. Такие холеные мачо – если они живые люди – не работают в спецслужбах, в наружном наблюдении. Слишком легко одеты для промозглой московской осени, и одежда сидит как влитая, поскольку карманы пусты: андроид не носит с собой ни бумажника, ни блокнота, ни носового платка, ничего.

Возможно, они поняли, что раскрыты, – но ничего страшного. Наоборот, так проще. Спецоперация превращается в банальную погоню. Ну, погоня – громко сказано. От андроида нельзя убежать. Андроид не устает, и пот никогда не заливает его глаза.

Посмотрим, кто кого.

Кстати, Герц похолодел, а почему я решил, что они – филеры? Почему уверен, что мне не грозит, например, избиение? Или убийство? Сейчас эти двое загонят меня в безлюдное местечко и аккуратно ликвидируют. Влетит мне в затылок специальная нанопуля, которую потом невозможно будет найти в теле покойного. Загнанных журналистов пристреливают, не так ли?

А вот паниковать нельзя. Да и спешить тоже. Лучше приземлиться в уютном баре, вот здесь, – вытянуть ноги в теплом полумраке. Выпить чашечку кофе. Кстати, тут отличные кресла с подушками из квазиживых водорослей. Сделано все для упрочения персонального психологического комфорта клиентуры. За мной андроиды не сунутся – они не оцифрованы, не имеют под кожей государственного чипа… короче говоря, денег у них нет. Ага, правильно: внутрь не вошли, один пристроился напротив дверей, с понтом шнурок завязывает, второй – в двадцати метрах, талантливо сделал вид, что разглядывает витрину журнального киоска. Кстати, на самом видном месте сверкает там обложка свежего номера ежемесячника «Самый-Самый». Отличная обложка, Филиппок придумал: черно-белый, в стиле аскетических посткризисных двадцатых годов, портрет Анжелины Лолобриджиды. Глазищи, губищи, воплощенный секс.

Но Варвара лучше.

Зачем и кому я нужен? С какой стати за мной следить, если год за годом каждое утро я проделываю один и тот же простейший путь – из дома на работу? Хотят выяснить распорядок дня? Мой адрес, мои телефоны известны. Проще и быстрее – позвонить в редакцию, представиться вымышленным именем, задать несколько хитрых вопросов.

Организаторы слежки – странные люди. Безусловно, они умны, рациональны и явно презирают современные технологии. Принято считать, что в наши времена за гражданами следят при помощи нажатия кнопок: спутники, беспилотные вертолеты и так далее. Однако слежка со спутника стоит очень дорого и вдобавок возможна исключительно в ясную погоду, а слежка через милицейские системы видеоконтроля доступна лишь официальным структурам. Тот, кто решил пасти журналиста Савелия Герца, хорошо понимает, что старые добрые топтуны дешевы и эффективны и спрятаться от пары внимательных синтетических глаз гораздо сложнее, чем от спутников. Андроид не теряет концентрацию и никогда не захочет отлучиться по малой нужде.

Герц понял, что успокоился. Даже снял свой пижонский пиджак с болтающимися пуговицами. Кто они, организаторы слежки, уважающие старую школу? Кому я перешел дорогу? Допустим, в том же последнем черно-белом номере, в рубрике «Самый Опасный», стоит репортаж о судебном процессе над лесоторговым магнатом Степаном Прослойко, создавшим крупнейшую лабораторию по изучению стеблероста. Лаборатория активно действовала десять лет, однако ее сотрудники изобретали отнюдь не способы искоренения – очищали мякоть стебля. Господин Прослойко, светский лев и спонсор фестивалей классической музыки, оказался гадом и барыгой, его лаборатория в промышленных масштабах производила мякоть десятой степени концентрации. В итоге лев и спонсор получил пятнадцать лет, однако подельников не сдал, все взял на себя. И перед публикацией статьи на Савелия давили, рекомендовали не рисковать. Может, приятели барыги-миллионера решили припугнуть строптивого журналиста?

Чепуха, сказал себе Савелий, кинематографические бредни. Прослойко давно сидит в одиночной камере. Зачем мочить журналиста, если статья уже опубликована? Да и не станут эти упыри, травяные мафиози, унижаться до слежки. Послать бессловесного клона, чтобы задушил жертву в лифте голыми руками, – вот их метод.

Жертва вытянула ноги и стала усиленно думать. Допустим, можно позвонить в милицию и заявить, что известного и уважаемого журналиста преследуют двое подозрительных мужчин. Наряд прибудет в течение ста двадцати секунд. Но вместе с нарядом, а может, и раньше, прибегут папарацци, и уже к вечеру желтые телеканалы раздуют скандал. Неизвестные лица следят за шефом журнала «Самый-Самый»! Шеф журнала «Самый-Самый» требует у властей защиты! Шеф журнала «Самый-Самый» до смерти напуган андроидами! Они найдут, как сформулировать, чтобы максимально унизить жертву. Ибо желтая журналистика торгует в первую очередь унижением.

…Или возьмем предпоследний номер, рубрику «Самый Веселый», где гвоздем была издевательская фотосессия с презентации нового клуба «НаноПьяно». Триста VIP-гостей, крашенные красным лаком зубы, перекошенные мокрые физиономии, бабы в бриллиантах скачут, задирая ноги в лучших традициях вокзальных кабаков конца ХХ века. На безразмерных столах в серебряных лоханях – переложенная дольками лимона сырая мякоть стебля. Кое-кто по последней моде высшего света жрет даже не ложками, а прямо руками – почему-то считается, что так сильнее вставляет и дольше держит.

В объектив попали два-три сыночка высокопоставленных правительственных чиновников. Общественность взвыла, журнал раскупили за трое суток, а спустя неделю один промоутер, ряженый под авторитетного гомосека, подойдя в ресторане «Сома» к столику Савелия Герца, слюняво грозил и затушил сигару в блюде с авокадо-салатом Савелия Герца, за что и получил от Савелия Герца в челюсть.

Но и эти не будут устраивать шоу с наружным наблюдением – не их стиль. Они уже объявили Герцу войну. Вся Москва знает, что светским хроникерам журнала «Самый-Самый» больше нет хода на частные вечеринки.

Шеф-редактор заказал второй кофе.

За соседний столик уселись двое – он и она, оба с мотоциклетными шлемами. Вот хороший вариант, возбужденно подумал загнанный в угол шеф-редактор. Подсесть к ребятам, попросить. Может, предложить денег. Девочка подождет полчасика. Нежная, полусонная, на вид дура дурой – явно никуда не торопится. А мальчик пусть невзначай подгонит мотоцикл ко входу в заведение и подождет: я выйду, резко прыгну в седло, парень даст полный газ… Андроиды бегают очень быстро, но все же не набирают сто километров за две секунды. Правда, это серьезные мужики. Говорят, они видят сквозь стены, слышат любой шепот и читают по губам. Сразу разгадают мой замысел. Да и мальчик со шлемом, судя по его гладкому личику, вполне законопослушный гражданин. Наверняка откажется…

Что еще? Предположим, можно попробовать дедовский метод. Сесть в вагон монорельсовой дороги и рвануть прочь за миг до того, как двери закроются… Савелий поймал себя на том, что нервно барабанит пальцами по столу. Попробовать – да, можно, но у искусственных людей молниеносная реакция и бычья сила, они вполне могут отжать двери или головой стекло пробьют. На полном ходу выпрыгнут, с них станется. Машины есть машины – им дали приказ, они его выполняют.

Только кто дал приказ? Кто кукловод?

Савелий отхлебнул. Слава Богу, хотя бы кофе здесь не китайский, а бразильский. Когда вокруг тебя все китайское – это надоедает. Хочется чего-нибудь не китайского. Даже если платишь деньгами с китайского депозита.

Вот. Придумал. Еще один способ, старый и простой. Даже приятный. Можно отменить работу. Вообще не ехать в редакцию. Потаскать хвост за собой по городу. Изобразить жуира и сибарита, сходить в бассейн, в массажный салон, посетить модный вернисаж. Театр. Или хоккейный матч. Погонять по старой памяти в трехмерный бильярд. Вступить в контакт с пятью десятками ненужных мужчин и женщин. Зайти, например, в гости к приятелям-конкурентам, в журнал «Вертикальная Россия», заодно спросить, с какой стати наглецы регулярно пытаются переманить рекламодателей. Пусть хозяева андроидов анализируют мои связи, проверяют случайных знакомых, пусть думают, будто Савелий Герц светский бездельник и жизнь его – сплошной карнавал, коктейли, развлекуха, скольжение по поверхности…

Шеф-редактор вздохнул. Когда-то, тридцать лет назад, он и сам так думал. А теперь вот: с утра до ночи в офисе, тотальная нехватка времени, бешеные счета за аренду, экономия на скрепках и вместо дисциплинированного трудового коллектива – малоуправляемая ватага расслабленных гуманитариев. Нет, в редакцию мы поедем обязательно.

Допил, подхватил пиджак. Встал.

Кстати, в баре есть второй выход. Можно ускориться прямо сейчас, мгновенным напряжением сил – через десять секунд буду возле лифтов, и если хотя бы в одном открыты двери – есть шанс оторваться. Потаскаю погоню по этажам, по лестницам, эскалаторам, пандусам, по ярко освещенным кондиционированным пространствам, сквозь подвешенные в воздухе магазины, оранжереи, парки, рестораны, галереи, террасы, вверх и вниз, с пятидесятого уровня на восьмидесятый и обратно. Говорят, когда-то человек обыгрывал машину в шахматы, почему бы теперь человеку не обыграть машину в древнем соревновании под названием «погоня»?

Набрал в грудь воздуха. Сейчас.

Он помедлил. И пошел прямо на своих преследователей.

Тот, что завязывал шнурки, отвернулся, неторопливо стал дрейфовать прочь. Избегает, сволочь, не желает сокращать дистанцию, подумал Савелий. В пять широких шагов догнал филера, хлопнул по твердому, как дерево, плечу.

Андроид изобразил вежливое недоумение. Краем глаза Герц фиксировал второго – тот по-прежнему топтался возле газетного ларька.

– Пасешь, да? – спросил Герц.

– Прошу прощения, – прогудел андроид. – Я не понимаю…

Савелий толкнул его в грудь:

– Все ты понимаешь. Все ты, сука, понимаешь.

– Прошу прощения…

– А ну-ка пошел отсюда! – негромко велел Савелий. – Передай привет хозяевам. Скажи, если ко мне есть вопросы – пусть приходят и спрашивают. А не присылают пластмассовых дебилов. Понял?

Искусственный человек изобразил натуральную оторопь:

– В чем дело? Какие хозяева?

– Пошел отсюда, я сказал. – Герц еще раз толкнул искусственного и попытался послать ему взглядом угрозу.

Говорят, их надо бить в живот, поскольку процессор и жесткий диск вмонтированы не в голову, а пониже пупка – там, где центр тяжести. Нет, решил Савелий, не в живот. Выдерну из кармана авторучку, попробую воткнуть в глаз. Крови не будет, вместо крови у них жидкий гель-антифриз, а вместо мозга – радиатор, охлаждающий всю систему. В общем, ничего ему не будет, искусственному. Испорчу деталь – пусть хозяева знают, с кем имеют дело.

Но андроид, не вступая в дискуссию, стал ловко пятиться назад и исчез за углом. Герц оглянулся: второй тоже канул.

Пока шел к парковке, устраивался за рулем машины, пока выезжал – специально не смотрел по сторонам.

К черту вас всех. Я шеф-редактор влиятельного журнала, я на движняке, моя жена носит моего ребенка. Не связывайтесь со мной.

3

Первое, что увидел шеф-редактор, войдя в собственный кабинет (правда, Герц пока избегал называть его собственным даже в мыслях; здесь вовсю витал дух великого старика), – были маячившие над просторной столешницей подошвы дешевых китайских ботинок сорок пятого размера с безбожно сбитыми каблуками.

– Убери ноги со стола, – приказал Савелий.

– Ха! Господин шеф-редактор!

Гарри Годунов был королем эпатажа, но глубоко культурным мужчиной (среди людей искусства такое возможно) – он мгновенно выполнил распоряжение и освободил место. Правда, при этом умудрился непристойно задрать колени и вполголоса грубо выругаться.

– Еще раз залезешь в мой кабинет, – равнодушно сообщил Герц, – велю тебя не пускать.

– Звучит ужасно, – ответил Годунов. – Архаично и немузыкально. В стиле дворянчиков из русской классики. «Подите прочь, граф, вы несносны, я велю вас не пускать…»

Он захохотал. Нескладный, отвратительный, пьяновато-хамоватый. Однокашник. Старый товарищ. Если все циники мира соберутся на демонстрацию, он понесет знамя. Мощнейший мозг, два метра долговязого тела, неизменная брезгливая гримаса, множество раз сломанный нос. Волосы дыбом, коричневые зубы. Под тонкой жилистой шеей на кожаном шнурке какие-то амулеты. Нелепая заношенная фуфайка с надписью «Kannabis Uber Alles». Герц не отказал себе в удовольствии лишний раз полюбоваться внешностью гения и подумал, что гений, в общем, выглядит, как и положено гению, умопомрачительно.

За последние пятьдесят дней гением было написано пятьдесят статей, очерков и эссе. Причем совершенно бесплатно. И вдобавок именно благодаря язвительным статьям и очеркам нового колумниста Гарри Годунова тираж журнала «Самый-Самый» существенно возрос.

И не только тираж. За два месяца изменилось многое. Кабинет шеф-редактора был преображен. Голографическую инсталляцию – бородатого Солженицына – старик велел перевезти в свою квартиру. В компанию к Марксу и Фрейду. На освободившемся месте Савелий установил новинку последнего поколения, из жизни титанов прошлого, под названием «Глеб Пьяных опускает Руперта Мэрдока по всем понятиям». Изучив ее детально, дамы краснели.

Впрочем, Герц того и добивался.

– Больше не клади ноги на стол, – примирительно попросил он, усаживаясь и открывая очередную флягу «дабл-премиум-люкс».

– Пустое, граф, – отбил Годунов, легко удерживаясь в стиле русского дворянчика. – Лучше повесьте сбоку бронзовую табличку: «На сию мебель возлагал натруженные конечности великий русский писатель…» Далее – неразборчиво.

– Когда пойдешь ко мне в штат?

Гений рухнул в ближайшее кресло, шумно почесал живот и зевнул. Посмотрел на Савелия печальными глазами сенбернара:

– Никогда. Я за деньги не работаю. Только из любви к искусству. Тем более в твоем грязном желтом листке…

– Согласен, – с достоинством кивнул Савелий. – Мы немного пожелтели. Но так было задумано. Так велел старик, когда уходил. Иди ко мне в штат, Гарри.

– Нет, – отмахнулся Годунов. – Не пойду. Еще десяток баек сотворю – и исчезну.

– Обратно на пятый этаж?

– Может, на пятый. А может, на сотый.

Герц развеселился:

– Кто тебя, дурака, пустит на сотый уровень?

– Не пустят, – спокойно поправил Годунов, ковыряя в носу, – а позовут. Уже звали. Опытные квалифицированные дураки вроде меня требуются везде. Осталось только денег подкопить.

– Зачем?

– Секрет. Но тебе скажу. Перед внедрением на сотые этажи надо сделать пластическую операцию. Переделать физиономию. Под монголоида. – И Годунов оттянул кончиками пальцев кожу возле внешних углов глаз: изобразил азиата.

– Не выйдет, – усмехнулся Герц. – Ты типичный славянин. Треть от татарина, треть от финна и треть от грека. Иди в секретариат и пиши заявление о приеме на работу. И сразу будут деньги. Много. Хватит и на операцию, и на новые ботинки.

– Еще чего, – с отвращением поморщился Годунов. – Секретариат? Заявление? Что за казенный жаргон?! Слушай, Герц, давай не будем. Помочь корефану Савелию – это одно. Это я могу. А работать на корефана Савелия – это совсем другое. Ты сказал: «Помоги, Гарри, у меня лучший репортер без вести пропал, я не справляюсь». Вот, старый Гарри помог. Но зачем предлагать старому Гарри работать на своего корефана? Старый Гарри может обидеться. А он знаменитый, он книги пишет, с ним лучше не связываться…

Савелий помолчал немного, потом спросил:

– Куда он все-таки мог исчезнуть? Этот наш лучший репортер?

– Вниз ушел, – сразу ответил Годунов. – Сидит где-нибудь на четвертом этаже, в притоне, и жрет мякоть ложками в компании удолбанных блядей.

– Ах я идиот, – пробормотал Герц. – Он ведь позвал меня в гости. Перед тем как сбежать. Прощался. Едва не плакал. А я его не понял. По плечу похлопал – и уехал… Идиот.

– Еще какой.

– Слушай, а его микрочип?

– На нижних этажах умеют все. В том числе и сигналы глушить. Правда, глушители кустарные, работают плохо. Потребляют слишком много энергии. Кстати, как и заводы по возгонке мякоти… Внизу, господин Герц, бурная деятельность. Первые пять этажей пожирают почти треть всей городской электроэнергии. Чтобы замаскировать и легализовать перерасход, умными людьми устроена широкая сеть соляриев для бледного простонародья. Власти думают, что электричество потребляют солярии, а на самом деле солярии нужны главным образом для отвода глаз. Все киловатты уходят на возгонку.

Савелий ощутил досаду.

– Где ж ты раньше был? Со своими познаниями…

– А ты? – невинно возразил Годунов.

Герц не нашелся, что ответить.

– Не волнуйся, – хмыкнул гений, изучая ногти. – Твой Гоша найдется. Перед бегством он наверняка снял наличными все свои деньги…

– Откуда знаешь?

– Я ничего не знаю, господин шеф-редактор. Я просто думаю вслух. Вредная привычка, со времен уединенной жизни… В общем, я предполагаю, что твой лучший репортер подхватил сбережения и махнул на четвертый уровень. К блядям. А бляди с четвертого этажа, – Годунов значительно поднял палец, – это не простые бляди. Это, брат, очень ловкие и ушлые бляди. Ловчее блядей с четвертого этажа только бляди с третьего этажа. Но на блядей с третьего этажа у твоего Гоши не хватит денег.

– Представляю, – вздохнул Герц, – что за бляди тогда на втором этаже.

– На втором этаже, – строго заметил Годунов, – блядей не держат. Там сидят только серьезные ребята. Там царство «дружбы».

– А на первом?

– А на первый, – с сожалением произнес Годунов, – я не спускался. Слабо мне, понял? Духа не хватило.

– Извини.

– Ничего.

Гений достал пачку дешевых китайских сигарет, закурил.

– На четвертом уровне твоего Гошу обчистят досуха за полгода. Потом он вернется.

– Дай Бог.

– Бог здесь ни при чем. – Годунов нехорошо усмехнулся. – Богу нет дела до твоего Гоши. Твой Гоша Деготь отпал от Бога. Если он однажды вернется, то уже не человеком. Будет думать, что он стебель и внизу у него прах, а над головой свет прозрачный.

– Даже так?

– А по-другому не бывает. Вернется он, заметь, весь в долгах. Ему там с радостью в долг дадут. И по дружбе дадут, и в долг. Это у вас, людоедов, на восьмидесятых, на самом солнышке, никто никому не должен. А внизу, где мокрицы бегают и плесень по стенам, – там, господин Герц, каждый должен каждому! Захочешь – дадут хоть сто миллионов наличными. Можно мякоть в долг взять. Можно женщину одолжить. Только если в срок не вернешь – тебя в инкубатор отправят. Слышал про инкубатор?

– Смутно.

– Это лечебница такая, – весело объяснил Годунов. – Первоклассная. Там тебя обследуют, здоровье проверят. Продуют легкие чистым кислородом, кровь очистят, грязь и токсины выведут. Будешь как новенький… А потом… – гений сделал небрежный жест, – распилят на части. Бережно. Почки, печень, селезенку – продадут. Глаза тоже. Сейчас, говорят, глаза в дефиците, спрос намного превышает предложение… Само собой, попутно государственный микрочип вырежут. И какой-нибудь веселый парень будет получать с китайского депозита твою персональную долю.

Савелий подумал и тихо спросил:

– Слушай, Гарри… а… ты там… это… Когда жил внизу… никому не задолжал?

– Было дело, – хладнокровно ответил гений. – Только я все отдал. С процентами. Чудом в инкубатор не попал… – Он нахмурился. – А теперь хватит мемуаров. Кто тут шеф – я или ты? Давай работать. Тебя искала Валентина. У нее есть новости.

Герц нажал кнопку и особым баритоном босса (три недели тренировался) потребовал принести воды, вызвать Валентину, подготовить к проверке макет очередного номера, накидал еще каких-то распоряжений – обозначил начало нового рабочего дня. Опустил глаза – ковер кабинета до сих пор хранил следы инвалидной коляски великого Пушкова-Рыльцева.

Месяц назад старик заявил, что Савелий готов к самостоятельной деятельности. После чего затворился в квартире и запретил беспокоить даже в случае атомной войны.

Когда Валентина вошла, Годунов засуетился и поспешно сбежал в угол – сел там на диван, закинул ногу на ногу и стал изучать фигуру женщины пристальным взглядом ценителя.

– Говорят, у тебя есть новости, – обратился к ней Герц.

– Еще какие. – Серьезная Валентина оглянулась и посмотрела на Годунова, как учительница на двоечника.

Герц вздохнул:

– Терпеть не могу новости.

– Мне начать с главной? Или по порядку?

– Как хочешь, – величественно произнес шеф-редактор.

Валентина раскрыла папку.

– Аргентина выдворила сразу десять тысяч нелегальных гастарбайтеров. В основном граждан Франции и Бельгии.

– В задницу гастарбайтеров, – велел шеф-редактор. – Это не новости. Неинтересно.

– Дальше будет веселее, – обнадежила Валентина. – Иван Европов сделал очередное заявление…

– Валентина, – вдруг перебил Годунов из своего угла, – ты ведь замужем, да?

Валентина вздохнула:

– Я тебе сто раз повторяла. Я замужем, но с мужем не живу.

– Годунов, не мешай работать, – буркнул Савелий.

– Пардон. – Гений заерзал задом. – Просто мне нравится, как наша уважаемая Валентина произносит эту фразу: «Я замужем, но с мужем не живу!» Звучит как стихи. Отличная аллитерация, три «ж» в одной строке…

– Иван Европов, – невозмутимо продолжила Валентина, – объявил голодовку. Требует срочного выделения средств для изучения периферийных территорий.

– Голодающий Иван Европов, – ядовито произнес Годунов, – это круто. Вся Москва знает, что он конченый травоед и уже много лет не жрет человеческую пищу.

– Можешь доказать? – сухо осведомился Савелий.

– Конечно, могу. Я подрабатывал репетитором у сына его дилера. Только зачем что-то доказывать? Неужели, Герц, ты осквернишь страницы своего журнала репортажем про этого незначительного ублюдка?

– Если официально докажешь, что он травоядный, – мы его сотрем в порошок. Сделаем героем рубрики «Самый Лицемерный».

– Есть ребята и полицемернее, – пробормотал Годунов, глядя в сторону.

Савелий пожал плечами и сделал Валентине знак продолжать.

– В проекте «Соседи» очередной скандал…

– Жаль, – звучным баритоном перебил Годунов, – что ты замужем, Валентина!

– Заткнись, – повысил голос Савелий.

Валентина улыбнулась:

– Ничего. Он мне не мешает. Я привыкла.

– Протестую! – тут же воскликнул Годунов. – Ко мне нельзя привыкнуть! Я непредсказуем.

– Встань и исчезни, – прорычал Савелий.

Старый товарищ проделал жест извинения:

– Молчу! Извините, что помешал обсуждать скандалы проекта «Соседи»! Но хотел бы заметить, что в проекте «Соседи» существует специальный отдел. Так и называется: «Отдел скандалов». Двести пятьдесят сценаристов и психологов. Жесткий график. Каждые три дня – скандал на пять-шесть баллов, каждые пять дней – скандал на восемь баллов. В отделе имеются секции инцеста, рукоприкладства и изнасилований…

– Потом расскажешь, – раздраженно заметил Герц и посмотрел на Валентину особенным взглядом, скопированным у старика Пушкова-Рыльцева: – Что еще?

– Известный предприниматель Бокановский, продюсер нашумевшего фильма «Встречный зов», и его жена, солистка группы «Стоки Блю» Люся Хрущева, арестованы по обвинению в употреблении мякоти стебля…

– Не может быть, – удивился Савелий. – За траву никого не сажают. А посадить этого прощелыгу Бокановского, да еще вместе с женой…

– Я проверяла. Пресс-центр полиции нравов сообщает, что задержанные дали признательные показания.

– Какой-то бред. Надо проверить еще раз.

– Хорошо.

– Это все?

– Осталось главное, – тихо объявила Валентина и положила на стол дешевую пластиковую зажигалку: – Вот.

Гарри Годунов немедленно привстал и вытянул шею.

– Что это? – осторожно спросил Герц.

– Флэш-карта, – еще тише сказала Валентина и поежилась. – Там – копия доклада российского сопрезидента Восточно-Сибирской Свободной Экономической Зоны. Доклад датирован вчерашним числом. Срочно, совершенно секретно. Особая государственная важность. Лично премьер-министру, в единственном экземпляре. Мне принесли это сегодня утром.

– Кто? – спросил Герц.

Валентина порозовела.

– Я никому не раскрываю свои источники.

Герц помолчал и вздохнул:

– Если прочитаю, стану соучастником уголовного преступления.

Гарри Годунов оглушительно зевнул.

– Наверное, да, – спокойно произнесла Валентина. – Станешь.

– Послушай… Ты… когда на работу ехала… не заметила ничего странного?

– Например?

– Слежку.

Годунов захихикал:

– Ха! Это я за ней следил! Я маньяк и навязчиво мечтаю, так сказать, овладеть…

– Иди к черту, – беззлобно огрызнулась Валентина.

– Ладно, – сказал Савелий. – Рассказывай. Что там, в докладе?

– Конец света, – прошептала Валентина, блестя глазами.

– Вот как.

– Доклад состоит из двух частей. Первая часть – вводная. Справочные расчеты. Основная мысль такова: природные ресурсы Восточной Сибири истощены на четыре пятых. Точка, после которой естественное возобновление невозможно, давно пройдена… Вторая часть – приложение. Перехваты телефонных переговоров китайского сопрезидента Зоны и его пекинского куратора. Весной будущего года вступит в силу секретный правительственный план «Гуэй Цзя», в переводе – «Возвращение домой». Свободная Экономическая Зона прекратит существование. Рентные платежи заморозят. В одностороннем порядке. – Валентина кашлянула. – То есть китайцы сворачиваются. Их решение окончательное и принято на самом высоком уровне.

Смысл сказанного не сразу дошел до Герца. Он молчал около минуты. Потом произнес:

– Они перестанут нам платить.

– Давно пора, – отозвался Гарри Годунов и опять зевнул.

– Наверное, – тихо сказала Валентина, – будет война.

– Не будет, – хмыкнул Годунов. – Страна, где солдатскую форму придумывают кутюрье, не способна воевать. И потом: китайцев три миллиарда, нас – сорок миллионов. Какая тут может быть война? Каждый китаец кинет в нас куском дерьма, и мы будем погребены навеки.

– Слышь, Годунов, – сказал Савелий, – ты говори, да не заговаривайся. В моем журнале с этим строго. Можно издеваться над Родиной, но нельзя издеваться над ее военной мощью. Ты же сам писал про новый беспилотный супертанк на воздушной подушке. Который не горит, не тонет и сам берет в плен живую силу противника…

– Писал, да, – кивнул гений. – Но я не написал, как на испытаниях один из генералов разбил небьющийся пульт управления супертанком и все увидели клеймо «Сделано в Китае».

– Вот как, – произнес Герц. – Почему же ты мне не сказал?

– Потому что в твоем журнале с этим строго.

Cавелий вздохнул и огляделся словно впервые. Пятнадцать минут назад кабинет был его личной крепостью, надежной скорлупой – сиди на мягком, занимайся делом, верь в себя и в будущее. Сейчас все показалось непрочным, игрушечным, из картона склеенным. Будущее надвинулось, непроницаемое, черное.

«Годунову хорошо, – подумал Савелий. – У него нет дома, семьи, здоровья и денег, нет ничего, кроме имени. Годунов азартен и жаден до событий, ему чем хуже – тем лучше. Интереснее. А мне что делать?»

Он осторожно взял зажигалку и спрятал во внутренний карман – туда, где покоились в изящном футлярчике несколько капсул мякоти стебля. Посмотрел на бледную Валентину, тихо спросил:

– Сколько людей знает?

– Четверо. Мой источник и мы трое.

– Меня вычеркивайте, – небрежно разрешил Годунов. – Мне наплевать. На месте китайцев я бы перестал платить еще двадцать лет назад.

– Может быть, это липа? – Савелий сразу почувствовал, что в его голосе звучит детская надежда. – Дезинформация? Слив? Кстати, сколько денег хочет твой источник?

– Источник не хочет денег, – деловито ответила женщина. – Источник хочет меня.

– Как я его понимаю! – воскликнул Годунов.

– Вряд ли это слив, – продолжила Валентина. – Зачем кому-то сливать через нас такой ужас?

– Чтобы мы клюнули. И тогда нас закроют.

– Кому вы нужны?! – брезгливо бросил Гарри Годунов. – Вы – аполитичный глянцевый листок. Вы лояльны. Вы скучны. Вы беззубые.

Герц встал. Подумал, что пора выпить воды. Валентина, маленькая, прямая, смотрела на него снизу вверх. Он поискал в ее взгляде страх – и не нашел.

– Гарри, – ласково сказал он, – давай сделаем так: ты думай о своих зубах, а мы будем думать о своих.

– Как скажешь, – весело ответил гений. – Кстати, прекрати красить их в красный цвет. Это некрасиво…

– Заглохни, – приказал Герц. – Надоел. Сделаем так. Сейчас все расходимся. Улыбаемся, делаем текущие дела. Никому ни слова. Я сам просмотрю файлы и приму решение.

– Я хочу предупредить родителей, – заявила Валентина.

– Не сегодня, – с нажимом возразил Герц. – Надо все обдумать. И серьезно проверить. Наверное, позвоню Евграфычу. Он, правда, запретил его беспокоить, но… Гарри прав: война маловероятна. Однако возможны беспорядки, анархия, экономический кризис и так далее. Вплоть до голода. Боюсь, если все будет так, как написано в секретной бумаге, мы с вами останемся без работы…

– И хрен с ней, – выдал Годунов. – С работой.

Из-за дверей общего зала послышались крики.

– Опять, – с досадой произнесла Валентина. – Савелий, тебе пора принять меры.

– Что ж, пойдем, – процедил Герц. – Примем.

Он схватил бутылку «дабл-премиум-люкс» и направился к выходу, причем Годунов – хулиган, хам и циник – необычайно благородным жестом распахнул перед ним дверь.

В общем зале царило нездоровое оживление. Девочки жались к стенам. У окна в боевых позах друг напротив друга стояли Пружинов и Филиппок.

– В чем дело? – грянул Савелий, чтобы всем сразу стало ясно, кто в доме хозяин.

Филиппок обратил к хозяину белое от негодования лицо:

– Я стоял у окна! Никого не трогал! А этот гад…

– Не кричи, – велел Герц.

– Я не гад! – ответил Пружинов. – Сам ты гад!

– А чего ты мне солнце загораживаешь?!

– А чего ты вечно у окна торчишь?!

Обоих крупно трясло, оба брызгали слюной. Прочие свидетели скандала – уже третьего за последние несколько дней – либо делали вид, что ничего не происходит, либо наблюдали, отойдя подальше.

– Ты тут не один! – выкрикнул Пружинов. – Ишь какой резвый! Твой стол и так ближе всех к окнам!

– А тебе завидно.

– Хам. Сопляк.

– Сам хам! – Голос Филиппка сорвался в фальцет. – Еще надо разобраться, кто кому солнце загораживает.

Выкрикивая разнообразные гадости, неприятели дергали плечами и наклоняли друг к другу перекошенные лица.

– Пружинов, – позвал Герц. – Ты же вдвое старше. Тебе что, мало солнца?

– Солнца много не бывает! – заорал Пружинов, и Савелий понял, что дело плохо.

– Угомонись, пожалуйста, – с ледяной вежливостью велел Годунов, выдвигаясь из-за спин Герца и Валентины. – Или я тебя угомоню.

– Что?

– Что слышал.

– Безобразие. – Пружинов обвел глазами притихший коллектив: люди смотрели на него без симпатии, впрочем, как и на юного Филиппка. – Савелий, во что превратилась наша редакция?

Савелий молчал.

Годунов сложил на груди руки и засмеялся:

– Ну вы и придурки. Заткнитесь оба. И валите к черту. Остыньте. Перекурите.

– Я не курю! – запальчиво сообщил Филиппок.

– Ну и дурак.

– Гарри прав, – тихо произнесла Валентина. – Это отвратительно. Убирайтесь отсюда.

Филиппок выдернул из кармана салфетку и промокнул вспотевшее личико.

– Эх вы, – тяжело вздохнул Годунов (он был выше всех собравшихся на полторы головы). – Ругаетесь как… женщины. Филя, ты ж молодой, сильный. Чего воздух сотрясаешь? Дай ему в лоб, и дело с концом.

Пружинов позеленел и осклабился.

– Или в ухо, – предложил Годунов.

– Еще чего, – надул губы Филиппок. – Вы тоже скажете… Я не какой-нибудь… Мне отвратительна животная агрессия.

Гарри презрительно хмыкнул:

– Ага. Ты, Филя, предпочитаешь растительную агрессию.

– Почему бы и нет?

– Типа кто сильнее – тот выше вырастет и все солнце себе заберет. Угадал?

Филиппок патетически всплеснул руками:

– Солнце общее! Мало ли кто кому загородил!

Пружинов, уже овладев собой, тщательно застегнул блестящий пиджак, неприятно улыбнулся и погрозил пальцем сначала Годунову, потом мальчишке.

– Не на того напали, – проскрипел он.

Гарри Годунов сделал шаг вперед (Пружинов вздрогнул) и негромко сказал:

– Кто ты такой, чтоб я на тебя нападал? Остынь, милый. Помирись с мальчиком и сходи в кафе. Попей водички.

– Я вам не мальчик, – прозвенел Филиппок, доставая вторую салфетку.

– Валентина, – добродушно попросил Годунов, – одолжи парню зеркальце. И пойдем работать.

Валентина собрала губы в нитку: удержалась от улыбки.

– Кстати, да! – провозгласил Савелий, с удовольствием поняв, что вверенный ему коллектив разобрался со своими проблемами без участия руководителя. Если система саморегулируется, значит, она устойчива. – Тут вам не цирк, господа. Занимайтесь своими делами. Пружинову и Филиппу – покинуть помещение. Обоих через полчаса жду у себя.

– К черту, – процедил Пружинов. – Я беру отпуск. Прямо сейчас.

Герц посмотрел в лицо старому коллеге и отчеканил:

– Тут я решаю, кто и когда берет отпуск. Запомни. Моя фамилия Герц, и в моем журнале все решаю только я.

– В твоем журнале, – тихо повторил Пружинов. – В твоем, значит.

Он подвигал челюстью, развернулся на каблуках и вышел. Савелий ждал, что Пружинов хлопнет дверью, но старый коллега хоть и позволял себе с некоторых пор вспышки гнева, все-таки оставался самим собой – умным, хитрым, энергичным и расчетливым. Он даже подмигнул секретарше и выскользнул из зала почти бесшумно.

