Уилбур Смит

Лучший из лучших

«Лучший из лучших» – роман, ослепительный, как фейерверк, и увлекательный, как путешествие в экзотические страны!

«Sunday Telegraph»

Уилбур Смит – в своей стихии. В жанре историко-приключенческого романа ему нет равных!

«Sunday Times»

Жестокая, завораживающая семейная сага, написанная с огромным мастерством и знанием деталей. Великолепно!

«Evening Standard»

Реалистичный и захватывающий роман с яркими, запоминающимися персонажами!

«Library Journal»

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается – с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни

Он казался каплей солнца, хотя никогда не знал дневного света. Он зародился в невообразимой подземной глубине, в самом сердце Земли, где раскаленная магма кипит от жара, сравнимого лишь с тем, что царит на поверхности Солнца. Жуткое пекло выжгло все, остались лишь неизменные атомы углерода, которые от давления, способного стереть в пыль горы, прилегли друг к другу так плотно, как ни в каком другом природном веществе. Медленная подземная река раскаленной лавы вынесла крохотный пузырек жидкого углерода через слабинку в земной коре, и он почти, но не совсем, достиг поверхности, когда поток лавы замедлил свое течение и наконец остановился.

За прошедшие с тех пор тысячелетия лава остыла, превратившись в крапчатый голубоватый камень из отдельных зерен, вплавленных в твердую основу. Это образование, никак не связанное с окружающими его породами, заполнило глубокий округлый колодец, диаметром почти в милю, похожий на воронку, горлышко которой затерялось в неведомых глубинах планеты.

В остывающей лаве пузырек чистейшего углерода претерпел еще более чудесное превращение – затвердев, он стал восьмигранным кристаллом совершенной геометрической формы, размером с завязь инжира. Адское пекло земного ядра выжгло все примеси, сделав его прозрачным и чистым, как лучи самого солнца. Подвергнутый немыслимому давлению, он так равномерно остыл, что внутри не образовалось ни трещинки, ни излома.

Он был само совершенство – холодный огонь, настолько белый, что при хорошем освещении казался ярко-голубым, – однако пламень спал беспробудным сном, запертый на многие века в полной темноте, и ни единый лучик света не проникал в его прозрачные глубины. Все эти миллионы лет до солнечного света было рукой подать – всего-то пара сотен футов, тончайшая пленка по сравнению с умопомрачительной бездной, откуда началось его путешествие на поверхность.

А теперь, за жалкие несколько лет из всех прошедших тысячелетий, слой земли над ним неутомимо откалывали по кусочкам, снимали слоями и разрубали на части слабосильные, но настырные существа, копошившиеся в земле, словно муравьи.

Предки этих созданий еще не возникли на планете, когда чистейший кристалл принял свою нынешнюю форму, однако сейчас их металлические орудия каждый день сотрясали давно уснувшие камни; с каждым днем колебания становились все сильнее, а толщина слоя земли, укрывавшего кристалл, сократилась с двухсот футов до ста, потом до пятидесяти, затем до десяти, до двух – и вот всего лишь несколько дюймов отделяют его от ослепительного солнечного света, который наконец зажжет дремлющий в нем огонь.

Майор Моррис Зуга Баллантайн стоял возле тросового подъемника на краю пропасти, которая когда-то была холмом, выступавшим над плоской и безжизненной равниной африканского континента.

Даже в нестерпимую жару Баллантайн закрывал шею шелковым платком, кончик которого торчал из застегнутой на все пуговицы фланелевой рубашки. Рубашку недавно выстирали и старательно выгладили, но никакая стирка не могла вытравить из насквозь пропитанной пылью ткани красноватый оттенок африканской почвы, которая становилась красной, словно сырое мясо, там, где в нее врезались обшитые железом колеса фургонов или лопаты землекопов. Ободранная горячими суховеями, почва поднималась в воздух густым облаком коралловой пыли, а от ливневых дождей стекала тягучими потоками кровавой грязи.

На карьере пыль окрашивала в охряно-красный цвет все и вся: шерсть собак и вьючных животных, одежду людей, волосы и кожу рук, равно как и хижины-развалюхи из гофрированного железа.

Лишь в зияющем провале, над которым стоял Зуга, красный уступал место желтизне дроздовой грудки. Почти идеально круглая, шириной чуть не в милю яма достигала местами двухсот футов глубины. Работавшие на дне люди казались крохотными насекомыми, вроде паучков, – только паучкам под силу сплести такую обширную сеть, что поблескивала серебристым облачком над всем карьером.

Задержавшись на минуту, Зуга снял широкополую шляпу – заостренная тулья потемнела, пропитанная потом и охряной пылью. Майор аккуратно промокнул испарину с гладкой и менее загорелой кожи ниже линии волос и брезгливо поморщился при виде мокрого алого пятна на шелковом платке.

Шляпа защищала густые кудри Баллантайна от немилосердно палящего африканского солнца, и они сохранили цвет дикого меда, а вот борода выгорела и стала бледно-золотистой, и годы добавили в нее серебряных нитей. Кожа потемнела и спеклась, словно корочка свежего хлеба, лишь на щеке оставался молочно-белый шрам: много лет назад ружье для охоты на слонов разорвалось прямо у лица майора. Возле глаз собрались мелкие морщинки – от привычки щуриться на дальние горизонты; глубокие складки прорезали лицо от носа до бороды – результат перенесенных тягот и пережитых разочарований.

Зуга смотрел в зияющий провал, и взгляд зеленых глаз затуманился от воспоминаний о светлых надеждах и радостных ожиданиях, которые привели его сюда – всего-то десять лет назад. То ли день прошел, то ли целая вечность.

О холме Колсберг-копи он впервые услышал, ступив из шлюпки на берег залива Роджер-Бей, над которым возвышалась прямоугольная громада Столовой горы. «На Колсберг-копи нашли алмазы, огромные, как картечь! Они там под ногами валяются, все сапоги об них протрешь!» От этих слов по коже побежали мурашки и встали дыбом волосы на затылке. В свете мгновенной вспышки интуитивного прозрения Зуга понял, что именно туда и приведет его судьба. Два года, тщетно потраченные в старой доброй Англии на отчаянные попытки получить финансовую поддержку для его великого плана освоения севера, стали преддверием этого момента. Дорога на север начинается именно в алмазных копях холма Колсберг.

У Баллантайна был всего один фургон, не хватало тягловых волов, но через сорок восемь часов повозка уже тащилась по вязким пескам, засыпавшим дорогу через Кейп-Флэтс; в шестистах милях к северу, ниже реки Вааль, лежал холм Колсберг.

Пожитки легко уместились в фургоне: не так уж много их и оставалось. Двенадцать лет погони за грандиозной мечтой истощили все запасы. Солидный гонорар за книгу, которую он написал после путешествия в неисследованные земли в низовьях реки Замбези, золото и слоновая кость, привезенные из охотничьих экспедиций в те же манящие райские края (увы, и в раю нашлись свои недостатки), – все ушло. Потрачены тысячи фунтов стерлингов, прожиты двенадцать полных разочарований лет, а заветная мечта затуманилась и поблекла, и единственное, что от нее осталось, – это ветхий обрывок пергамента с выцветающими чернилами, настолько потертый на сгибах, что пришлось наклеить его на плотную бумагу, чтобы не развалился окончательно. Это была концессия, которую Баллантайн лестью выудил у короля черных дикарей, дававшая право разработки всех минеральных богатств обширной, размером с Францию, внутренней области африканского континента сроком на одну тысячу лет. На этой огромной территории Зуга мыл красное самородное золото на выходах кварцевых пород.

Земли находились в единоличной собственности Баллантайна, однако чтобы заполучить скрытые в них богатства, требовались гигантские вложения капитала. Половину своей сознательной жизни Зуга провел в попытках добыть необходимые средства – попытках безуспешных, поскольку так и не удалось найти ни одну влиятельную особу, которая бы прониклась его мечтой. В конце концов отчаявшийся Зуга воззвал к британскому обществу. Он совершил путешествие в Лондон, надеясь привлечь инвесторов для создания «Центральноафриканской сельскохозяйственной и горнорудной компании».

Баллантайн составил и напечатал симпатичную брошюру, превозносящую богатства страны, которую назвал Замбезией. Украсил буклет собственноручно сделанными рисунками великолепных лесов и покрытых травой равнин, где в изобилии водятся слоны и прочая дичь; приложил копию концессии, заверенную огромной слоновьей печатью Мзиликази, короля матабеле, и распространил брошюру по всем Британским островам.

Зуга проехал от Эдинбурга до Бристоля, устраивая лекции и собрания, а также поместил рекламу на целую страницу в «Таймс» и другие приличные газеты.

Газеты, приняв оплату за рекламу, его же и высмеивали, а инвесторы больше интересовались южноамериканской железной дорогой, постройка которой по несчастливому стечению обстоятельств совпала по времени с поездкой Зуги. После оплаты счетов за печать и распространение брошюры, издержек на рекламу в газетах и услуги юристов, а также дорожных расходов и покупки билета обратно в Африку от некогда значительного состояния в кармане Баллантайна осталось всего несколько сотен соверенов.

Богатство ушло, а семью кормить надо. Зуга оглянулся: Алетта сидела на козлах фургона, который тянула упряжка пятнистых черных волов.

Шелковистые волосы жены по-прежнему отливали золотом на солнце, но в глазах застыла задумчивость, а некогда красивой формы губы были поджаты, словно в ожидании неминуемых лишений.

Глядя на Алетту сейчас, невозможно было поверить, что когда-то она была прелестным избалованным ребенком, беззаботной, как бабочка, любимицей богатого отца, которая не думала ни о чем, кроме лондонских журналов мод, доставленных почтовым кораблем, и грядущего бала в блестящем обществе Кейптауна.

Девушку привлекла романтика, окружавшая майора Зугу Баллантайна, путешественника и искателя приключений в отдаленных краях африканского континента. Баллантайн слыл легендарным охотником на слонов, над ним сияла слава недавно опубликованной в Лондоне книги. Все общество Кейптауна восхищалось этим молодым человеком и завидовало Алетте, за которой он ухаживал.

С тех пор прошло много лет, и легендарный ореол несколько померк.

Слабая конституция не позволила Алетте приспособиться к тяготам жизни в Африке, за пределами приятного климата побережья возле Кейптауна, к тому же ее приводили в ужас труднопроходимая местность и грубые люди. Алетта быстро подхватывала лихорадки и заразные болезни, ослаблявшие организм и вызывавшие частые выкидыши.

Всю замужнюю жизнь она провела в состоянии беременности, в малярийном забытьи либо в бесконечном ожидании обожаемого богоподобного героя с золотистой бородой, который уехал за океан или в жаркое, нездоровое сердце Африки, куда она не могла за ним последовать.

Зуга, как обычно, собрался в путешествие к алмазным копям один, намереваясь оставить жену в доме тестя в Кейптауне, где она будет беречь свое хрупкое здоровье и заботиться о детях – лишь двух сыновей ей удалось выносить полный срок. Однако Алетта вдруг проявила несвойственную ей решительность, отвергая любые аргументы мужа, пытавшегося убедить ее остаться дома. Возможно, она предчувствовала то, что должно было произойти. «Я слишком долго была одна», – тихо, но твердо заявила она ему.

Старший мальчик, Ральф, вполне подрос для того, чтобы ехать с отцом впереди фургона и стрелять газелей, стада которых бледно-коричневой дымкой тянулись через заросшие кустарником равнины Большого Кару. На выносливом местном пони Ральф сидел как влитой и стрелял не хуже взрослого.

Младший, Джордан, иногда вел упряжку волов или бродил возле фургона, гоняясь за бабочками и собирая полевые цветы, но большей частью с удовольствием сидел рядом с матерью, слушая, как она читает вслух стихи из маленькой книги в кожаном переплете, и его зеленые глаза восхищенно сверкали от звучания слов, которые по своему малолетству он толком не понимал, а ослепительное солнце превращало его золотистые кудри в ангельский нимб.

Шестьсот миль отделяли мыс Доброй Надежды от копей – Баллантайны проделали это расстояние за восемь недель. Каждую ночь семейство ставило палатку посреди вельда, под безоблачным ночным небом, на котором далекие звезды ослепительно сверкали, словно алмазы, наверняка ожидавшие Баллантайнов в конце пути.

Холодными ночами, сидя возле костра, Зуга говорил так увлекательно, что мальчики с восторгом ловили каждое его слово. Он рассказывал об охоте на слонов и руинах древних городов, о резных изображениях богов и самородном золоте в северных землях – землях, куда он однажды отведет сыновей.

Алетта, закутавшись в теплую шаль, слушала точно зачарованная и, как когда-то в юности, дивилась на странную привлекательность этого мужчины с золотистой бородой, который много лет был ее мужем и тем не менее казался совсем посторонним человеком.

Зуга рассказывал мальчикам, что наполнит их кепки алмазами – большими, сверкающими алмазами, – и тогда они наконец поедут на север.

Алетта снова верила его рассказам, хотя первое разочарование пришло к ней давным-давно. Полный сил и энергии, Зуга излучал такую уверенность, что неудачи и препятствия казались не более чем временными задержками на пути, который он выбрал для своей семьи.

Дни шли за днями, неспешно катясь со скоростью фургона, и превращались в недели – недели путешествия по залитой солнцем равнине, изборожденной высохшими руслами ручьев и усеянной темно-зелеными деревцами верблюжьей колючки, на ветвях которых висели громадные гнезда колоний сухопутных ткачиков – каждое размером со стог сена, они росли, пока не обламывались державшие их крепкие ветки.

Монотонную линию горизонта иногда оживлял небольшой холмик, на местном наречии «копи», к одному из которых и лежала дорога Баллантайнов.

Колсберг-копи. Лишь через несколько недель после прибытия Зуга услышал историю открытия алмазного холма.

В нескольких милях к северу от Колсберг-копи по равнине проходит широкое русло мелкой речки, на берегах которой деревья выше и зеленее. Буры-поселенцы назвали ее Вааль, что на афроголландском наречии африкаанс значит «серая река» – по цвету лениво текущих вод. В русле реки и в речных наносах вдоль него небольшая колония старателей давно добывала редкие сверкающие камушки.

Ужасная работа изматывала, и после первого наплыва жаждущих обогащения старателей остались лишь самые стойкие. Эти мужественные упрямцы много лет знали, что на сухой равнине, милях в тридцати от реки, можно иногда найти завалящий алмаз. Ворчливый старый бур по имени Де Бир, владелец этих земель, продавал лицензии на разработку алмазов на своей территории – правда, он предпочитал старателей-земляков и терпеть не мог англичан.

Из-за этого, а также потому, что возле воды жизнь приятнее, старатели не очень-то рвались копаться в земле к югу от реки.

И вот однажды готтентот, прислуживавший одному из старателей, упился жгучего кейптаунского бренди и случайно поджег палатку хозяина – все сгорело дотла.

Протрезвевшего слугу хозяин отделал шамбоком – тяжелой длинной плетью из кожи носорога, – да так, что бедняга стоять не мог. Когда слуга пришел в себя, хозяин, все еще ужасно злой, приказал ему уходить на сухую равнину: «Копай там, пока не найдешь алмазы!»

Пристыженный готтентот, с трудом держась на ногах, взвалил на плечо лопату, сгреб пожитки и захромал прочь. Хозяин уже и позабыл о нем, когда через две недели слуга внезапно вернулся и положил на ладонь старателя полдюжины прекрасных белых камешков – самый большой размером с крупную фасолину.

«Где?» – требовательно спросил Флитвуд Росторн. Единственное, что он сумел выдавить, потому что горло вдруг пересохло и сжалось от волнения.

Несколько минут спустя Флитвуд скакал сломя голову прочь из лагеря, бросив только что вытащенную из реки кучу песка и оставив наполовину полное сито, которым просеивал алмазоносную гальку. Дэниел, слуга-готтентот, бежал рядом, держась за стремя и взбивая голыми пятками фонтанчики пыли; алый шерстяной колпак, признак принадлежности к артели Флитвуда, развевался на его лысой голове точно флаг, приглашающий остальных отправиться следом.

Подобное поведение мгновенно вызвало дикую панику в маленьком сообществе готовых перегрызть друг другу глотки старателей. Через час над сухой равниной поднимался высокий столб красной пыли: наездники неслись во весь опор, безжалостно настегивая лошадей, за ними грохотали повозки, а наименее удачливые бежали на своих двоих, спотыкаясь и поскальзываясь на песчаной почве, – все мчались на юг, к бесплодной ферме старика Де Бира, где возвышался голый каменистый холмик, ничем не отличавшийся от десятков тысяч своих собратьев, разбросанных по равнине.

Унылым днем засушливой зимы тысяча восемьсот семьдесят первого года холмик назвали Колсберг-копи в честь местечка, где родился Флитвуд Росторн, и сюда в приступе алмазной лихорадки устремились орды старателей из пыльных, выжженных солнцем далей.

Уже почти стемнело, когда Флитвуд добрался до холма, не намного опережая своих преследователей. Его загнанная лошадь была вся в мыле, но готтентот все еще цеплялся за стремя.

Хозяин и слуга бросили задыхающееся животное и помчались вверх по склону. Их красные колпаки, то и дело мелькавшие среди колючих кустов, видны были за полмили, и нестройная колонна преследователей издала хриплый вопль торжества.

На вершине холма готтентот вырыл в твердой, как камень, почве яму футов в десять глубиной – крохотную царапину по сравнению с тем, что последовало за этим. С безумной поспешностью, пугливо оглядываясь на бегущую вверх по склону толпу, Флитвуд разметил центральную линию своего участка, вбив колышки поперек узкого горла разведочной шахты.

Ночь спустилась на поле боя, где мускулистые старатели осыпали друг друга бранью, махали кулаками и кирками, чтобы расчистить место и вбить собственные колышки. К полудню следующего дня, когда фермер Де Бир выехал из своего скромного двухкомнатного жилища, чтобы выписать «письма», как назывались здесь лицензии, весь холм был размечен на участки – и даже плоская равнина в радиусе полумили от подножия холма встопорщилась колышками.

Каждый участок – квадрат в тридцать футов шириной, отмеченный в середине и по углам заостренными колышками верблюжьей колючки. За ежегодный взнос в десять шиллингов фермеру Де Биру старатель получал «письмо», которое давало право владения и разработки участка на неограниченный срок.

К заходу солнца того первого дня счастливчики, отхватившие середину холма, едва царапнув каменистую почву, нашли сорок камней чистой воды, и всадники помчались на юг, оповещая мир, что холм Колсберг – настоящая гора алмазов.

Когда фургон Зуги Баллантайна скрипел на последних милях изрытой колесами дороги, холм уже наполовину исчез, словно изгрызенный червями прогнивший сыр, но люди по-прежнему копошились в остатках. На пыльной равнине у подножия холма собралось почти десять тысяч душ – черных, коричневых и белых. Дым от их очагов испачкал высокую синеву неба серой грязью, на мили вокруг старатели почти под корень свели заросли верблюжьей колючки, пустив их на подкормку своих костров.

Поселок представлял собой неряшливую россыпь грязных, потрепанных непогодой парусиновых палаток. Кое-где виднелись похожие на ящики лачуги, сколоченные из листов гофрированного железа, привезенного за много миль, с далекого побережья. Некоторые хижины выстроились в приблизительно прямые линии, образуя подобия улиц. Здесь поселились скупщики алмазов, которые прежде бродили по приискам, а теперь сочли выгодным открыть постоянные лавки у подножия того, что осталось от холма Колсберг. В свободной Бурской республике законы об алмазах находились в зачаточном состоянии, требуя лишь, чтобы каждый лицензированный покупатель имел вывеску со своим именем. Написанные корявыми буквами вывески висели на железных коробах душных лавочек, однако большинство скупщиков этим не ограничивались: над их крышами возвышались еще и мачты, на которых реял громадный флаг кричащей расцветки, оповещая старателей, что хозяин на месте и готов совершить сделку. Яркие флаги придавали поселку ярмарочный вид.

Зуга Баллантайн вел упряжку волов вдоль узкой петляющей колеи – одной из многих, пересекавших поселок. Иногда возок приходилось отворачивать в сторону, чтобы обогнуть перекрывающие дорогу рудные отвалы или глубокие заболоченные лужи, натекшие из отхожих мест и от сортировочных столов.

В поселке Зугу прежде всего поразила невыносимая скученность. Он привык к равнинам и лесам, к широким, ровным горизонтам, а тут ни стать, ни сесть. Старатели жили на расстоянии вытянутой руки друг от друга: каждый старался обосноваться как можно ближе к своему участку, чтобы не тащить добытую нелегким трудом породу слишком далеко.

Зуга надеялся найти открытое местечко, где можно распрячь волов и поставить большую палатку, однако на расстоянии четверти мили от холма шагу ступить было негде.

Он оглянулся: Алетта неподвижно сидела на козлах, подпрыгивая вместе с фургоном на ухабах, и смотрела прямо перед собой, словно не замечая полуголых мужчин – многие едва прикрыли бедра куском тряпки. Под беспощадно жгучим солнцем покрытые потом старатели, кто с бранью, кто с песнями, измельчали хрустящие комья желтоватой почвы и забрасывали их лопатами в промывочные лотки.

Грязь вызвала отвращение даже у Зуги, которому довелось работать в краалях машона на севере и жить с бушменами, в жизни не принимавшими ванны.

Цивилизованный человек оставляет особенно отвратительные отбросы. Каждый квадратный дюйм пыльной красной земли между палатками и лачугами был покрыт мусором: валялись ржавые жестянки из-под солонины; блестели на солнце осколки бутылок и фарфора; лежали снежные заносы клочков бумаги, разлагающиеся трупы приблудных кошек и выброшенных хозяевами собак, кухонные отбросы, фекалии тех, кому было лень вырыть в твердой почве яму и прикрыть ее серебристым пучком местной травы, – а также гнил весь прочий неопознанный мусор, которым десять тысяч человеческих существ окружили себя в отсутствие контролирующих органов и санитарных норм.

Зуга поймал взгляд Алетты и ободряюще улыбнулся, но она не ответила на его улыбку: ее губы были решительно сжаты, а в огромных глазах плескались слезы, грозя вот-вот сорваться с ресниц.

Упряжка Баллантайнов протиснулась мимо грузовой повозки, которая привезла товары с побережья, за шестьсот миль отсюда; торговец вывесил на фургоне написанный мелом список:

«Свечи – 1 фунт за пакет.

Виски – 12 фунтов ящик.

Мыло – 5 шиллингов кусок».

Зуга не решился взглянуть на Алетту: цены здесь в двадцать раз выше, чем на побережье. Лагерь алмазоискателей на ферме Де Бира, пожалуй, был самым дорогим местом на планете. Оставшиеся в широком кожаном поясе соверены внезапно показались Зуге легче перышка.

Только к полудню Баллантайны отыскали на окраине громадного поселения местечко, где смогли расположиться.

Готтентот Ян Черут, старый верный слуга Зуги, повел волов на водопой. Зуга торопливо поставил тяжелую парусиновую палатку: Алетта и мальчики натягивали веревки, а он забивал колышки.

– Тебе надо поесть, – пробормотала Алетта, сидя на корточках над костром и все еще избегая смотреть на мужа. Она помешивала в чугунном котелке остатки тушеного мяса газели, убитой Ральфом три дня назад.

Зуга подошел к жене, склонился и, положив ей руки на плечи, поднял на ноги. Она двигалась тяжело, как старуха: долгое, полное тягот путешествие отразилось на ее хрупком здоровье.

– Все будет хорошо, – сказал он, однако жена так и не подняла глаз: наверное, слишком часто слышала эту фразу раньше.

Он обхватил ее подбородок ладонями, приподнял лицо – и тут слезы прорвались и потекли по щекам, оставляя следы на покрытой красной пылью коже. Зуга почему-то разозлился, словно усмотрев в слезах обвинение, убрал руки и отступил назад.

– Я вернусь до темноты, – резко сказал он и, отвернувшись, зашагал к разрушенному силуэту холма, который отчетливо виднелся даже сквозь вонючее облако дыма и пыли, висевшее над лагерем.

Зуга будто стал привидением, эфемерным существом, невидимым для человеческих глаз. Мимо него по узкой дорожке торопливо проталкивались люди; когда он проходил мимо склонившихся над лотками старателей, никто не поднимал головы и не удостаивал его даже взглядом: весь поселок жил ради единственной цели, игнорируя все остальное.

По опыту Зуга знал, где можно пообщаться с людьми и разузнать отчаянно необходимые сведения – там, где продают выпивку. Под холмом было единственное на весь поселок открытое место – площадка в форме неровного квадрата, окруженная лачугами из парусины и железа, заставленная фургонами торговцев.

Зуга выбрал хижину с громкой вывеской «Лондонский отель». Под вывеской красовались цены: «Виски – 7 шиллингов 6 пенсов. Лучшее английское пиво – 5 шиллингов кружка».

Баллантайн осторожно пробирался по замусоренной, изрытой колеями рыночной площади к «Лондонскому отелю», но тут его внимание привлекли нестройные вопли «Потому что он славный парень!», долетевшие от холма. Разношерстная компания красных от пыли и возбуждения старателей с криками и песнями несла на плечах одного из своих собратьев. Опередив Зугу, компания протолкалась в покосившийся бар. Из соседних забегаловок и стоявших вокруг фургонов выскочили любопытные, выясняя причину такой суматохи.

– Что стряслось? – закричал кто-то.

– Черный Томас вытащил «обезьяну»! – бросили в ответ.

Жаргон старателей Зуга выучил гораздо позже. «Обезьяной» называли алмаз весом в пятьдесят карат и больше, а «пони», недостижимая мечта каждого старателя, весил сто карат.

«Черный Томас вытащил «обезьяну»!» – разнеслось по лагерю. Вскоре бар был забит под завязку, и кружки пенящегося пива для тех, кто оставался у входа, приходилось передавать через головы.

Зуга не видел счастливчика: толпа окружила Черного Томаса со всех сторон, и каждый старался подобраться к нему как можно ближе, словно этим мог заполучить частичку удачи.

Услышав радостные вопли, скупщики алмазов спустили флаги и поспешно бросились через площадь, словно стервятники, слетающиеся на добычу льва. Самые первые, задыхаясь, подбежали к толпе зевак у входа и запрыгали, пытаясь разглядеть счастливчика.

– Скажите Черному Томасу, что Вернер Львиное Сердце готов сделать открытое предложение – передайте ему!

Предложение слегка изменило форму по дороге от забитого зеваками входа к адресату:

– Эй, Черный! Львиная Задница готов на открытое!

«Открытое предложение» гарантировало определенную сумму, и старатель имел право обратиться к другим скупщикам. Если никто не давал больше, то он возвращался к первоначальному покупателю и получал свои деньги, как договаривались.

Приятели подняли Черного Томаса на плечи, чтобы он посмотрел поверх голов. Счастливчик оказался маленьким, черным, как цыган, валлийцем с пивной пеной на усах. С певучим валлийским акцентом он выразил свое несогласие:

– Слушай, Львиная Задница, грабитель ты эдакий, да я скорее… – даже неотесанные старатели моргнули и фыркнули, услышав, что именно сделал бы Томас с алмазом, – чем позволю тебе наложить на него твои мерзкие лапы!

В голосе звенела горечь бесчисленных унижений и несправедливых сделок, которые он вынужден был заключить. Сегодня, завладев «обезьяной», Черный Томас превратился в короля копей – и пусть его правление скоротечно, он выжмет из своего положения все, что возможно!

Зуга так никогда и не увидел тот камень – и больше никогда не встречал Черного Томаса. К полудню следующего дня коротышка-валлиец продал алмаз вместе с «письмом» и отправился в долгое путешествие к югу, которое приведет его обратно домой, в более приятные и зеленые земли.

Зажатый между возбужденными потными телами заполнивших забегаловку посетителей, Зуга тщательно подыскивал собеседника – между тем кружки опрокидывались, голоса звучали все громче, шутки становились все грубее.

Зуга выбрал того, кто, судя по манерам и речи, был джентльменом и вырос на родине, а не в колониях. Старатель пил виски, и едва его стакан опустел, Зуга придвинулся поближе и заказал еще порцию.

– Очень щедро с вашей стороны, старина, – поблагодарил тот. Англичанину не исполнилось и тридцати, выглядел он весьма привлекательно, отличаясь светлой кожей и шелковистыми бакенбардами. – Меня зовут Пикеринг, Невил Пикеринг, – представился он.

– Баллантайн – Зуга Баллантайн. – Зуга пожал протянутую руку, и англичанин переменился в лице.

– Господи, да вы же охотник на слонов! – Пикеринг повысил голос: – Эй, ребята, здесь Зуга Баллантайн. Тот самый, который написал «Одиссею охотника»!

Вряд ли хотя бы половина из присутствующих умела читать, однако то, что Зуга написал книгу, восхитило всех. Баллантайн внезапно оказался в центре внимания, вытеснив Черного Томаса.

К фургону Зуга возвращался уже в сумерках. Алкоголь никогда не ударял ему в голову, да и луна светила ярко, так что он без труда пробирался по заваленной отбросами дороге.

Выпивка обошлась в несколько соверенов, зато он многое узнал о местной жизни – узнал, о чем мечтают и чего боятся старатели, почем нынче «письма», выяснил политику и экономику цен на алмазы, выведал геологическое строение месторождения и еще сотню интересных фактов, а также завел дружбу с человеком, который изменит всю его жизнь.

Алетта и мальчики уже спали; коротышка-готтентот ждал Зугу, сидя на корточках возле костерка, – в серебристом свете луны он походил на гномика.

– Бесплатной воды нет, – угрюмо сообщил он. – До реки идти целый день, а этот грабитель-бур, владелец колодца, продает воду по цене бренди.

Ян Черут всегда знал цены на алкоголь уже через десять минут после прибытия на новое место.

Зуга осторожно влез в фургон, стараясь не разбудить мальчиков. Алетта напряженно вытянулась на узкой койке из сыромятных кожаных ремней. Он лег рядом, и оба долго молчали.

– Ты намерен остаться здесь… – наконец прошептала она, и ее голос надломился. – В этом жутком месте, – с тихой яростью закончила она.

Он промолчал. За парусиновой перегородкой всхлипнул Джордан, и снова все стихло. Зуга дождался, пока мальчик успокоится, и только потом ответил:

– Сегодня валлиец по имени Черный Томас нашел камень. Говорят, один из скупщиков предложил за него двенадцать тысяч фунтов.

– Пока тебя не было, ко мне подошла женщина, предлагая козье молоко, – сказала Алетта, будто не слышала его слов. – Она говорит, что в лагере лихорадка. Умерли женщина и двое детей, а другие заболели.

– За тысячу фунтов можно купить неплохой участок на холме.

– Зуга, я боюсь за мальчиков, – прошептала Алетта. – Давай уедем обратно, навсегда оставим эту бродячую цыганскую жизнь. Папа всегда хотел, чтобы ты помогал ему в деле…

Отец Алетты был богатым торговцем в Кейптауне, но Зугу бросило в дрожь при мысли о высокой конторке в полутемной бухгалтерии «Картрайта и компании».

– Мальчиков пора отдать в хорошую школу, не то они вырастут дикарями. Зуга, пожалуйста, давай вернемся.

– Дай мне неделю, – сказал он. – Всего неделю – ведь мы проделали такой долгий путь.

– Боюсь, что я не выдержу целую неделю среди мух и помоев.

Она вздохнула и повернулась спиной, отодвигаясь от него как можно дальше на узкой постели.

Семейный врач – тот самый, который принимал новорожденную Алетту, а потом ее сыновей и заботился о ней после многочисленных выкидышей, – зловеще предупредил супругов: «Алетта, следующая беременность может стать для тебя последней. Я не беру на себя ответственность за последствия». С тех пор вот уже три года в тех редких случаях, когда они все же оказывались в одной постели, она спала, повернувшись к мужу спиной.

Зуга выскользнул из фургона еще до зари, пока жена и дети спали. В предрассветной темноте он разворошил уголья и, присев у костра, выпил чашку кофе. Едва небо порозовело, Баллантайн влился в поток повозок и толпу людей, спешивших начать наступление на холм.

Становилось все светлее, жара усиливалась, а Зуга в клубах пыли ходил от участка к участку, приглядываясь и прикидывая. Он давно стал геологом-любителем, прочитав в этой области все книги, которые удавалось достать, – часто при свечах во время одиноких охотничьих вылазок в вельд. Во время редких наездов домой Баллантайн проводил дни и недели в Музее естествознания в Лондоне – большей частью в отделе геологии. Зуга натренировал глаз и научился подмечать расположение слоев породы, а также определять зернистость, вес и цвет образцов.

На большинстве участков в ответ на его попытки завести разговор старатели лишь пожимали плечами и поворачивались спиной, однако один-два запомнили его как «охотника на слонов» и «писателя», используя его визит в качестве предлога оторваться от работы и пару минут поболтать.

– У меня два участка, – сказал старатель, представившийся как Джок Дэнби. – Я называю их Чертовы шахты. Этими руками, – он поднял здоровенные ручищи с мозолистыми ладонями и обломанными, черными от грязи ногтями, – этими самыми руками я перелопатил пятнадцать тысяч тон породы, а мой самый большой камушек потянул всего на два карата. Вон там, – показал он на соседний участок, – работал Черный Томас. И вчера он вытащил «обезьяну», чертову вонючую «обезьяну», всего в двух футах от моего колышка! Черт побери, тут у любого сердце разорвется!

– Хотите, пива поставлю? – Зуга мотнул головой в сторону ближайшей забегаловки.

Парень облизнул губы, потом с сожалением покачал головой.

– У меня мальчонка голодный сидит – все ребра наружу у малявки, а мне завтра в полдень с этими вот расплачиваться. – Он показал на шестерых полуголых туземцев, которые вместе с ним вкалывали с киркой и ведром на дне квадратной ямы. – Эти поганцы мне каждый день в целое состояние обходятся.

Он поплевал на мозолистые ладони и взялся за лопату, но Зуга плавно перевел разговор:

– Говорят, на уровне равнины залежи иссякнут. – Холм уже срыли настолько, что над окружающей равниной он возвышался едва футов на двадцать. – Как вы думаете?

– Мистер, да разве можно такое вслух говорить! Так и сглазить недолго. – Джок задержал взмах заступа и хмуро посмотрел на стоявшего над ними Зугу – в его взгляде отражался страх.

– А продавать не надумали? – спросил Зуга.

Страх мгновенно исчез. Выпрямившись, Джок хитро прищурился.

– А что? Купить хотите? Дам совет задаром: даже и не думайте о покупке, если в кармане не завалялось шести тысяч фунтов.

Он с надеждой посмотрел на Зугу, но тот сохранял на лице полную бесстрастность.

– Благодарю вас и надеюсь, что камешки не иссякнут.

Зуга приложил руку к широкополой шляпе и зашагал прочь. Джок Дэнби проводил его взглядом, злобно сплюнул на желтую землю и замахнулся лопатой так, словно хотел укокошить смертельного врага.

Уходя, Зуга почувствовал странное возбуждение. Было время, когда он жил игрой в карты и в кости, и теперь в нем заговорил инстинкт игрока. Порода не иссякнет. Месторождение богатое и уходит далеко в глубины земли. Ничто не могло пошатнуть его уверенность в этом, и так же твердо он знал кое-что еще.

– Дорога на север начинается здесь, – сказал он вслух, чувствуя, как кровь закипает в жилах. – Именно здесь.

Остро захотелось совершить некий символический поступок, показать, что он целиком доверяет своей интуиции, и Зуга понял, что именно должен сделать. Содержание скотины на прииске больно било по карману – вода для волов стоила гинею в день. После полудня он продал волов: по сотне фунтов за каждого и еще пятьсот – за фургон. Теперь деваться некуда, и, протягивая золото через необструганный прилавок в жестяной лачуге, где разместилось отделение банка, Зуга почувствовал пробегающие по телу волны возбуждения.

Путь назад отрезан. Все, что есть, поставлено на желтую породу и дорогу на север.

– Зуга, ты обещал! – прошептала Алетта, когда за волами пришел покупатель. – Ты обещал, что через неделю… – Увидев выражение лица мужа, хорошо знакомое выражение, она умолкла, притянула к себе мальчиков и прижала их покрепче.

Ян Черут подошел к каждой животине по очереди и что-то прошептал им с нежностью влюбленного. Когда волов увели, готтентот повернулся к Зуге и с упреком посмотрел на него.

Оба молчали. Наконец Ян Черут опустил глаза и ушел – хилый, босой, кривоногий гномик.

Зуга подумал, что потерял готтентота, и на него нахлынула волна отчаяния, потому что целых двенадцать лет коротышка был ему другом, учителем и спутником. Именно Ян Черут выследил для Зуги его первого слона и стоял плечом к плечу, когда тот пристрелил зверюгу. Вместе они прошли пешком и проехали верхом весь неизведанный африканский континент; тысячи раз сидели у одного костра, пили из одной бутылки, ели из одного котелка. И все-таки Зуга не нашел в себе сил позвать готтентота. Он знал, что Ян Черут сам решит, что ему делать.

Волноваться не стоило: вечером, когда подошло время «взбодриться», готтентот уже подставлял видавшую виды эмалированную кружку. Зуга улыбнулся и, не обращая внимания на линию, отмечавшую дневной рацион бренди, налил кружку доверху.

– Так надо, старина, – сказал он.

Ян Черут задумчиво кивнул.

– Хорошие были твари… Так ведь немало их было, славных тварей, которые уходили из моей жизни – и на четырех ногах, и на двух. – Он хлебнул неочищенного спирта. – Немного времени, пара глотков, и все встает на свои места.

Алетта не проронила ни слова, пока мальчики не улеглись спать.

– Продать волов и фургон – вот твой ответ, – сказала она.

– Вода для них стоила гинею в день, а пастбища вытоптаны на мили вокруг.

– В лагере умерли еще трое. Сегодня я насчитала тридцать уезжающих фургонов. Здесь свирепствует лихорадка!

– Да, – кивнул Зуга. – Кое-кто из старателей начинает нервничать. Участок, за который у меня просили тысячу сто вчера, сегодня продали за девятьсот.

– Зуга, это нечестно по отношению ко мне и детям… – начала она, однако он оборвал ее:

– Я отправлю вас на грузовом фургоне: торговец продал товар и в ближайшие дни уезжает. Он отвезет вас обратно в Кейптаун.

Они разделись в темноте. Алетта, не говоря ни слова, вслед за мужем легла на жесткую узкую койку. Зуга подумал, что жена уснула, но вдруг почувствовал на щеке легкое прикосновение ее гладкой и мягкой руки.

– Извини, дорогой, – тихонько сказала она, и ее дыхание всколыхнуло его бороду. – Я слишком устала и расстроилась.

Он взял ее руку и приложил кончики пальцев к своим губам.

– Я была тебе плохой женой: больная и слабая. – Она робко прильнула к нему. – А теперь, когда мне следует быть твоей опорой, только и делаю, что хнычу.

– Неправда, – ответил он, хотя не единожды за многие годы злился на нее именно из-за этого, чувствуя себя человеком, который пытается бежать с кандалами на ногах.

– Зуга, я люблю тебя. Я полюбила тебя с первого взгляда и никогда не переставала любить.

– Я тоже люблю тебя, Алетта, – заверил он, но слова выскочили механически, и, чтобы возместить недостаток чувства, Зуга обнял жену, и она прижалась покрепче, положив щеку ему на грудь.

– Я ненавижу себя за слабость, за болезненность… – Она замялась. – За то, что не могу больше быть тебе настоящей женой.

– Алетта, ты напрасно себя расстраиваешь.

– Теперь я буду сильной, вот увидишь!

– Ты всегда была сильная – глубоко внутри.

– Неправда, но теперь буду! Мы непременно найдем полную шапку алмазов – вместе! – а потом поедем на север.

Он промолчал, и она снова заговорила:

– Зуга, возьми меня – сейчас!

– Алетта, ты ведь знаешь, это опасно!

– Сейчас, – повторила она. – Пожалуйста, прямо сейчас.

Взяв его руку, Алетта приложила ладонь к гладкой и теплой коже бедра под ночной рубашкой. Раньше она никогда так не делала. Зуга оторопел и в то же время почувствовал странное возбуждение, а потом такую глубокую нежность и сострадание, каких не испытывал уже много лет.

Когда ее дыхание снова выровнялось, Алетта мягко отвела его руки и выскользнула из-под одеяла. Опираясь на локоть, он смотрел, как жена зажгла свечу и опустилась на колени возле сундука, привязанного в ногах постели. Алетта сохранила девичью стройность и до сих пор вплетала ленточку в волосы. Свет свечи разгладил морщинки от болезней и тревог, и Зуга вспомнил, как хороша была жена в девичестве.

Она подняла крышку сундука и вытащила небольшую шкатулку с резным медным замком. В замке торчал ключ.

– Открой, – сказала Алетта, передавая шкатулку Зуге.

Внутри лежали два толстых свертка пятифунтовых банкнот, обвязанные кусочком ленты, а также затягивающийся шнурком мешочек из темно-зеленого бархата. Зуга приподнял мешочек – тяжелый, полный золотых монет.

– Я хранила их, – прошептала она, – для того дня, когда они действительно понадобятся. Здесь почти тысяча фунтов.

– Откуда?

– Отец подарил, на нашу свадьбу. Возьми, Зуга. Купи участок. Теперь у нас все получится. Все будет как надо.

Утром пришел покупатель за фургоном. Он нетерпеливо ждал, пока семейство перетащит скромные пожитки в палатку.

Убрав койки из крытой части фургона, Зуга приподнял доски и открыл узкий отсек над задней колесной осью, где для большей устойчивости хранились тяжелые грузы: запасная цепь, свинец для пуль, топоры, маленькая наковальня, а также тщательно завернутая статуя.

Пыхтя от напряжения, Зуга с Яном Черутом внесли каменного божка в палатку и поставили вертикально у дальней стены.

– Я протащил этот мусор от Матабелеленда до Кейптауна и обратно! – с отвращением пожаловался Ян Черут, отступая от резной птичьей фигурки на постаменте.

Зуга снисходительно усмехнулся. Готтентот возненавидел идола с того самого дня, как они откопали его в заросших лесом руинах древнего города, – на город они наткнулись во время охоты на слонов далеко на севере, в диких, лишенных цивилизации местах.

– Это мой талисман удачи, – с улыбкой ответил Зуга.

– Какой еще удачи? – горько спросил Ян Черут. – Какая удача в том, чтобы продать волов? И жить в палатке, полной мух, среди племени белых дикарей!

С недовольным ворчанием и бормотанием Ян Черут протопал вон из палатки, схватил под уздцы двух оставшихся лошадей и повел их на водопой.

Зуга помедлил перед статуей: на изящном пьедестале, высотой почти с человеческий рост, присела готовая взлететь стилизованная птица из зеленого стеатита. Хищный изгиб соколиного клюва невольно привлекал Зугу, и он привычным жестом погладил отполированный камень, получив в ответ непроницаемый взгляд невидящих глаз.

Зуга собрался прошептать что-то птице, но тут в палатку заглянула Алетта. Он торопливо, почти виновато, опустил руку и повернулся к жене. Алетта ненавидела статую еще больше, чем Ян Черут. Жена стояла, не шелохнувшись, держа в руках стопку аккуратно свернутого белья, однако в ее глазах сквозила озабоченность.

– Зуга, неужели обязательно держать эту штуку здесь?

– Она совсем не занимает места, – шутливо ответил он, выхватил из ее рук белье, положил его на кровать и обнял жену. – Я никогда не забуду прошлую ночь.

Алетта обмякла и прижалась к нему, заглядывая в глаза. Болезни и тревога прорезали морщинки в уголках ее глаз и губ, усталость покрыла кожу серым налетом, и сердце Зуги опять сжалось.

Он наклонился, чтобы поцеловать жену в губы, чувствуя неловкость от столь непривычного проявления чувств, и тут в палатку ворвались хохочущие мальчишки с приблудным щенком на поводке. Алетта торопливо высвободилась из объятий. Красная от смущения, она поправила фартук и беззлобно отругала сорванцов:

– Уберите его сейчас же! На нем блох полно!

– Мамочка, ну пожалуйста!

– Вон, я сказала!

Алетта проводила взглядом Зугу: упругой, как в молодости, походкой, расправив плечи, он шагал по пыльной дороге к поселку. Она повернулась обратно – к грязной парусиновой палатке на сухой безжизненной равнине под жестоким небом Африки. Алетта вздохнула: усталость то и дело наваливалась на нее.

В незамужней жизни слуги делали за нее всю тяжелую работу: готовили и убирали. Готовить на костре Алетта так и не приспособилась, а красная пыль уже покрывала все вещи – даже козье молоко в глиняном кувшине. Неимоверным усилием воли она взяла себя в руки и решительно вошла в палатку.

Ральф пошел с Яном Черутом поить лошадей, и эта парочка вернется не раньше обеда. Они странно выглядели вместе: морщинистый старичок и симпатичный проказник, который уже был выше и сильнее своего защитника и наставника.

Джордан остался с матерью. Ему еще и десяти лет не исполнилось, однако без него она вряд ли смогла бы пережить ужасное путешествие по пыльному бездорожью, знойные дни и морозные ночи.

Мальчик умело стряпал нехитрые походные блюда (его пресные хлебцы и оладьи обожала вся семья), мог заштопать порванную рубаху и отгладить ее угольным утюгом. Алетта научила сына грамоте и передала ему свою любовь к прекрасному. Его звонкий голосок и ангельское личико всегда наполняли сердце матери радостью. Алетта не позволила мужу остричь младшего сына так же коротко, как старшего, и у мальчика отросли длинные золотистые кудри.

Сейчас Джордан стоял рядом, помогая матери натянуть кусок парусины, который будет разделять палатку на спальню и жилое помещение. Алетте внезапно захотелось наклониться и потрогать мягкие кудряшки сына.

Почувствовав ее прикосновение, мальчик улыбнулся такой милой улыбкой, что у Алетты закружилась голова. Женщина покачнулась на шаткой кровати, пытаясь сохранить равновесие. Джордан изо всех сил старался удержать ее – силенок у него не хватило, и оба рухнули на землю.

С расширенными от ужаса глазами Джордан помог матери кое-как добраться до постели.

Жар, тошнота и головокружение волнами накатывали на Алетту.

Отделение банка на рыночной площади только что открылось, и Зуга стал первым клиентом. Он сдал кассиру содержимое шкатулки Алетты, которое тот запер в большой железный сейф зеленого цвета, – теперь на счету Баллантайна было почти две с половиной тысячи фунтов стерлингов. Уже что-то! Выпрямившись во весь рост, с высоко поднятой головой, Зуга зашагал по наклонному въезду на центральную насыпь.

Дороги были семь футов шириной. После урока, полученного на месторождениях в Бюлтфонтейне и Дютойтспане, уполномоченный по разработкам настоял на том, чтобы подъездные дороги к центральным участкам оставили открытыми. Прииски были мозаикой из квадратов, каждый ровно тридцать футов в ширину. Те старатели, кто имел больше денег или смог лучше организовать работу, копали быстрее других, причем самые шустрые успели вырыть глубокие шахты, на дне которых в поте лица трудились голые туземцы, а участки отстающих старателей возвышались холмиками желтой земли.

Переход от одного участка к другому превратился в нелегкое, а то и смертельно опасное путешествие: приходилось карабкаться вверх по раскачивающимся веревочным лестницам или вниз по прогибающимся ступенькам лесенок, связанных из стволов верблюжьей колючки, перебираться по шатким доскам через головокружительные провалы шахт.

Стоя на осыпающейся дороге, Зуга думал, что будет, если месторождение тянется далеко вглубь. Уже сейчас переход глубокой шахты вызывал головокружение и тошноту – но чего не сделает человек, чтобы разбогатеть? Ради денег он хватается за самый безнадежный шанс и готов подвергнуться любой опасности.

Два потных туземца крутили ворот, поднимая со дна шахты кожаное ведро, доверху наполненное кусками плотной желтой породы, и солнце поблескивало на вздувающихся и опадающих мускулах. Раскачивающееся на длинной веревке ведро дошло до верха, его подтащили к терпеливо ожидающей упряжке мулов и высыпали содержимое в наполовину полную повозку. Потом один из чернокожих бросил пустое ведро обратно, работающим на глубине пятидесяти футов товарищам. То же самое происходило на сотнях участков, расположенных вдоль четырнадцати дорог: одно за другим полные ведра поднимали наверх и сбрасывали вниз пустыми.

Время от времени монотонный ритм прерывался: лопалось по шву кожаное ведро, засыпая стоявших внизу людей кусками породы, или перетиралась веревка, и, услышав предупреждающие крики, рабочие на дне шахты рассыпались в стороны, чтобы не попасть под летящий вниз снаряд.

Казалось, всех охватило зудящее нетерпение: торопливо перекрикивались рабочие в шахте и на дороге, визжали шкивы, гремели кирки и лопаты, жилистые негры басуто с Драконовых гор пели хором за работой.

Белые старатели с криками суетились вокруг, карабкаясь по шатким лестницам, или стояли рядом с работниками на дне шахты, зорко следя, чтобы чернокожие не спрятали найденный алмаз во рту или в иных отверстиях на теле.

Чума незаконной купли-продажи алмазов уже охватила прииски. Старатели с подозрением смотрели на любого чернокожего. Только те, в ком было не более четверти негритянской крови, имели право покупать и разрабатывать участки. Подобный закон облегчал правосудие: туземец, пойманный с алмазом, моментально признавался виновным. Однако этот закон был бессилен против темных людишек с белой кожей, которые слонялись вокруг прииска под видом торговцев, комедиантов и владельцев сомнительных питейных заведений, а на самом деле скупали алмазы из-под полы. Старатели до того ненавидели незаконных скупщиков алмазов – или, как их сокращенно называли, Н.С.А., – что ненависть порой выливалась в ночной погром, когда вместе с виновными избивали и честных торговцев, которые тоже лишались своего имущества в пламени пожара. Распоясавшиеся старатели приплясывали вокруг горящих хижин, выкрикивая: «Н.С.А.! Н.С.А.!»

Зуга осторожно продвигался по дороге, иногда прижимаясь опасно близко к краю, чтобы пропустить нагруженную алмазоносной породой повозку.

Наконец он добрался до участков Джока Дэнби, дружелюбного старателя, с которым разговаривал вчера. Там никого не было – лишь валялись кожаное ведро и веревка да торчала воткнутая в землю кирка.

На соседнем участке работал громадный бородач.

– Чего надо? – ощерился он в ответ на оклик Зуги.

– Я ищу Джока Дэнби.

– Не там ищешь!

Развернувшись, бородач дал пинка ближайшему работнику:

– Себенза, ах ты, обезьяна!

– Так где Джок?

– На другой стороне рыночной площади, за «Лордом Нельсоном», – отрезал бородач, не поворачивая головы.

Как и повсюду в поселке, пыльную, изрытую колеями площадь покрывали отбросы. Ее запрудили грузовые фургоны и фермерские повозки с молоком и овощами, а также торговцы водой, продающие драгоценный товар ведрами.

«Лорд Нельсон» оказался лачугой, деревянный остов которой обтягивала красная от пыли парусина. Трое пьянчужек, словно забальзамированные трупы, со вчерашнего вечера лежали рядком в узком переулочке, а в бар уже тянулись ранние посетители.

Понюхав одного из лежавших без сознания забулдыг, бродячая собака в ужасе отпрянула и стала искать поживу в стоявшей позади лачуги открытой бочке, которая служила мусоркой.

Зуга переступил через растянувшихся на земле пьяниц и осторожно углубился в грязные закоулки. Чтобы найти хижину Джока Дэнби, пришлось расспросить нескольких человек. Люди на прииске часто менялись, и старатели, слишком поглощенные погоней за спрятанным в земле богатством, не знали никого, кроме ближайших соседей. Здесь все были друг другу чужими, каждый заботился только о себе, интересуясь человеческими существами вокруг ровно настолько, насколько эти существа могли помочь или помешать в поисках сверкающих камешков.

Жилище Джока Дэнби ничем не выделялось среди тысяч точно таких же: двухкомнатная хижина из необожженного кирпича, покрытая травой и потрепанной парусиной. С одной стороны пристроен навес, где над дымящимся очагом висел закопченный котелок.

В пыльном, захламленном дворе стоял непременный сортировочный стол: низкий и крепкий, покрытый сверху листом железа, до блеска отшлифованным кусками породы. Позабытые деревянные скребки лежали на столе, в центре которого возвышалась сияющая пирамида просеянного гравия.

Во дворе никого не было, хотя перед дверью хижины дремали и потряхивали ушами, отгоняя мух, два ослика, запряженных в двухколесную повозку, полную желтой породы.

Как ни странно, по обеим сторонам двери росли чахлые кустики красной герани в жестянках из-под сиропа. На окне висела изящная кружевная занавеска: ее так недавно постирали, что она еще не успела ни покраснеть от пыли, ни почернеть от мух.

В доме чувствовалось присутствие женщины – и в подтверждение этой догадки из открытой двери слышался негромкий душераздирающий женский плач.

Встревоженный рыданиями, Зуга замешкался, не решаясь войти. В дверях возникла могучая фигура. Мужчина заморгал на солнце и прикрыл глаза корявой ладонью, в которую въелась грязь.

– Ты кто такой? – с беспричинной грубостью спросил Джок Дэнби.

– Я с вами вчера разговаривал, – ответил Зуга. – На холме.

– Чего надо?

Баллантайна он явно не помнил. Лицо Джока Дэнби выражало свирепость и еще какое-то чувство, которое Зуге не удалось распознать.

– Вы хотели продать свои участки, – напомнил Зуга.

Джок Дэнби раздулся, ужасно побагровел и пригнул голову к мускулистой груди; на шее выступили жилы.

– Ах ты, поганый стервятник! – выдавил он сквозь зубы и выскочил из дома, накинувшись на Баллантайна со злостью и неудержимостью подстреленного буйвола.

Джок был на голову выше, на десять лет моложе и на пятьдесят фунтов тяжелее. Ошеломленный Зуга промедлил долю секунды, не успев увернуться от атаки: в плечо, словно пушечное ядро, врезался кулак. Удар пришелся вскользь, однако нанесен был с такой силой, что Зуга отлетел назад, растянувшись поперек сортировочного стола, – алмазоносный гравий разлетелся во все стороны.

Джок Дэнби снова перешел в атаку: его распухшее лицо исказилось, в глазах сверкало бешенство, толстые грязные пальцы тянулись к горлу Зуги. Напряженный, как свернувшаяся перед броском гадюка, Зуга подтянул ноги к груди и врезал пятками в грудь нападающего.

Удар вышиб из Джока дух, и забияка на секунду застыл, словно в грудь ему попал двойной заряд дроби. Безвольно, будто тряпичная кукла, взмахнув руками и мотая головой, Джок Дэнби врезался спиной в стену хижины и сполз на землю.

Зуга спрыгнул со стола. Несмотря на онемевшую от удара Джока левую руку, двигался он с легкостью танцора. Вспышка холодной злости придавала сил. В два прыжка Зуга подлетел к обидчику и врезал ему в ухо – да так, что у самого зубы лязгнули. Дэнби отлетел и повалился на колени в красную пыль.

У ошеломленного Джока помутилось в глазах, однако Баллантайн вздернул его на ноги, прислонив к борту повозки, и тщательно примерился для нового удара. Разъяренный Зуга жаждал отомстить за бессмысленное и беспричинное нападение. Он развернулся, крепко придерживая обидчика левой и занося правую для удара наотмашь.

Зуга замер, так и не ударив, в изумлении разглядывая рыдающего навзрыд Джока Дэнби: мощные плечи тряслись, слезы стекали по обожженным солнцем щекам в пыльную бороду.

Плачущий в три ручья мужчина почему-то вызывал смущение. Ярость вдруг испарилась. Зуга опустил руку и разжал кулак.

– Господи… – хрипло выдохнул Джок. – Да что ж ты за человек, чтоб наживаться на горе других?

Зуга молча таращился на него в полном недоумении.

– Почуял, да? Гиена, стервятник паршивый!

– Я хотел предложить тебе хорошую цену – вот и все, – сухо ответил Зуга. Вытащив из кармана платок, подал его Джоку: – Утрись!

Джок размазал слезы, посмотрел на испачканную ткань.

– Так ты не знал? – прошептал он. – Ты не знал про моего мальчика?

Пристально вглядевшись в лицо Зуги, Джок увидел ответ. Вернул платок и, пытаясь прийти в себя, помотал головой, как спаниель, вытряхивающий воду из ушей.

– Извини, – буркнул он. – Я думал, ты узнал про мальца… и пришел покупать участки.

– Ты о чем? – спросил Зуга.

Джок повернулся к дверям хижины.

– Заходи, – сказал он, проводя гостя в крохотную душную комнатку. Обитые темно-зеленым бархатом стулья были слишком велики для нее. На столе посреди комнаты лежали семейные сокровища: Библия, выцветшие фотографии родителей, дешевый столовый прибор и фарфоровое блюдо, увековечившее свадьбу королевы и принца Альберта.

Зуга помедлил у двери в спальню – на него нахлынула тошнота. Возле кровати стояла на коленях женщина. Ее голову и плечи покрывала шаль. Сложенные перед лицом руки покраснели и загрубели от изматывающей работы за сортировочным столом.

Женщина подняла голову и посмотрела на стоявшего в дверях Зугу. Наверное, когда-то она была хорошенькой, но кожа иссохла под солнцем, глаза покраснели и распухли от горя, грязные пряди преждевременно поседевших волос безжизненно свисали.

Едва удостоив Зугу взглядом, женщина снова опустила голову и беззвучно задвигала губами, шепча молитвы.

На кровати, закрыв глаза, лежал мальчик, ровесник Джордана. Он был одет в чистую ночную рубашку, руки аккуратно сложены на груди. Бледное, без единой кровинки, лицо выражало умиротворенность.

Зуга не сразу понял, что мальчик мертв.

– Лихорадка… – прошептал Джок и замолчал, стоя рядом, безмолвный и огромный, как бык, приведенный на бойню.

Зуга взял повозку Джока Дэнби и, не торгуясь, купил на рыночной площади дюжину необструганных досок.

В пыльном дворе перед хижиной Джока, раздевшись до рубашки, он принялся строгать доски, а Джок пилил и сколачивал. Мужчины работали молча, слышалось лишь повизгивание пилы и шуршание рубанка. К полудню грубо сколоченный гроб был готов. Джок опустил в него тело сына, и Зуга уловил легкий запашок: в знойном африканском климате тела разлагаются моментально.