«Жаль его, – подумал Герц. – Когда-то Пружинов считался фаворитом Пушкова-Рыльцева. И был убежден, что журнал достанется именно ему. А не мне. Пружинов всегда работал больше других, и тщательно отлаженная сеть осведомителей поставляла ему первоклассную информацию. Но карьерная неудача его надломила. Ходили слухи, будто он собирался затеять что-то отдельное, собственное: журнал, газету или телеканал. Искал инвесторов и даже пытался прибегнуть к помощи «друзей». Однако «друзья» не любят таких, как Пружинов. Высокомерных, резких и безжалостных…»

Вернулся в кабинет. Подавил желание положить ноги на стол. От происшествия остался неприятный осадок. Скандалы – хлеб журналиста, но Герц никогда не считал себя типичным журналистом и тяжело переживал каждую нештатную ситуацию. Перебранки меж своими – ерунда. Хуже, когда заявляются герои критических статей и шумно вываливают обиды и претензии. Миллионер Глыбов после публикации интервью прислал целую банду: троих адвокатов и троих мордоворотов без шей и животов, сплошные мышцы. Адвокаты тихо пообещали сровнять журнал с землей, мордовороты молча кивнули. Разумеется, Герц бы не выстоял против Продавца солнца. Но у него был Муса, незаметный человек с тихим голосом. Шеф-редактор журнала «Самый-Самый» сделал звонок, и через три часа люди Глыбова, скрипя зубами, принесли официальные извинения.

Герц достал из кармана зажигалку и повертел ее в руке. Позвонил секретарю:

– Найдите Годунова. Пусть зайдет.

– Годунова нет, – робко ответил секретарь. – Он велел передать, что пошел выпить.

Савелий шепотом выругался.

Он отыскал бывшего одноклассника этажом ниже в маленьком баре «Четыреста пятьдесят один градус» – неприлично дорогом заведении, где пожилые бизнесмены, полулежа средь бархатных подушек, отмечали удачные сделки. Гарри Годунова здесь держали за знатока – он был рафинированный барфлай. Ему даже наливали в кредит – это разрешалось одиннадцатой поправкой к Конституции.

– Что пьешь? – спросил Савелий, присаживаясь.

– Не важно, – ответил гений. – Допустим, портвейн.

«Он выглядит стариком, – подумал Герц. – Бодрым, наглым, но стариком. А ведь мы ровесники. Или нет – он старше почти на год. Сорок лет назад, в школе, это казалось важным».

– Пожалуй, я тоже выпью. С тобой. Можно?

– Можно. – Гарри кивнул. – Только зачем? Ты ж травоядный. Тебе от алкоголя никакой пользы.

Савелий в панике огляделся и пробормотал:

– Откуда ты…

Годунов брезгливо хмыкнул:

– Перестань, Герц. У меня глаза есть. Давно жрешь мякоть?

– А ты?

– А я пятнадцать лет как завязал. Последний раз употребил в тридцать семь. Тогда только-только научились делать третью возгонку. Шептались: «Ах, третий номер – это нечто!..» А я сидел на втором номере. Попробовал третий и сказал себе, что пора прекращать…

– И как это было? – тихо спросил Савелий. – Говорят, завязать с мякотью нельзя.

– Можно. Берешь – и завязываешь. Я, например, мясо ел. Пять раз в день. Тошнило, в обморок падал. Давился, но глотал. Сало, баранину жирную… И водку хлестал. Так продолжалось почти два года. Потом полегчало.

Герц помолчал и спросил:

– Ты веришь, что китайцы перестанут платить?

– Еще бы.

– Но это же катастрофа. Что с нами будет? Четыре пятых населения разучились работать. В Москве растет третье поколение профессиональных бездельников. Как они выживут, если китайцы объявят дефолт?

Годунов пренебрежительно скривился:

– Кто захочет – выживет. Например, этот болван Пружинов легко выживет. Он тяжелый человек. И даже, наверное, плохой. Завистливый. Но он умеет трудиться, он выживет. Мальчишка Филипп без памяти влюблен в себя, но он тоже выживет. Валентина выживет непременно, она твердая, как железо. Она даже на ощупь твердая…

– Старый селадон, – с отвращением пробормотал Герц.

Годунов улыбнулся, глотнул из своего стакана.

– Выживут многие. Но не все. И не большинство.

– Выживут сильные, – шепотом предположил Савелий.

– Разумеется, – кивнул Годунов. – Выживут лучшие. Те, кто умеет терпеть и адаптироваться. Но лучших, уважаемый шеф, мало. Надо, чтобы выжили и другие. Худшие. Они тоже нужны обществу. Ленивые, глупые, бессильные, кроткие необходимы. В Библии сказано: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»… И вот их – слабых, кротких – всегда особенно жаль. При любом катаклизме именно огромная масса слабых принимает на себя основной удар…

– Гарри, – перебил Савелий, – а я, по-твоему, какой? Сильный или слабый?

– А сам ты как думаешь?

– Э нет, Годунов. Так не пойдет. Мне интересно твое мнение. Школьный товарищ, единомышленник, однокорытник, исчезает на тридцать лет. Потом я его нахожу, отмываю от грязи, высмаркиваю, предлагаю интересное дело, а он, видите ли, не может ответить на простой вопрос. Давай говори. Какой я теперь стал? Сильный или слабый? Только без вранья.

Гений рассмеялся. Когда-то Герц знал Гарри Годунова как смельчака, охотника за истиной. Теперь его суждения представляли собой сокрушительную смесь цинизма и демагогии.

– Мужскую силу, – сказал гений, – считают по бабам. Сколько баб у тебя было, настолько ты и силен. Но ты не напрягайся, не веди подсчеты. Важно не только количество, но и качество.

«Насчет баб – это он правильно мне напомнил», – подумал Савелий и с достоинством произнес:

– По количеству я середнячок. А качество было разное… Впрочем, не важно. Иди к черту, Годунов. Джентльмен никогда не пересчитывает своих женщин.

– Ха! – Годунов съехал из положения сидя в положение полулежа. – Я не джентльмен. Я сочиняю книги, я вне систем и оценок. Я пьяница, хам, экстремист, подонок, житель пятого этажа…

Савелий кивнул и засобирался:

– Сиди тут, пьяница. А я отъеду. Ненадолго. Срочные переговоры. Вернусь через три часа.

4

– Зачем я тебе нужна? – спросила Илона между выдохами. – Я девушка с двадцать первого этажа. Я никогда ничего не делала. И не буду делать. Я ничего не знаю. Я нигде не была. А ты весь в работе, в мыслях каких-то… Серьезный, богатый…

– …людоед, – подсказал Савелий.

– Да. Людоед. А людоеды с травоедами дел не имеют.

– Я тоже не имею с тобой дел. Я с тобой сплю. Да и то – днем. И потом: я не настоящий людоед.

– Вы все такие, – протянула Илона. – Ненастоящие.

– Что значит «все»?

– Ну… Ты ведь у меня не один.

– Да, – пробормотал Герц. – Перекрестное опыление.

– Что?

– Ничего. Надеюсь, нас хотя бы не слишком много.

Илона открыла глаза, подняла к лицу ладошку и стала загибать пальцы. Когда все пять сжались в кулачок, Савелию стало неприятно.

– Не продолжай.

– Ты первый начал.

– А зачем тебе… чтобы нас было много?

Девушка улыбнулась:

– Дурак. Много – это много. Это хорошо. Это лучше, чем мало. А мало – это плохо. Понятно? А еще говорят, людоеды умные… – Она закрыла глаза. – Вот так, ага. Медленнее. Да. Ты хороший людоед. Только глупый. Наверное, мало воды пьешь. Тебе хорошо?

– Очень.

– Тогда отвечай на мой вопрос.

– Я забыл его.

– Зачем я тебе нужна?

– Потом скажу.

– Нет. Говори сейчас.

Савелий стал думать, что ответить. Думать не хотелось.

Собственно, за этим он сюда и приходил. Чтобы не думать. Здесь от него этого не требовали. Здесь это считалось глупым занятием.

Дом был дешевый, с тонкими стенами, и он слышал, как рядом, в соседней квартире, кто-то играл на губной гармошке.

Илона была великолепна абсолютным растительным великолепием. Находясь рядом с ней (чем ближе, тем лучше), он ощущал восторг и уют. В ее мире отсутствовали идеи как таковые, и когда она наклонялась над ним или он над ней, было слышно, как потрескивают в ее голове думаемые ею простые мысли, одна или полторы. Впрочем, каждая мысль, как правило, тут же озвучивалась.

Восторг и уют – да. Все просто и надежно сцеплено меж собой. Зачем куда-то идти, если можно не ходить? Зачем ложиться спать, если не хочется? Зачем выключать телевизор – пусть будет, жалко, что ли?

Отсутствовали полутона, исключения из правил, сомнения, недоговоренности, двусмысленности. Отсутствовали все слова длиннее четырехсложных. Если бы Савелий заговорил с девчонкой о «недоговоренностях» или «двусмысленностях», она бы просто ничего не поняла.

Пока не освоил ее трехсложный язык – «хорошо», «плохо», «приятно», «неприятно», – он то и дело натыкался на ее беспомощно-насмешливый взгляд.

Если Илона не понимала его речь, она тут же называла его дураком. И Савелий с наслаждением соглашался. Действительно дурак. У него все сложно, длинно, извилисто – у нее просто, точно и коротко. Кто из двоих дурак?

Зато теперь он знал, что только самое примитивное по-настоящему сексуально.

Она не рядилась в эротическое белье, не жгла благовоний, не умащивала себя туалетными водами. Ей было лениво накладывать макияж и кокетничать. Ей было лениво одеваться, и Герц, толкнув не имеющую замка дверь, обычно находил девчонку полностью готовой к употреблению. Иногда в спальне сидела ее приятельница Елена, зашедшая исполнить единственный уважаемый тут гигиенический ритуал – причесывание. Сначала Илона приводила в порядок Елену, потом Елена – Илону. У обеих волосы достигали талии. Им было лениво стричься.

Причесавшись, смотрели «Соседей». Хозяйку полутемной квартирки подключил «друг» Моисей пиратским образом, в обход общего кабеля. Она могла смотреть все, но трансляция из ее квартиры не велась. Правда, «Соседи» Илону не слишком интересовали.

Ее ничего не интересовало. Когда-то, в начальной школе, она научилась читать и писать. Потом забыла без практики. Нарядные тряпки ее не возбуждали – ей было лень бегать по магазинам и вертеться перед зеркалом.

Капсулы мякоти – всех возгонок, начиная от простонародной четвертой и заканчивая элитарной десятой, включая сложные коктейли с кокаином и галлюциногенами, – валялись повсюду. Но Илона более всего уважала сырую субстанцию. Ее могла выгнать из дома только возможность раздобыть дефицитный натуральный продукт – даже у Моисея (судя по ее коротким рассказам – весьма влиятельного парня) сырая мякоть водилась не каждый день.

В свои девятнадцать травоядная молодуха ни разу не поднималась выше тридцать седьмого этажа, а когда Герц однажды предложил прогулку на семидесятые, в хороший ресторан, она отказалась резко, даже с испугом. С изумившей Савелия грустью произнесла:

– Там солнце.

– И что же? – спросил Савелий.

– Боюсь, привыкну. И не захочу обратно вниз.

Он долго расспрашивал, пока не узнал одно из главных правил ее жизни: конченому бледному травоеду нежелательно выходить под прямые солнечные лучи. Кто живет в полумраке – тот не должен менять полумрак на яркий свет. Если бледный травоед с двадцатого этажа выберется из тени и побудет на ярком солнце хотя бы несколько часов – потом, вернувшись на свой уровень, он страдает мучительными депрессиями. Правда, соблазн подняться на верхние уровни, под прямые лучи, был слишком велик. Формально все граждане страны имели равные права, в том числе на свободу перемещения, и сотни травоедов, особенно из числа начинающих, прогуливались днем по верхним уступам башен, скромно сидели, наслаждаясь солнцем, в недорогих кафе на шестидесятых и даже семидесятых этажах. Но возвращение в тень превращалось для них в пытку. Иногда от самоубийства травоеда спасал только срочный визит в дешевый солярий.

Несмотря на дикость быта, на пятно плесени в углу спальни, на неприлично огромные телеэкраны (как все малоимущие, Илона предпочитала большие телевизоры), несмотря на убогую музыку (группа «Стоки Блю»), несмотря на приятельницу Елену, при знакомстве спросившую Савелия через зевок: «Хочешь меня?» («Нет». – «Ну и дурак»), несмотря на всю эту дурную экзотику, Герц точно знал, что приходит сюда за восторгом и уютом.

Бледная девчонка точно, до долей секунды, знала, когда приподнять ногу, или выгнуть спину, или положить ладонь на его шею или грудь, или перевернуться со спины на живот. Савелий приходил к ней ежедневно, на протяжении двух месяцев, провел в ее постели в общей сложности десятки часов, и она ни разу не сделала лишнего движения. Она могла в решающий момент выскользнуть из-под него безо всяких предупреждений или извинений со словами «я хочу воды», – а Савелий вместо раздражения или досады испытывал благодарность. Напившись дешевого «Байкала лайт», она возвращалась ровно в ту же позицию и без каких-либо усилий, простейшими приемами доводила Герца до такого изнеможения, когда от конвульсий у него каменела нижняя челюсть.

Она была скучна, некрасива, неряшлива, невежественна, неинтересна, она была совершенна и великолепна.

Сначала он принял ее за обыкновенную набитую дуру. Из тех, которые, услышав: «Раздвинь ноги!» – спрашивают: «На какую ширину?» Но она не совершала поступков, свойственных дурам, и не произносила фраз, характерных для глупых женщин. Она давным-давно превратилась в стебелек, имеющий под ногами прах, а вверху свет прозрачный. Растения не бывают глупы или умны, они вне этих категорий.

Он ничего о ней не знал. И она не смогла бы ничего о себе рассказать, даже если бы очень захотела. Единственным заслуживающим уважения событием биографии бледной девушки Илоны был сам факт ее рождения. Потом она уже ничего не делала. Только росла.

Савелий впервые имел дело с травоядным существом во втором поколении. Где-то здесь же, в огромном дешевом доме «Величие», несколькими уровнями ниже, проживали бледная травоядная мама и бледный травоядный папа. Дочь интересовалась их судьбой ровно так же, как яблоко интересуется судьбой яблони.

Губная гармошка гнусаво выводила тоскливые рулады.

Что будет делать эта девушка, думал Герц, когда начнется «Гуэй Цзя» и китайцы прекратят платить? Допустим, еда ей не нужна. Воду она нальет из-под крана. Добыть мякоть – не проблема. Но это – летом. А зимой? Длинных и холодных московских зим никто не отменял. Сейчас коммунальные услуги для всех бесплатны. Щедрое государство отапливает жилища граждан, освещает и бесперебойно вывозит дерьмо. Но щедрость закончится, как только иссякнет ее источник.

Савелий – голый, вспотевший, прижимающий к себе горячее, подвижное и послушное – ощутил дурноту. Ему показалось, что он лежит в постели с покойницей. Тотальная щедрость за чужой счет показалась ему верхом цинизма. Все бесплатные услуги будут отменены, едва закончится китайская халява. Что станет с Илоной? И с тридцатью миллионами других Илон и Елен? Они не пойдут работать. Не потому, что не умеют или не захотят. Предлагать им работу – все равно что предложить работу репейнику или кусту смородины.

Ближайшей зимой все они тихо умрут. Спокойно, молча. Уснут и не проснутся.

– Зачем ты так смотришь? – спросила она.

– Как?

– Будто хочешь заплакать.

– Это плохо?

– Это глупо. Не надо плакать. Надо радоваться.

– Наверное, ты никогда не плакала.

– Зачем плакать? – весело удивилась Илона. – Плачут только дураки.

Савелий усмехнулся:

– Значит, я – дурак.

– Ха! Еще какой.

– Зачем тогда я тебе нужен?

– Ты приятный, – ответила она не задумываясь.

– Я людоед. Я дурак. Но я – приятный. Тебя сложно понять.

– Ничего сложного. Кто такой дурак? Это людоед, который жрет мякоть и ходит в гости к бледной девушке. Как ты. Есть приятные дураки. Есть – наоборот. Ты – приятный дурак. Хороший. Ты двигайся, двигайся. Или хочешь, я буду двигаться?

– Давай будем двигаться вместе.

– Нет. Вместе – глупо.

– Когда оба двигаются, – возразил Савелий, – так интереснее.

– Фигня, – ответила Илона. – Интерес тут ни при чем. Главное – чтобы было приятно.

– Тебе виднее. Тогда давай просто поваляемся и поболтаем. А потом я уеду. У меня на работе случилось что-то важное.

– Откуда ты знаешь?

– Мне позвонили.

– Я ничего не слышала.

– Разумеется. Телефон имплантирован в мою ушную раковину.

– Дурак, – констатировала Илона. – Скажи просто: телефон вставлен в голову.

– Хорошо. Телефон вставлен в мою голову.

– Какая гадость.

– Почему гадость? По-моему, очень удобно.

– Дурак. Что тут удобного? Ты лежишь с девушкой, тебе хорошо – и вдруг в голове звенит звонок… Ужасно.

– Ничего не поделаешь. У меня работа.

Илона снисходительно улыбнулась:

– Тогда иди работай.

– Сначала мы закончим.

– Ты сказал, случилось что-то важное.

– К черту все важное. Я не собираюсь отказываться от удовольствия. Это глупо и не по-мужски. Пусть весь мир рухнет, но мы должны закончить.

– О Боже, – простонала Илона. – У вас, людоедов, все так сложно! «Мир рухнет»! Откуда ты знаешь, что он рухнет?

– Я журналист. Я знаю многое.

– Только не гордись собой так сильно.

– Хорошо.

– Тебе удобно?

– Да.

– А так?

– Еще удобнее.

– Мне все говорят, – гордо сказала Илона, – что я приятная.

– Прекрати. Я не хочу слышать про «всех».

– А что тут такого? У тебя есть жена, у меня – другие мужчины.

– Например, Моисей, – подсказал Герц.

– Моисей не мужчина, – строго поправила травоядная. – Он «друг». Ты не поймешь. Я ему должна. Он – мне. Это у людоедов никто никому не должен. А здесь, внизу, другие правила. И вообще, это тебя не касается. Хочешь, я сделаю вот так, а потом вот так, и ты…

– Хочу. Сделай.

– И еще вот так. Людоеды этого не умеют, правда?

– Правда. Не умеют.

– Только ты сначала расслабься.

Он дрожал, хрипел, он прокусил себе губу, он задохнулся и даже, наверное, на какое-то время отделился от простыней и воспарил, невесомый. А за стеной кто-то продолжал извлекать из губной гармошки красивые и печальные звуки.

Садясь в такси, огляделся. Поискал серый «кадиллак», не увидел. Впрочем, они могли сменить автомобиль. «К черту их, – решил он. – Еще раз увижу – выдерну из штанов ремень и пряжкой по пластиковым мордам… Чтобы не разрушали персональный психологический комфорт».

Правда, копить злобу не хотелось. Лениво было. Савелий устроился полулежа на заднем сиденье. После визита к бледной подруге ему нелегко давалось возвращение к обычной жизни – быстрой, активной, требующей мыслительных усилий и мгновенных реакций. Людоедский мир с его страстями раздражал и утомлял, в постели Илоны было проще, спокойнее и приятнее: главное, чтобы у изголовья стояло несколько бутылок воды, остальное не имело значения.

Несколько недель назад Герц нашел способ переключения: чтобы сравнительно безболезненно выбраться из травоядного мира, надо прочитать хотя бы полстранички из Священной книги травоедов.

Вздохнул, оглянулся. Ничего подозрительного. Набирая скорость, машина выбиралась к въезду на северо-западную эстакаду, ультрасовременную, законченную меньше года назад: тридцать полос первоклассного резиноасфальта, аварийные и технические лифты, тысячи контрольных видеокамер. Тут невозможны пожары, столкновения и вообще какие-либо нарушения порядка. Через каждые пятьдесят метров в воздухе парили голографические дацзыбао: «Пей байкальскую воду и процветай», «Проект «Соседи» – лучший способ прожить тысячу жизней».

Если китайцы перестанут платить, подумал Савелий, это техногенное чудо будет последним сооружением здешней цивилизации самодовольных сибаритов.

«…Сильным мира сего, князьям и мужьям государственным скажи: плачьте и бойтесь, ибо кончилось ваше время. Не возьмете ничего с подданных своих. Давно уже все взято, кроме праха, который внизу, и света прозрачного, который наверху. Не обложить вам податью тех, кто тянется к лучам желтой звезды. Не пополнить ряды воинов своих. Никогда не станет воином и солдатом стебель зеленый, даже если б захотел, и не пойдет по приказу вашему убивать себе подобных, даже если б убивали его самого. Ибо стебель не сражается, но растет.

Купцам, ростовщикам и менялам скажи: бойтесь и плачьте, ибо кончилось ваше время. Давно уже вами куплено все и все продано. А иное тысячу тысяч раз куплено и продано. А иного еще не существует, а все равно куплено и продано. Но не купить и не продать вам праха и света прозрачного. У последнего нищего есть весь прах вокруг него и весь свет прозрачный над ним. Скажи им так и повтори, если не поймут: плачьте и бойтесь, все можете обменять на металл желтый, но желтую звезду не обменяете.

Ворам, лихим людям скажи: бойтесь, ибо кончилось и ваше время. Кто растет, тот не строит стен высоких и не запирает дверь на замок прочный. Стебель не копит имущество, но тянется вверх.

Инженерам, ученым, мудрецам и книжникам скажи так: тысяча тысяч книг написана, тысяча тысяч машин создана вами, но внизу все тот же прах, а вверху все тот же свет прозрачный. Где польза мудрости вашей? Вы говорите, что умеете в мертвой пустыне вырастить рукотворный сад, и это так; но уже вы погубили тысячу тысяч садов нерукотворных, и тысячу тысяч мертвых пустынь произвело на свет безумие вашей мысли. Плачьте и бойтесь, ибо ничтожный стебель живой, бессловесный и кроткий, в тысячу тысяч раз мудрее тысячи тысяч мудрецов, и тысяча тысяч инженеров не разгадают секрета роста его.

И нет там секрета. Кто растет, тот поймет. Кто укоренен во прахе, тот сам себе князь, и купец, и меняла, и вор, и инженер, и мудрец…»

Когда меж стеблей показались розово-серые уступы башни «Чкалов», Валентина позвонила снова.

– Где ты, когда будешь? Он не уходит. Сидит, ждет тебя. Говорит, будет ждать до тех пор, пока не дождется. Нет, не из милиции – но похож. Серьезный дядя, на вертолете прилетел…

– Наверное, это из-за твоего секретного сибирского доклада, – предположил Савелий.

– Не знаю, – нервно ответила Валентина. – Мне уже все равно.

5

Герц выдержал характер: сначала прошел за стол, утвердился в кресле, неторопливо расстегнул пиджак. Только потом бодро спросил:

– С кем имею честь?

Незнакомец протянул скромнейшую визитную карточку и улыбнулся:

– Мое имя вам ничего не скажет. Допустим, Иванов. Иван Иванович. У нас говорят: главное не фамилия, а должность.

Герц изучил текст на карточке, проникся:

– Да, должность серьезная. Внушает, так сказать. Значит, Иван Иванович. Отлично. Чем обязан?

Над крепкими плечами «Ивана Ивановича» реяла, слабо мерцая, неопределенно-симпатичная физиономия. Дружелюбие, казалось, стекало с подбородка и капало наподобие слюны. Савелий ощутил покалывание в области затылка. Незваный гость явно использовал интерактивный спецгрим. Это мы знаем, враждебно подумал Савелий. С таким обаяшкой можно просидеть целый день, обмениваясь мнениями о самых щекотливых вопросах современности, но через десять минут после расставания лицо собеседника начисто исчезает из памяти. Как и содержание разговора.

Смотреть в невинную простоватую физиономию было бессмысленно, и Савелий сосредоточился на руках гостя: ладони в мозолях (спортсмен; впрочем, в корпорации «Двоюродный брат» все спортсмены), ногти холеные (следит за собой; впрочем, в корпорации «Двоюродный брат» все следят за собой), сухие крепкие запястья, молодая кожа. «Максимум мой ровесник, – решил Герц. – Или младше. А уже начальник департамента безопасности. То есть охраняет жизнь самого влиятельного и богатого человека страны. Серьезный малый. Если, допустим, он сейчас задушит меня своими белыми молодыми руками – ему за это ничего не будет».

«Иван Иванович» вздохнул и сказал:

– Я разыскиваю Пушкова-Рыльцева, Михаила Евграфовича. Владельца этого журнала.

– Здесь, – осторожно ответил Савелий, – вы его не найдете. Пушков-Рыльцев остался владельцем, но отошел от дел. Теперь журналом управляю я.

Дружелюбный кивнул:

– Это мы знаем. И судя по всему, неплохо управляете. За два месяца перебрались с шестьдесят девятого уровня на восемьдесят восьмой.

– Вы хорошо осведомлены, – сухо заметил Герц. – Хотите воды?

Гость небрежно отмахнулся:

– Я, знаете ли, один из самых… э-э… осведомленных людей в нашем веселом городе, поэтому…

– Насколько я знаю, – перебил Савелий, – в настоящее время Михаил Евграфович пребывает у себя дома. Адрес у вас наверняка есть.

– Когда вы видели его в последний раз?

– А в чем дело? Это допрос?

– Нет, – вежливо возразил дружелюбный. – Это частная беседа. Как начальник департамента безопасности корпорации «Двоюродный брат», я уполномочен передать вам личную конфиденциальную просьбу президента корпорации господина Голованова. Личную просьбу, понимаете?

– Еще бы.

– Господин Голованов просит вас… – Дружелюбный вдруг мгновенно выключил свое дружелюбие и прищурился: – Понимаете, да? Всего лишь ПРОСИТ… помочь отыскать вашего бывшего босса, Пушкова-Рыльцева. Михаила Евграфовича.

– Что значит «отыскать»?

– Упомянутый Пушков-Рыльцев Михаил Евграфович пропал. Исчез.

– Ага. – Савелий сглотнул.

Дружелюбный, разумеется, внимательно наблюдал. Подождал, пока изумленный Герц совладает с собой, и негромко добавил:

– Примерно две недели назад.

Если бы не мякоть стебля, первоклассная девятая возгонка, если бы не радость в чистом виде, переполняющая шеф-редактора журнала «Самый-Самый», – шеф-редактор, наверное, побледнел бы, всплеснул руками, вскочил бы, шокированный, и забегал от стены к стене. Но он не всплеснул и не забегал. Подумал, припоминая, и сказал:

– В конце августа я говорил с ним по телефону. Звонил домой. Старик сказал, что теперь журнал – моя, и только моя, головная боль. И попросил не беспокоить. Я его очень уважаю и серьезно отнесся к просьбе… Кстати, с чего вы взяли, что он исчез? Ему сто три года…

– Сто девятнадцать, – мягко поправил «Иван Иванович», снова сделавшийся дружелюбным.

– Тем более! Вы не допускаете, что он просто…

– Тогда бы мы обнаружили тело. Но в квартире пусто.

Савелий ухмыльнулся:

– Про вашу корпорацию многое говорят. Ходят слухи, что вы всесильны. Но чтоб до такой степени… Вы, значит, вломились в чужой дом?

– Правильно говорят, – небрежно произнес дружелюбный. – Мы… э-э… кое-что можем. Но в данном случае это не важно.

– Зачем вы его ищете?

«Иван Иванович» закинул ногу на ногу.

– Странный вопрос. Я думал, вы знаете…

– Знаю – что?

– Михаил Евграфович Пушков-Рыльцев приходится господину Голованову родным отцом.

Савелий моргнул и усилием воли прижал нижнюю челюсть к верхней.

– Мне поручено, – невозмутимо продолжил собеседник, – принять меры, неофициально, к поиску отца господина Голованова. Это деликатное дело, исключающее какую-либо огласку. Да, мы были в квартире. Там чисто. Следов взлома и грабежа нет. Все предметы на своих местах. Ценные коллекции невредимы. Отсутствует только владелец квартиры. И его инвалидное кресло.

– А микрочип? Почему не поискать по сигналу микрочипа?

– Господин Герц, – укоризненно произнес засекреченный «Иван Иванович», – вы меня разочаровываете. Для редактора популярного журнала вы слишком невежественны. И даже наивны.

– Не понимаю.

– У старика не было микрочипа.

Савелий подумал, что со стороны выглядит полным идиотом.

– Не может быть.

– Может. Пушков-Рыльцев не проходил оцифровку. Из идейных соображений. Подобные случаи известны.

– Не проходил оцифровку, – повторил Герц и шепотом выругался. – Из идейных… Но как… А деньги? Китайский депозит?

– Плевать он хотел, – ровным голосом сказал «Иван Иванович», – на китайский депозит. Такой человек, как Пушков-Рыльцев, никогда бы не прикоснулся к китайским деньгам.

– Охотно верю, – пробормотал Савелий. – Слушайте, а если старикан просто сбрендил? Сто девятнадцать лет – это, знаете ли… Что вам известно про эскапистов?

– Все, – веско ответил дружелюбный и понизил голос: – У нас их называют «бегуны». За последние три года из корпорации исчезло двадцать четыре сотрудника. Некоторые из «бегунов» занимали ответственные посты. Мы их искали. И нашли. Почти всех. Пятнадцать человек. Они скрывались…

– …на нижних этажах, – перебил Герц, довольный тем, что у него наконец появился шанс показать профессиональную информированность. – В притонах. В обнимку с травоядными бабами.

– Угадали.

– А остальные?

– Никаких следов. Мы думаем, что они в Сибири. Батрачат на китайцев.

– Что, и такое бывает?

«Иван Иванович» пожал крепкими плечами:

– Бывает. Но версию бегства на нижние уровни мы отработали. Во-первых, старик не похож на потенциального «бегуна». Не тот психотип. Во-вторых, на нижних уровнях у нас есть… э-э… свои люди. Богатый пожилой мужчина на инвалидной коляске – слишком заметная фигура. Мы бы вычислили его за трое суток. Даже если бы он купил самый мощный подавитель видеосигналов. В-третьих, пропавший никогда не употреблял мякоть стебля. Что ему делать среди грязных травоедов?

Герцу стало обидно. Циничный всезнайка говорил о великом человеке, создавшем лучший в Москве журнал, как о непутевом подростке, убежавшем из дома по велению мгновенного импульса.

– Послушайте, – твердо произнес Герц. – Михаил Евграфович Пушков-Рыльцев – гений поступка. Гений, понимаете? Он везде и всегда найдет, что ему делать.

«Иван Иванович» внимательно слушал. «Я тебе покажу “психотип”», – подумал Савелий и продолжил:

– Пытаясь его просчитать, вы делаете ошибку. Если он никогда в жизни не употреблял траву и презирал травоядных – это ничего не значит. Завтра я узнаю, что он жрет мякоть ложками, – и не удивлюсь. Будьте уверены: если он осел в притоне, то обведет всех ваших осведомителей вокруг пальца, не вставая с коляски… Правда, я тоже не верю в его эскапизм. Наш журнал, знаете ли, писал об эскапистах. Более того, недавно исчез мой лучший друг. Некто Георгий Деготь. Так что я, что называется, в теме… У эскапистов есть одна общая черта: они бегут не просто так. Они бегут не ради мякоти или доступных женщин. Они бегут от проблем. От себя, если угодно. А у нашего старика, насколько я знаю, не было никаких проблем.

– Одна была, – сказал «Иван Иванович».

– Какая?

– У всех стариков одна проблема. Старость.

– Бросьте. Я знаю его двадцать пять лет. И все это время он был очень стар. По-моему, из старости он извлекал только преимущества…

– В самом низу, – перебил «Иван Иванович», – на вторых и третьих этажах, есть тайные лаборатории и клиники.

– Инкубаторы, – подсказал Герц.

– Да. Инкубаторы. Там по сходной цене любому желающему могут пересадить сердце, почки, желудок, глаза… Спинной мозг. И даже половые органы. Какой-нибудь никому не нужный бледный юноша вдруг пропадает, а через месяц его яйца уже болтаются между ног у богатого пенсионера с девяносто девятого этажа…

– Ерунда, – с отвращением поежился Герц. – Вы говорите о вещах, которые омерзительны. Старик может отдать свое сердце добровольно. И глаза. И все остальное. Тому, кто нуждается. Включая яйца. Надеюсь, такой психотип известен вашим аналитикам?

– Конечно, – деловито ответил «Иван Иванович». – Он называется «благородный идеалист».

– Вот именно. На вашем месте я бы предположил обратное.

– Продолжайте.

– Может быть, – Савелий сделал драматическую паузу, – его выкрали? Зачем ему, действительно, китайский депозит, если он и без депозита богатый? Вдруг он сидит сейчас в логове бандитов, на третьем этаже? Или еще ниже? Может, он все-таки оцифрован и сейчас его чип из него… вырезают?

Дружелюбный усмехнулся:

– Боюсь, вы начитались детективов, господин Герц. Чип нельзя вырезать. Собственно, само понятие чипа – неправильное. Человеку с его письменного согласия вводят одним уколом сразу четыре микросхемы. Государственную, фискальную и две секретных, разработанных Министерством обороны. Каждый из четырех чипов работает автономно и записывает свою информацию. Государственный отслеживает перемещения, фискальный – все доходы и расходы… Про оборонные я умолчу, не имею права разглашать… Сразу после того как чипы введены под кожу, они начинают мигрировать, пока не прикрепятся в наименее доступных местах. Там, где их не достанет нож хирурга. Например, в районе аорты. Или на продолговатом мозге. Но это не все. Одновременно с четырьмя настоящими чипами вводятся несколько ложных. Да, у бандитов на первых этажах есть и специалисты, и техника, но чтобы найти среди пятнадцати чипов один, фискальный, – надо, знаете ли, умертвить жертву и буквально разрезать ее на куски.

– Так, может, он уже… – предположил Савелий, – разрезан?

– Не разрезан, – сурово ответил «Иван Иванович». – Он жив. Вчера господин Голованов получил видеосообщение. Его отец выглядит бодрым и даже веселым. Прощается. Просит его не искать. Мы не смогли проследить отправителя письма. Все сделано очень профессионально. Явный почерк «друзей»…

Савелий вспомнил незаметного Мусу и приказал себе помалкивать. Перед уходом Евграфыч отдал насчет Мусы четкие распоряжения. Никому, ничего, никогда. Ни слова.

– У старика, – неторопливо продолжал глава департамента безопасности, – были связи среди «друзей». Вы что-нибудь об этом знаете?

– Боже мой, – тоскливо сказал Герц. – Я знаю про «друзей» столько же, сколько любой другой человек. То есть практически ничего. Как вы понимаете, такие слова, как «друг» или «дружба», в моем кругу даже вслух не произносят… Мы ходим, многозначительно пожимаем плечами и делаем вид, что всем все понятно… А на самом деле ничего не понятно! Я опытный журналист, знаю про наш город многое, но «друзья»… Могу только предполагать, что это законспирированная преступная организация, но мои предположения…

– Слушайте внимательно, – вполголоса перебил засекреченный человек. – В середине XXI века государство Путина – Медведева, так называемое «эффективное государство», исчерпало себя. На смену ему пришло другое государство. Вы, журналисты, иногда называете его «высокотехнологичным». Или «наногосударством». Наногосударство контролирует своих граждан с их же помощью. Контролирует тотально и абсолютно. Проект «Соседи» – только верхушка айсберга… Особенно внимательно отслеживается движение денег. Финансовые транзакции. Но наше государство умеет не только применять нанотехнологии. Оно – умное и хорошо понимает, что не следует слишком… нажимать. Люди – не ангелы, у людей есть пороки. Люди хотят иногда выпустить пар. Проституция, азартные игры, алкоголь, наркотики… До известного предела государство готово закрыть на это глаза. Так было всегда. И в Древнем Риме, и в тоталитарном Советском Союзе. Поэтому наше высокотехнологичное государство до сих пор сохраняет такой рудимент, как наличные деньги. Именно наличными купюрами вы платите проститутке или букмекеру…

– Лично я не плачу проституткам, – с достоинством возразил Герц.

– Не важно, – с раздражением буркнул «Иван Иванович». – Вы добропорядочный гражданин, и на ваши отношения с проститутками государство готово закрыть глаза. Я не об этом.

– Извините.