Гроб положили на видавшую виды повозку, туда же села жена Джока Дэнби, мужчины пошли пешком.

В лагере свирепствовала лихорадка. На кладбище, расположенном на расстоянии мили от крайних палаток, стояли две повозки, каждую окружала молчаливая группка людей. Могилы были выкопаны заранее – за услуги могильщик потребовал гинею.

На обратном пути Зуга остановил повозку возле одного из питейных заведений на площади и на оставшиеся в кармане монеты купил три бутылки бренди.

Мужчины сидели друг напротив друга, между ними стояла на столе открытая бутылка и два стакана с блестящей надписью золотыми буквами: «Боже, благослови королеву».

Зуга плеснул в стаканы бренди и подвинул один к Джоку. Тот сгорбился, взял стакан огромными ручищами и сжал его между колен.

– Все случилось так быстро, – пробормотал он, опустив голову. – Вчера вечером сын выбежал меня встречать, и я донес его домой на плечах. – Джок хлебнул темную жидкость и хрипло продолжил: – Он был такой легкий. Кожа да кости.

Мужчины дружно опрокинули стаканы.

– С тех пор как я вбил первый колышек в эти поганые участки, с тех самых пор на мне лежит проклятие! – Джок покачал лохматой головой. – Надо было остаться мыть алмазы на реке… Зря я Элис не послушался.

За единственным окном, закрытым кружевной занавеской, садилось солнце, окрашивая облака пыли в цвет крови. В комнате потемнело. Вошла Элис Дэнби, поставила на стол коптящий фонарь и две миски с бурской похлебкой на жидком бараньем бульоне. Потом молча исчезла за тонкой перегородкой спальни, откуда время от времени доносились всхлипывания.

К рассвету третья бутылка наполовину опустела, Джок Дэнби развалился на стуле, распахнув рубаху, из-под которой вываливался волосатый живот.

– Ты настоящий джентльмен, – выговорил Джок заплетающимся языком. – Не какой-то там светский щеголь, не белоручка, а настоящий джентльмен.

Зуга сидел прямо, с видом серьезным и внимательным. Ночные возлияния на нем не отразились, разве что глаза слегка покраснели.

– Не хотелось бы отдавать эти чертовы шахты такому хорошему человеку.

– Если ты уезжаешь, то продать придется, – тихо ответил Зуга.

– Да они прокляты, эти два участка! – пробормотал Джок. – Они убили пять человек, а мне жизнь сломали – худшего года еще не было! На двух соседних участках вытащили большие камни, люди разбогатели, а я… – Джок пьяно махнул рукой, указывая на жалкую обстановку лачуги. – Сам видишь.

Парусину, закрывавшую вход в спальню, резко отдернули – на пороге стояла простоволосая Элис Дэнби. Судя по изможденному виду, она всю ночь не сомкнула глаз.

– Продай их! – сказала она. – Я здесь больше ни дня не останусь. Джок, продай участки, продай все – и уедем отсюда! Уедем из этого жуткого места. Еще одну ночь я не выдержу.

Новорожденная Бурская республика заявила права на Колсберг-копи, и президент Бранд назначил уполномоченного по разработкам. Нашлись и другие желающие прибрать к рукам алмазные копи. Старина Ватербур, вождь племени гриква, потомков буров и готтентотов, в свою очередь, заявил права на пустынные равнины, где больше полувека обитало его племя. В Лондоне лорд Кимберли, министр колоний, наконец осознал потенциальное богатство алмазных копей и впервые благосклонно прислушался к мольбам империалистов поддержать Николааса Ватербура, взяв земли гриква под защиту британской Короны.

Тем временем уполномоченный президента Бранда без особого успеха пытался поддержать какое-то подобие порядка среди буйных старателей. Его авторитет не мог устоять под напором государственных интересов и набиравших силу денежных воротил – точно так же, как осыпались проложенные по его указанию дороги между участками.

Свое горе уполномоченный с утра пораньше заливал в баре «Лондонского отеля», откуда Зуга и Джок Дэнби под локотки отвели его через рыночную площадь в контору.

Часам к десяти утра уполномоченный составил документ, согласно которому участки номер 141 и 142, называемые также Чертовы шахты, права на разработку которых принадлежали мистеру Дж. А. Дэнби, переходили к майору М.З. Баллантайну, за каковые участки уплачена сумма в две тысячи фунтов стерлингов в виде чека «Стандард банка». Через час после полудня Зуга стоял на углу рыночной площади, провожая взглядом повозку, нагруженную стульями с обивкой из зеленого бархата и латунной кроватью. Джок Дэнби вел упряжку, исхудавшая миссис Дэнби, напряженно выпрямившись, сидела поверх поклажи. Ни один из супругов не оглянулся, и, как только возок исчез в лабиринте узких улочек, Зуга направился к холму.

Бессонная ночь на него нисколько не повлияла, и он легко, почти бегом, выскочил на узкую насыпь дороги, пересекавшей лабиринт участков.

Чертовы шахты, два заброшенных квадрата, аккуратно размеченных колышками, пустовали. Чернокожие работники разбежались: Джок не появился на рассвете, и они нашли себе другого нанимателя – на приисках всегда нехватка рабочих рук.

Оставленные на участках инструменты отслужили свой срок: кожаные ведра едва не лопались по швам, веревки излохматились и стали похожи на жирных желтых гусениц. Зуга поостерегся ими пользоваться.

Он осторожно спустился по шаткой лестнице. Его неуверенные движения выдавали чужака и привлекли внимание соседних старателей.

– Эй, это участки Джока Дэнби! – крикнул один из соседей. – Ты нарушаешь правила, здесь частные владения. Вали отсюда, да поживее!

– Я купил их у Джока! – прокричал в ответ Баллантайн. – Он час назад уехал.

– Почем я знаю, что ты не врешь?

– Спроси уполномоченного!

Старатель смерил Зугу хмурым взглядом.

На соседних участках побросали работу, с дороги тоже глазели – выражение лиц ничего хорошего не сулило.

– Майор Баллантайн, не так ли? – внезапно раздался звонкий молодой голос с акцентом и интонацией образованного англичанина.

На дороге стоял Невил Пикеринг, собутыльник Зуги в первый день прибытия.

– Он самый, мистер Пикеринг.

– Все в порядке, ребята. Я ручаюсь за майора Баллантайна. Он знаменитый охотник на слонов!

Окружающие немедленно утратили всякий интерес к Зуге и вернулись к лихорадочной работе, вытаскивая на поверхность ведра желтой руды.

– Спасибо! – крикнул Зуга со дна шахты.

– Не за что, – ослепительно улыбнулся Пикеринг, приложил руку к полям шляпы и неторопливо удалился – стройный и элегантный среди толпы бородатых, покрытых пылью старателей.

Зуга остался один-одинешенек – такого одиночества он не испытывал даже во время странствий по обширному африканскому континенту. За несколько квадратных футов желтой почвы в этой душной и пыльной яме он выложил почти все свои сбережения. У него нет ни денег, ни опыта, ни работников, и вряд ли он сумеет разглядеть необработанный алмаз, даже если тот попадет прямо в руки.

Внезапно охватившее Зугу оживление, предчувствие выигрыша, столь же внезапно испарилось. Он вдруг осознал, на какой громадный риск пошел, поставив все сбережения на участок, который до сих пор не дал ни единого хорошего камня. Вдобавок стоимость алмазов падала: камешки в полкарата и меньше, составлявшие львиную долю добычи, шли по пять шиллингов штука.

Зуга поставил на карту все, что имел, и его затошнило от мысли о возможных последствиях.

Солнце висело над головой, испепеляя дно шахты. Воздух дрожал от зноя, горячая почва жгла ноги сквозь кожаные подошвы ботинок. Зуга почувствовал, что задыхается, не в силах выдержать здесь ни секунды, ему невыносимо захотелось выскочить из этой проклятой ямы наверх, туда, где воздух чист и прохладен.

Откуда-то из закоулков души на Зугу нахлынули волны паники, и он отчаянно пытался взять себя в руки. Он в жизни не ведал страха: не моргнув глазом встречал атаку раненого слона, ходил врукопашную в Индии и во время диких пограничных стычек возле Кейптауна, но теперь почти физически чувствовал бесплодность выжженной земли под ногами – эта голая почва в конце концов разорит его, уничтожит мечту, ради которой он жил все эти годы.

Неужели все кончится здесь, в душной, похожей на ад яме?

Зуга сделал глубокий вдох, на секунду задержав дыхание, чтобы справиться со слепой паникой, и волны ужаса постепенно утихли, оставив его слабым и дрожащим, словно после жестокого приступа малярии.

Он опустился на колено, просеял сквозь пальцы пригоршню желтой почвы и посмотрел на оставшиеся в ладони тусклые камешки. Уронил их на землю и отряхнул ладонь об штаны. С паникой он справился, но куда деваться от ужасающего ощущения безысходности, от усталости, которая лишала сил? Зуга с трудом вылез по раскачивающейся лесенке и, волоча ноги, побрел обратно к поселку, а вокруг все дрожало и расплывалось в знойном мареве.

– Папа! Папочка! – Звонкий детский голос прорезался сквозь гвалт толпы.

Узнав серебристый голосок сына, Зуга вскинул голову. На душе посветлело.

По разбитой колеями дороге со всех ног мчался Джордан.

– Папа! Мы искали тебя всю ночь и весь день! – Золотистое облако кудряшек рассыпалось вокруг искаженного страхом лица.

– Джордан, что стряслось? – Зуга бросился навстречу мальчику, встревоженный его смятением.

Сын обхватил отца обеими руками, уткнулся лицом ему в живот, дрожа всем телом, как испуганный зверек.

– Мама! – глухо сказал Джордан. – Что-то случилось с мамой! Что-то очень плохое…

Забытье тифозной лихорадки накатывало на Алетту горячим серым туманом, где растворялась реальность, наполняя сознание призраками, которые неожиданно рассеивались, но не было сил приподняться, все чувства обострялись до предела: прикосновение мокрой ткани к горящему лицу становилось невыносимым, вес одежды не давал дышать.

Обостренное зрение замечало мельчайшие детали, будто Алетта рассматривала мир сквозь увеличительное стекло: реснички на прелестных зеленых глазах склонившегося над ней Джордана, поры на матовой коже его щек, совершенный изгиб губ, дрожащих от страха и беспокойства. Алетта не могла налюбоваться на сына, но в ушах снова раздавался оглушительный звон, ненаглядное лицо удалялось, исчезая на дне узкого глубокого туннеля. Она отчаянно цеплялась за видение, однако оно начинало вращаться перед глазами – сначала медленно, как колесо телеги, затем все быстрее, и, точно сорванный ураганом листок, Алетта падала во влажную темноту.

Тьма опять посветлела, где-то в глубине сознания приподнялась шторка: обрадованная Алетта ожидала увидеть перед собой лицо сына – а вместо этого увидела сокола. Языческий божок вошел в ее жизнь вместе с Зугой. Где бы они ни останавливались – на день, на неделю или на месяц, – статуя из полированного зеленого стеатита всегда была с ними: молчаливая, неумолимая, полная древней, затаенной злобы. Алетта всегда ненавидела и боялась этого идола, чувствуя исходящее от него зло, и теперь, выплескивая всю свою ненависть, обрушивала немые проклятия на каменную птицу, нависшую над кроватью.

Мокрая от пота рубашка липла к телу. Поле зрения снова сузилось – в мире не осталось ничего, кроме головы сокола.

Пустые каменные глаза засветились странным золотистым цветом, медленно вращаясь в орбитах отшлифованного черепа из камня. Черные блестящие зрачки, живые и видящие, пронзили Алетту взглядом – жестоким и полным злобы, вызывающим трепет. Изогнутый каменный клюв приоткрылся, показывая острый, как наконечник стрелы, язык, с которого свисала сверкающая капелька рубиновой крови – жертвенной крови! Темнота вокруг птицы заполнилась тенями: духами принесенных в жертву, призраками жрецов, которые умерли тысячи лет назад, а теперь снова собрались, чтобы приветствовать Алетту…

Она кричала от ужаса, не в силах остановиться, вопли звенели в ушах…

Сильные руки мягко тряхнули ее. Зрение прояснилось, хотя и не до конца: погруженный в темноту мир расплывался перед глазами. Алетта зажмурилась, все еще задыхаясь от криков.

– Ральф? Это ты?

Загорелая кожа, резкие черты лица, уже потерявшего детскую округлость и такого непохожего на ангельское личико брата.

– Мама, успокойся.

– Ральфи, почему так темно? – пробормотала она.

– Потому что ночь.

– Где Джорди?

– Спит. У него глаза закрывались, я отправил его спать.

– Позови папу, – прошептала она.

– Ян Черут пошел его искать, скоро вернется.

– Мне холодно! – Ее затрясло.

Ральф натянул грубое одеяло до самого подбородка матери, и она снова провалилась в темноту.

Во мраке торопливо и целеустремленно шли толпы призраков, поблескивало оружие – обнаженная сталь, готовая к битве. Слышались щелчки затворов, громыхание штыков в чехлах. То и дело мелькали знакомые лица – лица, которые Алетта мгновенно узнавала шестым чувством, хотя видела впервые в жизни. Вот сильный бородатый мужчина – ее сын – идет на войну вместе со всеми; рядом с ним в толпе идут другие – тоже ее плоть и кровь. Алетту охватила невыразимая скорбь, но слез не было. Подняв глаза, она увидела сокола: он парил в единственном ослепительном луче света, пронзившем хмурые зловещие тучи, которые затянули все небо, – черные, ужасные тучи войны.

Раскинув крылья, сокол парил под самыми облаками. Он глянул вниз, изогнув изящную хищную голову, сложил длинные крылья и камнем упал на добычу – громадные когти впились в живое тело, лицо жертвы исказилось… Алетта никогда не видела этого человека и тем не менее знала его, как саму себя.

Она опять закричала. Сильные руки обхватили ее – знакомые, желанные руки, по которым она так соскучилась. Открыв глаза, Алетта увидела ясный взгляд родных зеленых глаз, упрямо выпяченный подбородок, наполовину скрытый золотистой бородкой.

– Зуга! – выдохнула Алетта.

– Я здесь, любимая.

Призраки отступили, мир ужасных кошмаров исчез – она лежала в палатке посреди сухой равнины возле наполовину срытого холма. Сквозь открытую дверь яркие лучи африканского солнца падали на покрытый красной пылью пол. Алетту слегка ошеломил столь быстрый переход от ночи к полудню, от сна к реальности. Горло пересохло, губы запеклись.

– Пить, – хрипло прошептала она.

Зуга поднес кувшин к потрескавшимся губам. Прохладная, живительная влага потекла в пересохшее горло. Как хорошо!

Вспомнив ночные кошмары, Алетта бросила испуганный взгляд на статую: она казалась безобидной, слепой и безжизненной, но отголоски ночных страхов не умолкли.

– Берегись сокола! – прошептала Алетта.

В зеленых глазах Зуги она увидела недоверие: он принял слова жены за продолжение бреда. Алетта хотела убедить его в опасности, но сил не было, на нее навалилась смертельная усталость… Закрыв глаза, она уснула в объятиях мужа.

Когда Алетта проснулась, мягкий оранжевый свет закатного солнца наполнял палатку, загораясь звездочками в бороде и волосах Зуги. У мужа такие сильные руки! Алетту охватило невыразимое умиротворение.

– Береги мальчиков, – тихо, но совершенно отчетливо сказала она и умерла.

К длинному аккуратному ряду свежих могильных холмиков добавился еще один.

Похоронив жену, Зуга послал сыновей обратно в поселок. Ян Черут вел тощего гнедого мерина, на спине которого сидели мальчики – хрупкие и потерянные, как ласточки на заборе, когда все их собратья давно улетели на юг. Джордан безутешно рыдал, страдание исказило его прелестные черты. Ральф сидел позади, крепко обхватив младшего брата обеими руками. Старший сын молчал, лишь напряжение мышц выдавало сдерживаемые эмоции. Глаза, такие же темно-зеленые, как у отца, затуманились от немого горя.

Зуга стоял возле могилы, выпрямившись, словно на параде. Внешне он ничем не показывал переживаний, но в глубине души его захлестывала боль и неизгладимое чувство вины.

Ему хотелось вслух попросить прощения у Алетты: это он виноват в том, что она лежит в одинокой могиле, далеко от родных и близких, вдали от ее любимых лесистых гор мыса Доброй Надежды. Он принес жену в жертву мечте – грандиозной и недостижимой мечте. Но слова были напрасны: Алетта уже ничего не услышит.

Зуга нагнулся и голыми руками подсыпал земли в просевший уголок могилы.

«Как только я найду свой первый алмаз, поставлю надгробие», – молча пообещал он.

Красная почва забилась под ногти, окрасив их кровью.

Неимоверным усилием воли Зуга преодолел ощущение безнадежности и неловкость, заговорив вслух с той, которая не могла слышать.

– Я сберегу мальчиков, – сказал он. – Обещаю.

– Папа, Джорди ничего не ест! – сообщил Ральф, едва Зуга вошел в палатку.

Вспыхнувшая тревога моментально поглотила и горе, и чувство вины.

Джордан лежал на койке, отвернувшись к стене и подтянув ноги к груди. На ощупь он оказался таким же раскаленным, как камни на залитой солнцем пустынной равнине; заплаканное лицо горело лихорадочным огнем.

К утру залихорадило и Ральфа. Оба мальчика метались и бормотали в забытьи, горячие, словно печки. Одеяла насквозь пропитались потом, в палатке стояла невыносимая вонь.

Ральф не поддавался болезни.

– Ты только посмотри на него! – Ян Черут перестал вытирать губкой сильное, хорошо сложенное тело и с любовью смотрел на мальчика. – Он сражается с лихорадкой, будто с противником!

Зуга стоял на коленях с другой стороны кровати, помогая обтирать Ральфа. При взгляде на сына он почувствовал привычную гордость. Под мышками Ральфа уже виднелся пушок, внизу живота курчавились темные волосы. Пенис перестал быть похож на мягкого червячка, покрытого морщинистой кожицей. Плечи расширились, наливаясь мускулами, ноги были прямыми и крепкими.

– Он поправится! – повторял Ян Черут, пока Ральф, ожесточенно оскалившись, метался в забытьи.

Мужчины прикрыли его одеялом и перешли к другой койке.

Длинные пушистые ресницы Джордана трепетали, как крылья бабочки. Он жалобно поскуливал, не сопротивляясь раздевающим его рукам. Маленькое тело, такое же прелестное, как и личико, все еще покрывал детский жирок: круглые пухлые ягодицы, совсем как у девочки, тонкие кости, изящное сложение, длинные пальцы, узкие кисти и стопы.

– Мама! – захныкал он. – Хочу к маме!

Мужчины днем и ночью не отходили от мальчиков, бросив все дела, лишь выкраивая часок, чтобы напоить и накормить лошадей, и еще часок, чтобы торопливо сбегать за лекарством или урвать немного привезенных на продажу овощей. Алмазы были забыты, о них ни словом не упоминали в тесной, душной палатке, где боролись со смертью. Чертовы шахты были заброшены.

Через два дня Ральф пришел в себя; через три – ел так, что за ушами трещало; через шесть – его невозможно было удержать в постели.

Джордан на второй день ненадолго очнулся и жалобно позвал маму. Вспомнив, что ее больше нет, расплакался, и ему мгновенно стало хуже. Его жизнь повисла на волоске, маятник качался между жизнью и смертью – и с каждым качанием смерть становилась сильнее, пока ее запах не перебил вонь лихорадки.

Мальчик таял на глазах, превратившись в скелет, обтянутый полупрозрачной кожей, сквозь которую, казалось, проглядывала каждая косточка.

Ян Черут и Зуга спали по очереди, ни на минуту не оставляя Джордана. Когда не спалось обоим, они сидели рядом, утешая друг друга, пытаясь скрыть свою беспомощность перед лицом неизбежной смерти.

– Он молод и силен, – говорили они друг другу. – Он непременно выкарабкается.

День за днем Джордану становилось все хуже: скулы заострились; глаза, обведенные темными, точно синяки, кругами, запали.

Измучившись от горя и чувства вины, изнемогая от бессильной тревоги, Зуга каждый день уходил еще до восхода солнца, чтобы первым попасть на рыночную площадь: вдруг приехал торговец с полными сундуками лекарств, и уж наверняка бурские фермеры привезли капусту и лук, а если повезет, то можно купить и несколько вялых недозрелых помидоров, которые расхватают через полчаса после рассвета.

На десятое утро Зуга торопился домой. У порога он застыл на мгновение, сердито нахмурившись. Статую сокола вытащили наружу: в пыльной почве пролегла длинная борозда. Идол накренился, небрежно прислоненный к ободранному деревцу верблюжьей колючки, в скудной тени которого стояла палатка.

На ветвях дерева были развешаны почерневшие полоски сухого мяса газели, конская упряжь и походное снаряжение – среди этого мусора статуя казалась вполне на своем месте. Одна из несушек уселась на голову сокола, украсив ее белым потеком жидкого помета.

Насупившийся Зуга вошел в палатку. Ян Черут сидел на корточках возле койки Ральфа: оба с головой ушли в игру «пять камешков», используя вместо фишек отполированные кусочки кварца и агата.

Джордан лежал бледный и неподвижный. У Зуги екнуло сердце. Наклонившись над сыном, он заметил, как колышется грудь, и услышал почти беззвучное дыхание.

– Это ты вытащил сокола?

– Он не давал покоя Джорди, – проворчал слуга, не поднимая головы от блестящих камушков. – Малыш проснулся в слезах и все время звал этого идола!

Зуга хотел отругать Яна Черута, но его вдруг охватило безразличие. Он слишком устал и расстроен. Черт с ней, со статуей, потом можно обратно занести.

– Не было ничего, кроме бататов, – проворчал он, принимая дежурство у постели Джордана.

Вечером Ян Черут потушил сухие бобы с бараниной и добавил размятые вареные бататы. Варево выглядело весьма неаппетитно, однако впервые за много дней Джордан не отвернулся от протянутой ложки – с этого момента он быстро пошел на поправку.

Один-единственный раз, оставшись в палатке наедине с отцом, мальчик спросил про мать:

– Папа, она попала в рай?

– Да.

Уверенный ответ отца утешил Джордана.

– Теперь она стала ангелом?

– Да, Джорди, и всегда будет рядом с нами, приглядывая за тобой.

Малыш задумался, потом удовлетворенно кивнул. На следующий день Джордан уже достаточно окреп и остался на попечении Ральфа, а Зуга и Ян Черут решили взглянуть на Чертовы шахты.

Заступы, кирки, ведра, веревки, шкивы и лестницы – все растащили. Торговцы заламывали такие цены, что на покупку нового инвентаря уйдет не меньше сотни гиней.

– Нам понадобятся рабочие, – сказал Зуга.

– И что ты будешь с ними делать? – спросил Ян Черут.

– Копать.

– А потом? – В темных глазах коротышки-готтентота сверкнул ехидный огонек, лицо сморщилось, как кожура кислого яблока-паданца. – Что потом? – настойчиво спросил он.

– Там видно будет, – мрачно ответил Зуга. – Мы уже и так слишком много времени потеряли.

– Мой дорогой друг, – Невил Пикеринг очаровательно улыбнулся, – я рад, что вы меня спросили. В противном случае я бы сам завел этот разговор. Новичку непросто встать на ноги. – Он вежливо кашлянул и быстро поправился: – Хотя к новичкам вы, конечно, не относитесь…

Новичками обычно называли тех, кто покинул «дом» и приплыл в Африку, надеясь разбогатеть. «Домом» – даже для тех, кто родился в колониях, – была Англия.

– Ставлю пять фунтов против кучки слоновьего навоза, что вы знаете об этой стране больше, чем любой из нас.

– Я родился в Африке, – признал Баллантайн. – На реке Зуга, что на севере земли короля Ками. Поэтому меня и назвали так странно.

– Надо же, кто бы мог подумать!

– Что поделать, так вышло, – шутливо ответил Зуга, прекрасно зная, что многие сочли бы это недостатком: тот, кто родился дома, стоял на много ступенек выше рожденного в колониях. Именно поэтому Баллантайн настоял, чтобы Алетта совершила долгое путешествие в Англию, когда приближался срок родов. Ральф и Джордан появились на свет в доме на юге Лондона, но вернулись на мыс Доброй Надежды еще до того, как их отняли от груди – первым отцовским подарком сыновьям стало место их рождения.

Пикеринг тактично обошел эту тему: по нему-то сразу видно, что он английский джентльмен, тут и вопросов быть не может.

– В вашей книге так много интересного! Берусь научить вас всему, что знаю о камешках, если вы ответите на мои вопросы. По рукам?

В последующие дни Зуга выпытывал у Невила подробности добычи и сортировки желтой породы, а Пикеринг, в свою очередь, расспрашивал о землях, лежащих к северу, о племенах и месторождениях золота, о реках, горах и диких животных, которыми изобилуют равнины и леса, так увлекательно описанные в «Одиссее охотника».

Каждое утро, за час до рассвета, Зуга встречал Пикеринга на краю дороги над шахтами. На жаровне кипел кофейник с таким крепким кофе, что от него темнели зубы. Вокруг, в морозной предрассветной темноте, лениво собирались едва проснувшиеся чернокожие рабочие, кутаясь в меховые накидки и приглушенно переговариваясь мелодичными голосами.

Едва горизонт светлел на востоке, сотни наемных работников, словно муравьи, заполняли размеченный на участки прииск, расползаясь по дощатым настилам и раскачивающимся лесенкам. Поднимался гомон, слышались ритмичные напевы, скрипели веревки, сердито кричали белые надсмотрщики – и с грохотом сыпалась желтая порода в повозки, ожидающие на дороге.

Пикеринг разрабатывал четыре участка.

– У меня есть партнер, он сейчас в Кейптауне и бог весть когда возвратится. – Невил Пикеринг пожал плечами. – Как-нибудь я вас познакомлю. Не исключено, что он вам не понравится, однако встречу вы наверняка запомните надолго.

Зугу Пикеринг забавлял: его нарочитая неторопливость была обманчива – Невил исхитрялся щеголять в элегантных нарядах, и даже после прогулки через прииск на его сапогах не было ни пылинки. Он лазил вверх-вниз по лестницам, умудряясь не вспотеть, а драка с задиристым старателем, сунувшимся на чужую территорию, не оставляла никаких следов на одежде. Казалось, что Невил лениво прогуливается из одного конца прииска в другой, однако Зуга за ним едва поспевал.

Четыре участка Пикеринга располагались в разных местах, и он переходил на каждый по очереди, проверяя, как идут дела. Если где-то начинали отставать, Невил переводил туда группу полуголых туземцев с другого участка. Он то шагал по дороге, наблюдая за погрузкой руды, то вдруг оказывался в огороженном дворике за рыночной площадью, где чернокожие работники просеивали в лотках куски породы. Лотки стояли на изогнутых полумесяцем ножках и были похожи на люльки для младенцев; двое работников раскачивали лоток, а третий загребал лопатой сваленную в кучу руду и бросал ее на верхнее сито лотка с отверстиями в полтора дюйма шириной.

Лоток ритмично покачивался, камешки подпрыгивали на наклонном сите, и все, что было меньше полутора дюймов в диаметре, проваливалось на второе сито, а остальное падало на землю. Двое раскачивающих лоток рабочих на всякий случай приглядывали за отходами: вдруг среди пустой породы блеснет огромный алмаз.

Алмаз величиной больше полутора дюймов и был тем самым «пони», неосуществимой мечтой старателей, гарантией мгновенного обогащения.

Ячейки второго сита гораздо меньше, шириной в полдюйма; третье сито – еще мельче, сквозь него на землю сыпался мелкий песок, а в воздух поднималось облако желтой пыли.

С третьего сита породу тщательно собирали и промывали в драгоценной воде, каждую каплю которой приходилось везти за тридцать миль, от реки Вааль.

Промывали породу в круглом сите с очень мелкой сеткой, после чего она попадала на сортировочный стол, где сортировщики деревянными скребками разгребали мокрые камешки.

Это занятие требовало терпения, ловкости и способности хорошо различать цвета и текстуру камня – поэтому лучшими сортировщицами были женщины. Женатые старатели усаживали за сортировочный стол жен и дочерей, которые работали от рассвета до заката.

К сожалению, женщин у Пикеринга не было, сортировкой занимались чернокожие работники – прекрасно обученные, но требовавшие постоянного присмотра.

– Вы не поверите, на что они готовы пойти, чтобы припрятать первосортный камень. Не могу удержаться от улыбки при мысли, что подумала бы герцогиня, если бы узнала, что сверкающий на ее шее бриллиант побывал в заднице громадного негра! – Пикеринг хихикнул. – Пойдемте, покажу вам, что искать.

Во главе сортировочного стола сидел жилистый чернокожий коротышка. Выставляя напоказ свой высокий статус, он разоделся в европейскую одежду: вышитый жилет и котелок – но при этом был босиком, а в проколотой мочке уха держал полый рог для нюхательного табака. Коротышка охотно освободил место, Невил Пикеринг взял скребок и принялся перебирать гравий, отодвигая по несколько камешков одновременно.

– Нашел! – вдруг воскликнул он. – Вот ваш первый алмаз – и, будем надеяться, не последний! Посмотрите на него хорошенько.

Зуга удивился. Удивление сменилось разочарованием: это и есть алмаз? Невзрачный камешек размером с песчаную мушку – бесчисленное множество таких мушек роилось в красной пыли поселка. Зуга ожидал увидеть сверкающий блеск, а вместо этого алмаз имел тусклый желтоватый цвет – вроде шампанского, но без искринки.

– Вы уверены? Как вы определили? – спросил Зуга. – По-моему, он не похож на алмаз.

– Это осколок, вероятно, откололся от большого камня. Потянет на десятую часть карата. Если поторговаться, за него можно выручить шиллингов пять – вполне достаточно, чтобы заплатить одному из рабочих недельное жалованье.

– Как найти алмаз среди этого? – Зуга показал на разноцветную груду алмазоносной породы в центре стола: мокрые камни поблескивали всеми оттенками красного и золотистого, угольно-черного и розоватого.

– Алмаз похож на мыло, – объяснил Пикеринг. – Вы быстро научитесь его отличать. Цвет не имеет значения, главное – мыльный блеск.

Взяв камень деревянными щипцами, он повернул его к солнцу.

– Алмаз не смачивается водой и этим выделяется среди других камешков. – Невил протянул камень Зуге. – А знаете что? Берите. Пусть это будет ваш первый алмаз.

Они охотились десятый день, постепенно уходя все дальше к северу. Дважды им попадались маленькие группы, но каждый раз добыча разбегалась, почуяв их приближение.

Зуга был близок к отчаянию. Участки лежали заброшенные, соседние шахты быстро углублялись, что затрудняло разработку его собственных – с каждым днем росла опасность оползня. Предупреждал ведь Джок Дэнби, что Чертовы шахты уже убили пятерых!

Распластавшись на животе, Зуга лежал на каменистом холмике в пятидесяти милях к северу от реки Вааль и в восьмидесяти от прииска. Они забрались в такую даль, и до сих пор неизвестно, когда им удастся достичь цели и повернуть обратно на юг.

Ян Черут и мальчики остались в узком, заросшем колючими кустами ущелье, приглядывая за лошадьми. Зуга опустил бинокль, давая отдых глазам, и прислушался. Сквозь птичьи крики доносился по-девичьи тонкий голосок Джордана.

Сын совсем недавно отошел от лихорадки, и Зуга боялся брать его с собой в нелегкое путешествие, однако оставить мальчика было не с кем. Джордан и на этот раз оказался гораздо выносливее, чем можно было ожидать от ребенка с таким хрупким сложением. Он прекрасно сидел в седле, не отставая от брата, и даже поправился, набрав потерянный за время болезни вес; мертвенно-бледные щеки загорелись румянцем.

Мысли о Джордане заставили вспомнить Алетту, наполняя душу тоской, вызывая саднящее чувство вины, – Зуга не выдержал и, подняв бинокль, принялся рассматривать равнину в надежде отвлечься. К счастью, это удалось: вдали он заметил какое-то странное движение.

В бинокль Зуга разглядел стадо антилоп гну – диких коров бурских фермеров. Неуклюжие животные с римскими носами и тощими бородками устраивали в вельде цирковые представления, гоняясь друг за другом по кругу: нос прижат к земле, задние копыта бьют высоко в воздух. Бессмысленная гонка внезапно прекращалась, и соперники, пофыркивая, изумленно смотрели друг на друга.

Позади стада Зуга уловил еще какое-то движение: брыкающиеся антилопы взбили клубы пыли, толком ничего не разглядишь. Знойный мираж дрожал и расплывался перед глазами, равнина казалась серебристой поверхностью озера, по которой что-то змеилось. Аккуратно поворачивая колесико, Зуга навел резкость.

«Страусы!» – с отвращением подумал он. Неясные силуэты вдали извивались, как черные головастики в дрожащих волнах миража. Длинноногие птицы словно плыли над землей по раскаленному воздуху. Зуга попробовал их пересчитать, однако силуэты изменили форму, слившись в темную массу, над которой покачивались перья на хвостах.

Зуга приподнялся, протер линзы уголком шелкового шейного платка и торопливо поднес бинокль к глазам. Непонятная темная масса разделилась на части, расплывчатые тела обрели резкость, а длинные ноги – нормальный размер.

– Люди! – прошептал Зуга, пересчитывая пришельцев с той же нетерпеливостью, с какой он впервые смотрел на серых слонов с огромными бивнями. Он насчитал одиннадцать человек, прежде чем они снова скрылись в дрожащем слое горячего воздуха, который превратил фигуры в неведомое чудовище.

Закинув бинокль за плечо, Зуга стал спускаться по осыпающемуся под ногами склону. Ян Черут и мальчики лежали на дне ущелья, подстелив попоны и положив под головы седла. Готтентот рассказывал детям сказку.

Зуга соскользнул вниз и приземлился между ними.

– Их больше десятка! – сказал он Яну Черуту.

Вытащив из чехла, прикрепленного к седлу Ральфа, короткий карабин «мартини-генри», Зуга убедился, что оружие не заряжено.

– Мы не на газелей охотимся. Не смей заряжать, пока не получишь приказа от меня или Яна Черута! – приказал он.

Джордану тяжелое ружье было пока не по силам, однако на лошади он держался достаточно хорошо, чтобы принять участие в окружении пришельцев.

– Джорди, не отставай от Яна Черута и слушай, что он тебе скажет, – велел сыну Зуга.

Солнце клонилось к западу – выступать нужно немедленно. Если они не сумеют окружить чернокожих с первой попытки, захватив их врасплох, то придется гоняться за каждым по отдельности. До сих пор подобные погони прерывала мгновенно наступающая после захода солнца темнота.

– Седлайте коней! – По приказу Зуги все поспешили к своим лошадям.

Зуга взлетел в седло и строго посмотрел на Ральфа:

– Не вздумай своевольничать, или я задам тебе трепку!

Он развернул гнедого мерина к выходу из ущелья. За его спиной раскрасневшийся от возбуждения Ральф с заговорщическим видом ухмыльнулся Яну Черуту. Коротышка-готтентот на секунду прикрыл один глаз – в остальном бесстрастное выражение его лица ничуть не изменилось.

Холм для стоянки Зуга выбрал тщательно: выходящее из него ущелье извивалось по равнине примерно с востока на запад. Вдоль ущелья они и двинулись. Зуга сгорбился в седле, чтобы голова не торчала над склоном, и пустил гнедого шагом, не рискуя поднимать пыль.

Через полмили он снял широкополую шляпу и осторожно приподнялся. Бросив быстрый взгляд на север, Зуга моментально спрятался обратно.

– Стой здесь, – велел он Ральфу. – И не шевелись, пока я не двинусь с места.

Яна Черута и Джордана Зуга поставил рядом – на повороте, где склон ущелья осыпался и по нему легко было взлететь наверх.

– Не отходи далеко от Джорди, – предупредил он Яна Черута.

Развернув гнедого в узком ущелье, Зуга вернулся в середину маленькой цепи. Сдерживая нетерпение, он ждал, то и дело поглядывая на заходящее солнце.

Скорее всего другого такого шанса не будет еще много дней – а каждый день в разработке шахт был на вес золота. Вытащив ружье, Зуга выбрал патрон из патронташа на поясе и вложил его в казенник. Не снимая предохранителя, вернул ружье на место: стрелять он не собирался, но мало ли кто попадется навстречу…

Даже если намерения у пришельцев вполне мирные и цели совпадают с целями Зуги, эта группа вооружена и держится настороже – иначе не избегали бы накатанной колеи, пробираясь по бездорожью. Вместе они собрались для обороны, по дороге им наверняка пришлось отбиваться – и от черных, и от белых: черные хотели отнять скудные пожитки, а белые пытались лишить права продавать свой труд тому, кто больше заплатит.

Зуга поблагодарил Невила Пикеринга за науку и решил, что готов приступить к разработке Чертовых шахт. Тут-то он и столкнулся с проблемой, которая стала бичом Южной Африки. Только африканцы могли выдержать условия работы на приисках. Только африканцы соглашались работать за гроши, что давало владельцам участков огромные прибыли, – но даже эти крохи были гораздо больше того, что платили работящие и бережливые бурские фермеры, которые с помощью наемной рабочей силы едва-едва наскребали себе на жизнь в этом диком краю.

На пятьсот миль в округе не осталось рабочих рук – все чернокожие ушли на прииск. Бурам это весьма не понравилось; кроме того, они ненавидели собравшихся на прииске любителей приключений и искателей наживы.

Находка алмазного месторождения перевернула жизнь буров вверх дном. Старатели переманили к себе дешевую рабочую силу и вдобавок сделали то, что, с точки зрения буров, было совершенно непростительно, шло вразрез с их убеждениями и угрожало не только их состоянию, но и самой жизни, – старатели платили чернокожим работникам ружьями.

Буры сражались с туземцами на Кровавой реке и реке Мосега, тысячи раз несли дозор в предрассветный час, когда чаще всего и случаются нападения. Они видели, как горят их дома и посевы, ходили в рейды, отбивая украденный скот, хоронили детей, истекших кровью от ужасных ран, нанесенных ассегаями, – хоронили в Веенене, Месте Плача, и на множестве других проклятых и Богом забытых кладбищ.

Платить туземцам ружьями противно бурской натуре, противоречит законам и оскорбляет память их павших героев. Бурские отряды из затерянных в вельде республик прочесывали округу, патрулировали ведущие на юг дороги и не пускали чернокожих на прииск, отправляя вместо этого работать на полях.

Тем не менее пять шиллингов в неделю и мушкет через три года служили неотразимой приманкой, ради которой африканцы преодолевали сотни миль пешком и, невзирая на заградительные отряды буров и прочие опасности, добирались до прииска.

Туземцы приходили сотнями, но рабочих рук все равно не хватало: шахты были ненасытны. Зуга и Ян Черут напрасно объехали весь прииск: каждый рабочий подписал контракт и ревностно охранялся нанимателем.

«Мы предложим семь шиллингов и шесть пенсов в неделю», – сказал Зуга Яну Черуту.

В тот же день к ним нанялись пятеро, а на следующее утро двенадцать жаждущих прибавки к жалованью дезертиров нетерпеливо ждали возле палатки Зуги.

Не успели они подписать контракты, как появился Невил Пикеринг.

– Старина, я с официальным визитом, – пробормотал он извиняющимся тоном. – Как член славного комитета старателей, должен вам сказать, что ежедневная плата – пять шиллингов, а не семь и шесть.

Зуга открыл было рот, но Пикеринг с милой улыбкой поднял руку, пресекая возражения:

– Нет, майор. Извините. Пять шиллингов, и ни пенсом больше.

Баллантайн прекрасно представлял себе возможности комитета старателей: непокорного сначала предупреждали, потом избивали, и в конце концов на него набрасывались все старатели – дело могло закончиться поджогом или даже линчеванием.

– Где же взять рабочих? – недовольно спросил Зуга.

– Там же, где взяли все остальные: идите в вельд и перехватите группу чернокожих до того, как они попадут в руки бурам или достанутся другому старателю.

– Этак мне до реки Шаши идти придется, – съязвил Зуга.

Пикеринг согласно кивнул:

– Может, и придется.

Зуга слабо улыбнулся, вспомнив свой первый урок трудовых отношений на прииске. Нахлобучив поглубже шляпу, он взял поводья.

– Ладно, – пробормотал он, – пойдем нанимать работничков!

Зуга всадил пятки в бока мерина и вылетел из ущелья на равнину – в пятистах ярдах от идущих прямо на него чернокожих. Он насчитал шестнадцать человек – и каждый на вес золота! Если удастся взять всех, то завтра утром можно начинать: шестнадцати работников вполне достаточно для Чертовых шахт.

Вытянувшись цепочкой, туземцы двигались быстрым походным шагом, характерным для зулусских воинов, – ни женщин, ни детей в отряде не было.

– Прекрасно!

Гнедой разогнался, и Зуга придержал его, перейдя на легкий галоп.

Справа по равнине летел Ян Черут, за ним, в облаках пыли, ехал Джордан. Издалека их можно было принять за двух вооруженных мужчин. Ян Черут повернул, забираясь в тыл пришельцам, чтобы удержать их ненадолго, давая возможность Зуге подъехать поближе и завести разговор.

Посмотрев налево, Зуга недовольно нахмурился: Ральф несся во весь опор, склонившись к самой шее лошади и размахивая карабином – хотелось надеяться, незаряженным. Надо было запретить мальчишке брать ружье! И все же, несмотря на раздражение, Зуга не мог удержаться от гордости: сын просто прирожденный наездник!

Зуга натянул поводья, заставляя гнедого перейти на рысь, давая остальным возможность отрезать туземцам пути к отступлению, а заодно смягчая внезапность своего появления. Пришельцы наверняка приняли белых за враждебный отряд буров. Зуга постарался развеять это впечатление: приподнял шляпу и помахал ею.

Ян Черут вдруг натянул поводья, Джордан последовал его примеру: они оказались позади африканцев, напротив Ральфа, который развернул кобылку, заставив ее встать на дыбы и тряхнуть гривой.

Окруженные туземцы действовали слаженно, как бывалые воины. Бросив на землю скатанные подстилки, котелок и мешок с зерном, они встали в круг, плечом к плечу – над сомкнутыми щитами блеснули стальные наконечники ассегаев.

Полная военная форма – юбки из обезьяньих хвостов, накидки из лисьих шкур, головные уборы из перьев страуса – позволила бы определить, к какому отряду принадлежат воины, однако выставленные щиты уже сказали Зуге все, что он хотел знать: именно длинные щиты дали название племени – матабеле. В Африке не было лучших воинов, чем воины племени длинных щитов.

Пришельцы стояли неподвижно, наблюдая за приближающимся Зугой. Как же они оказались на пятьсот миль южнее границ своей родины?

Зуга ухмыльнулся про себя: «Я поставил силок на куропаток, а поймал орлов!»

В сотне ярдов от сомкнутого круга щитов Зуга остановил гнедого. Лошадь, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, нервно танцевала.

Каждый отряд матабеле отличался окраской щитов: у этой группы щиты были сделаны из шкур черно-белых буйволов – отличительный знак Иньяти, отряда буйволов. На Зугу нахлынула ностальгия.

Когда-то индуна, предводитель Иньяти, был его другом. Они вместе путешествовали по заросшим мимозой равнинам земли матабеле; вместе охотились и грелись у одного костра. Давно это было – во время первой поездки в низовья реки Замбези, но прошлое так живо встало перед глазами, что Зуга с трудом вернулся в настоящее. Он поднял правую руку, раскрыв ладонь в знак мирных намерений.

– Воины матабеле, я вижу вас! – обратился он к африканцам на их родном языке – память услужливо подсказала слова.

За щитами слегка шевельнулись, переглянувшись.

– Джордан!

Мальчик подъехал к нему и встал рядом: теперь ясно видно, что это ребенок.

– Смотрите, воины короля Лобенгулы, я взял с собой сына.

Ни один отец не берет с собой ребенка, собираясь на войну. Щиты опустились на несколько дюймов, и Зуга увидел внимательные взгляды черных глаз. Стоило придвинуться на пару шагов, и щиты немедленно поднялись.

– Как дела у Ганданга, индуны отряда буйволов и моего названого брата? – не отступал Зуга.

Услышав это имя, один из воинов не выдержал и, опустив щит, вышел из круга копий. Худощавый и стройный юноша был немногим старше Ральфа: узкие бедра, длинные мускулистые ноги, широкие плечи с мышцами, наработанными в военных упражнениях. Скорее всего юный воин уже убил человека, омыл копье кровью.

– Кто называет себя братом Ганданга? – требовательно спросил он звонким юношеским голосом, в котором чувствовались властные интонации человека, привыкшего повелевать.

– Я, Бакела, – назвался Зуга именем, данным ему матабеле, – Кулак.

Юноша легкой походкой подошел поближе, остановившись в десятке шагов от Зуги.

– Бакела! – Он улыбнулся: на широком привлекательном лице ослепительно блеснули белоснежные зубы. – Я впитал это имя с молоком матери. Меня зовут Базо, Топор, я сын Ганданга, которого ты зовешь братом, – он помнит тебя как старого верного друга. Я узнал тебя по шраму на щеке и золотистой бороде. Привет тебе, Бакела!

Зуга соскочил с гнедого, оставив ружье в чехле, и, широко улыбаясь, сжал плечи юноши в дружеском жесте приветствия. Все еще улыбаясь, Зуга повернулся к Ральфу и крикнул:

– Попробуй добыть газель, а лучше антилопу – сегодня нам нужно много мяса!

Ральф с гиком воткнул пятки в бока кобылки, заставив ее взбрыкнуть и сорваться с места в галоп. Без всякого приказа Ян Черут послал свою кобылу галопом, догоняя Ральфа.

Всадники вернулись на закате с редкой добычей – старым самцом антилопы канна: огромный, как породистый бык, грудная клетка размером с бочонок, между короткими ногами покачивается жирный подгрудок, доставая почти до земли. Откормленный, с шелковистой шкурой, самец весил чуть ли не тонну; под кожей наверняка залегал толстый слой желтого сала, а в груди полно белого жира. Увидев такую завидную добычу, матабеле с криками восторга застучали ассегаями по щитам.

Шум заставил зверя фыркнуть и пуститься тяжелым галопом. Ральф развернул кобылку, пустив ее наперерез, и через сотню ярдов самец перешел на рысь, послушно возвращаясь к группе людей. Натянув поводья, Ральф легко соскочил на землю; приземлился, как кошка, и в то же мгновение выстрелил. Голова антилопы дернулась, огромные глаза заморгали – пуля попала прямо в лоб. Тяжелая, громадная туша с глухим стуком рухнула на землю.

Словно стая диких собак, матабеле накинулись на добычу. Вместо ножей они орудовали острыми как бритва наконечниками ассегаев, выбирая лакомые кусочки: потроха, печень, сердце и вкусный белый жир.

* * *

Матабеле жадно поглощали мясо антилопы: жарили над углями потроха; нанизывали куски печени, жира и сердца на белые, очищенные от коры ветки мимозы, и тающий от огня жир шипел и пузырился на мясе.

– Мы не ели дичи с тех пор, как вышли из леса, – объяснил Базо.

Пустынные равнины населяло множество газелей, но за такой добычей пешему с копьем не угнаться.

– Без мяса живот похож на барабан, в котором нет ничего, кроме шума и воздуха.

– Вы забрались далеко от родных земель, – согласился Зуга. – Ни один матабеле не заходил так далеко на юг с тех пор, как старый король увел племя через Лимпопо на север, а в те времена твой отец Ганданг был еще ребенком.

– Мы – первые, кто совершил это путешествие, – с гордостью согласился Базо. – Мы – наконечник копья.

Воины, сидевшие у костра, подняли головы, гордясь своим достижением. Все они были очень молоды, самому старшему не исполнилось и девятнадцати.

– Куда же вы держите путь? – спросил Зуга.

– На юг, в то чудесное место, откуда возвращаются с сокровищами.

– Какими сокровищами?

– Вот такими. – Базо прикоснулся к отполированному прикладу карабина Ральфа. – Нам нужны исибаму, ружья!

– Ружья? Воин матабеле с ружьем? – В голосе Зуги прозвучала легкая насмешка. – Разве не ассегай – оружие истинного воина?

На мгновение Базо смутился.

– Старое не всегда лучшее, – ответил он с прежней самоуверенностью. – Старики хотят убедить молодых в своей мудрости, потому и держатся старых обычаев.

Сидевшие возле костра матабеле согласно кивнули и одобрительно заворчали.

Самый молодой по возрасту, Базо тем не менее явно командовал остальными. Сын Ганданга, племянник короля Лобенгулы, внук самого короля Мзиликази – благородное происхождение давало преимущества, однако Базо был еще и умен.

– Чтобы получить ружья, надо работать в глубокой яме под землей, – сказал Зуга. – Три года подряд надо каждый день проливать целый калебас пота.

– Мы про это слышали, – кивнул Базо.

– Каждый из вас получит хорошее ружье – через три года. Я, Бакела, даю вам слово.

По установившейся на прииске традиции чернокожие новички должны были пройти своеобразный обряд посвящения: когда появлялась группа новеньких, по обеим сторонам дороги выстраивались старожилы – отрепья европейских одежд обозначали их принадлежность к цивилизованным людям.

– Глядите, павианы с гор спустились!

– Да ну! Павианы хитрые, этим до них далеко!

Новичков встречали не только насмешливые выкрики, но и комья грязи.

Базо и его спутники были первыми матабеле на прииске. Исиндебеле, язык племени матабеле, очень похож на зулусский и тесно связан с южным диалектом коса. Базо прекрасно понял, что над ними смеются, и отдал воинам негромкий четкий приказ.

Одеяла полетели на землю, длинные щиты загремели друг о друга, блеснули широкие наконечники копий – выкрики и смех мгновенно стихли, сменившись удивлением и растерянностью.

– Вперед! – прошипел Базо.

Круг щитов распался, обезумевшая толпа в панике бросилась врассыпную.

Сидя в седле, Зуга видел происходящее как на ладони. Он отлично знал, какую опасность представляет даже крохотный отряд воинов матабеле: если они разойдутся, то перережут безоружных рабочих, как котят.

– Базо! Останови их! – закричал Зуга, пришпоривая гнедого, чтобы преградить дорогу смертоносной волне щитов и стали.

Недавние насмешники с воплями разбегались, вытаращив глаза, сбивая друг друга с ног, и упавшие барахтались в пыли. Толстячок, одетый в слишком узкие бриджи и чересчур широкий сюртук, врезался в стену дома одного из старателей победнее: парусина, не выдержав напора, разорвалась, крыша из сухой травы рухнула на голову беглеца, превратив его в стог сена – что и спасло ему жизнь: наконечник ассегая уже почти воткнулся в обтянутый бриджами зад.

Базо коротко свистнул в свисток из оленьего рога, и воины замерли. Атака мгновенно прекратилась, ухмыляющиеся матабеле трусцой вернулись туда, где побросали свои пожитки, и снова встали в строй. Высоким звенящим голосом Базо затянул первый куплет военной песни Иньяти:

– Посмотри на щиты, черные, как полночь, и белые, как в полдень облака…

Идущие позади него воины подхватили хором:

– Черные, как бык Иньяти, белые, как цапли на его спине…

Прибытие маленького отряда на прииск превратилось в триумфальное шествие. Зуга ехал впереди матабеле, чувствуя себя римским императором.

Однако воины никогда в жизни не работали ни лопатой, ни киркой. Ян Черут, презрительно ворча, вкладывал инструменты в руки матабеле, показывая, как держать рукоятки. Через несколько минут юноши уже вполне освоились; мускулы, натренированные для войны, перекатывались под гладкой черной кожей – обычные орудия труда стали смертоносным оружием, которым атаковали желтую землю, словно заклятого врага.

Впервые увидев тачку, двое юношей попросту подняли ее на руках и понесли вместе со всем содержимым. Когда Ральф показал, что нужно делать, удивленные матабеле обрадовались, как дети.

– Говорил же я вам, что мы увидим множество чудес! – самодовольно заметил Базо.

Матабеле с детства привыкли к строгой дисциплине: к этому их приучила строгая семейная жизнь в краале; подростками они вместе работали и тренировались в военном отряде. Кроме того, юноши с радостью хватались за любую возможность посоревноваться друг с другом в силе и ловкости. Зная об этом, Зуга разделил их на четыре команды по четыре человека: Журавли, Соколы, Сорокопуты и Дрофы. Команда, добывшая за неделю больше всего руды, получала право носить перья своей птицы, а также двойную порцию мяса, каши и твала, африканского пива из проса – работу превратили в игру.

Кое-чем пришлось поступиться. Матабеле – племя скотоводов, вся их жизнь посвящена уходу за скотом и защите стад, причем численность голов нередко увеличивается за счет захвата собственности менее воинственных соседей. Питаются матабеле в основном говядиной и простоквашей, которую готовят в калебасах, сосудах из тыквы.

На прииске говядина была роскошью, и матабеле с молчаливым отвращением попробовали жирные куски жилистой баранины, которую принес Зуга. Тем не менее после нескольких дней тяжелой физической работы аппетит разыгрался, и баранину стали поглощать если не с удовольствием, то хотя бы без жалоб. В течение этих же первых дней распределили обязанности, и каждый научился тому, что от него требовалось.

Яна Черута заманить в шахту было невозможно.

– Ek is nie ‘n meerkat nie, – высокомерно заявил он Зуге, переходя на ломаный голландский: «Я не мангуст, в норах не живу».

Сортировочный стол требовал присмотра надежного человека – здесь и обосновался Ян Черут. Словно желтый идол, он восседал на корточках над сверкающими грудами промытых камней. Треугольная форма его лица подчеркивалась редкой острой бородкой, высокими азиатскими скулами и раскосыми глазами, от которых разбегались морщинки.

Ян Черут быстро научился находить алмазы в куче породы, но другая пара глаз оказалась еще острее и быстрее. Как правило, лучшими сортировщиками становились женщины, однако малыш Джордан проявил настоящий талант, точно определяя алмазы всех цветов и размеров.

Мальчик обнаружил первую находку в первой же партии руды: крошечный камешек цвета выдержанного коньяка и размером в пятую часть карата. Зуга засомневался в его ценности, но скупщик подтвердил, что это настоящий алмаз, и предложил за него три шиллинга.

После этого все уверились в способностях Джордана и сомнительные камешки передавали ему. Через неделю он стал главным сортировщиком Чертовых шахт: в огромном сомбреро, защищающем его нежную кожу от солнца, мальчик сидел за низким металлическим столом напротив Яна Черута. К сортировке Джордан относился как к игре, от которой никогда не уставал, задорно соревнуясь с коротышкой-готтентотом. Звонкий крик радости сопровождал каждую находку, и ловкие ручонки летали над камешками, словно пальцы пианиста над клавишами рояля.

Зуга нашел сыновьям учительницу – жену лютеранского проповедника. Пышногрудая миловидная женщина с седыми волосами, стянутыми в огромный узел на затылке, миссис Гэндер была единственной учительницей на пятьсот миль вокруг. Каждое утро она собирала небольшую группу детей старателей в железной церквушке на рыночной площади и учила их грамоте и счету.

Ральфа приходилось загонять туда угрозами, зато Джордан спешил на уроки с тем же энтузиазмом, с каким торопился к сортировочному столу после школы. Ангельская внешность и привитый матерью интерес к книгам сделали Джордана любимчиком миссис Гэндер, которая и не пыталась скрыть своего предпочтения. Она называла мальчика «мой милый Джорди» и доверяла вытирать доску – вытирание доски мгновенно превратилось в почетную обязанность, в борьбе за которую десяток учеников охотно выцарапали бы Джордану его прелестные ангельские глазки.

В классе миссис Гэндер была пара близнецов – сыновья неудачливого старателя из австралийских опаловых копей, который разрабатывал скудный участок на восточной стороне прииска. Генри и Дуглас Стюарты были похожи как две капли воды: наголо бритые головы, чтобы не разводились вши; босые ноги; выцветшие потрепанные рубахи и штопаные-перештопаные штаны на подтяжках. Отъявленные хулиганы, братья действовали очень слаженно: дразнили так тихо, что миссис Гэндер ничего не слышала; умели ловко врезать по ребрам или дернуть за волосы так быстро, что она ничего не замечала.

Джордан стал их излюбленной мишенью: его обзывали «крошка Джорди», таскали за мягкие кудри и с удовольствием доводили до слез – особенно после того, как убедились, что из непонятной гордости он не обращался к старшему брату за подмогой.

– Скажешь Гусыне Гэндер, что у меня болит живот, – велел Ральф младшему брату, – и папа разрешил мне посидеть дома.

– Куда ты собрался? – спросил Джордан. – Почему в школу не идешь?

– Пойду проверю гнездо: птенцы, наверно, уже вылупились.

На вершине холма в пяти милях по дороге на юг Ральф нашел гнездо сокола и собирался забрать птенцов, чтобы натаскать их для охоты. Джордан обожал старшего брата по многим причинам – в частности, за то, что Ральф всегда замышлял что-нибудь интересное.

– Можно мне с тобой? Пожалуйста!

– Джорди, ты еще маленький.

– Мне почти одиннадцать!

– Тебе всего десять, – высокомерно поправил Ральф.

Младший брат по опыту знал, что спорить бесполезно.

Джордан сообщил о болезни Ральфа таким нежным голоском и так невинно взмахнул длинными ресницами, что миссис Гэндер и в голову не пришло усомниться в его словах. Близнецы Стюарты обменялись понимающим взглядом.

Позади церкви был нужник, сделанный из железной будки для часового. Стальное ведро стояло внутри ящика с овальным вырезом, служившего сиденьем. В раскаленной будке жарило, как в духовке, и содержимое ведра быстро «пропекалось».

На большой перемене близнецы поймали Джордана в нужнике. Стоя по обеим сторонам сиденья, они держали мальчика за ноги, пытаясь просунуть его в дыру. Он висел головой вниз, отчаянно цепляясь за края ящика, чтобы не окунуться в переполненное ведро. Сопротивления хулиганы не ожидали: Джордан расцарапал Дугласу шею, а палец Генри стиснул зубами с такой силой, что пришлось разжимать челюсти. Раны изменили их настроение: все началось шуткой, злобной, но все-таки шуткой, а теперь близнецы разозлились – саднили не только раны, но и задетое самолюбие.

– Наступи ему на пальцы! – пропыхтел Дуглас.

– Что ты визжишь, как девчонка? – Генри последовал совету брата, с размаху наступив твердой, точно копыто, пяткой на побелевшие костяшки Джордана, который отчаянно брыкался и вопил во всю глотку от ужаса.

Против объединенных усилий близнецов Джордан устоять не мог, как бы ни старался: несмотря на истерические вопли и попытки удержаться, его запихали головой в дыру. Он задохнулся от отвращения и удушливой вони, прекратив кричать.

Золотистые кудри Джордана погрузились в холодную вонючую жижу – и тут на двери сорвали задвижку: на пороге возвышалась дородная миссис Гэндер.

На секунду она замерла от изумления, потом вспыхнула от гнева. Рука, привыкшая месить тесто и стирать белье, врезала с такой силой, что близнецы полетели в угол будки. Миссис Гэндер подняла Джордана, держа его на расстоянии вытянутой руки и морщась от запаха, исходившего от промокших кудрей. Раскрасневшись от ярости, она выскочила из нужника и велела мужу принести ведро драгоценной воды и кусок мыла.

Через полчаса от Джордана разило карболкой, его кудри подсыхали на солнце, превращаясь в золотистый нимб, а из ризницы доносились вопли близнецов, резкие удары трости и голос миссис Гэндер, призывающей мужа не жалеть усилий.

Вокруг жалких остатков Колсберг-копи вырос целый хребет холмиков: пустую руду старатели сваливали как попало на открытых местах за поселком. Некоторые из искусственных холмов достигали двадцати футов в высоту. На свалке не росло ни деревца, ни травинки. Сотни чернокожих рабочих каждый день проходили здесь, протоптав лабиринт дорожек.

Солнце стояло прямо над головой, холмы отбрасывали узкие тени. В знойный полуденный час здесь никого не было: все работали в шахтах. Джордан торопливо шагал по пыльной дорожке, которая кратчайшим путем вела от лютеранской церкви к палатке Зуги. Глаза мальчика покраснели от слез унижения и карболового мыла.

– Эй, крошка Джорди!

Джордан мгновенно узнал голос и застыл на месте, моргая от яркого света. На вершине холмика, на фоне бледно-голубого неба, виднелся силуэт одного из братьев Стюарт: большие пальцы заложены за подтяжки, бритая голова вытянута вперед.

– Ты нажаловался, крошка Джорди! – обвинил он Джордана, уставившись на него злобными, как у хорька, глазами.

– Я не жаловался, – неуверенно пискнул Джордан в ответ.

– Ты кричал, а это то же самое. Мы заставим тебя покричать еще разок, только теперь тебя никто не услышит!

Резко развернувшись, Джордан помчался со всех ног, с отчаянием газели, за которой гонится гепард. Едва он пробежал десяток шагов, как под голыми пятками посыпался вниз гравий и с другого холма, преграждая дорогу, соскользнул второй близнец. Он широко ухмылялся, приветственно распахнув объятия.

Ловушка была тщательно подготовлена: Джордана подкараулили в узкой ложбинке между высокими холмиками; первый близнец за его спиной ловко скатился вниз, удерживая равновесие на осыпающемся под ногами гравии, и спрыгнул на тропинку.

– Мой милый Джорди! – выкрикнул он.

– Крошка Джорди! – подхватил второй.

Братья медленно сжимали клещи, растягивая удовольствие.

– Маленьким девочкам не следует ябедничать! – Генри беззвучно хихикнул.

– Я не девочка! – прошептал Джордан, пятясь от него.

– Тогда почему у тебя кудри? Кудри только у девчонок!

Дуглас сунул руку в карман, достал складной нож с костяной рукояткой и открыл его зубами.

– Мы сделаем из тебя мальчишку, крошка Джорди!

– А потом научим не ябедничать! – Генри показал ветку верблюжьей колючки, которую прятал за спиной: пучки листьев ободрали, оставив шипы. – Ты получишь то же самое, что Гусыня Гэндер выдала нам! Пятнадцать ударов каждому – для тебя, крошка Джорди, это будет тридцать.

Джордан в ужасе уставился на толстую ветку: чуть ли не дюйм в диаметре, скорее дубина, чем трость! Полудюймовые шипы вырастали из утолщений жесткой черной коры. Генри замахнулся, примериваясь, – ветка со свистом рассекла воздух, словно гадюка зашипела.

Встрепенувшийся Джордан кинулся вверх, на высокий склон, который предательски осыпался под ногами. За спиной заулюлюкали довольные близнецы. Как стая диких собак, они бросились вслед, карабкаясь по ненадежному склону, на каждом шагу по щиколотку погружаясь в гравий под собственным весом. Джордан, подгоняемый ужасом, опередил их, помогая себе руками. Выбравшись на вершину, он понесся по плоскому верху холма, все дальше отрываясь от преследователей.

Генри на бегу схватил увесистый кусок кварца размером с кулак и швырнул его в Джордана. Камень просвистел в дюйме над ухом мальчика. Джордан всхлипнул, потерял равновесие и, поскользнувшись, кубарем скатился вниз по крутому склону.

– Держи его! – завопил Дуглас, бросаясь следом.

У подножия холма Джордан вскочил на ноги – пыльный, растрепанный, с торчащими во все стороны волосами. Он помешкал секунду, затравленно озираясь, и помчался прочь по узкой дорожке между холмами.

– Лови его! Не упускай! – кричали друг другу запыхавшиеся от смеха близнецы, играя с Джорданом, словно с мышкой.

На ровном месте длинные ноги преследователей быстро сокращали расстояние, голые пятки колотили по сухой земле, выбивая неровную барабанную дробь. Вывернув шею, Джордан глянул через плечо, почти ничего не видя от заливающего глаза пота и длинной челки. Белый как мел, он дышал со всхлипом, в распахнутых до предела глазах стояли слезы.

Генри приостановился, вытянул руку назад и бросил шипастую палку над самой землей – ветка ударила Джордана под коленки, колючки распороли нежную обнаженную кожу, оставив глубокие параллельные царапины, будто от удара плеткой-девятихвосткой.

Ноги мальчика подогнулись, он рухнул лицом вниз на утоптанную землю. Падение вышибло из него дух, Джордан не успел встать, как Дуглас прыгнул ему на спину, прижав беглеца щекой к земле. Генри подхватил ветку и, держа ее обеими руками над головой, заплясал вокруг, примеряясь, куда бы ударить.

– Сначала острижем! – выдавил Дуглас, задыхаясь от смеха и радостного возбуждения. – Держи ему голову!

Бросив палку, Генри двумя руками схватил пленника за волосы, изо всех сил оттягивая голову назад. Дуглас, по-прежнему сидящий на лопатках Джордана, прижал его к земле и взмахнул ножом.

– Не давай ему дергаться, – сказал Дуглас брату, кромсая золотистые волосы.

Пучки волос оставались в руках Генри: местами обрезанные, местами вырванные с корнем, словно перья, выдернутые из тушки зарезанного цыпленка. Генри с хохотом подбрасывал поблескивающие на солнце клочья кудрей в воздух.

– Теперь ты будешь мальчишкой!

Перестав сопротивляться, Джордан лежал, прижатый к земле, сотрясаясь от рыданий, а Генри снова схватил его за волосы.

– Режь покороче! – велел он брату – и вдруг взвизгнул от боли.

Тонкий конец хлыста из шкуры носорога хлестнул по свежим синякам, оставленным тростью преподобного отца Гэндера, – Генри взвился, схватившись за ягодицы, и запрыгал на месте.

Его схватили за воротник и вздернули: брыкаясь, Генри повис в воздухе, все еще зажимая руками горящее огнем седалище.

Дуглас поднял глаза: увлеченные издевательством над малявкой, братья не заметили всадника, показавшегося из-за поворота. Подъехав к барахтающейся посреди тропинки куче тел, мужчина сразу узнал близнецов, которые давно заслужили дурную славу на прииске. Через секунду он уже разобрался, что происходит и кто жертва.

Увидев брата, болтающегося в воздухе, как труп на виселице, Дуглас мгновенно сообразил, что обстоятельства изменились. Торопливо вскочив на ноги, он метнулся прочь, однако всадник развернул коня и, словно играя в поло, ударил длинным хлыстом. Дуглас замер от боли: если бы не толстая парусина штанов, удар распорол бы кожу.

Не давая ему возможности прийти в себя, всадник схватил хулигана за руку и с легкостью поднял его. Теперь мужчина держал в каждой руке извивающегося и хнычущего от боли мальчишку.

– Я вас, поганцев, знаю, – негромко произнес он, задумчиво глядя на близнецов. – Вы – братья Стюарт. Те самые, которые загнали мула старика Джекоба в колючую проволоку.

– Пожалуйста, мистер, отпустите! – зарыдал Дуглас.

– Помолчи! – спокойно велел всадник. – Именно вы перерезали поводья на упряжке Де Кока. Вашему отцу это влетело в крупную сумму, а еще комитет старателей желал бы знать, кто поджег палатку Карло…

– Мистер, это не мы! – взмолился Генри.

Судя по всему, близнецы знали, кто их поймал, и боялись его как огня.

Джордан с трудом поднялся на колени, глядя на своего спасителя снизу вверх. Наверное, он очень важный господин – может быть, даже член того самого комитета. С ума сойти! Ральф как-то объяснил братишке, что член комитета старателей – это нечто среднее между полицейским, принцем и чудовищем из сказок, которые читала мама. И вот то самое сказочное существо смотрит на Джордана – стоящего на коленях, заплаканного, покрытого пылью, с кровоточащими царапинами на голенях, в разорванной рубахе с болтающимися на ниточках пуговицами.

– Вы в два раза больше этого малыша! – сказал всадник. Глаза у него были голубые, необыкновенно яркие – глаза поэта… или фанатика.

– Мистер, мы просто играли! – пробормотал Генри.

– Мистер, мы ничего плохого не хотели!

Всадник перевел горящий взгляд с Джордана на извивающихся в руках близнецов.

– Играли? – переспросил он. – В следующий раз, если я поймаю вас за такими играми, вы и ваш отец будете объясняться с комитетом. Ясно? – Он грубо встряхнул мальчишек. – Вы меня поняли?

– Да, мистер…

– Я вижу, вы играть любите? Так вот вам новая игра, и мы будем играть в нее всякий раз, когда вы хоть пальцем тронете того, кто младше вас!

Мужчина неожиданно бросил мальчишек на землю и, прежде чем они успели прийти в себя, заработал хлыстом. Близнецы рванулись прочь, а он поехал за ними легким галопом и добрую сотню ярдов подхлестывал хулиганов по ногам, заставляя не терять скорости. Потом вдруг развернул лошадь и вернулся к бледному, дрожащему Джордану.

– Молодой человек, если вам пришла охота почесать кулаки, то не стоит связываться с двумя противниками одновременно.

Незнакомец ловко спешился, забросив поводья за плечо, и присел на корточки рядом с Джорданом.

– Где больше всего болит? – спросил он.

Джордану вдруг отчаянно захотелось не показаться плаксой. Он шумно вздохнул, сглатывая слезы. Кажется, мужчина его понял.

– Молодец! – сказал он. – Так и надо. – Вытащив из кармана платок, он вытер грязное заплаканное лицо Джордана.

– Как тебя зовут?

– Джорди… то есть Джордан, – со всхлипом поправился мальчик.

– Сколько тебе лет, Джордан?

– Почти одиннадцать.

Боль от ран физических и душевных начала утихать, сменившись теплой волной благодарности к спасителю.

– Сплюнь! – приказал незнакомец, протягивая платок.

Джордан послушно смочил слюной уголок ткани.

Взяв мальчика за плечо, мужчина развернул его спиной к себе и принялся вытирать кровь на ногах. В небрежном прикосновении мужских рук не было ни капли нежности, но проявленное внимание заставило вспомнить маму. Пустоту внутри внезапно пронзило болью, и Джордан чуть снова не расплакался. Сдерживая слезы, он повернул голову, наблюдая за действиями незнакомца. Сильные пальцы двигались несколько неуклюже. Крепкие, коротко остриженные ногти слегка поблескивали. Тыльную сторону ладони покрывали тонкие золотистые волоски, отсвечивающие на солнце.

Незнакомец поднял взгляд на Джордана. Незагорелое лицо было гладко выбрито, не считая аккуратных усиков над яркими, чувственными губами. Большой нос смотрелся вполне пропорционально на крупной круглой голове, покрытой густой волнистой шевелюрой каштанового цвета. Мужчина был совсем молод – лет двадцать, не больше, – однако в нем чувствовалась такая зрелость и сила, что выглядел он гораздо старше.

Первому впечатлению противоречили едва заметные детали: яркий румянец казался нездоровым и лихорадочно горел на щеках; кожа на лице оставалась гладкой, но в уголках губ и глаз виднелись признаки страдания; в проницательных глазах улавливалась трагическая тень, некая печаль, доступная разве что невинному взгляду ребенка.

Мужчина и мальчик посмотрели друг другу в глаза – где-то в глубине души Джордана что-то повернулось, и он почувствовал сладкую боль: благодарность, щенячья любовь, сочувствие, преклонение и что-то еще, для чего он не знал названия.

Незнакомец встал: крепко сложенный, выше шести футов ростом – Джордан едва доставал ему до груди.

– Как зовут твоего отца, Джордан?

Мальчик ответил, благодарный, что его назвали полным именем, как взрослого.

– Да, – кивнул незнакомец, – я о нем слышал. Охотник на слонов, верно? Давай-ка отвезем тебя домой.

Он вскочил в седло, наклонился и закинул Джордана на круп лошади. Мальчик сел боком и обхватил всадника обеими руками за талию, чтобы удержаться.

Когда они появились в лагере Зуги, Ян Черут торопливо выскочил из-за сортировочного стола и снял Джордана с лошади.

– Он подрался, – сказал незнакомец. – Смажь царапины йодом, и все будет в порядке. Боевой у вас парень!

Ян Черут, обычно резкий и циничный, с этим человеком вел себя подобострастно – прямой взгляд незнакомца на длинноногом скакуне словно лишил его дара речи. Держа Джордана одной рукой, другой он снял с головы старую военную фуражку и прижал ее к груди, раболепно кивая в ответ на распоряжения.

Всадник перевел немигающий взгляд на Джордана и впервые улыбнулся.

– В следующий раз, Джордан, не задирай тех, кто в два раза больше тебя, – посоветовал он и, пустив лошадь рысью, уехал не оглядываясь.

– Джорди, ты знаешь, кто это был? – торжественно спросил Ян Черут, не сводя глаз с удаляющегося всадника. Не дожидаясь ответа, он сказал: – Это самый главный начальник комитета старателей, самый важный господин на прииске… – Ян Черут сделал театральную паузу. – Его зовут Сесил Родс.

– Мистер Родс, – повторил Джордан. – Мистер Родс.

Имя звучало героически, словно взятое из стихов, которые читала мать. Джордан понял, что в его жизни произошло нечто очень важное.

Каждый член семьи Баллантайн нашел свое место – будто оно было заранее для него предназначено. Ян Черут и Джордан занимались сортировкой, воины матабеле работали в шахте, а Ральф, естественно, тоже работал с ними.

Так они находили камни: добывали породу из углубляющихся шахт на крохотных участках земли; вытаскивали ее на поверхность в раскачивающихся ведрах; везли на повозке по осыпающимся дорогам, которые с каждым днем становились все опаснее; промывали и просеивали – и наконец Ян Черут и Джордан обнаруживали алмаз на сортировочном столе.

Вечерами трое-четверо матабеле ждали Зугу под деревцем верблюжьей колючки возле палатки.

– Ну, показывайте, – бормотал Зуга.

Матабеле с гордостью разворачивали лоскут грязной ткани, показывая обломок камня или маленький прозрачный кристалл, найденный на участке. Копая землю, наполняя ведро и высыпая из него породу, рабочие иногда замечали блестящий камешек – за такую находку полагалась награда.

Большинство находок не были настоящими алмазами: матабеле подбирали все блестящие, красивые и необычно окрашенные камешки – агаты и кварц, полевой шпат и горный хрусталь, яшму и цирконий. Алмазы попадались лишь изредка, но за каждый – большой или маленький, прозрачный или окрашенный – Зуга давал золотой соверен из своих тающих запасов. Камешек Зуга прятал в замшевый мешочек, который днем носил в застегнутом нагрудном кармане, а ночью клал под подушку.

Каждую субботу Ян Черут и мальчики садились вокруг обеденного стола под деревцем верблюжьей колючки, и Зуга аккуратно высыпал содержимое замшевого мешочка на листок чистой бумаги. Все вместе они обсуждали недельную добычу – и каждый раз, глядя на мелкие, непрозрачные, низкосортные алмазы, с трудом добытые из глубины Чертовых шахт, Зуга старался скрыть свое разочарование, пытался не обращать внимания на тошнотворное чувство тревоги.

Застегнув нагрудный карман, где лежал замшевый мешочек, Зуга надевал до блеска начищенные Ральфом сапоги, аккуратно заштопанную и отглаженную Джорданом рубашку и садился на гнедого, вычищенного Яном Черутом. С сигарой во рту, он ехал в поселок, старательно делая вид, что вовсе не нуждается в деньгах, и останавливал гнедого возле железной лачуги первого скупщика.

– Чертовы шахты, – с ужасным акцентом бормотал скупщик-голландец, ничуть не обманутый независимым видом Зуги. Присвистнув, он мрачно качал головой, рассматривая содержимое замшевого мешочка: – Они уже убили пятерых, а еще троих пустили по миру. Джоку Дэнби повезло, что ты заплатил ему такую цену.

– Сколько дадите? – тихо спросил Зуга.

Скупщик потыкал пальцем в россыпь крошечных камешков.

– Показать тебе настоящий алмаз? – Не дожидаясь ответа, он открыл железный сейф в стене позади себя.

Почтительно развернув листок бумаги, скупщик показал великолепный сияющий кристалл размером с желудь.

– Пятьдесят восемь карат! – прошептал он. – Вчера купил.

Зуга смотрел на камень, чувствуя кислый привкус зависти.

– Сколько? – спросил он, ненавидя себя за слабость.

– Шесть тысяч фунтов стерлингов! – ответил скупщик, тщательно заворачивая бумагу.

Он положил алмаз обратно в сейф, закрыл толстую железную дверцу, повесил ключ на цепочку от часов и пренебрежительно глянул на камни Зуги.

– Сорок фунтов, – бросил он.

– За все? – тихо спросил Зуга. Ему нужно накормить шестнадцать человек и заплатить им за неделю работы, а также купить новую веревку – причем по безбожным ценам, которые дерут здесь торговцы.

– Цены упали, – пожал плечами торговец. – Каждый старатель к югу от Вааля приносит мне такой же мусор.

Зуга положил камни обратно в мешочек и встал.

– Сорок я даю в качестве одолжения, – предупредил скупщик. – Когда придешь обратно, больше тридцати не дам.

– Ничего, я рискну. – Зуга приложил руку к полям шляпы и вышел на улицу.

Второй скупщик высыпал алмазы в чашку весов, потом аккуратно добавлял гиречки, пока весы не выровнялись.

– Лучше бы ты на слонов охотился, – сказал он, записывая вес и что-то подсчитывая в тетради с кожаным переплетом. – Рынок алмазов переполнен. Количество богатых дамочек, желающих вешать на шею побрякушки, ограниченно, а за последние несколько лет в Ваале нарыли больше камней, чем за предыдущие шесть тысячелетий!

– Но ведь алмазы используют в часовых механизмах и резцах для стекла и стали, – тихо возразил Зуга.

– Преходящее увлечение! – отмахнулся скупщик. – С алмазами покончено. Даю тебе пятьдесят пять фунтов – хотя эти камешки и того не стоят.

Однажды утром Зуга обнаружил, что Ральф работает бок о бок с Базо, размахивая кайлом в такт песне матабеле. Несколько минут Баллантайн молча смотрел на сына: нежная детская плоть превращалась в крепнущие мускулы; плечи расширились; живот стал поджарым, как у гончей; штаны чуть не лопались по швам, облегая плотные округлые ягодицы, когда Ральф наклонялся, чтобы вытащить кайло из твердой желтой почвы.

– Ральф! – наконец окликнул он.

– Что?

Горло юноши блестело от пота, который стекал ручейками вниз, оставляя следы на пыльной коже, и большие капли блестели на курчавых темных волосках, внезапно появившихся на груди.

– Надень рубашку! – приказал Зуга.

– Зачем? – удивился Ральф.

– Затем, что ты – англичанин. Именем Господа, а если потребуется, моей собственной рукой, ты будешь еще и джентльменом!

В сапогах, застегнутый на все пуговицы, Ральф работал вместе с матабеле – и заслужил сначала их уважение, а потом привязанность и дружбу.

В тот день, когда они встретились в вельде, матабеле были поражены умением Ральфа держаться в седле и меткой стрельбой, уложившей старую антилопу. Теперь они стали принимать юношу за своего – сначала снисходительно, как младшего брата, но постепенно Ральф завоевывал право держаться на равных и в конце концов соревновался с воинами во всем, что они делали. Ему пока не хватало силы и роста, и в соревнованиях он обычно проигрывал. Проиграв, Ральф мрачно хмурился, сводя густые брови над переносицей.

– Хороший спортсмен должен уметь проигрывать с достоинством, – внушал ему Зуга.

– А я не хочу быть спортсменом! И не собираюсь учиться проигрывать! – отвечал Ральф. – Я хочу научиться побеждать!

И он принимался за дело с еще большим упорством.

С каждым днем, проведенным в шахте, Ральф становился сильнее. Детский жирок исчез, юноша вытянулся, не потеряв в то же время в силе. И еще он научился побеждать.

Ральф начал выигрывать соревнования с Базо, лихорадочно заполняя желтой породой одно за другим огромные кожаные ведра – да так, что пыль стояла столбом. Он пришел первым в одной из опасных гонок по лестницам – от дороги до дна шахты: обдирая ладони об веревки; повисая над пропастью, чтобы обойти соперника; словно канатоходец, пробегая по узкой жердочке, не глядя в зияющую шахту под ногами. Даже Базо покачал головой, изумленно вымолвив «Хау!», когда запыхавшийся Ральф встал на дно шахты, глядя на Базо снизу вверх, и торжествующе рассмеялся.

Затем Ральф научился пользоваться боевыми палками. В эту игру мальчики племени матабеле играют с первого дня своей пастушеской жизни в вельде, и Ральфу пришлось нелегко. Овладевая искусством драться на палках, он поневоле научился останавливать кровотечение: не прерывая состязания, засыпал пригоршней пыли нанесенную ударом Базо кровоточащую царапину на голове. За неделю до своего шестнадцатилетия Ральф впервые побил Базо. Схватка проходила на площадке позади крытых сухой травой хижин, построенных матабеле на открытом участке вельда за палаткой Зуги.

Состязание началось с шутливой перебранки: Базо дразнил ученика, лениво переступая с места на место с грацией сонной пантеры. Палки в его руках так и летали, искусно создавая непроницаемый барьер, из-за которого в любой момент мог быть нанесен жестокий удар. Ральф все время поворачивался лицом к противнику – юноши плавно кружили, как пара танцоров. Рубашку Ральф снял, и кожа, по приказу Зуги всегда закрытая от солнца, оставалась молочно-белой – лишь руки и треугольный вырез у горла загорели до черноты.

– Когда-то у меня был ручной бабуин, – сказал Базо. – Бабуин-альбинос, белый, как луна, и такой глупый, что не научился даже самым простым трюкам. Кого-то он мне напоминает, вот только не могу вспомнить кого.

Ральф улыбнулся одними губами, обнажив крупные белые зубы; густые брови были по-прежнему сдвинуты над переносицей. Насмешки Базо он свободно парировал на исиндебеле:

– И как это матабеле пришло в голову учить бабуина? По-моему, должно быть наоборот!

Базо отпрыгнул назад и заухал, начиная гийя – танец воина, бросающего вызов. Он высоко подпрыгивал, палки свистели в воздухе, мелькая с неуловимой для глаза быстротой.

– Посмотрим, так ли ты горазд работать палками, как работаешь языком! – крикнул Базо.

Он без предупреждения бросился в атаку, палка свистнула, целясь в колено Ральфа, но свист оборвался треском ружейного выстрела – Ральф подставил свою палку. Базо мгновенно ударил другой рукой в локоть – снова послышался треск столкнувшихся палок.

Палки трещали все громче, удары искусно отражались, переходя в свист контрударов, которые, в свою очередь, не достигали цели. Кружок зрителей громко подбадривал соперников криками «Й-и-е!».

Базо уступил первым, отпрыгнув назад, – пот покрывал черную бархатистую кожу, грудь вздымалась и опадала, в смехе прозвучала легкая хрипотца.

Обычно за этим следовала передышка: соперники кружили, словно в ритуальном танце, насмехались друг над другом, переводили дух и натирали руки пылью, чтобы крепче держать палки. Однако в этот раз, когда Базо отскочил назад и на секунду опустил правую руку в пыль, готовя новую насмешку, Ральф стиснул зубы и, ожесточенно играя желваками, перешел в атаку: отвлекшийся противник ненароком открылся.

– Й-и-е! – крикнули зрители, подбадривая и предупреждая одновременно.

Базо сделал отчаянную попытку развернуться и отразить неожиданное нападение. Ему удалось подставить палку и смягчить удар, иначе он получил бы перелом: Ральф ударил противника в плечо, и шутки кончились. От удара на коже остался след толщиной с палец, рука почти перестала слушаться. Отражая новое нападение, Базо почувствовал, как палка дернулась и чуть не выпала из онемевших пальцев, а задетое плечо вспыхнуло такой болью, что он невольно закряхтел.

Кряхтение лишь раззадорило Ральфа. Загорелое до черноты лицо исказилось от ярости, зеленые глаза горели холодным огнем, от каждого удара с длинных черных волос слетали капли пота. Матабеле никогда не видели Ральфа в таком состоянии, но все они побывали в сражениях и мгновенно распознали убийственную одержимость воина. Поддавшись возбуждению, они приплясывали и притопывали, подбодряя юношу криками.

– Й-и-е! – воскликнули матабеле, когда Базо попятился, уступая напору Ральфа.

Палки свистели и сталкивались, издавая устрашающий треск. Базо глотал воздух широко раскрытым ртом, за ухом потекла струйка крови, расползлась по горлу и покрыла правое плечо, словно мантия. Скользящий удар в лицо не рассек кожу, но оставил под ней кровяной пузырь размером с орех, который висел на лбу, будто пиявка. Град ударов со свистом и треском обрушивался на Базо, отдаваясь в плече, мускулистой шее и голове.

Еще один удар достиг цели – из носа выползла струйка крови, и блеск белоснежных зубов поблек. От другого удара вздулся след на бедре – раненый Базо поворачивался медленно, неуклюже, и Ральф атаковал, инстинктивно заставляя противника опираться на поврежденную ногу. Палка вновь обрушилась на мышцы: Базо пошатнулся и чуть не упал, с неимоверным трудом сохранив равновесие. Ральф легко отбил бессильную контратаку и ткнул концом палки, используя ее не как дубинку, а как меч. Удар застал Базо врасплох. Пробив защиту противника, Ральф всем своим весом вогнал палку в живот противнику, прямо под дых, – тот согнулся пополам, одна палка упала на землю, другая бессильно повисла вдоль тела. Базо упал на колени, подставляя шею, где между крепкими мускулами торчали острые позвонки.

Ральф уставился на открытую шею; его глаза тускло поблескивали, как неотшлифованные алмазы; он двигался с такой скоростью, что его действиями наверняка руководил только инстинкт. Подняв палку, он перенес тяжесть тела на переднюю ногу, вкладывая все силы в смертельный удар.

– Й-и-е! – взревели зрители, потерявшие рассудок в лихорадочном приступе убийственного безумия, и придвинулись поближе в ожидании смерти.

Ральф вдруг замер с поднятой рукой, напряженный, как натянутая тетива, перед поверженным противником у ног. Постепенно обмякнув, он неуверенно тряхнул головой, словно просыпаясь от кошмарного сна. Изумленно оглядевшись, юноша моргнул, будто стирая с глаз налет безумия. Ноги внезапно задрожали и подогнулись, он опустился на колени перед Базо, обнял его за шею и прислонился щекой к щеке.

– Господи, – прошептал Ральф, – Боже мой, я ведь тебя чуть не убил…

Оба жадно глотали драгоценный воздух, их кровь и пот перемешались.

– Никогда не учи бабуина, – хрипло сказал Базо дрогнувшим голосом. – Не то он тебя самого научит!

Хохочущие матабеле поставили противников на ноги и отнесли в ближайшую хижину.

Ральф первым приложился к густому, пенистому пиву из проса, затем передал калебас сопернику. Базо прополоскал рот, смывая кровь, и, закинув голову, сделал добрый десяток глотков, прежде чем опустил сосуд и посмотрел на Ральфа.

На мгновение сосредоточенный взгляд зеленых глаз встретил горящие черные глаза – и юноши расхохотались, не в силах сдержаться. Сидевшие вокруг матабеле тоже прыснули и закатились от смеха.

– Я тебе обязан по гроб жизни! – окровавленными губами сказал Базо, со смехом хватая Ральфа за руку.

Когда Зуга ступил на дно шахты, жара уже стояла такая, что на синей фланелевой рубашке между лопатками темнело пятно пота. Он снял шляпу, чтобы вытереть намокший лоб, и вдруг нахмурился.

– Ральф! – рявкнул он.

Юноша воткнул кирку в желтую землю и выпрямился, уперев руки в боки.

– Что это ты вытворяешь? – недовольно спросил Зуга.

– Я нашел новый способ организовать работу, – объяснил Ральф. – Сначала команда Базо рыхлит землю, потом ребята Венги…

– Не прикидывайся! – оборвал Зуга. – Ты прекрасно знаешь, о чем я. Сегодня понедельник – ты должен быть в школе.

– Мне уже шестнадцать, – ответил Ральф. – Кроме того, я умею читать и писать.

– А тебе не пришло в голову хотя бы упомянуть о своем решении? – обманчиво мягко спросил Зуга.

– Папа, ты был слишком занят, не хотелось отвлекать из-за таких мелочей. Тебе своих забот хватает.

Зуга помедлил, соображая, то ли Ральф как обычно нашел способ выкрутиться, то ли он в самом деле понимает, насколько серьезно положение и как сильно озабочен отец.

Сын почуял его колебания.

– У нас каждая пара рук на счету, а эти достаются бесплатно. – Он поднял ладони, и Зуга впервые заметил, какие они широкие, сильные и мозолистые.

– Так что ты там придумал? – Суровое выражение исчезло с лица Зуги, и Ральф ухмыльнулся: он больше не школьник!

Юноша начал объяснять, оживленно жестикулируя; Зуга согласно кивал.

– Ладно, – наконец сказал он сыну. – Неплохая мысль. Давай попробуем.

Зуга повернулся и ушел. Поплевав на руки, Ральф крикнул на исиндебеле:

– Хватит бездельничать, словно женщины в поле! А ну, за работу!

На участке номер 183 американский старатель по имени Кэлвин Хайн нашел крошечное гнездо и одним ведром вытащил двести шестнадцать алмазов – самый крупный весом больше двадцати карат. В мгновение ока из оборванного бородатого бродяги, копающегося в пыли, он превратился в богатого человека.

Вечером в баре Бриллиантовой Лил хозяйка взгромоздилась на деревянный прилавок заведения, помахивая страусиными перьями в прическе и посверкивая блестками на платье.

– Не назовет ли какой-нибудь щедрый джентльмен цену за этот роскошный товар? – Пальцами с ярко накрашенными ногтями она сжала большие округлые груди, заставив их вылезти из тесного корсажа, выставляя напоказ бархатистую кожу и розовые соски.

– Ну же, голубчики, одна ночь в раю, мгновение райского блаженства!

– Лил, дорогая, даю десятку! – крикнул какой-то старатель.

Лил повернулась к нему задом и взмахнула юбками.

– Постыдись, жадюга! – укорила она, глядя через белое плечико.

Под юбками мелькнули кружевные, обшитые ленточками панталоны, открывающие промежность. На долю секунды все увидели продаваемый товар и заревели, словно волы, почуявшие водопой после пятидневного путешествия в пустыне.

– Лил, красотка моя! – Кэлвин, пошатываясь, вскарабкался на ящик, служивший столом: счастливчик не просыхал с полудня, с тех пор, как покинул контору скупщика. – Лили, ненаглядная моя! – ворковал он. – Я каждую ночь мечтал об этом мгновении!

Сунув руку в карман куртки, он вытащил пригоршню скомканных пятифунтовых банкнот.

– Я не знаю, сколько здесь, но все твое! – выпалил Кэлвин.

Выщипанные и подведенные брови Лил на мгновение сдвинулись: она прикинула общее количество банкнот и улыбнулась, сверкнув вставленным в передний зуб крохотным алмазом.

– Красавчик ты мой, – пропела она, – сегодня я – твоя невеста! Обними меня, возлюбленный!

На следующий день кто-то вытащил камень весом в тридцать карат – прелестный камень чистой воды, а через день на участке Невила Пикеринга нашли огромный алмаз цвета шампанского.

– Теперь ты уедешь? – со сдержанной завистью улыбнулся Зуга, встретив Пикеринга на дороге возле Чертовых шахт.

– Нет. – Пикеринг покачал головой и улыбнулся в ответ очаровательной, сияющей улыбкой. – Я всегда ставлю на полосу везения. Мы с партнером решили не выходить из игры.

Бог алмазов словно расщедрился, осыпая прииск внезапным богатством. Всех охватило лихорадочное возбуждение: в полдень шахты гудели, как улей диких пчел в период цветения желтой акации. Три первоклассные находки за три дня – такого и в помине не бывало!

Вечерами, сидя вокруг костров или при свете фонарей в пивных, пыльные старатели, опьяненные скверным пойлом и надеждами, выдвигали самые фантастические теории.

– Это целый слой! – разглагольствовал один. – Целый слой огромных камешков по всему прииску. Помяните мои слова, не пройдет и недели, как кто-нибудь вытащит «пони»!

– Бред! – отзывался другой. – Камни лежат гнездами. Опять какой-нибудь счастливчик найдет целое ведро – как Кэлвин с его двумястами шестнадцатью или Пикеринг с его «обезьяной»!

В ночь на четверг пошел дождь. На окраинах пустыни Калахари в год выпадает меньше двадцати дюймов осадков, но в эту ночь пролилась почти половина годовой нормы.

Дождь хлестал стеной серебристых стрел, ослепительно вспыхивали голубые молнии. Тучи размером с гору сталкивались друг с другом, как бодающиеся быки; раскаты грома сотрясали землю. К рассвету дождь не утих. В другое время старатели сидели бы дома в ожидании, пока все подсохнет, но сегодня ничто на свете не могло их удержать: охваченный возбуждением поселок устремился в шахты.

Изрытый холм покрывала желтая жижа – на нижних участках она доходила до колена. Грязь облепляла босые ноги чернокожих работников, липла к ботинкам белых надсмотрщиков, которые едва переставляли ноги, словно каторжники, закованные в кандалы. Толстый слой красной слякоти на дорогах забивался в колеса повозок – их приходилось чистить. Жидкое месиво лопатами наваливали в ведра – при подъеме оно проливалось на стоящих внизу, и под блестящим слоем желтой грязи чернокожего было не отличить от белого.

Никто из работающих на прииске не подозревал, что, помимо неудобства и слякоти, ночной ливень вызвал менее заметную, но гораздо более серьезную опасность. Бушующие потоки нашли слабинку в одной из дорог: они врезались в склон, вымывая и ослабляя его. Жидкая грязь скрыла глубокие вертикальные трещины в земляной насыпи, возвышавшейся на сто футов.

На дороге столпились шестнадцать повозок, большинство нагруженные доверху. Возницы орали, оглушительно щелкая бичами, пытаясь расчистить дорогу и доставить груз ожидающим возле лотков рабочим.

В Чертовых шахтах матабеле работали плечом к плечу. Ледяной ливень бил по обнаженным плечам и спинам; кирки вздымались медленнее; на каждом шагу ноги скользили в предательском месиве. Рабочий напев звучал траурно, словно похоронная песня. Зуга рычал, подгоняя матабеле. Настроение у всех было мрачное.

На дороге перегруженная повозка заскользила по грязи боком, и коренной мул, не в состоянии удержать ее, упал на колени. Правое колесо сошло с дороги, повозка накренилась и повисла над обрывом. Мулов потащило в разные стороны, упряжь перепуталась – под неровно распределенным весом задняя ось с треском переломилась.

Упряжка Зуги шла позади застрявшей повозки, в том же направлении.

– Болван! Мы из-за тебя застряли! – завопил Ральф, соскакивая с козел.

– Ах ты, щенок! – крикнул в ответ рассерженный возница. – Не мешало бы тебя вздуть!

Несколько старателей присоединились к перебранке, выкрикивая советы и оскорбления.

– Обрезай упряжь, убери дурацких мулов с дороги!

– Сваливай породу, повозка перегружена!

– Не тронь мою повозку! – вопил застрявший возница.

Ральф вытащил охотничий нож и бросился вперед.

– Молодец, Ральф! – кричали одни.

– Пора проучить маленького поганца! – вопили другие.

Разозленные люди, повозки и заляпанные грязью животные смешались в кучу на высокой земляной насыпи. Стоя на дне шахты и глядя снизу вверх, Зуга видел, что ситуация становилась критической: вот-вот начнется драка и животные в панике бросятся кто куда.

Приложив ладони ко рту, Зуга крикнул во все горло:

– Ральф!

Его голос почти утонул в поднявшемся бедламе, а если Ральф и услышал, то вида не подал. Сидя на коленях возле упавшего мула, юноша кромсал охотничьим ножом постромки.

– А ну пошел отсюда! – завопил возница и замахнулся. Бич, длиной футов в двадцать, хлестнул с тихим шелестом, словно крылья летящей дикой утки.

Заметив опасность, Ральф пригнулся, укрываясь за мулом. Кончик бича хлопнул в воздухе – будто граната разорвалась. Испуганный мул рванулся прочь, развернув дышло, сломанная ось переломилась, не до конца перерезанные постромки разорвались, позволив животному подняться на ноги и ускакать на твердую почву.

Ральф помчался к собственной упряжке.

– Давай, Бишоп! – крикнул он кореннику, направляя мулов в узкий проход между застрявшей повозкой, перекрывшей половину дороги, и ничем не огороженным обрывом с другой стороны.

Колеса с хлюпаньем и чавканьем поворачивались в жидкой грязи.

– Вперед, Рози! – Ральф схватил поводья первого мула и побежал рядом, направляя упряжку в проход.

– Ральф! Черт бы тебя побрал! – во всю глотку заорал Зуга, не в силах предотвратить надвигающуюся трагедию: нужно не меньше пяти минут, чтобы добраться до дороги по запутанному лабиринту лестниц и настилов. – Стой! Слышишь? Стой!

Разъяренный владелец застрявшей повозки, не сходя с козел, размахивал бичом, изрыгая брань. Он был примерно на дюйм ниже Ральфа, но плечи и живот покрывал не жирок, а привыкшие к работе мускулы; бич он держал в жестких, как кора дуба, руках – обожженных солнцем, отшлифованных камнями и рукояткой лопаты.

– Я с тобой рассчитаюсь, поганец ты этакий! – закричал возница, занося бич.

Ральф снова поднырнул, но удар пришелся по рукаву выцветшей рубахи – ветхий материал разошелся, кожа лопнула, из узкого пореза потекла алая кровь.

Присевший на корточки Ральф уперся одной рукой в холку коренника и подпрыгнул высоко в воздух; в прыжке он подтянул ноги к груди и, перевернувшись над спинами мулов, мягко приземлился – этому трюку его научил Ян Черут: именно так хороший возница переходит с одной стороны упряжки на другую. Следующим прыжком юноша вскочил на повозку, одновременно выхватив свой бич из углубления возле рукоятки тормоза.

Рукоять бича была длиной десять футов, а сам бич – двадцать. Опытный возница мог одним ударом снять муху с головы ведущего мула. Ральф с бичом управлялся искусно: готтентот научил. Рассекший кожу удар привел юношу в безумную ярость: побледневшие губы сжались в тонкую линию, зеленые глаза вспыхнули огнем.

– Ральф! – закричал Зуга. Он уже видел сына в подобном состоянии и теперь испугался. – Ральф! Прекрати!

Его призыв остался без ответа. Стоя на повозке, Ральф изящно взмахнул рукой, будто закидывая удочку – плеть растянулась во всю длину за его спиной. Одновременно он вынес вперед кончик рукоятки – бич со свистом полоснул противника от груди до пояса, с легкостью стального лезвия разрезав плотную ткань. Разорванная куртка захлопала на ветру, дождь размыл тонкую струйку крови: если бы не дождевик, возница получил бы глубокую рану.

Испугавшись громкого звука, мулы Ральфа метнулись в сторону – правое колесо сцепилось с колесом застрявшей повозки, и обе безнадежно завязли в жидкой глине.

Ральф оказался слишком близко к вознице, чтобы развернуть бич во всю длину. Тогда он перехватил рукоятку и замахнулся ею, как дубинкой.

В глубине шахты матабеле закричали «Й-и-е!», ободряя своего любимца, и воинственный клич подстегнул Ральфа. Он двигался быстрее противника, ловко уворачиваясь от ударов, используя рукоятку бича как палки, с которыми так усердно тренировался. Гомон, треск ударов, боевая песня матабеле, громкая ругань и выкрики зрителей – все это перепугало мулов до смерти. Испуганно заржав, Рози встала на дыбы и забила передними копытами. Другой мул рвался прочь, пытаясь высвободить застрявшее колесо. Бишоп дернулся в сторону – задние копыта заскользили по осыпающемуся склону, и с диким ржанием он повис в воздухе, запутавшись в упряжи и бешено лягаясь.

И тут мягко, будто просыпаясь от глубокого сна, желтая земляная насыпь вздрогнула. Движение началось под колесами сцепившихся повозок и копытами бьющихся животных, а оттуда пошло волной к краю ямы, где в стене мокрой земли внезапно открылась вертикальная трещина. Что-то хлюпнуло, словно чмокнул младенец, сосущий материнскую грудь, от этого негромкого звука все мгновенно замолкли – слышались лишь шорох дождя и вопли повисшего над пропастью мула.

С занесенной для удара рукояткой Ральф застыл, похожий на статую античного бога. Безумный блеск в зеленых глазах потух, напряженные мышцы шеи расслабились, на лице появилось выражение изумленного недоверия: земля под ногами зашевелилась!

– Ральф! – На этот раз юноша отчетливо услышал голос отца.

Посмотрев вниз, он увидел искаженные ужасом лица.

– Беги! – закричал Зуга. – Уйди с дороги!

Требовательный тон приказа помог стряхнуть оцепенение. Ральф отбросил бич и спрыгнул с повозки, выхватив охотничий нож.

Натянутый до предела повод, на котором висел Бишоп, легко разошелся под лезвием. Огромный серый мул рухнул вниз, извернувшись в полете. Стоявшие под дорогой люди бросились врассыпную. Тяжелое тело плюхнулось в жижу, и дрожащий мул поднялся на ноги, по брюхо в грязи, которая спасла ему жизнь.

Не обращая внимания на дрожащую под ногами землю, Ральф резал постромки трех оставшихся мулов. Высвободив животных, он крикнул, заставив их галопом понестись вперед. Насыпь вздрогнула и накренилась – открывались новые трещины, вся дорога начала проседать.

– Беги, идиот! – подсказал запыхавшийся Ральф недавнему противнику: возница, недоуменно озираясь, застыл под дождем.

– Беги, говорю! – Ральф схватил его за руку и потащил за собой, догоняя убегающих мулов.

Вдоль дороги одна за другой обрушивались в шахты площадки с подъемными механизмами – кое-где на шкивах висели полные ведра породы; трещало дерево; веревки спутывались и лопались, словно нитки.

Три мула добежали до твердой почвы, резво брыкаясь, довольные, что избавились от груза.

Дорога кренилась и проседала так, что временами приходилось бежать в гору. Поскользнувшись, возница упал на колени и съехал вниз. В попытке удержаться он уткнулся лицом в грязь и раскинул руки, будто обнимая землю.

– Вставай! – Ральф остановился рядом с ним.

За их спинами насыпь рычала, как голодный зверь, гравий осыпался слоями. На дороге оставалось четырнадцать повозок. Многие возницы бросили упряжки и помчались прочь по содрогающейся дороге, но было уже поздно. Несчастные сбились в кучку, кое-кто распластался на земле, а один бесстрашно прыгнул с края обрыва в зияющий провал шахт. Смельчак окунулся в грязь, трое чернокожих рабочих тут же оттащили его в сторону – за ним безвольно волочилась сломанная нога.

Одна из груженых повозок с четырьмя мулами в упряжке перевернулась и упала вниз. Под весом породы дерево разлетелось в щепки; черный мул напоролся на дышло и кричал ужасным, почти человеческим, криком, бешено лягаясь и вырывая внутренности из раны в боку.

Ральф помог вознице подняться и потащил его за собой вверх по склону. Бедолага был почти парализован от ужаса; длинные полы разорванного дождевика мешали двигаться.

Посреди дороги внезапно появилась трещина – на протяжении ста футов насыпь обрушилась, будто гигантской катапультой сбросив повозки и мулов в яму. Желтая земля словно превратилась в густую, тягучую жидкость, и по насыпи бежала шуршащая волна, уничтожая дорогу.

– Скорее! – пропыхтел Ральф, подталкивая возницу, опиравшегося на его плечо, но тут земля ушла из-под ног, бросив их к краю выработки – к спасению.

Они рванулись вперед – до твердой почвы оставалось шагов десять. Ральф бежал не оглядываясь. Доносившиеся сзади звуки вгоняли в дрожь: стоит оглянуться – и вид надвигающейся волны разрушения лишит способности двигаться.

– Быстрее! – пропыхтел он. – Еще успеем, мы почти добежали. Давай!

И тут почва разошлась у них под ногами, словно разрубленная ударом гигантского топора. Чмокнув, будто в поцелуе, раскрылась глубокая пасть земли – восемьдесят футов в глубину и три в ширину. Беглецы застыли на краю пропасти, которая продолжала расширяться: шесть футов, восемь… насыпь накренилась и снова вздрогнула.

– Прыгай! – закричал Ральф. – Прыгай, если жизнь дорога!

Он толкнул возницу вперед, заставляя броситься в жуткую щель, которая словно расколола землю до самой сердцевины. Беспорядочно размахивая руками в попытке обрести равновесие, возница неуклюже прыгнул через разлом: полы разорванной куртки взлетели над головой, и бедняга врезался грудью в дальний край трещины и повис над пропастью, бестолково брыкаясь, цепляясь руками за скользкую грязь. Опоры не было, и он стал соскальзывать в разлом.

Ральф понимал, что разбежаться для прыжка невозможно, – придется прыгать с места. С каждой секундой трещина становилась все шире – теперь до противоположного края уже десять футов. Проваливающаяся земля дрожала под ногами.

Опустившись на колено, Ральф оперся рукой, резко выпрямился, как отпущенная пружина, и высоко взлетел над проседающей дорогой.

Сила прыжка удивила самого Ральфа: он перескочил извивающегося возницу и приземлился на твердой почве, невольно пробежав несколько шагов, прежде чем остановиться.

За спиной взвыл несчастный возница: он съехал вниз еще на несколько дюймов, хотя отчаянно цеплялся за землю. Под его пальцами расползалась сеточка мелких трещин, параллельных основному разлому.

Ральф бросился на помощь. Упав на землю, он схватил покрытое грязью запястье и понял, что долго не удержит: скользит, что свежепойманная рыбина в руках. Остатки дороги продолжали сыпаться; рушились жидкая грязь и утрамбованный гравий, круша все подряд – людей и животных, словно челюсти безмозглого чудовища, перемалывающие добычу.

Дорога номер шесть перестала существовать, по дну карьера расползлась паутина глубоких черных трещин. Люди в шахтах казались хрупкими насекомыми – они бессмысленно суетились, но их слабые крики ничего не меняли.

Ральф увидел отца: он единственный стоял, гордо выпрямившись, и глядел вверх – даже на таком расстоянии было видно, какой у него решительный взгляд.

– Держись, сын! – донесся голос Зуги, едва различимый в гуле и грохоте. – Они идут, держись!

Земля под Ральфом зашуршала, нетерпеливо вздрогнув: вес возницы увлек юношу еще на один дюйм вниз.

– Держись, Ральф!

Через зияющую глубину пропасти Зуга протягивал руки к сыну жестом страдания и любви, который был красноречивее всяких слов.

Внезапно мозолистые ладони схватили Ральфа за лодыжки; за спиной послышались крики, щеку задела шершавая пеньковая веревка. Юношу захлестнула волна облегчения, когда повисший над пропастью возница просунул свободную руку в брошенную сверху петлю и веревка натянулась. Ральф выпустил скользкое запястье и пополз подальше от края.

Он посмотрел на Зугу – на таком расстоянии выражения лица не разглядеть. Отец отвернулся и с невозмутимым видом махнул рукой, приказывая матабеле включиться в спасательные работы.

Спасатели работали весь день. В кои-то веки старателей объединила общая цель.

Комитет старателей закрыл все шахты и распорядился вывести людей с непострадавшей территории. Пять уцелевших дорог объявили закрытыми для любого движения: высокие насыпи угрожающе возвышались над головой в серебристых облаках моросящего дождя.

На остатках осыпавшейся дороги номер шесть копошились старатели – те, кто не мог выбраться наверх, потому что обрушились лестницы и площадки с подъемными механизмами. Здесь не было представителей комитета, и Зуга Баллантайн, прирожденный лидер, быстро оказался во главе спасательных работ. Он разметил положение повозок и возниц на дороге в момент обвала, разделил присутствующих на группы, и они принялись копать в тех местах, где, по мнению Зуги, были завалены люди и животные. Старатели вгрызались в бесформенные, предательские завалы, горя ненавистью и страхом, радуясь, что избежали участи быть погребенными под грудами желтой грязи.

В течение первого часа откопали выживших: кто-то чудом оказался под перевернутой повозкой, кого-то прикрыло тело мертвого мула. Один из откопанных счастливчиков самостоятельно поднялся на дрожащих ногах, и спасатели разразились истерическими криками радости.

Три мула, включая старину Бишопа, пережили падение с насыпи, остальные сильно пострадали от разломанных повозок. Сверху передали пистолет и коробку патронов. Оступаясь и поскальзываясь, Зуга ходил от упряжки к упряжке, расстреливая несчастных животных, которые с громким ржанием брыкались, лежа в грязи.

В это время на поверхности группы старателей под руководством членов комитета вязали веревочные лестницы и наспех сооружали подъемники, чтобы поднять мертвых и раненых. К полудню пострадавших вытаскивали наверх – привязанные к доскам, они, покачиваясь, поднимались из карьера.

Потом начали находить трупы.

Последний мертвец лежал, свернувшись, словно зародыш в холодном чреве земли. Зуга и Базо, плечом к плечу, наклонились в вырытую яму, схватили безжизненно торчавшую кисть и дружным усилием вытащили тело. Жижа хлюпнула, выпуская труп наружу – будто младенец появился на свет из родового канала. Вот только конечности свело трупное окоченение, а глазницы залепила грязь. Другие руки подхватили тело, унося его прочь. Зуга со стоном выпрямился: переутомленные мускулы сковывал холод.

– Мы еще не закончили, – сказал он.

Базо кивнул.

– Что нужно сделать? – спросил он.

Зуга почувствовал искреннее расположение и благодарность к матабеле. Он положил руку на плечо юноши; мгновение они внимательно вглядывались друг в друга.

– Что мы должны сделать? – повторил Базо.

– Дороги больше нет. На этих участках работы надолго остановятся, – устало объяснил Зуга, отпустив плечо Базо. – Если здесь останутся инструменты, их стащат.

Повозку они уже потеряли – а также подъемник, шкив, драгоценную веревку и ведро.

На Зугу нахлынула ледяная волна усталости. Он вздохнул: денег на замену жизненно необходимых орудий не было.

– Надо спасти все, что можно, пока стервятники не налетели.

Крикнув что-то на языке матабеле, Базо повел отряд по бесформенной осыпи, из которой торчали обломки подъемников и спутанные узлы веревок.

Обвал похоронил восточный угол участка номер 142, не затронув остальных. Однако на дне Чертовых шахт открылась глубокая зигзагообразная трещина, куда упали инструменты.

Базо спустился в разлом. Стоя в потоках мутной воды, юноша ощупью вытаскивал веревку, лопаты и кирки, передавая их наверх. Под присмотром Зуги все аккуратно увязывалось и выносилось на восточный край карьера, где работал единственный подъемник, – придется дожидаться своей очереди, чтобы поднять инструменты на поверхность.

Бледные лучи заходящего солнца пронзили толстый слой низких облаков, осветив гигантскую, вырытую людьми яму.

На дне разлома Базо нашел последнюю кирку, передал ее наверх и на мгновение прислонился к стене, переводя дух. Вылезти из глубокой трещины сил не оставалось. От холода онемели ноги, кожа размокла, набухла и сморщилась – будто у долго пролежавшего в воде утопленника. Его бросило в дрожь. Базо положил голову на руку, упираясь в желтую стену. Закрой глаза – и уснешь на ходу. Юноша пересилил себя, не давая глазам закрыться. Прямо перед ним по узкой расщелине, промытой дождевой водой, сбегала почти прозрачная струйка: большая часть грязи осела. По дороге вниз ручеек встретил в стене какое-то препятствие – образовался крошечный водопадик. В горле вдруг пересохло, и захотелось пить. Базо наклонился, ловя губами стекающий поток, и шумно хлебнул.

Бледный луч солнца упал на стену разлома – ослепительный свет вспыхнул у самого лица юноши. Мощное, чистое сияние исходило из того самого ручейка. Базо тупо уставился на странное свечение. Он не сразу понял, что водопадик образовался над чем-то застрявшим в каменистой почве – препятствие светилось и поблескивало под случайным лучом солнца, переливалось в желтоватых струйках, словно меняя форму.

Прикоснувшись к нему, юноша обнаружил, что непонятный предмет крепко засел в породе: скользкая поверхность не давала онемевшим пальцам ухватиться как следует; холодная вода стекала по руке, капая с локтя. Сняв с шеи свисток из оленьего рога, Базо выковырнул из стены красивую штучку – она упала на ободранную ладонь, заполнив ее почти целиком. Камень. Но таких камней матабеле еще не видел.

Смыв налипшую грязь под струйкой воды, юноша с любопытством повернул находку к слабым лучам заходящего солнца.

Пока Базо не попал на прииск, он не приглядывался к камням: все они казались одинаковыми как две капли воды, не имели никакой ценности и пользы от них не больше, чем от облаков в небе. На языке матабеле любой камень, от гранита до алмаза, назывался имиче. Одержимость белых людей заставила Базо присмотреться к гальке под ногами.

За месяцы, проведенные на прииске, юноша узнал много странного о нравах белых людей. Сначала он не верил, что самые обыкновенные вещи в глазах белых имеют огромную ценность: отдать шестьсот голов лучшего скота за один камешек? Да ведь это безумие! Убедившись, что белые не шутят, матабеле стали собирать все подряд: словно сороки, они набрасывались на каждый блестящий или красивый камешек и с гордостью относили его Бакеле, ожидая награды.

Первоначальное воодушевление быстро увяло, когда оказалось, что угодить вкусам белых невозможно: лучшие находки презрительно отвергались. Качая головой, Бакела с ворчанием возвращал прелестные красные и синие камешки, некоторые из них переливались разными цветами, как бусинки. В то же время, хотя и очень редко, он выбирал какую-нибудь тусклую, ничем не примечательную гальку, выдавая за нее золотую монету.

Поначалу оплата в монетах смутила матабеле, но они быстро поняли, что к чему: маленькие кружочки металла, если иметь их в достаточном количестве, можно обменять на все, что угодно, – оружие, лошадь, женщину или хорошего вола.

Бакела попытался объяснить матабеле, за какие камни он заплатит золотую монету: прежде всего они должны быть маленькими – не больше семечка верблюжьей колючки.

Базо посмотрел на камень: огромный, едва в ладонь помещается. Камни, которые хотел Бакела, обычно имели правильную форму и восемь сторон: по одной на каждый палец, не считая мизинцев. У этого же одна ровная сторона, будто ее ножом отрезали, а остальная часть округлая и отполированная до странного мыльного блеска.

Юноша ополоснул находку в ручейке и снова посмотрел на нее: стоило вытащить камень, и водяная пленка мгновенно стекла, собравшись в капельки – сухая поверхность заблестела. Странно.

Еще Бакела говорил, что камни должны быть желтоватые, серенькие или даже коричневые. А этот – прозрачный, словно горное озеро: сквозь него Базо видел свою руку. С любопытством поворачивая находку, юноша заметил, что внутри вспыхивают звездочки, отражая солнечный свет прямо в глаза.

Нет, этот камень слишком большой и красивый, чтобы представлять какую-то ценность.

– Базо! – крикнул Бакела. – Пойдем! Пора бы поесть и поспать.

Положив камень в кожаный мешочек, висевший на поясе, Базо вылез из трещины. Матабеле, во главе с Зугой, шагали по грязи, согнувшись под тяжестью лопат, кирок и мотка промокшей веревки.

– На его совести шесть человеческих жизней! Я там был, я все видел! Он въехал своей упряжкой в повозку Марка Сандерсона, – настаивал высокий старатель с лохматой седой бородой, широкими плечами и выдающимся животиком. Оратор заводил сам себя, вскипая праведным гневом; пример оказался заразителен – толпа заворчала и беспокойно зашевелилась вокруг повозки.

Шло стихийное собрание комитета старателей: десять минут назад организовалась комиссия по расследованию причин обрушения дороги номер шесть. Комиссия заседала на вытащенной в центр рыночной площади повозке, вокруг которой сбилась плотная толпа владельцев участков вдоль дороги номер шесть: после обвала насыпи работы на этих участках пришлось прекратить, к тому же предательская желтая порода унесла жизни шестерых старателей и их друзья, только что вернувшиеся с похорон, приступили к поминкам – с бутылками в руках.

В толпу старателей затесались также все бездельники прииска, приезжие и местные торговцы; даже скупщики закрыли лавочки и пришли на собрание: происходящее напрямую касалось всех.

– Где там этот щенок? – крикнул кто-то из задних рядов; толпа угрожающе заворчала, соглашаясь.

– Точно, а ну давай его сюда!

Зуга, прижатый множеством тел к высокому заднему колесу повозки, посмотрел на стоявшего рядом Ральфа – их взгляды оказались на одном уровне: ростом сын догнал отца.

– Я выйду к ним, – хрипло прошептал Ральф.