– А вы не перебивайте, – тихо, почти ласково велел гость. – Я ведь пришел сюда не лекции читать. Я ищу отца моего босса. У меня в подчинении полторы тысячи человек. И столько же андроидов. Есть мясники, головорезы, палачи. Если я захочу, вас отловят в темном переулке и вытряхнут всю информацию за тридцать секунд…

– Понимаю, – перебил Герц. – Кстати, на кой черт вы устроили за мной слежку? Что за провокация?

– Это не провокация, – спокойно возразил дружелюбный. – Это работа. А вы молодец. Смелый парень. Только учтите: в следующий раз андроид может обидеться и оторвать вам руку.

– Андроиды не умеют обижаться.

– Умеют. Они знаете какие обидчивые? Но мы отклонились от темы. Итак, однажды наше наногосударство, несмотря на то что умное, сделало глупость. Слишком увлеклось нанотехнологиями. Решило, что оборот наличных денег тоже надо контролировать. Микросхемы стали вклеивать в каждую бумажную купюру. Это была серьезная ошибка. Преступный мир быстро все понял. И преступникам это не понравилось. В попытке выйти из-под контроля они изобрели систему натурального обмена товаров и услуг. Гениальную и простую систему. Никаких денег! Я тебе девочку – ты мне ставку на тотализаторе. Я тебе незаконный кредит – ты мне дозу кокаина. Система называется «дружба». Вся она построена на личных связях. Каждый, кто хоть раз делал что-то «по дружбе», оказывается втянут в круговорот обмена и повязан круговой порукой. Бороться с системой нельзя, схватить злодея за руку невозможно, поскольку внешне ни один из участников системы не имеет явной материальной выгоды…

– Черт! – воскликнул Савелий, и кровь ударила ему в лицо. – Как просто. А почему об этом никто не догадывается?

– Потому что – просто. Дилетанты из числа интеллектуалов всегда все усложняют.

Герц вздохнул:

– С ума сойти. Теперь я понял. Например, «друг» оплачивает малоимущей девушке квартиру и содержит ее, но сам с ней не спит. Зато к этой девочке ходят те, кто имеет дело с ее «другом»…

– Уловили, – равнодушно похвалил дружелюбный. – Но мы опять ушли от темы. У меня, господин Герц, есть основания предполагать, что ваш бывший босс, он же папа моего босса, Михаил Евграфович Пушков-Рыльцев, задолжал «друзьям». Крупно. Может быть, фатально. Помогите нам. Достаточно одного слова. Вспомните. Наверняка вы слышали какое-то имя. Или кличку. Допустим, Гриша Паровоз. Или Ксюша Рэдиссон. Или Муса Чечен…

Герц подумал и твердо ответил:

– Нет. Но если вспомню…

– Вспоминайте, – посоветовал «Иван Иванович». – А чтоб легче было вспоминать, вот вам альбомчик с фотографиями. Здесь все известные нашему департаменту «друзья». Влиятельные персоны. Изучите на досуге. А я вам позвоню. Завтра утром.

Непростой гость встал и офицерским жестом одернул пиджак.

– Постойте. – Савелий дернулся. – Неужели это правда?

– Что именно?

– Хозяин проекта «Соседи» – родной сын Пушкова-Рыльцева?!

– А что вас удивляет?

Савелий облизнул губы.

– Старик ненавидел проект «Соседи»! И всю вашу корпорацию!

«Иван Иванович» улыбнулся:

– Ну и что? У отца своя дорога, у сына своя. Да, не все любят нашу фирму. Но не нужно забывать, что благодаря проекту «Соседи» бытовая преступность практически ликвидирована. Извращенцы, садисты, педофилы обезврежены и сидят в тюрьме. Люди больше не режут друг друга по пьяному делу кухонными ножами. А продолжают, так сказать, жить…

Герц помедлил и спросил:

– Зачем?

– В каком смысле?

– Ничего. Это я так. Простите.

– Кстати, – небрежно произнес дружелюбный, – о ненависти. Вам будет любопытно узнать, что господин Голованов много лет помогал своему отцу. Материально. Фактически ваш журнал создан на деньги господина Голованова. То есть на доходы от проекта «Соседи».

Савелий ощутил гнев.

– Это бред! Я видел всю бухгалтерию за последние четыре года! Журнал приносит прибыль.

«Иван Иванович» кивнул:

– Охотно верю, господин Герц. Но так было не всегда. Вам бы посмотреть бухгалтерию не за последние четыре года. А за первые четыре… Но мне пора. Кстати, если вы пытались записать нашу беседу на диктофон…

– Не пытался, – зло ответил Савелий. – Мне это не надо. У меня хорошая память. Профессиональная.

– Рад за вас, – доброжелательно сообщил гость. – Только, господин Герц, не обольщайтесь. Все можно стереть.

– Догадываюсь.

– Пожалуйста, просмотрите альбомчик. Сегодня же. И сразу звоните. А насчет памяти… Я обязан вас предупредить… альбомчик этот – хитрый. Так сказать, для внутреннего пользования. Когда вы закроете последнюю страничку, у вас немного заболит голова. А через несколько часов вы начисто забудете все, что увидели.

Почти час Герц листал пухлую книжицу с портретами «друзей». Просмотрел около двух сотен снимков. Лица сплошь невзрачные, в большинстве некрасивые, но, так или иначе, отмеченные печатью власти. Лица мужчин и женщин, отягощенных заботами и познаниями о темной стороне людского естества. Утомленные, старые, изборожденные морщинами.

Он нашел дилера, продававшего ему мякоть стебля. Нашел Мусу. Нашел сурового камердинера из резиденции миллионера Глыбова. Нашел пиар-агента кинозвезды Анжелины Лолобриджиды. Нашел бойфренда писательницы Маши Потс, недавно прогремевшей с мегабестселлером «Как выйти замуж за сибирского китайца». Нашел владельца популярного ночного клуба «Сома». Нашел пресс-секретаря популярного парламентария Ивана Европова. Нашел лесоторгового магната Степана Прослойко.

А на одной из последних страниц обнаружил старую любительскую фотографию доктора Смирнова.

6

– …а потом он предупредил, что все портреты сами собой сотрутся из памяти.

– Ха, – небрежно произнес Гарри Годунов, бросая альбом через плечо на заднее сиденье машины. – У тебя, может, и сотрутся. А я – высшее существо. Я на девяносто девять процентов состою из чистого марочного коньяка. На меня их гестаповские технологии не действуют. К тому же половину героев книжечки я знаю лично.

– А мне, – с обидой произнес Савелий, – ты ничего не рассказывал.

– Ха! Еще не хватало. Я, может, и дурак, но не самоубийца. Ты ведь журналист, у тебя в каждом ухе по диктофону… А куда мы едем? Да еще так быстро?

– К твоему соседу по журнальным страницам. В юбилейном номере статья про тебя стояла рядом со статьей про него. Кстати, диктофон у меня не в ухе, а в указательном пальце.

– Помню соседа, – сказал Годунов. – Бывший содержатель интерната для бездарных детей.

– Доктор Смирнов.

– И зачем он нам?

– Он старинный приятель нашего старика.

Годунов подумал и проговорил:

– Зря едем. Не найдем старика. Можно, я закурю?

Савелий проигнорировал просьбу гения и угрюмо возразил:

– Найдем или не найдем – попробовать надо. Старик – владелец ста процентов акций журнала. Я, знаешь ли, не хочу однажды проснуться и узнать, что журнал принадлежит темным личностям со второго этажа.

На лице Годунова изобразилось глубокое презрение.

– Я так и думал. Ты такой же, как все. Не хочешь найти пропавшего человека. Просто дрожишь за барахло.

Герц прибавил ход. Бортовой компьютер уже известил владельца машины о списании с его банковского счета весомой суммы – штрафа за превышение скорости, – и через четверть часа нарушителю грозил второй штраф, в три раза больше первого. Но это не имело значения. Работодатель, на чьи деньги журналист Савелий Герц жил двадцать пять лет (и хотел бы прожить еще столько же), пропал без вести. К черту штрафы.

Перед выездом он трижды звонил по личному номеру Мусы, но абонент не отвечал на вызовы, и это дополнительно нервировало Савелия.

– Барахло? – переспросил он. – Заткнись, Годунов. Лучше покури, да. Только молча. Я возглавляю большое дело. А ты всего лишь гений. Человек искусства. Безответственный, грубый, инфантильный алкоголик.

Инфантильный алкоголик извлек сигареты, выпустил из кривого рта клуб дыма и изрек:

– Когда меня называют гением, у меня не хватает силы воли, чтобы возразить.

– Слушай, гений, сколько книг ты написал?

– Полторы.

– И сколько экземпляров продал?

– Ну… Почти восемь тысяч.

– За двадцать лет.

– А что?

– Это примерно четыреста книжек в год.

– Допустим.

– А журнал «Самый-Самый» выходит двенадцать раз в год тиражом в сто пятьдесят тысяч. На протяжении тридцати лет. По-твоему, это барахло?

– Типичное, – сразу ответил Годунов и с несколько глупым видом стал шарить вокруг себя в поисках кнопки, открывающей боковое окно. – Ты дурак, Герц. Не раздражай старого Гарри. Восемь тысяч моих читателей – лучшие люди. Отборные. Нестандартно мыслящие. Цвет, я извиняюсь, нации… Я чувствую каждого из них. Горжусь ими. Я с ними связан, ментально. Восемь тысяч энергетических нитей тянутся ко мне от моих читателей. Восемь тысяч мозгов помнят мои слова, и восемь тысяч ртов готовы повторить их в любой момент. А кто твои читатели, Герц? Что за существа образуют эту ужасную стотысячную толпу? Что ты о них знаешь?

– Я знаю, – сказал Савелий, – что сейчас все они с удовольствием читают твои статьи.

– Это меня и пугает, – прорычал Годунов, прикуривая вторую сигарету от первой; как все гении, он легко возбуждался. – Ждать от моих текстов удовольствия – значит оскорбить меня. Пошел ты со своими удовольствиями. Рули давай.

– Уже приехали.

– Ха. – Годунов огляделся. – Ну и дыра. Уважаю. Какой этаж?

– Тридцать девятый.

– Отлично. Твой доктор – интересный парень.

– Я тоже так считал. А теперь оказывается, что он в числе «друзей». Никогда бы не подумал… У него внешность доброго волшебника.

Постанывая и отдуваясь, Годунов по частям извлек из машины нескладное свое тело – руки-грабли, ноги-циркули, – выпрямился и изрек:

– Значит, он такой и есть. Первое впечатление – самое верное… Стой! Чувствуешь?

Савелий вздрогнул.

– Что?

– За нами наблюдают. И их много…

– Ну тебя к черту. Пойдем.

Гений запрокинул голову и мощно потянулся.

– Мое любимое ощущение! Тревога разлита в воздухе. Поздняя осень. Холодно. Сумерки. Мрачный дом. Пустынный двор. Два пижона вылезают из лакированной тачки. Вот-вот откроется какая-то тайна. Потом пижонов скорее всего расчленят… Старый Гарри будет отчаянно сопротивляться, но тщетно… Слушай, надо срочно найти кабак и выпить.

– Хватит с меня тайн на сегодня, – грубо отозвался Савелий. – И кабаков – тоже. Я перегружен тайнами. И прочими новостями. Ненавижу новости.

Годунов издал смешок.

– Я же говорю – надо выпить. Смотри, какой лифт! Настоящая самодвижущаяся помойка. Сортир, который всегда с тобой. Прекрасное название для книги…

Доктор Смирнов удивил: ладонь Герца пожал вежливо, но без эмоций, а полупьяного Годунова рассмотрел как диковину, с широкой улыбкой, и уважительно потрепал по плечу, сообщив:

– Я читал вашу книгу.

– Я тоже, – скромно отозвался Годунов.

В кабинете доктора было чрезвычайно чисто. Сам хозяин, облаченный в белоснежный полотняный комбинезон без карманов, выглядел как человек, от которого грязь и микробы отталкиваются сами собой.

– К сожалению, – вежливо произнес он, – у меня мало времени…

– Тем лучше, – деловито ответил Герц.

– Мы к вам, доктор, – продекламировал Годунов, – и вот по какому делу…

Смирнов кивнул и присел на узкий скрипящий табурет – настоящая антикварная штука из натурального дерева.

– У нас проблема, – перебил Герц. – Точнее, не у нас. У Михаила Евграфовича.

Доктор кивнул.

«Типичный «друг», – подумал Савелий. – Слово «проблема» его не пугает. Невозмутим, корректен, улыбчив. Большая внутренняя сила. Где были раньше мои глаза?»

– У Михаила Евграфовича, – медленно повторил доктор. – Ах, Миша. Да. И что за проблема у Михаила Евграфовича?

– Он исчез.

– Вот как. – Лицо доктора Смирнова сделалось печальным, и сетка морщин на лбу изменила свой рисунок.

– Помогите нам, – попросил Савелий. – Пожалуйста.

– Помочь? – Доктор удивился. – Но как?

– Мы хотим найти его.

Смирнов поудобнее устроился на табурете и доброжелательно спросил:

– А почему вы уверены, что его надо искать?

– Мы ни в чем не уверены, – встрял Годунов. – Мы вообще не знаем, что делать.

«А ты, дорогой «друг», наверняка все знаешь», – подумал Герц.

Доктор вздохнул:

– Уважаемые господа, а вам не приходило в голову, что Миша – очень старый человек – мог уехать, куда-нибудь подальше, чтобы просто… как бы вам объяснить… спокойно помереть?

– Приходило, – мгновенно ответил Годунов. – Причем именно это слово. Не умереть, а «помереть». Так говорят люди, давно готовые к естественной смерти. Прошу прощения за прямоту…

– Стоп. – Герц переводил взгляд с Годунова на доктора. – Что значит уехать и спокойно помереть? Куда уехать?

– Ото всех, – пояснил Смирнов.

Савелий не понял.

– Во-первых, – сказал он, – Михаил Евграфович не собирался умирать. А тем более помирать…

– Откуда вы знаете?

– Он всегда был бодрым дядькой. Шутил и строил планы…

Доктор Смирнов скупо усмехнулся.

– …а во-вторых, – с нажимом продолжил Савелий, – кто же не давал ему спокойно помереть в комфортабельной квартире на девяностом уровне?!

– Она и не давала, – развязно ответил Годунов. – Комфортабельная квартира. На девяностом уровне.

– Ваш друг, – обратился доктор к Савелию, – хорошо все понимает.

Герц вспомнил портрет из секретного альбома и разозлился.

– У меня, уважаемый доктор, есть другая версия. Гораздо менее романтическая. Я подозреваю, что к исчезновению старика причастны люди, известные как «друзья».

На лице Смирнова не дрогнул ни один мускул.

– Старик, – продолжал Савелий, – богат, одинок и практически беспомощен. Идеальная жертва для похищения.

Доктор опустил глаза и поинтересовался:

– Вы знаете, кто его сын?

– Теперь знаю, – с вызовом ответил Герц и налил себе воды.

Смирнов печально понаблюдал за тем, как полный бокал превращается в пустой, и произнес:

– Ни один похититель не станет связываться со службой безопасности «Двоюродного брата».

– Вам виднее.

Доктор оставался невозмутим.

Савелий расправил плечи, решился и вкрадчиво попросил:

– Расскажите нам про «друзей», доктор. Вы старый товарищ Пушкова-Рыльцева. Вам известно, что он собирался уехать ото всех, чтобы, как вы выразились, «тихо помереть». Такие вещи говорят только самым близким! Мне кажется, у вас и старика были и есть общие «друзья». Расскажите о них.

Гари Годунов выдвинул челюсть: дал понять, что присоединяется к просьбе. Однако доктор, недоуменно поднявший было брови, теперь улыбался.

– Молодые люди, это глупо. Неужели вы решили, что я имею отношение к мафии?

– Мы ничего не утверждаем, – деревянным голосом произнес Савелий. – И мы не молодые люди. У нас есть веские основания для подозрений.

– Переубедите нас, – небрежно предложил Годунов.

Доктор улыбнулся еще шире:

– Но чего ради? Вы что, работаете в полиции нравов?

– Ха, – выдохнул Годунов. – Это не разговор. Савелий – журналист, я – литератор, мы известные люди, у нас репутация. Наше слово кое-что весит. К тому же вы читали мою книгу… Обещаю, все останется между нами. Мы хотим знать, можно ли вам верить. Хотим понять, почему пропадают люди. А вы ведете себя как человек, который знает многое, если не все, и помалкивает…

– Молодые люди, – медленно повторил доктор, – помалкивать – это тоже позиция. Кстати, не самая плохая. Особенно в наше время. – Он встал. – Пойдемте со мной. Я покажу вам свою мафию. Своих «друзей» и «подруг». То, что вы увидите, вас шокирует. Но вы заговорили о доверии… И у вас, я вижу, благородные намерения. Лучший способ установить доверие – позволить вам узнать то, что знаю я. Не так ли?

Смирнов перестал улыбаться, повернулся и прошел в соседнюю комнату. Она оказалась сплошь заставлена шкафами и стеллажами, где были во много рядов выстроены огромные фляги с питьевой водой. Савелий уловил сильный странный запах.

– Лаванда, – мгновенно опознал Годунов.

– Здесь мы храним постельное белье, – негромко пояснил доктор. – И разумеется, воду. Мы расходуем воду в огромном количестве.

Он нажал кнопку. Один из шкафов сдвинулся в сторону, открывая массивную стальную дверь.

– Прошу за мной. Соблюдайте тишину и ничего не трогайте.

Они вошли в коридор. Сделали несколько шагов по толстому белому ковру. За огромным, от пола до потолка, стеклом увидели обширную светлую комнату. Вдоль стен стояли в ряд десятки маленьких детских кроватей. Смирнов посмотрел на спутников, поднес к губам палец. Часть стеклянной перегородки скользнула в сторону.

Герц шагнул.

Здесь был свежайший прохладный воздух, как в сосновом лесу, а влажность явно приближалась к ста процентам.

В ближайшей к себе кровати Савелий увидел ребенка. Мальчика. Голого, лежащего на боку. Ребенок спал.

Он был обыкновенный, пухлый. Может быть, годовалый. Или даже младше. Пальчики на одной руке слегка шевелились.

Он сопел и иногда шевелил бровями – ему что-то снилось.

Его кожа имела оливково-бронзовый оттенок.

Стебли за окном изменили положение, приоткрылся просвет, ударило предзимнее солнце, густо-желтое, – в его лучах младенец стал просто зеленым.

Он был зеленый, как сосновая хвоя. Как березовый лист.

Савелий наклонился, чтобы рассмотреть внимательнее, и ему показалось, что зрение обманывает его, а когда он понял, что не ошибся, – пол стал плавно уходить из-под ног. Чьи-то руки удержали его, подхватили за плечи, за поясницу.

Очнулся он в коридоре, сидящим на кушетке. Мрачный Годунов совал ему в зубы стакан с водой. Вода лилась по подбородку и дальше вниз, на грудь, на рубаху. Голос доктора доносился, словно сквозь вату.

– Мы называем их «зеленые дети». Сейчас тут у нас тридцать малышей. Самому старшему – четырнадцать месяцев. Это очень необычные дети. Мы знаем о них очень мало. Говоря простым языком, они наполовину – люди, наполовину – растения.

Годунов увидел, что Савелий уже владеет собой, немедленно вручил ему полупустой стакан и выпрямился:

– Дайте угадаю. Они ничего не едят?

Доктор кивнул:

– Даже материнское молоко.

– Но много пьют.

– Очень много, – кивнул Смирнов. – Они набирают вес как люди – примерно семьсот граммов в месяц за первые полгода жизни. При этом употребляют воду как растения: на один грамм сухого веса – примерно пятьсот граммов воды. То есть каждый ребенок в сутки выпивает около двенадцати литров. Физиологически младенцы вполне здоровы. Органы чувств, нервные реакции – все в полнейшем порядке. Но они не мочатся и не испражняются – всю воду испаряют через кожу. Они дышат как люди, зато их кожа, как у всякого растения, поглощает углекислый газ, освобождая кислород. Здесь у нас нет кондиционеров, но всегда свежо и влажно. Эти младенцы – уникальные существа. Они не желают смотреть, слышать, обонять и реагировать. Их глаза обычно закрыты, даже если они бодрствуют. Ни один ни разу не заболел. У них нет диатеза, аллергии, кожных раздражений. Они умеют ползать, кричать и плакать, но в состоянии покоя никуда не ползут и не кричат…

– Только растут, – произнес Годунов.

– Да, – подтвердил Смирнов. – Растут.

– Тянутся к свету прозрачному, – пробормотал Савелий и глубоко вдохнул носом.

– Заткнись, – прошептал Гарри Годунов. – Послушайте, доктор, а ведь это катастрофа.

– Может быть.

– А власти? Они знают? Что они делают?

– Они все знают. Но пока только наблюдают. Точнее, наблюдаем мы, с ведома властей.

– Надо бить тревогу!

– Скоро начнут, – спокойно ответил доктор. – Возможно, в ближайшее время. Видите ли, тут имеется некая предыстория… Два года назад было принято окончательное официальное решение о том, что употребление мякоти стебля не приносит организму человека никакого вреда. Понимаете?

– Да. – Годунов подошел к прозрачной стене и прижался лбом. – Я давно этого ждал. Они решили легализовать траву.

– Именно. Конечно, осторожно и поэтапно… Так сказать, не сразу и не для всех… Исследования продолжались сорок лет и велись очень тщательно. Сотни лабораторий, государственных и частных, работали независимо друг от друга, и никто не нашел никаких противопоказаний. Академики-лауреаты – биологи, психологи, химики и так далее – в один голос заявили, что мякоть стебля абсолютно безвредна. Для государства открылся новый источник доходов. Мякоть собирались экспортировать в огромных масштабах. Кое-кто уже потирал руки. Все было готово, и первые контракты подписаны… Лучшую цену, разумеется, предложили американцы… Речь шла о невообразимых суммах, по сравнению с которыми китайские депозиты – чепуха. А потом, – доктор положил на стекло ладонь, – появились эти вот зеленые младенцы… Один из моих бывших учеников, талантливый педиатр, наблюдал самый первый случай, написал статью и связался со мной… Сейчас его статья засекречена. В настоящий момент мы имеем почти тысячу зеленых детей. Все они изолированы в таких заведениях, как это. Мы работаем с ними.

– А родители? – спросил Годунов.

– С ними тоже работаем. Пока нам точно известно одно: и отцы, и матери этих детей систематически употребляли мякоть стебля. Не сырую – очищенную и концентрированную.

– Насколько, – прохрипел Савелий, – очищенную?

– Что?

– Какую возгонку?

Смирнов посмотрел в глаза Герцу:

– Седьмую и выше. Вам опять нехорошо?

– Мне? Да. То есть нет. Не обращайте внимания… И как долго они… то есть матери и отцы… жрали? Я имею в виду, употребляли… мякоть?

– Все опрошенные – более трех лет. Ежедневно.

– Ага, – произнес Герц.

Годунов незаметно для доктора ткнул Савелия кулаком в спину.

Меж кроватей медленно прошлась женщина в белом. На визитеров за стеклом посмотрела внимательно, даже с тревогой. Доктор сделал ей успокаивающий жест и продолжил:

– Первые полгода на нас сильно давили. Представьте: весь мир готов покупать у русских траву. Русские имеют ее в неограниченных количествах. У русских она растет сама собой, под каждым окном! Мегаломаны из правительства уже готовились диктовать условия и Америке, и Китаю…

– Еще бы, – вполголоса, но грубо сказал Годунов. – Наступает самый настоящий золотой век. Всеобщая сытость. Проблема голода решена. Америка в жопе, Россия банкует. Таблетки счастья распределяются по всей планете прямо из кабинета нашего любимого премьер-министра…

– Не надо думать о премьер-министре слишком плохо, – вежливо перебил Смирнов. – Но вот его окружение… Многие уже возомнили себя спасителями цивилизации. И тут все рушится, появляются зеленые человечки… Несколько десятков новорожденных детишек с зеленой кожей ставят крест на планах мирового господства. – Доктор хмыкнул. – В общем, в какой-то момент мне показалось, что я – покойник. Пришлось задействовать все свои связи. И даже обратиться к помощи «друзей». – Доктор сделался суров. – Да, да. У меня есть «друзья». Но даже они не смогли бы мне помочь. Помог случай. У одного из самых рьяных сторонников промышленного экспорта мякоти, влиятельнейшего человека, высокопоставленного чиновника, вдруг родилось зеленое дитя… Остальное вы видите сами. Теперь мы сидим тихо. Изучаем новый феномен. Дети поделены на группы и растут в условиях разной освещенности. Нам уже понятно, что пациенты прекрасно крепнут и набирают вес под прямыми лучами. А в тени, как здесь, на сороковом этаже, – развиваются медленно. Я бы сказал, чахнут…

– Простите, – подал голос Герц, – я могу отсюда выйти?

Смирнов мгновенно кивнул:

– Конечно. Давайте вернемся в кабинет. Я найду нашатырь…

– Доктор, – тоскливо протянул Гарри Годунов, – насчет нашатыря… У вас есть водка?

– Я вас предупреждал, – вздохнул Смирнов. – Эх вы. Литераторы. Есть водка, есть. Еще б у меня водки не было…

Герц надеялся, что в кабинете ему станет легче, однако ошибся. Нашатырь не слишком помог. С тоской и завистью Савелий смотрел, как Гарри Годунов деловито опрокидывает в себя прозрачный алкоголь. Смирнов, приведя в сознание одного гостя и налив второму, не стал садиться на свой миниатюрный табурет. Было видно, что он ждет, когда визитеры очистят помещение.

– Да, – произнес Годунов, моргая слезящимися глазами. – И что теперь будет?

– Не знаю, – ответил доктор. – Могу сказать одно: закон, запрещающий поедание мякоти, много лет не действовал, но скоро начнет действовать. Более того, его ужесточат. Правительство готовит решительные меры. Обращение премьера к нации – дело ближайших дней. Людям нельзя есть очищенную траву. Употребление очищенной и концентрированной мякоти приводит во втором поколении к серьезной мутации. К необратимым изменениям в человеческих тканях и полному разрушению личности. Скоро начнутся повальные аресты и показательные процессы. Травоядным пришел конец. Люмпенов и прочих так называемых бледных граждан это коснется в меньшей степени, но состоятельная публика, употребляющая высокие степени возгонки, попадет под репрессии. Каждого заставят сдать кровь, сделают анализ, поставят на учет… Травоедение объявят опасной болезнью. Речь может пойти об эпидемии. Зеленые дети продолжают прибывать. Мы едва справляемся…

– С детьми?

Доктор горько усмехнулся:

– При чем тут дети? С родителями. С матерями. Матери бьются в истерике. Были попытки суицида.

Годунов помолчал и спросил:

– Как вы живете со всем этим?

– Неправильный вопрос, – хладнокровно возразил Смирнов. – Я, знаете ли, свое отжил. Повидал всякое. Между прочим, я не намного младше Миши Пушкова-Рыльцева. С вашей точки зрения, мы с ним почти ровесники. Правильнее будет спросить, как ВЫ будете жить со всем этим.

– Надо ехать, – хрипло произнес Савелий и заставил себя встать.

– Я не должен был вам ничего показывать, – сказал доктор.

Гарри Годунов цинично подмигнул:

– А мы ничего не видели. Мы поговорили насчет исчезновения старика. Пять минут. Потом вы нас выпроводили. Жаль, что вы ничего не знаете о судьбе Михаила Евграфовича.

Доктор кашлянул.

– Может быть, – негромко произнес он, – вам следует проверить последние рейсы на Луну. Дешевые туры, эконом-класс.

– Бинго, – сверкнув глазами, выдохнул Годунов. – Я обязан был догадаться. Что скажешь, Герц?

– К черту, – ответил Савелий. – Мне уже наплевать. Пора ехать, Гарри. Я должен ехать. Срочно.

– Ты никому ничего не должен, – спокойно заметил Годунов. – Но я тебя понимаю. Поедем.

7

– Ты жрала? Жрала или нет?

– Не кричи.

– Говори!!! – заорал Савелий.

– Да. Но ведь и ты тоже…

– Замолчи!

Варвара подняла к нему опухшее от слез лицо.

– Не кричи. Пожалуйста.

– Какой номер?!

– Что?

– Какую возгонку?

– Шестую, – обреченно пробормотала Варвара. – Или седьмую. Пятую, девятую, восьмую… Не помню.

Она сидела, обхватив руками колени, подсвеченная рубиновым и золотистым. Свет шел снаружи: за огромным окном спальни висела в вечернем небе огромная трехмерная инсталляция, облачная сфера с рекламой воды «Байкал-дабл-эктра-премиум».

Плясали, дрожали, мигали циклопические буквы:

ПОБЕДИ СУДЬБУ. ПОБЕДИ ВСЕХ. ПОБЕДИ ЖАЖДУ.

– Вспоминай, – произнес Савелий. – Пожалуйста. Какой номер? Пятый? Или все-таки шестой?

– Какой был, такой и брала.

– Где брала?

– Это не имеет значения.

– Говори, где?! Где брала?!

– Послушай, зачем…

– Говори!!!

– У Маши.

– А где брала Маша?

– Не знаю.

– Зато я знаю. У Маши есть «друг». И ты покупала мякоть у «друга» Маши. Угадал?

– Да, – сказала Варвара.

Савелий задрожал и прохрипел:

– Отлично. Можно было и не спрашивать. Я уничтожу эту суку. И ее «друга».

– Прекрати! – выкрикнула Варвара, вдруг вскакивая с постели. Савелий отпрянул и едва не опрокинул стул. Минуту назад он хотел разбить этот стул об стену – удержался с трудом.

Варвара, неприятно скривившись, толкнула его в грудь.

– Смотрите, какой! Поборник морали! А ты? Сколько лет ты сам жрал эту дрянь? Десять? Пятнадцать? Сколько денег спустил на нее? Сколько тысяч таблеток проглотил? Кто ты такой, чтобы сейчас упрекать меня?

– Я? – спросил Савелий. – Кто я такой? Я – мужчина. Мужчины всегда травят себя всяким дерьмом. Они без этого не могут. Так было всегда. Водка. Наркотики. Мякоть стебля. Не путай одно и другое. Не сравнивай себя и меня. Мужчина не умеет без допинга. Какая-то отрава всегда нужна…

– Зачем? – с презрением осведомилась Варвара.

– Не знаю. Но так было, и так будет. Если не мякоть, то водка. А ты – женщина, чистое существо, зачем тебе допинг?

Он вдруг обессилел. Стул оказался очень кстати.

– Ты, – почти прошептала Варвара, – не хуже меня знаешь, что траву жрут все. Ты. Я. Маша. Ее «друг»… – Савелий сделал протестующий жест, но жена повысила голос: – Все! Кто-то – постоянно. Кто-то – время от времени. Кто-то врет, что не жрет, а сам жрет больше остальных. Кто-то просто молчит. И жрет тихо, ни с кем ничего не обсуждая. Делая вид, что он чистый. Таких большинство… Все сосут воду, все ругаются из-за солнца… Никто не виноват, Савелий.

– Всегда кто-то виноват! – крикнул Герц, опять вскакивая и сжимая кулаки. – Я виноват! Ты виновата! Все виноваты!

– Ее жрет вся Москва. Уже сорок лет.

– Не вся, – горячо сказал Савелий. – Гарри Годунов не жрет. Раньше жрал, потом перестал. И Гоша Деготь не жрал… И доктор Смирнов. Они смогли, а мы – нет.

– И где теперь твой Гоша?

– Не знаю. Но Годунов…

– Годунов, – отчеканила Варвара, – подзаборная пьянь. Лучше жрать траву, чем быть таким, как Годунов.

– Вот, значит, как, – сказал Савелий.

– Да. Так. Лучше рожать зеленых человечков, чем вообще никого не рожать.

– Человечков? – переспросил Савелий, глядя в лицо жене. – А с чего ты взяла, что родишь человечка? Ты родишь растение. Маленький стебелек. Как только перережут пуповину, новорожденный забудет о твоем существовании…

Глаза Варвары стали злыми.

– Мне все равно. Стебелек, растение, кто угодно. Это мой ребенок. Какой он родится – такой он и будет.

– Наш, – негромко произнес Герц.

– Что?

– Наш ребенок.

– Наконец ты это сказал.

– А ты думала, не скажу?

– Я не думала. Я боялась.

– Не бойся. Ты и он – это все, что у меня есть.

– Но ты тоже боишься. Я вижу.

– Как только он родится, у нас его отберут.

– Я не отдам.

– Они объявят, что он опасен.

– Мне все равно.

– Они скажут, что он – мутант!

– Пусть говорят, что хотят. Я не отдам его. Я сделаю все. Сама стану мутантом. Растением. Травой, мхом, лишайником – мне все равно.

Она произносила фразы столь спокойно, что Савелий устыдился своей недавней истерики, своего отчаяния, своих дрожащих коленей. Его мучила жажда, но ощущение пересохшей гортани сейчас казалось ему отвратительным. Вода требовалась не самому Савелию Герцу, но растению, пустившему корни внутри Савелия Герца. Пить хотела его часть, уже не желающая быть человеком.

Человеком быть сложно, от этого устаешь.

– Может быть, все обойдется, – неуверенно произнес он. – Сколько дураков жрут седьмую возгонку? Полмиллиона? Миллион? А зеленых детей – всего несколько сотен. Значит, они родятся не от каждого, кто ест очищенный концентрат. У нас есть шанс. Мы не заслужили…

– Перестань, – одернула его Варвара. – Теперь это не важно. Нам надо успокоиться…

– Согласен! – с энтузиазмом воскликнул Герц, хорошо понимая, что не сможет успокоиться. – И вообще, мы слишком мало знаем. Незачем спешить с выводами, правда? Я должен опять поехать к этому доктору. И все выяснить. Он работает не один. И вообще, он слишком необычный человек. Тут что-то не так. – Савелий вскочил со стула и заходил по спальне. Вдруг остановился. – Да! Что-то не так. Китайцы прекращают платить, люди исчезают без следа, родятся зеленые дети – слишком много всего! Так не бывает. Может, мы с тобой сходим с ума? Или нет – я один схожу с ума?

– Мы все давно сошли с ума. Иди сюда. Сядь рядом. Тебе надо поспать.

Савелий рассмеялся:

– Спать? Ты с ума сошла. Я не смогу заснуть. Я их видел. Они маленькие. Живые. И зеленые…

Он выбежал на балкон. Вытер слезы. В лицо ударил осенний ветер. Радужная сфера с рекламой воды «Байкал» дрейфовала с севера на юг, задевая облака. Савелий зажмурился. Даже взрослому, пятидесятилетнему, начинающему черстветь мужчине иногда хочется закрыть глаза, потом открыть – и обнаружить, что все изменилось к лучшему, само собой, волшебным образом.

Он разлепил веки. Нет. Черно-зеленые стебли никуда не делись. Мир был виден, как будто сквозь расческу. Сейчас Герцу стало ясно, что этот мир доживает считанные часы. Этот вот желто-серебристо-лиловый, пестрый, расцвеченный улыбками, до блеска отполированный, готовый обеспечить всем желающим бесконечное количество психологического комфорта. Этому благодушному, упорядоченному, невыносимо безопасному, всеядному, до мелочей продуманному, устроенному ловко и просто – скоро придет конец.

Сверху сочилась музыка, классическое диско. Кто-то что-то праздновал. Конец празднику, подумал Герц. Ведь если вокруг только радость в чистом виде – это праздник, правильно? Еще вчера мы полагали, что праздник – наше повседневное обыкновенное состояние. Жаловались друг другу на рутину, проблемы, недостаток времени, недостаток денег, недостаток сил. А еще на недостаточно удобную одежду, недостаточно понятливое окружение, недостаточно красивых жен и недостаточно просторное жилье. Теперь оказалось, что вчерашняя жизнь, со всеми ее недостатками, была подарком судьбы. Белой полосой. Сегодня праздник кончился, вчерашние проблемы смешны, вчерашние заботы достойны в лучшем случае кривой грустной усмешки. Бархатное вчера сменилось шершавым сегодня.

Странно. Это можно понять умом, но нельзя понять сердцем. Ведь мы не были глупцами, не жили одним днем. Мы работали. Прилагали усилия. Думали о себе как о дальновидных и умных существах. Мы были убеждены, что наше завтра в любом случае комфортабельнее нашего сегодня, – а иначе зачем мы тогда прилагаем усилия? Затем, чтобы завтра было чище, легче, спокойнее. Мы создавали. Мы уставали. Мы пытались подстелить соломку. И вот результат: кубарем летим с высоты, мимо соломки, мимо всего. Прогнозы ошибочны, расчеты неверны. Вчера мы были сверхчеловеками, сегодня завидуем насекомым.

Мы сотни раз поднимались вверх и столько же раз скользили вниз. Всякий раз, поднимаясь к свету, мы клялись себе, что это навсегда. Что войны, голод и нужда навсегда остались за спиной.

А они не за спиной.

Тяжело дыша, Савелий смотрел из-под руки, как со стороны центра города движется вереница милицейских вертолетов. Их было необычно много. Он вообще не предполагал, что в Москве есть столько милицейских вертолетов. Вид гудящей винтокрылой армады вызывал уважение и страх – именно так обычно реагирует русский человек, наблюдая могущество ревущей, слепящей прожекторами, огнедышащей правоохранительной техники. Герц зачем-то стал считать, но сбился на пятом десятке.

Доктор Смирнов не соврал. Москва всерьез готовилась к новой жизни. К арестам и репрессиям. Все вот-вот начнется. Или уже началось. В гиперполисе двадцать пять милиций и полиций, они жестко конкурируют меж собой и оснащены по последнему слову техники. Если дать им полномочия и невзначай закрыть глаза на то, что двести лет назад называлось «перегибы», – все травоядные будут вычислены в несколько суток.

Нужно немедленно выбросить капсулы, решил Герц. Завтра же сказаться больным, доверить журнал Валентине, найти сговорчивых врачей и лечь под капельницу. Очистить кровь. Надо срочно поговорить с Годуновым – пусть гениальный пьяница научит, как завязать с травоедением. Надо прекратить хлебать воду десятками литров. Надо каким-то образом отвыкать от привычки недовольно морщиться, если кто-то загораживает солнце. Надо набить холодильник жирным мясом и жрать только мясо, и ничего, кроме мяса, пять раз в день… И Варвару заставить…

Его тошнило. Очень хотелось пить. Еще больше хотелось проснуться и радостно понять, что сегодняшний день был всего лишь дурным сном. «А книга? – вспомнил он и задрожал в панике. – Священная Тетрадь, где она? Срочно выбросить. Это, впрочем, не поможет. Если храмы и общины травоедов будут разгромлены, все их электронные архивы попадут в руки властей. Каждого обладателя Тетради возьмут на карандаш. Или даже арестуют. Между тем Тетрадь прочитана. Вся. Хуже того – въелась в память, и я готов цитировать ее страницами». Особенно последнюю главу: «Житие апостолов Гавриила и Глеба, а также их сподвижников».

Особенно финал последней главы.

«И пошли, и шли долго, ибо равнины в этой земле просторны, а дороги плохи. И увидели город, и говорили друг другу:

– Вот город городов, самый чистый город, и огромные богатства сконцентрированы тут. Нет лучше места для того, кто желает очищать и концентрировать.

Потом огляделись и сказали так:

– Вот город городов, здесь один созидает, а десять тратят и расходуют. Примкнуть ли нам к тем, кто созидает, или к тем, кто тратит и расходует?

И ответили друг другу:

– Не примкнем ни к тем, ни к другим, ибо и те, и другие не правы. А особенно не прав тот, кто созидает. Ибо терпит вокруг себя тех, кто тратит и расходует, – и, значит, глупец. А какой из глупца созидатель?

И не примкнули ни к тем, ни к другим, а укоренились отдельно и стали расти.

Иные росли молча, выделяя кислород.

Иные стали искать, чем заняться, и решили очищать и концентрировать. И сказали: вот занятие, достойное нас! И улыбались, и призывали всех: очищай и концентрируй!

Очищай и концентрируй, но будь настороже.

Очищенный и концентрированный опиум превращается в героин.

Очищенный и концентрированный труд превращается в бумажки с водяными знаками.

Очищенная и концентрированная любовь превращается в проституцию.

Очищенная и концентрированная воля превращается в убийство.

Очищенный и концентрированный Бог превращается в дьявола.

Все, что можно очистить, очищай. Все, что можно концентрировать, концентрируй. Но однажды умей остановиться.

Нельзя доверять слишком чистому – слишком чистое и есть самое грязное.

Нельзя бесконечно увеличивать концентрацию, ибо концентрируя все, что угодно, – концентрируешь в первую очередь зло».

8

Меньше чем через час после скандала Варвара завернулась в простыню и спокойно заснула. Савелий мысленно упрекнул жену в легкомыслии, но чуть позже упрекнул уже себя. В глупости. Жена поступила правильно. Маленькому существу, зреющему в ее животе, не нужны стрессы.

Сам Герц не стал ложиться. За полночь тихо вышел из квартиры, спустился на семь этажей вниз, присел в первом попавшемся баре. Выпил несколько порций виски. Вокруг пересмеивались дружелюбные полуночники. Кто-то рассказывал о Луне, кто-то с апломбом повторял, что никому ничего не должен, кто-то небрежно вставлял в речь китайские слова, путая мандаринское наречие с кантонским, и какая-то немолодая женщина с голыми плечами и едва прикрытыми веснушчатыми сиськами посматривала из дальнего угла сквозь табачный дым. Когда Герц уперся взглядом в ее жирно подведенные глаза, она не спеша отвернулась.

«С сегодняшнего дня, – решил Савелий, – буду напиваться ежедневно. И не просто крепко выпивать, а – до бессознательного состояния. И не дома, а обязательно в заведениях. Садясь лицом к ближайшему полицейскому объективу. Травоеды не пьют. Если человек пьянствует – значит, он не жрет мякоть. Начнем создавать себе алиби. Больше меня никто никогда не увидит трезвым и веселым. Если какой-либо собеседник спросит, не загораживает ли он мне солнце, – отвечать буду грубо, с презрением. В гробу я видел ваше солнце. Мне плевать на солнце. Засуньте ваше солнце себе в…

Зеленый человечек – это беда, но не катастрофа. Жизнь продолжается. Гарри Годунов выбрался – и я выберусь. И Варвару вытащу. Мы родим еще одного ребенка. Здорового. Я еще не старый. Китайцы перестанут платить за аренду сибирских территорий – пусть. Я профессионал и хорошо зарабатываю, я не пропаду. Не будем преувеличивать значение китайцев в жизни граждан России. Граждане России тоже кое-что умеют. Граждане России разучились работать – ничего страшного, вспомнят. История знает периоды, когда граждане России неплохо работали и сами себя кормили».

Бармен-андроид осведомился, не долить ли в стакан, – Герц коротко послал его к черту. Штраф за оскорбление человекоподобного механизма будет включен в счет (есть особый закон, запрещающий грубое обращение с ресторанными андроидами) – но теперь это даже хорошо. Теперь Савелий Герц, шеф-редактор журнала «Самый-Самый», прославится как незаурядный скандалист. Шеф-редактор станет хамить, дерзить и безжалостно разрушать персональный психологический комфорт ближних.

А вы сосите воду, грейтесь под лучами желтой звезды, тянитесь к свету прозрачному. Очищайте и концентрируйте.

К рассвету он оставил попытки привести нервы в порядок. Алкоголь подействовал странно: убрал страх, но добавил досады, слюнявой детской обиды на миропорядок. Герц мрачно расплатился и решил ехать на работу. Четыре утра – замечательное время для начала рабочего дня. До гаража добрался без проблем; однако машина не подчинилась – объявила хозяина пьяным и предупредила, что при следующей попытке запустить двигатель хозяин будет оштрафован и вдобавок оповещена милиция. Савелий расхохотался. Дура, отныне у милиции есть дела поважнее. Теперь милицию интересуют не угрюмые пьянчуги, а трезвые и бодрые травоядные.

Вызвал такси. Подкатил робот: крошечный электромобильчик. В салоне пахло сладкими женскими духами и потом. Сексом пахло. Молодежь XXII века любит уединиться в беспилотных такси, это весело и романтично. Давайте, ребята, давайте. Совокупляйтесь. Рожайте зеленых младенцев, которые не хотят ни на что смотреть, даже если бодрствуют. И сосут по двенадцать литров воды в день.

Предутренняя Москва удивила шумом, обилием машин. В больших городах никогда не проходит мода на бессонницу, усмехнулся нетрезвый шеф-редактор. Открыл окно и сплюнул. Смотрел, как выступают из молочно-серой полумглы стебли.

«А ведь мы ими едва не гордились, – сказал себе он. – Еще бы. Уникальная достопримечательность. Невиданная диковина. Москва – единственный на планете город, сплошь заросший гигантским бурьяном. А нам, местным, все едино. Мы как жили тут, так и живем, и будем жить. Стебли, глобальное потепление – нам плевать. «Хоть трава не расти» – так мы сами про себя говорим».

И вот – она выросла.

Устроился поудобнее, вытянул ноги. Когда доехали – не захотел выходить, почти было решил назвать любой другой адрес, в противоположном конце гиперполиса, просто для того, чтобы еще четверть часа побыть в уюте, в положении полулежа. Потом сообразил: все с ним происходящее называется «отходняк».

Шепотом выругался и вылез на холодный тротуар.

В лифте ощутил слабость, присел на пол. Спать не хотелось, но и бодрствовать тоже. Не хотелось ничего. Кое-как добрался до знакомых дверей, отомкнул. В пустых темных залах пахло нагретой пластмассой и свежеотпечатанными фотографиями. Однако распознавать запахи было лень. Прошелся вдоль столов. Задержался возле рабочего места Филиппка. Здесь царил беспорядок. Мальчишка работал много и хорошо, статьи у него выходили бодрые, ироничные, но не злобные, пропитанные юношеским максимализмом. Филиппок тоже травоед, сказал себе Герц. Всегда легок и доброжелателен.

Вот стол Валентины. Здесь чистота, ничего лишнего, в рамочке портрет сына, но в углу маячит полупустая бутылка воды, – значит, Валентина тоже жрет мякоть. А может, и не жрет. Это уже не важно. Какая разница, кто и что жрет? Важен только рост. Важно укорениться внизу, и чтоб наверху был свет прозрачный.

Вот незаурядный стол незаурядного мужчины Пружинова. Стерильная поверхность: Пружинов чистит ее особой салфеткой несколько раз в день. А раз любит очищенное – значит, уважает и концентрированное. Давеча орал на Филиппка, белый от ярости. Нервишки подвели. С травоедами такое бывает, если девятую возгонку чередовать, допустим, с дешевой четвертой…

Чуть позже обнаружил себя укорененным у входа, в знаменитом кресле, где фотографировались почетные гости.

«Сколько лет я не переживал полноценный отходняк? – спросил себя Герц. – Оказывается, я совсем забыл, что это такое. Завораживающая безмятежность. Радость в чистом виде. Зеленые детишки правильно делают: они ни на что не смотрят, потому что нет и не будет под солнцем ничего нового. Каждый день одно и то же – хоть все глаза прогляди, а черное не станет белым. Зеленые младенчики не двигаются – это бессмысленно. Глупо дергаться из стороны в сторону, если есть только одно настоящее направление движения: снизу вверх. К центру неба. Туда, где желтая звезда».

«Отходняк лучше, чем движняк», – говорила Илона. Она с детства не ест ничего, кроме мякоти стебля, она не может ошибаться. Она права. Растение движется только на самой ранней ступени своего развития. Когда пребывает в виде семени. В виде малого зернышка. Будучи семенем, оно падает в землю, его несет ветром, его крадут птицы и животные. Кстати, и люди. Но когда зерно достигло почвы – оно уже неподвижно. Оно растет и радуется.

Кое-как выбрался из полузабытья, посмотрел на часы. Оставаться в редакции глупо. Скоро придут люди. Нельзя, чтобы они видели своего босса в столь постыдном полужидком виде. Надо найти экспресс-отель. Полежать в ванне. Может быть, подремать. Вернуться в нормальное состояние. Хотя бы попробовать вспомнить, что это такое: нормальное состояние.

«Я ведь не зеленый одуванчик. Я не растение. Я хищник, я людоед, я человек. Я создан, чтобы рвать зубами горячую плоть. Я выберусь. Годунов выбрался – я ничем не хуже Годунова…»

Возникший в памяти образ старого товарища сильно помог Савелию. Усилием воли он представил, что именно долговязый грубый Гарри ведет его по коридорам и лестницам, поддерживая, подбадривая и подшучивая; именно Гарри втаскивает вялого шеф-редактора в искомое заведение, заказывает одиночный номер с полной звукоизоляцией, доводит до бокса, где освещено мягким лимонным светом только изголовье кровати.

Тишина, покой. Слабо нагретый пол. Радость в чистом виде. «Отдыхай, Савелий. Расти большой».

Проснувшись, он долго лежал не шевелясь. Открыл глаза, увидел подсвеченную солнцем штору. Доковылял, отдернул – и захлебнулся в потоках света, твердого и одновременно нежного. Мысль о том, чтобы выйти из-под теплых желтых лучей, казалась глупостью. Но и оставаться было опасно: Савелий плохо соображал, но все же помнил, что он вовсе не стебель зеленый, а шеф-редактор солидного журнала.

Был полдень. Герц отказался от идеи принять душ, выпил воды, побрел на работу. С изумлением понял, что до сих пор пьян. В редакции было непривычно тихо, половина сотрудников находилась вне рабочих мест. Впрочем, при появлении босса засуетились, как минимум сменили позы. Герц заметил чужаков, двоих – скромные пиджаки, сырые невыразительные физиономии.

Подбежала Валентина, упрекнула напряженным голосом:

– Где ты пропадаешь второй день? Мы тебя везде ищем. А ты отключил связь.

– В задницу связь, – проскрипел Герц. – Что происходит?

– У нас обыск. Полиция нравов.

– В задницу полицию нравов.

– Скажи им это сам.

Невыразительные выступили из толпы.

– Зачем же так грубо, господин Герц?

Предъявили значки.

– Мы можем поговорить у вас в кабинете?

– Не можем. – Савелий засунул руки глубоко в карманы. – У меня нет секретов от моих людей.

– Зато у них от вас – есть, – веско возразил один из невыразительных – сутулый, в дешевых пластиковых брюках – и спародировал Герца: тоже сунул руки в карманы, причем это получилось у него гораздо более грозно, чем у шеф-редактора.

Валентина из-за спин незваных гостей сделала страшные глаза. Прочие – мальчики, девочки, секретарши, фотографы – смотрели на Савелия как на отца родного.

– Что же, – произнес он, – пойдемте.

В кабинете сутулый с любопытством огляделся и присел на край стула. Второй остался возле двери. При внимательном рассмотрении оказалось, что оба мента едва не валятся с ног от усталости, оба были плохо выбриты, пахли носками, смотрели диковато, в подглазьях залегла синева. Впрочем, это им шло. Усталого борца с преступностью всегда приятно видеть: устал – значит, борется, а не бездельничает.

– У вас все в порядке? – озабоченно спросил сутулый. – Вы неважно выглядите…

– Вы тоже, – буркнул Савелий.

– Мы работали. Всю ночь.

– А я – пил.

– Понятно, – протянул сутулый. – Собственно… Ваша сотрудница несколько погорячилась. Мы не делали обыск. В данном конкретном случае всего лишь проведено изъятие запрещенных субстанций. К сожалению, нам пришлось задержать двоих… Гарри Годунова и Филиппа Миронова. К остальным гражданам претензий нет.

– Хорошо работаете, – на автомате отозвался Герц.

Сутулый пожевал губами. Он сидел точно между Савелием и окном, загораживая все солнце.

– Хорошо или плохо – это не важно. В данном конкретном случае мы получили сигнал и были обязаны отреагировать.

– Ага. – Герц усмехнулся. – Сигнал. Вот оно что. Надеюсь, анонимный?

– Теперь это не имеет значения. В данном конкретном случае налицо факты. Субстанция, известная как мякоть стебля, обнаружена в ящике рабочего стола Филиппа Миронова. Второй ваш сотрудник, Гарри Годунов…

– Он не сотрудник, – перебил Герц. – Он мой товарищ и известный писатель. Он работал в моем журнале временно. На добровольных началах. И кстати, бесплатно.

Сутулый сильно удивился:

– Бесплатно? Добровольно? Но… зачем?

– А вы спросите у него.

– Уже спросили. – Сутулый переглянулся со своим спутником. – Но ваш товарищ… С ним трудно беседовать. Он говорит очень много, но… э-э… в общем, из того, что он сказал, мы мало что поняли.

Герц мрачно усмехнулся:

– Еще бы.

Сутулый опять спародировал Герца: повторил его мрачную усмешку, но добавил мрачности.

– Однако этот… э-э… как вы сказали, писатель… Он заявил, что найденные капсулы так называемой мякоти принадлежат лично ему, а вовсе не Филиппу Миронову.

Разумеется, подумал Савелий, ощущая тоску и головную боль. Иначе и быть не могло.

– Что вы хотите от меня? – морщась, осведомился он.

Полицейский сменил позу, борта его пиджака разошлись, и Савелий увидел торчащую из наплечной кобуры потертую рукоять пистолета.

– Завтра, – объявил он, – вы должны прибыть к нам. Где-нибудь часиков в шесть вечера. Адрес и официальную повестку вам пришлют. В данном конкретном случае мы имеем уголовное преступление. Хранение мякоти стебля. Мы допросим вас как свидетеля.

– Буду рад помочь, – сказал Савелий. – Я, знаете ли, не люблю травоедов. Насколько мне известно, в моем коллективе никто никогда не играл в эти игры. Если вы читали наш журнал, вы знаете, что мы выступаем за здоровый образ жизни.

– Не читал, – спокойно произнес сутулый. – Я вижу, вам совсем плохо. Вам надо похмелиться.

– Закончу с вами – сразу похмелюсь.

Сутулый подавил зевок и спросил:

– Кстати, я не загораживаю вам солнце?

– В задницу солнце, – с наслаждением ответил Герц. – Что у вас еще?

– Собственно, пока – все. Только один вопрос… Ваше… э-э… субъективное мнение… Как вы думаете, эти капсулы… чьи они все-таки? В данном конкретном случае?

– Не знаю, – с сожалением ответил Савелий. – Честное слово. Слушайте, травоеда можно вычислить. Следы мякоти остаются в организме. Сделаете анализ крови или что там – и все будет ясно.

Сутулый встал.

– Разумеется. Более того… Боюсь, нам придется взять анализ у всех сотрудников вашего журнала. Включая вас. Конечно, такая проверка – дело сугубо добровольное. Сами понимаете, в нашем государстве никто никому ничего не должен. Но в данном конкретном случае мы возьмем на карандаш каждого, кто откажется…

– Понимаю. – Герц кивнул. – Я готов сдать кровь немедленно. Запишите меня первым в очередь.

Сутулый посмотрел почти с симпатией, однако на прощание руки не подал.

– Подождите, – остановил «гостей» Савелий. – У меня просьба. Услуга за услугу. Скажите, куда увезли моих людей, и я помогу вам. Я сам выясню, кто из двоих – травоед. Мне надо только поговорить с обоими наедине. А вы за это… – шеф-редактор подмигнул, что называется, по-свойски и вдруг стал сам себе противен, – не станете предавать огласке историю с обыском. Иначе коллеги из желтой прессы сотрут нас в порошок… Будет скандал, репутация журнала пострадает…

– Сожалею, – ответил сутулый без малейшего сожаления. – Но у полиции нравов контракт с одиннадцатым кабельным каналом. В данном конкретном случае наша беседа транслируется в прямом эфире. И потом… – Сутулый спародировал Савелия: подмигнул по-свойски. Это выглядело отвратительно. – Поверьте, господин Герц… Не пройдет и недели, как всем будет наплевать на чью-либо репутацию. За последние сутки мы провели семнадцать изъятий. Семнадцать репутаций уже… – Полицейский начертил пальцем в воздухе крест. – Одной больше, одной меньше… Расслабьтесь. Задержанные сотрудники вашего журнала пока сидят в отделении. Вечером мы переведем их в изолятор. Разумеется, вы не сможете с ними пообщаться. Да и зачем? Мальчишку мы отпустим, а ваш товарищ, который писатель… В данном конкретном случае он предстанет перед судом. До скорого свидания. У вас есть претензии, замечания по существу беседы либо к поведению и внешнему виду сотрудников нашей полиции? Жалобы? Пожелания?

– Нет.

Едва полицейские ушли, Герц вызвал Валентину. Она держалась спокойно. Савелий вспомнил жену и вздохнул. Поразительное самообладание. Вот вам и слабый пол.

– Я сейчас исчезну, – объявил он. – Мне надо срочно похмелиться. И кое-кому позвонить. А ты узнай, куда увезли ребят.

Валентина опустила глаза и тихо попросила:

– Савелий, не лезь в это.

– С какой стати?

– Сам пропадешь.

– Пропаду не пропаду – это не главное.

– А что для тебя главное, Савелий?

– Главное? – бодро переспросил Герц. – Ха! Это очень просто, Валентина. Главное – во что бы то ни стало сохранять персональный психологический комфорт.

– Прекрати, – сказала женщина. – Прекрати немедленно. Неужели ты не чувствуешь? Что-то происходит! Не раздувай щеки, Савелий. Не изображай сверхчеловека. Подумай о других. О Варваре. О нас. Мы должны уцелеть и сохранить журнал.

– Я никому ничего не должен.

– Еще как должен! – выкрикнула Валентина, бледнея. – Тебе доверили дело! Не ты его создал! Ты получил его в готовом виде! И теперь оно принадлежит тебе, но и ты принадлежишь ему!..

Герц подпер рукой щеку, смотрел, как напряглась и стала старой ее шея.

– Слушай, – тихо спросил он, – какую возгонку ты употребляешь?

– Что?

– Я говорю, какой номер жрешь?

– Я?!

– Да. Ты. Какой номер?

Валентина криво усмехнулась. Некоторые из них, подумал Герц, умеют криво усмехаться, не теряя при этом привлекательности.

– Я пробовала, когда была студенткой. Два или три раза. Не знаю, какой номер. Меня угощал ухажер… В общем, это было давно. И мне не понравилось.

– Почему?

– Мне было неприятно. Казалось, что со стороны я выгляжу дурой. А я не люблю выглядеть дурой.

Савелий кивнул:

– Есть мнение, что дурой быть выгодно.

– Наверное. Но только среди дураков. А меня всегда тянуло к умным людям.

– К Годунову?

– А что Годунов?

– К нему тебя тянет?

– Не твое дело.

– Согласен. Извини. Это не мое дело. Иди и срочно узнай, куда увезли Годунова. И еще… – Он вздохнул. – Приготовь приказ. О твоем назначении на должность шеф-редактора. Принесешь мне, я подпишу. Если что – возьмешь бразды в свои руки. Валентина Мертваго, железная леди, шеф-редактор журнала «Самый-Самый» – это будет сильно.

– А ты? – новым, тихим и твердым, голосом спросила женщина.

Савелий опустил глаза.

– Что «я»? Я – конченый травоед с большим стажем. Я много лет жру мякоть высокой концентрации. Ты переживаешь о нашем деле – молодец. Чтобы наше дело не пострадало, я обязан подать в отставку.

Он ждал, что Валентина кивнет или взглядом одобрит его. Не дождался.

Добавил:

– Но это будет не сегодня.

Встал. Пора было звонить «другу».

– Сегодня я попробую выкрутиться. И вытащить наших мужиков.

9

Муса уверенно управлял скромным китайским «фордом»: ускорялся резко, в повороты входил лихо – и все равно, сидя за рулем, выглядел как типичный малоимущий пенсионер. Такова была его маскировка. «Друг» Савелия был богат – возможно, очень богат – и умел нажимать на самые разные тайные пружины, однако роль потертого старичка с седенькой головенкой исполнял даже не талантливо – гениально. Он нарядился в обвисшую вязаную кофту и бесформенные туфли без каблука, весело посматривал поверх очков, шаркал при ходьбе, из ушей у него торчали волосы – безобидный кавказский дедушка, кефирно-клистирный вариант, валидольчик в нагрудном карманчике. На самом деле – практически всесильный и самый опасный человек из всех, с кем сводила Герца судьба.

Они дважды объехали по кругу дом «Свобода» – сначала внизу, по земле, потом по эстакаде, на сороковом уровне, – пока не отыскали вход в участок. В Москве милицейские конторы были самыми незаметными учреждениями – правоохранительная деятельность велась очень активно и одновременно скрытно и бесшумно, чтобы не раздражать граждан, не разрушать их психологический комфорт.

При входе в отделение дежурил андроид, электронный мент в штатском. Подпирал стену, маскируясь под бездельника. Муса проехал мимо, свернул за угол. Резко затормозил.

– Я договорюсь. Потом вернусь за тобой.

– Там везде объективы, – предупредил Герц. – Все отделения милиции подключены к проекту «Соседи».

Муса презрительно усмехнулся. Савелию стало неловко. Действительно, чему журналист может научить профессионального негодяя?

Профессиональный негодяй вернулся довольно быстро. Приблизился к машине, сделал мгновенный, почти незаметный знак. Герц торопливо выскочил, подбежал.

– Пойдем, – велел Муса. – Только не суетись. Зачем суетишься?

– Извините. – Савелий перешел на шаг.

– Извиняться тоже не надо. Зачем извиняешься? Ты ничего не сделал.

Савелий не нашел, что ответить.

– Всегда, – произнес Муса, глядя в сторону, – веди себя так, будто ты ничего не сделал. Даже если ты пять минут назад кого-то убил – веди себя так, будто ничего не сделал.

– Понял, – деловито кивнул Герц.

Андроид, охраняющий вход, не удостоил их вниманием. Войдя, они оказались в ярко освещенном лобби, где из-за хромированно-никелированной стойки им улыбнулись две девушки, похожие на стюардесс.

– Нам в седьмой кабинет, – вежливо сказал Муса.

Одна из девушек мило предложила:

– Я вас провожу.

Пожилой злодей отечески улыбнулся.

Издалека донесся чей-то вопль. Савелий вздрогнул.

– Сегодня много пьяных, – тут же объяснила девушка.

«Еще бы, – подумал Герц. – Не я один такой умный».

За четверть века журналистской практики он множество раз бывал в правоохранительных учреждениях. Год от года они становились все чище и пахли все лучше. Стало ли меньше преступников? Этого Савелий не знал. Этого никто не знал, даже сами преступники. Официально столица России была провозглашена абсолютно безопасным городом. Однако официальные заявления никогда не отменяли здесь бурной и сложной неофициальной жизни. И чем старше становился Герц, чем больше опыта он накапливал, тем чаще убеждался в том, что Москва – самое неофициальное место на земле.

Преступность мутировала. Кражи ради куска хлеба остались в прошлом, на смену им пришли изощренные махинации. Мальчиков и девочек, склонных к обману и насилию, брали под контроль еще в материнских утробах – но обмана и насилия это не отменило. Победа над бедностью не гарантировала победы над жадностью, завистью и тягой к разрушению.

В седьмом кабинете из-за стола поднялся мрачный малый с сержантскими нашивками и мускулатурой пляжного спасателя. Не глядя на Герца, он коротко кивнул Мусе, вышел и закрыл за собой дверь. Многозначительно зашипев, сработал пневматический замок. «Звуконепроницаемая, – догадался Савелий. – Почти такая же стоит в моей спальне. Бережет покой Варвары. Настоящее китайское качество. Только эта милицейская дверь – в десять раз серьезнее».

– Присядь, – небрежно рекомендовал Муса. – Имей в виду, у нас будет три минуты, не больше.

Герц сел на металлический стул и огляделся.

– Тут они допрашивают, – пояснил Муса. – Эта комната – один большой детектор лжи. В стенах, в потолке, в полу – датчики. Измеряют колебания температуры тела арестованного. Выделение пота. Сужение и расширение зрачков. Анализируют химический состав паров дыхания… В такой комнате трудно соврать.

– Но можно, – сказал Герц почему-то с надеждой.

– Можно, – ровным голосом ответил старый негодяй. – Только зачем? Кто ничего не сделал, тому врать незачем. Кому не в чем сознаваться, тот никогда не сознается.

Савелий кивнул и сделал вид, что понял. Пауза затягивалась. Он кашлянул.

– Я все-таки… Насчет Михаила Евграфовича…

– Замолчи, – раздраженно приказал Муса. – Я тебе говорил: про него у меня не спрашивай. А ты опять спрашиваешь. Зачем?

– Извините.

Пожилой маргинал тяжело вздохнул:

– Опять извиняешься. С тобой тяжело. Ты не понимаешь с первого раза. Вроде бы взрослый человек, начальник журнала… Ты своим людям тоже по два раза повторяешь?

– Бывает, и по десять.

Дверной замок опять зашипел. Савелий вскочил. В проеме появилась знакомая долговязая фигура. Следом за Годуновым вдвинулся сержант: кинул взгляд на Мусу, показал пальцем на запястье. Муса кивнул. Герц обнял Годунова. Гений литературы провел в кутузке всего несколько часов, но уже выглядел осунувшимся и похудевшим. А может, причина не в кутузке, а в том, что хронический пьяница не выпил своей обеденной дозы. Так или иначе, Савелий едва не заплакал, ткнувшись носом в твердую колючую щеку гения.

Сержант бесшумно вышел.

– Говорите свободно, – сказал Муса. – Только быстро. Если у вас какие-то секреты, я отойду в сторонку.

– Папаша! – вскричал Годунов. – Какие секреты? Я так рад! Тут исключительно забавно! Я в ментовке двадцать лет не был!

– Гарри, – позвал Савелий. – Гарри! Успокойся. Что ты наделал?

Гений посуровел:

– Задай этот вопрос Пружинову. Это он настучал.

– Я догадался, – сказал Савелий. – А ты зачем влез?

– Ты бы тоже влез, – ответил Годунов, блестя глазами. – Они бы посадили мальчишку. Они бы сломали ему жизнь.

Герц перевел взгляд на Мусу – тот сидел, подперев кулаком скулу. Возможно, даже дремал.

– Они посадят либо мальчишку, либо тебя.

– Мальчишка уже ушел. – Годунов ухмыльнулся. – Два часа назад. А я подписал протокол. То-се, капсулы мои, давно храню, где взял – не помню; пьяный был…

– Дурак. Они проверят вас обоих. Сделают анализ крови. И твоей, и Филиппка. А ты давно не жрешь траву.

– Уже сожрал, – деловито объявил Годунов. – Купил у соседа по камере. Обменял на сигареты. Третья возгонка. Гадость страшная.

Савелий вспотел.

– Черт. А я не сообразил. Я тебе даже сигарет не привез…

Гений сделал небрежный аристократический жест:

– Забудь. А Филиппок не пропадет. Я ему адресочек шепнул – там надежные люди, за сутки ему кровь почистят, специальной химией… В общем, он парень неглупый, отвертится.

– А ты?

– А я посижу.

– Ты сумасшедший, Годунов.

– Есть немного, – прогудел Годунов. – Я ведь, Савелий, книжки сочиняю. Иногда, раз в год, доходит даже до того, что меня называют писателем. А книжки, брат, пишутся не в кабинетах. Вернее, в кабинетах они тоже пишутся, но самые лучшие книжки пишутся вот в таких местах… – Он обвел руками комнату. – В тюрьмах, в окопах, в канавах. В грязных шалманах. На кабацких салфетках. Мое место – тут. Не волнуйся, я быстро вернусь. Мне много не дадут. Лет пять от силы. Заодно протрезвею. Кое-что обдумаю. Семьи у меня нет, мама умерла, плакать по мне некому, так что…

– Есть, – возразил Герц. – Есть кому плакать.

Годунов улыбнулся:

– Передай тому, кто по мне плачет, чтоб не плакал. Плакать не надо. Надо смеяться. Это единственный способ выжить. Понял меня?

Герц покачал головой.

– Папаша! – воскликнул Годунов. Муса открыл глаза. – Сержанта нельзя подводить. Он нормальный мужик. Иди, зови его.

Муса встал.

– Гарри, – пробормотал Герц. – Ты… держись, ладно?

Годунов принял бравый вид.

– Сам держись.

– И не жри траву, – прошептал Савелий. – Особенно очищенную. А то… Не успеешь сообразить, как превратишься… Будешь думать только про свет прозрачный…

Дверной замок опять зашипел. Годунов вдруг рассмеялся:

– Я давно понял, что ты читаешь Священную Тетрадь.

– Уже прочитал.

– Эх ты! – сказал гений. – Это я ее написал. Пятнадцать лет назад. Предложили халтуру, хорошие деньги – настрочил за две недели. Прощай, брат.

– Подождите, – остановил его Муса. – Самое главное забыли.

Он сунул руку в карман пиджака и достал две пачки дешевых китайских сигарет.

– Душевно благодарю, – с чувством произнес Годунов. – Папаша, ты береги Савелия. Я вижу, ты все можешь. Освобожусь – я тебя найду. Я – Гарри Годунов, я добро помню.

Глядя в немного перекошенную спину товарища, Савелий подумал, что верит ему во всем, кроме одного: он не верит, что товарищ быстро вернется.

– Хороший у тебя друг, – сказал Муса, когда они остались одни.

– Это вы мой «друг», – сухо ответил Герц. – А Гарри… Мы с ним…

– Не цепляйся к словам, – мягко возразил Муса. – Я никому не «друг». Я давно вышел из системы. Ты о Гарри теперь не думай. Тюрьма – не самое плохое место. Ты теперь о себе думай.

– Нечего думать, – мрачно произнес Герц. – Думай не думай – мне конец. Завтра меня проверят. Я, конечно, мякоть ложками не жрал, но… Всем моим людям из редакции тоже предложат пройти проверку. Скорее всего большинство откажется. Я тоже откажусь… Но это не главное.

– А что для тебя главное? – осведомился Муса.

Савелий набрал в грудь воздуха, чтоб ответить, но вошел мрачный сержант. Сделал знак.

– Пошли отсюда, – сказал Герцу старый преступник, и стало ясно, что он покидает стены участка с облегчением.

«Стюардессы» выдали очаровательные прощальные улыбки.

– Благодарим за посещение, – мелодичным голосом произнесла одна из них. – Если у вас есть претензии по существу беседы или к внешнему виду наших сотрудников либо предложения и пожелания…

– Перестань, дочка, – прервал ее Муса. – Все было прекрасно.

Они направились к машине.

– Я все-таки не понял, – тихо спросил Муса. – Почему ты решил, что тебе конец?

– Потому что не верю в их проверки, – угрюмо ответил Савелий. – В анализ крови и прочее. Какой, к черту, анализ крови, если они по выдоху могут определить, врет человек или нет?! Думаю, анализ крови – сказочка для дураков. С их техникой они любого травоеда вычислят за сто метров.

– Правильно думаешь, – одобрительно кивнул Муса. – Куда тебя отвезти?

– Куда? – Савелий задумался. – На работу.

«Друг» лихо рванул с места.

– Значит, для тебя главное – работа?

– Нет. Главное – семья. И ребенок.

– У тебя есть ребенок?

– Будет.

– Что-то ты как-то… без восторга.

Герц помолчал и спросил:

– Слышали про зеленых человечков?

Муса наклонил голову вбок и посмотрел на Савелия с интересом:

– Кое-что слышал. Значит, у вас…

– Да.

– Жена знает?

– Знает.

– И что вы решили?

– А что тут решать? Если он родится зеленым, тогда и будем решать. Но в любом случае – не отдадим. Пусть он будет зеленый, синий, фиолетовый – я не отдам своего ребенка.

– Э, – грустно вздохнул Муса. – Ты не понимаешь. Придут вооруженные люди – и отнимут. Окажешь сопротивление – посадят. И жену твою посадят. Выбьют твои модные красные зубы, дадут десять лет – и до свидания. Никто за тебя не заступится.

– А вы? – спросил Герц.

Муса сильно удивился:

– При чем тут я? Ты сам сказал, что тебе конец. Зачем я буду заступаться за человека, если он хватает себя за волосы и кричит, что ему конец?