Загорелое лицо юноши посерело, в потемневших зеленых глазах светилась тревога. Оба Баллантайна сознавали всю опасность положения: Ральфа собралась судить обозленная толпа, жаждущая мести и накачавшаяся дешевым пойлом.

Обвал дороги обесценил пострадавшие участки: теперь на них невозможно достать руду, они отрезаны от поверхности; владельцы шахт были намерены найти виновного и отомстить – страшной местью.

Ральф взялся за спицы колеса, собираясь залезть на повозку, где ждали члены комитета.

– Ральф, – Зуга положил руку на плечо сына, – подожди.

– Папа! – негромко запротестовал тот, хотя во взгляде светился страх.

– Стой здесь, – тихо сказал Зуга и одним прыжком взлетел на повозку.

Коротко кивнув членам комитета, он повернулся к толпе. Уперев кулаки в бедра, Зуга расставил ноги; золотистая бородка поблескивала на солнце.

– Джентльмены, – его голос без усилия перекрыл гул толпы, – моему сыну всего шестнадцать лет. Отвечать за него буду я.

– Если он достаточно взрослый, чтобы убить шестерых, то пусть сам и отвечает!

– Он никого не убил, – невозмутимо ответил Зуга. – Если вам нужно найти виноватого, то обвиняйте дождь. Спуститесь в карьер, и вы увидите, что дождь размыл насыпь.

– Мальчишка затеял драку! – заревел обвинитель с лохматой бородой. – Я видел, как он хлестнул Марка Сандерсона бичом!

– На дорогах постоянно вспыхивают драки, – парировал Зуга. – Ты и сам в них участвуешь, я даже видел, как тебе надрали задницу!

Послышались смешки, напряжение чуть разрядилось, и Зуга не преминул воспользоваться моментом:

– Джентльмены, во имя всего святого, мы все защищаем свои права. Мой сын не побоялся человека старше и сильнее себя; вы ставите это ему в упрек, но ведь и сами не без греха.

Слушателям очень понравилось, что их назвали храбрыми и независимыми, способными постоять за себя и пойти на риск.

– Неужели вы считаете, что один мальчишка с бичом способен обрушить целую дорогу? В таком случае я горжусь, что этот мальчишка – мой сын.

Все снова засмеялись. За спиной Зуги высокий, неряшливо одетый блондин с ямочкой на подбородке и голубыми глазами задумчиво улыбнулся и пробормотал стоявшему рядом члену комитета:

– Пиклинг, а у него здорово получается. – «Пиклинг» было дружеским прозвищем Невила Пикеринга. – Языком он владеет так же ловко, как и пером, что совсем неплохо.

– Джентльмены, – Зуга заговорил медленнее, – дорога была смертельной западней, она бы обвалилась еще до утра пятницы. В случившемся никто не виноват: мы выкопали чересчур глубокую яму и пошел слишком сильный дождь.

Теперь в толпе кивали, внимательно слушая Зугу.

– Мы закопались слишком глубоко. Если не выработать новую систему вывоза породы с участков, то мертвецов прибавится.

Один из старателей протиснулся сквозь толпу и вскочил на дышло.

– А теперь меня послушайте, горлопаны драные! – завопил он.

– Слово предоставляется мистеру Сандерсону, – саркастически пробормотал Невил Пикеринг.

– Благодарствую, сэр. – Старатель приподнял потрепанный котелок: специально для собрания принарядился. Повернувшись к толпе, он сдвинул брови. – С этим баллантайновским мальцом шутки плохи, зато в трудную минуту он друзей не бросает! Иди-ка сюда, Баллантайн-младший, – позвал он.

Бледный и встревоженный Ральф отшатнулся, но мозолистые руки подхватили его и поставили на повозку.

Сандерсону пришлось привстать на цыпочки, чтобы положить руку на плечо юноши.

– Парень мог бы бросить меня, чтобы я упал в яму и лопнул там, как перезрелый помидор. – Старатель непристойно причмокнул, изображая грозившую ему судьбу. – Он мог бы сбежать, но не сбежал.

– Потому что молодой и глупый! – выкрикнул кто-то. – Если б у него были мозги, так он бы тебя еще и подтолкнул!

Толпа разразилась свистом и улюлюканьем.

– Я поставлю мальцу виски! – воинственно провозгласил Сандерсон.

– Ого! Это надо записать! Ты в жизни никому виски не ставил!

Сандерсон высокомерно пропустил выкрики мимо ушей.

– Вот стукнет ему восемнадцать, и с меня стаканчик.

Собравшиеся начали расходиться. Громко и дружелюбно посмеиваясь, старатели разбредались по барам. Даже самым кровожадным стало ясно, что линчевания не будет, – так какой смысл дожидаться решения комитета? Лучше поскорее забить местечко в пивной.

– Молодой человек, мы вовсе не одобряем вашего поведения, – сурово заявил Невил Пикеринг. – Здесь вам не Бюлтфонтейн и не Дютойтспан. Мы стараемся показать пример другим приискам. В следующий раз будьте любезны вести себя, как подобает джентльмену. Кулаки – это одно, а бичи… – Он презрительно приподнял бровь и повернулся к Зуге: – Мистер Баллантайн, если вы можете предложить способы разработки пострадавших от обвала участков, мы вас охотно выслушаем.

* * *

Хендрик Наайман с гордостью называл бы себя бастаардом, однако министерство иностранных дел Британии считало это слово неуклюжим: возможно, правописание с двойной буквой «а» слишком оскорбляло благопристойность официальных документов, особенно если их требовалось предоставить на подпись ее величеству королеве Виктории. Поэтому данную народность ныне именовали «гриква», а территорию, где находился прииск, – Западным Гриквалендом. Такое определение позволяло Уайтхоллу поддерживать притязания главы бастаардов, старины Николааса Ватербура, на эти земли, которые президенты вольных бурских республик считали своей собственностью.

Интересно, что до открытия здесь блестящих камешков никому, включая Великобританию, и дела не было до безлюдных пыльных равнин, – не важно, как именно они назывались.

В жилах Хендрика Нааймана смешалась кровь многих народов. Основу составляли готтентоты – коренастые темноглазые люди с золотистой кожей, встретившие португальских моряков, когда те, совершая кругосветное плавание, вступили на сияющие белые пляжи мыса Доброй Надежды.

Готтентоты похищали девушек-бушменок – крохотных куколок с желтоватой кожей, плоской переносицей и монгольскими глазами на треугольных личиках. И все же не в лицах главная прелесть. Для тех, кто считает огромный зад признаком женской красоты, бушменки неотразимы: их двойные округлости выдаются пониже спины, как горб у верблюда, и в сухих пустынях Калахари служат той же цели.

В эту смесь влилась струя крови беглых представителей племен финго и пондо, которые спасались от злобных вождей и безжалостных колдунов. Рабы-малайцы, бежавшие от хозяев-голландцев по тайным проходам в горах, что не хуже крепостных стен защищают мыс Доброй Надежды, тоже примкнули к племенам гриква, кочующим по обширным равнинам.

Корабли Ост-Индской компании гибли на предательских рифах, омываемых течением мыса Агульяш, и темнокожие спасатели брали в жены осиротевших английских девушек. Еще одну струю северной крови внесли британцы, призванные на флот во время войны с Наполеоном: обязанности перед отечеством такой тяжестью ложились им на плечи, что матросы предпочитали участь дезертира в диких и пустынных землях Южной Африки. Были и другие беглецы – беглые каторжники с кораблей, останавливавшихся на мысе Доброй Надежды, чтобы пополнить запасы перед долгим путешествием на восток – в Австралию, в Ботани-Бей.

Через эти земли проходили заезжие еврейские торговцы и шотландские миссионеры, которые слишком истово соблюдали библейскую заповедь «Плодитесь и размножайтесь». Отряды головорезов захватывали рабов и попутно, в горных ущельях и долинах, за колючими кустами, под невозмутимым африканским небом брали другую традиционную добычу победителей. В начале столетия, в погоне за стадами слонов, здесь прошли европейские охотники, задержавшись, чтобы насладиться более нежной и близкой дичью.

Вот какие предки достались Хендрику Наайману – он был бастаардом и гордился этим. Смоляные цыганские кудри свисали до плеч; на лице горели черные угольки глаз. Он с детства пил богатую известняком воду из колодцев на плоскогорье Карру, отчего крепкие ровные зубы покрылись крохотными белыми точками. Карамельного цвета кожу усеивали округлые темные оспины размером с монетку – европейские предки подарили племени весь букет достижений цивилизации: порох, алкоголь и множество разновидностей оспы.

Отметины вовсе не портили внешность Хендрика. Высокий, широкоплечий, с длинными ногами, он сидел на корточках у костра, оживленно жестикулируя и смеясь. Страусиные перья на широкополой шляпе кивали в такт убедительным словам.

– Только муравьед и мангуст копаются в земле ради насекомых. – Наайман бегло говорил на языке зулу, который вполне понятен матабеле. – Разве волосатые белокожие владеют всей землей и всем, что находится над и под ней? Разве они волшебники или боги, которые могут заявить: «Мне принадлежит каждый камень и каждая капля воды в… – Хендрик собирался сказать «в океанах», но его слушатели никогда не видели моря, – каждая капля воды в реках и озерах»?

Хендрик энергично покачал головой, взмахнув черными кудрями.

– Когда солнце сожжет их белую кожу, под ней такое же красное мясо, как у нас с вами. Если вы думаете, что они боги, то принюхайтесь к их дыханию по утрам или посмотрите, как они сидят в нужнике. Друзья мои, белые – такие же люди, как мы с вами.

Сидевшие вокруг туземцы завороженно слушали: раньше никто не высказывал вслух подобные мысли.

– У них есть ружья, – заметил сидевший напротив оратора Базо.

– Ружья! – Хендрик презрительно рассмеялся и похлопал по стволу «энфилда». – У меня есть ружье, а когда вы отработаете свой срок, то и у вас будут ружья. Тогда мы с вами тоже боги. Значит, и мы владеем камнями и реками.

Лукавый Хендрик нарочно говорил «мы», а не «я», хотя на самом деле смотрел на голых черных дикарей свысока – точно так же, как и любой другой лицемер на прииске.

Базо достал рог с нюхательным табаком и высыпал немного красного порошка на розовую ладонь, еще покрытую ссадинами после спасательных работ. Зажав одну ноздрю, он глубоко вдохнул, втягивая в себя табак, и удовлетворенно заморгал, смахивая выступившие слезы. Рог перешел к его двоюродному брату, Камузе, который сидел рядом.

Хендрик Наайман терпеливо, как истинный африканец, ждал, пока рог обойдет всех и окажется в его руках. Втянув щепотку табака в каждую ноздрю, он чихнул в костер и снова уселся, давая хозяину возможность высказаться.

Базо хмуро смотрел на пылающие угли: там появлялись и исчезали демоны, лица людей и фигуры странных животных. Если бы духи огня могли дать совет!

Подняв взгляд, юноша внимательно вгляделся в сидевшего напротив мужчину: зашнурованные ботинки из сыромятной кожи, добротные плисовые штаны, стальной нож на ремне с медными бляшками, искусно вышитый жилет и яркий шелковый платок на шее. Наверняка это человек важный – и к тому же мошенник. Базо нюхом чуял хитрость и коварство Нааймана.

– Зачем такой великий вождь, такой большой человек, как ты, пришел к нам и рассказываешь все это?

– Базо, сын Ганданга, – нараспев заговорил Хендрик глубоким голосом, словно изрекая пророчество, – вчера мне приснился сон. Я увидел, что под полом твоей хижины закопаны камни.

На мгновение все матабеле оторвали взгляд от лица Хендрика и покосились на земляной пол в самом дальнем и темном углу низкой продымленной хижины. Бастаард сдержал невольную улыбку.

Сокровища всегда закапывали под полом хижины, чтобы ночью разложить сверху подстилку и охранять алмазы даже во сне. Местонахождение клада угадать нетрудно, вопрос в другом: понимают ли матабеле ценность камней и собирают ли алмазы для себя – как это делают все остальные чернокожие работники. Брошенные украдкой виноватые взгляды дали Хендрику ответ на его вопрос.

– Во сне я видел, что вас обманули, – негромко продолжал Наайман, ничем не выдавая своего удовлетворения. – Когда вы отнесли камни белому человеку по имени Бакела, он дал вам одну-единственную золотую монету с выбитой на ней головой белой королевы. – Широкое, привлекательное лицо Хендрика затуманилось. – Друг мой, я пришел, чтобы предупредить тебя, чтобы уберечь от обмана. Есть человек, который готов заплатить истинную стоимость камней, и тогда вы получите отличное новое ружье, лошадь под седлом, мешочек золотых монет – вы получите все, чего захотите.

– Что это за человек? – настороженно поинтересовался Базо.

Бастаард раскинул руки и впервые улыбнулся:

– Это я, ваш друг Хендрик Наайман.

– Сколько ты дашь? Сколько золотых монет за камни?

– Смотря какие камни, – пожал плечами Хендрик. – Но в любом случае обещаю, что дам гораздо, гораздо больше, чем одну монету, которую вы получите от Бакелы.

Базо задумался.

– Я нашел камень, – наконец признался он. – Но не уверен, что в нем есть тот дух, который ты ищешь: это очень странный камень, мы таких никогда не видели.

– Покажи мне его, старина, – ободряюще прошептал Хендрик. – И я дам тебе совет – как отец любимому сыну.

Базо вертел в руках рог с нюхательным табаком; мускулы на руках вздувались и опадали; гладкое лицо с правильными чертами, словно вырезанное из черного дерева, задумчиво хмурилось.

– Уходи, – ответил матабеле. – Возвращайся, когда луна зайдет. Придешь один, без ружья и ножа. Знай, что один из моих братьев будет стоять за твоей спиной, готовый проткнуть тебя насквозь, если ты замыслишь предательство.

После полуночи Хендрик Наайман протиснулся в низкий дверной проем. Костер превратился в россыпь красноватых углей, из которых, словно серые привидения, поднимались струйки дыма. В свете принесенного фонаря зловеще поблескивали широкие лезвия копий.

Наайман почувствовал запах пота: воины, державшие в руках смертоносное оружие, нервничали. В темноте хижины шелестели крылья смерти. Хендрик знал, что этот стервятник кружит очень близко: напуганные люди всегда опасны. В таких делах постоянная угроза смерти неизбежна, но бастаард так и не привык к ней – приветствуя Базо, он не смог сдержать дрожь в голосе.

Матабеле будто не двигался с места весь вечер – сидел все в той же позе, лицом к двери, спиной к толстой глиняной стене. Рядом лежал ассегай.

– Садись, – приказал юноша.

Хендрик уселся на корточки напротив него.

По кивку Базо двое матабеле, бесшумные, как леопарды на охоте, выскользнули из хижины и встали на страже. Еще двое опустились на колени позади Хендрика – кончики ассегаев почти упирались ему в спину.

Снаружи два раза крикнул козодой – один из воинов давал знать, что все чисто. Хендрик Наайман одобрительно кивнул: молодой матабеле умен и осторожен.

Дождавшись сигнала, Базо вытащил небольшой сверток с налипшими на него кусочками желтой почвы. Быстро развернув ткань, юноша склонился над остывающим костром и положил содержимое свертка в подставленные ладони Хендрика.

Наайман так и остался сидеть, держа ладони перед собой и молча вытаращив глаза. На покрытом оспинами лице застыло выражение крайнего изумления. Руки задрожали, и бастаард торопливо, словно боясь обжечься, положил громадный камень на утоптанный земляной пол.

Целую минуту никто не сказал ни слова и не шевельнулся. Не сводя глаз с камня, Хендрик потряс головой, словно просыпаясь.

– Слишком большой! – прошептал он по-английски. – Этого не может быть!

Внезапно его обуяло нетерпение. Схватив камень, Хендрик окунул его в стоявший возле очага калебас с питьевой водой и поднес к фонарю: вода стекала с поверхности, как с перьев дикого гуся.

– Клянусь девственностью моей дочери! – прошептал Хендрик. Наблюдавшие за ним матабеле зашевелились, чувствуя его возбуждение.

Бастаард потянулся к карману кожаной куртки – в то же мгновение кончик ассегая кольнул нежную кожу за ухом.

– Останови его! – выпалил Хендрик.

Базо качнул головой. Лезвие перестало жалить. Хендрик вытащил из кармана изогнутое темно-зеленое стекло – найденный на задворках одного из баров осколок бутылки из-под шампанского.

Хендрик положил стекло на пол, вдавив острые края в землю. Потом внимательно оглядел камень: ровный обрез с одной стороны оставил острую кромку, а округлая часть как раз помещалась в ладонь.

Изо всех сил прижав острый край к темно-зеленому осколку, Хендрик провел по стеклу. Раздался скрежет, от которого ломило зубы – за сверкающим камнем оставалась глубокая белая бороздка: камень резал стекло, как нож масло.

Гриква почтительно положил алмаз на землю. Блики света играли в прозрачной глубине кристалла, превращаясь в фиолетовые, зеленые и алые звездочки, – камень словно двигался.

Алчность стиснула грудь бастаарда железной хваткой, в горле пересохло, глаза загорелись волчьим огнем.

Хендрик Наайман разбирался в алмазах не хуже, чем жокей в лошадях или портной в тканях. Алмазы были для него хлебом и солью, он жил ради блестящих камней – и теперь понял, что на чисто подметенном земляном полу маленькой задымленной хижины лежит драгоценность, которая однажды окажется в сокровищнице великого правителя.

Этот камень – необычайная редкость, доступная лишь королям: если перевести его стоимость в золотые фунты или доллары, то не каждому богачу такое по карману.

– В нем есть то, что ты ищешь? – негромко спросил Базо.

Хендрик сглотнул, вновь обретая дар речи.

– Я дам тебе за него пятьсот золотых монет, – прохрипел он, словно в агонии.

От этих слов матабеле вздрогнули и зашептались, будто леса Цикаммы под восточным ветром с моря.

– Пятьсот монет, – повторил Хендрик Наайман. – Ты сможешь купить пятьдесят ружей и целое стадо отличных коров.

– Дай сюда камень, – приказал Базо.

Хендрик помедлил, и острия ассегаев немедленно кольнули кожу, заставив бастаарда вздрогнуть.

Взяв камень, матабеле задумчиво посмотрел на него и вздохнул.

– Дело серьезное, – сказал он. – Я должен все обдумать. Сейчас уходи, вернешься завтра в это же время. Тогда я дам тебе ответ.

После ухода бастаарда в хижине еще долго царило молчание.

– Пятьсот золотых монет, – наконец сказал Камуза. – Я соскучился по холмам Матопо, по сладкому молоку коров в стадах моего отца. С пятьюстами золотыми монетами можно уйти отсюда.

– Ты знаешь, что делают белые с теми, кто крадет такие камни? – тихо спросил Базо.

– Эти камни им не принадлежат. Бастаард сказал…

– Не важно, что сказал желтушный бастаард. Если белые тебя поймают, тебе не жить.

– Одного заживо сожгли прямо в хижине. Говорят, запах был как от поджаренного кабана, – пробормотал один из воинов.

– Другого привязали за ноги к лошади и пустили ее галопом до самой реки. От него одни ошметки остались.

Жестокость наказаний заставила матабеле ненадолго задуматься, хотя сжигать людей живьем им и самим доводилось. Как-то во время вылазки за стадами соседей их отряд загнал двести мужчин, женщин и детей из племени машона в лабиринт пещер возле деревни. Вылавливать побежденных в темном нутре холмов было слишком муторной задачей, поэтому воины матабеле заложили входы ветками и подожгли их. Некоторые машона выбегали сквозь пламя – живые, вопящие факелы.

– Смерть в огне – это плохо, – сказал Камуза, доставая рог с нюхательным табаком.

– Но пятьсот монет – это много золота, – отозвался один из сидевших напротив воинов.

– Разве сын крадет телят из стада собственного отца?

Вопрос Базо заставил воинов онеметь. Для матабеле огромные стада составляют богатство всего народа. Каждый мальчик должен поработать пастухом – и познакомиться с суровыми законами и наказаниями, которые управляют жизнью стад и пастухов.

– За глоток молока из вымени чужой коровы полагается смерть, – напомнил Базо.

Все вспомнили, как по крайней мере один раз каждый из них нарушил этот закон: в безлюдном месте выдавливал молоко из соска прямо в рот и белые струйки стекали по подбородку на обнаженную грудь. Каждый мальчишка племени хотя бы раз рискнул жизнью, чтобы добыть глоток парного молока и уважение сверстников.

– Это ведь не теленок, – возразил Камуза, – а просто камешек.

– Мой отец Ганданг считает белого человека по имени Бакела своим братом. Для меня взять что-то принадлежащее Бакеле – все равно что украсть у собственного отца.

– Если ты отдашь камень Бакеле, то получишь одну-единственную монету. Бастаард дает пятьсот.

– Дело серьезное, – согласился Базо. – Я подумаю.

Остальные свернулись на подстилках из тростника, закутавшись в меховые накидки, а юноша долго сидел в одиночестве у потухающего костра, глядя на горящий холодным огнем алмаз.

Солнечным утром в понедельник трое всадников подъехали к палатке Зуги, и хозяин вышел им навстречу с непокрытой головой.

Ехавший впереди Невил Пикеринг спешился.

– Надеюсь, мы не помешали, майор. Я хотел бы познакомить вас с моими друзьями.

– Я знаком с мистером Хейзом. – Зуга пожал руку долговязого инженера из Техаса и повернулся к третьему гостю. – И разумеется, наслышан о мистере Родсе.

В прохладной сухой руке с крупными костяшками чувствовалась сила, хотя рукопожатие было быстрым и легким. Родс оказался ростом не ниже Зуги и выглядел лет на двадцать, не больше, – на удивление молод для человека со столь завидной репутацией.

– Приятно познакомиться, мистер Родс.

Никто, включая Пикеринга, не называл этого человека по имени. Говорят, что даже письма к матери он подписывал «Ваш любящий сын С. Дж. Родс».

– Взаимно, майор Баллантайн.

Зуга снова удивился: какой высокий голос, да еще и с легкой одышкой.

– Очень рад встретиться с вами лично. Разумеется, я прочитал вашу книгу, и у меня к вам множество вопросов.

– Джордан, позаботься о лошадях! – велел Зуга, уводя гостей под жидкую тень верблюжьей колючки.

Послушный приказу, Джордан торопливо выскочил из палатки. Родс остановился.

– Доброе утро, Джордан, – сказал он.

Мальчик застыл на месте, молча глядя на гостя и медленно заливаясь краской: его узнал, с ним поздоровался человек, которым он восхищается!

– Я вижу, ты оставил драки и пристрастился к чтению.

Второпях Джордан выскочил из палатки с книгой в руках. Наклонившись, Родс взял ее у мальчика.

– Боже правый! – воскликнул он. – Плутарх! Для столь юного создания у тебя хороший вкус.

– Это увлекательная книга, сэр.

– Согласен. Кстати, одна из моих любимых. А Гиббона ты читал?

– Нет, сэр, – застенчиво прошептал Джордан. Краска схлынула со щек, оставив их слегка розовыми. – У меня его нет.

– Когда закончишь Плутарха, я дам тебе Гиббона. – Родс вернул мальчику затрепанный экземпляр «Сравнительных жизнеописаний». – Ты ведь знаешь, где я живу?

– Конечно, мистер Родс.

Каждый божий день, по дороге с уроков, Джордан делал крюк и, нарочно замедляя шаги, проходил мимо палаток лагеря Родса и Пикеринга, где царил холостяцкий беспорядок. Дважды ему повезло увидеть своего кумира издалека, и каждый раз мальчик торопливо убегал, не в силах преодолеть застенчивость.

– Вот и хорошо. Заходи, когда будешь готов.

На секунду задержав взгляд на ангельском личике, Родс повернулся и последовал за остальными.

Четверо мужчин непринужденным кружком уселись на пустых ящиках и бревнах. Зуга с облегчением вздохнул, подумав, что еще слишком рано предлагать гостям спиртное. У него едва хватало денег, чтобы прокормить семью, где уж тут на виски тратиться – тем более что в этой компании одной бутылкой не отделаешься: гости были не дураки выпить.

Для начала все потягивали кофе и обменивались новостями. Наконец Пикеринг перешел к истинной цели визита.

– Мы придумали всего два способа вернуться к разработке участков возле дороги номер шесть, – начал он. – Во-первых, насыпь…

– Я против! – резко и нетерпеливо оборвал Родс. – Через пару месяцев мы столкнемся с той же самой проблемой – шахты слишком глубоки!

– Я согласен с мистером Родсом, – сказал инженер Хейз. – В лучшем случае насыпь исправит положение лишь на время, а потом развалится под собственным весом.

– Внимания заслуживает только предложение майора Баллантайна, – вмешался Родс. Зугу поразила его манера отсекать ненужную дискуссию и сосредотачиваться на сути дела. – Единственный способ решить проблему глубины шахт – это построить подъемники по краю карьера и опустить на дно канаты. Хейз приготовил кое-какие наброски.

Инженер развернул принесенные чертежи прямо на пыльной земле и придавил уголки камешками из отвалов отработанной породы, кучи которой грозили поглотить лагерь Зуги.

– Я использовал конструкцию на кронштейнах, – заговорил Хейз, объясняя чертежи сухим языком технических терминов. Остальные придвинулись поближе, вглядываясь в листок бумаги. – Придется поднимать грузы ручными воротами и конными приводами, пока не привезем паровой двигатель, чтобы крутить лебедки.

Началось негромкое обсуждение, задавались серьезные вопросы, и если ответы звучали невнятно, их вдумчиво рассекали на части. Без лишних слов, повторений и ненужной дискуссии работа продвигалась быстро.

Решили построить на краю карьера высокие леса, на которые установят вороты.

– Придется использовать стальные тросы, пеньковые веревки ни за что не выдержат, – сказал Хейз. – Каждому участку нужен свой трос. Понадобится много троса.

– Как скоро можно его получить?

– Два месяца, чтобы доставить трос из Кейптауна.

– Во сколько это обойдется? – Зуга задал вопрос, который крутился на языке все утро.

– Дороже, чем любой из нас может себе позволить, – улыбнулся Пикеринг. А ведь у него тысяча гиней в кармане – для прииска это целое состояние.

– Что мы не можем себе позволить, так это обойтись без троса. – Родс даже не улыбнулся.

– А что делать тем, кто не в состоянии заплатить свою часть за подъемники?

– Пусть ищут деньги или ничего не получат, – пожал плечами Родс. – Разработка копей потребует вложений капитала.

– Тем, у кого нет денег, придется продать свои участки – вот и все.

– После обвала насыпи цена участка упала до ста фунтов, – сказал Зуга. – Тот, кто продаст сейчас, потеряет кучу денег.

– А тот, кто купит участок за сто фунтов, неплохо поживится. – Родс поднял взгляд от расстеленных на земле чертежей и многозначительно посмотрел на Баллантайна.

«Да он же мне совет дает!» – осознал Зуга. Однако больше всего поражали сила и решительность немигающего взгляда Родса. Теперь понятно, как молодой человек заслужил всеобщее уважение на прииске.

– Ну что, все согласны? – спросил Родс.

Зуга колебался. В кармане осталось меньше двадцати фунтов наличными, а участки, лежащие на глубине восьмидесяти футов ниже уровня земли, недоступны с поверхности и частично завалены.

– Майор Баллантайн, – все взгляды обратились на Зугу, – вы согласны принять участие?

– Да, – решительно кивнул он. – Согласен.

Деньги как-нибудь найдутся!

Все расслабились.

– Всегда непросто поставить все на одну-единственную карту, – понимающе хихикнул Пикеринг.

– Пиклинг, что это звякнуло в твоей седельной сумке, когда ты спешивался? – спросил Родс.

Пикеринг засмеялся и пошел за бутылкой.

– «Кордон аржан», джентльмены. – Пикеринг вытащил пробку. – Лучший напиток, чтобы отметить такое событие.

Выплеснув остатки кофе, мужчины подставили кружки.

– За подъемники! – провозгласил Пикеринг. – Пусть они будут построены и проработают до скончания веков!

Кружки дружно осушили.

Хейз вытер усы тыльной стороной ладони и встал.

– Я приготовлю расчеты по материалам, чтобы отослать заказ завтра, с полуденным рейсом.

Инженер торопливо зашагал к своей лошади – все, кто работал на Родса, всегда спешили.

Ни Пикеринг, ни Родс не двинулись с места. Напротив, Родс скрестил в лодыжках длинные ноги в заляпанных грязью белых брюках и пыльных сапогах для верховой езды и протянул Пикерингу кружку.

– Провалиться мне на этом месте, если сегодня нет еще какого-нибудь повода выпить, – сказал Родс под бульканье коньяка, наполняющего кружки.

– За империю! – предложил Пикеринг.

– За империю! – согласился Родс. От улыбки ямочка на подбородке стала глубже, а печальный изгиб полных губ смягчился. – Даже мерзкий премьер-министр, Гладстон, не смог остановить наступление империи на север Африки. Министерство иностранных дел наконец зашевелилось. Племена гриква получили статус британских подданных – просьба Ватербура удовлетворена. Лорд Кимберли заверил, что Западный Грикваленд станет частью кейптаунской колонии – и Британской империи.

– Замечательная новость! – вставил Зуга.

– Вы действительно так думаете? – Бледно-голубые глаза пытливо уставились на майора.

– Я в этом уверен, – ответил Баллантайн. – Единственный способ принести в Африку мир и цивилизацию – это поднять над континентом британский флаг.

После этих слов мгновенно воцарилась атмосфера дружеской непринужденности: все трое словно сблизились, даже не двинувшись с места, и разговор принял менее официальный оборот.

– Мы – самая передовая нация на свете, а потому обязаны выполнять свой долг в полной мере, – продолжал Зуга. Родс кивнул. – Мы уничтожили работорговлю в Африке, но это только начало. Если бы вы видели ужасные условия жизни на севере, царящие там дикость и отсталость, то поняли бы, как много еще предстоит сделать.

– Расскажите о глубинке, – попросил Родс тонким, почти жалобным, голосом, который так не вязался с его огромной фигурой.

– Глубинка… – повторил Баллантайн. Термин необычный, но пристал как репей, и Зуга невольно стал использовать это слово, описывая дикие земли, где довелось охотиться, путешествовать и мыть золото.

Молчаливый и задумчивый, Родс сидел на бревне, склонив лохматую голову. Он слушал внимательно, с почти религиозным пылом; каждые несколько минут встряхивался и поднимал взгляд, задавая вопрос; снова опускал голову, выслушивая ответ.

Зуга рассказывал о широких реках, неторопливо текущих в глубоких ущельях, где растут баобабы, а с зеленых отмелей, разинув розовые пасти с изогнутыми белыми бивнями, на путешественника скалятся стада бегемотов. От горизонта до горизонта, под синим небом, придавливающим землю мокрым одеялом тяжелых испарений, покачиваются гибкие стебли папируса на смертоносных малярийных болотах. Какое счастье выбраться оттуда, вылезти по крутым каменистым склонам на высокие плато, заросшие золотистой травой!

Словами, будто кистью, Зуга рисовал картины огромных пространств – равнин, усеянных стадами диких животных; прохладных зеленых лесов, ждущих топора; речушек с ледяной водой, которой можно напоить скот и людей.

Он говорил о давно исчезнувших царствах мертвых правителей, Мамбо и Мономотапа, которые построили города из огромных валунов – теперь покинутые и заросшие лианами. Древние боги сброшены с пьедесталов и разбиты вдребезги, основания стен подкопаны: корни диких фиг гибкими змеями ощупывают кладку, находя слабину, и сжимают камни, раздвигая их в стороны.

Неведомые шахтеры вырыли квадратные шахты и ушли, бросив груды вытащенной наверх породы – горы золотоносного кварца.

– Золото видно невооруженным глазом, – рассказывал Зуга. – Оно под ногами валяется, прямо посреди джунглей.

Звезда правителя Мономотапы давно закатилась, война сильно уменьшила количество подданных. С юга пришли жестокие завоеватели – отряды матабеле. Для них покоренные племена всего лишь скот, который презрительно называют «машона», «пожиратели грязи». Среди побежденных победители набирают рабов, а то и просто загоняют их, как дичь, чтобы доказать свою мужскую зрелость или потешить короля.

Матабеле несметно богаты скотом: у них десятки тысяч лоснящихся от сытости огромных быков с широко расставленными рогами, родословная которых восходит к временам Египта и Месопотамии.

Зуга рассказал о глубоких потайных пещерах в горах, где жрецы исчезнувших царств со своей прорицательницей все еще отправляют магические обряды, сплетая тонкую сеть колдовства, в которую попадут надменные гордецы матабеле.

На исходе дня, когда солнце склонялось к горизонту, закрытому тучами красной пыли, Зуга поведал о краалях матабеле, об импи – безжалостных боевых отрядах, равных которым не знала Африка: прикрываясь большими щитами из сыромятной кожи, босые воины шли в битву; обнаженные лезвия ассегаев усеивали равнину, как звезды усеивают ночное небо.

– Баллантайн, а как бы вы с ними сражались? – Вопрос Родса резко оборвал лирический поток повествования. Мгновение двое мужчин смотрели друг другу в глаза – и это было судьбоносное мгновение, миг, когда жизни тысяч людей, как черных, так и белых, застыли на весах. Очень медленно одна чаша весов пошла вниз – судьба целого континента сдвинулась, изменив свою траекторию, словно комета.

– Я бы ударил прямо в сердце. – Зеленые глаза Зуги внезапно заледенели. – Небольшой отряд всадников…

– Сколько человек?

Разговор вдруг зашел о войне.

Солнце скрывалось за горизонтом, по пыльной фиолетовой равнине ползли зловещие тени, окружая группку людей, сидевших под деревцем верблюжьей колючки.

Ян Черут подбрасывал ветки в огонь. В красноватых отблесках костра мужчины говорили о золоте и войне; об алмазах, золоте и войне; об империи и войне – от этих разговоров казалось, что из темноты выезжают колонны вооруженных всадников, направляясь в будущее.

Зуга вдруг поперхнулся на полуслове – будто увидел привидение или узнал заклятого врага, прячущегося в тенях.

– Баллантайн, что с вами? – резко спросил Родс, поворачиваясь всем телом, чтобы проследить взгляд майора.

Прислонившись к стволу верблюжьей колючки, стояла высокая статуя птицы из зеленого стеатита. Спрятанная в хаосе развешанной на ветвях упряжи и прочего снаряжения, она оставалась незамеченной, пока ее не выхватил из темноты неожиданный отблеск костра. Возвышаясь над сидящими мужчинами, словно военачальник на совете, птица слушала и направляла разговор о золоте и крови. Бессмертный, как само зло, древний, как далекие холмы, из которых его создали, сокол взирал на Зугу пустыми глазами – и тем не менее видел все. Казалось, хищник вот-вот раскроет клюв, издавая охотничий клич, или вопьется когтями в живую плоть. Зуге померещилось, что в темноте над статуей, будто живые, задрожали тени слов пророчества, изреченного давным-давно в глубокой пещере под холмами Матопо. Прекрасная обнаженная колдунья, Умлимо Мономотапа, предрекла: «Каменные соколы улетят далеко. До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо». Эти слова, сказанные нежным голоском, снова зазвучали в ушах Зуги, эхом отдаваясь в голове.

– В чем дело, дружище? – повторил вопрос Пикеринг.

Позвоночник пронзила дрожь, по рукам побежали мурашки, каждый волосок встал дыбом. Зуга вздрогнул, стряхивая наваждение.

– Все в порядке, – хрипло ответил он. – Так, померещилось.

Родс проследил за немигающим взглядом майора, направленным на статую, и вскочил.

– Святые угодники! Это та самая птица, о которой вы писали в книге?

Он остановился перед статуей, молча рассматривая ее, а потом прикоснулся к каменной голове.

– Великолепная работа! – пробормотал Родс. Чтобы осмотреть вырезанный на пьедестале узор из треугольных зубов акулы, он опустился на колено – и в таком положении стал похож на жреца, совершающего непонятный обряд перед идолом.

По коже побежали мурашки; избавляясь от суеверного наваждения, Зуга кликнул Яна Черута, велев принести фонарь. При свете они пристально всмотрелись в полированный камень. С отстраненным видом, словно поэт, прислушивающийся к звучащим в голове стихам, Родс завороженно провел ладонью по статуе.

Пикеринг и Зуга давно вернулись на свои места возле костра, а Родс все стоял в одиночестве возле каменного сокола.

– Баллантайн, это настоящее сокровище. Как вы можете бросить его под деревом? – укоризненно сказал он, вернувшись к огню.

– Статуя валялась в худших условиях сотни, а может быть, тысячи лет, – сухо возразил Зуга.

– Вы правы, – вздохнул Родс, переводя взгляд на птицу. – Статуя ваша, так что дело хозяйское. – И внезапно предложил: – Я куплю ее. Назовите цену.

– Не продается, – ответил Зуга.

– Пятьсот фунтов.

– Нет.

– Тысяча.

– Ничего себе! – вставил Пикеринг. – На эти деньги можно купить десять участков!

Не глядя на друга, Родс кивнул:

– Верно, за тысячу фунтов майор Баллантайн мог бы купить десять участков или заплатить свою долю за подъемники.

Тысяча фунтов! Соблазнительное предложение. Тысяча фунтов решила бы все проблемы.

– Нет, – покачал головой Зуга. – Извините.

Он решил объяснить причину:

– Статуя стала моим божком, талисманом удачи.

– Талисман удачи! – фыркнул сидевший напротив Ян Черут, и все трое повернулись к нему, только сейчас заметив желтого сморщенного гномика, спрятанного ночной темнотой. – Тоже мне удача! – презрительно повторил готтентот. – С тех пор как мы подобрали эту проклятущую птицу, удача обходит нас стороной. – Он сплюнул в костер; слюна зашипела и взорвалась облачком пара. – Эта птичка подарила нам мозоли на ногах, ободрала кожу на спине, сломала оси повозок и заставила лошадей охрометь. От нее мы получили лихорадку, хворь и смерть. Мисс Алетта умерла, глядя на эту пташку, и Джорди отправился бы вслед за матерью, не выброси я проклятую штуковину из палатки.

– Ерунда! – сердито отрезал Зуга. – Суеверия, готтентотские сказки!

– Ну да, – запальчиво возразил Ян Черут. – То, что мы сидим в пыльной преисподней, отгоняя мух и потирая пустые животы, – это что, тоже готтентотские сказки? На всех соседних участках вытаскивают жирненькие алмазы, а мы находим только помет и навоз – это что, суеверия? Или нам приснилось, что дорога обрушилась на наши участки и чуть не завалила Ральфа? Такую удачу приносит нам птичка? Послушай старика: возьми тысячу фунтов, предложенные мистером Родсом, и благодари его за то, что избавил тебя от этой… этой… – Не находя слов, готтентот мрачно уставился на статую под деревом.

– Черт побери! – ухмыльнулся Пикеринг. – Да ты бранишься не хуже законной жены!

Никого не удивила такая вольность в обращении слуги к хозяину. В Африке подобные отношения были в порядке вещей: слуга считался членом семьи и все признавали его право голоса в семейных делах.

– Ян Черут ненавидит статую с тех пор, как мы ее нашли.

– Расскажи-ка мне, как это получилось, – приказал слуге Родс.

Ян Черут самодовольно раздулся, обрадовавшись возможности рассказать интересную историю внимательным слушателям из влиятельных людей. Он с важным видом набивал глиняную трубку махоркой и прикуривал от уголька, а мальчишки потихоньку вылезли из палатки, предвкушая его рассказ. Осторожно глянув на Зугу, они убедились, что отец не возражает, и осмелели.

Джорди сел рядом с Яном Черутом, склонив золотистую головку на плечо готтентота; Ральф скромно присоединился к мужчинам.

– Мы путешествовали по диким землям целый год, – начал Ян Черут. – Целый год не видели ни одного цивилизованного человека…

Мальчики устроились поудобнее. Они сто раз слышали эту историю, и с каждым разом она им все больше нравилась.

– По дороге от берегов реки Замбези мы убили двести слонов, сражались с бандитами и дикарями. Большинство носильщиков сбежали, умерли от болезней или попали в пасть хищникам. Припасы давно закончились – не было ни соли, ни чая, ни лекарств, да и пороха всего ничего. Одежда превратилась в лохмотья, сапоги стоптались до дыр, и мы ставили на них заплаты из шкуры свежеубитого буйвола. Это было гибельное путешествие – через горы, где нет перевалов, по рекам, не имеющим названий. От обычных людей давно бы остались только скелеты, дочиста обглоданные хищными птицами. Мы захворали, выбились из сил и потеряли дорогу. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались безлюдные холмы, заросшие такими кустами, через которые разве что буйволы проберутся.

– И тогда вам понадобился мед, чтобы подкрепить свои силы! – не удержался Джордан, который знал эту историю слово в слово. – Иначе пришла бы ваша погибель.

– И тогда нам понадобился мед, чтобы подкрепить свои силы, иначе пришла бы наша погибель, – торжественно согласился Ян Черут. – Из кустов прилетела маленькая коричневая птичка, медоуказчик, и запела вот так… – Готтентот издал высокую трель, изобразив пальцами трепетание крылышек. – «За мной! – позвала она нас. – Идите за мной, я приведу вас к улью!»

– Но ведь это был не настоящий медоуказчик, правда? – взволнованно вскрикнул Джордан.

– Нет, Джорди, не настоящий.

– И все-таки вы пошли за ним!

– Мы шли за ним много дней по бездорожью. Когда господин Зуга, твой отец, хотел было повернуть обратно, Ян Черут оставался непреклонен. «Мы должны идти вперед», – говорил я. Хорошо зная духов, я к тому времени понял, что никакой это не медоуказчик, а демон в обличье птицы.

Зуга слегка улыбнулся. Он помнил события немного по-другому. Через несколько часов следования за птицей Яну Черуту надоела погоня – пришлось его подталкивать и уговаривать.

– И вдруг… – театральным жестом Ян Черут раскинул руки в стороны, – перед нами выросла стена из серого камня – высокая, как гора. Топором я срубил лианы и нашел огромные ворота, которые охраняли злые духи…

– Духи? – улыбнулся Зуга.

– Они были недоступны взгляду обычных смертных, – высокомерно пояснил готтентот. – С помощью магического знака я заставил охранников бежать.

Зуга подмигнул Пикерингу. Ян Черут не обратил внимания на ухмылки.

– За воротами находился двор храма, где лежали сброшенные с постаментов статуи соколов – некоторые из них разлетелись на куски. И все они были покрыты золотом, грудами золота.

– Если бы грудами! Пятьдесят фунтов чистого веса, если точно, – вздохнул Зуга. – Мы просеяли почву, чтобы выбрать осколки и маленькие кусочки.

– Мы собрали золото с земли, подняли на плечи эту статую и пронесли ее тысячу миль…

– Брюзжа всю дорогу, – вставил Зуга.

– …пока не вернулись в Кейптаун.

После полуночи Ян Черут подвел гостям оседланных лошадей. Родс взял поводья, не торопясь садиться в седло.

– Скажите-ка мне, майор, почему вы не уедете в эту вашу землю на севере – кажется, в книге вы называете ее Замбезией? Что вас здесь-то держит?

– Деньги, – бесхитростно ответил Зуга. – Почему-то я уверен, что дорога на север начинается отсюда. Средства на то, чтобы завладеть Замбезией и удержать ее, я получу на прииске.

– Мне нравятся люди, которые мыслят с размахом – не по одной монетке пересчитывают, а ведут счет на десятки тысяч, – одобрительно кивнул Родс.

– На данный момент мое состояние составляет весьма скромную сумму.

– Есть способ изменить положение. – Родс бросил пристальный взгляд на статую птицы.

Зуга хмыкнул и покачал головой.

– Если надумаете продавать, предложите в первую очередь мне, – настаивал Родс.

– Я продам ее только вам, – согласился Зуга.

Родс вскочил в седло.

Пикеринг подъехал к Зуге и склонился к нему.

– Он ее получит – в конце концов, статуя достанется ему, – серьезно сказал он.

– Вряд ли, – покачал головой Зуга.

Пикеринг улыбнулся:

– Родс всегда получает то, чего ему хочется. Всегда.

Взмахнув на прощание рукой с зажатым в ней поводом, он пустил лошадь галопом и умчался вслед за Родсом по пыльной ночной дороге.

– Отдай камень желтокожему, – тихо настаивал Камуза. – Пятьсот золотых монет – и мы вернемся к племени с богатой добычей. Твой отец, индуна Иньяти, будет доволен. Сам король захочет увидеть нас в своем краале Табас-Индунас. Мы станем важными птицами.

– Я не доверяю этому бастаарду.

– И не надо. Доверяй лишь золоту, которое он принесет.

– Мне не нравятся его глаза – они холодные. Когда он разговаривает, то шипит, как желтая кобра.

Матабеле замолчали. В дымной темноте хижины они уселись в кружок вокруг лежавшего на полу алмаза, который странно переливался в отблесках костра.

Закончив работу на закате, юноши беспрестанно спорили – спорили за ужином, поглощая жилистую баранину с кукурузной кашей, запекшейся в черствую лепешку; спорили, пуская по кругу рог с нюхательным табаком и калебас с пивом. Нужно было что-то решать. Скоро в дверь поскребутся – бастаард придет за ответом.

– Мы не можем продать камень: он принадлежит Бакеле. Разве сын продает телят из стада отца?

Камуза нетерпеливо хмыкнул.

– Конечно, нельзя красть у своих соплеменников, у старейшин – но ведь Бакела не матабеле! Он буни, белокожий; закон не запрещает брать имущество чужака, как не запрещает воткнуть ассегай в сердце трусливого машона, позабавиться с его женой, забрать у него стадо или поджечь его крааль, чтобы детишки повизжали. Мужчина имеет на это полное право.

– Бакела – мой отец; камень – его теленок, о котором я должен позаботиться.

– Бакела даст тебе одну-единственную монету, – пожаловался Камуза.

Базо пропустил его слова мимо ушей. Взяв алмаз, он повертел его в руках.

– Это большой камень, – сказал юноша, размышляя вслух. – Очень большой.

Он всмотрелся в алмаз, словно в глубины горного озера, с трепетом наблюдая, как внутри вспыхивают и переливаются искорки.

– Если я принесу новорожденного теленка, отец обрадуется и наградит меня, – сказал Базо, вглядываясь в кристалл. – А если я принесу ему сто новорожденных телят, он обрадуется гораздо больше и увеличит мою награду в сто раз.

Опустив камень, Базо отдал несколько коротких команд. Воины торопливо бросились наружу, чтобы принести требуемое. Потом все молча следили за приготовлениями Базо.

Сначала юноша расстелил на земляном полу накидку из шкур шакала; в центре поставил маленькую стальную наковальню – матабеле видели, как Зуга использовал ее, чтобы подправить подковы и сделать железные обручи для колес повозки.

На наковальню Базо положил алмаз. Скинув накидку, юноша остался обнаженным: высокий, худощавый, под гладкой черной кожей выделяются полоски пресса, широкие плечи покрыты мускулами, чрезмерно развитыми от упражнений с оружием.

Широко расставив ноги, Базо взялся за отполированную рукоять кирки, ощущая привычную тяжесть стального наконечника. Прищурился, примеряясь, и взмахнул киркой, почти достав до потолка из связок сухой травы. Базо вложил в удар вес всего тела – стальной наконечник со свистом обрушился вниз.

Кирка ударила точно в центр выпуклой стороны камня – алмаз взорвался осколками, будто на землю вылили ведро воды из горного озера. Сверкающие капли, осколки, частички бесценного кристалла наполнили всю хижину всплеском солнечного света, застучали по стенам, кольнули обнаженную кожу зрителей, взбили фонтанчики серого пепла в углях костра, рассыпались по блестящему меху накидки серебристыми рыбками, попавшими в сеть.

– Сын Великого Змея! – радостно ухнул Камуза. – Мы богаты!

Матабеле со смехом бросились собирать обломки: вытаскивали их из угольев костра, выметали с земляного пола, вытряхивали из меховой накидки – складывая алмазы в подставленные ладони Базо, пока камни не перестали помещаться в пригоршне. Крохотные осколки, упавшие в пыль или в пепел, были потеряны навсегда.

– Это ты здорово придумал! – с искренним восхищением сказал Камуза. – Бакела получит свои камни – целую сотню телят, а мы получим больше монет, чем дал бы нам бастаард.

Работать на засыпанных участках было невозможно, так что отпала необходимость вставать до зари. Солнце уже поднялось над горизонтом, когда Зуга вышел из палатки, на ходу застегивая ремень. Ян Черут и мальчики сидели под деревцем верблюжьей колючки. Столом служил ящик, крышка которого была покрыта натеками свечного сала и заляпана пятнами пролитого кофе. Завтрак, поданный в эмалированных мисках с обитыми краями, состоял из кукурузной каши – без сахара: в последнее время цена на сахар подскочила до фунта стерлингов за фунт.

Ночью Зуга почти не спал: думал, прикидывал, снова и снова прокручивал в голове каждую деталь плана постройки новых подъемников. Как ни крути, а все упиралось в неразрешимую проблему – стоимость. Подъемники обойдутся в целое состояние.

Увидев покрасневшие глаза отца, мальчики мгновенно поняли его настроение и притихли, сосредоточенно уткнувшись в тарелки с неаппетитной стряпней.

Солнце вдруг заслонила чья-то тень. Не донеся ложку до рта, Зуга раздраженно поднял взгляд и прищурился против света.

– В чем дело, Базо?

– Находки, Бакела. – Юноша использовал английское слово. – Находки.

– Покажи! – проворчал Зуга без всякого интереса. Матабеле наверняка притащил какой-нибудь дурацкий кварц или кусок хрусталя.

Базо положил на стол небольшой сверток.

– Открывай, чего ждешь! – приказал Зуга.

Базо развязал узел на грязной тряпице.

«Стекло!» – с отвращением подумал Зуга. Почти целая пригоршня стекла: осколки, кусочки, самый крупный – не больше кончика сигары.

– Стекло! – сказал он, собираясь смахнуть все на землю.

Луч света упал на груду осколков, ослепив вспышкой радужных красок – рука Зуги повисла в воздухе.

Медленно, не веря своим глазам, Баллантайн нерешительно потянулся к сверкающим осколкам, но Джордан опередил его.

– Папа, алмазы! – закричал мальчик. – Настоящие алмазы!

– Джорди, ты уверен? – невольно спросил Зуга внезапно охрипшим голосом. Не может быть, чтобы им так повезло! Тут ведь сотни драгоценных камней – маленьких, совсем маленьких, но превосходного цвета, ослепительно вспыхивающих на солнце, словно молнии.

Зуга неуверенно взял большой камешек из рук сына.

– Джорди, ты уверен? – повторил он.

– Папа, это действительно алмазы. Каждый камешек!

Сомнения развеялись, сменившись подозрением.

– Базо, откуда столько?..

Зуга вдруг заметил нечто странное. Торопливо выбрав двадцать самых крупных камней, он разложил их в ряд.

– Да они все одного цвета! Все до единого!

Недоуменно нахмурившись, Зуга покачал головой. Его глаза внезапно блеснули.

– О Господи! – прошептал он. Кровь отлила от лица, он посерел, словно больной малярией на десятый день приступа.

– Одинаковые! Они все одинаковые! Сколы ровные и свежие…

Зуга медленно поднял взгляд на Базо.

– Базо, какого размера… – горло перехватило, и пришлось откашляться, – какого размера был камень, прежде… прежде чем ты его разбил?

– Вот такого. – Базо показал сжатую в кулак руку. – Я разбил его киркой на много камешков. Бакела любит, когда камней много.

– Я убью тебя! – хрипло прошептал Зуга по-английски. – За это я тебя убью!

Шрам на его щеке налился кровью, превратившись в уродливое красное вздутие. Разъяренного Зугу трясло, губы дрожали. Он медленно поднялся на ноги.

– Я убью тебя! – завопил Зуга во весь голос.

Джордан вскрикнул от ужаса: никогда в жизни он не видел отца в таком состоянии – в этом было что-то жуткое.

– Я ждал этот камень! Болван, недоумок ты черножопый! Он открыл бы мне путь на север!

Зуга схватил прислоненный к стволу деревца карабин. Лязгнул стальной затвор, пропуская патрон, и дуло мгновенно уставилось на Базо.

– Я убью тебя! – заорал он и вдруг остановился.

Вскочив на ноги, Ральф надвигался на отца, пока дуло заряженного и взведенного ружья не уперлось в медную пряжку на ремне юноши.

– Сначала убей меня, – сказал он.

Ральф смертельно побледнел, его глаза горели таким же зеленым огнем, как у отца.

– Уйди с дороги… – прохрипел Зуга.

Не в силах ответить, юноша помотал головой. Он так решительно стиснул зубы, что они заскрежетали.

– Говорю тебе, уйди прочь! – выдавил Зуга.

Отец и сын стояли друг против друга, дрожа от ярости и напряжения.

Наконец тяжелый ствол дрогнул в руках Зуги и медленно опустился, взяв на прицел пыльную красную почву между сапогами Ральфа.

Повисло долгое молчание. Зуга судорожно вздохнул и, злой как черт, запустил карабином в ствол дерева с такой силой, что приклад треснул. Повалившись на свое место за столом, Баллантайн обхватил голову руками.

– Пошли вон. – Ярость прошла, голос прозвучал тихо и безнадежно. – Все вон.

Зуга в одиночестве сидел под деревцем. Злость выжгла его изнутри, оставив душу пустой и черной, словно вельд после пожара.

Когда Зуга наконец поднял голову, то первое, что он увидел, был сокол: птица сидела на постаменте из зеленого камня и усмехалась жестокой усмешкой хищно изогнутого клюва. Приглядевшись, он понял, что это всего лишь игра света и тени.

Скупщик алмазов был совсем коротышкой: когда он сидел на вращающемся табурете, высокие каблуки начищенных до блеска сапог не доставали до пола.

В крохотной лачуге из гофрированного железа стояла невыносимая жара: воздух колыхался, волнами опускаясь с потолка. Большую часть пространства занимал стол из необструганных досок, где разместились необходимые принадлежности ремесла: бутылка виски и стаканчики, чтобы задобрить владельца камней; лист белой бумаги, на котором рассматривают цвет товара; деревянный пинцет; увеличительное стекло; весы и чековая книжка.

Чековая книжка была размером с Библию. На каждом чеке – золотое тиснение и цветные картинки: по краю – хоры ангелочков и морские нимфы в повозках из раковин, запряженных стаями резвящихся дельфинов; Британия в шлеме, со щитом и трезубцем, держит в руке перевернутый рог изобилия, из которого сыплются богатства империи; и еще десяток патриотических символов викторианской мощи.

Шикарный шелковый галстук и желтые гетры скупщика не могли затмить великолепия чековой книжки – вряд ли найдется старатель, который отказался бы от такой роскошной формы оплаты.

– Так сколько, мистер Вернер? – спросил Зуга.

Скупщик споро рассортировал сверкающую груду алмазов на отдельные кучки – по размеру, так как цвет у всех камней был абсолютно одинаков. Самые крохотные, величиной с песчинку, потянули на трехсотую часть карата; самый крупный – почти на карат.

Вернер отложил пинцет и провел рукой по темным кудрям.

– Выпейте еще стаканчик, – пробормотал он. Зуга отказался. – Как хотите. А я глотну.

Наполнив доверху два стакана, Вернер, несмотря на протесты Зуги, поставил один перед ним.

– Так сколько? – настойчиво повторил Зуга.

– Сколько они весят? – Вернер отхлебнул глоточек виски и чмокнул толстыми коричневатыми губами. – Все вместе – девяносто шесть карат. Вот это был алмаз! Больше мы таких в жизни не увидим…

– Сколько дадите наличными? – оборвал его Зуга.

– Майор, я дал бы вам пятьдесят тысяч – будь это цельный камень.

Зуга скривился и на мгновение закрыл глаза, словно получил пощечину.

Пятьдесят тысяч фунтов хватило бы на путешествие в Замбезию – хватило бы на все: людей, оружие, верховых лошадей, повозки и бычьи упряжки, шахтерское оборудование для добычи золота, а также на фермы, семена и сельскохозяйственные орудия.

Зуга открыл глаза.

– Черт побери, плевать на то, что могло бы быть, – прошептал он. – Сколько вы дадите мне сейчас?

– Две тысячи – и ни пенсом больше. Можете попытать счастья в другом месте, но если вернетесь ко мне, то не получите даже этого.

Алмаз раскололся почти на двести осколков – значит, за каждый придется заплатить Базо по соверену. Вот уж на кого не стоило деньги тратить! Но долг есть долг, никуда не денешься. Из того, что останется, минимум тысяча уйдет на оплату его доли в постройке подъемников. Итого восемьсот. Учитывая, что расходы составляют сто фунтов в неделю, денег хватит на два месяца. Жалкие шестьдесят дней – вместо целой страны! Богатейшей страны площадью в сотни тысяч квадратных миль…

– Давайте, – тихо сказал Зуга и одним духом осушил стаканчик. Виски заглушило подступившую к горлу горечь.

У Ральфа был настоящий сокол – длиннокрылая птица, идеально приспособленная для охоты на открытых равнинах Грикваленда. Юноше стоило немалых трудов поймать и приручить эту самочку. Для начала пришлось влезть на самую верхушку огромной акации. Ральф сунул птенца под рубашку, и тот до крови изодрал ему живот острыми когтями.

Ловчего сокола, взятого птенцом из гнезда, называют гнездарем. Базо помог сделать колпачок и путы из мягкой кожи, но именно Ральф носил птицу на руке – час за часом, день за днем, оглаживая и успокаивая, называя ее «красавица», «милая» и «радость моя». Наконец она стала есть из его рук и, узнавая, приветствовать негромким криком. Подбрасывая приманку из чучела голубя на длинной веревке, Ральф научил соколенка атаковать добычу. По обычаю соколятников юноша просидел всю ночь, держа птицу на руке – в этой схватке он должен был доказать свое превосходство. Час за часом в тусклом свете свечи Ральф не отводил взгляда от горящих золотистых глаз, пока не взял верх: веки сомкнулись, и птица заснула, сидя на его руке. Он победил – и теперь мог брать сокола на охоту.

Джордан полюбил птицу за ее красоту. Именно он придумал ей имя: начитавшись Плутарха, назвал сокола Сципионой. Когда соколенок освоился, Ральф иногда позволял брату носить птенца на руке и гладить перышки. На охоту Джордан сходил всего один раз: когда сокол камнем упал на добычу, мальчик разревелся. Больше старший брат его на охоту не приглашал – нечего нюни распускать!