– Я кричу, потому что не вижу выхода.

Старый злодей ничего не ответил.

– Здесь лучше повернуть, – сказал Савелий. – На проспект Константина Эрнста. Так ближе.

– Повернем, – ответил Муса. – Только сначала заедем в одно место. Посидим, поговорим спокойно. Я люблю, когда можно посидеть и поговорить спокойно…

– О чем? – Савелий напрягся.

– О жизни, – сурово ответил злодей. – Это будет на третьем этаже, но ты не волнуйся.

Они долго ехали, удаляясь от центра. Проскочили шестое и седьмое транспортные кольца. Свернули со скоростной эстакады, углубились в массивы, тесно застроенные дешевыми железобетонными башнями времен первых лет стеблероста. Теперь, спустя годы, здесь было совсем мрачно. На одном из перекрестков колесами вверх лежал сожженный мусороуборочный комбайн. Возле кабин уличных соляриев маячили группы небрежно одетых людей с бледными лицами. Здесь глазам Савелия предстали результаты упорной борьбы правительства с травоядными гражданами: каждый местный стебель был обнесен пятиметровым забором из сверхпрочного углепластика. Как утверждали китайские изготовители, сей уникальный материал не поддавался насильственным воздействиям – ни разбить, ни разрезать, ни расплавить, – но сейчас Герц увидел, что в заборах пробиты, прорезаны и проплавлены дыры, достаточные для проникновения любого страждущего.

Подкатили к одной из башен – стены покрыты плесенью, окна первых пяти этажей заложены кирпичом либо вовсе грубо замурованы. Пахнущий пищевыми отходами вестибюль имел вид магазина, под грязным стеклом убогих витрин – сплошь бутыли и фляги с питьевой водой. Увидев Мусу, лохматый продавец вышел из прострации («У парня типичный отходняк», – догадался Герц) и отвесил уважительный поклон.

– Лифт не работает, – предупредил Муса.

– Ничего страшного, – ответил Савелий, немного покривив душой.

Поднялись по заплеванной лестнице, углубились в сырые полутемные коридоры. Вдруг за исцарапанной дверью обнаружился чрезвычайно уютный ресторанчик, маленький, со вкусом обставленный, безлюдный. Был даже камин. В углу мерцала превосходная трехмерная инсталляция: красивый мускулистый азиат то печально улыбался, то принимал стойку из арсенала кун-фу. Судя по всему, здесь была малина, преступная база, место встреч и переговоров.

Чтобы скрыть напряжение, Савелий кивнул на мерцающего бойца:

– Джеки Чан, да?

– Нет, – строго ответил Муса. – Это не Джеки Чан. Это Талгат Нигматуллин. Слышал о нем?

– Какой-то герой из XX века.

– Ну, герой не герой – а погиб как мужчина.

– Ага, – сказал Савелий. – А как он погиб?

– Его забили насмерть.

Пахло жареным мясом. На стене висело объявление крупными буквами:

ДРУЗЬЯ ПЛАТЯТ

Противоположную стену украшало еще одно предупреждение:

ВОДУ НЕ НАЛИВАЕМ

Подошел официант. Не говоря ни слова, отодвинул стулья от одного из столиков. Зажег свечу. Здесь Муса вел себя иначе: уже не горбился и не возил при ходьбе подошвами по полу. Теперь это был осанистый, с тяжелым взглядом самец в благородных сединах – таким Герц увидел его впервые, два месяца назад, в кабинете Пушкова-Рыльцева.

– Это хорошее место, – деловито сообщил Муса, садясь вполоборота и величественно закидывая ногу на ногу. – За стенкой кухни стоит самый мощный глушитель в этом районе. Обычно мы отправляем людей прямо отсюда.

– Отправляете? – спросил Герц. – Куда? На тот свет?

Стул под ним заскрипел, как настоящий деревянный. Возможно, это и был настоящий деревянный стул.

– Не груби, – ответил Муса. – Зачем грубишь? Я тебе повода не давал.

– Случайно выскочило, – признался Савелий. – К слову пришлось. Голова… того. Совсем не соображает.

Муса улыбнулся:

– Так бывает, когда человек перескакивает с мякоти на алкоголь. Пытаешься говорить с ним о деле, а он только глазами хлопает.

– А мы уже говорим о деле?

– Я пытаюсь, – вежливо ответил Муса. – Но ты все время перебиваешь.

– Извините.

– Не извиняйся.

Савелий вздохнул.

– Кстати, – грустно произнес большеносый злодей, – водку ты пьешь зря.

– Почему?

– Потому что ты, Савелий, обеспеченный человек. И жрал, я так думаю, только хорошо очищенную мякоть. Восьмую, девятую возгонку. Угадал?

– Да.

– С восьмой возгонки, – мягко произнес Муса, – никто никогда не соскакивал. С водкой или без водки – это абсолютно невозможно. С сырой мякоти – да, соскакивают. С четвертой, пятой, шестой – соскакивают. С седьмой соскочить почти невозможно. С седьмой степени концентрации слезают только очень сильные люди. А с восьмой никто еще не слез. Не говоря уже про девятую.

Савелий помолчал, осознавая сказанное, и возразил:

– Мой товарищ, Гарри – тот, которого сегодня посадили, – он соскочил. На водке и мясе…

– Наверное, это было лет двадцать назад. Когда четвертый номер считался роскошью. А сейчас, когда в ходу одиннадцатый… – Муса с сожалением покачал головой. – Знаешь, что такое возгонка? Берут ведро сырого материала, выпаривают воду – получается сухая фракция. Потом кладут под пресс и под огромным давлением сжимают, превращая вот столько, – Муса раздвинул руки, – вот в такую таблеточку. – Он прижал ноготь большого пальца к кончику указательного. – Если ты, скажем, три-четыре года каждый день закидывался седьмым или восьмым номером – считай, в одиночку сожрал целый взрослый стебель.

Герц почувствовал, как его начинает бить озноб.

– И что со мной будет?

– Конкретно с тобой – не знаю. Знаю, что в твоей ситуации люди обычно превращаются в ныряльщиков. Их еще называют «бегуны». Ныряют с девяностого этажа на десятый. Становятся кончеными. Трава, друг Савелий, – это растение. Оно не прыгает, не вонзает клыки – оно убивает человека медленно. Незаметно. Сначала люди начинают жрать траву каждый день. Каждое утро – новую капсулу, чтобы все время быть на «движняке». Это очень вредно, когда все время на «движняке». Потому что потом, примерно через год, начинаются приступы гнева. Человеку нужно солнце, как можно больше солнца – если его заслонить, травоед приходит в ярость. Известны случаи насилия. Бывают и убийства. Ходит такой малый, занимается своими делами, вроде бы веселый, весь на чистой радости, а потом случайный прохожий встает между ним и прямыми лучами, он берет что-нибудь тяжелое – и с размаху по голове…

– Я не буду нырять, – мрачно заявил Герц. – Я не стану «бегуном». Это последнее дело.

– …А что касается зеленых человечков, – продолжал Муса, словно не расслышав, – ты не все про них знаешь. Самый главный зеленый человечек сидит внутри тебя. Давно ты жрешь мякоть?

– Почти семь лет.

– И все время – концентрат?

– Да.

Муса помолчал.

– Это очень плохо. Даже не знаю, как тебе сказать…

– Говорите как есть.

– Хорошо. Я скажу. Но ты должен выслушать мои слова как подобает мужчине… – Муса сузил глаза. – Дело в том, что ты уже не человек.

– Вот как, – прохрипел Герц.

Его собеседник склонился над столом, заговорил тихо, твердо:

– Я говорю с тобой как с человеком только из уважения к тому, кто нас познакомил. К моему бывшему командиру, боевому товарищу. Тебе он известен как Михаил Евграфович. Я ничего не могу для тебя сделать, Савелий. Ты не человек, ты зеленый стебель, твоя судьба решена. Ты будешь долго и мучительно превращаться в растение. Не ты один – многие, очень многие. Все, кто закидывался мякотью. Бедняки – кто жрал сырец – продержатся несколько лет. Может быть, даже десять лет. Или двадцать. Они будут ходить, разговаривать, рожать детей. А богатые, с верхних этажей, людоедская публика… Любители очищенного концентрата… В ближайшие годы они обратятся в стебли. Утратят человеческий облик. Буквально. Физиологически. Я не знаю, как это будет. Никто не знает. Это началось совсем недавно, и лично я видел только начало процесса… – Муса облизнул губы. – Жаль, что именно мне, старому грешнику, досталась такая доля – объявить тебе, что ты пропал. Но лучше это сделаю я, Муса Чечен, в этом тихом кабачке, чем премьер-министр по первому каналу. Правильно?

Савелий ничего не ответил и не пошевелился.

– Все, кто жрал концентрат, – голос седого мафиози доносился как со дна ущелья, – обречены. Они пустят корни, и их лица будут всегда обращены к солнцу. Спасутся только те, кто вообще не прикасался к траве. Их очень мало. Даже я, наверное, не спасусь, потому что слишком поздно узнал обо всем этом… А теперь – еще одно. Последнее и самое главное. Я, Савелий, тебя не знаю, и мне на тебя наплевать, ты – живой мертвец. Но Миша очень просил помочь тебе. «Помоги, – сказал он, – всем, кому сможешь, но за Савелия и его жену особенно прошу». Так он сказал. А я его очень уважал. И я сделаю, как он сказал. Я не Аллах, я не смогу тебя излечить. Но облегчить жизнь, дать еще один спокойный год или два года… Сейчас я подробно расскажу, как это сделаю. Потом ты скажешь «да». Или ты скажешь «нет». Мне все равно, что ты скажешь. У меня всегда очередь, от желающих нет отбоя… Но если ты скажешь «нет» – через час ты очнешься где-нибудь в центре города с ощущением, будто на пять минут потерял сознание. Ты вспомнишь все – свой журнал, свою редакцию, свою жену, своего арестованного товарища. Но меня, своего «друга» Мусу, никогда не вспомнишь. И этот разговор тоже не вспомнишь. А теперь – слушай меня внимательно.

10

В пять часов утра они подъехали к банку, и Герц снял со счета почти все свои деньги. Повинуясь инстинкту закоренелого буржуа, оставил несколько сотен, «на донышке». Тут же посмеялся над собой. Зачем оставил, для кого? Неловко распихал по карманам пачки купюр – переливающиеся, ультрасовременные, свободно конвертируемые, немнущиеся, негорючие, надежнейшие рашн рублз, украшенные портретами великих: от Владимира Мономаха до Аллы Пугачевой. Впрочем, отпечатанные в Китае.

Вернувшись в машину, стал выкладывать богатство перед Мусой. Тот вздрогнул и отстранился:

– Не здесь! И не сейчас.

– А когда?

Злодей, недавно снова оборотившийся мирным старичком, церемонно объяснил:

– Я беру оплату по факту. После доставки на место.

– Ясно.

– Спрячь деньги. И покажи мне свой телефон.

– У меня имплантат.

– Тогда отключись.

Герц послушно исполнил.

– Еще год назад, – сказал Муса, – перед отправкой мы обязательно удаляли все имплантаты. Держали свою клинику, хирурга… А сейчас другие времена. Приходится работать по ускоренной программе. Желающих слишком много.

– Наверное, – мрачно предположил Савелий, – скоро их будет еще больше. И вы озолотитесь.

Муса покачал головой:

– Наоборот. Если побегут все – мне придется закрыть бизнес. Начнется бардак, паника, истерики… Армия, двадцать пять полиций… Я не люблю работать в таких условиях. Но ты меня не отвлекай. У твоей жены тоже имплантат?

– Нет. Беременным не рекомендуют использовать подкожные средства связи.

– Правильно не рекомендуют. Скажешь ей, чтоб она тоже выключилась. И оставила аппарат дома. Абсолютно все нужно оставить дома. И никому ничего не говорить. Никаких прощаний, записок – совсем ничего. Ты меня понял?

– Да.

– Домашние животные у тебя есть? Собака, кошка, попугай?

– Нет.

– Это хорошо. А то бывает, знаешь… Мы вывозим пассажира, а он с собой любимую собачку тащит. Потом она бегает вокруг стебля и воет, как по покойнику…

– Что можно взять с собой?

– Что хочешь. Но на двоих должно выйти не более десяти килограммов багажа. Вертолет маленький.

– А что обычно берут… другие?

– Фотографии. Что-нибудь на память о родственниках и близких людях. Одежда, пища, лекарства, деньги, документы – это не понадобится. Там вам все дадут. Включая предметы гигиены, или как там… Сейчас мы едем к тебе домой, по дороге подумай, что взять. Фотографии возьми обязательно. Говорят, они хорошо помогают…

– В каком смысле?

Муса сделался серьезен:

– Когда начинается расчеловечивание, портреты родственников помогают замедлить процесс.

Савелий глотнул горькую слюну. Он чувствовал себя разбитым. Иногда знобило, в другие моменты вдруг бросало в жар. Час назад старый негодяй предложил ему маленькие, отвратительного бурого цвета таблетки. Сказал, что это экстракт сырой мякоти, облегчающий ломку. Но Герц гордо заявил, что больше не намерен жрать траву. Никогда.

– Как хочешь, – равнодушно ответил Муса. – Дальше будет хуже. Я бы на твоем месте послушал опытного друга…

Вместо таблеток Герц употребил стакан водки. Ему не хотелось верить в то, что он услышал от Мусы. Он знал, что обязан поверить, что у него есть только один выход – поверить безоговорочно, потому что все сходилось, каждая мелочь вставала на свое место, разрозненные факты образовывали стройную систему. Но за ним, Савелием Герцем, пока еще мыслящим человеком, сохранялось право не верить до конца. Надеяться на лучшее.

У растений не так. Они ни на что не надеются, они все про себя знают. Стебель не хочет себе лучшей доли, его все устраивает. Он растет, пока не вырастет.

Дальше действительно стало хуже: физическое недомогание уступило место нервному напряжению. Пять лет Герц находился в состоянии чистой радости, и по мере того как пятая возгонка – услада небогатых творческих работников – сменялась шестой, уважаемой среди богатых творческих работников, а потом седьмой, восьмой и девятой (статусные марки, любимые снобами и богатеями), радость становилась все чище, прозрачнее, волшебнее. Сейчас вокруг Савелия смыкался серый и безрадостный реальный мир.

Он ничего не сказал жене. Он все равно бы не смог ничего объяснить, она бы не поверила. Он ей просто солгал. Объявил, что отвезет к доктору, первоклассному специалисту, для консультации.

– Профессор очень занят, назначил на шесть утра – поспеши, дорогая.

Услышав про доктора, Варвара активно засобиралась, побежала в душ. Беременные женщины очень уважают докторов. Впрочем, все остальные женщины тоже. В ожидании Савелий прошел по квартире, пытаясь привыкнуть к мысли о том, что больше сюда не вернется. На что бы ни смотрел, видел он это в последний раз. Пьяного, оглушенного, дрожащего, его потрясло обилие вещей и предметов, еще вчера казавшихся абсолютно необходимыми, а сегодня ставших бессмысленными сгустками материи.

Он всегда считал себя минималистом, не уважал сувениры – все эти вазочки, статуэтки, фигурки, портретики в рамочках, – а теперь ужаснулся своей черствости. Что взять с собой, если уезжаешь навсегда? Телевизор? Холодильник? Шкаф со шмотками? Фотографии он нашел в дальнем ящике стола. Отец, мать. Отобрал одну из школьных: Герц и Годунов, лопоухие, четырнадцатилетние, ухмыляются. Вихры торчат, глаза горят – два сапога пара, не разлей вода, пятерки по литературе, двойки по поведению. Нашел снимок юной Варвары: открытая шея, взгляд с элегантной безуминкой, влажные губы. Роковая брюнетка в бриллиантовых серьгах. Отругав себя, сгреб все фото, какие ухватила рука, попытался затолкать во внутренний карман пиджака – там теснились радужные пачки. Полез в другой карман – с тем же результатом. В конце концов задрал на животе рубаху, сунул за пояс.

Потом вез жену прочь из центра Москвы. Радовался, что Варвара спит, устроившись на заднем сиденье, и не задает вопросов насчет маршрута. Не видит сомнительных предместий, ветхих стен, пораженных грибком, гнилых луж на щербатых мостовых, бледного отребья в лохмотьях и пустых пластиковых бутылок, гонимых сквозняками вдоль черных переулков. «Ей не надо тревожиться, – думал он. – Хорошо бы взять на себя все тревоги мира, лишь бы ничего не досталось матери моего ребенка».

Прости меня, Господи, и оставь меня. Ничего у Тебя не прошу, потому что знаю: не так уж много Ты имеешь. Пусть другие просят, я не буду. А если приготовлено что-нибудь специально для меня – немного счастья, или здоровья, или солнца, или воздуха, – отдай матери моего ребенка.

Машину бросил возле входа в дом. На тридцать пятом они пересели из смрадного лифта для малоимущих в сухой и просторный лифт верхних уровней. Он шел в три раза быстрее и за несколько минут доставил их на крышу башни.

Варвара помалкивала, зевала в ладошку.

Здесь гулял ледяной ветер. Скоро зима, подумал Савелий. Это хорошо или плохо? Растения не любят зиму. Или, может быть, наоборот? Только и ждут холодов, чтобы уснуть?

Вертолет действительно был совсем маленький, почти игрушечный, вдобавок ярко раскрашенный. Герц почему-то ожидал увидеть нечто суровое, черное – полуночный экспресс, ранавэй трейн, – а на посадочной площадке шумела крыльями изящная стрекоза и дверь придерживал красивый пилот в желтом комбинезоне с эмблемами какой-то смутно знакомой Савелию коммерческой структуры.

Зато веселенький вертолетик очень понравился Варваре.

Муса влез последним. Деловито пристегнулся. Жестом предложил пассажирам сделать то же самое. Варвара долго поправляла ремни – берегла живот.

Спустя полминуты после старта Савелий посмотрел вниз, и у него перехватило дыхание.

Город не был виден. Города не существовало. Вертолет летел над ярко-зеленым лугом. Торчащие из травы верхушки башен смотрелись чужеродно. Словно кто-то огромный вышел в дикое поле и забил колышки, размечая площадку для будущих построек, а потом вдруг передумал строить и оставил все как есть. Изумрудный ковер уходил за горизонт. Савелий посмотрел вправо, влево и задрожал от ужаса. Сознание отказывалось верить, что в мире не существует ничего, кроме голубого неба и зеленой травы. Голубое и зеленое, никаких других красок. Только небо и растения – ничего человеческого.

– Не смотри, – озабоченно посоветовал Муса. – Плохо станет.

– Мне уже плохо, – выдавил Савелий.

– Некоторых тошнит, – сказал Муса. – И почти все плачут.

Часть 3

1

Очень хочется пить.

Ничего другого не хочется. Только пить воду.

Сколько бы ни дали – Савелий пьет сразу все. Но дают мало, шесть кружек в день. Кружка – двести тридцать граммов.

Чай или кофе дают без ограничения – однако травоеды не употребляют ни чая, ни кофе. Им требуется только чистая вода.

Можно выйти за территорию колонии – в пятистах метрах к востоку есть овраг, по краю его растут кривые ветлы и ивы, ниже по склону, густо – репейник, а еще ниже течет мелкий ручей. Но пить из ручья здесь считается чем-то очень неприличным. Все, кто ходит пить из ручья, тщательно это скрывают.

Впрочем, вода не запрещена. В колонии вообще нет запретов, все добровольное, даже само пребывание. Не хочешь, надоело, устал – иди в Москву. До нее четыреста пятьдесят километров, как-нибудь дойдешь. Если волки не съедят.

А воды много. Раз в два дня кто-нибудь из волонтеров – например, Гоша Деготь – заводит старый грузовичок с бензиновым мотором, грузит в кузов пластиковые фляги и едет на север, в деревню. Там есть колодец. Грузовичок громко рычит и отвратительно пахнет. Когда Гоша побуждает его к жизни, травоеды отходят подальше. Они не переносят индустриальных запахов. Но по обычаю волонтерам надо помогать. Савелий зажимает нос и идет трудиться, обычно взяв с собой напарника по прозвищу Полудохлый.

У Полудохлого вторая стадия расчеловечивания. Полудохлый почти не разговаривает, он худ и высок. Два метра восемьдесят сантиметров. У него отсутствует слюноотделение, зато он сильно потеет. Как все растения, он испаряет 99 % выпитой влаги.

Его кожа имеет оливковый цвет. Пальцы на ногах очень длинные. Доктор говорит, что так формируется корневая система.

Савелию пока везет, у него до сих пор первая стадия – внешне он выглядит как обычный человек, только на плечах и животе недавно проступили светло-зеленые, неправильной формы, пятна – сначала совсем бледные, теперь они все ярче, и их площадь понемногу увеличивается. Это хлорофилл образуется в клетках эпидермиса.

Работник из Полудохлого скверный, но в колонии работают все. Даже те, кто с трудом передвигается. Наводят чистоту, подкрашивают, дежурят на кухне. Каждый четверг Савелий вместе с Полудохлым помогает Гоше Дегтю поместить фляги в кузов грузовичка. Потом Гоша поддергивает свои грязные, в пятнах масла, штаны и садится за руль. На соседнее сиденье помещает автомат. Савелий и его длинный приятель влезают в кузов и там едут, держась руками за стальные борта, по кривой дороге в деревню.

Дороги, собственно, нет. Дорога была пятьдесят лет назад, сейчас от нее остались только заплывшие грязью кюветы. Само асфальтовое полотно покрыто слоем песка и глины толщиной в полметра. Повсюду репейник в человеческий рост и осока. Но за многие месяцы колеса грузовичка пробили в зарослях надежную колею.

За пользование колодцем местные берут с колонистов плату. Соль, патроны, топоры, ножи. Шоколад. У местных свой хороший мед, но они любят городские сладости. Подношения берут, однако колонистов презирают. А колонисты ответно презирают местных. Правда, есть исключения. Гоша, например, знаком с большинством дикарей и разбирается в их обычаях. А Муса, наоборот, вообще не считает их за разумных существ. Говорит, люди не могут жить так грязно и бестолково, в землянках с дырявыми крышами. Местные ненавидят Мусу и очень боятся его вертолета – в их наречии нет даже слова для обозначения такой машины, как вертолет. Может быть, они ненавидят Мусу вовсе не за то, что его вертолет громко шумит и непонятно как летает, а именно за то, что в их словаре нет такого слова.

Иногда Гоша говорит, что местные хотят убить Мусу. Но у местных на всех – три ржавых винтовки, а Муса никогда не расстается с автоматом.

Местные бородаты, кривоноги и подозрительны. Говорить с ними трудно. Впрочем, почти все волонтеры кое-как владеют местным наречием. Иногда Савелию кажется, что и сами местные с трудом владеют собственным наречием.

С солнцем тут порядок. Солнце – бесплатно, сколько хочешь, всем желающим. Особенно сейчас, в середине мая. На рассвете колония уже не спит, травоеды, все как один, выходят из своих домиков и стоят лицом к востоку. Встречают. Это самые волшебные минуты каждого дня. На траве роса, птицы поют. Прохладный ветер. Потом появляются волонтеры и врачи – тормошат пятнистых пациентов, приводят в сознание. Если кто-нибудь особенно сильно завис – могут и укол сделать. Ведут всю толпу принимать лекарства. Травоеды сонные, вялые, у многих глаза едва смотрят. Но идут послушно. Тут никто не конфликтует, потому что не хочется. Хочется только пить, пребывать под прямыми лучами и расти. Все остальное несущественно.

Лекарства все время разные. Врачи и фармацевты пробуют, экспериментируют. Чаще всего дают маленькие бурые таблетки с отвратительным вкусом: экстракт говяжьей крови. Далее – самый драматический момент дня: всем болезным измеряют рост. Если травоед начинает прибавлять в росте – диагностируют вторую стадию. Но на самом деле это ничего не значит. Никто не знает, как лечить первую стадию, как лечить вторую, никто не знает ничего. Никто не знает, почему сырая мякоть не приносит здоровью никакого ущерба, и мякоть третьей возгонки не вредит, и мякоть пятой не вредит – а седьмая степень концентрации превращает людей в зеленых полуидиотов.

После обмеров – рост, длина пальцев рук и ног – объявляют утренний полив. Каждому выдают сразу два стакана воды с минеральными солями. Травоеды счастливы в такой момент. Они не пьют, не хлебают, не глотают – втягивают, как любые другие растения, с той же нечеловеческой силой: около пятнадцати атмосфер (давление в струе пожарного гидранта в четыре раза меньше). Резкий хлюпающий звук, одновременно горловой и утробный, очень громкий и, прямо сказать, малоприличный – и воды нет. Потом травоед стоит, закрыв глаза, подняв брови, медленно вращая головой и делая руками плавные движения. Пока влага не разойдется по телу. Пока каждая клетка не получит свою долю.

Вода, солнце, почва – больше ничего не надо.

Биохимики каждый день говорят, что вот-вот синтезируют совершенно новое лекарство, оно будет полностью блокировать процесс расчеловечивания. Но Савелий и еще несколько критически настроенных травоедов убеждены, что врачи специально рассказывают сказки, чтоб укрепить в пациентах дух.

После полудня в домик Савелия приходит Гоша Деготь. Иногда сидит допоздна. Такова работа волонтера: находиться рядом с подопечным и не давать ему забыть, что он человек. Иногда Гоша заставляет Савелия слушать музыку или смотреть кино. У Гоши есть маленький, размером с горошину, накопитель – флэш-карта. Там записано все, что когда-либо создано человечеством, – вся музыка, все фильмы, репродукции всех картин. Книги, стихи, философские труды. Гоша носит в кармане всю мировую культуру, она ничего не весит. Гоша включает фильм, а Савелий делает вид, что слушает и смотрит. Кино ему неинтересно. Человеческие страсти – слезы, крики, заламывание рук, беготня – кажутся Савелию бессмысленной суетой. Вчера смотрели «Лолиту» – Савелий ничего не понял. Герой уже вырос, а героиня еще только растет, но герой почему-то этого не понимает (хотя что может быть понятнее?) и обходится с героиней так, словно она уже выросла. Потом герой кого-то убил, и фильм закончился. Савелий едва дождался.

Позавчера было интереснее. Гоша принес новый, только неделю как доставленный из Москвы документальный фильм. Трехчасовая лента, снятая в модной манере сверхновой искренности, называлась «Назад, через Амур» и живописала подробности ликвидации Восточно-Сибирской Свободной Экономической Зоны. Утверждалось, что в последние годы за Уралом проживало не менее полумиллиарда китайцев. И почти миллион – в Москве. За четыре десятилетия этот миллион незаметно просочился в гиперполис – и в нужный момент бесшумно исчез, не потревожив миграционную службу. Савелия не так удивили полмиллиарда китайцев в Сибири, как миллион китайцев в Москве. Бывший редактор журнала «Самый-Самый» всегда полагал, что в столице проживает от силы десять – пятнадцать тысяч уроженцев Поднебесной. Но миллион?

Чтобы выйти замуж за сибирского китайца, утверждали создатели фильма, вовсе не обязательно было покупать книгу «Как выйти замуж за сибирского китайца». Умные женщины без лишних мудрствований прилетали в Сибирь и там находили подходящего жениха. Правда, далеко не все сибирские китайцы имели личные вертолеты и миллионы. Большинство жило очень скромно и от потенциальных жен требовало того же.

Авторы фильма собрали огромный фактический материал, взяли сотни интервью. По их мнению, исход из Сибири был вызван, скорее, естественными причинами. Китайцы теплолюбивы, они на протяжении столетий охотно осуществляли экспансию на юг – в Индию, Австралию, на Филиппины – и никогда не рвались в тайгу и тундру. Осевшие в Сибири семейства много работали, богатели, плодились, но своих детей отправляли жить в места с более благоприятным климатом. В самой Поднебесной сибирский проект никогда не был особенно популярен; даже самые отчаянные и бедные, даже отпетые мао сянь цзя – авантюристы – не хотели переезжать в русскую тайгу навсегда. Только на время, на пять – семь лет, чтобы сколотить капитал. Но главная – и сенсационная – мысль фильма заключалась в том, что проект освоения Сибири – «Чжэнь Син Бэй Фан» («Поход на север») – считался проверкой сил перед осуществлением колоссального, рассчитанного на сто пятьдесят лет проекта «Дэн Юэ Синь Дон» («Поход на Луну»). Именно ради глобального космического переселения в Якутии возводились города, накрытые прозрачными куполами, десятки тысяч квадратных километров теплиц, миллионы километров дорог, фабрики и заводы, где изготавливалось все, начиная от музыкальных инструментов и заканчивая ракетным топливом. Сибирская эпопея была генеральной репетицией броска на естественный спутник Земли. Обкатывались технологии выживания, готовились специалисты, просчитывались бюджеты. В конце концов, на Луне в тени минус двести градусов, а в Оймяконе зимой – минус семьдесят. В общем, сопоставимо.

Фильм хорошо держал политкорректное равновесие. Китайцы не выглядели расчетливыми муравьями, а русские – жестокими бездельниками. По мысли документалистов, и те и другие стали полноправными участниками беспрецедентного исторического эксперимента. Каждая сторона преследовала свои цели, в итоге все получили то, к чему стремились: одни накопили опыт, приобрели уникальные знания, закалились и выиграли время, другим достались деньги, чтобы тратить, и еда, чтобы жрать.

«Где мы живем, такие мы и есть», – утверждал один из героев ленты, бывший сибирский партизан, перековавшийся в совладельца китайской мастерской по производству сувенирных русских лаптей и матрешек.

Голос за кадром интеллигентно комментировал: «Беда русского человека в том, что он все время мучительно пытается быть достойным своей страны. Как бы ни был велик каждый из нас в отдельности – он абсолютно ничтожен в сравнении с территорией. Несопоставимость масштаба части и целого – наша национальная драма. Сибирский эксперимент был возможен только в России, ибо каждый русский в душе неисправимый мегаломан и любит только то, что необъятно…»

В этом месте Гоша Деготь выключил телевизор и долго выкрикивал разнообразные бранные слова.

– Демагоги! – ругался он. – Философствующие деграданты! Просрали отечество, пустили по рукам великую державу, сдали родину внаем, скоро у нас ничего не останется, кроме собственного эякулята…

Савелий не ответил. Ему хотелось не сидеть в полутемном домике, а выйти на улицу, под прямые лучи.

Вечера он проводит в одиночестве. После захода солнца расчеловеченные травоеды пребывают в глубокой меланхолии. По вечерам Гоша тоже приходит, но редко. А если приходит, то пьяный. Он достает у дикарей медовуху и напивается. В колонии практически все волонтеры напиваются по вечерам – им тяжело смотреть, как люди становятся растениями. А Гоше Дегтю вдвойне тяжело, ведь Савелий – его друг.

Савелию жаль Гошу. Доктор говорит, что это очень хорошо – если кого-то жаль.

Гошу особенно жаль, если он приходит с дежурства в изоляторе. Тогда он обязательно напивается. Сам Савелий, конечно, ни разу не был в изоляторе, а Гоша ничего не рассказывает. В изолятор пускают только врачей, но Гоша Деготь – старожил, один из основателей поселка, старшина волонтеров, он работает не за деньги, а из идейных соображений, – ему доверяют, и он ходит в изолятор помогать врачам. В изоляторе сидят травоеды с третьей стадией расчеловечивания. Говорят, один из них – Иван Европов. Но наверняка никто не знает. Да это и не важно. В колонии все равны. В прошлой жизни, в Москве, каждый пациент был влиятелен, знаменит, как минимум – богат. Мякоть высокой степени очистки употребляли только очень обеспеченные люди. Теперь все они – наполовину стебли зеленые.

Однако унылых лиц здесь не встретишь. Нравы самые простые. Травоеды безмятежны, у кого вторая стадия – те и вовсе живут в своем мире. Что касается волонтеров, почти все они завербовались в колонию не ради денег, они беглецы от московских проблем, от неприятностей с законом или ищут приключений. Некоторые явно знакомы с пенитенциарной системой. По вечерам можно услышать нестройное пение:

Сверху кедра, снизу недра,

В середине – лагерек.

Я сегодня очень нервный,

Я мотаю третий срок.

Атмосфера поселка пропитана здоровым духом авантюры, и если бы отсюда вдруг исчезли те, ради кого все затевалось – молчаливые и малоподвижные мужчины и женщины с зелеными пятнами на коже, – то прочая публика вряд ли захотела бы возвращаться в гиперполис. Тут определенно лучше. Тут тихо и свежий воздух, среди персонала есть общительные сговорчивые женщины, а также мужчины, уважающие как футбол, так и, допустим, покер. Тут не скучно.

Конечно, вновь прибывшие бывают шокированы, когда впервые видят, например, Полудохлого или его собратьев – трехметровых существ с глянцевой зеленой кожей, – но быстро привыкают. К тому же у Полудохлого бывают периоды просветления, и тогда он уверяет всех, что намерен выздороветь и остаться человеком во что бы то ни стало.

Варвара живет в соседнем домике. Савелий видится с женой каждый день. Но ему трудно с Варварой. Она до сих пор – человек. Женщины расчеловечиваются гораздо медленнее, чем мужчины. Варвара отлично держится и полна решимости родить здорового ребенка. Она ругает Савелия, обвиняет в слабоволии и даже иногда бьет. Она заставляет его следить за собой, чисто одеваться и бриться, сама стрижет ему волосы. Савелий не любит бриться, ему нелегко смотреть на себя в зеркало. Красный лак с зубов наполовину сошел, почему-то именно это особенно печалит Савелия. Ну и главное – пятна на коже. Цвет – словно у молодых березовых листочков, нежно-изумрудный.

Домики имеют тонкие стены и стоят близко. Иногда Савелий слышит, как его жена плачет. Но бывает и так, что она вполголоса напевает что-то веселое.

В колонии Варвару все очень любят и уважают, ставят в пример. Вот, смотрите: Варвара хочет оставаться человеком – и остается. Но другим травоедам неинтересно знать, чего хочет Варвара. Им интересно только пить воду и пребывать под солнцем. Если волонтер по какой-то причине хоть на пять минут оставляет своего подопечного без присмотра, травоед немедленно выходит из домика и замирает, обратив лицо к небу. Вертикально, неподвижно, закрыв глаза. Если посмотреть в окно, всегда можно увидеть, что кто-нибудь сбежал из-под опеки волонтера и завис.

Если зависаешь – становится хорошо. Радостно. Думать лениво. Мысли путаются, их мало. Но мир понятен. Есть солнце – хорошо. Есть вода – тоже хорошо. Нет воды – нехорошо. Нет воды и солнца – очень нехорошо. Все можно объяснить трех– и четырехсложными словами. Полудохлый – тот вообще думает о мире на уровне «да», «нет», «хорошо» и «нехорошо». Он не может произнести даже свое прозвище. В Москве он был топ-менеджером, продавал элитную байкальскую воду, разливаемую китайцами на китайском оборудовании в китайские бутылки и доставляемую китайскими вагонами для нужд российских граждан, по принципу, провозглашенному теорией абсолютного процветания: вода – наша, желудки – тоже наши, остальное не имеет значения. Теперь Полудохлый ждет наступления третьей стадии, чтобы процвести окончательно. О Москве он не скучает. Савелий – тоже.

О Москве думать особенно лениво. Пусть она сама о себе думает. Последние триста лет она только этим и занимается.

Мысли тяжелы, мозг с трудом производит их. Иногда из памяти выскакивают какие-то обрывки, детские стихотворения.

Идет бычок, качается.

Мама мыла раму.

Фрагменты наук, когда-то вставленные в голову маленького Савелия педагогами. Осколки культуры – с их помощью из Савелия выращивали человека. Дикого мальчика окультуривали стихами, сказками, песенками. Сейчас в голове шевелятся остатки: фразы, строфы, рифмы.

Вот моя деревня, вот мой дом родной.

Всем известно, что земля начинается с Кремля.

У Лукоморья дуб зеленый.

Однажды в студеную зимнюю пору сижу

за решеткой в темнице сырой

гляжу поднимается медленно в гору

вскормленный в неволе орел молодой.

Мозг испаряет культуру и медленно высыхает. Мозг не нужен – расчеловеченному травоеду достаточно вегетативной нервной системы, простой овощной логики. Конечно, в будущем Савелий хотел бы видеть себя не овощем, а неким экзотическим деревом, рожающим сладкие плоды с шелковистой кожурой. Или цветком, испускающим дурманные ароматы. Но Россия все-таки овощная страна, и Савелий, напрягая разум, понимает, что через год – полтора станет чем-то вроде картофеля.

Иногда в ногах возникает приятное покалывание. Обувь отвратительна, расчеловеченный травоед ходит по земле только босиком. Нет, не ходит, ходить не хочется. Хочется стоять, и чтобы ступни касались живого грунта. Тогда по пальцам ног пробегают искры, и сладко тянет, и щекочет, и чешется, и ноги хотят вглубь, в почву. А у Полудохлого пальцы ног длиннее пальцев рук и широко расставлены. Для таких, как он, травоедов второй стадии, у которых ноги уже не помещаются в ботинки, волонтеры изготавливают специальные лапти. Полудохлому запрещено ходить без лаптей. Однажды не доглядели, он полчаса простоял, ухватившись за землю, и почти врос, а когда попытались согнать его с места, он ударил волонтера, мычал и плакал.

Но бывает иначе. Наступают периоды просветления, иногда они длятся часами. Савелий возвращается в человеческое состояние, много думает и разговаривает. Доктор говорит, просветление – это очень хорошо.

– Если тебе хочется думать, – говорит доктор, – думай, это полезно. Думай изо всех сил. О чем угодно. Вспоминай, фантазируй, спорь сам с собой.

Савелию не хочется разочаровывать доктора, и он лжет: говорит, что думает часто. На самом деле периоды просветления бывают не каждый день.

Он думает главным образом о Варваре. Ей вот-вот рожать.

Гоша утверждает, что насчет Варвары нечего беспокоиться. Все родили, и она родит. В колонии есть лучшие лекарства, первоклассная китайская техника. Врачи всегда подбадривают пациентов и очень радуются, даже если рождается зеленый ребенок. А уж если рождается нормальный, розовый – тогда в колонии праздник. Правда, это бывает редко. За полгода родилось всего несколько нормальных детей.

Гоша часто говорит, что у Савелия будет нормальный ребенок. А Савелий молчит. Во-первых, ему страшно, а во-вторых, на все воля Божья.

Полгода назад, сразу после прибытия, Варвару обследовали. Гипнолог ввел ее в транс, и она все рассказала. Сколько мякоти съела, какую возгонку – вспомнила каждый день, каждый случай употребления. Врачи сказали, что случай не фатальный и вероятность рождения зеленого младенца невелика. Но они всем так говорят.

Здесь хорошие врачи, и вся колония устроена грамотно и рационально: у каждого члена коммуны – травоеда, волонтера, врача, лаборанта – свой маленький пластиковый домик, отдельно – столовая, лабораторный корпус, склады, вертолетная площадка. С трех сторон густой лес, сосны и березы, с четвертой стороны – овраг и огромное поле, дикая малина, клевер, лопухи размером с одеяло. Дальше пологий холм, а за холмом – тысячи километров дикого пространства – позабытый людьми край, брошенные села и города, насквозь проржавевшие железные дороги, обвалившиеся здания, скелеты механизмов, бурьян, пыль, лебеда, лоси, медведи, редкие племена дикарей, промышляющих охотой, земледелием и раскапыванием руин. Здесь не прошла война, не взрывались бомбы, здесь все было здоровым и пригодным к сытой жизни. Но жить было некому – владельцы этой земли не знали, что с нею делать.

Иногда в периоды просветления Савелий даже начинает прогуливаться: в домике, из угла в угол, или по тропинке между домиками, или вообще уходит за территорию колонии, в лес, и бродит там, удивляясь и прислушиваясь к себе. Если много и усиленно думать, ноги сами собой куда-то несут тебя. Размышление – это ходьба.

Правда, в лесу небезопасно: местные не любят, когда колонисты бродят и распугивают дичь. Местные, впрочем, не агрессивны – максимум могут напугать, бесшумно появившись в поле зрения. Все равно приятного мало. Местные умеют стремительно скользить меж стволами, перепрыгивая черный кривой валежник. Лес – их дом, а кто потерпит в своем доме чужаков?

Савелий не боится местных, он любит гулять по лесу и удивляться тому, насколько велико удовольствие от процесса размышления. Пока был человеком, этого не замечал. А сейчас, когда человеческого с каждым днем все меньше, каждое временное возвращение воспринимается как праздник.

«Почему раньше я это не ценил, – сокрушается Савелий. – Почему забыл, насколько интересно оставаться человеком. Растение хочет только воды и солнца, а человек желает все на свете. Более того, ему мало желать всего на свете, и он непрерывно придумывает что-нибудь новое. То, чего раньше не существовало. А потом желает это придуманное. С точки зрения растения – полный абсурд. Человек изобрел алкоголь, потом спился и умер. Человек изобрел самолет, взлетел и разбился. В конечном итоге человечество страдает от того, что само изобрело. Но продолжает изобретать и страдать. Почему?»

Савелий Герц, бывший шеф-редактор модного журнала, а ныне хронический травоед с первой стадией расчеловечивания, знает простой ответ: потому что думать – это наслаждение.

Обычно он думает о Варваре. О том, как ему повезло с женой. Если мужчина гордится своей женщиной – это счастье. Женщине можно многое простить, когда она дает повод для гордости. Если бы не жена, Савелий утратил бы многие человеческие качества.

Вчера вечером Варвара пришла, села на кровать, долго молчала, а потом сказала:

– Странно.

– Что странно? – спросил Савелий.

– Неужели, – спросила жена, – это все было с нами? Городская жизнь. Квартира со стеклянными стенами. Интересная веселая работа. Рестораны. Клубы. Нарядные люди. Умные машины, которые сдувают с тебя пылинки. Казалось, все такое прочное, надежное… Вечное…

– Это было не с нами, – отозвался Савелий. – Нас там вообще не было. И быть не могло. Мы все время были здесь.

Варвара подумала и ответила:

– Да. Разумеется. Ты прав. Мы все время были здесь. Умывались из рукомойника, ходили босиком… Нам повезло, правда?

– Конечно, – уверенно ответил Савелий. – Мы с тобой очень везучие.

Варвара обрадованно всплеснула руками:

– А прошлая жизнь нам только приснилась. На самом деле ее нет. Нет никаких городов, никаких домов в сто этажей.

– Естественно, – кивнул Савелий. – Откуда им взяться? Что за глупость – дома в сто этажей? Непонятно, зачем ты вообще об этом заговорила. Покажи мне хоть одно доказательство, что где-то на земле есть дома в сто этажей. Хоть какой-нибудь намек.

– Да, – засмеялась Варвара. – Я должна была понять гораздо раньше. Все сходится. Мы все время были здесь.

– Прошлого нет, – заявил Савелий. – Прошлое – это сон. Вдобавок плохой сон. Дурной. Зачем человеку стеклянные стены? Для какой надобности? Самая лучшая стена – это ее отсутствие. Самый лучший город – это лес. Нет на свете никаких городов. А если и есть – нам с тобой они не нужны. Когда нам понадобится город – мы его сами придумаем. И это будет не какой-нибудь глупый каменный город, где все суетятся, толкают друг друга локтями и подсматривают, у кого какие штаны или машины.

– Да, – улыбнулась Варвара. – Это будет особенный город. Наш с тобой.

– Не только наш. – Савелий положил ладонь на живот жены. – Его тоже.

Потом Варвара ушла. А Савелий стал думать о себе. Если бы он не был успешным журналистом, если бы не зарабатывал так много, то не покупал бы себе седьмую возгонку, а покупал бы скромную, пятую, и остался бы человеком и не имел бы сейчас на теле зеленых пятен.

Потом думал о Москве. Новости из Москвы привозит Муса, и это плохие новости. Китайцы перестали содержать русских. Депозиты заморожены, работа банков приостановлена. В Москве перебои с продовольствием, введена карточная система. В Москве теперь все работают, но толку мало – большинство забыло, как это делается. Открыты бесплатные государственные курсы дворников, сапожников, медсестер. Проект «Соседи» находится в стадии ликвидации: с одной стороны, люди очень любят смотреть, как работают другие, с другой стороны, кто не работает, тот не ест. Так потребности духа в очередной раз были побеждены потребностями тела.

Прилетая из города, Муса обязательно привозит журнал «Самый-Самый», два экземпляра. Один Савелию, другой – Гоше. Журнал стал тоненький и очень злой. Печатается на плохой серой бумаге. Валентина, Филиппок и Гарри Годунов делают его втроем.

Годунову дали семь лет за хранение мякоти стебля, но через четыре месяца освободили по специальному указу премьер-министра. Освободили всех, кто способен к труду. В народе указ прозвали «мозольная амнистия».

Муса утверждает, что Годунов давно догадался о существовании тайных колоний для травоядных, но благоразумно помалкивает.

Савелий много раз просил Мусу передать Годунову письмо. Но Муса непреклонен: всякие контакты с городом строго запрещены. Хотя письмо совсем короткое – Савелий лишь хотел сообщить школьному товарищу о своей догадке. Бывший шеф-редактор давно понял, зачем писатель Годунов сочинил Священную Тетрадь.

Вовсе не ради денег. А чтобы сказать людям: любое процветание возможно только на чьих-то костях.

После нескольких погромов, устроенных разъяренными гражданами на сотых этажах, китайские бизнесмены покинули столицу России практически в полном составе. Несколько десятков их русских невест и содержанок покончили с собой. Но кое-кто последовал за своими мужьями на их историческую родину.

Вопреки опасениям Мусы после ухода китайцев массовое бегство горожан на периферию не состоялось. Женщины метут улицы, мужчины монтируют на крышах башен оранжереи и солнечные батареи. Высокотехнологичное наногосударство трещит по швам, в кабинах уличных соляриев выращивают редиску. Обстановка нервная. Все лаборатории по очистке мякоти разгромлены, граждане пьют водку. Конченые травоеды не перевелись, однако теперь жрут только сырую субстанцию. Из-за нехватки еды незаконный повал происходит в массовом масштабе. Каждую ночь в городе валят по две-три тысячи стеблей, и с этим правительство бороться не может, поскольку денег нет и все двадцать пять коммерческих милиций и полиций обанкротились, а государственные органы не справляются. По окраинам гиперполиса стебли не успевают вырастать, и кое-где, по слухам, возобновление биомассы замедлилось: для того чтобы достигнуть взрослого возраста, молодому побегу требуется теперь не пятьдесят часов, а несколько недель. Часто новому стеблю дают вытянуться на десять – пятнадцать метров, потом рубят – очень кушать хочется. В коридорах власти цитируют фразу премьер-министра, высказанную в частной беседе: «Пусть жрут; авось, всю сожрут».

В одну из ночей было повалено даже старейшее растение на бульваре Максима Галкина, бывшем Страстном. Репортаж о событии показывало CNN.

За употребление мякоти теперь не сажают в тюрьму – сразу высылают в Восточную Сибирь, на поселение. Китайцы ушли за Амур, но под нажимом Москвы – испугавшись ее танков, ее разделяющихся боеголовок, ее самолетов, умеющих летать боком и задом наперед, – оставили всю инфраструктуру: дороги, дома, электростанции. Правда, леса сведены под корень, почва истощена, реки загрязнены, животный мир уничтожен. Но власти полны решимости исправить ситуацию – последнее программное обращение премьер-министра к народу завершилось словами: «Мы что-нибудь придумаем».

Цены на жилье резко упали, в Москве небывалый наплыв иностранцев, особенно из беднейших европейских стран – Англии, Франции, Швейцарии. Приезжают целыми семьями, со стариками и детьми, селятся на двадцатых этажах. Активно расхищают и жрут мякоть. Пытаются контрабандно вывозить. При том, что коренное население, по всегдашней русской снисходительной любви к басурманам, демонстрирует удивительную сердобольность и помогает советами.

Впрочем, за незаконный экспорт теперь тоже высылают в Восточную Сибирь.

Есть и победы: например, эпидемия расчеловечивания считается локализованной. Всего в секретные периферийные колонии вывезено около тридцати тысяч человек – сорокамиллионный гиперполис легко пережил такую потерю. Несколько сотен зеленых младенцев подрастают под наблюдением ученых. Денег, правда, не хватает, и Муса говорит, что отдаленные поселения ликвидируют, остальные – укрупнят. Ходят слухи, что скоро колония будет расширена, у местных выкупят большой кусок земли, и поселок превратится в городок.

Но Савелию все равно.

Когда период просветления заканчивается, он опять мечтает только о воде и прямых солнечных лучах.

2

– Тут нужна осторожность, – покачал головой Гоша Деготь.

– Перестань, – усмехнулся Муса. – Они дикари. Чего с ними церемониться?

Вездеход тряхнуло, и доктор Смирнов поправил зажатый меж колен автомат.

– Именно с дикарями, – заметил он, – и надо церемониться.

– Я о том же, – сказал Гоша, круто перекладывая руль. – В общем, слушайте. В деревне живут два племени. Раньше это было одно племя, но недавно старший сын вождя решил отделиться. Сейчас у них как раз идет процесс раздела имущества и территории. Вождь – старый, богатый и опытный. Сынок – сильный, молодой и дерзкий. Ножи, винтовку и повидло мы отдадим старому. А девчонку отдадим молодому. В результате оба нас зауважают.

Муса пренебрежительно поморщился:

– Они никогда не будут нас уважать. Уважать можно только того, кто равен тебе. А мы для них – полубоги. Нас они могут только бояться. Или – не бояться. Надо отдать молодому все: и подарки, и девчонку. Старый испугается, что мы о нем забыли, – Муса щелкнул пальцами, – и сам прибежит.

– Согласен, – кивнул Глыбов. – В бизнесе то же самое.

– Все равно, – сухо произнес доктор Смирнов. – Девушка меня смущает. Все-таки живой человек. Это смахивает на работорговлю.

– Не смахивает, – небрежно возразил Муса. – Во-первых, девчонка – травоядная во втором поколении. Полная дура. Как это… деградировала, вот. Во-вторых, она осуждена на семь лет поселения. За пожирание мякоти стебля. Сейчас она должна сидеть в Восточной Сибири. В-третьих, доктор, я вас не понимаю. Вы сами говорили, что дикари вырождаются, им нужна свежая кровь. При чем тут работорговля? В Москве эта малолетка валялась на диване и ковыряла в носу. А здесь она родит детей и будет счастлива. Она еще больший дикарь, чем местные дикари. Она не умеет ни читать, ни писать. Поверьте, доктор, именно тут она станет человеком. Хотя бы морковку сажать научится.

Доктор с сомнением покачал головой:

– Если это всплывет…

– Доктор, – укоризненно произнес Глыбов, – ну что вы, в самом деле. Вам-то чего бояться?

– Действительно, – поддакнул Муса.

По пуленепробиваемым окнам хлестали ветки сосен. Глыбов достал из нагрудного кармана плоскую флягу и отхлебнул. Вытер бороду, посмотрел на Савелия:

– В Москве теперь все пьют.

– Еще бы, – пожал плечами Савелий. – А сколько сейчас стоит доза девятой возгонки?

– Понятия не имею, – враждебно ответил миллионер. – Я не специалист.

– Не обижайтесь на нашего Савелия, – мягко произнес доктор Смирнов. – У него просветление. Новое лекарство дает хороший результат. Пусть говорит, что хочет. И вы с ним тоже говорите.

– Девятая возгонка, – ответил Муса вместо Глыбова, – ничего не стоит. Она не продается. Никакая не продается. За производство концентрата теперь дают двадцать лет особого режима. Одиночная камера и полчаса прогулки в день. Все лаборатории разгромлены. Либо люди сами свернули лавочки. Юное поколение кое-где гонит второй номер или даже третий – но не на продажу. Для себя. В общем, с этим делом сейчас лучше не шутить…

Глыбов еще раз отхлебнул. Он прилетал каждую неделю и пока находился в колонии – все время отхлебывал.

– И не только с этим делом, Савелий, – с ледяной вежливостью заметил он. – Сейчас, Савелий, в Москве все по-другому. Китайцы, Савелий, поставляли в город 75 % мяса, 60 % фруктов и 90 % овощей. Сейчас они поставляют 0 %. Теперь, Савелий, люди в Москве едят траву не потому, что она дает радость в чистом виде. А потому, что кушать хочется. Стебелек едва на десять метров взойдет – а его уже пилят и жрут. Вечером едешь по эстакаде – густые заросли. Утром смотришь – пусто, все сожрали… Тридцать миллионов безработных, каждому нужно питаться. Они ее жарят, варят… Вместо хлеба жуют. Понимаешь, Савелий?

– Понимаю.

Миллионер потер пальцами переносицу.

– И мои биохимики в один голос говорят, что скоро все кончится. В один прекрасный день траву сведут под корень. Новые побеги вырастают слабые. Даже цвет другой, желто-серый. Это ведь грибница, единое целое. Мне объясняли, что для полноценного воспроизводства ей надо, чтобы каждый стебель обязательно достигал взрослого состояния…

– Правильно объясняли, – заметил Смирнов. – Наземная часть получает солнечную энергию с верхушек взрослых стеблей. Если непрерывно вырубать вершки – подземная часть лишится питания и постепенно подохнет. Но для этого надо уничтожать несколько тысяч побегов одновременно, каждый день, на протяжении длительного времени…

– Уже уничтожают. – Глыбов махнул рукой. – Рубят, режут, пилят. Ногтями рвут. Вы засиделись на периферии, уважаемый доктор. Хотите – слетаем в Москву, сами все увидите.

– У меня тут пациенты, – сухо ответил Смирнов. – И вообще…

– Трава, – мрачно перебил Гоша Деготь, – никуда не денется. Это никакая не грибница. И не растение. Это наша бестолковость. Русская. В материальном виде.

– А я – не русский, – сказал Муса и засмеялся.

– Но живешь в России, – бросил Глыбов. – Поэтому нечего тут… ухмыляться. В присутствии граждан титульной национальности. Грибница или не грибница – зеленая гадость не продержится и месяца. У меня есть графики, расчеты. Нас ждут новые времена.

– Интересно, – пробормотал Гоша, – как все будет.

Вездеход вкатился в болото, – в лобовой триплекс ударила коричневая вода.

– Никак, – ответил миллионер, упираясь руками в стены. – В первый раз, что ли? Революции, войны, перестройки, путчи, кризисы – чего только не было. То окно в Европу прорубали, то полмира кормили, а сами при этом сидели без штанов. И все это никого ничему не научило. Теперь вот – трава. Сожрем ее, и все будет по-старому. Ничего никогда не изменится.

– Нет, – тихо возразил доктор Смирнов. – Изменится. Надо сделать так, чтобы изменилось. Надо остановить этот бег по кругу. Трава – это не война, не кризис. Мы сорок лет с нею живем. Сорок лет! Если она исчезнет, история начнется с чистого листа. Каждый неравнодушный человек должен воспользоваться моментом и попробовать изменить общественное сознание к лучшему.

– Да, – подал голос Гоша. – Согласен.

Глыбов кивнул и как будто мгновенно постарел. На его лице отразилось глубокое презрение.

– Занимайтесь, господа. – Он сардонически ухмыльнулся. – С чистого листа – замечательно. Великолепно. Изменить общественное сознание – это круто. В добрый путь. Лично я – пас. Мне сорок лет, и двадцать из них я работаю не разгибаясь. И вижу все время одно и то же. Из десяти один – трудится. Второй учит его, как трудиться лучше. Третий продает результаты труда. Четвертый считает деньги. Пятый охраняет. Шестой руководит. Седьмой развлекает всех духоподъемными песнями… А остальные трое просто ничего не делают. Все десятеро друг другу мешают, переругиваются и лезут не в свое дело… Наш уважаемый старшина волонтеров, – миллионер ткнул пальцем в грудь Гоши Дегтя, – правильно сказал. Трава есть наша национальная нелюбовь к порядку. За тысячу лет мы накопили ее столько, что она перешла в новое качество. Отделилась от нас и стала самостоятельной биологической сущностью.

– Это не я сказал, – заметил Гоша. – Так написал Гарри Годунов в книге «Бледные люди».

– Я читал, – отозвался доктор. – Интересно, но совершенно антинаучно.

Глыбов выругался.

– А вручать свою судьбу в руки китайцев – научно? А сто лет вывозить нефть и газ, чтоб ввозить утюги, кофеварки и малолитражные автомобили – это научно? А сосредоточить все богатства огромной страны в одном-единственном городе, чтоб люди в нем сходили с ума от обжорства, а остальная страна утопала в говне, – это научно?

– Кто бы говорил, – произнес доктор Смирнов.

– Ах, простите. – Глыбов нехорошо усмехнулся. – Я забыл. Я ведь богатый. Буржуй. Эксплуататор. Прохиндей. Не имею права голоса. – Он повернулся к Савелию: – Говори тогда ты, зеленый человек.

Савелий подумал и вежливо ответил:

– Наверное, если трава перестанет расти, нам всем станет плохо. Но это… будет хорошо. Понимаете?

– Еще бы, – заметил Гоша. – Чем хуже, тем лучше. Кстати, это очень по-русски. Но она не исчезнет сразу. Там миллионы тонн биомассы.

– Сейчас, – сказал Глыбов, – пожирается две тысячи тонн в сутки. И это зрелище не для слабонервных. По окраинам перебили все уличные фонари. Тридцать миллионов днем спят, а по ночам валят траву и питаются. Настоящий Содом. В воздухе постоянно висят пятьсот милицейских вертолетов. Все, кто имеет азиатскую внешность, либо сидят по домам, либо сбежали. Центр патрулируют танки…

– Все равно, – произнес Муса, – здесь веселее.

Миллионер махнул рукой. Он был порядочно пьян. Что касается колонистов – Смирнова и Гоши, – размеренная сельская жизнь сделала их спокойными, и описанные Глыбовым апокалиптические события, конечно, взволновали, но не ужаснули. Кто был в изоляторе и видел третью стадию расчеловечивания, того нелегко удивить рассказами о миллионах голодающих бездельников. А Муса – эмоционально прохладное существо – вообще не питал иллюзий относительно рода человеческого. Разговор развлекал его, и только.

Деликатный доктор сменил тему: похлопал Савелия по плечу и спросил:

– Как самочувствие?

– Никак, – отозвался Савелий. – Скоро корни пущу.

– Не надо так трагично. Мы вас вылечим. Вижу, таблетки вам помогают.

– Да. Только от ваших таблеток с души воротит.

– Побочный эффект, – встрял Глыбов и опять отхлебнул.

Сам он никого не лечил и не придумывал таблеток – но оплачивал. Колония была построена на деньги Глыбова. Савелия и Варвару, как и всех остальных, привез сюда вертолет Глыбова. Глыбову принадлежали и вездеход, в котором они сейчас ехали, и оружие, и предназначенные дикарям подарки. Наверное, Глыбову принадлежали судьбы всех обитателей колонии. Кроме, может быть, Гоши Дегтя и еще нескольких волонтеров-добровольцев.

– Три ящика подарков, – вздохнул Муса. – Полная машина. Я не могу вытянуть ноги. Я не понимаю. Нам нужна земля. Если дикари мешают – надо просто послать их… э-э… подальше. В чем проблема?

– Проблема в вас, – раздраженно ответил Гоша. – Проблема в том, что вы не понимаете. Местное население не различает понятий земли, дома, двора или обеденного стола. Зайти без спроса на землю дикаря – для него это то же самое, как если бы вы полезли к его жене. Их земля – это они сами. Приведу простой пример. Иногда нашим пациентам не хватает воды, и они ходят в овраг. Пить из ручья. Так вот, если колонисты пьют – местные сразу это чувствуют. Подсознательно. Уверяю, они терпят наше присутствие с большим трудом.

– Перестрелять, – буркнул Муса.

– Их четыреста человек. Вы собираетесь перестрелять всех?

– Зачем «всех»? – удивился Муса. – Завалим троих-четверых, самых дерзких. Остальные сами разбегутся. Или, наоборот, приползут. Потом объявим господина Глыбова великим владыкой, эмиром, фараоном, шейхом. Живым богом. А меня – скромно, наместником. Начальником особого отдела.

– Спасибо, друг, – ответил миллионер. – Статус живого бога – это как раз то, чего мне не хватало.

– Тебе понравится, – непринужденно улыбнулся Муса. – Кстати, а у них есть вера? Они молятся? Как насчет шаманов или колдунов?

– Колдуна точно нет, – ответил Гоша. – Но есть тотемные животные. Символы добра и зла. Белый Лось и Худой Петух.

Муса захохотал.

– Белый Лось, – невозмутимо продолжал Гоша, – олицетворяет справедливость и изобилие дичи в лесу. А Худой Петух – нечто вроде демона. Худым Петухом пугают детей. Допустим, вас, уважаемый Муса, они считают слугой Худого Петуха. Ваш вертолет очень их раздражает…

Муса ухмыльнулся:

– Вот, значит, как. Я им одного повидла за последний месяц привез больше тонны – а теперь, значит, слуга Худого Петуха.

Доктор Смирнов улыбнулся.

Шнурки на его грубых армейских ботинках были завязаны бантиком. Несмотря на автомат, доктор выглядел абсолютно гражданским человеком. Сидящий рядом Глыбов смотрелся типичным богачом, выехавшим на сафари: от новенького камуфляжа пахло свежим текстилем. Правда, с оружием Глыбов обращался почти так же ловко, как Муса.

А Муса – он был в своей тарелке. Скалился и наслаждался. Автомат поглаживал, как любимого верного пса. Но, улыбаясь и балагуря, Муса, единственный из всех пятерых, не забывал внимательно поглядывать по сторонам. Сидел, прочно уперевшись ногами и спиной, и не убирал большого пальца с предохранителя.

Вкатились в деревню. Эту дорогу Савелий не знал. Приезжая за водой, они огибали селение по задам, а сейчас медленно продвигались по центральной улице. Гоша сбавил ход, чтобы не задавить курицу или собаку. Возле жилищ маячили закутанные в мех и тряпье женские фигуры. Женщины – широкобедрые, низкорослые – смотрели равнодушно, часто зевали. Некрасивые, с мелкими кривыми зубами и неправильными подбородками: либо тяжеловесными, либо, наоборот, скошенными назад. Стариков не было видно. Старики, знал Савелий, лежат по домам, помирают. Старики здесь не доживали и до сорока пяти. Против местных стариков Савелий, сам разменявший полвека, смотрелся юнцом.

Обиталища дикарей представляли собой нелепые постиндустриальные хибары: наполовину шалаши, наполовину норы. Однако зажиточные семейства квартировали в избенках, крытых кусками полиэтилена, сгнившими листами фанеры, соломой и досками. Бегали куры, кошки и грязные голые дети с криво завязанными пупками. Меж хибар над кучами отбросов и нечистот суетились мухи. По словам Гоши, сельцо считалось богатым, а местное племя – мощным и влиятельным; территория его простиралась на несколько сотен квадратных километров. Местные практиковали и охоту, и земледелие, били зайца, лося и волка, растили капусту, репу и морковь. Носили шкуры, жили самодостаточно. Но все же главными ценностями тут считались предметы, оставшиеся от старых времен. Ближняя и дальняя округа неустанно прочесывалась. Заброшенные в середине прошлого столетия села и городишки, пустые, сгнившие, заросшие бурьяном здания представляли для дикарей великий интерес – там искали и находили истлевшую обувь, осколки стекол, ржавые чайники, куски проволоки. Все это необычайно ценилось, разбиралось по кирпичам, по кускам и пристраивалось в хозяйстве.

Вождь племени, как полагается всякому вождю, обитал во дворце. Чтобы сложить дворец, по близлежащим деревням было разобрано несколько старых срубов, иные венцы тащили, может быть, за много верст; бревна сильно отличались цветом и размером.

Выпрыгнув из вездехода, Глыбов огляделся и заметил:

– Бедно живут. Год назад я летал в Ростовскую область – там дикари побогаче. У тех лошади, свиньи, вигвамы из металлочерепицы. А эти совсем дремучие. Вымрут скоро.

– Не вымрут, – тихо возразил Смирнов. – Есть секретная директива правительства. Дикарей не трогать, беречь, вступать в контакт.

– Вступим, – бодро произнес Муса и перехватил автомат.

– Не размахивайте оружием, – посоветовал Гоша. – Не поймут.

Вокруг шумел лес, полноценный, дремучий, и делегатов мгновенно атаковали разнообразные летающие твари, главным образом комары. Прилетели и жуки, и пчелы – полюбопытствовать, – и даже проплыл мимо лица Савелия паучок, оседлавший нить серебристой паутины.

– Чего ждем? – спросил Глыбов.

– Приглашения, – ответил Гоша. – Как пригласят – пойдем. Все вместе. Нас должно быть много. Так принято. Кроме того, я их боюсь. Без скоропала к ним лучше не соваться.

– Без чего? – спросил Смирнов.

– Скоропал – так они называют автомат. Один местный предлагал мне за скоропал пятьдесят кур. Целое состояние.

– Их нельзя вооружать, – покачал головой Муса. – Им даже ножей нельзя давать. А ты таскаешь им ножи.

– Не таскаю, – спокойно поправил Гоша, – а меняю. На медовуху. Их медовуха чистая, как слеза, а от твоей московской водки голова болит. Предупреждаю: переговоры веду я один. Если заговорит кто-то, кроме меня, вождь сочтет это за оскорбление. Савелий, ты несешь подарки.

– Есть, – отозвался Савелий.

Он был рад, что его взяли. Гоша Деготь специально настоял на кандидатуре Савелия. Савелий каждую неделю бывал в деревне, местные к нему привыкли.

– Если делегация будет состоять сплошь из незнакомцев, вождь может сразу всех прогнать, – сказал Гоша.

И ему никто не возразил.

К тому же новые таблетки действительно помогли Савелию. И не только ему. Уже неделю среди врачей и волонтеров царило оживление. Заговорили о решительном прорыве, о приостановке процесса расчеловечивания. Савелий готов был радоваться вместе со всеми, но ему мешали головные боли и сильнейшая депрессия.

Тем временем Муса открыл заднюю дверь вездехода и вывел сонную, осунувшуюся Илону.

Два дня назад Савелий увидел ее выходящей из вертолета – и не удивился. Не стал подходить и здороваться. Не потому, что боялся вопросов жены. Здесь никто никогда не подходил и не здоровался, если видел московских знакомых в группе вновь прибывших. Здесь каждый подвел черту под прошлой жизнью, прополол свою память. Прежние связи, отношения, прежние страстишки – все высыхало, увядало, все выдиралось с корнем. И новички понимали это с первых минут. Столичные бизнесмены, чиновники, звезды кино и шоу-бизнеса, успешные люди, самые-самые – вели себя тихо, с ужасом оглядывались и без гонора расселялись по домикам.

Что касается Илоны, в первое же утро она встретила Савелия в столовой поселка и не узнала. Посмотрела без интереса и отвела взгляд.

Сейчас она поежилась и капризно спросила:

– Моисей, куда ты меня привез?

– На природу, – вежливо ответил Муса. – Тут хорошо.

– Да, – согласилась Илона, потягиваясь. – Хорошо. А что мы будем делать?

– Сама поймешь.

Тем временем из дворца вышел хромой абориген с рыжей бандитской физиономией. Савелий помнил, что его зовут Федяй. Увидев дикаря, Илона шепотом сказала «ой» и тихо захихикала. Убрав черным кривым пальцем волосы с лица, рыжий Федяй изучил делегатов – каждого с ног до головы, – сурово кивнул Гоше, а потом, немного поколебавшись, и Савелию. Савелий немедленно загордился. В прошлой жизни, в Москве, он возглавлял модный журнал, но никогда не чувствовал себя таким нужным, как теперь, когда его, расчеловеченного травоеда, включили в состав делегации для переговоров с дикарями.

Рыжий повернулся и пошел в дом. Делегаты двинулись следом.

Внутри был чад и полумрак. В очаге пылали поленья, дым уходил через дыру в потолке. У Савелия заслезились глаза. Вождь, крупный сутулый старик, завернутый в меховую мантию, восседал на троне – старом автомобильном кресле с подголовником. Брови патриарха были огромны. Подле, поджав под себя голые дряблые ноги с варикозными узлами на фиолетовых венах, сидела маленькая старуха со злым лицом. Вдоль стены на земляном полу располагались еще четверо мужчин, свита или охрана, – косматые, жилистые, при кинжалах, с хмурыми сосредоточенными физиономиями, как у профессиональных футболистов перед стартовым свистком.

– Ой, мамочки, – прошептала Илона.

Боковым зрением Савелий увидел, что стоящие рядом Муса и Глыбов едва удерживаются, чтобы не расхохотаться.

– Мое почтеньице, Митяй! – бодро провозгласил Гоша.

Согбенный Митяй осторожно кивнул. На делегатов он не смотрел.

Гоша сделал два шага вперед и спросил:

– Как оно?

Вождь опять кивнул и медленно огладил бороду.

– Охота говорить, – объявил Гоша.

Вождь засопел. Старуха выдержала паузу и хриплым басом произнесла:

– Можно.

– Такое дело, – начал Гоша. – Дай землю, Митяй. Оно очень надо. Лес дай. От оврага до поля. Десять раз по десять шагов, и так пять раз. Было твое – будет наше.

Патриарх пошевелил бровями, опять посмотрел на старуху и улыбнулся. Сидящие вдоль стены косматые чудовища тут же синхронно засмеялись, показывая гнилые коричневые зубы.

Гоша подождал, пока веселье утихнет, и невозмутимо продолжил:

– Даем восемь ножей. И пять топоров. Еще – одну бердану. К ней патронов даем. И пять раз по десять больших мер повидла. Не дашь землю – не дадим ничего. Уйдем, будем злые. Дашь землю – будем добрые.

Старый Митяй молчал.

– Еще даем бабу. – Гоша показал на Илону. – Ваши бабы худые, не родят. А наша – белая, здоровая.

Старуха фыркнула. Вождь долго – может быть, минуту – молчал, потом глухим надтреснутым голосом произнес:

– Покажь бердану.

Гоша протянул руку назад, и Савелий вложил в нее малокалиберную спортивную винтовку. Гоша демонстративно передернул затвор. Волосатые придворные зачарованно вздохнули, один не выдержал – восторженно щелкнул языком. Впрочем, вождь никак не отреагировал.

– Зырь сюды, – продолжил Гоша. – Это патроны. Два раза по десять. Повидло в туесах, туеса при мне. Хошь – пощупай бабу. Баба нехудая, смирная. Самое то.

Савелий подумал, что старик, наверное, предпочел бы проверить не винтовку, а девушку, но побаивается старухи. Сейчас седой Митяй безмолвствовал.

В нем чувствовалась сила, и физическая, и духовная. Савелий вдруг понял, что старик откажет гостям. Или сразу, или после раздумий, но все равно откажет.

Вождь был печален. Возможно, предвидел конец привычной жизни, наступление перемен. Пришельцы слишком сильны, у них есть машины, летающие по воздуху, и другие машины, выпускающие по десять пуль в секунду. Они пришли, забрали землю, построили крепкие чистые дома, где сам собой горит яркий свет. Они придут опять и опять, будут отбирать все больше и больше территории. Это можно замедлить, но нельзя остановить.

«Ему примерно пятьдесят лет, он мой ровесник», – подумал Савелий. Он, разумеется, слышал от родителей рассказы о том, что когда-то дикая земля была другой. Возделанной. В селах и городах жили люди, по дорогам ездили железные машины. Потом эта разноцветная сложная жизнь сама собой угасла, люди уехали. А те, что остались, быстро одичали, кое-как родили потомство и основали новую цивилизацию, где кусок полиэтилена, нож или курица считались главными ценностями. Гомо сапиенс быстро адаптируется и возвращается к состоянию троглодита мгновенно и легко.