Тот самый ливень, который обрушил дорогу на карьере, заполнил водой каждую впадинку в радиусе ста миль. В сухие жаркие месяцы после потопа мелкие лужи и болотца высохли, но в пяти милях к югу, на полдороге к холмам Магерсфонтейн, еще оставалось озерцо. По берегам вырос тростник, где свили гнезда колонии красных и черных бархатных ткачиков. В тростниках юноши и построили себе укрытие.

Осторожно, стараясь не порезаться острыми как бритва листьями, Ральф и Базо пригнули длинные стебли, сплетя из них крышу, чтобы спрятаться от взгляда сверху. Пушистые семена сыпались на голову из раскрывшихся соцветий.

Зная, что белая кожа будет ослепительно сверкать на солнце, бросаясь в глаза даже с большой высоты, Ральф зачерпнул черной грязи и намазал лицо.

– Если б ты родился матабеле, не пришлось бы мазаться грязью! – хихикнул Базо.

Ральф ответил непристойным жестом.

Юноши приготовились ждать.

Несмотря на колпачок, Сципиона чутким слухом улавливала шелест крыльев задолго до людей – поворот ее головы и выпущенные когти предупреждали охотников о приближении добычи.

– Не сейчас, моя хорошая, – прошептал Ральф. – Скоро, совсем скоро.

Резко свистнув, Базо дернул подбородком, показывая на противоположный берег. Высоко в небе, на расстоянии двух миль, летели три птицы: большие черные крылья неторопливо опускались вниз, образуя характерный изгиб.

– Вот твоя добыча, красавица, – пробормотал Ральф, прикасаясь губами к покрытой пятнышками грудке и чувствуя сильное биение сердечка. – Ох, какие они огромные…

Крохотное тельце на его руке было легче перышка. Он никогда не выпускал Сципиону на гусей. Может, и не стоит?

Гусиный клин сделал неспешный круг над болотцем и, снижаясь, летел против солнца. Лучше не придумаешь! Солнце будет бить в глаза добыче, когда Сципиона ринется на нее с высоты. Отбросив сомнения, Ральф снял кожаный колпачок с серой головки – желтые глаза, как две луны, сверкнули огнем. Птица встряхнулась, раздула грудку – и тут увидела черные силуэты гусей на фоне неба. Она мгновенно подобралась, готовясь взлететь, – перья, серые в лучах восходящего солнца, плотно прижались к телу.

Ральф поворачивал руку, позволяя Сципионе следить за гусями. Даже сквозь толстую кожаную перчатку ее острые когти покалывали кожу. Маленькое тельце дрожало, словно струна, по которой легонько провели смычком.

Свободной рукой Ральф распустил узел на путах.

– Лови! – закричал он и подбросил птицу. Она стрелой взлетела над тростником. На крыльях, изогнутых, как лезвия ятаганов, Сципиона быстро набирала высоту.

Гуси заметили опасность, растерялись и забили крыльями. Клин распался – птицы бросились наутек: две ринулись вверх, а третья камнем упала вниз, набирая потерянную скорость, и повернула обратно на север, к реке. Вытянув шею, прижав к телу перепончатые лапы, третий гусь летел совсем низко.

Сципиона набирала высоту; в косых лучах утреннего солнца бешено работающие крылья казались золотистыми дисками. Ведомая инстинктом хищника, она знала, что должна подняться как можно выше, чтобы на спуске высота превратилась в скорость: гусь был гораздо тяжелее – только молниеносный, неожиданный удар станет смертельным.

Сокол поднимался вверх, не спуская глаз с удирающей в разные стороны добычи.

– Лови, не упускай! – подбодрил Ральф.

Сципиона была голодна, но вполне могла отказаться от нападения: природа не приспособила соколов к охоте на такую крупную дичь.

Чем выше поднималась Сципиона, тем очевиднее становилась разница в размерах птиц. Но вот охотница решила, что набрала достаточную высоту, и зависла в воздухе. Долгие десять секунд Ральф наблюдал за ее парением.

Нет, добыча слишком велика, Сципиона не станет нападать.

– Лови, моя хорошая, бей! – крикнул Ральф.

Должно быть, птица услышала. Раздался смертоносный соколиный крик – высокий, звенящий, жуткий. Сципиона сложила крылья и камнем упала вниз.

– Она выбрала третьего гуся! – торжествующе закричал Ральф.

Нет, Сципиона не сдалась, она выбрала гуся, который летел ниже всех, под острым углом к направлению ее полета.

– В груди этой малышки бьется львиное сердце! – с восхищением заметил Базо, наблюдая за крохотным комочком перьев, падающим вниз.

Юноши слышали свист ветра в перьях, видели едва заметные движения кончиков крыльев, с помощью которых птица управляла смертоносным пике.

Черный, с белыми пятнышками, гусь в панике захлопал тяжелыми крыльями.

Охотница снижалась с умопомрачительной скоростью. Волосы на затылке Ральфа встали дыбом, словно от порыва ледяного ветра. Сципиона вытянула острые кинжалы когтей.

Ради этого момента охотник и сокол так долго и упорно тренировались – ради момента, когда когти вонзятся в добычу. Сципиона схватила гуся – раздался стук, словно в барабан ударили, да так, что воздух задрожал. Из горла Ральфа невольно вырвался дикий, первобытный крик.

Распростертые крылья гуся судорожно задергались; черные перья, точно шрапнель от пушечного выстрела, разлетелись во все стороны. Гусь обмяк, длинная шея изогнулась в агонии, сломанное крыло волочилось по воздуху. Сципиона вонзила когти глубоко, до самого сердца, которое все еще билось. От удара сокола сломались гусиные косточки и лопнули сосуды возле сердца.

Завопив от восторга, Ральф сорвался с места. Смеющийся Базо побежал следом, откинув голову и наблюдая за падающими птицами: перья, словно хвост кометы, разлетались позади.

Ястреб падает к земле с добычей в когтях, а сокол нет. Сципиона должна была разжать когти, выпустить гуся, но продолжала его держать. Ральфа кольнуло беспокойство: неужели его любимица сломала ногу или повредила себе что-то в этом ужасном столкновении?

– Радость моя! – позвал он. – Бросай его, бросай!

Соколы не приспособлены для падения с добычей на землю: Сципиона могла оказаться под гусем, и тогда тяжелая туша ее раздавит.

– Бросай! – отчаянно завопил Ральф.

Острые крылья затрепетали, пронзая воздух. Земля с головокружительной скоростью приближалась к ошеломленной птице.

И вдруг она втянула когти, выпуская добычу, и застыла в воздухе: гусь шумно шлепнулся на каменистую землю за болотцем. Охотница грациозно снизилась и села на черную тушку.

У Ральфа чуть сердце не разорвалось от любви и гордости за бесстрашную красавицу.

Сципиона тоненько крикнула, завидев Ральфа. Она оставила добытое с риском для жизни сокровище и охотно далась в руки. Ральф наклонился, задыхаясь от гордости, и поцеловал прелестную головку.

– Я больше никогда не заставлю тебя охотиться на гусей, – прошептал он. – Мне нужно было знать, сможешь ли ты это сделать, – но теперь все, никаких гусей, никогда!

Голову гуся Ральф отдал Сципионе. Изогнутым клювом она разорвала угощение на части и поглядывала на Ральфа, глотая каждый кусочек.

– Она тебя любит, – сказал Базо, поднимая взгляд от огня, на котором поджаривал ломти гусятины – капли жира шипели на углях.

Улыбнувшись, Ральф поднял любимицу и поцеловал в окровавленный клюв.

– Я тоже ее люблю.

– Вы с ней похожи. Мы с Камузой часто говорили об этом.

– Нет никого храбрее моей Сципионы.

Базо покачал головой.

– Помнишь тот день, когда Бакела чуть не убил меня? Когда он наставил на меня ружье, он был зол как черт и в самом деле готов нажать спусковой крючок.

Ральф нахмурился. Много месяцев прошло с тех пор, как он вступился за матабеле.

– Никогда раньше я не говорил с тобой об этом, – сказал Базо, пристально глядя в глаза друга. – Мужчинам не пристало трепаться, как девкам у колодца. Скорее всего мы с тобой больше не вернемся к этому разговору, но ты должен знать, что я никогда не забуду… – Базо помедлил и торжественно закончил: – Я никогда не забуду, Хеншо.

Ральф мгновенно понял, в чем дело. Хеншо, «ястреб» – матабеле дали ему имя! Такую похвалу непросто заслужить, это знак глубокого уважения. Отца зовут Бакела, «кулак», а теперь его назвали Ястребом в честь бесстрашной красавицы, которая сидит у него на руке.

– Я всегда буду помнить, мой брат Хеншо, – повторил Базо, Топор. – Никогда не забуду.

Зуга и сам толком не знал, зачем ходил на собрания. Конечно, Ян Черут его пилил, да и две тысячи фунтов стерлингов за осколки Великого алмаза Баллантайна испарились быстрее, чем планировалось, а стоимость постройки подъемников все время возрастала – придется заплатить не тысячу, а все две, но дело-то не в этом. Иногда Зуга впадал в подозрительность, и ему приходило в голову, что Пикеринг, Родс и остальные члены комитета рады увеличению расходов: финансовое давление выжимало из прииска мелких старателей. Цена участков вдоль обвалившейся дороги номер шесть снижалась, а стоимость подъемников возрастала – кто-то скупал участки. Если не сам Родс и его партнеры, то Бейт, Вернер или этот новичок Барнато.

Может быть, Зуга продолжал ходить на собрания, чтобы отвлечься от нерадостных мыслей, а может быть, его завораживала таинственная атмосфера событий. Хотя, если честно признаться, скорее всего Зугу привлекала возможная выгода – дело пахло хорошей прибылью, а Баллантайна приперли к стене. Не считая самих участков, продавать практически нечего, но продать Чертовы шахты – значит отказаться от мечты. Только не это! Зуга готов был использовать любой другой способ, пойти на любой риск, лишь бы сохранить участки.

– Кое-кто хотел бы с тобой поговорить, – сказал Ян Черут таким тоном, что Зуга моментально поднял взгляд. Прожив бок о бок много лет, хозяин и слуга прекрасно разбирались в интонациях и настроениях друг друга.

– Чего же проще? – ответил Зуга. – Пусть приходит в лагерь.

– Он хотел бы поговорить тайно, подальше от любопытных глаз.

– Честным людям бояться нечего, – нахмурился Зуга. – Как его зовут?

– Не знаю, – признался Ян Черут. Увидев выражение лица хозяина, готтентот торопливо объяснил: – Он прислал мальчишку с поручением.

– Тогда пошли мальчишку обратно. Пусть передаст, что я здесь каждый вечер и готов обсудить все, что угодно, у себя в палатке.

– Как скажешь, – проворчал Ян Черут. Его лицо еще больше сморщилось, став похожим на маринованный грецкий орех. – Значит, мы так и будем питаться кукурузной кашей.

Много недель они не возвращались к этому разговору. Тем не менее однажды возникшая мысль не давала Зуге покоя. Наконец он сам спросил:

– Ян Черут, как там твой безымянный друг? Что он ответил?

– Он сказал, что нельзя помочь тому, кто сам себе помочь не хочет, – высокомерно заявил Ян Черут. – К тому же все прекрасно видят, что мы в помощи не нуждаемся. Посмотри на свой роскошный наряд: голая задница – последний писк моды.

Зуга улыбнулся такому преувеличению: Джордан следил, чтобы штаны отца были аккуратно заштопаны.

– Или вот я, например, – продолжал готтентот. – Я полностью доволен жизнью: ведь ты заплатил мне жалованье в прошлом году.

– Полгода назад, – поправил Зуга.

– Ах да, я забыл, – надулся Ян Черут. – Я ведь уже и вкус пива-то не вспомню.

– Когда построят подъемники…

Готтентот фыркнул.

– Они упадут нам на головы. По крайней мере тогда не придется переживать, что есть нечего.

В конструкции подъемников обнаружился серьезный недостаток: они не могли как следует натянуть трос, который весил более трехсот тонн, и ломались. В первый же день испытаний, проводившихся на северном участке, сорвало два ворота, и спутавшийся трос полетел вниз. Пятерых чернокожих, спускавшихся в давно заброшенные шахты, чтобы начать работу, выбросило из бешено крутившейся бадьи, и путаница серебристых тросов, словно щупальца прожорливого морского чудовища, обрушилась на людей. Остаток дня потратили на то, чтобы поднять на поверхность изувеченные тела. Комитет старателей закрыл участки вдоль дороги номер шесть – пока подъемники не укрепят.

Работы до сих пор не возобновились.

Зуга вытащил из сундука единственную оставшуюся бутылку бренди, зубами выдернул пробку и разлил напиток в две кружки.

Хозяин и слуга выпили в хмуром молчании. Наконец Зуга вздохнул.

– Передай своему дружку, что я согласен с ним встретиться, – сказал он.

* * *

Небо над равниной побледнело от туч пыли. Горизонт казался бесконечным, нереальным, уходящим в никуда. Вокруг ни души – ни стервятника в небе, ни птичьих стаек, ни стада газелей в приземистом кустарнике. Посреди пустынного безмолвия стояли несколько давно заброшенных зданий: крыши просели, глиняная штукатурка местами отвалилась, обнажая деревянный каркас стен.

Зуга слегка натянул поводья, пустив мерина шагом, и развалился в седле с видом человека, совершающего долгое и скучное путешествие. Однако взгляд его под надвинутой на глаза шляпой оставался быстрым и внимательным.

Очень раздражало ощущение пустоты под правым коленом – винтовку пришлось оставить. В приглашении однозначно предупредили: «Оружие не брать. За вами будут следить».

Место для свидания выбрано идеальное: заброшенная ферма посреди голого вельда – ни единого укрытия выше, чем по колено. Да и солнце на западе – очень удобно целиться. Зуга поерзал в седле – от движения большой неуклюжий «кольт» врезался в бок. Боль скорее утешала, хотя толку от револьвера никакого: стрелок с ружьем мог не торопясь прицелиться и одним выстрелом уложить приближающегося всадника.

На ферме был загон для овец, окруженный нештукатуреными каменными стенами; перед домом – колодец, обложенный камнями. Рядом с колодцем валялись остатки повозки: три колеса и дышло исчезли, краска облупилась, сквозь днище проросли сорняки.

Зуга остановил гнедого возле повозки и быстро спешился – с дальней от дома стороны лошади, прикрываясь ее телом. Он притворился, что подтягивает подпругу, и оглядел заброшенное здание. Пустые темные провалы окон чернели, словно выбитые зубы, – в темной глубине мог укрыться невидимый стрелок. Сквозь щели пробивался свет – входная дверь рассохлась на солнце, и ветер хлопал ею, завывал и постанывал под крышей и в разбитых окнах.

Прячась за гнедым, Баллантайн слегка высвободил револьвер, чтобы его можно было мгновенно выхватить из-за пояса. Поводья мерина Зуга привязал к повозке специальным скользящим узлом, который легко развяжется, если потянуть. Готовый ко всему, он выдохнул, расправил плечи и вышел из укрытия.

По дороге к дому Зуга держал правую руку на бедре, под полой куртки, почти касаясь пальцами ребристой рукоятки «кольта». Не приближаясь к двери, он прижался спиной к стене и с удивлением заметил, что дышит тяжело, точно бегом бежал. Изумленный Зуга понял, что наслаждается собственным страхом: обостренной чувствительностью кожи, прояснившимся зрением, ускоренным биением пульса, нервным напряжением каждого мускула и сухожилия, – ощущение смертельной опасности опьяняет. Он почти забыл действие этого наркотика!

Зуга оперся рукой в подоконник, легко перемахнул через него и откатился в угол. Он тут же вскочил на ноги, оглядывая комнатушку: никого, только пыльная паутина свисает с потолка да помет гекконов на земляном полу.

Баллантайн пробирался вдоль стены, прикрывая спину. В соседней комнатке был почерневший от огня очаг – кухня. От запаха застарелого пепла запершило в горле. Сквозь открытую дверь виднелись залитый солнцем загон для овец и привязанная к его стене оседланная лошадь: серая, в яблоках, с длинной темной гривой и хвостом почти до самой земли. Заметив пустой чехол для ружья, Зуга напрягся: неизвестный всадник явно вооружен.

Осторожно выглядывая наружу, Зуга вытянул длинноствольный «кольт» из-за пояса.

– Не трогайте оружие, – раздался голос из пустой прихожей, через которую только что прошел Зуга. – Оставьте револьвер на месте и не оборачивайтесь, – сказали негромко, сдержанно и очень близко.

Зуга повиновался и неуклюже застыл, держа правую руку под курткой. В позвоночник между лопатками уперлось стальное дуло. Хорошо придумано: незнакомец лежал снаружи, дожидаясь, пока Баллантайн войдет в дом, а затем последовал за гостем.

– Теперь очень медленно положите револьвер на пол. Очень медленно, майор Баллантайн, прошу вас. Мне не хочется вас убивать, но если я услышу щелчок взведенного курка, то выстрелю не раздумывая.

Зуга медленно вытащил тяжелый револьвер и положил его на покрытый мусором пол. На полу виднелись ноги незнакомца – большие сильные ноги в ботинках из дубленой кожи антилопы и в кожаных чулках.

Баллантайн выпрямился, расставив руки подальше от тела.

– Зря вы взяли с собой оружие, майор. Очень нехорошо с вашей стороны. И очень опасно для нас обоих. – В голосе незнакомца прозвучало облегчение. Знакомый такой голос… Зуга попытался вспомнить, где он слышал этот странный акцент.

За спиной послышались приближающиеся шаги.

– Обернитесь, только медленно, очень медленно.

Темноту закопченной кухни прорезал луч света из высокого окна, освещая руки незнакомца и его оружие – дробовик. Оба курка, замысловатой формы, взведены, пальцы лежат на спусковых крючках.

– Вы! – воскликнул Зуга.

– Да, майор, это я! – улыбнулся покрытый оспинами гриква-бастаард, сверкнув ослепительно белыми зубами и тряхнув длинными локонами. – Хендрик Наайман к вашим услугам – в очередной раз.

– Если вы хотите купить волов, то выбрали очень странный способ заключить сделку, – заметил Баллантайн: именно бастаард купил волов и на эти деньги Зуга приобрел Чертовы шахты.

– Нет, майор, на этот раз я продаю. Нет! – вдруг резко бросил он. – Не двигаться! Держите руки так, чтобы я их видел. Ружье заряжено дробью для охоты на льва. На таком расстоянии вас перережет пополам.

Зуга расставил руки пошире.

– И что же вы продаете?

– Богатство, майор. Новую жизнь для нас обоих.

Баллантайн саркастически усмехнулся:

– Наайман, я безмерно благодарен вам за щедрость.

– Зовите меня Хендрик, майор, – мы ведь будем партнерами.

– Неужели? – Зуга с серьезным видом склонил голову. – Польщен такой честью.

– У вас есть то, что нужно мне, а у меня то, что нужно вам.

– А именно?

– У вас два замечательных участка, превосходных во всех отношениях – вот только алмазов на них кот наплакал.

Шрам на щеке Зуги покраснел, но выражение лица не изменилось.

– Как вам известно, моя родословная, мягко говоря, несколько подпорчена, а точнее, негритянская кровь не позволяет мне владеть участком.

Мужчины разглядывали друг друга в настороженном молчании. Зуга отказался от намерения выхватить дробовик. Бастаард говорил так гладко и убедительно, что его слова заворожили майора.

– Именно поэтому я не могу продать вам свои участки – даже под дулом ружья, – негромко ответил Зуга.

– Да нет, вы не поняли. У вас есть участки, где нет алмазов, а у меня нет участков, зато… – Хендрик вытащил из внутреннего кармана куртки затянутый веревочкой кисет и покачал его на указательном пальце, – зато есть алмазы, – договорил бастаард и бросил кисет через комнату.

Зуга инстинктивно поймал его одной рукой. Внутри что-то похрустывало, точно леденцы в пакетике, напоминая о детстве. С кисетом в руке Баллантайн невозмутимо смотрел на Хендрика Нааймана.

– Откройте его, майор.

Зуга повиновался и медленно заглянул в мешочек.

В сумеречном свете внутри что-то поблескивало, точно свернувшаяся кольцами змея. Сердце стиснул восторг – от блеска камней всегда перехватывало горло. Нешлифованные алмазы с тихим шорохом высыпались на ладонь. Зуга торопливо пересчитал: всего восемь штук; один ярко-желтый, карат на двадцать – за него можно выручить тысячи две фунтов стерлингов.

– Это всего лишь образцы моего товара, майор, – то, что я взял за неделю.

Зеленовато-серый кристалл безупречной восьмигранной формы был больше желтого – минимум на три тысячи фунтов стерлингов потянет. Другой камень имел форму равностороннего треугольника, словно леденец, и снова всколыхнул воспоминания детства. Какой прелестный камешек! Зуга зажал прозрачный кристалл между большим и указательным пальцами и посмотрел сквозь него на свет.

– Вы скупаете алмазы из-под полы?

– Фу, какие грубые слова, майор! Они оскорбляют мой деликатный слух. Для вас не имеет никакого значения, откуда взялись алмазы и как я их получил. Поверьте мне, камней будет много, очень много, – каждую неделю я буду приносить вам первосортные алмазы.

– Каждую неделю? – В собственном голосе Зуга услышал алчность.

– Каждую неделю, – подтвердил Наайман, наблюдая за выражением лица Баллантайна: муха явно задела клейкие нити паутины. Бастаард опустил дробовик и расплылся в жизнерадостной улыбке. – Каждую неделю вы получите такой же кисет, высыпите его содержимое в свой лоток – и камни окажутся на вашем сортировочном столе.

Один из камешков на ладони Зуга сначала принял за непрозрачный алмаз, годный лишь для технических целей, как вдруг в полумраке комнаты яркий изумрудный лучик вырвался из глубины темного камешка. Зуга взял алмаз дрожащими пальцами.

– Да, майор, – одобрительно кивнул Хендрик Наайман. – У вас наметанный глаз. Это зеленый дракон.

Редкая находка – цветной алмаз, или, как его называют скупщики, каприз. Капризы бывают похожи не только на изумруд, но и на рубин, сапфир, топаз – и платят за них любую цену. Вполне возможно, что такой зеленый дракон потянет тысяч на десять и в конце концов окажется в короне какого-нибудь императора.

– Партнеры, говоришь? – тихо спросил Зуга.

– Партнеры, – решительно кивнул Хендрик. – Мое дело – найти камни. Взять хоть этого дракона. Я заплатил за него триста фунтов. Вы проведете его через ваш сортировочный стол и зарегистрируете как добытый на Чертовых шахтах…

Зуга не сводил алчного взгляда с Хендрика, руки у него дрожали; осмелевший бастаард сделал шаг вперед.

– За такой камень вы запросто получите четыре тысячи – то есть прибыль составит три тысячи семьсот. Эту сумму мы делим пополам, я не жадный. Равные доли, майор: тысяча восемьсот пятьдесят вам, тысяча восемьсот пятьдесят мне.

Не спуская глаз с лица Хендрика, Зуга пересыпал сверкающие камешки в левую ладонь.

– Что скажете, майор? Равные доли.

Хендрик взял дробовик в левую руку и протянул правую.

– Равные доли, – повторил он. – Согласны?

Зуга медленно протянул правую руку – раскрытой ладонью вверх. Как только их пальцы соприкоснулись, Баллантайн швырнул в лицо Хендрика горсть алмазов. Он вложил в этот удар всю свою силу, всю злость и гнев: Наайман осмелился соблазнять его с дьявольской хитростью, осмелился покуситься на его чувство собственного достоинства!

Алмазы порезали смуглое лицо бастаарда: острый край одного камня распорол кожу над правым глазом, другой рассек губу.

Отпрянув, Хендрик инстинктивно взмахнул руками, прикрываясь от неожиданного нападения. Дуло дробовика задралось вверх, однако бастаард мгновенно положил палец на оба спусковых крючка. Заряженное крупной дробью ружье было по-прежнему взведено. Хендрик начал опускать мушку, целясь в живот Зуги.

Зуга схватил стволы, поворачивая их вверх, и вцепился левой рукой в правое запястье бастаарда. Мошенник обеими руками рванул ружье назад. Не пытаясь сопротивляться, Зуга, наоборот, изо всех сил навалился на ствол, силясь ударить противника в лицо, – скула хрустнула под напором стали, Хендрик охнул и отшатнулся. Зуга бросился в атаку, прижимая бастаарда к закопченной стене, – тот замычал от боли. Дуло дробовика смотрело в потолок. Воспользовавшись моментом, Зуга просунул в скобу большой палец и резко дернул оба спусковых крючка. Стволы выстрелили одновременно. В крохотной комнате словно гром грянул. Вылетела яркая оранжевая молния – дробь пробила прогнившую крышу, и сквозь зияющие дыры внутрь заглянуло солнце.

Отдача двойного выстрела воткнула приклад в живот Нааймана – бастаард взвыл от жестокой боли и согнулся пополам.

Отпустив ставшее безвредным ружье, Зуга нырнул в прыжке через всю комнату. Вытянутые пальцы нащупали холодную ребристую рукоять черного «кольта». Баллантайн судорожно вцепился в оружие. За спиной послышались легкие шаги. Не поднимая головы, он перекатился на спину. Над ним, словно палач с топором, стоял Хендрик с занесенным для удара дробовиком.

Ружье со свистом опустилось вниз – сталь мрачно сверкнула в полумраке. Зуга откатился в сторону, но приклад все же достал его, задев плечо. Удар оказался скользящим, тем не менее зубы клацнули, а правая рука мгновенно онемела до самых кончиков пальцев. «Кольт» вылетел из ладони и, прокатившись по земляному полу, врезался в дальнюю стену.

Хендрик повернулся, бросаясь за револьвером, – Зуга пнул бастаарда под колено. От хорошего удара каблуком нога Нааймана подкосилась, и он упал бы на пол, если бы не привалился к стене. Зуга воспользовался моментом, вскочил на ноги и здоровой левой рукой нанес удар – под кулаком хрустнула челюсть. Новый удар левой – и хрящ орлиной переносицы хрупнул, как надкушенное яблоко. Брызнувшая из носа кровь привела Зугу в дикий восторг.

Да он из этого мерзавца котлету сделает!

– Погодите! – завопил Хендрик. – Не бейте меня! Прошу вас!

Окровавленный бастаард выглядел так жалко и просил так жалобно, что, несмотря на убийственную злость, Зуга остановился и отступил назад, опустив занесенную для удара руку.

Бастаард бросил дробовик в лицо Зуге. Захваченный врасплох, Баллантайн не успел пригнуться – вот ведь дурак, попался на такую уловку!

По голове словно кувалдой ударили, поле зрения сузилось, глаза залило кровью. Зуга прыгнул вперед, пытаясь дотянуться до револьвера, но едва он ухватил рукоять, как на его спину всем весом обрушился Хендрик, прижимая к дверному косяку. Зуга сжал «кольт» в руке и ударил им, как дубинкой.

Раз за разом он вслепую бил стальной рукояткой – некоторые удары попадали в воздух, другие приходились в пол, но иногда все же хрустела кость. Судорожно всхлипывая, ослепленный собственной кровью, он не сразу понял, что Хендрик больше не сопротивляется. Прижавшись к стене, Зуга вытер кровь с лица и, как старик, прищурился сквозь кровавую пелену в глазах. Хендрик лежал на полу, разбросав руки в стороны, кровь пузырилась у него в ноздрях. Он не шевелился, дыхание было единственным признаком жизни.

Зуга опустил револьвер и, держась за стену, с трудом поднялся на ноги. Внезапно ослабевшая рука с «кольтом» безжизненно повисла, и револьвер едва не выпал.

– Господин Зуга! – Запыхавшийся Ян Черут влетел во двор, прижимая к груди «энфилд». Из-под военной фуражки без козырька ручьями стекал пот. Вид окровавленного хозяина привел готтентота в смятение.

– Тебя только за смертью посылать, – хрипло упрекнул Зуга, все еще цепляясь за косяк. По уговору Ян Черут с винтовкой прятался в полумиле от фермы, в овражке посреди пыльной равнины.

– Я бросился бежать, как только услышал выстрелы.

Зуга понял, что схватка длилась всего несколько минут – ровно столько, сколько требуется, чтобы пробежать полмили. Ян Черут снял с плеча бутыль с водой и попытался смыть кровь с лица хозяина.

– Брось. – Зуга отпрянул. – Лучше посмотри, не найдется ли веревки в седельных сумках бастаарда – недоуздок или еще что-нибудь. Подонка нужно связать.

На луке седла Ян Черут нашел моток сыромятной веревки и поспешил с ним обратно. Возле двери развалюхи готтентот помедлил.

– По-моему, я встречал этого парня, – сказал он, глядя на разбитое лицо Хендрика Нааймана. – Но ты отделал его до неузнаваемости.

– Свяжи его, – велел Зуга и глотнул воды из бутыли. Он снял с шеи шелковый платок, смочил его и аккуратно смыл кровь с порезов и ссадин. Сильнее всего пострадал лоб: казенник дробовика ударил чуть ниже линии волос – похоже, придется зашивать.

Связывая Хендрика, Ян Черут вполголоса осыпал его бранью.

– Ах ты, желтая змея!

Он перевернул бастаарда на спину.

– Натянул ботинки, прикрыл задницу штанами и решил, что стал джентльменом!

Готтентот быстро и привычно стянул руки Нааймана за спиной, от запястий до локтей.

– Да ты любому стервятнику дашь сто очков вперед!

Сыромятная веревка обвилась вокруг лодыжек пленника.

– Возле тебя даже шакалы навоз есть не станут!

Зуга заткнул пробкой бутыль с водой и подобрал пустой кисет. Теперь придется искать алмазы – в пылу схватки их разбросали по всей кухне. Последним нашелся зеленый дракон – темный камешек был еле заметен в сумрачном углу.

Зуга бросил полный кисет Яну Черуту. Заглянув вовнутрь, готтентот присвистнул.

– Краденые, – пробормотал он. На сморщенном коричневом личике загорелась алчность. – Этот желтокожий змей нелегально скупал алмазы!

– И хотел, чтобы мы провели их через наш сортировочный стол!

– Какую долю он предложил? – требовательно поинтересовался готтентот, перебирая алмазы.

– Половину.

– Неплохо. За полгода можно разбогатеть и уехать из этой проклятой всеми богами пустыни.

Зуга выхватил кисет из рук слуги. Хватит! Один раз он едва не поддался соблазну.

– Приведи его лошадь! – сердито приказал он.

Вдвоем они закинули безжизненное тело в седло. Пока Ян Черут привязывал бастаарда к лошади, Хендрик слабо дернулся, пытаясь поднять голову, и посмотрел на Зугу туманным взглядом.

– Майор… – прохрипел наполовину оглушенный пленник. – Майор, я вам все объясню… Вы не поняли…

– Закрой свой поганый рот! – прорычал Зуга.

– Майор, я не воровал… алмазы… дайте мне объяснить…

– Я же сказал, заткнись! – Зуга силой отжал нижнюю челюсть пленника, грубо надавив пальцами на бледные окровавленные щеки, и засунул кисет с алмазами в безвольно открытый рот. – Вор и предатель! Подавись своими алмазами!

Зуга обмотал лицо Хендрика его шейным платком, чтобы не вывалился кисет. Бастаард квохтал, закатывал глаза и дергал головой – промоченный слюной шелк заглушал крики.

– Объясняться будешь перед комитетом старателей!

Зуга поехал впереди на гнедом. Ян Черут уселся на серую кобылку позади связанного пленника.

Слуга с трагическим вздохом покачал головой.

– Такое добро пропадает! – достаточно громко пробормотал он. – Содержимое этого кисета оплатило бы нам дорогу на север.

Готтентот искоса глянул на хозяина, но ответа не получил.

– Комитет вздернет этого желтопузого негодяя, пустит его на корм стервятникам.

Хендрик беспомощно задергался, сопя сломанным носом.

– Почему бы нам самим не наказать мошенника? Пулю в лоб – и все шито-крыто, пусть его братцы шакалы им пообедают. Никто ничего и знать не будет! – Ян Черут с надеждой поглядел на Зугу. – Этих алмазов хватит, чтобы пойти на север – так далеко, как нам вздумается.

Зуга пустил гнедого галопом. Впереди, в лучах заходящего солнца, красновато отсвечивали железные крыши и пыльные палатки лагеря старателей. Ян Черут со вздохом хлестнул серую кобылку по крупу и последовал за хозяином.

Пикеринг, Родс и несколько холостых старателей всегда обедали вместе. Все они жили за рыночной площадью, возле отвалов пустой породы. Две раскидистые акации затеняли площадку, на которой стояли хижины из гофрированного железа и глиняные лачуги; вокруг них была высажена изгородь из кустов молочая.

Здесь обитали счастливчики с хорошими участками, приносившими алмазы: у неудачника не хватило бы денег, чтобы оплачивать свою долю счета за обеды, состоявшие из шампанского и выдержанного коньяка, – кажется, ничего другого в меню и не значилось. За свои замашки они заслужили прозвище «денди». Здесь жил младший сын какого-то графа, а также один баронет – правда, ирландский. Большинство членов группы состояли в комитете старателей.

Зуга въехал в лагерь, когда солнце еще стояло высоко над горизонтом, но несколько денди, развалившись в тени акаций, уже потягивали «Вдову Клико». Они дружелюбно перебранивались, делая огромные ставки на число мух, которое усядется на лежащий перед каждым кусочек сахара.

Увидев Зугу, Пикеринг изумленно вытаращил глаза – в кои-то веки его покинула английская чопорность.

– Джентльмены, – мрачно заявил Зуга, – я вам кое-что привез.

Склонившись, он перерезал путы, удерживавшие Хендрика Нааймана в седле, и столкнул его с лошади головой вперед. Пленник повалился в пыль перед развалившимися в тенечке членами комитета старателей.

– Незаконная скупка алмазов, – сказал Зуга в ответ на их недоуменные взгляды.

Первым очнулся Пикеринг.

– Майор, где алмазы? – спросил он, вскакивая с места.

– У него в зубах.

Опустившись на колено рядом с бастаардом, Пикеринг развязал платок, вытащил мокрый от слюны кисет из разбитого рта и высыпал содержимое на стол – между мухами, кусками сахара и бутылками шампанского.

– Восемь, – с огромным облегчением выдохнул Родс, торопливо пересчитав камни. – Все на месте.

– Я же вам говорил. Не забудьте, что я поставил пятьдесят гиней на то, что все алмазы будут в целости.

Улыбнувшись Родсу, Пикеринг подошел обратно к пленнику, который барахтался в пыли, как связанная курица.

– Дорогой мой, – сказал Пикеринг, заботливо помогая ему подняться. – Вы живы?

– Он чуть не убил меня! – сердито промычал Хендрик. – Псих ненормальный!

– Я же предупреждал об осторожности, – отозвался Пикеринг. – С таким человеком шутки плохи. – Он похлопал бастаарда по спине. – Молодец, вы прекрасно справились с заданием!

Пикеринг повернулся к Зуге.

– Майор, мы должны перед вами извиниться, – развел он руками с торжествующей улыбкой.

Онемевший Зуга не сводил с него глаз. На бледном лице майора четко выделялись все ссадины и порезы. Шрам на щеке вдруг налился кровью.

– Ловушка! – прошептал Зуга, вновь обретая дар речи. – Вы подстроили мне ловушку!

– Мы обязаны были вас проверить, – рассудительно объяснил Родс. – Прежде чем принять вас в члены комитета старателей, мы должны знать, что вы за человек.

– Ах ты, свинья! – прохрипел Зуга. – Самоуверенная свинья!

– Сэр, вы с честью выдержали испытание, – чопорно заявил Родс, не привыкший к подобному обращению.

– А если бы я попался в вашу западню, что бы вы тогда со мной сделали?

Родс пожал плечами:

– Вопрос не имеет смысла. Вы поступили, как подобает истинному джентльмену.

– Вы представить себе не можете, насколько близко я подошел к черте… – сказал Зуга.

– Еще как могу! Большинство здесь присутствующих прошли такую проверку.

Зуга повернулся к Пикерингу:

– Что бы вы со мной сделали? Линчевали?

– Друг мой, ну зачем же такие ужасы? Вы бы поскользнулись и упали в шахту. Или, на свою беду, оказались бы под наполненной породой бадьей, когда оборвалась веревка, – весело засмеялся Пикеринг, и сидевшие за столом подхватили его смех.

– Майор, хлебните-ка шампанского. Или вам плеснуть чего покрепче?

– Присоединяйтесь, сэр! – поддержали остальные, раздвигаясь в стороны, чтобы освободить местечко за столом. – Почтем за честь выпить с истинным джентльменом!

– Садитесь, майор, – улыбнулся Пикеринг. – Я пошлю за этим шарлатаном, который называет себя доктором. Ссадину на лбу лучше зашить…

Пикеринг вдруг замолчал и изменился в лице.

Зуга спешился, легко спрыгнув с лошади. Мужчины уставились друг на друга – они были одного роста. Зрители завороженно наблюдали – это вам не мухи на сахаре!

– Ей-богу, он проломит Пиклингу голову!

– Или Пиклинг ему.

– Ставлю десять гиней на охотника.

– Я не одобряю драки, – пробормотал Родс, – однако поставлю десятку на Пиклинга.

– По-моему, одна лошадка уже пробежала хорошую дистанцию. Вы могли бы и повысить ставку.

Улыбка Пикеринга стала неприветливой. Привстав на цыпочки, он сжал кулаки и приготовился защищаться.

Зуга опустил руки и с отвращением повернулся к зрителям.

– Хватит с вас развлечений на сегодня, – холодно сказал Зуга. – Возьмите ваши дурацкие алмазы и ваш проклятый комитет и засуньте их…

Взрыв аплодисментов и одобрительных возгласов заглушил слова Зуги. Он вскочил в седло и пустил гнедого галопом. Вслед ему донеслись насмешливые аплодисменты.

– Надеюсь, мы его не потеряли, – сказал Пикеринг, опуская руки. – Честный человек нам бы очень пригодился.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Родс. – Пусть остынет, тогда поговорим еще разок.

– Хеншо, – сказал Базо, мрачно заглядывая в плетеную корзинку. – Хеншо, она еще не готова драться.

Возле очага посреди глиняной хижины Ральф чувствовал себя уютнее, чем в палатке под деревцем верблюжьей колючки. Здесь были друзья – самые близкие в его бродячей жизни. Сюда он сбегал от непрерывного, утомительного надзора отца.

Ральф рукой зачерпнул немного крутой кукурузной каши из общего котелка. Скатывая кашу в шарик на ладони, он спорил с членом королевской династии матабеле:

– Дай тебе волю, ты бы вообще ее больше не выставлял.

Он опустил кукурузный шарик в подливку из баранины, приправленную дикорастущими травками.

– У нее еще нога не окрепла, – покачал головой Базо.

– Нога у нее тверже стали, – с полным ртом возразил Ральф.

Базо надулся и помрачнел. За его спиной Сципиона, привязанная к жердочке, встряхнулась и тихонько вскрикнула, словно разделяя настроение юноши.

Мнение Ральфа имело большой вес, да и остальные его поддерживали, – однако последнее слово оставалось за Базо: кто животное поймал, тот ему и хозяин.

– Каждый вечер, когда она не участвует в схватках, мы, твои братья, становимся беднее, – поддержал Ральфа Камуза. – Хеншо прав. Она свирепа, как лев, и готова заработать для нас много золотых монет.

– Ты говоришь, как белый, – высокомерно отозвался Базо. – Днем и ночью ты думаешь только о желтых монетках.

– А иначе зачем нужна эта… эта тварь? – Камуза, слегка вздрогнув, показал на корзинку. – От ее укуса копье взрослого мужчины сморщивается, как гнилой банан, и становится размером с пальчик младенца.

– Это ж насколько ему придется сморщиться! – хихикнул Ральф. – Все равно что бегемоту стать мышкой!

Базо ухмыльнулся.

– Дай ей пососать немного, чтобы набраться сил для схватки, – предложил он, притворяясь, что ставит корзинку на колени Камузы.

Тот завопил и проворно отпрыгнул в сторону. Сидевшие вокруг костра матабеле разразились восторженным хохотом, скрывая страх за шумными насмешками. Едва Базо осторожно снял крышку, воцарилось молчание. С опаской, но не в силах сдержать любопытство, все вытянули шеи, заглядывая в корзинку: на дне шевельнулось что-то черное, пушистое, размером с крысу.

– Хау! Инкосикази! – позвал Базо.

Странное создание приподнялось на многих ногах сразу, выставив переднюю пару для защиты. Ряды глаз поблескивали в неверном свете костра.

– Инкосикази, я вижу тебя! – Базо поднял правую руку, отвечая на приветствие пары длинных волосатых ножек.

Базо назвал ее Инкосикази, «королева». «В гневе она кровожадна, как королева матабеле», – объяснил он Ральфу.

Юноши разгружали деревянные балки для подъемников на восточном конце дороги. Ральф стоял на нагруженной повозке, связка балок раскачивалась у него над головой, как вдруг из гнезда между деревяшками выпал огромный паук – подняв раздутое бархатистое брюшко, он промчался по руке юноши и спрыгнул вниз с высоты десяти футов.

С вытянутыми лапками паук был размером с тарелку – волосатый и прыгучий паук-птицеед.

– Лови его, Базо! – крикнул Ральф сверху.

С тех пор как Западный Грикваленд и прииск стали частью Кейптаунской колонии и вошли в состав Британской империи, многое изменилось. Прииск назвали «Кимберли» – в честь лорда Кимберли, министра колоний. Городок Кимберли приобщился к британской цивилизации и викторианской морали – в частности, новая администрация безоговорочно запретила петушиные бои. Падкие на развлечения старатели быстро нашли замену петухам. Теперь в моду вошли бои пауков.

– Держи его! – Ральф спрыгнул с повозки, раздирая рубаху.

Базо успел первым: сорвав набедренную повязку, он замахнулся ею на паука, словно матадор. Паук привстал на задние лапки, угрожающе выставив передние – и тут ликующий матабеле накрыл его, поспешно замотав свою добычу в ткань.

Инкосикази участвовала в пяти схватках – и пять раз победила. Правда, в последнем бою с огромной и злобной самкой она потеряла ногу, перекушенную в суставе. С тех пор прошло почти три месяца, и на месте оторванной ноги выросла новая – чуть светлее других, точно новый росток на кустике роз.

Базо нарочито медленно протянул руку – паучиха поднялась выше, угрожающе шевеля жвалами, между которыми виднелось изогнутое красное жало с капелькой яда на остром, как иголка, кончике.

В темной хижине наступила полная тишина; тихое потрескивание угольков в костре казалось оглушительным. Все даже дышать перестали, наблюдая, как рука Базо постепенно приближается к корзинке.

Кончиками пальцев юноша погладил мягкое пушистое тельце. Паучиха медленно расслабилась, и зрители облегченно вздохнули.

Базо осторожно повернул руку ладонью вверх. Инкосикази вскарабкалась в нее, целиком заполнив ладонь, хотя лапки оставались согнутыми.

– Королева, – сказал Базо. – Настоящая королева. – Нахмурившись, он добавил: – Хеншо хочет, чтобы ты снова сражалась. – Полные губы изогнулись в озорной улыбке. Базо посмотрел на Ральфа. – Пойди к нему и скажи, будешь ты сражаться или нет.

С этими словами он протянул Инкосикази Ральфу.

Ральф смотрел на скрюченного паука, огромного, как волосатая жаба. По коже побежали мурашки ужаса.

– Ну же, Хеншо, – улыбнулся Базо. – Поговори с ней.

Это был вызов. Зрители зашевелились в предвкушении. Если уклониться от вызова, насмешек не оберешься. Ральф попытался двинуть рукой, но в груди тошнотворной ледышкой застыло отвращение; капельки пота на лбу внезапно стали обжигающе холодными.

Базо улыбался, не сводя глаз с Ральфа, но вызов в его взгляде потихоньку сменяло насмешливое презрение. Неимоверным усилием воли Ральф заставил себя протянуть руку. Заметив движение, паучиха приподнялась – мягкое раздутое брюшко непристойно запульсировало.

Никто, кроме Базо, никогда не прикасался к пауку – невозможно предсказать, как животное отреагирует на прикосновение незнакомого человека. Тем не менее Ральф подносил руку все ближе и ближе: шесть дюймов до волосатого тельца, два дюйма… Паучиха вдруг прыгнула и, взлетев по высокой параболе, приземлилась на плечо Ральфа.

Кружок зрителей в панике рассыпался: с воплями ужаса, спотыкаясь друг о друга, все рванулись прочь, к низкой двери. Базо и Ральф не двинулись с места. Ральф сидел, все так же вытянув руку, а на его плече устроился громадный паук. Медленно, очень медленно, Ральф повернул голову и глянул на Инкосикази. Переставляя длинные волосатые лапки с внушающей ужас грацией, она поползла боком – к впадинке между ключицами. Ральф больше не видел паучиху, но чувствовал, как острые коготки царапают кожу.

В горле застрял панический вопль. Юноша изо всех сил старался не вскрикнуть. Инкосикази вскарабкалась на его подбородок и повисла там вниз головой, будто гигантская летучая мышь. Тем не менее Ральф сидел совершенно неподвижно. Подняв взгляд, он уставился прямо в глаза сидевшего напротив Базо – тот больше не насмехался. За его спиной зрители, завороженные и испуганные одновременно, придвинулись поближе. Через минуту Ральф поднял руку. Движение было таким спокойным и сдержанным, что паучиха лишь для виду встревожилась, а потом охотно сползла на подставленную ладонь. Ральф осторожно положил Инкосикази обратно в корзинку.

Ему хотелось бежать со всех ног, остаться одному в темноте и изрыгнуть из себя пережитый страх, однако юноша сдержался: молча смотрел на Базо, пока матабеле не опустил взгляд.

– Она будет сражаться, – негромко сказал Базо. – Как ты и пожелал, Хеншо, завтра она снова вступит в бой.

Он закрыл корзинку.

Инкосикази не появлялась на арене почти три месяца – зрители, всегда легко менявшие фаворитов, про нее уже забыли. За это время появились новые чемпионы, снискавшие себе фанатичных поклонников. В ожидании первого раунда зеваки собирались плотными толпами вокруг владельцев пауков, пытаясь заглянуть в корзинки, чтобы оценить шансы на победу сидящих внутри созданий.

Состязания проводились каждый вечер, при свете фонарей, на площадке позади питейного заведения Бриллиантовой Лил. Тем не менее воскресный послеобеденный матч оставался главным событием недели. Любой старатель в городке Кимберли мог присоединиться к толпе на западном углу рыночной площади и выбрать себе фаворита.

Арена представляла собой квадратный деревянный ящик – шесть на шесть футов и глубиной три, – закрытый сверху стеклом. Это был самый большой кусок стекла во всем Грикваленде и первоначально предназначался для витрины женского магазинчика одежды на Мейн-стрит. Чудесным образом пережив долгое путешествие из Кейптауна, стекло превратилось в самую ценную вещь в Кимберли: без него нельзя проводить бои пауков, и воскресные дни станут невыносимо скучными.

Стекло и арена принадлежали бывшему скупщику алмазов, который обнаружил, что на пауках можно заработать гораздо больше, чем на блестящих камешках. Как владелец единственного стекла, он был монополистом, что позволяло драть безбожную цену со зрителей и оставлять себе львиную долю выигрыша.

Вокруг арены выстроился квадрат повозок, откуда зеваки наблюдали за схватками. Окрестные забегаловки обслуживали посетителей на свежем воздухе: официанты сбились с ног, разнося переполненные пенящимися кружками пива подносы – за неделю работы на шахтах старатели изнемогли от жажды.

С тех пор как Кимберли стал частью империи, его женское население многократно увеличилось. Воскресные состязания давали дамам возможность похвастаться шляпкой или продемонстрировать изящную лодыжку. При виде выпускаемых на арену пауков дамочки восторженно визжали от ужаса, накаляя общую атмосферу возбуждения.

В одном из переулков, ведущих на площадь, Ральф и матабеле сбились в кучку для серьезного разговора.

– Я не знаю, что означает это имя, – запротестовал Базо, обращаясь к Ральфу.

– Так звали одну очень опасную женщину. Она так здорово танцевала, что по ее просьбе король отрубил одному человеку голову и подарил ее танцовщице.

Рассказ произвел впечатление: именно такие истории нравились матабеле.

– Как, ты говоришь, ее звали? – задумчиво спросил Базо.

– Саломея…

– Но почему Инкосикази не может драться под своим собственным именем? – Базо глянул на зажатую под мышкой корзинку. – Зачем менять имя? Это плохой знак!

Ральф закатил глаза: сколько можно объяснять!

– Потому что тогда зрители будут знать, что это та самая Инкосикази, которая убила пятерых противников. А если мы назовем Инкосикази Саломеей, то ее не узнают: поди-ка отличи одного паука от другого. Все подумают, что она ни разу еще не выиграла, и мы получим больше денег.

– Весьма разумно, – вставил Камуза, но Базо пропустил его слова мимо ушей.

– Кто придумал это имя? – не унимался Базо.

– Джорди. Он нашел его в большой книге.

Этот аргумент стал решающим: Базо с огромным уважением относился к прелестному мальчику и его книжным познаниям.

– Саломея, – кивнул матабеле. – Договорились – но только на сегодня.

– Хорошо. – Ральф оживленно потер ладони. – Где деньги?

Все посмотрели на Камузу, казначея группы. За годы непрестанного труда отряд молодых матабеле накопил немало золота и серебра: помимо жалованья были золотые монеты за находки, а также выигрыши от предыдущих боев Инкосикази.

Камуза хранил сокровище под полом хижины. Накануне вечером он неохотно извлек оттуда мягкий белый мешочек, сделанный из выдубленной мошонки самца газели, и теперь скрепя сердце отсчитал монеты и положил их на протянутую ладонь Ральфа. Ни один белый букмекер не принял бы ставки от чернокожего, поэтому Ральф выступал в качестве подставного лица.

– Запиши в книгу, – велел Камуза.

Вырвав страничку из записной книжки, Ральф нацарапал расписку на шестнадцать соверенов и вручил ее матабеле. Камуза внимательно рассмотрел бумажку. Читать он, конечно, не умел, да и Ральфу доверял безоговорочно, однако ритуалы европейской коммерции его завораживали: белые всегда обменивались бумажками, когда передавали друг другу монеты.

– Хорошо. – Камуза спрятал расписку в кожаный мешочек.

– У меня есть четыре соверена. – Ральф показал свои сбережения. – Я заплачу за вход, а остальное поставлю на Саломею.

– Да пребудут с нами боги, Хеншо, – сказал Базо, передавая драгоценную корзинку.

Ральф натянул кепку как можно ниже, чтобы скрыть лицо. Маловероятно, что в толпе окажется отец, но своего первенца он наверняка узнает даже под натянутой до самого носа кепкой – Ральф действовал, повинуясь инстинктивному страху отцовского гнева.

– Деньги принесешь сюда, – сказал Камуза.

– Если она выиграет, – согласился Ральф.

– Обязательно выиграет, – хмуро заявил Базо. – Я сам ее выкармливал.

Ни один закон не запрещал чернокожему выставлять паука на арену, но никто никогда этого не делал. Неписаные правила поведения в обществе были всем хорошо известны.

Ральф вышел на площадь и смешался с толпой, постепенно продвигаясь к группе владельцев пауков, ожидавших очереди внести участника в списки.

– А, юный Баллантайн! – Пыльный и вспотевший Хаим Коэн поднял глаза от регистрационного журнала. Очки в проволочной оправе съехали на кончик носа. – Давненько тебя не видел.

– Фаворита не было, мистер Коэн. Вот, нашелся новый, – не моргнув глазом соврал Ральф.

– Что стряслось с той, как ее, дикарское такое имя…

– Она умерла. В последней схватке потеряла ногу и умерла.

– Как зовут твою новую красавицу?

– Саломея.

– Так и запишем: Саломея. С вас два фунта, мистер Баллантайн.

Монеты молниеносно исчезли в большом кармане, пришитом с внутренней стороны сюртука. Облегченно вздохнув, Ральф смешался с толпой: нужно на что-то убить время до начала состязаний.

Он нашел укромное местечко позади повозки: удобный наблюдательный пост за проходящими мимо дамами. Некоторые из них были молоды и красивы – и прекрасно об этом знали. Ральф слышал шелест нижних юбок и специфический запах женщины – жара усиливала мускусный аромат, который не столько скрывали, сколько подчеркивали французские духи. От этого благоухания в горле першило, дышать становилось трудно, внизу живота чувствовалось болезненное напряжение, а в голову приходили странные мысли.

Запах коньяка внезапно перебил французские ароматы, и от хриплого шепота прямо в ухо фантазии словно ветром из головы выдуло.

– Я смотрю, молодой мистер Баллантайн выставил новую фаворитку.

– Да, сэр. Все так и есть, мистер Леннокс.

Мистер Барри Леннокс был мужчиной крупным и по всей округе – до самых приисков на реке – славился как задира, всегда готовый помахать кулаками. Азартный игрок, он как-то поставил тысячу гиней на один петушиный бой – и выиграл. Это случилось давно, до того, как цивилизация добралась до прииска, однако сейчас он ставил столько же на бои пауков. По меркам Кимберли, мистер Леннокс был человеком обеспеченным, владельцем восемнадцати участков вдоль дороги номер четыре. Ральфа больше всего занимал тот факт, что у мистера Леннокса работали целых три служанки: хорошенькая желтокожая девушка-гриква с толстым приплюснутым носом, португальская мулатка из Мозамбика и фиолетово-черная басуто с выступающим, как у породистой кобылы, задом. Когда Ральф представлял себе это темнокожее трио, воображение рисовало ему запретные райские наслаждения.

Разумеется, ни отец Ральфа, ни любой другой представитель комитета старателей Леннокса в упор не замечали. Его попытка вступить в клуб Кимберли с треском провалилась: заявление получило рекордное количество черных шаров – пятьдесят шесть.

Однако Ральф снял перед этим человеком кепку.

– Что случилось с Инкосикази? – хрипло спросил Леннокс. – Я на ней целое состояние сделал.

– Умерла, мистер Леннокс. От старости, наверное.

– Птицееды живут лет двадцать, а то и больше, – проворчал тот. – Давай-ка взглянем на твою новую красавицу.

– Мне бы не хотелось ее пугать, сэр, – особенно перед началом схватки.

– А твой папаша знает, где ты проводишь воскресные дни?

– Хорошо, сэр, – мгновенно сдался Ральф и приподнял крышку. Леннокс заглянул внутрь опытным глазом – хотя и налитым кровью.

– Передняя левая нога выглядит более светлой. Будто недавно отросла.

– Нет, сэр. То есть вполне может быть. Я ведь этого паука только на днях поймал, кто его знает, что там раньше было.

– Парень, а это не тот же самый, а? Ну-ка признавайся! – Леннокс суровым взглядом уставился на Ральфа, и тот опустил глаза. – Ты ведь не хочешь предстать перед комитетом старателей? Какой позор для твоего папаши! У него просто сердце от стыда разорвется.

Зуга Баллантайн это наверняка переживет, а вот Ральфу головы не сносить.

– Вы правы, мистер Леннокс, – ответил пристыженный юноша. – Это Инкосикази, у нее отросла новая нога. Я подумал, под другим именем ставки будут лучше… Я сниму ее. Пойду скажу мистеру Коэну, что наврал.

Барри Леннокс наклонился так близко, что его губы коснулись уха Ральфа; от запаха коньяка юноша чуть не задохнулся.

– Ральф, мальчик мой, не делай глупостей, выставляй свою красотку! Если она выиграет, то ты получишь особый подарок, обещаю. Барри Леннокс тебя не обидит. А теперь извини, у меня срочное дело.

Леннокс крутанул трость и врезался в толпу, прокладывая себе дорогу выпирающим брюхом.

Хаим Коэн взобрался на дышло ближайшей к арене повозки и стал записывать на доске результаты жеребьевки. Букмекеры вытягивали шеи, рассматривая имена, а потом выкрикивали ставки на каждый раунд.

– Три к одному на мистера Гладстона в первом!

– Поровну на Дредноута!

– Пять к одному на Лютика во втором!

Ральф ждал. На доске один за другим появлялись имена участников. Инкосикази среди них не было, нервы Ральфа натягивались все сильнее. Всего должно быть десять раундов – девять мистер Коэн уже записал.

– Раунд номер десять! – объявил он, продолжая писать. – Дамы и господа, это поистине библейский матч! Алмазоносный раунд прямо из Ветхого Завета!

Хаим Коэн называл алмазоносным все, что угодно: от чистокровной лошади до виски пятнадцатилетней выдержки.

– Воистину алмазоносная схватка! В ней участвует единственный и неповторимый, великий и смертоносный Голиаф!

Раздался взрыв аплодисментов и одобрительный свист – Голиаф был двенадцатикратным чемпионом.

– Против вашего любимца выступает новая красотка по имени Саломея!

Зрители равнодушно отнеслись к новенькой и поспешно ставили на чемпиона.

– Десять к одному на Саломею! – закричал какой-то букмекер, пытаясь сдержать наплыв ставок. Ральф был близок к отчаянию: все делали ставки на Голиафа.

Нога за ногу, Ральф дотащился обратно до переулка. Камуза слышал результаты жеребьевки.

– Гони обратно шестнадцать монет, – потребовал он.

Базо оскорбился.

– Инкосикази сделает этого Голиафа!

– Да он же гигант!

– Инкосикази быстрее мамбы, храбрее медоеда! – Для сравнения Базо выбрал самых бесстрашных и неукротимых бойцов вельда.

Спор продолжался, пока внезапный рев голосов на площади не возвестил начало первого раунда. Судя по визгам женщин, схватка закончилась быстро.

Спор разгорался, Базо не мог усидеть на месте. Вскочив на ноги, он затанцевал гийя, пляску воинов матабеле перед битвой.

– Инкосикази прыгнула вот так и вонзила ассегай в грудь Нелона, – закричал Базо, имитируя смертельный удар, нанесенный противнику его любимицей. Матабеле с трудом выговаривали звук «р» – в своем рассказе Базо исказил имя римского императора.

– Пора принимать решение, – заявил Ральф, прерывая воинственный танец. Базо остановился и посмотрел на Камузу.

Во всем, что касалось денег, решение было за Камузой, хотя Базо оставался лидером в остальных вопросах.

– Хеншо, а ты ставишь свои четыре монеты против этого чудовища? – сосредоточенно спросил Камуза.

– Инкосикази рискует жизнью, – не раздумывая, ответил Ральф. – А я рискую деньгами ради нее.

– Значит, так тому и быть. Мы с тобой.

Оставалось всего несколько минут до начала десятого раунда. Хаим Коэн опрокинул кружечку пива и, освежившись, вытирал пену с усов. В любой момент он влезет на повозку и вызовет владельцев пауков на арену.

Ральфу еще нужно было успеть поставить четыре соверена.

– Вы сказали один к двенадцати, – отчаянно спорил он.

Букмекер с ярким шелковым галстуком на шее смотрел на юношу острыми, как у хорька, глазками.

– Если ты ставишь на своего собственного паука, то один к десяти.

– Это нечестно!

– Жизнь вообще штука нечестная, – пожал плечами букмекер. – Хочешь – ставь, не хочешь – не ставь.

– Ладно, я поставлю!

Ральф выхватил расписку и стал пробиваться к арене. Путь преградил выпирающий животик Барри Леннокса.

– Ты сам-то на нее поставил?

– Все, что у меня было, сэр.

– Что же, мой мальчик, больше вопросов нет.

Леннокс зашагал к ближайшему букмекеру, на ходу вытаскивая из кармана кошелек. Хаим Коэн уже взобрался на повозку.

– Прекрасные дамы и уважаемые господа! Десятый, и последний, раунд! Могучий Голиаф против танцующей Саломеи!

На арену боком выбрался Голиаф, неторопливо и уверенно передвигаясь с помощью четырех пар многосуставчатых ножек.

Это была громадная самка, недавно полинявшая. Новенькая хитиновая броня отсвечивала медью; длинные волоски, покрывавшие брюшко и ноги, сверкали золотом. Паучиха оставляла за собой на песке двойную дорожку крошечных следов.

Толпа восторженно завопила. Голоса походили на свирепый звериный вой: запреты цивилизации давно рухнули под напором первобытной жестокости схваток на маленькой арене; кроме того, зрители не просыхали с полудня.

– Убей ее! – истошно закричала прелестная блондинка с украшенной цветами прической. Лицо девушки заливал лихорадочный румянец, глаза блестели. – Разорви ее на части!

– Мистер Баллантайн, ваша очередь, – скомандовал Хаим Коэн, повышая голос, чтобы перекричать толпу.

Ральф помедлил, дожидаясь, пока паучиха на арене отойдет подальше и отвернется в противоположную сторону. Подняв заслонку, он постучал по корзинке. Инкосикази осторожно выползла наружу, не касаясь брюшком песка. Увидев противника в противоположном углу, она замерла. Многочисленные бусинки глаз засверкали как осколки черного алмаза.

Голиаф почувствовал ее присутствие и, высоко подпрыгнув, развернулся в воздухе. Два паука, разделенные гладкой площадкой, посыпанной белым речным песком, смотрели друг на друга. Разница в размерах стала очевидной. Громадный Голиаф раздулся от ярости, растопырил шелковые щетинки, точно дикобраз, и затанцевал, вызывая на бой маленького соперника. Инкосикази мгновенно ответила на вызов, поднимая и опуская брюшко, ритмично покачивая туловищем и грациозно перебирая лапками, словно многорукий индийский бог Шива.

Зрители затихли, силясь не пропустить ни единого движения этого танца смерти, и вдруг разразились кровожадным ревом: Голиаф прыгнул. Полностью выпрямив лапки, паук взлетел в воздух и легко приземлился на противоположной стороне арены – точно на том месте, где долю секунды назад стояла Инкосикази. Она отпрыгнула в сторону и теперь вызывающе танцевала перед гигантским соперником.

Именно невероятное проворство огромных пауков привлекало зрителей. Молниеносные броски происходили совершенно внезапно: паук безошибочно бросался на противника или столь же стремительно переходил в контратаку. В промежутках между нападениями возобновлялся завораживающий смертоносный танец.

– Й-и-е! Й-и-е! – в полной тишине раздался ужасающий воинственный клич матабеле. С этим воплем черная волна обнаженных воинов прошла через весь континент, поблескивая лезвиями ассегаев и покачивая перьями в головных уборах.

Базо не выдержал: вместо того, чтобы прятаться в закоулках, он потихоньку протиснулся сквозь толпу. Его воинственный дух взыграл при виде разгоравшейся на арене схватки. Протолкавшись в первый ряд, Базо не смог удержаться.

– Й-и-е! Й-и-е! – завопил он, и Ральф невольно присоединился.

Действиями Инкосикази управлял инстинкт: другая самка была для нее смертельно опасной соперницей. Ее раздражали вовсе не крики людей, а перебирающие лапки гигантского противника на противоположной стороне арены, однако совершенно случайно первая атака Инкосикази совпала с воинственным кличем.

Дважды Инкосикази взлетала в воздух, и дважды Голиаф уклонялся. В третий раз Инкосикази подпрыгнула слишком высоко и ударилась о стеклянную крышку над ареной. Потерявшая равновесие Инкосикази лихорадочно барахталась в песке – и тут Голиаф решил нанести удар.

Мужчины злорадно вопили, женщины со сладострастным ужасом завизжали, а два волосатых тела сплелись в жутком объятии, обхватив друг друга многочисленными конечностями, словно два спрута.

Сцепившись, пауки покатились по арене, как резиновый мячик, пока путь не преградила дальняя стенка. Мелькали, изгибаясь, многосуставчатые конечности; длинные жала были полностью обнажены; щелкали челюсти, силясь впиться острыми, как игла, зубцами в непробиваемые хитиновые панцири и соскальзывая с гладкой поверхности; капли густого бесцветного яда текли по брюшкам самок.

Пауки инстинктивно прятали уязвимые брюшки, старались вырваться из объятий противника, чтобы нанести удар в участок тела, не прикрытый толстым панцирем. Опираясь на задние ножки, они боролись передними, и здесь вес Голиафа давал ему преимущество.

Хрустнув, точно расколотый орех, одна ножка Инкосикази оторвалась от тела. Паучиха судорожно дернулась, резко сжимая мягкое брюшко.

– Убей ее! Разорви в клочья! – завопила прелестная блондинка, вцепившись в надушенный шелковый платок. Ее лицо покраснело, во взгляде горело безумие.

Голиаф попробовал ухватить соперницу поудобнее, ощупью отыскивая мягкое уязвимое местечко, куда можно воткнуть красное жало.

– Й-и-е! Й-и-е! – повторял Базо с горящими глазами.

Инкосикази изо всех сил упиралась оставшимися лапками, стараясь вырваться из удушающих объятий огромного волосатого противника. Послышался тошнотворный хруст – передняя ножка отломилась, брызнул сок. Голиаф невольно отвлекся, поднеся оторванную конечность ко рту.

Воспользовавшись шансом убежать, Инкосикази прыгнула прочь, неуклюже приземлилась, но быстро пришла в себя. Ранки продолжали сочиться.

Голиаф занялся оторванными конечностями: завороженный запахом крови противника, он колол подергивающиеся ножки жалом, не замечая ничего вокруг. Словно резиновый мячик, отскочивший от стенки, Инкосикази запрыгнула на широкую спину Голиафа, вцепилась в нее уцелевшими ножками и воткнула кроваво-красное жало в брюшко соперника. Головка паучихи покачивалась вниз-вверх, в такт движениям жала, впрыскивающего поток яда в раздутое тело Голиафа.

Отравленный Голиаф выгнулся в агонии, длинные ножки напряженно выпрямились; надутое, как воздушный шарик, брюшко сотрясали спазмы. На спине, словно уродливый инкуб, сидела Инкосикази, продолжая впрыскивать яд. Конечности великана подломились, и брюшко просело на белый песок арены.

Разочарованные игроки оглушительно заревели, женщины визжали – с отвращением и злорадством одновременно. Ральф и Базо с воплями восторга бросились в объятия друг друга.

На застекленной арене Инкосикази медленно вытащила длинное изогнутое жало. Смертельный яд обладал не только парализующим действием, но и размягчал внутренности добычи. Челюсти паучихи сомкнулись на мягком неподвижном теле – ее живот раздувался и опадал по мере всасывания соков поверженного противника.

Ральф вырвался из крепких объятий Базо.

– Вытащи ее из клетки, – велел он. – А я пойду за деньгами.

По дороге обратно Базо нес корзинку над головой. За ним наполовину бежали, наполовину пританцовывали обнаженные до пояса матабеле, потрясая боевыми палками. Они пели хвалебную песню, которую сочинил Камуза в честь Инкосикази:

Ты видишь тысячами глаз,

Крепко держишь множеством рук.

Поцелуй своим длинным ассегаем,

Попробуй кровь – ведь она жирнее

Молока коров из стад Мзиликази.

Попробуй кровь – ведь она слаще,

Чем дикий мед в сотах.

Байете! Байете!

Да здравствует Черная королева!

Твои слуги приветствуют Великую королеву!

Ральфу безумно хотелось бежать вместе со всеми, распевая песню победы, но он слишком хорошо знал, что скажет отец, если узнает, как сын отплясывал на улицах вместе с дикарями, да еще напротив входа в клуб Кимберли, где Зуга Баллантайн наверняка проводит воскресный день.

С видом, приличествующим молодому английскому джентльмену, Ральф следовал за друзьями – и все же кепка была сдвинута на самый затылок, а руки он засунул в карманы, где позвякивали золотые монеты. На лице юноши сияла блаженная улыбка, которая стала еще шире, когда он заметил знакомую фигуру с выпирающим животиком, – Барри Леннокс выкатился из дверей заведения Бриллиантовой Лил.

– Мистер Баллантайн! – закричал он через улицу. – Мистер Баллантайн, окажите мне честь выпить со мной стаканчик!

– С превеликим удовольствием, сэр, – шутливо ответил осмелевший Ральф.

Леннокс фыркнул от смеха и, обняв юношу за плечи, проводил в бар.

Ральф торопливо огляделся: в подобном месте ему раньше бывать не приходилось. Увы, на столах не танцевали обнаженные женщины, картежники в камзолах не размахивали тузами и не загребали золото пригоршнями.

Единственное полуобнаженное тело принадлежало могильщику Чарли, который храпел на посыпанном опилками полу, – расстегнутая до пояса рубаха открывала волосатый пупок. Картежники – хорошо знакомые Ральфу люди, рядом с которыми он работал каждый день на подъемниках или в шахте, – одеты были не в камзолы, а в обычную рабочую одежду. Играли они засаленными картами, на кону стояла кучка меди и стершихся серебряных монет.

– Ральф! – воскликнул один из картежников, поднимая взгляд. – А твой папаша знает, где ты?

– Как насчет твоего? – парировал Ральф, ничуть не смущаясь. – Ты хотя бы знаешь, кто он?

Присутствующие расхохотались, и мужчина дружелюбно улыбнулся:

– Черт побери, у парня не язык, а бритва!

– Налейте моему дорогому другу пива! – велел Леннокс бармену.

Тот с сомнением покосился на юношу:

– А сколько лет вашему дорогому другу?

– Будет сорок – в один из предстоящих дней рождения. Тем не менее, сэр, подобный вопрос бросает тень на честь моего друга. Я за куда менее дерзкие вопросы зубы выбивал.

– Сию минуту принесу два пива, мистер Леннокс.

Барри Леннокс и Ральф взяли кружки.

– За нашу знакомую даму, будь благословенны ее очаровательные глазки и прелестные ножки! – провозгласил тост Леннокс.

Тепловатое пиво на вкус оказалось смесью мыла с хинином, но Ральф заставил себя сделать глоток и причмокнул. Лучше бы зеленую бутылочку прохладной имбирной шипучки!

– Сигару? – Леннокс открыл серебряный портсигар.

После секундного колебания Ральф вытянул толстую кубинскую сигару и откусил кончик, как это всегда делал отец. Прикурив от предложенной Ленноксом зажигалки, юноша осторожно задержал дым во рту. Затягиваться он не пытался, а лишь элегантно размахивал сигарой, точно дирижерской палочкой, создавая вокруг себя облако ароматного дыма. Ральф стоял, привалившись к барной стойке из необструганных досок, но каким-то невероятным образом ухитрялся выглядеть так, словно расхаживает вокруг с важным видом.

– Всем хорошо известна боевая тактика зулусов: они ищут труднопроходимую местность и густые заросли – им нет равных в искусстве использования укрытий и маскировки. – Прихлебывая пиво и размахивая сигарой, Ральф обсуждал текущую кампанию лорда Челмсфорда против зулусского короля Кечвайо. Сын слово в слово излагал заученные наизусть взгляды отца, поэтому зрители ничего не могли возразить, хотя перемигивались и подталкивали друг друга. – Зулусы выманили ударный отряд Челмсфорда из лагеря, потом вернулись обратно и напали на оставшийся почти без защиты лагерь – да эта уловка стара, как зулусский король Чака! Что тут скажешь, Челмсфорд сам виноват.

Некоторые слушатели мрачно покачали головой при упоминании о катастрофической неудаче британского отряда под командованием Челмсфорда возле холма Исандлвана в Зулуленде, на противоположном берегу Буффало-Ривер.

Вот уже полгода трупы семисот британских солдат и ополченцев лежали на пыльной равнине возле холма Маленькая Рука, вокруг валялись обломки повозок и прочий мусор. Лорд Челмсфорд покинул поле боя; мертвые остались лежать там, где упали – зулусы вспороли им животы, чтобы выпустить души. Стервятники, шакалы и гиены дочиста обглодали кости. Мысль о том, что британских солдат бросили на поле боя без погребения, подрывала само основание величайшей в мире империи.

– Челмсфорд должен отбить холм обратно, – заявил один из слушателей.

– Нет, сэр, – твердо покачал головой Ральф. – Этим мы навлечем на свои головы еще одно несчастье – из чисто сентиментальных соображений.

– Что же вы предлагаете, мистер Баллантайн? – с неприкрытым сарказмом осведомился старатель.

– Воспользоваться опытом буров.

Взрослые мужчины слушали его – если не с уважением, то по крайней мере с интересом. Опьяненный вниманием юноша позволил себе чертыхнуться:

– Черт побери, эти парни умеют воевать с чернокожими! Всадники прикрывают колонну повозок, которая за несколько минут превращается в оборонительное укрепление. Нужно бить в сердце зулусов – добраться до их стад, выманить боевые отряды на открытое место, где нападающих легко перестрелять, укрывшись за поставленными в круг повозками… – Ральф замолк, не сформулировав до конца план битвы. Внезапно потеряв нить рассуждений, юноша стал заикаться, как идиот. Яркий румянец разлился по загорелому лицу.

Барри Леннокс проследил за взглядом Ральфа и довольно усмехнулся.

Через заднюю дверь в бар вошла Бриллиантовая Лил. Было шесть вечера – час назад она проснулась, потягиваясь и зевая, точно сонный леопард, и встала с постели в затемненной комнате позади питейного заведения.

Слуга наполнил эмалированную ванну горячей водой. Вылив в нее флакончик духов, Лил с наслаждением опустилась в ароматную воду и крикнула управляющего. Глядя в сторону, чтобы не видеть молочно-белые плечи и проглядывающие сквозь пену упругие груди с розовыми сосками, управляющий доложил о вчерашней выручке. Небольшая морщинка прорезала безупречно гладкий лоб хозяйки бара – Лил сосредоточенно слушала. Взмахом руки отпустив управляющего, она вылезла из ванны. Обнаженное тело порозовело от горячей воды, влажные от пара волосы спадали на изящную белую спину. Прихлебывая джин из стаканчика венецианского стекла, Лил принялась пудриться и краситься. Перед зеркалом она практиковала профессиональные ужимки: стрельнула глазками, улыбнулась, сверкнув крошечным алмазом в ровном ряду белоснежных зубов.

Лил внимательно вглядывалась в свое отражение: ей двадцать три года, за спиной – долгий и нелегкий путь после «Мэйфер-хауса», где мадам Гортензия продала ее девственность престарелому министру за сто гиней. Прошло всего десять лет, а кажется, что десяток жизней. Лил с тоской вспоминала годы, проведенные в «Мэйфер-хаусе» – другого дома у нее никогда не было, а мадам Гортензия многое позволяла ей и обращалась как с дочерью: на Рождество и на день рождения всегда дарила красивую шляпку или новое платье. От Гортензии Лил многое узнала о мужчинах, деньгах и власти и за эту науку была безмерно благодарна.

Однажды субботним вечером «Мэйфер-хаус» посетили молодые офицеры из знаменитого кавалерийского полка – они праздновали назначение на службу за границей. Один молодой капитан – удалой, богатый и неотразимый – приметил девушку, и через десять дней Лил отправилась с ним в Индию, а мадам Гортензия рыдала на пристани, махая платочком вслед кораблю, пока он не скрылся за поворотом реки. Еще через сорок дней Лил осталась одна.

Из окна верхнего этажа в отеле «Маунт-Нельсон» она смотрела, как корабль с бравым кавалеристом на борту вышел из Столовой бухты и взял курс на Калькутту. Роскошно обставленный номер смягчил горечь расставания. Лил стряхнула печаль, опрокинула стаканчик джина, приняла ванну, накрасилась и послала за управляющим.

– Мне нечем заплатить за номер, – сказала она и отвела управляющего в спальню – тот не сопротивлялся.

– Мадам, вы позволите дать вам совет? – немного позже спросил он, завязывая галстук и натягивая сюртук.

– Хороший совет никогда не помешает.

– В пятистах милях к северу есть алмазный прииск, где живут пять тысяч старателей, и у каждого карманы набиты алмазами.

Для воскресенья час был ранний, но Лил уже вышла к посетителям. Как говорила мадам Гортензия, приходить нужно задолго до назначенного времени: клиенты будут довольны, а обслуга ничего не стащит. Лил мимоходом оглядела посетителей – воскресные завсегдатаи. Скоро народу прибавится. Наклонившись, она пересчитала бутылки под стойкой бара, убедилась, что восковые печати на горлышках нетронуты.

«Никогда не жадничай, милочка, – поучала мадам Гортензия. – Пиво можно разбавлять водой, ничего другого они не ожидают, но виски должно быть крепким».

Звякнули колокольчики – Лил открыла огромную резную кассу, проверила правильность указанной суммы и провела пальцами по золотым соверенам, аккуратно уложенным в отдельный ящичек. Какое чудесное ощущение! Она взяла монету, словно наслаждаясь ее весом. Золото – единственное, чему Лил доверяла.

Вытирая стойку, новенький бармен наблюдал за хозяйкой в зеркале. Та сделала вид, что положила монету на место – соверен звякнул и тут же опять оказался в ее ладони. Лил закрыла кассу. Интересно, доложит ли бармен о недостаче или промолчит? Лил всегда обращала внимание на подобные мелочи, что и позволило ей разбогатеть в столь юном возрасте.

Лил в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, рассматривая лицо и плечи в коварном ярком солнечном свете, который выставляет напоказ самые мелкие недостатки. Кожа вокруг глаз была ровной и свежей, точно лепесток розы, – ни малейших признаков увядания.

«Ты не скоро состаришься, – говорила ей мадам Гортензия, – если будешь пользоваться джином, а не увлекаться им».

Гортензия оказалась права: в двадцать три Лил выглядела на шестнадцать.

Она оторвала взгляд от своего лица и посмотрела на отраженный в зеркале зал. Серебряное покрытие зеркала кое-где пошло темными пятнами и слегка искажало лицо молодого человека, не спускавшего глаз с Лил. Она отвернулась, потом всмотрелась в него повнимательнее: залившийся краской юноша пожирал ее глазами. Сдвинутая на затылок мальчишеская кепка, куртка трещит по швам на крепких, еще растущих плечах – да ведь он явно несовершеннолетний! Этого еще не хватало, и так с комитетом старателей проблемы! Несовершеннолетний – и наверняка без гроша в кармане. Надо его отсюда выпроводить, и побыстрее.

Лил обернулась, уперев руки в боки, и сердито наклонила голову.

– Добрый день, мисс Лил. – Ральф ошалел от собственной наглости: он посмел вслух обратиться к небесному созданию! – Я собирался поставить моим друзьям по стаканчику. Не окажете ли честь выпить с нами, мэм?

Ральф со стуком положил на прилавок золотой соверен.

Лил изящным жестом поправила прическу.

– Мне нравятся щедрые джентльмены, – улыбнулась она, сверкнув бриллиантом в переднем зубе, и кивнула бармену. Ей он нальет из особой бутылки, на которой написано «джин», а внутри – дождевая вода из цистерны на заднем дворе.

А паренек-то симпатичный: подбородок мужественный, зубы ослепительно белые, глаза изумрудно-зеленые. Когда румянец сошел с его лица, оно оказалось гладким и чистым, как у девушки. Такой пылкий и совсем юный мальчик – не то что эти вонючие, грязные, волосатые старатели, с которыми обычно приходится иметь дело.

Пусть мальчишка заплатит за выпивку, а выгнать его всегда успеется.

Неприкрытое восхищение юноши забавляло и льстило.

– Лил, красотка моя! – Барри Леннокс склонился поближе. Лил не отпрянула, несмотря на его вонючее дыхание. – Подставь-ка мне свое ушко.

С отработанной улыбкой Лил подставила ухо и театральным жестом прикрыла его ладонью, изображая секретность.

– Лил, ты сегодня работаешь?

– Барри, дорогой, я всегда рада сыграть с тобой партию в кости. Прямо сейчас или сначала допьешь?

– Нет, я не себя имею в виду. Не хочешь ли оседлать необъезженного жеребчика?

Лил бросила взгляд на Ральфа, и ее улыбка задумчиво смягчилась. Какой славный мальчик! Впервые с тех пор, как бравый кавалерист покинул ее в Кейптауне, Лил почувствовала укол страсти. У нее перехватило дыхание, и она испугалась, что голос может дрогнуть.

– Лил, в такую рань по воскресеньям посетителей в баре немного, – настойчиво уговаривал Барри Леннокс, дыша на нее пивным перегаром. – Парень просто красавчик, впору с тебя деньги брать за удовольствие. Однако я согласен на скидку.

Комок в горле моментально исчез – вместе с задумчивым выражением лица.

– Так и быть, Барри Леннокс, я не стану брать плату за обучение, – деловито ответила Лил. – Десять гиней, как обычно.

Леннокс покачал головой.

– Тебя сантиментами не проймешь. Я пришлю парня. Всего одна просьба: сделай эту встречу особой, пусть он никогда ее не забудет.

– Барри Леннокс, я ведь не учу тебя добывать алмазы!

Лил не оглядываясь вышла. Хлопнула дверь ее спальни. Ральф в смятении проводил девушку взглядом. Барри Леннокс приобнял его за плечи и хрипло зашептал, заходясь похотливым смешком после каждого предложения. Юноша побледнел.

– Войдите.

Нежный голос напомнил Ральфу довольное воркование диких голубей на закате.

Держась за дверную ручку, юноша нервно потер мыски ботинок о заднюю часть штанин. На улице он облил голову дождевой водой из цистерны, расчесал мокрые волосы, убрав их со лба. Капельки воды стекли по шее, превратив пыль на заштопанном воротничке рубашки в красную жижицу.

Ральф взглянул на пальцы, сжимавшие дверную ручку: под ногтями черно от грязи. Он торопливо попытался выковырять грязь зубами.

– Войдите! – На этот раз в голосе звучало не воркование, а властная команда.

Ральф нажал на дверную ручку – дверь без усилия распахнулась. Юноша влетел в будуар, словно ядро, выпущенное из пушки, споткнулся о потертый дешевый ковер и упал поперек кровати.

Поверх красочной китайской ширмы, которая отгораживала уголок комнаты, выглядывала Бриллиантовая Лил. Явно позабавленная, она игриво спросила:

– Дорогой, может быть, меня подождешь?

С неуклюжестью щенка Ральф поспешно вскочил с кровати и встал по стойке «смирно» посреди комнаты, обеими руками прижимая кепку к животу.

Из-за ширмы послышались завораживающие звуки: зашуршали кружева, звякнул фарфор, из кувшина с журчанием полилась вода. На китайской ширме были изображены обнаженные женщины, купающиеся в пруду, берега которого заросли ивами. На заднем плане виднелся водопад. Художник на славу постарался, изображая прелести купальщиц.

Ральф почувствовал, что уши и шея опять заливаются краской – и возненавидел себя за это. Жаль, что не взял с собой сигару – в качестве доказательства того, что он взрослый. Жаль, что не надел чистую рубашку. Жаль, что… Дальше жалеть стало некогда: из-за ширмы вышла босая Лил. Пальчики на ногах у нее были пухленькие и розовые, как у ребенка.

– Я видела вас в городе, мистер Баллантайн, – негромко сказала женщина. – На меня произвела впечатление ваша мужественность. Я рада, что мы встретились.

Эти слова чудесным образом сделали Ральфа выше ростом. Дрожь в коленках утихла, юноша снова крепко стоял на ногах.

– Красивое платье? – Лил приподняла длинную юбку и закружилась по комнате.

Широко раскрытые глаза Ральфа горели. Он безмолвно кивнул: возникшая в ногах сила до языка еще не дошла.

Лил подошла к юноше – без каблуков она едва доставала ему до плеча.

– Позвольте я помогу вам снять куртку.

Он остался в одной рубашке.

– Давайте присядем на диван. – Она взяла его за руку и провела через комнату. – Мистер Баллантайн, я вам нравлюсь?

– Да! Конечно! – Он наконец обрел дар речи.

– Можно мне называть вас просто Ральф? У меня такое чувство, словно мы давно знакомы.

Однажды ранним январским утром Лил вышла из «Мэйфер-хауса» и направилась в безлюдный парк. Ночной снегопад покрыл землю белым ковром – ровным и нетронутым. Лил сошла с покрытой гравием дорожки. Под ногами, будто сахарные крупинки, хрустел снег. Оглянувшись, Лил увидела одинокую цепочку своих следов на снегу – словно она была первой и единственной женщиной в мире. Это зрелище наполнило ее невероятным ощущением собственной значимости. Сейчас, лежа на широкой кровати рядом с мальчиком, она испытала то же самое чувство.

Конечно же, Ральф не мальчик: физически он вполне созрел – и все же в своей невинности был беззащитен, точно грудной младенец, а его тело – как нетронутый снег, на котором еще никто не оставил следа. Кожа на шее почернела от загара, но грудь и плоский живот оставались белыми, как мрамор или свежевыпавший снег. Она прикоснулась к его телу губами – покрытые пылью розовые сосочки восхитительно сжались. Лил взяла в руки ладони юноши – грубые и мозолистые от работы на шахте, с обломанными ногтями, под которыми забилась несмываемая грязь. Сильные руки работяги, но изящные, с длинными пальцами – она судила о мужчинах по форме их рук. Пристально глядя в глаза юноши, Лил нежно поцеловала его ладони, опустила их на свои мягкие груди – от шершавого прикосновения мозолистых рук круглые, как полная луна, розовые соски напряглись.

– Ральф, тебе нравится?

Еще пять раз задавала Лил этот вопрос – в последний раз, когда уже почти стемнело, а Ральф, покрытый сладким потом, дрожал и судорожно всхлипывал в ее объятиях.

– Ральф, тебе нравится?

– Да! Да, мисс Лил! – ответил он прерывающимся голосом.

Ей вдруг стало грустно. Снег растоптан, волшебство закончилось – преходящее, как власть женского тела. Долгие десять лет, с того первого вечера в «Мэйфер-хаусе», она не плакала, но теперь с удивлением почувствовала, как сжалось горло и защипало в глазах.

«О чем тут плакать? – уныло подумала Лил. – Поздно слезы лить».

Умело перевернув обмякшего Ральфа на спину, она посмотрела на него с ненавистью: этот мальчик растревожил в ней что-то, от чего стало невыносимо больно. Ненависть прошла, осталась лишь печаль. Нежно, с сожалением Лил поцеловала юношу.

– Ральф, тебе пора, – сказала она.

У дверей он помедлил, держа куртку и кепку в руках.

– Лили, я еще приду к тебе.

Прежде чем ответить, она сложила губы сердечком и быстро, привычным движением, обвела их помадой, наблюдая за Ральфом в зеркале.

Он уже изменился: стоял выпрямившись, развернув плечи, гордо вскинув голову. Милая застенчивость ушла, смущение испарилось. Час назад он сказал бы: «Мисс Лил, можно, я снова приду к вам?»

Она улыбнулась ему в зеркале – широкой сияющей улыбкой, в которой насмешливо блеснул бриллиант.

– В любое время, дорогой, – как только заработаешь десять гиней.

Удивительно, что сообщение о вылазке Ральфа в сады Венеры далеко не сразу дошло до Зуги Баллантайна: каждый вечер в баре Бриллиантовой Лил языки работали не переставая, и Барри Леннокс с энтузиазмом повторял эту историю любому, кто готов был слушать.

– Джентльмены, вы говорите о старшем сыне одного из столпов нашего города, – кокетливо упрекала их Лил. – Не забывайте, что майор Баллантайн – член не только клуба Кимберли, но и комитета старателей.

Она знала, что в конце концов кто-нибудь не удержится от искушения донести эту историю до ушей Зуги.

«Напыщенный, высокомерный ханжа! – втайне думала она. – Интересно, что он скажет? Наверняка вскипит от злости, даже если в его жилах течет ледяная кровь».

– Шлюхи и сводники! – сказал Зуга, стоя в тени на широкой веранде: палатку сменил дом из необожженного кирпича с крышей, покрытой соломой.

Ральф стоял на улице, щурясь от яркого солнца.

– Если ты не уважаешь свою семью, не уважаешь имя Баллантайна, то неужели тебе наплевать и на себя тоже? Наплевать на собственное тело?

Зуга преградил сыну вход в дом. Солнце играло с непокрытыми золотистыми волосами, превращая их в сверкающий боевой шлем. Аккуратно подстриженная бородка подчеркивала сильную линию челюсти. В руке он держал длинную рукоятку шамбока, кончик которого свисал до пола.

– Что скажешь? – негромко спросил Зуга ледяным тоном.

После работы в шахте Ральф был с ног до головы покрыт густой красной пылью – пыль осела на волосах, на кончике носа и в уголках глаз. Чтобы хоть на минуту отвести взгляд, юноша вытер лицо рукавом и стал пристально рассматривать грязное пятно на ткани.

– Отвечай! – прежним тоном потребовал Зуга. – Или я вышвырну тебя за порог этого дома – навсегда.

Джордан не выдержал: лучше разозлить отца, чем потерять брата!

Мальчик бегом бросился к Зуге и схватил его за руку, державшую хлыст:

– Папа! Пожалуйста, папа, не выгоняй его!

Не оглядываясь, Зуга отмахнулся – от удара в грудь Джордан отлетел, врезавшись спиной в стену веранды.

– Джорди-то чем виноват? – сказал Ральф так же тихо, как говорил отец.

– А, так ты разговаривать умеешь? – сердито спросил Зуга.

– Джорди, не вмешивайся, – велел Ральф. – Это не твое дело.

– Джордан, останься, – приказал Зуга, не сводя глаз со старшего сына. – Постой здесь и послушай о шлюхах и о тех, кто к ним ходит.

На Джордане лица не было: он посерел, как угли потухшего костра, губы побелели. Мальчик понял, о чем шла речь: услышал однажды, как Базо и Ральф вслух фантазировали, и, заинтересовавшись, по секрету расспросил Яна Черута – ответы привели его в ужас и вызвали отвращение.

«Но ведь не как животные, верно? Не как собаки или козы?» Задавая вопросы, Джордан говорил в общем, о мужчинах и женщинах, не имея в виду конкретных людей, которых знал и любил. До него не сразу дошел смысл полученных ответов. Лишь через много дней он с ужасом осознал, что слова Яна Черута касаются всех мужчин и женщин, включая отца – образец благородства, силы и справедливости, – и мать – милое, нежное создание, от которого остались призрачные воспоминания. Отец и мать тоже… Нет, только не они! Они не могли… Живот скрутили невыносимые спазмы, его затошнило. Зуге пришлось лечить сына серой и патокой.

Теперь отец и брат говорили об этой ужасной вещи, которую Джордан изо всех сил пытался забыть. Два самых дорогих для него человека открыто обсуждали это, используя слова, которые он никогда не слышал, а читая в книгах, краснел до ушей. Отец и брат говорили скверные слова вслух, и воздух дрожал от стыда, ненависти и отвращения.

– Ты, как свинья, возился в той же грязи, где до тебя побывали тысячи свиней, – в вонючей выгребной яме между ляжками этой шлюхи!

Держась за стенку, Джордан отошел в угол веранды – дальше идти было некуда.

– Если тебе не стыдно барахтаться в том же корыте, то подумай хотя бы, что все эти свиньи оставили там после случки!

От слов отца в воображении Джордана возникли такие яркие картинки, что тошнота подступила к горлу – мальчик зажал рот рукой.

– Дурная болезнь – это проклятие Господне за похоть и разврат! Если бы ты только видел больницу в Гринвиче, где лежат спятившие идиоты, у которых сифилис съел половину мозгов! Посмотрел бы на их слюнявые подбородки, на беззубые рты с гнилыми зубами! Вместо носа – черная гнойная дыра, слепые глаза закатываются под череп…

Джордан согнулся пополам, его вырвало прямо под ноги.

– Перестань, – попросил Ральф. – Джорди от тебя тошнит.

– От меня тошнит? – тихо переспросил Зуга. – Это от тебя приличного человека наизнанку вывернет!

Зуга спустился по ступеням в пыльный двор и взмахнул рукой – шамбок со свистом распорол воздух.

Упрямо выпятив подбородок, Ральф не двинулся с места.

– Папа, если ты ударишь меня плетью, я буду защищаться.

– Ты смеешь бросать мне вызов? – Зуга замер.

– Плеть – для животных.

– Да, – кивнул Зуга. – А ты и есть животное!

– Папа, я тебя предупредил.

Зуга, склонив голову набок, сосредоточенно вгляделся в стоявшего перед ним юношу.

– Прекрасно. Раз ты человек, тогда докажи это! – Небрежно отшвырнув шамбок, Зуга встал напротив сына.

Ральф приготовился защищаться: перенес тяжесть тела вперед, сжал опущенные руки в кулаки.

Удара он не заметил – на мгновение показалось, что ударили не в лицо, а врезали дубиной по затылку, да так, что в черепе загудело. Ральф отшатнулся. Нос потерял чувствительность и в то же время чудовищно распух. Что-то теплое защекотало верхнюю губу – юноша невольно провел по ней языком: солоно. Он утерся тыльной стороной ладони и недоуменно посмотрел на оставшееся на ней кровавое пятно. Внезапно в нем вспыхнула необузданная ярость, будто дикий зверь проснулся внутри. Ральф зарычал, не узнавая собственного голоса, и бросился вперед.

Отец стоял прямо перед ним – юноша изо всех сил замахнулся, целясь в это красивое холодное лицо, предвкушая треск высокомерного носа с высокой горбинкой и хруст выбитых зубов. Кулак пролетел по воздуху, не встретив препятствия, и замер на уровне глаз Ральфа. В плече хрустнуло. Череп снова загудел, как колокол, зубы клацнули, голова откинулась назад. В глазах потемнело, вспыхнули яркие искорки, потом зрение прояснилось – на Ральфа наплывало лицо Зуги.

До этого момента юноша относился к отцу с уважением, страхом и глубокой любовью – и вдруг откуда-то из потемок души выплеснулась яростная, ужасающая ненависть. Ральф ненавидел отца за все: за бесчисленные наказания и обиды, запреты и правила, с которыми приходилось мириться каждый божий день; за почтительное уважение окружающих, которые ожидали, что сын будет вести себя столь же безупречно, тогда как Ральфу это не под силу; за непомерное бремя сыновнего долга, который невозможно сбросить с плеч; за украденную любовь – любовь, которую мать щедро отдавала отцу, а не сыну; за смерть матери, которую отец не смог предотвратить. А больше всего за то, что волшебное переживание отец превратил в нечто грязное, постыдное и тошнотворное.

Ральф бросился на отца, однако беспорядочное махание кулаками не достигало цели, в то время как от ударов Зуги треск стоял такой, словно топором рубили дерево.

Зуга ловко уклонялся от выпадов, прикрываясь руками, подныривал под летящий на него кулак и небрежно бил в ответ только левой – будто отмахивался. Тем не менее эта легкость была обманчива: от каждого удара у Ральфа клацали зубы, кровь текла из носа и распухших губ, превращая лицо в кровавое месиво.

– Перестаньте, пожалуйста, прекратите! – умолял Джордан, скорчившись возле стены. Его рубашку покрывали пятна рвоты. – Прошу вас, перестаньте!

Мальчик хотел закрыть лицо руками, чтобы не видеть драки, крови и жуткой ненависти, – и не мог. Ужасная сцена завораживала: он жадно наблюдал за каждым безжалостным ударом отца, за каждой каплей крови, пролитой братом.

Точно бык на корриде, Ральф наконец выдохся – остановился, широко расставив дрожащие ноги, слабо помотал головой, чтобы избавиться от дурноты и стряхнуть залившую глаза кровь. Руки он по-прежнему стискивал в кулаки, однако поднять их выше пояса сил уже не оставалось. Тяжело дыша, юноша покачивался и невольно переступал на месте, чтобы не упасть, – ослепленный, он не видел своего мучителя.

– Я здесь, – тихо сказал Зуга.

Ральф бросился на звук. На этот раз Зуга впервые ударил правой: коротким, точным движением кулак врезался чуть ниже уха. Ральф повалился навзничь и лежал неподвижно, с каждым дыханием выдувая красное облачко пыли.

Джордан слетел по ступенькам во двор, рухнул на колени, перевернул голову брата набок, чтобы тот мог свободно дышать, и принялся безуспешно вытирать ладонями кровь с лица.

– Ян Черут! – позвал Зуга.

Он ничуть не запыхался, лишь щеки порозовели. Выступившие на лбу мелкие капельки пота Зуга вытер шейным платком.

– Ян Черут! – раздраженно повторил Баллантайн.

На этот раз коротышка готтентот поднялся со своего места и сбежал по ступенькам веранды.

– Воды! – велел Зуга.

Ян Черут плеснул из ведра на голову Ральфа. Тот судорожно вздохнул и попытался подняться. Слуга подхватил его под руку. Джордан подставил плечо под другую руку, и вдвоем они поставили юношу на ноги. Ральф был гораздо выше их обоих и висел между ними, будто грязное одеяло на бельевой веревке. С него капали кровь и вода одновременно, оставляя розовые пятна на рубашке.

Зуга закурил, внимательно осмотрел пепел на кончике, чтобы убедиться, что сигарета горит ровно, затем подошел к старшему сыну. Пальцем оттянул нижние веки, всматриваясь в зрачки, и удовлетворенно хмыкнул. Осмотрел ссадину над бровью, взялся за нос и аккуратно подвигал, проверяя, не сломан ли. Удостоверился, что зубы целы, и отступил.

– Ян Черут, отведи его к доктору Джеймсону. Пусть зашьет ссадину над бровью и даст пригоршню ртутных пилюль от сифилиса.

Готтентот уже собрался увести Ральфа, когда Зуга добавил:

– На обратном пути зайдите в гимнастический зал Барнато – надо записать этого недотепу на занятия боксом. Если он не научится драться, мозги ему вышибут, прежде чем они сгниют от сифилиса.

По дороге домой Ральф и Ян Черут вели серьезный разговор.

– Как ты думаешь, почему его прозвали Бакела, то есть «кулак»? – спросил готтентот.

Ральф болезненно поморщился. Распухшее лицо украшали багрово-синие синяки, – точно тучи на летнем небе. Разорванную бровь и разбитую губу стягивали швы. Ссадины на коже, не успев покрыться корочкой, розовели, как клюквенный джем.

Ян Черут улыбался и сочувственно покряхтывал, а затем задал вопрос, который вертелся у него на языке все утро:

– Ну и как тебе розовый сахарок? По вкусу пришелся?

От такого вопроса Ральф остановился как вкопанный. Подумал и ответил, с трудом двигая поврежденной губой:

– Еще как по вкусу!

Ян Черут восторженно хихикнул и обхватил себя руками.

– Вот что я скажу тебе, парень. Твой папаша мне как родной, мы с ним столько лет вместе, что я со счету сбился. Ты отца слушай, он дело говорит – почти всегда. Но лично я в жизни не упустил случая полакомиться сладким пирожком – хоть старуха, хоть молодуха, уродливая, как обезьяна, или такая красотка, что сердце разрывается. Каждый раз, когда мне это предлагали, и множество раз, когда не предлагали, старина Ян Черут свое брал.

– И благополучно остался в живых, – подвел итог Ральф.

– Да без этого я бы подох!

Ральф снова зашагал вперед.

– Надеюсь, Базо выставит Инкосикази в следующее воскресенье. К тому времени мне позарез будут нужны десять гиней.

Луна висела низко над горизонтом, затмевая бледные звезды. Хотя до полнолуния еще оставалось несколько дней, на веранде было достаточно светло, чтобы читать, – возле любимого стула Зуги валялась развернутая газета «Даймонд филдс эдвертайзер». В тишине слышалось лишь отдаленное тявканье – ошалевшая собака лаяла на луну – да шелестели крыльями летучие мыши, которые носились высоко в небе или влетали на веранду за своей добычей – мотыльками.

Входную дверь оставили распахнутой настежь, пропуская свежий ночной воздух в дом. Джордан потихоньку выбрался на веранду. Он был босиком, в ночной рубашке, которая досталась от Зуги и свисала до самых колен. В дальнем конце веранды возвышалась статуя каменного сокола, перед которой и остановился Джордан. Косые лунные лучи падали сбоку, и птицу наполовину скрывала непроглядная, загадочная темнота. Глиняный пол холодил босые ступни, но мальчик дрожал не только от холода.

Джордан воровато оглянулся: в предрассветный час лагерь Зуги спал глубоким сном.

Растрепанные со сна кудри мальчика светились под луной, будто нимб, а глаза оставались в тени, точно пустые глазницы черепа. Всю ночь Джордан не сомкнул глаз, лежа на узкой постели и прислушиваясь, как тяжело дышит брат через распухший нос. От недосыпания голова слегка кружилась, окружающие предметы выглядели какими-то призрачными.

Мальчик развернул обрывок газеты, спрятанный с вечера под подушку. Положив пригоршню риса и ломтик жареной баранины у подножия статуи, он отступил назад и снова оглянулся: никого. Джордан встал на колени, прижимая к груди книгу, и склонил голову.

На синем кожаном переплете золотилась тисненая надпись: «Религии американских индейцев».

– Приветствую тебя, Великий канюк, – прошептал Джордан, крепко зажмурившись.

«Индейское племя акагчемем, проживающее в Калифорнии, поклоняется Великому канюку». Книга, которую мальчик прижимал к груди, стала для него бесценным сокровищем. Правда, вспоминать, как она попала к нему в руки, не хотелось: он никогда в жизни ничего не крал, а за этот грех вымолил у богини прощение.

«Великий канюк когда-то был женщиной, молодой и прекрасной, которая убежала в горы, где бог Чинигчинич превратил ее в птицу».

Джордан абсолютно точно знал, кого описывают эти строки: мать была молодой и прекрасной женщиной, которая убежала на Черную гору смерти, оставив его здесь.

Открыв книгу, мальчик склонился над страницей. В темноте мелкий шрифт не разобрать, но обращение к богине Джордан знал наизусть.

– Зачем ты убежала? – прошептал он. – Здесь тебе было бы лучше. Мы так любили тебя! Лучше бы ты осталась с нами вместо того, чтобы превратиться в канюка. Если принести тебе в дар рис и мясо, может быть, ты вернешься к нам? Посмотри на наши подношения, о Великий канюк!

Подул приятный утренний ветерок – ветка деревца верблюжьей колючки зашуршала по крыше, теплый воздух мягко взъерошил волосы.

Джордан еще крепче зажмурился, по коже побежали мурашки восторга. Богиня разными способами проявляла свое присутствие – впервые она пришла как теплый ветерок.

– О Великий канюк, я не хочу возиться в грязи, как Ральф. Не хочу нюхать корыто, в котором барахтались тысячи свиней. Не хочу сойти с ума, не хочу, чтобы зубы сгнили и выпали, – горячо шептал мальчик. Из-под зажмуренных век потекли слезы. – Пожалуйста, спаси меня, о Великий канюк! – молил Джордан, изливая перед статуей священной женщины весь свой ужас и отвращение. – Они били друг друга, и кровь… столько крови…

Наконец он умолк, дрожа всем телом, поднялся на ноги и впервые посмотрел прямо на изваяние. Идол слепо уставился на него, но Джордан склонил золотистую головку набок, словно прислушиваясь. Его белая кожа сияла в лунном свете.

Крепко прижимая к себе книгу, мальчик осторожно двинулся вдоль веранды. Едва он отошел подальше, из теней рванулись покрытые шерсткой тельца: негромко попискивая, летучие мыши стали драться за угощение.

Джордан открыл дверь кухни – в ноздри ударил запах дыма, специй и карболового мыла. Нагнувшись над закопченной железной печкой, мальчик раздул угли, и они засветились красноватым светом. Джордан просунул сквозь решетку длинный вощеный фитиль и поднес его к углям – на кончике фитиля вспыхнул голубоватый огонек. Прикрывая пламя рукой, Джордан осторожно пронес его через кухню и зажег огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки из-под шампанского. Он погасил фитиль, поставил свечу на чисто выскобленный стол и сделал шаг назад.

Постояв несколько секунд в нерешительности, мальчик задрал до самых плеч подол выцветшей, заштопанной рубахи и посмотрел на себя – детский жирок сошел, впадинка пупка темнела посреди гладкого, подтянутого живота, стройные ноги переходили в крепкие, как незрелые яблоки, ягодицы. Кожа была гладкой и безволосой, не считая золотистого пушка между ног. Волоски, пока еще слишком редкие, чтобы виться, походили на тонкие шелковые ниточки в коконе шелкопряда. Посреди паутины волос свисал вялый пенис. За последние месяцы он невероятно вырос, и Джордан с ужасом представлял себе день, когда эта штука станет толщиной с руку – постыдное и тяжелое бремя, которое придется носить всю жизнь.

Сейчас пенис выглядел мягким, белым и невинным, но по утрам становился горячим и твердым, как кость, пульсируя сладкой, греховной болью. Хуже того, в последние недели он раздувался и твердел в самые неожиданные моменты: за обеденным столом, когда напротив сидел отец; в классе, когда новая учительница склонилась над Джорданом, чтобы исправить ошибку в тетради; за сортировочным столом рядом с Яном Черутом; от трения о седло при поездках верхом – каждый раз ужасная штука начинала выпирать из штанов.

Джордан взял пенис в руку – такой мягкий и беспомощный, словно новорожденный котенок, но это обман. Погладь его, и – вот, пожалуйста! – он мгновенно изменяет форму.

Мальчик поспешно разжал пальцы.

Остатки ужина лежали на деревянном столе, прикрытые стальной сеткой от мух. Приподняв ее, Джордан увидел остатки бараньей ноги и охотничий нож отца с рукояткой из оленьего рога. Девятидюймовое лезвие, на котором застыл холодный бараний жир, изящно сужалось, переходя в острый кинжальный кончик.

Мальчик взял нож.

Вчера вечером отец заточил клинок. Джордан любил наблюдать за процессом заточки: отец всегда держал лезвие острием к себе – так и пальцы отрезать недолго. Впрочем, Зуга – мастер своего дела: острый как бритва нож с легкостью рассекал баранину.

Джордан посмотрел на длинную белую штуку внизу живота. Кожа на кончике наполовину сжалась, выставляя напоказ розовый желудь. Прижав подол рубахи подбородком, чтобы высвободить обе руки, Джордан схватил себя за корень, зажав в ладони сморщенный мешочек плоти с чувствительными шариками внутри, и потянул вперед, словно подставляя шею осужденного под удар палача. Другой рукой он прижал лезвие к животу, чуть выше линии, где начинался тонкий золотистый пушок.

От ледяного прикосновения лезвия мальчик невольно содрогнулся, бараний жир оставил жирное пятно на коже. Джордан глубоко вздохнул, собираясь с духом, и начал медленно опускать лезвие, чтобы избавиться от позорного выроста.

– Джорди, что ты делаешь? – раздался голос за спиной.

Вскрикнув от неожиданности, мальчик бросил нож на стол и опустил подол рубахи, прикрывая наготу.

– Джорди!

Он поспешно обернулся, судорожно вздохнул – в дверях стоял Ральф, одетый лишь в мешковатые шорты. От предрассветного холода его грудь покрылась гусиной кожей.

– Что ты делал? – повторил старший брат, подходя ближе.

– Ничего. Ничего я не делал! – отчаянно потряс головой Джордан.

– Сам с собой развлекался, да? – с ухмылкой сказал Ральф. – Ах ты, маленький развратник!

Джордан, подавляя рыдания, выскочил за дверь. Ральф хихикнул и покачал головой. Охотничьим ножом с рукояткой из оленьего рога он отрезал толстый ломоть холодной баранины, подцепил лезвием горчицу из горшочка, приправил мясо и принялся жевать, разводя огонь в очаге, чтобы сварить кофе.

В следующее воскресенье на белом песке арены Инкосикази умерла мучительной смертью в объятиях меньшего по размеру, но более ловкого противника. Базо страдал так, словно потерял любимую девушку. Камуза присоединился к его погребальной песне: со смертью Инкосикази казна отряда матабеле похудела на двадцать соверенов. Возвращение с рыночной площади в лагерь Зуги напоминало бегство Наполеона из Москвы. Ральф и Базо несли корзинку с останками Инкосикази.

Возле заведения Бриллиантовой Лил Ральф на мгновение остановился, с тоской разглядывая окна на другой стороне улицы и прислушиваясь к доносившемуся изнутри хохоту, – кажется, там звонко смеялась Лил.

Они вернулись в покрытую травой хижину матабеле, и Камуза протянул Ральфу глиняный горшок с пузырящимся пивом.

– Хеншо, сколько ты потерял?

– Все, что было, – удрученно ответил Ральф. – Сам смысл жизни.

Он приложился к густому, похожему на жидкую кашу пиву.

– Это плохо. Только глупец держит всех своих коров в одном краале.

– Камуза, ты так умеешь утешить, – горько сказал Ральф. – Я недостоин твоей мудрости – придержи ее для себя.

Камуза довольно повернулся к Базо:

– Теперь ты понимаешь, почему я не согласился поставить пятьдесят золотых соверенов.

Базо глянул на Ральфа. Не говоря ни слова, приятели слаженно перешли к действиям: Ральф дружеским жестом положил руку на плечи Камузы, на самом деле удерживая его железной хваткой; другой рукой он оттянул переднюю часть набедренной повязки жертвы. Базо вынул из корзинки мягкий шелковистый трупик гигантского паука и бросил его в образовавшуюся щель.

Камуза в ужасе взвился, как необъезженный жеребец, впервые почуявший седло и шпоры. С дикими воплями он обеими руками бил себя по низу живота.

От хохота Базо едва не рухнул в горящий очаг посреди хижины – к счастью, Ральф успел его подхватить.

Камуза ушел почти три года назад. Когда Базо вместе с остальными подписал контракт на третий срок, Камуза был единственным, кто попросил Бакелу «бала иситупа», то есть расплатиться согласно договору, и ушел на север, в Матабелеленд.

Базо по нему очень скучал – скучал по язвительным советам, по интуитивному пониманию мыслей белых, в которых Базо так и не научился разбираться.

Хеншо тоже был другом: долгие годы он работал с ними плечом к плечу, они вместе охотились, ели из одного котелка, пили пиво из одного кувшина. Хеншо с легкостью говорил на исиндебеле: искусно копировал интонации, пользовался поэтическими образами – в темноте возле угасающего костра его можно было принять за чернокожего. И все же Хеншо не мог заменить Камузу: он не был матабеле, не разделил с Базо обряды инициации, не участвовал в сражениях вместе с отрядом, не видел струи алой крови из тела врага, проткнутого ассегаем.

Базо очень обрадовался, услышав, что Камуза возвращается. Один из матабеле прошептал эту новость, когда они выстроились возле входа на охраняемую территорию.

«Камуза пришел как посланец короля, – шептались вокруг костров с уважением и даже страхом. – Камуза теперь советник короля».

За последние годы многие юноши-матабеле пришли работать на Умгоди какулу, Большую дыру. Каждый месяц появлялись все новые пришельцы, измученные долгой дорогой, – они приходили группами по десять – двадцать человек, иногда парами или тройками, а порой и поодиночке.

Сколько всего добралось до Кимберли? Кто его знает, никто не считал. Не меньше тысячи, а то и двух тысяч человек – каждый получил от короля разрешение покинуть пределы Матабелеленда, ведь иначе их проткнули бы сверкающие ассегаи боевых отрядов, охранявших все подступы к великому краалю короля под названием Табас-Индунас – Холмы Вождей.

Даже вдали от родины молодые матабеле были тесно связаны с племенем. Каждый вновь прибывший с севера приносил новости, длинные послания от вождей и отцов, в точности воспроизводя сказанное. Точно так же, покидая прииск – по завершении трехгодичного контракта, от тоски по родине или потому, что нарушил непонятные и бессмысленные законы белых, – каждый матабеле уносил устные вести, полагаясь на феноменальную память человека, незнакомого с письменностью.

От матабеле к матабеле со скоростью лесного пожара разносилась новость: «Камуза вернулся». Раньше на это никто бы и внимания не обратил: Камуза ничем не выделялся из тысяч других. Теперь он пришел как посланец короля, и, называя его имя, говорящий почтительно понижал голос.

Базо проводил дни в поисках друга, всматриваясь в лица работающих на подъемниках и вагонетках; по ночам лежал без сна возле затухающего костра, надеясь услышать шепот из темноты. Базо дожидался много дней и ночей – и вот Камуза, согнувшись, вошел в низкую дверь хижины.

– Я вижу тебя, Базо, сын Ганданга.

Базо подавил вспыхнувшую радость и невозмутимо ответил на приветствие:

– И я вижу тебя, Камуза.

Сидевшие вокруг костра потеснились, давая гостю место и стараясь не прижиматься к нему слишком близко, ведь теперь на коротко остриженной голове Камуза носил черный обруч – знак индуны, советника короля Матабелеленда. К нему обращались с почтением, и даже Базо тихонько хлопнул в ладоши, приветствуя друга, и передал ему кувшин с пивом.

После того как Камуза подкрепился, Базо расспросил приятеля о доме, скрывая нетерпение за маской невозмутимости.

Камуза возмужал – все они возмужали: годы пролетели и юноши стали мужчинами в расцвете сил. Черты лица, более резкие по сравнению с истинными матабеле линии занзи, выдавали в Камузе примесь крови тсвана – менее воинственного, но проницательного и хитрого племени короля Кама. Бабушку Камузы девочкой взяли в плен во время набега боевых отрядов короля Мзиликази, и она стала женой индуны, командовавшего отрядом. От бабушки Камузе достались иссиня-черная кожа и египетский разрез глаз, узкие ноздри и тонкий изгиб губ.

Мало кто из матабеле мог проследить свою родословную до чистокровных занзи, потомков зулусских вождей Чаки и Дингаана, сыновей Неба, – Базо был одним из них. Тем не менее обруч индуны красовался на голове Камузы.

Во времена Мзиликази король велел воину надеть на голову «исикоко», только если возраст и мудрость посеребрили волосы избранника, а коровьи хвосты, повязанные на локтях и коленях, доказали его подвиги в битве. Лишь тогда жены счастливца вплетали обруч в волосы и навсегда закрепляли его там с помощью глины, смолы и бычьей крови – обруч становился почетным знаком, дававшим носителю право заседать в совете племени матабеле.

Те времена минули. Лобенгула, сын Мзиликази, отличался хитроумием, а не доблестью в битве и потому искал себе таких же хитроумных помощников. Мзиликази был настоящим воином, прожил жизнь, не расставаясь с ассегаем. Лобенгула, хотя и принимал участие в кровавых схватках, воином не был и презрительно относился к прямодушию и прямолинейности бойцов. Ряды седобородых советников отца редели, места доблестных воинов занимали люди, которые думали так же быстро, как старики управлялись с копьем.

Лобенгула не выносил ностальгии стариков по уходящему миру, выискивая молодых, с проницательным взглядом – людей, которые вместе с ним видели собирающиеся, будто предвестники летней грозы, черные тучи на южных границах. Король выбирал тех, кто чувствовал, что наступает время перемен и ужасных потрясений, о которых предупреждали колдуны и его собственные гадания: очень скоро несчастья обрушатся на землю матабеле, точно пожар, уничтожающий тростниковые заросли вдоль берегов реки Замбези в конце сухого сезона.

Лобенгула, великий Черный Слон, от чьих шагов дрожала земля и от чьего голоса небеса раскалывались пополам, выбирал молодых, способных видеть и слышать.

Так Камуза получил обруч индуны. Люди, сидевшие вокруг костра, внимательно слушали Камузу – он говорил шепотом, сверкая раскосыми глазами, черными и блестящими, как у мамбы.

Отдавая дань важности принесенных с севера новостей, Камуза начал совет с пересказа истории народа матабеле. Каждый из присутствующих знал эту историю с младенчества, впитал ее с молоком матери, но и сейчас слушал с живым интересом, закрепляя в памяти все детали, чтобы, когда придет время, рассказать ее своим детям.

История начиналась с вождя боевых отрядов зулусов Мзиликази – несравненного воина, верного товарища и близкого друга короля Чаки. Чака сошел с ума от горя после смерти матери, Нанди, и объявил траур на целый год: под страхом смерти запрещалось сеять, доить коров и спать с женой. Безумный Чака горевал в своей хижине, выискивая малейший предлог, чтобы обрушиться даже на самых близких и верных. Тогда-то и пришли к юному вождю Мзиликази посланцы короля. Он возвращался из набега, ведя за собой пять тысяч искуснейших и храбрейших воинов Зулуленда, все еще не остывших после битвы, и захваченную добычу: молодых красивых девушек, связанных веревкой за шею, и стада коров.

На головах посланцев, подтверждая их полномочия, покачивались длинные голубые перья райского журавля.

– Король обвиняет индуну Мзиликази! – начал первый посланник.

В его высокомерном взгляде Мзиликази прочел свой смертный приговор.

– Король обвиняет Мзиликази в краже королевской доли добычи!

Потом заговорил второй посланец, и в его словах звучало эхо королевского безумия. Слова короля Чаки кружили над головами воинов Мзиликази, как стервятники кружат над полями сражений.