Пауза затягивалась. Трещали березовые дрова. Один из сидящих телохранителей оглушительно почесался. Старуха в упор рассматривала зевающую Илону. Глыбов хлопнул ладонью по шее: убил комара.

Наконец вождь прочистил горло, вперил взгляд в Гошу Дегтя – глаза желтые, страшные – и произнес:

– Ты. Сюда слушай.

Гоша расправил плечи. Старик подвигал челюстью и сказал:

– Я знаю, кто я. В лесу живу, лопух жую, берестой закусываю. Грязный, дикий. Воши в волосьях. Вчерась так было, и завтрева так будет.

Гоша кивнул.

– Но я, – гордо проскрипел старец, – землю на повидло не меняю. Понял?

– Да.

– Молодец. Теперича шагай отсюдова.

– Зря, – проговорил Гоша.

Но рыжий Федяй, охраняющий выход, уже поместил на его плечо огромную ладонь, давая понять, что аудиенция закончена.

Вернувшись к вездеходу, делегаты переглянулись.

– Не повезло тебе, – обернулся Муса к Илоне.

Та захихикала.

– Дедок был не прочь, – пробормотал Гоша. – Но старая дура все испортила.

– В точку, – рассмеялся Муса.

– Ладно. – Глыбов сплюнул. – Старого не уговорили – поедем к молодому. Где его искать?

– Тише, – испуганно произнес Гоша. – Не кричите. Поломаете мне всю дипломатию. Молодой в лесу. На то он и молодой, чтоб по лесу бегать. Только там разговор будет немного другой.

Погрузились. Илону везли отдельно, в багажном отсеке. Всю жизнь, с младенчества, она питалась только мякотью стебля и сейчас, лишенная привычной еды, понемногу сходила с ума. Она не совсем понимала, куда и зачем ее привезли. Что делать с такими, как она, никто не знал. Пока мякоть считалась безвредной, внимательное и умное наногосударство мирилось с существованием конченых травоедов. Но когда благоуханная Москва превратилась в сумасшедший дом, несколько миллионов безвольных, оторванных от действительности мужчин и женщин оказались в вакууме. Концентрированная мякоть исчезла из продажи, сырой на всех не хватало. Физически вполне здоровые, но психологически сломленные люди сотнями кончали с собой, тысячами погружались в безумие, сотнями тысяч спивались. Кто был посильнее, от природы имел крепкую нервную систему – пытался вернуться к нормальной жизни. Но помогать таким, кормить, трудоустраивать никто не собирался, не было денег. Муса выкупил осужденную на поселение Илону у начальства пересыльной тюрьмы путем многоходовой «дружеской» комбинации. И считал, что совершил благодеяние.

Разворачивать тяжелую машину было негде, и Гоша решил выезжать из поселка задним ходом. Опустил стекло, высунул голову и плечо. В открытое окно тут же устремились комары.

Муса достал сигареты, устроился поудобнее, погладил автомат.

– Помню, в Сибири один раз было почти так же. Мы сидели под Иркутском. Подыхали от холода. От китайцев пришел парламентер. По-русски, кстати, лучше меня тараторил. «Сдавайтесь, – сказал, – иначе всех перебьем. Пришлем бригаду спецназа, поймаем вас, казнить будем. Мы, – говорит, – китайцы, мы насчет пыток и казней величайшие в мире мастера, можете поверить…» Кстати, с ним никто не спорил. Да и спецназ ихний тоже не подарок, шайтаны и беспредельщики, ничего не боятся… «Складывайте оружие, – говорит парламентер. – Муса еще раз нежно провел ладонью по прикладу. – Сдавайтесь, и к нам. Примем со всем уважением. И по телевизору покажем: вот, русские террористы осознали и сдались, причем не своим властям, а китайским…» А мы тогда уже были объявлены вне закона, и осталось нас тридцать пять человек. И тогда наш командир, Миша, этому парламентеру говорит: «Слушай сюда, уважаемый! Я тут хозяин, а ты гость. Для меня тут все мое, а для тебя – чужое. Если я сдамся, меня моя земля не поймет. По моей земле могу ходить только я. Потому что в эту землю я своего отца зарыл. А настанет время – и меня сюда же зароют. Ты, – говорит Миша китайцу, – умный малый, ты должен понимать: у русских ничего нет. Ни ума, ни культуры. Была когда-то нефть, и газ, и уголь, и камешки, и металлы цветные, но давно уже все распродано, а деньги по ветру пущены. Была культура великая, но ушла через телевизор, как через унитаз. Были и мозги – и сейчас есть, и еще какие мозги! – только очень мало; на одного великого умника приходится тыща пьяных дураков. Такая наша национальная пропорция. Теперь русские могут только водку пить и в грудь себя бить. Все, что у нас осталось, – это земля, которую за сто лет не обойти. И вся наша надежда – землю сберечь и внукам передать, с той мыслью, что внуки будут умней дедов и найдут своей земле достойное применение…» – Муса ухмыльнулся. – Мы потом еще два года от китайского спецназа вдоль Ангары бегали. Пока не надоело.

Подминая подлесок, вездеход катил по руслу ручья. Другого способа проехать сквозь дикую чащу не было.

Глыбов посмотрел в окно и спросил:

– Так что насчет молодого вождя?

– Не волнуйтесь, – ответил Гоша, – будет вам молодой. Видели рыжего Федяя? Это большой ловкач. Он вроде бы при старом вожде, но в любой момент готов переметнуться к молодому. У нас уговорено, что я доеду до условленного места и буду ждать. Федяй устроит встречу. Молодому нужно оружие. Кстати, насчет повидла он тоже не дурак. Не говоря уже про женщин. Думаю, мы его уломаем…

– Хорошо. – Глыбов кивнул. – Молодой даст согласие. А старый?

– Старый не пойдет против собственного сына.

– Слушай, старшина, – перебил Муса. – Не обижайся, но ты всех нас утомил. Тебя послушать – здесь у дикарей жизнь сложнее, чем в Москве. Повидло, берданы… Хочешь, я все решу один? По-своему? Зайду к этому мохнатому аксакалу, дам очередь в потолок – разбегутся все. И старые, и молодые.

– Исключено, – отрезал доктор Смирнов. – Никакого насилия. И насчет девушки – тоже.

– Девушка уже согласна, – возразил Муса. – Ей интересно и весело. Спросите сами.

– Не буду я у нее ничего спрашивать. – Доктор состроил постную гримасу. – Все это одно большое безобразие. Зачем вы ее в багажнике возите?

Сибирский партизан засмеялся:

– Это не безобразие, доктор. Это жизнь. Какая ей разница, где валяться? Здесь, в лесу, с дикарями или в Сибири с уголовниками? Или, допустим, в багажнике? Я там ей одеяло постелил. Согласитесь – при дикарях ей будет лучше. Если я ей скажу, что этот лес и есть Сибирь, а бородатые мужики – осужденные травоеды, она так и будет думать.

– Черт знает что, – пробормотал Смирнов и отвернулся.

– Ладно вам, – поморщился Глыбов. – Бросьте ваши интеллигентские сомнения. Вы беспокоитесь насчет одной конченой дурочки, а в это время миллион таких, как она, в Москве сходят с ума и продают себя за полграмма сырой мякоти. Мы не можем спасти всех, но спасаем кого можем. И как можем.

Смирнов не ответил.

– Приехали, – объявил Гоша Деготь. – Пойдемте.

Вездеход встал посреди поляны.

Вылезли, размяли ноги. Прислушались к птичьим воплям, прищурились на солнце. Муса открыл багажный отсек, помог сонной пассажирке.

– Хороший лес, – громко произнес Глыбов. – Мне нравится. Смотрите, какие мхи. Нога тонет.

– Ай! – вскрикнула Илона. – И правда тонет. Круто!

– Вы не особо разгуливайте, – предупредил Гоша. – Тут повсюду змеи.

– Я слуга Худого Петуха, – насмешливо заметил Муса, – меня змеи не тронут. А вообще я согласен. Здесь хорошо. Что скажете, господин Герц?

Савелий улыбнулся. Уже полгода к нему никто не обращался по фамилии.

– Господа в Москве, – пошутил он.

Ему тоже нравилось в лесу. Здесь была империя хлорофилла, здесь был понятный и простой порядок: если ты вырос – ты забрал себе свет прозрачный, а если не вырос – значит, ты – лишайник или мох. Или, например, папоротник.

– Опа, – вдруг тихо произнес Муса. – А вот и они.

Глыбов вздрогнул.

– Только не вертите головами, – сквозь зубы прошептал Муса. – Двое справа, один слева, остальные у нас за спиной. Ты бы, Гоша, им крикнул, чтоб показались. Дай понять, что мы их видим.

– Эй! – позвал Гоша. – Митяй! Федяй! Доброго дня!

Ничего не произошло.

– А почему – «Митяй»? – спросил Глыбов, перехватывая автомат. – Старый вождь тоже вроде был Митяй?

– Ну да, – ответил Гоша. – Тот Митяй старый, а этот – Митяй молодой.

– Стало быть, Дмитрий Дмитриевич, – пробормотал Смирнов. – Вот, я их вижу. Выходят.

Свита молодого Митяя состояла из семи молодцев, совсем юных, безбородых. Все широкоплечие и мускулистые, но мышцы их, конечно, ничего общего не имели с мускулатурой спортсменов-атлетов, никаких рельефных бугров, никакой красоты – грубые жилы под темной кожей, мощные зады, жировые запасы возле талии. Двое сжимали в руках антикварные ружья с грубо обтесанными самодельными прикладами, остальные были вооружены мощными копьями либо помахивали суковатыми дубинами.

Предводитель – парняга лет семнадцати, поперек себя шире – оглядел камуфлированных переговорщиков и заулыбался. Грудь предводителя пересекал шрам, несколько передних зубов отсутствовали, но глаза были красивые, васильковые. Отчаянные. Интересный мальчишка, подумал Савелий. До краев переполнен дерзостью. Двигается мощно, дышит носом. Славянская круглая рожа, щеки в шелковистом пуху, и просвечивает румянец. Трепещет мясо ноздрей. В цивилизованной Москве такой парень давно бы шел по кривой дорожке, примкнул к «друзьям», валил бы ночами стебли, смеясь и наслаждаясь жизнью.

– А где Федяй? – спросил Гоша.

– Чего тебе Федяй? – небрежно спросил предводитель. – Чего Федяй, если тута сам Митяй? Говори, чего тебе до меня.

– Дело.

– Ну.

– Землю твою хотим. От оврага до поля.

– Ишь ты. – Митяй оглянулся на своих бравых спутников. – Землю.

– За это даем… – Гоша поднял руку и стал загибать пальцы, – восемь ножей, пять топоров, одну бердану и пять раз по десять больших мер повидла. Вдобавок – бабу.

– Баба – это да, – степенно произнес молодой и бросил быстрый взгляд на Илону. – У батяни был?

– Был, – ответил Гоша. – Батяня твой не дал землю. Прогнал.

– Вишь как, – презрительно произнес молодой Митяй и оперся на палицу. – Впервой ты к батяне пошел, а уж потом ко мне. Это худо. Дурак ты. Надо было впервой ко мне, а я уж с батяней – сам… Эх, дурак.

– Прости, – сокрушенно повинился Гоша.

Дикарь покачал головой:

– Батяня, он – да… Он – это.

– А ты?

– А я, – строго сказал молодой и опять посмотрел на своих полуголых соратников, – сам на сам.

Соратники приняли горделивые позы.

– Знаю, – сказал Гоша. – Овраг – твой?

– Мой.

– А поле?

– Считай, мое.

– Дай землю. Меж полем и оврагом.

Дикарь с сожалением покачал головой:

– Не. Нельзя. Не дам. Землю не дам. Она моя. По ей хожу только я. И еще – Белый Лось. А тебе – никак нельзя.

– Она твоя и есть, – ответил Гоша. – Но мы сядем на ей и будем свое делать. Смекни, брат, сколь оно хорошо. Тебе бердану. Тебе бабу. Тебе патроны, ножи, повидло. А нам – землю.

Дикарь улыбнулся и оглядел Илону. Потом винтовку. И в том и в другом случае его глаза блестели одинаково сильно.

– Бердана, – сказал он, – оно, да… И баба тоже.

Он вдруг сделал неуловимое движение и в долю мига переместился на несколько метров вперед. Указал пальцем на Смирнова. Доктор попятился, но тут же выяснилось, что юного дикаря интересует не сам доктор, а висящий на его груди автомат.

– Скоропал, – твердо произнес дикарь. – И бердана. И баба. Пять раз по десять больших мер повидла. Пять туесов патронов. Два раза по десять ножей.

– Больно шибко, – возразил Гоша.

– Ага, – весело согласился молодой Митяй и посмотрел на соратников. Те заулыбались.

– Скоропал не дам, – твердо сказал Гоша.

Митяй пожал плечами:

– Скоропала нет – земли тоже нет.

– Не могу.

– Стало быть, и я не могу.

Гоша помолчал и сунул руки в карманы.

– Что ж. До завтрева, Митяй. Завтра опять будем говорить.

– Слышь, – остановил его молодой вождь. – А две бабы?

– Две нету. Есть одна.

– Эх, – добродушно вздохнул дикарь. – Врешь. В твоей деревне четыре раза по десять баб. Все белые, все медом пахнут. Нехудые бабы.

Гоша усмехнулся:

– У меня всего много. И бабы, и скоропалы, и ножи, и кой-чего еще. Давай землю – не прогадаешь. Мы тут надолго. Ты – тоже. Думай, Митяй.

Митяй поднял лицо к небу и сощурился.

– Не люблю, – весело сказал он. – Не люблю думать.

Через мгновение дикари растворились в чаще. Ни одна ветка не шелохнулась.

– Чингачгук херов, – с сердцем произнес Глыбов, извлек флягу и отхлебнул.

– Шпана, – пробормотал Муса и сплюнул.

– Нормальный парень, – хмыкнул Гоша. – Но автомат ему давать нельзя.

– Ему надо не автомат, а подзатыльник, – сурово ответил Муса. – А вот копья у них хорошие. Мне понравились. Серьезные копья. Я даже не ожидал, что у этих папуасов будут такие копья.

– Они охотники, – пояснил Гоша. – Они этими копьями лося за пятьдесят шагов бьют. Сам видел.

Муса пренебрежительно махнул рукой и повернулся к Илоне:

– Что, милая, как тебе местные мальчики?

– Ничего, – весело отозвалась Илона. – Только воняют. И еще, тут все время что-то летает и меня кусает…

– Это называется «комары».

– Больно, между прочим. Сделай так, чтоб не кусали.

Муса кивнул:

– Попробую.

Илона поежилась:

– А где здесь туалет?

– Везде, – презрительно ответил Глыбов. – Слушайте, давайте постреляем. Зря я, что ли, из Москвы летел? Там сейчас такая тоска. Я всю неделю мечтал сюда прилететь и отвести душу…

– Нежелательно, – ответил Гоша. – Завтра договоримся окончательно, заберем землю – тогда и постреляете.

– Ну вас к черту, – раздраженно нахмурился миллионер. – Муса был прав. Надоела ваша пещерная дипломатия. Ножи, повидло, Белый Лось, Худой Петух… Вы что, всерьез решили считаться с этими неподмытыми неандертальцами? Вы, господин Деготь, представляете себе, сколько я вбухал в вашу колонию?

– Перестаньте, – подал голос доктор Смирнов. – Не надо строить из себя благодетеля. Вам рекомендовали – вы вбухали. Если бы не вбухали – уехали бы на поселение. Вместе с этой девочкой. В Сибирь или даже дальше.

– Эх, доктор, – произнес Глыбов, явно задетый за живое. – Вам хорошо. Вы у нас неприкасаемый. Любую дверь ногой открываете. Ладно, считайте, что я заткнулся. – Миллионер нагнулся, сорвал бледный цветок, понюхал и отбросил.

– А что значит «неприкасаемый»? – Илона выговорила длинное слово по слогам.

Все повернулись к ней.

– Ой, – прошептала девушка, – я что-то не то сказала, да?

Глыбов и Гоша Деготь засмеялись.

– Неприкасаемый, – дружелюбно объяснил Муса, – это такой дядя, которому никто ничего не может сделать. Видишь дядю доктора? Это особенный дядя…

Смирнов скупо улыбнулся. Муса невозмутимо продолжал:

– Однажды, давным-давно, наш дядя доктор собрал в одном детском саду самых бездарных детей страны. И стал их учить. Дети были глупые, ленивые, но дядя доктор возился с ними так, будто это гениальные дети. Он вырастил их, выучил. Дал, в общем, путевку в жизнь. Эти дети не стали учеными, инженерами, изобретателями. Они не стали летчиками, космонавтами, моряками, врачами. Все они, до одного, превратились в успешных государственных чиновников. Сделали карьеру. Три последних премьер-министра – воспитанники нашего дорогого доктора. Поэтому наш дядя доктор делает что хочет, знает все государственные тайны и ему доверяют самые рискованные и трудные дела…

– Как интересно! – с чувством воскликнула Илона. – А кто такие «премьер-министры»?

– Поехали, – перебил ее Гоша Деготь.

– Погодите. – Глыбов махнул рукой. – Сейчас поедем.

Он сдернул с плеча автомат, рванул затвор, взял на мушку ствол ближайшей сосны и выстрелил. От дерева брызнула белая щепа. Илона восторженно завизжала. Над лесом поднялись птицы.

– Савелий, – спросил доктор Смирнов, – с вами все в порядке?

– Да. Но голова кружится. Не буду я больше есть эти новые таблетки. Такой от них мрак, хоть в петлю лезь. Лучше в стебель превратиться, чем с ума сойти.

– Перестань, – грубо оборвал его Гоша Деготь. – Не для того тебя лечили, чтоб ты теперь с ума сошел. Ты выберешься, Савелий. Поедем домой. Там тебя подарок ждет. Свежий московский журнальчик. Называется «Самый-Самый».

3

Гоша прокашлялся, грубо послюнявил пальцы, развернул журнал и стал читать вслух:

– «Еще месяц назад нам казалось, что мир перевернулся. Исход китайцев, ликвидация Китайско-Сибирской Свободной Экономической Зоны, перебои с продовольствием. Сегодня ясно – это был всего лишь пролог…»

– Не изображай теледиктора, – перебила Варвара. – Читай, как говоришь. Мы поймем.

– «…всего лишь пролог. Главное – впереди. Нас ждут новые испытания. Со страной в очередной раз происходит великая метаморфоза. Источник в правительстве, пожелавший остаться неизвестным, сообщил нам, что экспертная комиссия при Академии Наук готовит официальное заявление. Гигантская грибница исчерпала свой ресурс. Трава подыхает. Сорняк, губивший нас на протяжении сорока лет, перестает расти. Это не новость. И даже не сенсация. Это финал целой эпохи. Конец старой истории мира и начало новой. Трава побеждена – но не усилиями науки, не в результате решительных мер, предпринятых властями. Траву попросту съели…»

– Годунов писал, – предположил Савелий.

– А вот и не угадал, – ответил Гоша. – Шеф-редактор теперь Валентина. Это ее колонка. Статья Годунова будет дальше.

– Читай, читай.

– «Здесь, в колонке редактора, я буду рассказывать не о том, как толпы режут и топчут стебли. Не о тротуарах, ставших зелеными от раздавленной мякоти. Не о столкновениях милиции с хорошо организованными и вооруженными бандами травоедов. Не о разгроме тайных лабораторий по очистке мякоти, занимавших целые этажи и производивших десятки тонн концентрата. Подобными сюжетами нас уже досыта накормило телевидение. Сейчас главное – понять, что нас ждет. Вопрос «кто виноват?» не так важен, как вопрос «что делать?». Ответ на вопрос «кто виноват?» давно известен. Виноват каждый. В Москву из Восточной Сибири ввозилось четыре пятых всех продуктов питания. Мы жили плодами чужого труда. Теперь нация Ломоносова и Достоевского, Чкалова и Гагарина вынуждена думать, как себя прокормить. Самый первый, беглый и поверхностный анализ событий показывает: массовое поедание мякоти стебля продолжится до тех пор, пока не будет сожран последний побег. И это вопрос нескольких месяцев. Может быть, даже недель. Что будет дальше? Власти утверждают, что голод нам не грозит. Что к концу года в Москве будет создано десять миллионов рабочих мест. Что выделены беспрецедентные суммы для закупки продовольствия за рубежом. Поверим властям. По крайней мере наш премьер-министр действует решительно. Хочется надеяться, нам хватит сил не сойти с ума, перестроить экономику, создать новое гражданское общество. Сорок лет мы жили среди стеблей, и теперь не так трудно нам будет перебороть физиологическую зависимость, как зависимость психологическую. Трава превратила нас в рабов. В спекулянтов солнечным светом. Мы сражались друг с другом за место под солнцем, мы карабкались выше и выше. Из миллиона дорог нас интересовала только та, что ведет наверх…»

– Нет, – покачал головой Савелий. – Это писал Годунов. Его стиль. Он у нас джентльмен. Пишет вместо Валентины – она только подпись ставит.

– Не важно, – отмахнулась Варвара. – Читай дальше.

– «Теперь света хватит всем. Жить на десятом этаже станет проще и выгоднее, чем на девяностом. Пора честно признаться: жить на девяностом уровне, взирать на мир с высоты птичьего полета – это был перебор. Мы не птицы, мы – люди. Нам придется спуститься с небес. Нам придется сломать подвешенный в воздухе город – он теперь не нужен. Он уже умер, он был слишком помпезный, чрезмерно сложный и дорогой. Нам незачем жить так сложно, помпезно и дорого. У нас есть земля, ее много, на ней хватит места для тысячи простых городов. Нам придется вычистить авгиевы конюшни у подножий наших башен. Возможно, разрушить сами башни. Остальное доделает солнце. Оно нас просушит. Оно поджарит все, что было сырым. Оно отучит нас от вялой жизни в тени. Оно сделает тайное явным…»

Варвара протянула руку.

– Дай, – попросила она. – Я лучше сама.

– Извини, – вежливо возразил Гоша. – Читать вслух – это моя обязанность. Врачи рекомендуют. Каждый день не менее получаса…

– К черту врачей, – ответила Варвара, отбирая журнал. – Я ничем не болею.

Савелий посмотрел на жену – злую, решительную, красивую – и вздохнул.

– Жаль, – сказал он, – Евграфыч не дождался. Он был бы рад.

– Да, – ответил Гоша.

– Надо сходить, поправить могилу.

– Завтра сходим. Вернемся от дикарей – и сходим.

– Все-таки зря он так. – Савелий поморщился. – Никого не предупредил, исчез… Как будто мы дети малые… А мы его искали, голову ломали…

Гоша пожал плечами:

– Он был старый и умный. Ему было виднее. Здесь он сразу всем объявил, что прилетел помирать. Сказал, что всегда хотел жить в Москве, а помереть в деревне.

– Смените тему, – велела Варвара.

– Да. – Гоша привстал и закрыл окно. – Ты права. Есть разговор поважнее.

Он ссутулился и хрипло зашептал, быстро переводя взгляд с Савелия на Варвару:

– Слушайте, надо что-то делать. У меня есть подозрения, что наш спонсор и благодетель Глыбов в один прекрасный момент сядет в свой красивый вертолет и помашет нам ручкой. Сбежит куда-нибудь в Парагвай. Мы останемся без еды и без энергии. Волонтеры сразу разбегутся…

– С чего ты взял, – спросила Варвара, – что Глыбов сбежит?

– Кое-что слышал. Он, когда напивается, много чего говорит. В том числе и про Парагвай. Так что, братцы, предлагаю подумать о возвращении. Нам надо назад. В Москву.

– Хочешь идти пешком? – осведомился Савелий.

– Нет, – еще тише зашептал Гоша. – Я хочу захватить вертолет.

– Еще чего, – фыркнула Варвара.

– Но пешком – тоже вариант.

Савелий грустно усмехнулся:

– Я не дойду. Я наполовину стебель.

– Ты наполовину человек, – возразила Варвара. – Прекрати. Будешь ныть – я сама тебя в землю вкопаю. По пояс. И буду поливать. Чтоб не мучился. Понял?

– Понял.

– Не ругайтесь, – попросил Гоша. – Не время. Я могу пойти один. Четыреста пятьдесят километров – за две недели дойду. Автомат возьму – и пойду. Приведу помощь.

– Бред, – покачал головой Савелий. – Не верю. У нас есть Смирнов, он влиятельный мужик. Он не допустит, чтобы колонию бросили на произвол судьбы. Да и Глыбов не такой человек…

– А он человек? – с иронией спросила Варвара. – Вдруг он тоже расчеловеченный? И напивается, чтоб не заподозрили?

– Может, и расчеловеченный, – спокойно ответил Гоша. – Никто никогда не видел его без одежды. Но чтоб вы знали: здесь, в изоляторе, находится его жена. Анжелина. Уже семь с половиной месяцев. У нее третья стадия. Корневая система, боковые побеги и прочее. Когда он прилетает – сам ходит ее поливать, каждое утро.

– Это называется «любовь», – печально произнесла Варвара.

– Это никак не называется, – перебил Гоша. – Ее мозг уже не работает. Зачем она ему? Зачем ему колония? Зачем ему, миллионеру, Москва, которая теперь ходит ходуном? Нет, ребята. Он сбежит из страны. А нам с вами пора думать своей головой. И действовать.

– Но он, – возразил Савелий, – затеял расширение территории. Переговоры с дикарями. Если б хотел сбежать…

– Если бы я хотел сбежать, – раздраженно заметил Гоша, – я бы тоже развел бурную деятельность. Для отвода глаз. Строил бы планы, затевал новые проекты. Демонстративно. Чтоб ни у кого не возникло подозрения, что я мысленно уже на другом конце глобуса… Поэтому, брат, мы с тобой сделаем так: завтра как ни в чем не бывало опять поедем к местным. Доведем до конца сделку. Обменяем землю на повидло. Пусть все думают, что меня, старшину волонтеров, волнует только судьба колонии. А я начну собирать вещички. Пора в Москву, ребята.

– Cлушай, – сказал Савелий, – ты предлагал дикарям десять больших мер повидла…

– Пять раз по десять. Пятьдесят.

– А что такое «большая мера»?

Гоша сложил ладонь ковшиком:

– Это малая мера. А вот, – он соединил обе ладони, – большая. Все просто, Савелий. Эти ребята живут очень просто и понятно. Гораздо проще и понятнее, чем мы. Годунов правильно написал: мы живем сложно и глупо. А дикари – молодцы. Живут просто и умно…

– Проще и умнее всех, – усмехнулся Савелий, – живут стебли. Они ничего не меряют. Ни большой мерой, ни малой. Они растут, и все.

– Иди к черту, – нахмурился Гоша. – Откуда знаешь? Ты пока еще не стебель.

– Мне недолго осталось.

Варвара вздохнула, сложила журнал и сильно ударила им Савелия по голове.

– Знаешь что? – крикнула она. – Ты меня не зли! Мне нельзя нервничать. Мне надоело твое нытье. «Ах, отстаньте, я стебель, мне на все наплевать…» Противно слушать! Хочешь ныть и плакать – иди к своему другу, к Полудохлому. Сядьте вдвоем где-нибудь на лавочке и плачьте. А при мне не надо.

– Хорошо, – мирно отозвался Савелий и встал. – Тогда я пошел.

– Куда? – поинтересовался Гоша Деготь.

– Искать Полудохлого.

– Иди, иди. – Варвара презрительно скривила губы. – Поищи. Он тебя поймет. И пожалеет. Я тебе не говорила, что помню его еще по Москве? Он жил в одной башне с моими родителями. Богатый человек, бизнесмен. Хочешь, я тебе про него расскажу?

– Нет, – искренне ответил Савелий. – Не хочу.

– А я все равно расскажу. Твой Полудохлый всегда был растением. Всю жизнь только жрал, спал и загорал. Больше ничего не делал.

– Он работал, – возразил Савелий.

– Нет. Он не работал. Он других заставлял. Пинал, подгонял… Неудобных увольнял, нанимал удобных… Послушных, бессловесных… Это не работа. Так что теперь ему в стебли зеленые – прямая дорога. Но ты же не такой!

– А какой? – Савелий не смотрел на жену.

– Слушайте, – перебил Гоша. – Если вам надо поругаться, я выйду. Но нам надо решать насчет Москвы…

– Нет, – возразил Савелий. – Останься. Лучше выйду я. Сегодня моя женщина не в духе. А насчет Москвы…

– Может, я и не в духе, – перебила Варвара, – зато дух – во мне. А в тебе его нет. Ты был созидателем, Савелий. Ты делал. Изобретал. Придумывал. Ты никогда не станешь растением. Запомни. И сын твой родится не зеленым уродцем, а нормальным здоровым ребенком. А теперь иди. Если хочешь.

Она была большая, круглая, она светилась предчувствием материнства. Она ничего не боялась – ни Бога, ни черта, ни беспорядков в Москве – и упреки произносила, словно читала хорошие лирические стихи: нараспев, блестя глазами, с умной полуулыбкой. Может быть, проецировала мужа на сына, подсознательно тренировала интонации.

Савелий хотел извиниться, дотронуться, погладить ее по голове, вместо этого пнул ногой дверь, вышел в ночь, переживая гнев, досаду и прочие несвойственные растениям эмоции.

Уходить, правда, очень не хотелось. В домике жены пахло едой. Час назад Варвара варила мясо. Курицу варила. Пахло супом. Варвара редко ходила в столовую, готовила сама: утверждала, что это ее успокаивает, помогает держаться. Пока читали журнал, Савелий с удовольствием вдыхал запах живого существа, убитого, сваренного и съеденного другим живым существом, и осторожно размышлял о выздоровлении.

Судя по всему, новое чудо-лекарство действовало. По сложившейся за долгие месяцы привычке он думал про себя как про растение – но апатия отступила, нервы жаждали возбуждения, мускулы напрягались сами собой, и мысль о куске горячего мяса не шла из головы.

Он спрыгнул с крыльца, вдохнул влажный воздух.

Хорошо бы действительно вернуться в Москву. Там горячее мясо, там драка, там страсти. Там жизнь. Надо возвращаться. Человеком или стеблем зеленым – не важно. Пешком, на вертолете, любым способом. Господи, какой из меня стебель! Я человек, я хищник из хищников. Надо вернуться, да. Обнять старого пьяницу Годунова. Рассказать ему о секретном поселке в лесной глуши. Потом вместе с ним (и Филиппка прихватить) найти Пружинова, из-под земли достать, открутить голову и язык вырвать. И забыть про гада навсегда. И заняться делом. Рвануть зубами мясо событий. Написать статью. Опубликовать тиражом сто тыщ. Найти короткие и точные слова, не длиннее четырехсложных. Убедить людей: пусть перестанут есть то, что растет без их участия, а едят только то, что выращено в поте лица.

Кто придумал жрать мякоть – тот глупец. Зачем жрать мягкое, если ты рожден, чтобы грызть, терзать, глодать и рвать на куски? Зачем покупать из-под полы таблетку счастья, если счастье – вот оно, даром, сколько хочешь, – только положи ладонь на живот своей беременной жены…

Поселок не спал. Отовсюду слышались возбужденные возгласы, ругань и смех. В нескольких местах жгли костерки, метались тени, темноту чертили огоньки сигарет. Кто-то хрипло пел, кого-то тошнило, кто-то громко и косноязычно провозглашал, как хорошо было бы закинуться сейчас восьмым номером или лучше девятым напоследок, чтобы запомнить навсегда. Ему запальчиво возражали в том смысле, что вредно кушать слишком много сладкого.

И не только сладкого, добавил про себя Савелий, обходя стороной место дискуссии, слишком много кушать вообще вредно. И мягкого, и твердого. И мяса, и таблеток счастья.

Виноват не тот, кто пробует новое, а тот, кто уверяет, что счастье можно сгустить в таблетку. Не тот преступник, кто первый вкусил от стебля. А тот, кто решил очищать и концентрировать.

Им ведь все равно, где брать сырье. Не будет гигантских зеленых стеблей – они отыщут что-нибудь другое. Они знают, что спрос на сладкое есть всегда. Они хорошо понимают: человек не способен устоять, если искусить его радостью в чистом виде, – схватит и сожрет и забудет, что в природе нет ничего в чистом виде.

«Пора в Москву, – повторил себе Савелий. – Хватит сидеть в лесу, в комфортабельном дендрарии, мне больше нечего здесь делать».

В Священной Тетради – он дословно помнил – про это было написано так:

«Если нечто неведомое прорастает рядом с тобой или сквозь тебя, Ѓ\ не спеши вкусить от этого. А если вкусил, Ѓ\ не спеши объявлять это медом. Это может быть яд. Но и ядом не объявляй Ѓ\ это может быть одновременно и отрава, и амброзия. Все зависит от величины твоего желания.

Чем больше вкушаешь меда сладкого Ѓ\ тем бо2льшим ядом становится мед. И кто пожелает сожрать весь мед этого мира Ѓ\ тот кончит тем, что будет жрать весь его яд».

4

Вечера здесь были прохладные, медленные. В полночь мрак густел до такого состояния, когда его, протянув руку, можно было почти потрогать, как пугливое животное. На крыльце каждого домика горел фонарь, но за пределами освещенного пространства шевелилась влажная фиолетовая неизвестность.

В столовой волонтеры пили водку. Пахло пригорелой кашей.

Савелий не боялся темноты и тем более леса. Он чувствовал прилив сил. Ноги шли сами собой. От земли исходило тепло. Очень хотелось снять ботинки.

У опушки его окликнул Муса.

– Ты бы тут не бродил, – посоветовал он.

Рядом появился Глыбов: камуфлированный, нетрезвый, с автоматом наперевес. Шумно дышащий старым (вчера выпитым) и новым (выпитым сегодня) алкоголем миллионер мало походил на развязного мясистого атлета, когда-то снисходительно отвечавшего на вопросы журналиста Савелия Герца посреди пронизанной солнцем московской резиденции. Продавец солнца сильно похудел, отпустил бороду, по делу и без дела сквернословил и оглушительно сморкался, зажав пальцем одну ноздрю. Он напоминал мелкого жулика, который утаил общую добычу и точно знает, что завтра подельники побьют его ногами. Вспоминая прежнего Глыбова, Савелий смотрел на нынешнего и думал, который из них настоящий. Если люди становятся самими собой только в минуты испытаний – тогда выходит, что комфорт и благополучие противопоказаны им; тогда выходит, что правы те, кто живет по принципу «чем хуже, тем лучше». Если испытания делают людей людьми – значит, людям нужны в первую очередь испытания, а потом все остальное.

Небо было беззвездным.

«Тучи, – подумал Савелий. – Будет дождь. Это хорошо».

– За нами наблюдают, – вполголоса сообщил Муса, глядя в чащу. – Весь вечер. Вижу минимум двоих. Вон у той сосны.

Савелий попытался всмотреться в темноту, ничего не увидел.

– Обычно они не подходят так близко, – сказал Муса. – А сейчас стоят и глазеют. Не стесняются.

– Ну и пусть, – пожал плечами Савелий.

– Как думаешь, чего они хотят?

Савелий подумал и предположил:

– Сегодня в поселке очень шумно. Вот они и пришли. Узнать, в чем дело.

– Значит, – спросил Муса, – вчера было не так шумно?

– Нет. Вчера было тихо. Во-первых, не было вас…

Муса усмехнулся:

– А во-вторых?

– Во-вторых, вы привезли из Москвы новости. Сейчас их обсуждают.

– Ты имеешь в виду новости насчет травы?

– Да.

Глыбов сплюнул:

– С травой в Москве пока ничего не ясно.

– По-моему, – возразил Савелий, – уже все ясно. Трава подыхает. Волонтеры возбуждены. Кое-кто празднует. Пьянство, музыка. Дикари забеспокоились и прислали разведчиков.

Миллионер опять сплюнул.

– А я не люблю, – сказал он, – когда за мной наблюдают. Мне этого в Москве хватало. Две видеокамеры на кубический метр пространства! Стоило лететь за пятьсот километров, чтобы поиметь то же самое. Здесь что, дикий лес или проект «Соседи»?