Если бы смертный приговор был вынесен ему одному, то Мзиликази, возможно, пришел бы к Чаке и с достоинством встретил свою участь. Однако пять тысяч воинов, которых он считал сыновьями, тоже были осуждены на смерть. Мзиликази схватил королевских посланников – на мгновение земля пошатнулась под ногами: прикоснуться к тем, кто украшен голубыми перьями журавля, означает прикосновение к самому королю! Острым как бритва лезвием ассегая Мзиликази срезал голубые перья и бросил их в лицо дрожащим от страха посланцам.

– Вот мой ответ Чаке: он мне больше не король!

Так начался великий исход на север. Сидя у костра, Камуза, советник короля, вновь пересказывал эту историю: и об успешных сражениях отступника Мзиликази, и о том, как Чака послал свои самые прославленные отряды вдогонку за беглецами, и как Мзиликази встретил погоню – в лучших традициях военной тактики племен нгуни, выбрав для схватки труднопроходимую местность.

Камуза напомнил, как Мзиликази обхватил «буйволиными рогами» отряды Чаки, как его воины, протыкая врагов, кричали «Нги дхла! Я насытился!». Слушатели в темной хижине шептались и ерзали, их глаза сверкали, а руки подергивались, сжимая воображаемые копья. После битвы оставшиеся в живых воины Чаки пришли к Мзиликази и на коленях поклялись в преданности новому вождю – Мзиликази из отступника превратился в правителя. Он повел свое войско на север, по дороге покоряя мелких царьков, и стал великим королем.

Тем временем родные братья Чаки убили потерявшего рассудок властелина, а новый правитель зулусов, Дингаан, не осмелился послать погоню за отступником. Мзиликази, как голодный лев, пожирал племена, воины которых пополняли его боевые отряды. Занзи, чистокровные зулусы, брали в жены захваченных в плен девушек – так матабеле стали народом, а Мзиликази – черным императором, владения которого превосходили даже королевство Чаки.

Сердца слушателей переполняла гордость.

Камуза рассказал о буни, странных белых людях, которые пересекли реку на маленьких повозках и разошлись по земле, завоеванной копьями воинов Мзиликази. Тогда Мзиликази устроил парад боевых отрядов, на котором воины танцевали, потряхивая перьями на головных уборах и потрясая длинными щитами.

Убедившись в силе своего народа, Мзиликази взял церемониальное копье короля и на глазах воинов бросил его в сторону берегов Оранжевой реки, где расставили повозки белые люди. На пришельцев напали в предрассветный час – время рогов быка, когда рога становятся видны на фоне светлеющего неба. Первый залп из длинных, заряжающихся с дула ружей ударил по передним рядам нападающих, бесследно пропав, словно горсть гальки, брошенная в штормовые волны черного моря.

Потом воины кололи копьями бородатых мужчин, лихорадочно пытавшихся перезарядить ружья, кололи белых женщин в ночных рубашках, выбегавших из повозок, чтобы принести мужчинам второе ружье, выхватывали младенцев из колыбелей и бросали под колеса повозок.

О, давно не видели такого пира птенцы Мзиликази, уродливые стервятники с лысыми головами!

Матабеле решили, что на этом все закончилось, однако это было лишь начало – им предстояло узнать упорство и мрачную решимость странных бледнокожих людей.

Следующая волна белых накатила с юга. Они увидели брошенные повозки и изгрызенные шакалами кости на берегах Оранжевой реки и пришли в такую ярость, с которой матабеле не сталкивались ни в одной войне. Белые люди встретили импи Мзиликази на открытой местности, не давая заманить себя в овраги и колючий кустарник. Они нападали жалкими малочисленными отрядами верхом на лохматых пони, спешивались – и раздавался громовой залп в облаках синего дыма. Враги уносились прочь от наступающей стены обтянутых шкурами щитов; перезаряжали ружья и возвращались обратно, давая новый залп по массе полуобнаженных тел, блестевших от масла и пота.

Буни строили крепости на открытой равнине, связывая повозки колесо к колесу. Наступающие отряды умирали под стенами деревянных крепостей. Белые женщины стояли позади мужчин, забирая у них горячие ружья и передавая другие, уже заряженные и готовые к бою.

Поредевшие боевые отряды в смятении отступили, а повозки, словно медлительная, но смертоносная гадюка, разворачивались из круга в линию и подползали ближе к краалю Мзиликази. Раз за разом жуткие всадники приближались, давали залп и галопом уносились прочь.

Мзиликази скорбно подсчитал количество убитых – цена была слишком велика. Красная грязь под обитыми железом колесами повозок стала жидкой от крови занзи, сыновей Неба. Король созвал свой народ: мальчики-пастухи пригнали стада, женщины свернули подстилки, девочки взяли глиняные горшки, и Мзиликази поджег краали, уводя матабеле на север. Толпы людей и стада коров под охраной поредевших импи покидали насиженные места, а белые всадники на выносливых пони подгоняли и направляли их, как пастушьи собаки направляют отару овец. Мзиликази вел свой народ на север, пока они не пересекли великую реку, вступив в новые земли.

– Теперь белые птицы снова собираются, – сказал Камуза сидевшим у костра. – Каждый день они приходят к Табас-Индунас, приносят в подарок дешевые безделушки и безумие, спрятанное в зеленых бутылочках. Их слова слаще меда, но застревают в горле, будто желчь крокодила.

– Чего они хотят от короля? – спросил Базо от имени всех слушателей.

Камуза пожал плечами:

– Один хочет позволения охотиться на слонов и брать бивни, другой просит прислать ему молодых девушек, третий желает рассказать народу о странном боге белых с тремя головами, кто-то хочет выкопать яму в поисках желтого железа, а кто-то – купить скот. Одному нужно то, а другому – это, хотя на самом деле они зарятся на все сразу. Голод этих людей нельзя насытить, их сжигает неутолимая жажда. Они вожделеют все, что видят, но и этого им мало. Получив землю, они разрывают ее, как воин вспарывает живот врага. Подойдя к реке, строят поперек нее стену, чтобы превратить реку в озеро. Охотясь на слонов, убивают не только взрослых самцов, но и беременных самок и слонят с бивнями размером в палец. Они берут все, что видят, а видят они все на свете, потому что всегда ищут, вынюхивают и высматривают.

– Лобенгула проглотит их живьем, – заявил Базо. – Как сделал его отец, Мзиликази.

– Хау! – Камуза усмехнулся тонкими изогнутыми губами. – Мой брат очень мудр. Он вспомнил, как Мзиликази живьем проглотил белых на берегах Оранжевой реки – и потерял королевство. Послушайте Базо, дети мои. Он советует королю бросить копье войны и потерять боевые отряды, как потерял их Кечвайо, король зулусов, у холма Маленькой Руки. Сколько англичан убил Кечвайо? Невозможно сосчитать: как снег покрывает Драконовы горы, краснея под лучами заката, так лежали груды тел в красных куртках, и земля стала плодороднее, впитав кровь убитых, – до сих пор трава на склонах холма Исандлвана зеленее и гуще, чем в округе. О, это была замечательная битва, дети мои, великая и прекрасная битва, за которую Кечвайо заплатил потерей королевства. Он заплатил за победу королевскими стадами, жизнями воинов и зелеными холмами Зулуленда. Белые устроили бойню возле Улунду – и забрали все. На руки и ноги Кечвайо надели железные цепи, его советников и вождей заковали и увели. Теперь мудрый Базо, зная о постигшей Кечвайо судьбе, советует Лобенгуле пойти на такую же сделку с белыми.

Базо с достоинством выслушал упреки и насмешки Камузы, не изменившись в лице, хотя не переставая крутил в руках рог с нюхательным табаком, а один раз даже бросил взгляд в темный угол хижины, где стояли длинные боевые щиты и ассегаи.

Выслушав Камузу, Базо покачал головой:

– Здесь никто не осмелится давать советы королю – мы всего лишь его верные псы. Никто из нас, живущих в странном и чудесном мире белых людей, не сомневается в их силе и решимости. У нас есть только один вопрос: что приказал король? Расскажи нам, чего он хочет, и мы выполним его волю.

Камуза кивнул:

– Тогда слушайте повеление короля. Вместе с главными советниками – Бабиааном, Сомабулой и Гандангом, индунами из рода Кумало, – Лобенгула поехал в холмы Матопо, где живет Умлимо…

При упоминании волшебницы из Матопо слушатели затрепетали, дрожь пробежала по спинам, по коже словно поползли мушки цеце.

– Вот что предсказала Умлимо… – Камуза сделал драматическую паузу, возбуждая любопытство слушателей. – В первый день она повторила древнее пророчество, слова которого дошли до нас из глубины веков, со времен Мономотапа. В первый день Умлимо сказала: «Каменные соколы улетят далеко. До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо».

Все присутствующие слышали это пророчество и прежде, но сейчас оно обрело новый, зловещий смысл.

– Король размышлял над словами древних. Потом он сказал: «Белые птицы собираются. Белые орлы и белые стервятники вьют гнезда на крыше моего крааля».

– А что означают каменные соколы? – спросил один из слушателей.

– Каменные соколы – это боги-птицы, которых древние оставили в месте погребения своих королей, Зимбабве.

– Каменные соколы могут летать?

– Один уже прилетел, – ответил Базо. – Каменный сокол стоит недалеко от нас – под крышей Бакелы. Это он взял сокола и унес его.

– Когда полетят другие, над Матабелелендом разразится война, – подтвердил Камуза. – А теперь послушайте слова пророчицы Умлимо.

Все затихли.

– На второй день она сказала: «Когда полуночное небо станет полуденным и звезды засияют на холмах, тогда кулак приставит лезвие к горлу черного быка». Таким было пророчество второго дня.

Все замолчали, вдумываясь в сказанное, потом в недоумении посмотрели на Камузу, надеясь, что он объяснит, что это значит.

– Только Лобенгула, Черный Слон, понимает смысл пророчества второго дня: король посвящен в тайны колдунов и провел детство в пещерах и тайных укрытиях магов. Вот что сказал Лобенгула: «Время еще не пришло, чтобы объяснить смысл слов Умлимо моим детям, потому что это весьма знаменательные слова и настанет время, когда народ их поймет».

Базо кивнул и передал Камузе рог с нюхательным табаком. Камуза взял красный порошок и резко втянул его каждой ноздрей по очереди. Наблюдая за ним, Базо не осмелился высказать вслух подозрение, что Лобенгула, Громовержец, понял в этом предсказании ничуть не больше, чем собравшиеся у костра матабеле.

– Это все, что сказала пророчица? – спросил он.

Камуза покачал головой.

– На третий день Умлимо сделала последнее предсказание: «Укуси мамбу ее ядом, схвати льва его когтями, обмани павиана его уловками». Это было третье и последнее пророчество.

– Пожелал ли король, чтобы мы, его ничтожный скот, узнали значение пророчества третьего дня?

– Так сказал Лобенгула: «Мы, матабеле, не сможем взять верх, пока не вооружимся оружием противника, пока не соберем для себя могущество, заключенное в желтых монетах и сверкающих камнях. Именно эти вещи дают белому человеку силу».

Никто не осмелился нарушить тишину, чувствуя, что Камуза еще не закончил.

– Король призвал меня в свой крааль и повелел сообщить его волю всем матабеле, живущим за пределами королевства. Вот что сказал король: «Несите мне ружья, чтобы ответить на выстрелы белого человека. Несите мне алмазы и желтые монеты, чтобы я стал таким же могущественным, как белая королева за морем. Тогда ее солдаты не осмелятся выступить против меня».

Базо ответил за всех присутствующих:

– Передай королю, что мы добудем для него то, что он хочет. Ружья мы получим, отработав срок контракта с белым человеком. Каждый из нас, возвращаясь в Матабеле, принесет ружье. Некоторые, отработав два срока, принесут два ружья. А некоторые – целых три.

– Это королю известно, – кивнул Камуза.

– Лобенгула получит золотые монеты, потому что нам платят золотом, и то, что мы принесем в Табас-Индунас, принадлежит королю.

– Так и должно быть.

– Но как же камни? – спросил Базо. – Алмазы принадлежат белому человеку. Их он бережет так же яростно, как львица защищает львят. Как нам принести Лобенгуле камни?

– Слушайте меня, – зашептал Камуза. – Больше никаких «находок». Когда вы заметите в желтой породе блестящий алмаз, этот алмаз принадлежит Лобенгуле.

– Это противозаконно.

– Противозаконно, с точки зрения белого человека, но Лобенгула, ваш король, считает иначе.

– Мы слышим и повинуемся, – недовольно пробурчал Базо: не хотелось бы воровать камни, ради которых отец Бакела и брат Хеншо работали ничуть не меньше его самого.

– И не только в шахтах, – продолжал Камуза. – Не упускайте случая за сортировочным столом. Донзела, – обратился посланник к сидящему напротив юноше с высоким лбом и мужественным подбородком, – тебя выбрали для работы в новой сортировочной.

– Столы охраняют, – заметил Донзела. – Они покрыты стальной сеткой.

Донзела уже рассказывал о чудесах новой сортировочной. Белый человек со своей обычной изобретательностью в очередной раз использовал уникальные свойства алмаза в собственных интересах. Алмаз отталкивает воду не хуже гусиных перьев, поэтому мокрые камешки катятся по стальному столу, покрытому толстым слоем желтого жира, а сухие алмазы в нем застревают.

В Кимберли проложили трубопровод от реки Вааль и стали добывать подземные воды из глубины карьера. Теперь воды хватало для отмыва гравия – трудоемкий процесс сортировки сухой породы сменился промывкой просеянного гравия на наклонных столах, покрытых жиром. Алмазы наполовину погружались в жир, откуда в конце смены их легко выковыривали металлическим совком.

– Столы покрыты стальной сеткой, – повторил Донзела.

Камуза улыбнулся и протянул ему тонкий стебель речного тростника с кусочком воска, прилепленным к срезу.

– Тростник легко пройдет сквозь ячейки сетки, и алмаз прилипнет к воску.

Донзела настороженно осмотрел стебель.

– На прошлой неделе одного басуто поймали с камнем. В тот же день, поднимаясь из шахты на поверхность, он упал с подъемника. С теми, кто крадет алмазы, происходят несчастные случаи – всегда со смертельным исходом.

– Долг воина – умереть за своего короля, – заявил Камуза. – Не попадайся надсмотрщику и выбирай самые большие и красивые камни.

За три года, прошедшие между уходом Камузы и его внезапным возвращением в Кимберли, Ральф возмужал – до двадцать первого дня рождения ему оставалось всего несколько месяцев. Он вымахал ростом с отца, но в отличие от него бороды не носил, ограничившись густыми усами, которые слегка завивались вниз.

Время от времени ему удавалось наскрести десять золотых соверенов для тайного визита к Бриллиантовой Лил.

И вдруг надобность в ней отпала: Ральф влюбился.

Это произошло напротив престижного клуба Кимберли, известного на всем Юге Африки. Члены клуба обладали невероятным влиянием: принадлежность к клубу означала доступ к небольшой группе людей, распоряжавшихся богатством и мощью набирающего силу алмазного прииска. Тем не менее снаружи клуб Кимберли – одноэтажная постройка из железа и дерева – ничем не отличался от других зданий. Правда, входную дверь украшали витражные стекла, узорная кованая решетка ограждала территорию, а внутри разместилась бильярдная с настоящим большим столом, но в то же время клуб стоял на шумной улице, отходящей от рыночной площади, и никуда было не деться от мух и вездесущей красной пыли.

Дело шло к полудню. Ральф забрал из кузницы повозку, на которой заменили железные ободья деревянных колес, и ехал домой. Впереди началась непонятная суматоха: люди выбегали из баров и лавок скупщиков – большинство даже забыли надеть шляпы и куртки.

С площади на улицу выкатился необычный экипаж: легкий, быстрый, с высокими узкими колесами, так ловко подвешенный, что он казался плывущим позади упряжки. Пара лошадей в упряжке была какого-то невероятного медного оттенка, светлее янтаря, с белоснежными гривами. Лошадей впрягли так, чтобы они изогнули шеи – длинные расчесанные гривы летели по ветру, словно знамена победоносного полка. Возможно, случайно, но скорее благодаря искусству возницы лошади шли синхронной рысью, точно солдаты на параде, высоко подбрасывая передние ноги и едва не касаясь ими склонявшихся в такт шагам голов.

Ральф ощутил укол ревности, почти физической боли. Какие лошади! Какой экипаж! Никогда в жизни он не видел такой красоты – пока не поднял глаза на возницу.

На ней была темно-синяя треуголка, задорно сдвинутая набок. Над огромными круглыми глазами изящно изгибались узкие черные брови. Приблизившись к едва тащившейся повозке, она чуть подняла затянутую в перчатку руку, сжимавшую поводья, и летевшие рысью лошади ловко повернули: элегантный экипаж молниеносно промчался мимо – так близко, что при желании Ральф мог бы дотянуться до видневшейся из-под шелковой юбки точеной лодыжки в высоком кожаном ботинке. Возница опустила руку – породистые лошади свернули точно к железным воротам клуба Кимберли и остановились, нервно потряхивая гривами и переступая копытами.

– Базо, держи поводья, – нетерпеливо крикнул Ральф. – Поезжай на шахты, я догоню.

Он метнулся через улицу и схватил ближайшую лошадь за уздечку – как раз вовремя: с полдюжины зевак уже бросились к упряжке, собираясь сделать то же самое. Сняв кепку, Ральф посмотрел на сидевшую в карете девушку. Она едва удостоила его взглядом, мимолетно улыбнувшись в благодарность за услугу. Глаза незнакомки оказались такими же синими, как ее шляпка. Взглянув на юношу, девушка обратила взор к двери клуба – Ральфа словно под дых ударило.

Из клуба донеслись голоса, но Ральф не отрывал глаз от прелестного лица, жадно впитывая каждую мелочь. Толстая, точно львиный хвост, коса цвета мокрого угля спадала до самой талии. Мелкая россыпь веснушек на скулах оттеняла свежесть кожи. Маленькие ушки, посаженные под углом, придавали особую живость лицу. Линия волос подчеркивала высоту лба. Ноздри на узком прямом носике казались высокомерно раздутыми, но это впечатление мгновенно исчезало, стоило незнакомке улыбнуться – как она улыбалась сейчас, хотя и не Ральфу, а мужчинам, оживленно беседовавшим на крыльце клуба.

– Великолепный обед, – заметил неизвестный Ральфу мужчина и вместе с собеседниками направился за ворота.

Высокий, хорошо сложенный незнакомец был одет в костюм чужеземного покроя, который казался экзотическим цветастым одеянием. Темная повязка на глазу делала мужчину похожим на пирата. В подстриженной острой бородке серебрилась седина.

«Да ему лет сорок, не меньше», – разочарованно подумал Ральф, заметив, что прекрасная незнакомка улыбается именно этому мужчине.

Незнакомца сопровождал невысокий подтянутый человек с непримечательной внешностью, редеющей шевелюрой и усиками неопределенного цвета – впрочем, внимание привлекали его проницательные, искрящиеся юмором глаза.

– А, это ты, Ральф, – бросил он, заметив юношу.

Ральф опустил взгляд. Доктор Линдер Старр Джеймсон был близким другом Зуги и знал о позорном падении его сына: именно он дал юноше ртутные пилюли и сдобрил их суровым наказом избегать ловушек похоти в будущем. От мысли, что доктор расскажет этот жуткий секрет прелестной незнакомке в карете, сердце Ральфа сжалось.

С другой стороны рядом с незнакомцем виднелась громадная фигура мистера Родса – неряшливо одетый, в мешковатых бриджах и со сбившимся набок галстуком, он все же излучал решимость и уверенность, которые всегда поражали Ральфа.

За ним, будто тень, следовал сутулый Альфред Бейт.

Четверо мужчин подошли к карете. Незнакомец взял руку сидевшей в ней женщины.

– Джентльмены, разрешите представить мою жену, миссис Сент-Джон. – В акценте мужчины даже Ральф безошибочно узнал выговор уроженца южных штатов Америки.

Однако больше всего юношу поразил не акцент – слова ударили, словно ножом по сердцу: «Жену… Миссис Сент-Джон… Миссис Сент-Джон…»

Ральф застыл, стиснув в руке уздечку, не в силах справиться с обожанием – как выяснилось, безнадежным. Мужчины поклонились, не обращая внимания на юношу.

– Луиза, дорогая, это мистер Родс, о котором ты так много слышала…

Ральф понял лишь, что ее зовут Луиза и что она замужем, – все остальное вполне могло быть сказано по-китайски.

Генерал Сент-Джон сел рядом с женой. Для такого крупного и пожилого человека он двигался довольно легко, и ненависть Ральфа разгорелась еще больше. Сент-Джон взял поводья из затянутой в перчатку руки жены; приподняв шляпу, он простился с тремя спутниками, и лошади тронулись. Ральф отпрыгнул, чтобы не попасть под колеса. Луиза оживленно заговорила с генералом – на юношу они даже не взглянули.

Экипаж умчался. Ральф с тоской смотрел ему вслед.

Джордан украсил меню романтическими зарисовками прииска: подъемники, возвышающиеся над пропастью шахты, героические фигуры старателей на вертикальных стенах желтой глины, сортировщик за столом. В самом верху он изобразил сложенные ладони, переполненные алмазами, и теперь раскрашивал иллюстрации акварелью.

– Что такое Veloutе de la Nouvelle Ruеe? – поинтересовался Ральф.

– Суп «Новая алмазная лихорадка», – ответил Джорди, не поднимая глаз от своего шедевра.

– Из чего он?

– Из мозговых косточек и перловки.

– А что такое Quartier de Chevreuil Diamant Bleu?

– Окорок «Голубой алмаз».

– Так бы сразу и написал человеческим языком! – пожаловался Ральф. – Что еще за «голубой алмаз»?

– Запеченный в тесте окорок газели, нашпигованный свиным салом, предварительно выдержанный в оливковом масле с коньяком и диким чесноком.

У Ральфа разыгрался аппетит: кулинарное искусство Джорди было выше всяческих похвал.

– Ладно, так и быть, я это съем.

Джордан облизал кисточку, оставив на языке голубую полоску, и посмотрел на брата.

– Ты будешь не есть, а подавать… – Он сделал многозначительную паузу и добавил с таким видом, будто это все объясняло: – Придет мистер Родс.

– Ах, значит, я недостаточно хорош, чтобы сидеть за одним столом с твоим знаменитым мистером Родсом? Черт побери, прислуживать я не собираюсь! Если хочешь, позови Донзелу. За шиллинг он обольет супом мистера Родса – и даже самого короля Лобенгулу! Я дам ему взятку.

В конце концов любопытство и обещание угостить остатками обеда перевесили. Ральф надел специально сшитую Джорданом дурацкую короткую куртку вроде тех, что носят официанты, и вынес супницу на веранду – где чуть не упал в обморок от увиденной картины.

– Мадам, вы напоминаете мне героиню поэмы мистера Лонгфелло, – галантно заметил Невил Пикеринг.

Луиза улыбнулась в ответ:

– Благодарю вас.

Она была одета в светлый жакет из оленьей кожи, расшитый яркими бусинками, с бахромой на рукавах. Вместо юбки – широкие брюки из мягкой кожи, ботинки тоже кожаные, украшенные бисером. Густые темные волосы, разделенные пробором посередине, заплетены в две косы, спадающие на грудь, лоб перехвачен широкой синей лентой.

За длинным столом на веранде дома Зуги Луиза была единственной женщиной. Сидевшие вокруг нее мужчины пользовались репутацией наиболее влиятельных персон на этом континенте, принадлежавшем самой могущественной королеве в мире. Уже составив себе немалые состояния, они жаждали власти, славы, земель и, поглощенные этой мечтой, безжалостно стремились к ее осуществлению.

Баллантайн, Бейт, Джеймсон, Родс, Робинсон – имена словно из списка отряда флибустьеров. Тем не менее мужчины слушали разговоры о дамской моде с таким вниманием, будто речь шла о годовом отчете компании.

Один лишь Зуга Баллантайн не улыбался: ему не нравилась слишком яркая красота гостьи. Как истинный англичанин, в женщинах Зуга предпочитал светло-золотистые волосы и кожу цвета клубники со сливками. Эта дама носила вызывающие наряды и вычурную прическу, глаз не опускала и обращалась с мужчинами слишком свободно и более чем непринужденно. Разумеется, американки славятся мужскими ухватками, но Зуга предпочел бы, чтобы Луиза Сент-Джон оставила эти манеры на другом берегу Атлантического океана – где им самое место. Хватит и того, что она галопом примчалась в лагерь Зуги, опередив мужа. Сидя в седле по-мужски, Луиза высвободилась из стремян и легко спрыгнула на землю. Уверенным шагом она подошла к веранде и, улыбнувшись, по-мужски протянула руку.

– Вы, должно быть, Зуга Баллантайн, – сказала Луиза, не дожидаясь, пока муж их познакомит. – Я бы вас где угодно узнала благодаря описанию Мунго.

Ладонь у нее оказалась узкой, теплой и сухой. Неожиданная для женщины сила пальцев выдавала искусную наездницу.

Неторопливые воскресные обеды были единственным, на что Зуга не жалел денег. Превосходная еда и хорошая выпивка в компании умных людей делали каждый обед незабываемым событием, благодаря чему они превратились в одну из традиций Кимберли.

Женщин сюда приглашали очень редко. Луиза Сент-Джон оказалась здесь только потому, что Зуге не удалось убедить генерала прийти без нее. В ответном письме Мунго Сент-Джон написал: «Генерал и миссис Сент-Джон с удовольствием принимают приглашение».

Дружба Баллантайна и Сент-Джона началась много лет назад. Зуга восхищался такими людьми: твердый и решительный, подобно самому Зуге, Мунго жил по собственным законам. Он не ожидал ни помощи, ни подачек, достиг всего своими силами, а если проигрывал, то не жаловался и не искал оправданий, даже когда неудача возникала из-за несчастливого стечения обстоятельств, которое невозможно было предотвратить.

В конце пятидесятых Сент-Джон построил коммерческую империю – флот торговых судов, которые перевозили «черное золото» из Африки в Северную Америку. По слухам, всего за год Сент-Джон совершил три опасных плавания через Атлантику, выручив за перевозку рабов почти два миллиона долларов – на эти деньги он приобрел обширные земельные владения в Луизиане.

Именно в те времена они познакомились. Зуга был пассажиром на великолепном клипере «Гурон», который плыл из Бристоля на мыс Доброй Надежды. По иронии судьбы в то время Зуга не подозревал о том, чем занимается Сент-Джон, и путешествовал вместе с сестрой, Робин Баллантайн, – врачом-миссионером, поставившей себе цель искоренить работорговлю в Африке.

Обнаружив, что Сент-Джон плывет в Африку не для того, чтобы обменять бусы и медную проволоку на слоновую кость, страусиные перья, копаловую смолу и золото из королевства Мономотапа, а за более выгодным живым товаром, Робин Баллантайн пришла в ярость, которую усугубляло чувство вины от путешествия на корабле работорговца. Именно Робин, горя желанием мести, обратилась за помощью к королевскому флоту и подставила Сент-Джона и его великолепный клипер с грузом из пятисот первоклассных рабов под пушки британской антирабовладельческой эскадры.

Сент-Джон, американский подданный, имел право не пустить британцев на корабль – но за отказом последовала жестокая схватка, половина экипажа была убита или искалечена, а клипер пострадал настолько, что победители оттащили его в Кейптаун на буксире.

Губернатор британской колонии в конце концов выпустил Сент-Джона из кейптаунского каземата и позволил уехать из страны – однако рабов отобрали, а кораблям Мунго запретили приближаться к берегам Африки. После этого Зуга потерял с ним связь – до выхода своей книги «Одиссея охотника». Сент-Джон написал на адрес лондонского издателя и с тех пор они время от времени переписывались. Собственно говоря, именно описание алмазного прииска в одном из писем Зуги заставило Мунго приехать в Кимберли.

Из писем Зуга знал о том, что происходило в жизни Сент-Джона: после освобождения из тюрьмы в Кейптауне он вернулся в Фэрфилдс, на свои сахарные и хлопковые плантации возле Батон-Руж, – за несколько недель до первого пушечного выстрела в форту Самтер, с которого началась Гражданская война в США.

Луизиана проголосовала за выход из федерации. С началом военных действий Мунго собрал верховой отряд ополченцев и совершил несколько блестящих налетов на пути подвоза и тыловые базы федеральной армии. Потрясенные успешностью набегов северяне прозвали Сент-Джона Смертоносным Мунго, объявили вне закона и назначили за его голову награду в пятьдесят тысяч долларов. Сент-Джон получил звание генерал-майора, а затем раскаленный осколок выбил ему левый глаз; лошадь понесла и тащила запутавшегося в стремени Мунго целую милю. К тому времени, когда он вышел из госпиталя, Виксбург пал, Грант одержал победу. Сент-Джон понял, что Конфедерации нанесен смертельный удар, и захромал по безлюдной дороге обратно в Фэрфилдс. Там воняло хуже, чем на любом поле битвы: к зловонию забродившего сахара примешивался смрад горелой плоти. От сгоревшего дотла дома остались лишь четыре колоннады – точно памятник мечтам Мунго.

Теперь, годы спустя, Сент-Джон приехал с мыса Доброй Надежды в фаэтоне, запряженном парой великолепных соловых лошадей, в зубах черная сигара, единственный глаз сверкает, а рядом сидит эта странная женщина. В Кимберли Сент-Джон первым делом зашел в отделение банка на рыночной площади и предъявил ошеломленному клерку кредитное письмо на плотной дорогой бумаге с золотым и розовым тиснением, удостоверенное печатью лондонского банка. Кредит был выдан на умопомрачительную сумму в полмиллиона фунтов стерлингов. Сент-Джон скромно ограничился сотней фунтов наличными и снял номер в отеле «Крейвен» – самой роскошной и удобной гостинице в Кимберли. Придя в себя от изумления, клерк взволнованно поделился новостью об американском генерале с полумиллионом фунтов в кармане.

На следующий день Мунго невозмутимо принял приглашение пообедать в клубе Кимберли и снисходительно улыбнулся, когда мистер С. Дж. Родс высказал предложение, поддержанное доктором Линдером Старром Джеймсоном, принять генерала Сент-Джона в члены клуба. Некоторые богатые и влиятельные люди тщетно добивались этой чести с самого основания престижного общества.

Сент-Джон откинулся в кресле и крутил между пальцами бокал шампанского, наблюдая, как собравшиеся за столом мужчины раболепствуют перед его женой. Даже мистер Родс, известный своим безразличием к женским чарам и обычно грубо прерывавший фривольные беседы, отвечал на бесхитростные вопросы миссис Сент-Джон и улыбался ее остротам.

Сделав над собой усилие, Зуга оторвал взгляд от Луизы и повернулся к Мунго, решительно переведя разговор с покроя юбки, позволявшего ездить верхом по-мужски, на то, чем занимался Сент-Джон в последнее время.

Луиза прекрасно поняла причину такого поведения. Тем не менее, бросив на Зугу оценивающий взгляд, она мило улыбнулась и покорно замолчала, позволив наконец мужчинам поговорить о вещах действительно важных.

Сент-Джон побывал в Канаде и Австралии. В подробности он не вдавался, но все поняли, что путешествия были весьма успешны, и внимательно слушали рассказы о пшенице, опалах, шерсти и золоте, засыпая Мунго вопросами, на которые он со знанием дела отвечал.

– Ну а потом, джентльмены, – наконец сказал Сент-Джон, – я получил письмо от моего дорогого друга майора Баллантайна, узнал, чем вы здесь занимаетесь, и решил приехать посмотреть.

В этот момент, точно по подсказке, на веранде появился Ральф, державший в руках выскобленную разделочную доску, на которой красовался запеченный в тесте окорок газели. Гости с восторгом захлопали в ладоши.

Зуга встал, чтобы разрезать мясо. Затачивая охотничий нож, он посмотрел на сына, задержавшегося на веранде.

– Ты нездоров? – тихонько спросил Зуга.

Ральф встряхнулся, оторвав полный обожания взгляд от миссис Сент-Джон.

– Нет, папа, со мной все в порядке.

– Непохоже. У тебя такой вид, будто живот прихватило. Пусть Ян Черут даст тебе серы с патокой.

Ян Черут, нарядившийся в старый военный мундир с отполированными до блеска пуговицами, в красной фуражке, задорно сдвинутой набок, принес шампанское в ведерках, набитых льдом.

– Лед! – восторженно захлопала в ладоши Луиза. – Никогда бы не подумала, что здесь есть такая роскошь!

– Ну что вы, мэм, у нас есть практически все, – заявил Родс. – Моя фабрика по производству льда работает уже год, если не больше. Еще через годик до Кимберли дойдет железная дорога, и тогда мы станем самым настоящим городом.

– А все благодаря женскому тщеславию! – Луиза покачала головой в притворном ужасе. – Благодаря дамским побрякушкам! Целый город построен на обручальных кольцах!

Несмотря на усилия Зуги, внимание присутствующих снова переключилось на миссис Сент-Джон. Все слушали Луизу с тем слегка озадаченным выражением, которое появляется на лицах даже самых благоразумных мужчин в присутствии очаровательной женщины.

«Очаровательная женщина» – Зуга впервые признал этот факт и почему-то еще больше разозлился на Луизу.

– Знаете, мистер Родс, – она заговорщицки наклонилась через стол, – вот уже пять дней я усердно смотрю под ноги. Тем не менее я не нашла ни единого бриллианта, хотя меня уверяли, что улицы Кимберли прямо-таки вымощены алмазами.

Мужчины расхохотались, сверх меры позабавленные шуткой. Родс пробормотал что-то Пикерингу и повернулся к Луизе:

– Миссис Сент-Джон, мы сделаем все возможное, чтобы исправить этот недостаток.

Торопливо написав какую-то записку, Пикеринг подозвал темнокожего конюха, который покуривал в тенечке.

– Майор, нельзя ли позаимствовать ведерко для шампанского? – спросил Пикеринг.

Получив согласие, он вручил слуге пустое ведерко и записку.

Зуга раскладывал по второй порции жаркого, когда вернулся конюх в сопровождении неприметного белого служащего, неуверенно державшегося в седле. Новоприбывший вошел на веранду, держа в руках ведерко с такой осторожностью, словно оно было наполнено гремучим студнем, изобретением мистера Альфреда Нобеля. Застенчиво взмахнув рукой, он поставил ведерко на стол перед мистером Родсом и мгновенно исчез: редкие бесцветные волосы, близорукие глаза, очки в проволочной оправе, темный сюртук, лоснящийся на локтях и манжетах, делали его неотличимым от прислуги.

– Где Джордан? – спросил Родс. – Он любит алмазы не меньше любого из нас.

Раскрасневшийся от жара очага Джордан вышел из кухни, не снимая фартука, и смущенно поздоровался с Родсом.

– Леди и джентльмены, мистер Джордан Баллантайн не только самый искусный повар на всем прииске, но и один из лучших сортировщиков алмазов, – многословно пояснил Родс, поскольку мало кто из присутствующих знал юношу. – Джордан, подойди-ка ко мне, здесь тебе будет лучше видно.

Когда Джордан встал рядом, Родс осторожно перевернул ведерко… Луиза Сент-Джон вскрикнула, и даже Зуга невольно ахнул от изумления: ведерко было до краев наполнено неотшлифованными алмазами. Они посыпались на белоснежную скатерть, образуя мрачно посверкивающую горку.

– Ну-ка, Джордан, расскажи нам что-нибудь об этих камешках, – велел Родс.

Юноша склонился над баснословным сокровищем, длинные пальцы замелькали, ловко сортируя алмазы в кучки. Низким и мелодичным голосом он давал пояснения: отметил форму кристаллов; указал на недостатки одного камня; положил два других рядом, чтобы сравнить цвета; повернул алмаз к свету, показывая, как ярко он горит.

Зуга терялся в догадках: камни придется заново рассортировать, оценить и вернуть в индивидуальные белые конвертики – на это сортировщикам потребуется много дней. И все ради того, чтобы произвести впечатление на женщину? Такой театральный жест отнюдь не в характере Родса.

– Какое совершенство! – Джордан подобрал алмаз размером с горошину. – Обратите внимание на цвет: голубой, как молния, и такой же сверкающий.

Родс взял из рук юноши камень, пристально всмотрелся в него, зажав между большим и указательным пальцами, и положил на стол перед миссис Сент-Джон.

– Мадам, ваш первый алмаз. Искренне надеюсь, что не последний.

Глаза Луизы округлились от восторга.

– Мистер Родс, я не смею принять столь щедрый подарок! – Она повернулась к Мунго: – Можно?

– Если я стану возражать, ты в жизни мне этого не простишь, – пробормотал Сент-Джон.

Луиза посмотрела на Родса:

– Мистер Родс, мой муж настаивает. Благодарю вас! У меня просто нет слов!

Зуга внимательно наблюдал за разворачивавшейся на его глазах сценой: столько всего происходило одновременно, в ситуации было множество нюансов и подтекстов.

На первый взгляд казалось, что это всего лишь демонстрация замечательного воздействия, которое оказывают блестящие камешки на женщину, – в этом их истинная (и, возможно, единственная) ценность. На лице Луизы отражалась не алчность, а некая мистическая эмоция, близкая к любви, – так любят животных, лошадь, ребенка, мужчину. От такой радости теплело на душе.

Зуге внезапно захотелось, чтобы это он послужил ее источником. Ах, если бы он, а не Родс сделал подарок, от которого Луиза так преобразилась!.. С усилием стряхнув наваждение, Зуга чуть не пропустил взгляд, брошенный Родсом поверх плеча миссис Сент-Джон.

Все ясно! Родс вовсе не хотел произвести впечатление на Луизу. Демонстрация предназначалась для Мунго Сент-Джона – человека с полумиллионом фунтов стерлингов в кармане. Родсу требовался капитал. Тот, кто вознамерился скупить все участки на прииске и отчаянно стремится к поставленной цели, наверняка остро нуждается в средствах. Родс не делал тайны из своих намерений – Зуга лично присутствовал в баре клуба Кимберли, когда Родс объявил о них публично.

«Есть лишь один способ стабилизировать цену товара, – товаром Родс называл алмазы, – а именно – обдуманная политика централизованного сбыта. Единственный способ прекратить воровство алмазов – это введение жесткой системы надзора. Достичь и того и другого можно только в том случае, если все участки принадлежат одной компании».

Все знали, кого Родс собирался поставить во главе компании.

С тех пор прошел год. Ведерко алмазов на обеденном столе служило доказательством того, какую часть прииска Родс подмял под себя: цели он наполовину достиг. Правда, ему пришлось принимать в компанию партнеров, причем даже это не помогло: средств катастрофически не хватало.

Серьезным препятствием на пути к полному достижению цели была компания Барни Барнато: чтобы сделать последний шаг, Родсу понадобятся миллионы фунтов стерлингов.

Теперь Зуга понял, в чем дело. Он хотел было перевести взгляд на генерала Сент-Джона, чтобы оценить его реакцию, но застыл, пораженный увиденным.

Небрежно одетый молодой человек, ссутулив широкие плечи, склонился над столом – непокорные локоны падали на широкий лоб; полное лицо раскраснелось; сильные короткопалые ладони обхватывали горку блестящих драгоценных камней. За его плечом стоял изящный худощавый подросток с живым, привлекательным лицом. Позади обоих, держа людей в своей власти, возвышалась статуя сокола.

Зуга вздрогнул: птица впервые вызвала у него суеверный холодок – никогда раньше он не чувствовал исходящей от статуи злобы, которую старик-готтентот мгновенно разглядел в каменных глазах. На одно жуткое мгновение Зуге почудилось, будто сокол вот-вот расправит острые изогнутые крылья и по-хозяйски вознесет их над головами двух людей. Через секунду наваждение рассеялось.

Складывая алмазы обратно в ведерко, Родс негромко разговаривал с Джорданом.

– Ты все еще изучаешь стенографию? Учебник, что я прислал, помогает?

– Да, мистер Родс.

– Хорошо, он тебе очень пригодится.

Джордан понял, что его задача выполнена, и незаметно ускользнул на кухню. Родс вручил ведерко служащему и обратился лично к генералу Сент-Джону:

– На принадлежащей нам части прииска мы добываем в среднем десять карат из каждой переработанной тонны породы. К этому следует прибавить еще минимум два карата, украденных рабочими по дороге между шахтой и сортировочной. По мере того как система надзора становится все более эффективной, а законы, карающие нелегальную скупку алмазов, совершенствуются, потери будут сведены на нет…

Высокий голос странно звучал из уст крупного мужчины. Красноречиво и убедительно, жестикулируя большими короткопалыми руками, Родс сыпал числами: производственные расходы, предполагаемый возврат, ожидаемая прибыль на тонну переработанной породы, доходность капитала…

Родс обращался к одному-единственному слушателю, бородатому мужчине с черной повязкой на глазу, однако и все остальные, включая миссис Сент-Джон, завороженно слушали.

Взглянув на Луизу, Зуга убедился, что она внимательно следит за путаницей чисел и, похоже, неплохо в них ориентируется. Его догадка вскоре подтвердилась.

– Мистер Родс, сначала вы сказали, что на участке номер девять затраты составляют десять шиллингов и шесть пенсов, а теперь вдруг заговорили о двенадцати шиллингах! – неожиданно заявила Луиза.

Родс слегка кивнул, признавая правильность замечания.

– На более глубоких уровнях затраты увеличиваются. На данный момент они составляют десять шиллингов и шесть пенсов; согласно расчетам, через год расходы достигнут двенадцати шиллингов. – В его голосе теперь звучало уважение. – Мадам, я польщен, что меня слушают с таким вниманием. – Родс снова обратился к Сент-Джону: – Генерал, как видите, у нас прекрасная прибыль на вложенный капитал: десять процентов гарантированы, пятнадцать – вполне достижимы. Лучшие показатели трудно найти.

Сент-Джон вынул изо рта незажженную сигару и пристально посмотрел на Родса единственным глазом.

– Мистер Родс, пока что вы ни слова не сказали о «синеве».

Слово «синева» заставило вздрогнуть всех присутствующих – они замолчали, будто Сент-Джон сказал нечто ужасно непристойное.

Именно «синева» вынуждала Родса отчаянно искать источники финансирования.

Из-за нее банки обращались к старателям, которые взяли заем под залог участков и просили их снизить превышение кредита на пятьдесят процентов, – Родс взял в долг миллион фунтов, пытаясь скупить все участки на прииске. Он был по уши в долгах: покупая одну шахту, немедленно использовал ее в качестве залога для приобретения другой.

Зуга оставался одним из немногих, кто не поддавался на уговоры Родса продать участок. Несмотря на гложущие душу сомнения, Зуга отказался от пяти тысяч фунтов стерлингов, предложенных за Чертовы шахты, – это было полгода назад, до того, как жуткое слово «синева» шепотом произнесли в закрытом для посторонних баре клуба Кимберли.

Теперь никто не даст за Чертовы шахты пяти тысяч. Через неделю после того, как Зуга впервые услышал про «синеву», управляющий прислал записку с просьбой зайти в банк. «Майор Баллантайн, в связи с недавними событиями банк вынужден пересмотреть стоимость залогов, обеспечивающих займы клиентов. Согласно подсчетам, нынешняя стоимость ваших участков составляет пятьсот фунтов». – «Надеюсь, вы шутите, сэр». – «Майор, на участках компании «Орфен» показалась "синева"».

Пояснений не требовалось: между Чертовыми шахтами и владениями «Орфена» всего десяток участков.

«Майор, мне очень неприятно, но я вынужден попросить вас снизить превышение кредита до одной тысячи фунтов».

Именно «синева» заставляла многих торговцев города распродавать остатки товаров в преддверии отъезда.

Из-за «синевы» многие перевозчики грузов изменили маршрут, направляясь в Пилгримс-Рест, недавно открытое месторождение золота.

– Что такое «синева»? – поинтересовалась Луиза.

Все промолчали. Зуге, как хозяину дома, пришлось ответить:

– «Синевой» старатели называют определенную породу – твердый вулканический конгломерат темно-синего цвета. Из-за его твердости с ним исключительно тяжело работать.

Подняв бокал шампанского, Зуга отхлебнул глоток золотистой жидкости и уставился на лопающиеся пузырьки.

– И это все? – тихо спросила Луиза.

– В нем есть цирконий – кристаллики размером с крупинку сахара, но цирконий никому не нужен, – неохотно добавил Зуга.

– Так чем примечательна «синева»? – не унималась Луиза.

Зуга помолчал, выбирая слова.

– Алмазоносная порода представляет собой рыхлый желтый гравий.

– Благодарю вас, – улыбнулась Луиза, не обижаясь на пояснение. – Мне это известно.

– В некоторых наиболее глубоких шахтах в северной части прииска желтый гравий закончился, и мы наткнулись на синюю породу – твердую, как мрамор, и без единого алмаза.

– Это еще не доказано! – вмешался Родс.

Зуга согласно кивнул:

– Верно, не доказано, однако именно этого мы и боимся. Боимся, что дошли до конца – месторождение исчерпано.

Все замолчали, размышляя об этой жуткой возможности.

– Когда вы будете знать наверняка? – спросил Мунго Сент-Джон. – Когда убедитесь, что «синева» лежит под всеми участками и что в ней нет алмазов?

– Менее глубокие шахты достигнут уровня тех, которые уперлись в «синеву», лишь через многие месяцы, – ответил Родс. – Если порода действительно покрывает весь прииск, мы пробьем шурфы и проверим толщину слоя – может оказаться, что он довольно тонкий и под ним снова залегает желтый гравий.

– Понятно, – кивнул Сент-Джон. – Кажется, мне повезло, что я приехал в Кимберли после того, как здесь обнаружили «синеву». В противном случае я стал бы владельцем горы синего мрамора, в котором нет ни единого алмаза.

– Тебе всегда везет, Мунго, – ослепительно улыбнулась Луиза.

Мунго улыбнулся в ответ.

– Дорогая, моя самая большая удача – это ты.

С очевидным облегчением присутствующие перестали обсуждать бросающую в дрожь проблему «синевы» и обратились к более приятным темам. Родс, молчаливый и задумчивый, не принимал участия в легкомысленной беседе.

Зуга улыбался и кивал в ответ на шуточки, но мысли о приближающейся катастрофе не давали ему покоя, отвлекая от болтовни. Луизе пришлось дважды окликнуть его.

– Возможно ли это, майор Баллантайн?

– Простите, миссис Сент-Джон, что вы сказали?

Луиза не привыкла к тому, чтобы мужчины витали в облаках при разговоре с ней. Бездушный англичанин с безупречными манерами не на шутку раздражал ее. Выбить бы из него хоть какую-то человеческую эмоцию! Луиза хотела было вставить соленое словечко, одно из солдатских ругательств Мунго, но интуитивно поняла, что в ответ на такую грубость Баллантайн разве что слегка нахмурится. Не обращать на него внимания? Скорее всего он только обрадуется. Лучшее, что ей оставалось, – это задавать вопросы непосредственно Баллантайну, вынуждая его отвечать ей, – пусть бесится от злости!

– Говорят, вы председатель Спортивного клуба Кимберли?

– Имею честь им быть, – кивнул Зуга.

– Я слышала, что ваши скачки с препятствиями – или в Британии их называют стипль-чезы? – самое популярное развлечение на прииске.

Зуга покачал головой и улыбнулся:

– Стипль-чезом это не назовешь, да и на скачки с препятствиями не совсем похоже: в программу включена стрельба по мишеням. Так что мы говорим «сумасшедшие скачки» – по-моему, очень точное описание.

– Мне бы хотелось записать одну из моих лошадей для участия в «сумасшедших скачках», – сказала Луиза.

– Мы будем рады вашему участию, – ответил Зуга. – Я подготовлю список наших лучших наездников – выберете себе жокея.

– Я предпочитаю сама сидеть в седле, – покачала головой Луиза.

– Боюсь, что это невозможно, миссис Сент-Джон.

– Почему?

– Потому что вы – женщина.

Выражение ее лица впервые доставило Зуге удовольствие: она смертельно побледнела, на скулах ярко проступили веснушки; синие глаза посветлели и загорелись злостью. Баллантайн ожидал резких возражений, но Луиза лишила его этого удовольствия.

– Уже четвертый час, – обратилась она к мужу. – Хотя обед был превосходный, я хотела бы вернуться в отель.

Луиза поспешно встала из-за стола. Мунго обреченно пожал плечами и тоже поднялся.

– Надеюсь, наш уход не помешает вам приятно провести время, – улыбнулся он с таким видом, словно просил прощения за женский каприз.

Конюх подвел лошадь, и Луиза погладила ее по шелковистой морде, взяла поводья, оглянулась на группу мужчин на веранде и нарочито задержала взгляд на Зуге. Миссис Сент-Джон оперлась на холку жеребца рядом с белой гривой и в следующее мгновение уже сидела на широкой спине, всунув изящные ступни в мексиканские стремена, украшенные серебряными звездочками.

Зуга не верил глазам: впервые в жизни он видел, чтобы женщина одним прыжком вскакивала на лошадь. Обычно для этого требовались два конюха: один держал поводья, другой подставлял сплетенные пальцы, помогая даме взобраться на спину лошади. Луиза Сент-Джон взвилась вверх с такой легкостью, словно взлетела на крыльях. Только внимательный наблюдатель заметил бы движение руки, которое заставило громадного жеребца встать на дыбы: опираясь на задние ноги, он попятился, молотя передними копытами по воздуху. Всадница развернула его и еще одним движением руки послала с места в галоп – прямо на ограду высотой в пять футов, отделявшую лагерь Зуги от дороги.

Наблюдатели на веранде испуганно вскрикнули: у жеребца было не больше двадцати шагов, чтобы набрать скорость для прыжка. Тем не менее он летел вперед: розовые ноздри раздулись, змеившиеся под кожей вены на щеках набухли от мощных ударов сердца. Толстые черные косы Луизы развевались у нее за спиной – она натянула поводья и сжала бока жеребца коленями, заставляя его прыгнуть.

Перед мысленным взором Зуги возникло окровавленное тело, повисшее на колючей проволоке, точно дикая птичка, попавшая в сеть птицелова – израненная, со сломанными крыльями.

На мгновение конь с крошечной всадницей словно застыли в воздухе на фоне бледно-голубого неба: жеребец подтянул передние ноги к голове, женщина привстала в седле, чтобы смягчить прыжок и приземление, – они взяли изгородь.

Жеребец ловко приземлился – всадница даже не покачнулась на его спине – и плавно поскакал дальше.

У всех вырвался невольный вздох. На Зугу накатила волна облегчения – такая же мощная, как прыжок лошади.

Зуга стоял на вершине центральной площадки – на высоте трехэтажного здания над уровнем земли. На севере виднелась река Вааль: темно-зеленое пятно более пышных кустарников и травы вдоль ее берегов казалось тенью облака на пыльной равнине. Безжалостное солнце ослепительно сияло в безоблачном небе, отбрасывая резкие тени, геометрический рисунок которых на плоскости повторял очертания подъемников из дерева, железа и стального троса. Подъемники висели прямо над головокружительной пропастью – точно гигантский метеор врезался в желтую землю, оставив округлую вмятину в земной коре. Самые глубокие участки были почти на двести футов ниже поверхности. Каждую лопату породы выкапывали вручную, поднимали на поверхность и тщательно просеивали, прежде чем свалить отходы в гору отвалов. Карьер стал памятником упорству этих похожих на муравьев созданий, которые копошились на дне шахт.

Зуга вытер черную смазку с рук куском пакли и кивнул чернокожему работнику. Матабеле дернул за рычаг паровой лебедки. Раздался оглушительный грохот, тонкая нить блестящего стального троса стала наматываться на барабаны. Лебедка и паровой котел обошлись в тысячу фунтов – полную прибыль необычайно удачной недели, когда Джордан нашел на сортировочном столе одиннадцать хороших алмазов. Эта удача была одним из лживых обещаний, которые Чертовы шахты, точно неверная жена, нашептывали на ухо Зуге.

Баллантайн подошел к неогороженному краю площадки. Пропасть под ногами соблазнительно манила к себе, но Зуга не поддавался соблазнам.

Десять минут отдыха – столько времени занимал подъем бадьи из шахты на поверхность. Огромная стальная бадья двигалась снизу вверх, как толстый паук, ползущий по ниточке паутины. На ее краю стоял человек – на таком расстоянии не разобрать, кто именно.

Зуга закурил сигарету, которая пропиталась смазкой от двигателя, оставшейся на пальцах. Он снова посмотрел вниз и решил, что карьер больше напоминает улей, чем муравейник. Даже на самых глубоких уровнях форма каждого участка оставалась идеальной, и строго геометрические фигуры напоминали ячейки в сотах.

«Если бы в моей оказалось чуть больше меда!» – подумал он.

Бадья поднялась выше – на краю стоял высокий молодой человек, небрежно положив руки на пояс и ни за что не держась, хотя пропасть под ним становилась все глубже.

Молодежь изощрялась, изобретая наиболее легкомысленные и впечатляющие способы подняться на бадье. Зуга запретил Ральфу танцевать на ней – эта мода появилась после того, как какой-то шотландец протанцевал всю дорогу со дна шахты до подъемника, аккомпанируя себе на волынке.

Ральф приближался, поднимаясь сквозь поблескивающую паутину тросов, которые висели над шахтами: сотни тросов – по одному на каждый участок, – отполированных трением о шкивы и барабаны, сверкали и переливались на солнце, будто серебристое облачко повисло над карьером. Легкая прелестная дымка скрывала жестокую реальность грубо выдолбленной земли с ее опасностями и разочарованиями.

Зуга вспомнил тот первый день, когда он привел свою упряжку волов в разросшийся лагерь старателей. Рядом сидела Алетта, и они посмотрели на перекопанный, разрушенный холм. С тех пор было выкопано много земли, многие умерли в этой жуткой яме, где когда-то возвышался холм, и вместе с ними погибли их мечты.

Зуга снял широкополую шляпу. Аккуратно промокнул капельки пота с гладкой и менее загорелой кожи ниже линии волос и брезгливо поморщился при виде мокрого алого пятна на шелковом платке – похоже на кровь. Он снова повязал платок на шею и посмотрел вниз затуманенными от разочарования глазами, вспоминая надежды и мечты, с которыми приехал сюда в тот первый день, – неужели это было десять лет назад? То ли день прошел, то ли целая вечность.

Он задумался, перед мысленным взором повторялись отдельные события непонятно куда пролетевших лет. Воображение и годы сделали печали и радости ярче. Через несколько минут Зуга встряхнулся. Воспоминания – старческий порок. Бессмысленно сожалеть о прошлом: сегодняшний день – вот единственное, что имеет значение. Он расправил плечи и посмотрел на Ральфа, стоявшего на краю раскачивающейся бадьи. Что-то кольнуло сердце, разгоняя остатки задумчивости.

Бадья поднималась как-то не так – она казалась слишком легко нагруженной и не видно горки желтого гравия. Обычно Ральф вопреки приказу Зуги наваливал породу выше краев. Сейчас бадья была пуста, Ральф поднимался один, без матабеле, всегда помогавших ему высыпать гравий в желоб, под которым ждет повозка.

Зуга приложил ладони ко рту, собираясь спросить, в чем дело, но слова застряли в горле.

Ральф был достаточно близко – его лицо исказилось какими-то ужасными переживаниями.

Чувствуя холодок в груди, Зуга опустил руки и уставился на сына. Бадья громыхнула, стукнувшись о железные опоры; работник дернул за рычаг, ловко остановив подъемник.

Ральф легко спрыгнул через узкую щель на площадку и встал, молча глядя на отца.

– Что стряслось, сынок? – тихо спросил Зуга, замирая от страха.

Вместо ответа Ральф отвернулся к пустой бадье.

Зуга подошел и встал рядом с сыном – и увидел, что ошибся: бадья вовсе не была пустой.

– Мы потратили все утро, чтобы вырубить эту штуку из восточного склона, – сказал Ральф.

Неровный каменный прямоугольник шириной с размах рук взрослого мужчины выглядел как грубо обтесанное надгробие, на котором еще не вырезали надпись: на поверхности виднелись свежие отметины стальных клиньев и кайла.

– Мы на нем сломали три кирки, – мрачно продолжал Ральф. – Вытащить этот камень удалось лишь потому, что там была естественная трещина, в которую вбили клинья.

Зуга уставился на уродливый каменный куб, не желая верить своим глазам, пытаясь не слушать, что говорит сын.

– Под ним то же самое – твердый, как сердце шлюхи, камень, без единой выбоины или трещинки.

Перед Зугой лежала уродливая глыба пестрого камня, на которой виднелись более светлые отметины и борозды, оставленные стальными орудиями.

– Мы работали целое утро – все шестнадцать человек. – Ральф показал ладони: твердые желтые мозоли были сорваны, на содранной коже запеклась корка из крови и пыли. – Целое утро надрывались как черти и ломали кирки, а вырубили жалкий кусок весом меньше полутонны.

Зуга медленно перегнулся через край бадьи и протянул руку: на ощупь темно-синяя крапчатая глыба оказалась холодной – и от этого холода кровь застыла в жилах.

– «Синева», – подтвердил Ральф. – Мы докопались до «синевы».

– Придется рвать динамитом или гремучим студнем – иначе не пробьемся, – сказал Ральф.

Обнаженное до пояса тело юноши покрывал пот, капельки которого, словно роса, блестели в густой поросли волос на груди. Ральф опирался на рукоятку кувалды, у его ног лежала плита из синего мрамора. Удары по камню вызвали фейерверки искр, от крохотных облачков белой пыли, точно от перца, свербело в носу, но глыба оставалась невредимой.

– В шахте взрывать нельзя, – устало ответил Зуга. – Представь себе двести старателей с динамитом, и каждый взрывает, когда ему вздумается. – Он покачал головой.

– Другого выхода нет, – вздохнул Ральф. – Иначе сквозь камень не пробиться.

– А что делать с породой, если удастся вытащить ее из шахты? – спросил Джордан, уже час молча наблюдавший с веранды.

– Что ты имеешь в виду? – В голосе Зуги слышались напряженные нотки: злость и раздражение вот-вот вырвутся на поверхность.

– Что вы будете делать с этой штукой, когда вытащите? – настойчиво повторил Джордан.

Все трое уставились на уродливую синюю глыбу.

– В ней ведь нет алмазов. – Джордан высказал вслух то, что другие боялись.

– Почем ты знаешь? – огрызнулся Ральф – в его голосе прорезалось то же напряжение, которое едва сдерживал Зуга.

– Знаю, – категорически заявил Джордан. – Чувствую. Да вы сами посмотрите: твердая, тусклая и пустая глыба камня.