– Ладно, – произнес Муса. – Пусть смотрят. Пойдем спать. Завтра много дел.

– Сейчас пойдем, – пробормотал Глыбов и шагнул вперед. Толкнув Савелия плечом, он передернул затвор и грубо выкрикнул: – Алло! Граждане индейцы! Выходи, кто смелый! Мы с вами одной крови!

Муса тихо засмеялся.

– Господа маугли! – хрипло продолжал миллионер. – Скоро мы вас подвинем! Привезем сто тыщ городских бездельников – будете учить их репку сажать и рыбу ловить! Кончился наш город! Как Атлантида утонула в океане, так Москва тонет в собственном жире. Выходите, поговорим. Цивилизация погибла. История окончена. Возьмите меня к себе. Я сильный. Я вам пригожусь. Прошу принять в ряды племени Белого Лося! Не то я собственное племя организую. Племя пожирателей зеленой мякоти! Давай выходи! Мы вас видим! Мы про вас знаем!

Дикари, естественно, не вышли. Если бы Савелий был дикарем, он бы тоже не вышел.

– Давай выходи! – заорал Глыбов, передергивая затвор. – Хули в кустах гаситесь?! Я Петя Глыбов, я свой первый стебель в тринадцать лет завалил! Я из плесени вылез, я на седьмом этаже рожден! Выходи, кто смелый! Ножи, топоры, повидло – тоже мне, хозяева! Всем головы поотрываю! Как спрыгнули с ветки, так и назад запрыгнете! Раздавлю, уничтожу, сто раз куплю и продам!

– Хватит, – примирительно произнес Муса. – Никто не выйдет.

– А тогда пусть валят отсюда! Слышь, команчи хуевы! Давай, валите к себе, в норы! По щелям забейтесь и тихо сидите! Раздавлю! Подо мной вся Москва была, и вы подо мной будете!

Глыбов поднял автомат и выстрелил в небо. Со стороны столовой, где сейчас коротали вечер волонтеры, послышался женский визг.

– Э! – досадливо сказал Муса.

Глыбов подождал.

– Или выходи, – крикнул он, – или проваливай! Считаю до трех! А то оставим без повидла!

Сейчас начнет стрелять, подумал Савелий. И он будет стрелять не в небо. Он будет стрелять в лес.

Нетрезвый миллионер перехватил оружие, собираясь выпустить очередь от живота. Автомат выплюнул оранжевое пламя. Савелий прыгнул, изумившись собственной ловкости. Ухватил дуло, рванул от себя и вверх; пули ушли в листву. Эхо выстрелов прокатилось от одного края неба до другого края, как бильярдный шар от борта к борту. Ладонь обожгло. Изумленный Глыбов зарычал, оттолкнул Савелия, грубо ударил ногой в живот. Савелий споткнулся о корень, упал, тут же вскочил, сжал кулаки, от всей души дал сдачи, попал в живот и скулу. Миллионер оказался крепким мужчиной и лишь едва пошатнулся. Темнота скрыла его намерения и выражение лица – очевидно, Муса быстро среагировал, удержал, оттащил, помешал миллионеровой ярости развиться во что-то худшее. Может быть, Глыбов застрелил бы Савелия. Или сильно избил. Или, наоборот, Савелий искалечил бы миллионера. Или оба, вцепившись друг в друга, покатились бы по мокрой траве.

Миг – и оба успокоились, Савелий разогнулся, опустил руки. Почувствовал сожаление. Он бы ударил еще раз. Или четыре раза.

– Э! – прогудел Муса. – Хватит, хватит.

– Гляди-ка, – сквозь зубы процедил Глыбов, рыком предплечья освобождаясь из объятий своего спутника, – наш стебель проявил активность! Что, жалко зеленых собратьев? Одно дерево защищает другое дерево?

– Я не дерево, – отрезал Савелий.

– Хватит, – повторил Муса.

– Деревья ни при чем, – выдохнул Савелий. – В лесу живут люди.

– А я? – прорычал миллионер. – Я тебе не человек?

– Вот и веди себя по-человечески.

Потом послышался еще чей-то голос, по лицам забегал луч фонаря. Глыбов отшагнул, отвернулся, из него словно вышел воздух. Он стал ругаться в голос и даже, кажется, всхлипывать.

– Вы с ума сошли! – воскликнул владелец фонаря. – Что происходит?

– Все в порядке, доктор, – ответил Муса.

– Зачем вы ударили больного?

– Я не больной, – подал голос Савелий. – Еще неизвестно, кто тут больной. Здесь нельзя стрелять в лес. Можно попасть в людей.

– А кто стрелял?

– Никто, – глухо ответил Глыбов. – Случайность. Неосторожное обращение с оружием. Между прочим, доктор, вам известно, что колония окружена? Неандертальцы смотрят из-за каждого куста.

– Это их кусты, – спокойно сказал Смирнов. – Пусть смотрят.

– Ах вот как.

– Да. Именно так. Савелий прав – стрелять нельзя. Им нельзя делать ничего плохого.

– Вы их еще в Красную книгу занесите!

– Послушайте, мы этим людям должны.

Глыбов нервно рассмеялся:

– Я никому ничего не должен.

– Нет, – возразил Смирнов. – Должны. Мы все им должны. Именно по нашей вине они живут как дикари.

– По нашей вине? – презрительно уточнил миллионер.

– Они живут в той же стране, что и мы с вами. Они говорят на том же языке.

– А я тут при чем?

– Если хотите – оставайтесь ни при чем.

Муса что-то прошептал, не по-русски. Смирнов вздохнул и новым, тяжелым голосом произнес:

– Формально я здесь первое лицо. Руководитель. Я прошу всех разойтись. И впредь соблюдать дисциплину. Я и так с трудом ее поддерживаю. Сами знаете, что тут за публика. Жулье, картежники, пробы негде ставить… А когда прилетаете вы, с вашими автоматами, – начинается полный хаос… Не разлагайте коллектив. Больше никакой стрельбы. Вам ясно, Глыбов?

Лицо миллионера в желтом свете фонаря выглядело совершенно безумным.

– Вы правы, доктор, – медленно произнес он. – Конечно. Никаких проблем. Будем всех любить и жалеть. Все люди братья и так далее…

– Хотите, я сделаю вам укол? Сразу успокоитесь.

Глыбов пнул ближайший куст.

– Идите вы к черту с вашими уколами! Кому и когда помогли ваши уколы? Вы обещали, что спасете мою жену! А сами переживаете за дикарей! Почему вы сейчас здесь? Почему не рядом с ней? Я валялся у вас в ногах! Умолял! Все, что угодно! Любые деньги! Верните мне ее, мне нет без нее жизни, мне дышать нечем… Вся ваша наука не может спасти одну-единственную женщину… Все было ради нее! Бизнес, солярии, девяносто пятый этаж – все, все! А теперь вы тут, а она…

– Я сделаю все, что в моих силах. Прошу вас, успокойтесь.

Глыбов отшвырнул автомат, побрел прочь.

– Муса, – попросил Смирнов, – приглядите за ним.

– А вы, – вежливо сказал Муса, – больше не пускайте его в изолятор.

Смирнов фыркнул:

– Слушайте, это его жена. И его изолятор. Вся колония – его собственность. Как вы себе это представляете?

– Я просто предложил.

– Прошу вас, завтра же вечером – улетайте.

– Хорошо, – спокойно ответил Муса, поднимая брошенное оружие.

– А ты, Савелий, пойдешь со мной. Я тебя осмотрю.

Домик Смирнова изнутри смахивал на монашескую келью. Савелий огляделся:

– Вы, доктор, наверное, себя не любите.

Смирнов присел за крошечный узкий столик, пожал плечами:

– Почему не люблю? Люблю. Но скажем так, не слишком сильно. Что у вас с Глыбовым? Конфликт?

– Никакого конфликта. Он хотел стрелять. Я ему помешал.

Смирнов кивнул, изучил Савелия с ног до головы.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как я себя чувствую? Кстати, очень неплохо. Спать не хочется. Голова ясная. Бодрость. Наверное, новые таблетки действительно дают эффект…

– Ага, – сказал Смирнов. – Странные ощущения в ногах?

– Есть немного.

– Возбуждение? Кулаки чешутся? Хочется подраться?

– Угадали. А что такое?

– Ничего. Так, спросил на всякий случай… Глыбов ударил тебя?

– Пустяки. Забудьте. – Савелий с удовольствием потянулся и посмотрел в выцветшие глаза собеседника. – Лучше скажите, что с нами будет. Ходят слухи, будто наш миллионер перестанет нас содержать. Подхватит свои денежки и эмигрирует. В Москве ему нечего делать. Москва перестала быть городом, удобным для жизни.

Смирнов повернул свой табурет, сел боком к столу. Морщась, осторожно вытянул ноги. Савелий вспомнил: точно такой же колченогий табурет стоял в московском жилище доктора. Сиденье размером не более тетрадного листа.

– Москва, – произнес Смирнов, – всегда была такой.

– А как насчет травы? Неужели с ней покончено?

– Очень может быть.

– Тогда Москве конец.

Смирнов покачал головой:

– С Москвой ничего не случится. Никогда. Москва – вечный город. Подумаешь, трава… Мне, Савелий, девяносто лет. Я вырос в Москве. Я ее люблю. Я помню настоящую старую Москву. Особнячки, дворики. Бульвары. Идешь по улице – шум, грохот, машины несутся. Свернул за угол – а там тишина, переулочек, какой-нибудь Денежный или Староконюшенный, тут же хочется прилечь, подремать… Тот город как будто ходил за тобой, чтоб в нужный момент мягкую подушечку под голову подложить… Потом все разрушили. Не знаю, кто и зачем изобрел эти башни, железобетонные пенисы, эрегированную архитектуру… В общем, не важно. – Смирнов вздохнул. – Не волнуйся, Глыбов никуда не сбежит. Его просто не выпустят. Раньше такие, как он, убегали в Лондон, а теперь англичане с каждого русского туриста справку требуют. О том, что у него денег нет. Богатым визу не дают. Что касается травы… Конечно, если грибница действительно истощилась, в скором времени все изменится. Мы получим тридцать миллионов люмпенов с необратимо поврежденной психикой. Это будут люди, навсегда потерянные для общества. Они до самой смерти не забудут ощущения, которые им дарила мякоть стебля. Их ждет унылая тяжелая работа, плохая однообразная пища. Их нельзя будет воодушевить, организовать, призвать к терпению. Они станут непрерывно отравлять себя воспоминаниями о комфортном прошлом. О временах, когда китайцы работали, а русские имели радость в чистом виде… Может быть, их придется вывозить на периферию, создавать трудовые коммуны наподобие старинных израильских киббуцев. Заставлять возделывать землю. Учить труду. Понемногу превращать плебс в полноценных людей… Будет тяжело. Но мы не погибнем. Мы триста лет под татарами сидели. Нас поляки жгли, и Наполеон, и Гитлер. Нас товарищ Сталин в лагеря сажал. Весь мир был у нас в долгу и над нами же издевался. Что нам эта трава? Пустяк. Выберемся. Мы всегда были и всегда будем…

– Согласен, – решительно кивнул Савелий. – Слушайте, доктор… У меня такое ощущение, что я излечился.

Смирнов спокойно кивнул.

– Я хочу назад, – продолжал Савелий. – В город. Глупо сидеть в лесу, когда там заваривается такая каша. В конце концов, я журналист… Отправьте меня обратно.

– А Варвара?

– Варвара – моя жена. Она меня любит. И во всем поддерживает. Я дождусь, когда она родит, и вылечу первым же вертолетом. Я хочу действовать. Я не люмпен и не ищу от жизни одной только радости.

– Что ж, – Смирнов озабоченно задвигал по столу карандаши и блокноты, – это хорошо. Ты молодец. Говоришь, помолодел?

– Да.

– Тебе хочется бегать, прыгать, у тебя хорошее настроение, ты готов свернуть горы?

– Именно так.

– А кушать хочется? Аппетит есть?

Савелий подумал.

– Не то чтобы аппетит… Но если пахнет едой – мне это приятно. Пить хочется, да. Наверное, остаточное явление…

Смирнов встал, неторопливо поправил лямки поношенного комбинезона.

– Давай-ка… – он помолчал, – измерим твой рост.

– Вы думаете, я…

– Никто пока ничего не думает. Вы, журналисты, всегда спешите с выводами. Вставай сюда и выпрями спину.

Пока Смирнов проделывал необходимые манипуляции, пока изучал файл с историей болезни, Савелий подавленно молчал. Бодрость куда-то делась. Как и желание свернуть горы.

– Что там, доктор?

Смирнов поджал тонкие губы.

– Как тебе сказать…

– Говорите как есть.

– Знаешь, Савелий… Сейчас я тебе ничего не скажу. Завтра твой лечащий врач сделает повторный обмер, тогда и сделаем выводы.

– Завтра, – мрачно напомнил Савелий, – мы с вами едем в лес. К местным. Менять землю на повидло.

– Ну, тебя никто не заставляет. Останься в поселке. Побудь с женой. Отдохни.

– От чего? Я не устал. Я поеду вместе со всеми.

– Хорошо. Поедешь.

– Сколько я прибавил?

– Почти два сантиметра. Но ты пока не переживай…

– Я не переживаю.

– Надо тщательно обмерить пальцы на ногах, тогда будет ясно.

– Значит, прилив сил, бодрость и прочее – симптомы второй стадии?

Смирнов кивнул:

– Их путают с признаками выздоровления. На самом деле мы имеем временное улучшение самочувствия непосредственно перед началом периода деформации костных тканей. Извини, Савелий. Мне очень неприятно говорить это именно тебе…

– Ничего. – Савелий сглотнул горькую слюну. – Переживу.

– Не забудь принять лекарство.

– Приму. Только зачем? Если началась вторая стадия…

Доктор положил на его плечо легкую ладонь:

– А ты не думай зачем. Просто прими, и все. Ты знаешь, что в одной из колоний зафиксирован случай полноценного выздоровления? У женщины была четко выраженная первая стадия. Апатия, тяга к неподвижности, изменение цвета кожного пигмента. Но она излечилась.

Савелий улыбнулся:

– Прошу вас, доктор, не надо. Вы не умеете врать. Рассказывайте сказки кому-нибудь другому. Полудохлому, например. Он вас любит. Он вам верит.

– И ты верь. Случай выздоровления действительно был. Правда, только один. Но мы очень рады. Главное, прецедент есть. Мы связываем его факт с прекращением роста грибницы. Возможно, между взрослыми стеблями и зараженными травоедами существует связь. Так сказать, на тонком уровне… Так что, друг мой, для тебя еще не все потеряно.

– А для тех, кто в изоляторе?

– Не знаю. Но мы намерены вытащить всех. Любой ценой.

– «Мы», – повторил Савелий. – Слушайте, доктор, вы все время говорите о себе: «мы». Сколько вас знаю, вы всегда ведете себя так, словно за вами стоит некая сила. Тайный орден. Кто вы такой? Тамплиер? Масон?

– Масон? – Смирнов улыбнулся. – Я не масон, Савелий. Я принадлежу к другому ордену. Более многочисленному и благородному. Это крупнейшая и самая влиятельная неформальная организация в истории человечества. Мы хитрые и крепкие, и мы непобедимы… – Доктор сделался печален, собственная непобедимость его явно не радовала. – Мы гораздо сильнее, чем все розенкрейцеры и тамплиеры. По сравнению с нами масоны – маленькая декоративная секта. Наш масштаб – огромен. Наша история уходит корнями в глубь веков. Мы повелеваем умами. Мы творим историю, делаем политику и культуру. Мы казним царей, устраиваем революции, создаем ракеты, бомбы и лекарства от всех болезней. Мы везде, и мы всесильны.

– И кто же вы такой?

– Я – русский интеллигент, – сказал Смирнов. – Как и ты. Так что верь мне, Савелий. И не только мне. Верь себе. Верь своей жене. Своим товарищам. Верь. Я говорю про себя «мы», чтобы ты верил: таких, как я, много… Каждый человек должен понимать: если с ним случится беда, к нему придут и ему помогут. И придут – многие. Это очень важно – верить в то, что придут МНОГИЕ. Хороших людей вообще больше, чем кажется. Ты тоже хороший человек, Савелий. Верь в это.

– Постараюсь.

– Честно говоря, я немного зол на тебя. С самого первого дня, как ты приехал сюда, я вижу тебя унылым. А я на тебя рассчитывал. В Москве ты управлял журналом. Был лидером. Здесь я жду от тебя того же. Забудь об унынии. Мы люди, и мы будем подпитывать друг друга верой и надеждой. Я верю и надеюсь, и я сделаю все, чтоб ты тоже верил и надеялся. Иначе какие мы тогда люди?

Савелий кивнул и сразу понял, что выглядит более унылым, чем когда-либо.

– Гоша Деготь, твой товарищ, говорит, что ты опустил руки, – продолжал доктор, – и всем заявляешь, будто ты наполовину стебель. Так нельзя. Ты – человек. Ты всегда им был и им останешься. Даже если человеческого в тебе останется доля процента. Кончики ногтей. А теперь иди. Не думай о том, какая у тебя стадия. Найди своего товарища Гошу и помоги ему угомонить эту пьяную банду. Если что – зовите меня.

5

Дождь шел с вечера, к утру ослабел, но не перестал. Сеял. После получаса езды сквозь лес вездеход до крыши облепило хвоей, мокрыми листьями, комьями глины. Со стороны машина выглядела очень внушительно, как свидетельство всесилия технологической цивилизации.

Чащоба гудела. Покачивались обвисшие под тяжестью воды еловые лапы. С ветвей срывались тяжелые капли, ударяли по голове, по плечам. Савелий быстро вымок. Как человеку, ему было неприятно, но он только наполовину был человек. Как начинающий стебель он наслаждался обильной влагой и с превосходством смотрел на спутников.

Муса и Гоша Деготь не обращали на непогоду никакого внимания, зато Глыбов с мокрой бородой выглядел жалко. Невыспавшийся, мрачный, миллионер распространял резкий запах одеколона и поминутно отхлебывал из бутыли «Байкал-дабл-премиум-люкс». Вчерашнюю драку и пальбу, а также собственную истерику он словно забыл. Глаза, конечно, не прятал, но в сторону Савелия ни разу не посмотрел. Как человеку, Савелию было наплевать. Как стеблю зеленому – тем более.

Бывший шеф-редактор все прислушивался к себе, пытался прочувствовать подробности, связанные с наступлением второй стадии расчеловечивания. Пока помогал Смирнову и Гоше выбить траву посреди поляны, пока расстилал брезент – думал о том, что он, судя по всему, единственный на планете журналист, переживающий мутацию, единственный гомо флорус, способный складывать слова во фразы, и его долг – записать все подробно, в назидание прочим. Пока голова способна думать, пока руки не превратились в ветви.

«Сегодня же начну», – твердо пообещал себе Савелий.

Брезент сразу намок, приобрел бурый цвет, но дождь понемногу уставал, и сквозь прорехи в серых облаках то и дело проливался свет прозрачный. Полированная сталь ножей и топоров отражала пронзительную небесную синеву.

Сверкали лезвия и клейма. Сделано в Китае. Сделано в Китае. Сделано в Китае.

Им не пришлось долго ждать. Дикари не знали часов, жили от утра до вечера, но на встречу не опоздали. Лес был их дом. Разумеется, они почувствовали появление чужаков на расстоянии многих километров. Вдруг Савелий ощутил на себе взгляды многих внимательных глаз – из зеленой сельвы проявились мокрые полуголые тела. Сдвинутые брови, спутанные волосы до плеч, на чреслах тряпье, колени, локти, плечи – в ссадинах.

Муса вдруг положил ладонь на плечо Савелия.

– Что-то не так, – тихо сказал он.

– В каком смысле? – спросил Смирнов.

Глядя себе под ноги, Муса озабоченно сообщил:

– Их слишком много. Человек тридцать. Может, и больше. Они окружили всю поляну.

– Еще бы, – презрительно пробормотал Глыбов. – Повидло, ножи, топоры, девка… Команчи заявились всем табором. Мы уедем, и у них начнется пир горой. Большой дележ.

Молодой Митяй казался еще более веселым, нежели вчера. Дождь, по всей видимости, никак его не беспокоил.

– Утречка доброго, – торжественно произнес Гоша.

– И тебе, – ответил дикарь и оглядел выложенные в ряд презенты.

«Сейчас спросит насчет автомата», – подумал Савелий.

Дождь сильно смущал бывшего шеф-редактора. Под дождем лучше быть стеблем зеленым, нежели человеком. Под дождем стебель счастлив, а человек грустит и мается. Человеком быть хорошо, если есть теплый сухой дом. А выйди за порог – и сразу позавидуешь и зверю мохнатому, и стеблю зеленому.

Дождь напомнил Савелию о преимуществах растительного существования, и процесс переговоров не вызвал в нем никакого интереса. Ножи, цинки с патронами, контейнеры с повидлом, ухмылки, горящие взгляды лесных людей – чепуха, скука. Людоедская суета. Дождь гораздо интереснее. Скоро он кончится, и желтая звезда обрушит свою благодать, и пойдет теплый пар – сначала от высыхающих верхушек, потом от изумрудного подлеска, а потом и от земли, укрытой ковром из мхов и еловых игл. Насытится водой воздух, мир станет сырым и ярко-зеленым, как первозданный Эдем до момента вхождения в его пределы первого двуногого прямоходящего.

Тем временем Митяй довольно щурил бедовые глаза, пробуя пальцем лезвия, заблаговременно наточенные Гошей Дегтем до бритвенной остроты.

– Не худое добро.

– А то, – отвечал Гоша.

– Патронов мало.

– Тебе, Митяй, патронов всегда мало.

– Добавь патронов.

– Нету больше.

– Врешь. У тебя все есть.

– Не забижай. Ты меня знаешь. Я не врал, не вру и не буду. Нету патронов.

– А зажигалу дашь?

– Не дам. Я тебе восемь дней как давал зажигалу.

– Она уже не зажигает.

– Правильно, Митяй. Кончилась, вот и не зажигает. Выбрось.

– Меня батяня учил ничего не выбрасывать.

– Правильно учил.

– Батяня, он – да. Худого не скажет.

– А про наш уговор знает?

– Считай, знает. Хошь – иди к батяне, спроси.

– Нет, Митяй. Не хочу к батяне. Мы лучше с тобой.

Гоша отвечал на реплики дикаря грубовато, но подобострастно. Савелию показалось, что он переигрывает. Странно, но и дикарь тоже как бы немного исполнял роль пещерного человека – по его взглядам, нет-нет бросаемым на своих волосатых соратников, было заметно, что немытый богатырь лукавит и чего-то ждет. Соратники – кто с дрекольем, кто с ружьем – оживленно переминались, перемигивались, но колонистов держали в поле зрения. Савелий посмотрел на Мусу: старый сибирский партизан был напряжен и держал оружие наготове.

Дождь слабел. Глыбов зевнул и стал изучать ногти.

Про автомат не говорили. Про Илону – тоже. Ее, сладко спящую, завернутую в одеяло, Муса утром отнес на руках, устроил в багажнике, сейчас она спала.

Молодой Митяй, взвешивая в руке каждый предмет, перебрасывал его приятелю, тот – второму, в конце концов добро бесследно исчезало в зарослях. До повидла добрались в последнюю очередь. Митяй запустил нечистый палец, облизал, засмеялся. Сделал знак: из кустов вынесли жбан, накрытый мятой алюминиевой крышкой.

– Местный алкоголь, – шепотом объяснил Гоша. – Каждому надо выпить по глотку.

– Еще чего, – брезгливо возразил Глыбов.

– Не волнуйтесь. Экологически чистая вещь. Вам понравится.

Тем временем юный вождь уже зачерпывал медовуху берестяным ковшом. Выпрямился, через плечо бросил взгляд на спутников.

– Земля – моя, – с расстановкой провозгласил он и значительно посмотрел в глаза каждому делегату. – Все, что на ей, – мое. Все, что в ей, – тоже мое. Ходи по ей, свое делай – а помни, по чьей земле ходишь. А забудешь – придет Белый Лось и топтать тебя будет. Пока совсем не затопчет.

Он отхлебнул из ковша, вручил Гоше. Серьезный Гоша пригубил, передал доктору. Тот – Мусе.

Когда Муса протянул руку, из леса прилетело копье, ударило его в спину, меж лопаток, пробило насквозь. Хрустнули переламываемые кости. Муса издал горловой звук и упал в брезент, подбородком вперед.

Рядом рухнул Глыбов.

В Гошу Дегтя воткнулось сразу три копья. Может быть, его особенно спешили умертвить. Он был почти друг, он был свой, а своих, судя по всему, здесь не жалели.

Безоружного доктора зарезал Митяй – подскочил и ударил ножом в живот. Как и Савелий, доктор ничего не успел сделать, только вскрикнул. Свободной рукой дикарь зажал ему рот, а потом, немного подсев, силой предплечья поднял нанизанного на клинок человека в воздух, чтоб глубже вошло и вернее получилось.

Пятачок вокруг вездехода наполнился обнаженными фигурами. Всем лежащим деловито разбили дубинами головы. Наклонялись, смотрели – готов или еще дышит? – опять били, с размаху. Сквозь шум дождя доносились спокойные реплики: «сюды», «погодь», «щас». Поляна едва вместила всех бойцов, но Савелия не тронули и даже не прикоснулись. Потом его ноги ослабели, он сел на мокрое, прислонился спиной к колесу вездехода. Смотрел, как Митяй обтирает лезвие пучком травы и поднимает на него ярко-синие глаза.

С мертвых тут же стали срывать одежду. У Глыбова оказался жирный живот. А на спине и плечах – зеленые, неправильной формы, пятна. Над ним нагибались, рассматривали.

– Порченый.

Обнаженные тела городских людей по контрасту с мощными, поджарыми, рукастыми дикарями смотрелись жалко.

Митяй присел перед Савелием, спросил весело:

– Баба где?

– Бабы нет, – хрипло соврал Савелий.

Он точно знал, что местные побоятся лезть в вездеход. Просто не сообразят, как открываются двери. Главное, чтобы Илона не закричала, не стала колотить изнутри по стеклам.

– Нет бабы, – повторил он. – Она… хворая.

– Ага. – Дикарь поднял нож и быстрым движением рассек Савелию щеку. – Не врешь?

– Нет, – твердо произнес Савелий и через плечо молодого Митяя увидел, как на поляну под руки выводят старого Митяя.

Завернутый в мех старец шел очень медленно, с двух сторон поддерживаемый бородатыми ординарцами. Тяжело переставлял ноги в огромных, изъеденных молью валенках. Воины примолкли, торопливо расступились. С их дубин обильно текло ярко-красное. Старик внимательно осмотрел окровавленные тела, пошевелил бровями, взглянул на сына. Тот ухмылялся. К Савелию подскочили, железными пальцами схватили за волосы, за локти, рванули, поволокли. Он застонал от боли, но его ударили в живот, выбили дыхание. Несколько секунд он хрипел, зажмурив глаза, а когда открыл – увидел прямо перед носом валенки и даже распознал их кислый запах.

Глядя сверху вниз, патриарх вздохнул и объявил:

– Тебя не убьем.

Вдруг Савелий решил схватить его за ноги, повалить, вцепиться в горло. Пока в спину будут вонзать лезвия, пока будут ломать дубинами затылок, он успеет покончить со стариком, и самому умирать будет уже не так обидно. Но потом он вспомнил, что его судьба – превратиться в стебель зеленый, а растения не мстят за собратьев.

– Садись в свои железные санки, – продолжал старик. – Возвертайся до своих. Расскажи, чего тута было. А кто не поймет, тем по новой расскажи. И мои слова передай. Пускай все, сколько вас есть, уходят отсюдова. Тута все наше, а вашего ничего нету. И не будет. Не уйдете – всех убьем. Уйдете и возвернетесь – тоже всех убьем. Понял меня?

Ногой, обмотанной в смрадную сыромятную портянку, Савелия пнули в пах. Старик терпеливо подождал, пока пленник перестанет кричать.

– Мне, – продолжил он, – отец говорил, что далече отсюдова стоит город большой, где все есть. Знаю, что вы оттудова пришли. Из города, где все есть. Зачем пришли – не знаю и у тебя не спрошу. Ты все равно не скажешь. Потому как сам не знаешь. По глазам вижу. Только тута вам жизни не будет. Вы злые и порченые. Вы своих баб готовы на сторону отдать, чтоб свои беды исправить. Видать, крепко вас Худой Петух в жопу клюнул. Правду говорят: у кого все есть, тот еще больше хочет. Иди до своей деревни, скажи слова старого Митяя и сына его: пускай Худой Петух заберет вас всех обратно. Туда, где все есть, но толку нет. А по своим друзьям не плачь. Их Белый Лось растоптал, иначе никак было. А бабу свою белую никому не отдавай, себе оставь.

Валенки исчезли из поля зрения. Когда Савелий поднялся на ноги, поляна была пуста. Только в центре ее лежали вповалку четыре обнаженных тела. Красная кровь, зеленая трава. Доктор лежал на спине, череп был раздавлен, но на лице – ни царапины, в раскрытых глазах выражение покоя. Тела Гоши Дегтя и Глыбова были обезображены до неузнаваемости, Муса – изрезан вдоль и поперек.

Дикари унесли даже брезент.

«Закопать, – пронеслось в голове. – Похоронить. Нет, погрузить в вездеход, отвезти в поселок. Снарядить карательный отряд. Зачем? Я не каратель. Я даже не человек. Вернусь, брошу пить чудо-таблетки, стану стеблем. Корни пущу, буду тянуться к солнцу. Репейником стану, смородиновым кустом, чем угодно».

Дождь прекратился, и над поляной уже сужала круги какая-то ширококрылая птица, из тех, что не прочь потерзать еще теплое мясо.

Савелий огляделся. Полез в вездеход. Под сиденьем нашел то, что искал, – еще один автомат, принадлежавший Смирнову. Проверил магазин – полон. Открыл заднюю дверь вездехода и увидел, что Илона спит. Завернулась в одеяло, поджала к груди колени. Она ничего не видела, не слышала предсмертных хрипов и хруста костей. «Как хорошо, – подумал Савелий. – Как хорошо, что она спит! Не стану я тела грузить. Отвезу девчонку в колонию, возьму Полудохлого, еще двоих-троих, вернусь. А Илоне ничего не скажу. Никому ничего не скажу, это будет по-человечески».

Он завел машину, разобрался с управлением. Мощный китайский аппарат пошел, подминая кусты, неожиданно легко.

«Вернее, скажу, но не сразу. И не всем. Превращаться в стебель теперь нельзя. Нет времени. Все, кто управлял жизнью поселка, убиты. Надо вооружать остальных, налаживать оборону. Дикари, если захотят, растерзают изнеженных колонистов в несколько минут. Тем более теперь у них есть автоматы. Надо организовывать эвакуацию. Возвращаться в Москву. В город, где все есть. Пусть там теперь почти ничего не осталось. Надо выставить вооруженную охрану у вертолета. Паникеров угомонить. Может быть, применить силу. Вывезти первым делом женщин и детей, потом обитателей изолятора. С первым же рейсом передать записку Гарри Годунову, пусть мчит сюда, помогает. А потом, когда все спасутся, когда работа будет сделана, настанет время обратиться в стебель. Чтобы забыть о мщении. Ведь я не мститель, я всего лишь бывший журналист, травоед расчеловеченный».

Въехав в колонию, он почувствовал облегчение и сразу обессилел. Остановил вездеход, вылез. Увидел старого приятеля: пошатывающееся зеленое привидение, Полудохлого. Приятель счастливо улыбался.

«Очень кстати», – подумал Савелий. Перекинул через голову ремень автомата, дотянулся и взял Полудохлого за плечо. Сжал.

– Слушай меня. Внимательно. Это очень важно. Слушаешь?

– Ага. – Полудохлый приязненно глядел сверху вниз и разлеплял губы с видимым трудом.

– Сядь в машину. Запрись изнутри. Там есть вода. Сиди в машине и пей воду. Ты понял меня?

– Ага, – промычал Полудохлый.

«Надо вспомнить, как его зовут, – подумал Савелий. – Вадим, вот. Его зовут Вадим! Для расчеловеченного травоеда у меня хорошая память».

– Ты понял меня, Вадим?

Полудохлый кивнул.

– Вода, – сказал он. – Хорошо.

– Да, – кивнул Савелий. – Вода – это хорошо. Сиди внутри и не выходи. Если выйдешь, я убью тебя. Ты понял?

– Ага.

– Если к машине подойдет кто-то, кроме меня, и ты откроешь двери – я тоже убью тебя. Понял?

– Ага.

– Ты будешь сидеть внутри, пить воду и ждать, когда я вернусь. В багажном отсеке спит женщина. Если проснется, не выпускай ее. Понял?

– Да.

– Ты молодец, Вадим. Сделаешь все, как я сказал, – буду считать тебя человеком.

Полудохлый насупил брови и полез в кабину. Савелий благодарно махнул ему рукой, побрел к домику жены. Но Варвару не нашел. Рванул с гвоздя полотенце, обтер кровь с рассеченной щеки. Перекинул поудобнее ремень автомата, направился к столовой. У входа встретил молодую полную женщину, лаборантку. Как сказали бы местные, нехудую белую бабу. Схватил ее за плечо. Наверное, вид его был очень убедителен, поскольку женщина только ахнула и побледнела.

– Вас все ищут, – сказала она. – Ваша жена родила.

– Спасибо, – прохрипел Савелий. – Хорошая новость.

– Кстати, с сегодняшнего дня вам назначены новые процедуры. Уколы внутривенно, капельница и…

– В задницу процедуры, – оборвал ее Савелий. – Я ничем не болею. Послушайте. Это очень важно. Срочно бросьте свои дела и соберите людей. Всех. Врачей, волонтеров, санитаров. Срочно. Через десять минут, здесь, на крыльце.

– А что случилось?

Савелий подумал – говорить или не говорить и если говорить, то как? – и коротко объявил:

– Люди погибли.

Женщина закрыла ладонью рот.

– Остальное скажу, когда все соберутся… – Он не сдержался и выкрикнул: – Идите! Быстрее!

Лаборантка кивнула и убежала.

«С женщинами будет проще, – подумал он. – Женщины сделают все, о чем я их попрошу. Что касается мужчин, их будем вразумлять старым добрым способом – держа палец на спусковом крючке. А может, доктор Смирнов был прав и хороших людей больше, чем кажется? И не будет никакой паники, попыток захвата вертолета или вездехода. Впрочем, все равно. Я готов к любому варианту. Если надо, буду угрожать, кричать и стрелять. Доктор говорил, что хочет вытащить всех. Значит, надо вытащить всех. Тех, кто наполовину человек, и на четверть человек, и почти уже не человек. Всех.

Мне все равно, как я себя чувствую. Мне наплевать, какой у меня диагноз. Мне все равно, на солнце я или в тени.

Мне все равно, кто я. Стебель, животное, гомо сапиенс. Травоед, людоед, бледный или наоборот. Я становлюсь человеком каждый раз, когда совершаю человеческий поступок. И пока у меня есть разум и сердце, я буду пытаться совершать такие поступки каждый день, каждую минуту.

Мне все равно, кем я буду завтра. Тем более послезавтра. Если сегодня я человек, я сделаю все, чтобы им остаться.

Я пока человек. Человек».

У входа в больницу он опять столкнулся с той же лаборанткой.

– Я уже, – торопливо запричитала она. – Я почти всем сказала… Скоро соберутся… Но сюда нельзя в грязной одежде…

– Моя жена, – произнес Савелий. – Как она?

– Все в порядке. И с мамашей, и с новорожденным. Прекрасный мальчик, абсолютно здоровый… У вас кровь по лицу течет.

– Ничего, – сказал Савелий. – Вы уверены, что ребенок здоров?

– Еще бы. Розовый, голосистый. Почти четыре килограмма.

– И что мне теперь делать?

Нехудая белая баба заплакала:

– Радоваться.

Content

Андрей Рубанов
Хлорофилия

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 3

1

2

3

4

5