Не получив ответа, Джордан с сожалением тряхнул кудрями.

– Даже если бы в ней были алмазы, как высвободить их из породы? Не кувалдой же выбивать – так от них одна пыль останется!

– Ральф, – Зуга отвернулся от Джордана, – эта штука, «синева», она ведь только на восточном склоне?

– Пока да, – кивнул Ральф, – но…

– Закрой восточный склон, – приказал Зуга. – Засыпьте его гравием, чтобы никто не увидел. Об этом никто не должен знать.

Ральф кивнул.

– Поднимайте желтый гравий с других участков как ни в чем не бывало, – продолжал Зуга. – Молчите о том, что мы докопались до «синевы». – Он посмотрел в глаза Джордану. – Понятно? Никому ни единого слова.

Зуга уверенно сидел в седле с длинными стременами, как ездят бурские охотники и англичане, рожденные в колониях.

Родс через несколько недель уедет на занятия, в Оксфорд, – возможно, близкий отъезд сделает его решение менее обдуманным.

– Во всяком случае, будем на это надеяться.

Лошадь насторожила уши, прислушиваясь к голосу наездника.

– Спокойнее, старина. – Зуга потрепал его по холке.

В душе шевельнулось чувство вины: Баллантайн знал, что собирается продать подпорченный товар, но заглушил голос совести. Прижав колено к боку лошади, Зуга заставил ее свернуть с пыльной дороги и через дыру в молочайной изгороди направился в лагерь Родса.

С кружкой в руке Родс привалился к глиняной стене хижины и, склонив лохматую голову к плечу, слушал Пикеринга.

На прииске ходили слухи, что Родс стал мультимиллионером, по крайней мере на бумаге. Зуга своими глазами видел ведерко для шампанского, полное неотшлифованных алмазов. Тем не менее Родс сидит в пыльном дворе на ящике из-под мыла, пьет из эмалированной кружки с отбитым краем и носит потрепанный мешковатый костюм. Зуга бросил поводья, и лошадь послушно остановилась. Он спешился, даже не подумав ее привязать: она с места не двинется, покорно ожидая хозяина.

Подойдя к небольшой группе мужчин, Зуга улыбнулся про себя. Кружка с отбитым краем, зато налит в нее коньяк двадцатилетней выдержки, а на ящике из-под мыла Родс сидит с видом короля на троне, причем собравшиеся вокруг него «придворные и просители» – богатые и влиятельные персоны, новая аристократия прииска.

Один из них пошел навстречу Зуге, посмеиваясь и размахивая свернутой в трубочку газетой.

– А, майор, легок на помине! – Он хлопнул Зугу по плечу. – Надеюсь, выпад против мужской чести задел вас не меньше, чем нас, и вы решили встать на ее защиту!

– Ничего не понимаю! – Слова Зуги потонули в смехе и дружелюбных похлопываниях по плечу, когда остальные подошли поздороваться. Только Родс остался сидеть, но даже он улыбался.

– Пиклинг, дайте ему газету, пусть читает! – предложил Родс.

Пикеринг торжественно вручил Зуге последний номер «Даймонд филдс эдвертайзер» – настолько свежий, что краска мазала пальцы.

– Заголовок на первой странице! – сияя, подсказал Пикеринг.

ПЕРЧАТКА БРОШЕНА. ОСКОРБЛЕННАЯ ДАМА ТРЕБУЕТ САТИСФАКЦИИ

Сегодня утром мы имели честь приветствовать в редакции прекрасную гостью нашего города. Миссис Луиза Сент-Джон, жена героя Гражданской войны в Америке, славится как искусная наездница.

Принадлежащий ей жеребец Метеор – превосходный экземпляр недавно выведенной американской породы паломино. Он завоевал звание чемпиона Луизианы; такого великолепного жеребца Кимберли еще не видел.

Миссис Сент-Джон выразила желание записать его в список лошадей, принимающих участие в скачках с препятствиями, регулярно организуемых Спортивным клубом Кимберли, однако майор Баллантайн, председатель клуба, заявил, что миссис Сент-Джон не имеет права…

Зуга пропустил несколько параграфов.

«Только потому, что я женщина… Невыносимая мужская спесь…»

Он улыбнулся и покачал головой.

«Я бросаю майору вызов: дистанция скачки и сумма приза на усмотрение майора».

Баллантайн со смехом вернул газету Пикерингу.

– Наездница оказалась с норовом, – признался он.

– Я одолжу тебе Короля Чаку, – пообещал Бейт.

Король Чака, отличная охотничья лошадь англо-арабских кровей, отпрыск знаменитого на весь Кейптаун жеребца, обошелся Бейту в триста гиней.

Зуга покачал головой и с любовью взглянул на своего коня.

– Не надо. Не буду я состязаться.

Все шутливо завопили, протестуя.

– Побойтесь Бога, Баллантайн, вы нас подводите!

– Эта чертовка заявит, что вы перетрусили!

– Жена будет вне себя от радости – мой брак этого не выдержит!

Зуга поднял руки, призывая к тишине.

– Прошу прощения, джентльмены! Все это женские глупости – можете так ей и передать.

– Значит, вы не примете вызов?

– Конечно, нет! – Зуга улыбался, но в голосе звучало раздражение. – У меня есть дела поважнее.

– Вы правы, разумеется, – пискнул Родс, заставив всех почтительно замолчать. – Эта золотистая бестия – сущий дьявол с крыльями, а леди сидит в седле как влитая – все видели.

Шрам на щеке Зуги порозовел, глаза внезапно блеснули, хотя он по-прежнему улыбался.

– Ничего не скажешь, на равнине этот холеный красавчик хорош, но на дистанции, которую я выберу, он с трудом доползет до финиша – о победе и говорить нечего.

– Значит, вы согласны? – снова зашумели все.

– Нет, джентльмены. Это мое последнее слово.

Пикеринг, Родс и Зуга еще долго сидели втроем после того, как остальные разошлись. Солнце село, оранжевое пламя костра освещало лица. Первая бутылка коньяка опустела, и Пикеринг открыл вторую.

– Итак, майор, вы готовы продать, – говорил Родс, глядя в свою кружку. – Невольно приходит в голову вопрос, маленький такой вопросик: почему?

Зуга промолчал. Родс посмотрел на него.

– Почему, майор? – повторил он. – С чего вы вдруг решили продавать?

Заранее подготовленная ложь застряла в горле. Зуга молча встретил пристальный взгляд Родса.

– В моей жизни очень мало людей, заслуживающих доверия, – прервал молчание Родс, невольно глянув на Пикеринга. – Вы, майор, – один из них.

Он взял бутылку и плеснул немного золотистой жидкости в кружку Зуги.

– Однажды вам предложили нелегальных алмазов на сто тысяч фунтов – и вы нашли в себе силы отказаться от них. – Родс говорил так тихо, что Зуге пришлось наклониться поближе. – Вчера ваш сын поднял первую глыбу синего мрамора из Чертовых шахт – тем не менее вы не сумели соврать.

– Так вы знали! – прошептал Зуга.

Родс со вздохом кивнул.

– Если бы у меня было больше людей, похожих на вас! – Он покачал косматой головой и продолжил резким деловым тоном: – Когда-то я предложил вам за Чертовы шахты пять тысяч фунтов. Сейчас я предлагаю столько же… – Родс поднял мясистую руку, предупреждая возражения. – Погодите, майор! Выслушайте до конца, прежде чем благодарить. Птица в придачу к участкам.

– Что? – Зуга не сразу понял, что Родс имел в виду.

– Каменная птица, статуя. Я покупаю ее вместе с участками.

– Черт побери! – Зуга вскочил.

– Погодите отказываться! – произнес Родс.

Зуга сел обратно на бревно.

– Вы примете участие в скачках.

Баллантайн непонимающе покачал головой.

– Примите вызов миссис Сент-Джон, на ее условиях. В случае выигрыша вы оставите при себе шахты, статую и мои пять тысяч фунтов.

Молчание затянулось. Наконец Зуга заговорил внезапно охрипшим голосом:

– А если я проиграю?

– Вы же сами сказали, что это практически невозможно, – напомнил Родс.

– А если я проиграю? – настойчиво повторил Зуга.

– Тогда вы уедете отсюда так же, как приехали, – с пустыми руками.

Зуга оглянулся на едва заметную в темноте лошадь. Он назвал ее Том, в честь друга, старого охотника, который впервые рассказал ему о пути к далеким землям на севере. Том Харкнесс умер много лет назад. Эта лошадь была частью мечты о путешествии на север. Зуга собирался поехать на ней в Замбезию и отбирал тщательнее, чем выбирают жену, – и в списке достоинств коня красота стояла на последнем месте. В жилах Тома смешалась кровь многих пород: широкие ноздри и могучая грудная клетка давали ему выносливость арабского скакуна; от лошадки басуто достались крепкие ноги; от дикого мустанга – умный взгляд и вытянутая форма головы; от английского гунтера – сила и мужество. Длинная густая шерсть защищала от ночного холода и полуденного зноя, от камешков, вылетающих из-под копыт убегающей в панике дичи, и от острых колючек. Выглядел Том невзрачно, если не сказать уродливо: неприметный конек мышастой масти, с вытянутой мордой и длинноватыми ушами. Бегал он неуклюже – длины ногам недоставало, – зато мог скакать весь день, даже по труднопроходимой местности.

Том доказал, что умный блеск в его глазах не иллюзия. Конь быстро научился останавливаться, когда поводья брошены ему на шею, что позволяло всаднику держать ружье обеими руками, и, несмотря на треск выстрелов над головой, стоял как вкопанный – лишь ушами недовольно подрагивал. На открытом вельде, где Зуга продолжил обучение скакуна, Том ловко преодолевал каменистые склоны холмов и не боялся колючего кустарника, от которого его защищала толстая шкура. Том научился охотиться и, похоже, испытывал от погони не меньшее наслаждение, чем пони – от игры в поло. Он инстинктивно понимал, как подстерегать добычу, держась между ней и Зугой, и никогда не двигался прямо на дичь, постоянно меняя направление. Стада газелей позволяли лошади без седока подойти на расстояние выстрела – конь прикрывал хозяина своим телом. Свежую тушу Том спокойно нес на спине – запах крови его ничуть не тревожил.

А еще он был неисправимым воришкой. Грядки с овощами – владения Джордана – пришлось огородить колючей проволокой, на которой постоянно оставались клочья серой шерсти: Том выдергивал морковку с грядки, аккуратно зажав ботву зубами, а потом постукивал лакомством по передним копытам, отряхивая с него землю. Он научился открывать окно на кухне и добираться до свежеиспеченных буханок хлеба, остывающих на мраморной столешнице. Однажды Ян Черут забыл закрыть дверь в кладовку на задвижку, и Том слопал полмешка сахара по двадцать шиллингов за фунт!

Тем не менее Зуга, не отличавшийся сентиментальностью по отношению к животным, полюбил своего коня: Том ходил за ним по пятам, как собака, и часами стоял на месте, когда приказано.

Зуга перевел взгляд с лошади на молодого человека у костра.

– Хорошо, – бесстрастно сказал он. – Нам нужны дополнительные свидетели?

– По-моему, нет, – ответил Родс. – Как вы считаете, майор?

– Услышав сигнальный выстрел, участник должен выехать к первому флажку… – Голос Невила Пикеринга, главного распорядителя скачек, доносился через рупор до огромной толпы, собравшейся в воскресенье на сухой равнине у подножия холмов Магерсфонтейн. – Возле первого красного флажка участник должен выстрелить по стационарным мишеням. Поразив все четыре цели, участник имеет право обогнуть второй желтый флажок и вернуться к финишу. – Пикеринг показал на два украшенных яркими флажками шеста. – Тот, кто первым проедет между шестами, будет объявлен победителем. – Он перевел дух и продолжил: – Вопросы есть?

– Объясните, пожалуйста, правила, мистер Пикеринг, – попросила Луиза.

На спине огромного жеребца она казалась ребенком. Присутствие множества людей нервировало Метеора, он грыз удила, на мускулистых плечах выступили темные пятна пота. Луиза заставляла его ходить по кругу и успокаивающе похлопывала по шее.

– Больше правил нет, мэм, – ответил Пикеринг достаточно громко, чтобы услышали в задних рядах толпы.

– Совсем никаких? А как же столкновения и нечестные приемы?

– Любые приемы разрешены, – сказал Пикеринг. – Правда, если один из вас намеренно застрелит соперника, то виновному может быть предъявлено уголовное обвинение, но дисквалифицирован он не будет.

На бледном лице Луизы проступали веснушки. Шляпу она не надела, и толстая черная коса свешивалась ей на грудь. Луиза повернулась к фаэтону, стоявшему позади зрителей. Мунго Сент-Джон улыбнулся жене поверх голов и слегка пожал плечами.

– Прекрасно, – сказала Луиза Пикерингу. – А приз? Мы не договорились о призе!

– Майор Баллантайн! – крикнул Пикеринг. – Вы разметили дистанцию, вам и приз назначать.

И тут произошло нечто странное. Впервые за время их знакомства Зуга понял, что уверенности у миссис Сент-Джон поубавилось. Кажется, больше никто этого не заметил – возможно, Зуга стал излишне чувствителен ко всем оттенкам интонации и мимики Луизы. Что-то темное шевельнулось в синей глубине ее глаз, точно тень акулы под поверхностью воды; женщина слегка закусила губу и украдкой бросила взгляд на Мунго.

Нет, Зуге не померещилось. Мунго Сент-Джон не ответил Луизе обычным снисходительным взглядом – он смотрел на Зугу, и под внешним спокойствием чувствовалась неловкость, точно водоворот в момент начинающегося отлива.

Зуга повысил голос:

– Во-первых, проигравший за свой счет опубликует на первой странице «Эдвертайзера» признание поражения, сформулированное победителем.

– С удовольствием сочиню его текст. – К Луизе вернулась привычная самоуверенность. – Что еще, майор?

– Проигравший заплатит благотворительному обществу, выбранному победителем… – Зуга сделал паузу. Мунго и Луиза внешне хладнокровно слушали. – Один шиллинг!

– Договорились!

В смехе Луизы прозвучала какая-то дребезжащая нотка – возможно, облегчение. Выражение лица Мунго Сент-Джона не изменилось, лишь плечи расслабились.

– Миссис Сент-Джон, приготовьтесь к старту, – крикнул Пикеринг в рупор. – Будьте добры, заставьте лошадь вас слушаться!

– Он абсолютно послушен, сэр! – ответила Луиза. Метеор опустил голову и взбрыкнул задними ногами в сторону зрителей.

– Дамочка, если он вас так слушается, то моя теща – просто образец послушания! – завопил какой-то остряк. Раздался взрыв хохота.

– На счет три начинаем! – торжественно провозгласил Пикеринг. – Раз…

Метеор попятился на зрителей и снова взбрыкнул – толпа бросилась врассыпную.

– Два…

Высоко вскидывая ноги, жеребец закружил на месте – его нос почти касался сапожка Луизы в замысловатом серебряном стремени.

– Три!

Луиза подняла левую руку – Метеор плавно повернулся к линии старта и величественно зашагал вперед. Звук выстрела отправил жеребца в головокружительный галоп – маленькая фигурка в седле казалась уязвимой и беспомощной, как ребенок.

На прииске не было ни одной лошади, способной развить такую невероятную скорость – Метеор уходил вперед, хотя и не так быстро, как хотелось зрителям. Несмотря на неуклюжий аллюр, Том двигался поразительно резво и, кроме того, не следовал по пятам за Метеором.

– Она решила идти в обход, Томас, – с удовлетворением заметил Зуга, и Том насторожил уши, прислушиваясь. – Они не собираются рисковать, переходя через реку. Мы так и думали, верно?

Прямо по курсу Зуги река изгибалась ленивыми петлями, делая крутые повороты и возвращаясь обратно, точно умирающий питон. Зуга поставил красный флажок так, чтобы кратчайший путь дважды пересекал реку: подобно большинству рек в южной части Африки, обрывистые берега отвесно спускались на десять футов вниз, к пересохшему руслу, покрытому песком и редкими лужами. Любая попытка пересечь реку грозила лошади переломом ног, а всаднику – переломом шеи. Чтобы избежать этого, нужно сделать большой крюк, оставляя позади извивы реки – почти вдвое увеличив расстояние до первого флажка.

Метеор умчался далеко вправо – время от времени между кустами появлялись бледные облачка пыли, взбитой копытами.

– Приехали, – сказал Зуга.

Том очутился на самом краю пропасти.

Зуга отпустил поводья, и конь, почти не замедляя хода, уселся на толстые ляжки, выставил перед собой передние ноги и заскользил вниз. Всадник и лошадь неуклюже свалились на песчаное дно реки. Том быстро встал и ринулся вверх, поднявшись на половину высоты, прежде чем сухая глина осыпалась под копытами. Том съехал вниз, упираясь копытами, могучие мускулы дрожали от напряжения.

Сделав круг по белому песку высохшего русла, Зуга снова направил коня на отвесный берег – на этот раз Том решительно проскакал по склону прежде, чем глина успела осыпаться, и они вылетели наверх.

Через четверть мили, на следующей переправе, Том понял, что нужно делать, и они почти без задержки скатились вниз и выскочили наверх. Из-под копыт коня взвилась большая дрофа с черным брюшком. От ее пронзительного крика другая лошадь ударилась бы в панику, но Том всего лишь презрительно покосился на птицу, подобрался и заскользил вниз в облаке пыли и гальки. Это была последняя переправа: выбравшись наверх, Зуга увидел красный флажок в двухстах шагах впереди.

Он посмотрел направо.

– Молодчина, Том! – похвалил Зуга. – Оторвался на целую милю.

Вдалеке соловая лошадь как раз огибала последний изгиб реки. Луиза прижалась к шее жеребца, гоня его безумным галопом по пересеченной местности.

– Если она так ездит ради какого-то шиллинга… – Не договорив, Зуга сосредоточился на езде: миля – не такая уж большая фора, а ставка очень велика. Исполнение мечты и богатство – нет, сама жизнь – поставлены на кон.

– Давай, Томас, давай! – мрачно прошептал Зуга в длинные лохматые уши. Том молотил землю копытами, идя неуклюжим аллюром.

Зуга не оглядывался, зная, что их нагоняют, причем очень быстро. Он вытащил карабин из чехла и проверил, заряжен ли.

Мишенью служили суповые тарелки из белого фарфора, установленные на расстоянии в двести ярдов, – немаленькое расстояние после такого бешеного галопа. Распорядители махали шляпами, показывая дорогу к линии огня:

– Сюда, майор!

Перед низкой загородкой из колючих веток, отмечавшей линию огня, Зуга бросил поводья, и Том застыл на месте. Вскинув ружье, Зуга выстрелил, едва приклад коснулся плеча – одно из далеких белых пятен исчезло, взорвавшись осколками. Он перезарядил карабин и торопливо оглянулся: в полумиле жеребец оглушительно барабанил копытами по земле.

Зуга выстрелил, но Том, измотанный дикой скачкой, тяжело дышал, бока ходили ходуном.

– Черт побери!

В данных обстоятельствах спешить не следовало. Зуга не удержал патрон, и сверкающий медный цилиндрик выскользнул из пальцев, ударил по ноге и зарылся в песок. Вогнав новый патрон в патронник, Зуга медленно вдохнул и примерился к движениям Тома.

Карабин ударил в плечо, едкий пороховой дым окутал лицо – вторая мишень разлетелась вдребезги.

– Два попадания, майор! – закричал распорядитель. Грянул еще один выстрел. – Три попадания, осталась одна мишень!

Рядом с Зугой золотистый жеребец на полном скаку остановился, осев на задние ноги. Луиза одним прыжком выскочила из седла: вихрем взметнулись вышитые бусами юбки из оленьей кожи, мелькнула гладкая икра над сапожком и ямочка под округлым коленом. Несмотря на драматизм момента, видение женской ножки отвлекло Зугу – он чертыхнулся, промазав по мишени.

Луиза стреляла из последней модели легендарного «винчестера», многозарядного карабина образца семьдесят третьего года, в котором первоначальную ствольную коробку из полированной латуни заменили вороненой сталью. Современные патроны центрального воспламенения позволяли использовать тяжелые свинцовые пули без ущерба для силы и точности выстрела.

Перекинув поводья через левое плечо, Луиза приготовилась стрелять стоя, наклонившись вперед, чтобы компенсировать отдачу. Она стреляла по-американски, вскидывая карабин к плечу и одновременно нажимая на спусковой крючок, не выдерживая паузу на выверку прицела и не давая стволу времени сдвинуться.

– Миссис Сент-Джон, одно попадание! – крикнул распорядитель.

Треск выстрела испугал Метеора. Жеребец поднялся на дыбы и попятился, дернув поводья, переброшенные через плечо Луизы. От рывка она упала – второй выстрел ушел в небо, «винчестер» вылетел из ее руки, длинные юбки опутали ноги.

Копыто Метеора, острое, как топор дровосека, проехало по шее Луизы, чуть ниже основания толстой косы – на коже осталось красное пятно, однако ссадины не было.

У Зуги кровь застыла в жилах. Он развернул Тома, чтобы отогнать жеребца.

На несколько ужасных секунд лежащая на земле Луиза исчезла в облаке пыли, поднятом копытами лошадей. Зуга хотел крикнуть, чтобы она отпустила поводья, но горло перехватило. Луиза внезапно поднялась на колени, лицом к Метеору, упрямо цепляясь за повод обеими руками. Жеребец снова вздыбился, и Луиза использовала его рывок, чтобы встать на ноги – покрытая пылью и растрепанная, но все-таки живая и очень сердитая.

– Спокойно! – крикнула она. – Успокойся, говорю!

Ее слова прозвучали, как удар хлыста. У Зуги камень с души свалился, тем не менее, поворачивая Тома обратно к линии огня для последнего выстрела, он не удержался от шпильки:

– Мадам, вы бы сначала выдрессировали животное.

– Идите к черту, майор Баллантайн! – ответила она тем же тоном, каким осадила жеребца. Бранные слова, слетевшие с ее губ, почему-то не шокировали, а странно возбуждали.

Зуга дал Тому несколько секунд, чтобы прийти в себя и восстановить дыхание, затем вскинул ружье, поймал в прицел отдаленное белое пятнышко и нажал на спусковой крючок.

– Четыре попадания, майор! Можете ехать дальше! – крикнул распорядитель.

Луиза подтащила Метеора к деревцу дикой сливы с низко расположенными крепкими ветвями. Она ловко привязала поводья к ветке и помчалась обратно, приподняв юбки почти до колена. Распорядители во все глаза пялились на ее голени в обтягивающих сапожках.

Миссис Сент-Джон подхватила с земли «винчестер» и бросилась к линии огня, на ходу перезаряжая карабин. На лбу Луизы виднелись мелкие капельки пота. Происшествие явно потрясло ее: вскинув карабин к плечу, она задержала выстрел, и тяжелый ствол дрогнул. Луиза опустила ружье, плечи у нее тряслись. Сделав два глубоких вдоха, она вскинула «винчестер» и нажала на спусковой крючок.

– Попадание! – закричал распорядитель.

Луиза решительно закусила дрожащую губу и опять выстрелила.

Зуга вложил ружье в чехол и галантно приложил руку к пробковому шлему.

– Мадам, желаю вам удачно отстреляться! – Он повернул Тома прочь от линии огня.

Подъехав к сливовому дереву, Зуга наклонился к ветке. Луиза привязала Метеора бегущим простым узлом, который легко развязывается, если дернуть за свободный конец.

Зуга отвязал жеребца и хлопнул его ладонью по морде:

– Иди, – сказал он, – проваливай отсюда!

Метеор дернул головой и, обнаружив, что свободен, пустился вскачь.

Добравшись до следующего низкого холмика, Зуга посмотрел назад: жеребец пасся, не сводя настороженного взгляда с бегущей фигуры в юбке. Луиза приблизилась на расстояние вытянутой руки, однако конь тряхнул головой и зарысил к другому кустику, оставив спотыкающуюся хозяйку позади.

– Давай, Том!

Зуга отвернулся, стараясь не обращать внимания на укоры совести. Никаких правил не было, любая уловка годилась, но на душе все равно кошки скребли – пока он не напомнил себе о ставках: Луиза поставила шиллинг, а он – все, что у него есть. Зуга пустил коня галопом в полную силу.

Проехав милю, он посмотрел назад: Метеор поднялся на пригорок. Жеребец летел, словно не касаясь копытами земли, будто его нес на себе ковер поднятой пыли.

– Скорей! Том, вперед! – Зуга сорвал с головы шляпу и хлопнул коня по шее, заставляя бежать во всю мочь.

Через полмили спина Тома покрылись потом, с губ срывались клочья пены, падая на сапоги Зуги. Желтый флажок призывно маячил на горизонте.

– Еще немного! – попросил коня Зуга. – Мы должны первыми добраться до флажка!

Оглянувшись, он глазам своим не поверил: Метеор был совсем рядом!

С каждым прыжком жеребец размеренно наклонял голову, точно молот бил по наковальне; шея и плечи скакуна почернели от пота. Луиза безжалостно подгоняла лошадь, ритмично двигаясь всем телом в такт галопу. Ее волосы растрепались, глаза горели синим огнем. Поравнявшись с Зугой, она выпрямилась в седле, задрала подбородок и холодно посмотрела на соперника – будто королева, бросившая взгляд на попрошайку, бегущего за ее каретой.

Зуга поднял руку, признавая достижение Луизы: чтобы догнать Тома, ей пришлось лететь сломя голову. Невозмутимое выражение ее лица обмануло Зугу – мгновения хватило, чтобы Метеор оказался рядом с Томом.

Зуга не ожидал от выставочной лошади грязного трюка поло-пони и не заметил, какую команду подала Луиза: скорее всего тычок ногой в противоположный бок жеребца. Блестящее от пота громадное плечо Метеора врезалось в нижние ребра Тома с такой силой, что вышибло из него дух. Том отлетел в сторону, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Измотанный и застигнутый врасплох, он не мог противостоять жестокому удару: изогнувшись, конь упал на колени и ткнулся носом в землю. Зугу бросило на шею лошади; одна нога вылетела из стремени. Он изо всех сил старался сохранить равновесие, чувствуя, как съезжает упряжь из-за неровного распределения веса. Том попытался встать – и Зуга вылетел из седла.

Баллантайн приземлился на плечи, ударившись затылком. В глазах потемнело – похоже, он упал головой на камень. Придя в себя, Зуга обнаружил, что стоит, пьяно пошатываясь, и моргает вслед Метеору, во всю прыть летящему к последнему флажку. Майор помог Тому подняться, быстро проверил, нет ли сломанных костей или растянутых связок, и вскочил в седло.

– Еще не все потеряно, – сказал он коню. – Остались колючки.

Далеко впереди Метеор огибал желтый флажок. Оттуда Луиза могла выбрать любую дорогу, чтобы вернуться к финишу, но на пути были колючие кусты.

Том задыхался, его грудь ходила ходуном, с трудом втягивая воздух. Он доскакал до флажка неуклюжей, тряской рысью. Теперь перед ними расстилался плотный зеленый барьер – последнее препятствие, после которого можно лететь прямиком к финишу.

У всадника был выбор: ехать через колючки или сделать большой крюк.

– Куда она поехала? – крикнул Зуга распорядителям, огибая флажок.

– К проходу! – ответил один из них.

Справа, на расстоянии мили, если не больше, виднелось облачко пыли, поднятое несущимся во весь опор жеребцом.

Колючий кустарник редел на каменистых холмах, где под крутыми склонами образовался проход, – туда-то и скакал Метеор.

Мрачный Зуга направил Тома прямо в колючки. Этот путь почти на две мили короче – и дорог каждый дюйм. Тем не менее у края зарослей Зуга остановил Тома, давая ему отдышаться, а сам отвязал толстую шинель, притороченную к луке седла. Застегнулся на все пуговицы, чувствуя, как на лбу мгновенно выступил пот, и натянул кожаные перчатки с крагами.

– Поехали, – прошептал он и прижался к шее коня.

Том вломился в заросли. Загнутые красные кончики шипов с треском рвали толстый войлок, вцеплялись в плечи и полы шинели.

Кусты были вровень с головой всадника. Крепкие стволы росли далеко друг от друга, и между ними могла пройти лошадь, но переплетенные колючие ветки собирали с путников жестокую дань. Том продвигался вперед, петляя между белыми стволами, подныривал под ветки и шел ровно с такой скоростью, какая требовалась, чтобы обломить шипы. Сверху сыпались кружевные зеленые листочки. Том плотно прижал уши и прищурился. Он то и дело пофыркивал, когда колючка впивалась в лохматую толстую шкуру.

У породистой лошади кожа тонкая настолько, что просвечивают кровеносные сосуды – заросли колючки изорвали бы кожу Метеора в клочья.

Зуга почувствовал струйку крови на шее – должно быть, из задетого шипом уха. Крепче прижавшись к Тому, он позволил коню выбирать путь.

– Бедный Том, – ободряюще прошептал Зуга. – Мой храбрый Томми!

Лошадь тихонько заржала от боли, но шага не замедлила. Неторопливое продвижение сквозь колючки помогло Тому прийти в себя: дыхание выровнялось, соль на плечах засыхала белыми кристалликами.

Неожиданно заросли кончились, Том выбрался на открытую местность и перешел в неуклюжий галоп. Зуга стянул перчатки и выбросил их, сорвал шинель, и она полетела по ветру, точно огромная ворона. Привстав в стременах, Баллантайн торопливо огляделся, прикрывая глаза полями шляпы: никого, только вдалеке виднеются яркие пятнышки женских платьев и флажки на финише. Гора упала с плеч, сердце бешено заколотилось. Зуга посмотрел на холмы справа – и тогда увидел соперницу.

Жеребец обогнул дальний край колючих зарослей под холмами и сломя голову летел вниз по склону. Крошечную фигурку в седле немилосердно бросало из стороны в сторону: то на шею, то на круп коня, который прыгал туда-сюда, пытаясь сохранить равновесие.

– Все, Том, мы их сделали! Вон он, финиш, прямо у тебя под носом! – Зуга направил коня в нужную сторону. – Теперь они нас не догонят! Давай, старина, вперед!

Копыта Тома ударяли в твердую почву, выбивая веселую барабанную дробь. Пробиться сквозь заросли было непросто, но конь получил передышку и теперь мчался изо всех сил.

– Яма! – крикнул Зуга.

Том укоризненно шевельнул ушами: нору он заметил прежде хозяина и ловко обогнул ее – оттуда высунулись любопытные суслики. Земля вокруг была ископана лабиринтами ходов, тем не менее Том по-прежнему летел галопом, огибая свежевыкопанные кучки да иногда перепрыгивая через вход в нору.

Суслики мало отличались от северных сородичей – разве что темной полоской на спине да ареалом обитания. У входа в каждую норку зверьки стояли столбиком, свернув за спиной длинные хвосты, – точно зрители, наблюдающие за проносящимся мимо Томом. На мордочках застыло забавное изумленное выражение.

Зуга оглянулся: Метеор летел по равнине. Недюжинные силы жеребца явно иссякали, он выбрасывал передние ноги вперед и подтягивал блестящий от пота круп, чтобы сделать еще один прыжок. Луиза подгоняла его поводьями: ее руки ходили туда-сюда, будто у прачки, стирающей белье. Выражение лица на таком расстоянии разглядеть не удавалось.

Жеребец был далеко позади – не меньше чем в полумиле. До украшенного яркими флажками финиша оставалась всего миля. Зуга ясно видел собравшуюся там толпу – густую, как пчелы у летка улья. От фургонов бежали новые зрители.

Слышались слабые хлопки ружейных выстрелов, облачка порохового дыма взлетали над толпой – болельщики Зуги праздновали победу. Скоро он услышит их голоса и торжествующие вопли, несмотря на грохот копыт Тома.

Скачка закончилась – Баллантайн выиграл. Он вернет себе Чертовы шахты и драгоценную статую сокола, да к тому же получит пять тысяч фунтов стерлингов, на которые можно уехать отсюда и начать новую жизнь. Он сразился с богами удачи и победил! Жалеть оставалось лишь об одном – отвага жеребца и всадницы пропала зря. Осторожно, стараясь не мешать Тому идти тяжелым неуклюжим галопом, Зуга оглянулся.

Господи милостивый, Луиза все еще не смирилась с поражением! Она гнала изо всех сил, не жалея ни себя, ни лошадь. Жеребец летел так быстро, что Зуга бросил неуверенный взгляд поверх прижатых ушей Томаса, чтобы убедиться в близости финиша. Нет, даже на такой бешеной скорости у жеребца нет ни единого шанса их обогнать.

Зуга уже слышал голоса, различал отдельные лица в толпе, узнал Пикеринга, сидевшего в фургоне на месте главного распорядителя скачек. Рядом виднелась громадная фигура с копной растрепанных волос – Родса ни с кем не спутаешь. Вот и хорошо, пусть своими глазами увидит, кто победил!

Обернувшись в последний раз, Зуга заметил, как Метеор упал на передние ноги. Почудился похожий на выстрел хруст сломанной кости. Нельзя же мчаться бешеным галопом по земле, изрытой норами сусликов! Громадный конь рухнул на полном скаку, плечом вперед, изогнув шею, точно умирающий фламинго. Взметнулось облако пыли, над которым конвульсивно вскидывались копыта, а потом ноги жеребца обмякли.

Облако пыли отнесло ветром в сторону, и показалась ужасная картина: Метеор лежал на боку. Он сделал слабую попытку поднять голову и тут же уронил ее обратно.

Зуга натянул поводья, поворачивая Тома назад.

Луизу выбросило из седла: она лежала на земле, свернувшись, будто спящий ребенок, – маленькая и совсем неподвижная.

– Давай, Том, вперед! – понукал коня Зуга.

Его охватило беспредельное отчаяние. От абсолютной неподвижности и безжизненности крохотного изломанного тела бросало в дрожь.

– О Господи! – вслух сказал Зуга, проталкивая слова через забитое пылью, высохшее от жажды и перехваченное от ужаса горло. – Только не это!

Ему почудилась изящная шейка, повернутая под невероятным углом на сломанных позвонках. Или это жуткая бескровная вмятина на макушке? Огромные темные глаза смотрят невидящим взглядом и становятся бессмысленными… Нет, Господи, только не это!

На полном скаку вытащив ноги из стремян, Зуга спрыгнул с Тома и, пошатываясь, помчался туда, где лежала Луиза.

Она вдруг легко вскочила на ноги.

– Ко мне, мой хороший! – крикнула она, подбегая к Метеору. Жеребец рванулся раз, другой и встал на ноги, задрав голову. – Ах ты, умница! – засмеялась Луиза хриплым от возбуждения и дрожащим от усталости голосом.

У нее не оставалось сил, чтобы вскочить в седло одним прыжком. Сунув одну ногу в стремя, она подпрыгнула и устроилась на спине лошади. Зуга наблюдал за ней с отвисшей челюстью.

Усевшись в седло, она посмотрела на Зугу сверху вниз.

– Майор, притвориться мертвым – старый индейский трюк!

Луиза развернула Метеора к финишу.

– Посмотрим, сможете ли вы добежать до финиша на равных!

Метеор помчался к флажкам.

На мгновение Зуга остолбенел, не в состоянии поверить, что она научила жеребца так убедительно падать и лежать неподвижно. Внезапно страх за Луизу и отчаяние при виде ее мертвого или искалеченного тела превратились в ярость.

Бросившись к Тому, Зуга завопил вслед обманщице:

– Мадам, да на вас пробы ставить негде. Господи, прости!

Она обернулась и весело помахала в ответ:

– Майор, вы простофиля, но я вам это прощаю!

Метеор нес ее к финишу с такой скоростью, какая бедному Тому и не снилась.

* * *

Зуга Баллантайн был пьян в стельку. Впервые за двадцать два года, проведенные с хозяином, Ян Черут видел его в таком виде.

Майор сидел очень прямо на деревянном стуле с высокой спинкой: щеки странно побледнели, глаза горели тусклым блеском, в точности как неотшлифованные алмазы. На столе, покрытом зеленым сукном, стояла третья бутылка капского бренди. Зуга неуклюже протянул к ней руку и опрокинул. С громким бульканьем алкоголь полился из горлышка, впитываясь в ткань.

Чертыхнувшись от неожиданности, Ян Черут поставил бутылку на место.

– Черт возьми, если ты хочешь потерять Чертовы шахты, то я не возражаю, но разливать бренди не позволю!

Язык у него слегка заплетался: слуга и хозяин начали пить за час до заката.

– Что я скажу мальчикам? – пробормотал Зуга.

– Скажешь, что у них отпуск – впервые за десять лет. Мы все теперь в отпуске.

Ян Черут налил в кружку бренди и поставил ее перед Зугой. Потом плеснул себе, подумал и плеснул еще столько же.

– Старина, я ведь все потерял.

– Точно! – радостно согласился слуга. – Хотя было б чего терять.

– Я потерял участки.

– Вот и хорошо, – кивнул Ян Черут. – Десять лет эти проклятые дырки в земле вытягивали из нас душу – да еще и голодом морили!

– Я потерял птицу.

– Еще лучше! – Ян Черут отхлебнул из кружки и одобрительно причмокнул. – Пусть теперь мистеру Родсу не везет. Эта птичка его прикончит, как нас чуть не прикончила. Поскорее пошли статую Родсу и благодари Бога, что избавился от нее.

Зуга медленно опустил голову, закрыв лицо ладонями, и голос прозвучал глухо:

– Ян Черут, все кончено. Для меня дорога на север закрыта. Мечты больше нет. Все было напрасно.

Пьяная улыбка медленно сошла с лица Яна Черута, сменившись выражением глубокого сочувствия.

– Ничего не кончено. Ты молод и полон сил, у тебя два взрослых сына.

– Их мы тоже потеряем – и очень скоро.

– Тогда у тебя по-прежнему останусь я, как это было всегда.

Зуга поднял голову и посмотрел на коротышку-готтентота.

– Что нам теперь делать?

– Прикончим эту бутылочку и откроем следующую, – решительно заявил Ян Черут.

* * *

Утром они погрузили статую на повозку, заботливо подстелив солому. Зуга с помощью Джордана натянул поверх потрепанный и грязный кусок брезента.

За работой оба молчали. Закончив, Джордан прошептал так тихо, что Зуга едва расслышал:

– Папа, ее нельзя отдавать.

Зуга повернулся к сыну – и точно впервые увидел его за все эти годы.

Потрясенный, он осознал, что мальчик вырос. Должно быть, в подражание Ральфу, он отпустил усы – густая золотистая полоска подчеркивала нежную линию губ: Джордан не только повзрослел, но и определенно похорошел.

– Неужели ее нельзя оставить? – спросил он с ноткой отчаяния в голосе.

Зуга молча уставился на сына: сколько же ему исполнилось? Двадцатый год пошел, а ведь еще вчера был мальчишкой, малышом Джорди. Все изменилось.

Отвернувшись, Зуга положил руку на завернутую в брезент статую.

– Нет, Джордан. Я проиграл пари, отдать долг – дело чести.

– Но мама… – Под суровым взглядом отца Джордан умолк.

– Что мама? – резко спросил Зуга.

Джордан отвел глаза, шелковистые щеки залила краска.

– Ничего, – поспешно ответил он и пошел к переднему мулу. – Я отвезу статую мистеру Родсу.

Зуга торопливо кивнул: слава Богу, самому не придется исполнять эту прискорбную обязанность!

– Спроси у мистера Родса, когда он подпишет бумаги на передачу Чертовых шахт.

Зуга прощальным жестом прикоснулся к статуе, поднялся по ступенькам и не оглядываясь вошел в дом.

Джордан повел упряжку мулов по изрытой колеями дороге. С непокрытой головой, высокий и худощавый, он двигался с какой-то особенной грацией, легко ступая по мягкой красной пыли. Подняв подбородок, юноша смотрел прямо перед собой задумчивым, все замечающим взглядом поэта.

Встречные, особенно женщины, смотрели ему вслед, и их лица смягчались, но Джордан шагал так, будто вокруг никого не было. Он безмолвно твердил обращение к богине: «Зачем ты убежала? Здесь тебе было бы лучше…» Джордан столько раз повторял эти слова, что они стали частью его самого. «Может быть, ты вернешься к нам, Великая богиня?»

Она уходила – и Джордан думал, что не выдержит боли расставания. Статуя, богиня и мать в его воображении слились в единое целое, став последней ниточкой, связывавшей с матерью: Алетта превратилась в Великую богиню.

Джордан был в отчаянии и горевал так, точно потерял самого близкого человека. Добравшись до лагеря Родса, юноша остановился, охваченный буйными фантазиями: взять богиню, убежать с ней куда-нибудь в дикое место и спрятать статую в отдаленной пещере. Сердце бешено заколотилось. Нет, лучше отвезти богиню обратно в древний разрушенный город на далеком севере, откуда она пришла, откуда ее похитил отец, – туда, где она будет в безопасности.

Потом возбуждение спало, сердце сжалось от отчаяния: все это детские мечты, а ведь он уже не ребенок!

Потянув за поводья, Джордан повернул переднего мула к проходу сквозь изгородь. Родс, без шляпы, в одной рубашке, стоял у бунгало, негромко выговаривая что-то одному из приказчиков Главной алмазной компании.

Увидев Джордана, Родс сухо кивнул работнику и отвернулся от него.

– Джордан, ты привез сокола? – сдержанно спросил Родс, словно почувствовав настроение юноши.

Тот кивнул.

– Возьмите четверку лучших людей, – приказал Родс ожидавшему в сторонке приказчику. – Разгрузите повозку, да поосторожнее: это ценное произведение искусства.

Родс внимательно наблюдал, как рабочие развязывали веревки. И все же, когда Джордан заговорил, он склонил к нему большую курчавую голову.

– Если нам суждено потерять статую, то я рад, что она уходит к вам, мистер Родс.

– Птица чем-то дорога тебе, Джордан?

– Это самое дорогое, что у меня есть! – выпалил юноша и тут же спохватился: вот так глупость ляпнул! Мистер Родс наверняка подумает, что у него не все дома. – Я хотел сказать, что статуя появилась в нашей семье еще до моего рождения. Не представляю, как буду жить без нее. Даже думать об этом не хочется.

– Джордан, тебе вовсе не обязательно расставаться с ней.

Юноша посмотрел на Родса, не в состоянии произнести вопрос вслух.

– Ты можешь пойти за ней.

– Ах, не дразните меня, мистер Родс!

– Ты умен и усерден, изучил стенографию и прекрасно владеешь пером. Мне нужен секретарь – человек, который знает алмазы и любит их не меньше меня; человек, с которым мне легко общаться, которого я хорошо знаю и люблю. В общем, тот, кому можно доверять.

Джордана захлестнула волна невыразимого счастья – пронзительного, яркого и настолько острого, что ничего подобного он в жизни не испытывал. Онемевший юноша прирос к месту, глядя в бледно-голубые прекрасные глаза человека, перед которым столько лет преклонялся.

– Джордан, я предлагаю тебе место. Хочешь на меня работать?

– Да, мистер Родс, – тихо ответил юноша. – Больше всего на свете!

– Прекрасно, тогда вот тебе первое задание: найди местечко, куда поставить статую.

Белый приказчик откинул в сторону закрывавший птицу брезент, и полотнище перевесилось через край повозки.

– Полегче там! – крикнул он чернокожим рабочим. – Привяжите веревку. Не уроните! Смотри, что делаешь, чтоб тебя!

Рабочих было слишком много, они явно мешали друг другу. Головокружительная радость Джордана омрачилась тревогой за птицу. Он собрался подойти поближе и лично проследить за разгрузкой, но в этот момент застучали копыта – приехал Невил Пикеринг верхом на породистой гнедой кобыле. Натянув поводья, он заставил лошадь перейти на шаг. При виде Джордана на лице Пикеринга промелькнула тень. Шестым чувством юноша мгновенно понял, что его присутствие пришлось не по душе.

Облачко сбежало с лица Пикеринга так же быстро, как и появилось, сменившись очаровательной теплой улыбкой. Он посмотрел на статую.

– Что это у нас здесь? – весело спросил Пикеринг с беззаботным видом. Выглядел он, как всегда, элегантно: накидка из тонкого шелковистого сукна подчеркивала ширину плеч, а тисненый кожаный пояс – узость талии; начищенные до блеска полусапожки выставляли напоказ длинные стройные ноги. Сдвинутая набок широкополая шляпа прикрывала глаз.

– А, птичка! – Пикеринг посмотрел на Родса. – Поздравляю!

День стоял жаркий и безветренный, но скоро погода изменится. С юга налетит ветер, и жара спадет, а до тех пор неподвижность воздуха нарушали только внезапные пыльные вихри: маленькие, но яростные, они возникали из ниоткуда, подхватывали пыль, сухую траву и опавшие листья, поднимая их на сто с лишним футов, и неслись по непредсказуемой траектории, столь же внезапно исчезая, уходя в никуда.

Один из таких вихрей поднялся на открытой местности за молочайной изгородью, сорвав плотное облако красной пыли с дороги, и налетел на лагерь Родса. Сердце Джордана сжалось от ледяного холода суеверного ужаса.

«Канюк! – безмолвно воскликнул юноша. – Великий канюк!»

Джордан понял, что на самом деле вихрь показывал присутствие богини – ведь она столько раз приходила на зов! Весь двор заполнили крутящиеся пыльные смерчи, в лицо ударил жестокий порыв ветра. Джордан прищурился: мягкие блестящие кудри лезли в глаза, рубашка прилипла к телу.

Широкополая шляпа слетела с головы Пикеринга, полы куртки захлопали по спине. Он поднял руку, защищая лицо от песка и острых веточек.

Потрепанный кусок брезента, наполненный ветром, раздулся и резко хлопнул, точно парус, перекинутый через фордевинд. Грубая ткань хлестнула кобылу по морде. Животное в панике заржало и вздыбилось так высоко, что чуть не опрокинулось на спину. Сквозь пелену красной пыли Джордан метнулся к лошади, пытаясь схватить ее за уздечку, но опоздал на какое-то мгновение.

Пикеринг поднял руку, защищая лицо, и вздыбившаяся лошадь застала его врасплох: потеряв равновесие, он вылетел из седла, ударившись о твердую землю затылком и плечом. Свист ветра, резкий выдох Пикеринга и тяжелый шлепок упавшего тела заглушили легкий щелчок сломанной кости. Кобыла коснулась земли и рванула с места в галоп, направляясь к проходу через изгородь. Нога Пикеринга застряла в стальном стремени – лошадь потащила всадника за собой. Поворачивая к проходу, она бросила Пикеринга в изгородь, и белые колючки длиной в палец, точно иголки, воткнулись в тело.

Наконец кобыла вырвалась на открытую местность: обмякшее тело с раскинутыми руками волочилось по каменистому грунту, проезжая по кустикам, через которые перепрыгивала лошадь. Сначала Пикеринг волочился на спине, потом лодыжку перекрутило в стремени, и он перевернулся лицом вниз: жесткая почва сдирала кожу со щек и лба.

Джордан непроизвольно бросился вслед, всхлипывая от ужаса.

– Стой, красавица! Успокойся! – кричал он кобыле.

Испугавшись ветра и удара брезентом по морде, лошадь совсем ошалела, чувствуя непривычный груз, тащившийся позади. Она добралась до отвалов пустой породы и снова повернула – слава Богу, на этот раз кожаный ремень на стремени с треском разорвался. Освободившись от груза, кобыла галопом помчалась по тропинке между отвалами.

Джордан упал на колени рядом с неподвижным телом изувеченного Пикеринга; тот лежал, уткнувшись лицом в пыль, дорогая накидка изорвалась, сапожки стерлись.

Осторожно, поддерживая голову ладонями, Джордан перевернул пострадавшего на спину, чтобы он мог дышать. Лицо Пикеринга превратилось в кровавое месиво из запекшейся крови и пыли, со щеки свисал лоскут кожи, но глаза были широко раскрыты. Несмотря на полностью обмякшее тело, Пикеринг был в сознании. Он посмотрел на Джордана и шевельнул губами.

– Джорди, я ничего не чувствую, совсем ничего. Все онемело – руки, ноги, абсолютно все.

На растянутом одеяле его отнесли в лагерь и бережно уложили на узкую железную койку в спальне рядом с комнатой Родса.

Через час приехал доктор Джеймсон. Увидев, что Джордан промыл и перевязал раны, он одобрительно кивнул:

– Хорошо. Кто тебя научил? – Доктор не стал дожидаться ответа. – Пойдем, мне нужна твоя помощь.

Он передал Джордану саквояж, снял сюртук и закатал рукава рубашки.

– Выйдите, – велел доктор Родсу. – Не мешайте нам.

Осмотр занял всего несколько минут: пострадавший оказался полностью парализован ниже шеи. Доктор посмотрел на Джордана и, убедившись, что находится вне поля зрения Пикеринга, покачал головой.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Мне нужно поговорить с мистером Родсом.

– Джорди, – с трудом прошептал Пикеринг, как только Джеймсон вышел. Юноша нагнулся поближе. – Шея, у меня сломана шея.

– Нет.

– Молчи. Слушай. – Пикеринг нахмурился, недовольный тем, что его прервали. – Пожалуй, я всегда знал, что это будешь именно ты – так или иначе. – Он осекся, на лбу выступил пот. Пикеринг снова приложил огромные усилия и продолжил: – Я думал, что ненавижу тебя. Теперь уже нет. Не осталось времени для ненависти.

Больше он не сказал ни слова – ни ночью, ни на следующий день. На закате, когда жара в крошечной комнатке с железными стенами немного спала, Пикеринг открыл глаза. Он ужасно исхудал: тонкие кости лба и скул просвечивали сквозь прозрачную кожу, глаза почернели и запали.

Родс наклонился над ним, приложив ухо к сухим побелевшим губам. Шепот был едва слышен – легкий, как шорох опавшего листочка. Джордан не уловил слов, но Родс зажмурился, словно от невыносимой боли.

– Да, – прошептал он почти так же тихо, как умирающий. – Да, Пиклинг, я знаю.

Родс открыл глаза – в них блестели слезы. Его лицо пошло багровыми пятнами.

– Джордан, он умер, – всхлипнул Родс и прижал руку к груди, точно пытаясь удержать разрывающееся сердце.

Нарочито медленно он наклонился и поцеловал разбитые мертвые губы.

Зуга подумал, что голос почудился ему во сне – нежный, тихий и в то же время дрожащий, полный мольбы. Зуга проснулся, но голос все еще звучал; вдобавок в окно у изголовья осторожно постучали.

– Иду, – так же тихо ответил Зуга, не спрашивая, кто это, – и так ясно.

Он торопливо оделся в полной темноте, инстинктивно чувствуя, что нельзя зажигать свечу, взял сапоги и вышел на веранду.

Зуга бросил взгляд на луну – уже за полночь – и повернулся к темной сгорбленной фигуре, прижавшейся к стене.

– Вы одна? – испуганным шепотом спросил он.

– Да. – В голосе явственно звучали боль и отчаяние.

– Вам не следовало приходить – тем более одной, миссис Сент-Джон.

– Мне некуда больше идти.

– Где Мунго? Где ваш муж?

– Он попал в беду, с ним произошло ужасное несчастье.

– Где он?

– Я оставила его за перекрестком дороги, ведущей к Кейптауну. – Она осеклась и шумно выдохнула: – Он ранен, очень серьезно ранен!

Луиза повысила голос – того и гляди разбудит весь дом. Зуга взял ее за руку, чтобы успокоить, и женщина мгновенно прижалась к нему. Ошарашенный прикосновением, Зуга не посмел отстраниться.

– Я боюсь, Зуга! Боюсь, что он умрет! – Она впервые назвала его по имени.

– Что стряслось?

– О Господи! – Луиза разрыдалась, прижимаясь к нему, и Зуга понял, что дело плохо.

Обняв Луизу за талию, он повел ее на кухню, усадил на жесткий деревянный стул и зажег свечу. Увидев лицо женщины, Зуга остолбенел: бледная, дрожащая, волосы растрепаны, на щеке грязь, глаза покраснели и налились кровью.

Он налил в чашку густого, как сироп, кофе и плеснул туда бренди.

– Выпейте!

Луиза поперхнулась крепкой черной жижей, но отчасти пришла в себя.

– Я не хотела пускать его, пыталась остановить. Мне это осточертело! Я сказала ему, что с меня хватит, надоело врать и притворяться. Постоянный позор, жизнь в бегах…

– Ничего не понимаю! – резко заявил Зуга.

Луиза глубоко вздохнула.

– Сегодня вечером Мунго должен был встретиться с одним человеком, который обещал принести алмазы – на сто тысяч фунтов. Мунго заплатил бы за них всего две тысячи.

Лицо Зуги окаменело. Он уселся напротив Луизы и посмотрел ей в глаза. Выражение его лица испугало женщину.

– Господи, Зуга! Я знаю! Думаете, мне это нравилось? Я слишком долго мирилась с обманом, но Мунго пообещал, что это в последний раз!

– Продолжайте! – велел Зуга.

– У Мунго не было двух тысяч. Мы остались без гроша, с несколькими фунтами в кармане.

Зуга не выдержал:

– А как же кредит на полмиллиона фунтов стерлингов?

– Подделка, – тихо ответила она.

– И что случилось?

– У Мунго не было денег заплатить за алмазы, и я знала, что он собирается сделать. Клянусь, я пыталась остановить его!

– Верю.

– Он договорился о встрече сегодня вечером, возле дороги на Кейптаун.

– Вы знаете имя человека, с которым должен был встретиться Мунго?

– Кажется, да. – Она провела рукой по лицу. – Он цветной, гриква, Генри… нет, Хендрик… как же его?

– Хендрик Наайман?

– Да, точно, Наайман.

– Это ловушка для нелегальных скупщиков алмазов.

– Ловушка полиции?

– Да.

– О Господи, все еще хуже, чем я думала!

– Что произошло? – спросил Зуга.

– Мунго оставил меня на перекрестке и поехал на встречу один. Сказал, что ему потребуется защита, и взял пистолет. Он поехал на моей лошади, на Метеоре. Потом я услышала выстрелы. – Луиза отхлебнула кофе и закашлялась от горького вкуса. – Он вернулся. Его ранили, и Метеора тоже. Они не в состоянии ехать дальше. Зуга, они оба серьезно пострадали! Я спрятала их у дороги и помчалась к вам.

– Мунго убил его? – резко спросил Зуга.

– Не знаю. Мунго сказал, что тот, другой, выстрелил первым и ему пришлось защищаться.

– Мунго попытался взять его на мушку и забрать алмазы, не заплатив, – догадался Зуга. – Однако Наайман – опасная личность.

– В пистолете Мунго было четыре гильзы, но я не знаю, что случилось с полицейским. Я только знаю, что Мунго удалось уйти, хотя он серьезно ранен.

– Передохните пока здесь, – велел Зуга.

Сцепив руки за спиной, он принялся расхаживать по кухне, бесшумно ступая босыми ногами.

Луиза Сент-Джон наблюдала за ним с беспокойством, почти испуганно. Зуга остановился.

– Вы не хуже меня знаете, что следует сделать. Ваш муж – нелегальный скупщик алмазов, вор и, возможно, убийца.

– А еще он ваш друг, – прямо заявила Луиза. – И к тому же серьезно ранен.

Зуга нахмурился и опять принялся ходить из угла в угол, бормоча себе под нос. Луиза нервничала, заламывая пальцы.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я помогу вам вытащить его.

– Майор Баллантайн!.. Зуга!

Он насупился, и Луиза умолкла.

– Не будем терять времени на болтовню. Нам понадобятся бинты, настойка опия, еда… – Зуга перечислял необходимое, загибая пальцы. – Вам нельзя ехать в таком виде. Полиция будет искать женщину. Старая одежда Джордана вполне подойдет вам по размеру: бриджи, кепка, куртка…

Зуга вел на поводу мула, запряженного в повозку с тюками сена.

Луиза лежала между тюками, держа один наготове, чтобы закрыться им, если повозку остановят. Под обшитыми железом колесами хрустел песок, ночная роса прибила пыль. Фонарь, подвешенный на повозке, покачивался в такт движению.

Они миновали последний дом и подъехали к кладбищу. Сзади донесся приглушенный стук копыт, и Луиза едва успела накрыться приготовленным тюком. Из темноты показалась небольшая группа всадников. В круге света, отбрасываемого фонарем, стало видно, что все мужчины вооружены. Зуга сгорбился и опустил подбородок, скрывая лицо под низко натянутой шерстяной шапкой. Один из всадников осадил лошадь.

– Эй, ты! Никого сегодня на дороге не видел?

– Никого! – ответил Зуга на местном наречии.

Гортанные звуки успокоили всадника. Он развернул лошадь и помчался догонять товарищей.

Стук копыт затих в отдалении, и Зуга негромко сказал:

– Значит, Наайману удалось уйти и рассказать, что произошло. Если он не умрет от ран, то Мунго не убийца.

– Господи, лишь бы он не умер! – прошептала Луиза.

– Кроме того, это означает, что вам нельзя уходить ни по дороге в Кейптаун, ни по дороге в Трансвааль – их будут патрулировать.

– Тогда куда же нам идти?

– На вашем месте я бы пошел на север, в Куруман. Там есть миссия, которой руководит мой дед, доктор Моффат. Он даст вам приют, к тому же Мунго понадобится медицинская помощь. Когда он окрепнет, попробуйте добраться до немецких или португальских владений и уехать через бухту Людериц или через Лоренсу-Маркиш.

Они надолго замолчали. Зуга шагал рядом с мулом, Луиза выползла из укрытия и уселась на козлах. Наконец она нарушила молчание:

– Как мне надоело бегать! Америка, Канада, Австралия – похоже, не осталось ни одного континента, куда мы могли бы податься.

– Вы всегда можете вернуться во Францию, – сказал Зуга. – К сыновьям.

Луиза вздернула подбородок.

– Почему вы так решили?

– Когда мы с Мунго познакомились, он рассказал мне, что у него трое сыновей, а жена – знатная француженка.

Луиза опустила голову, пряча глаза под кепкой Джордана.

– У меня нет сыновей, – сказала она. – Я искренне молю Бога, чтобы когда-нибудь я их родила. Я действительно из благородной семьи – только не французской. Моя бабушка была дочерью Легкокрылого Ястреба, вождя племени черноногих.

– Ничего не понимаю! Мунго сказал…

– Он говорил о своей жене, мадам Соланж де Монтихо Сент-Джон.

Луиза замолчала.

– Она умерла? – не дождавшись объяснений, спросил Зуга.

– Брак оказался несчастливым. Нет, она не умерла. Вернулась во Францию вместе с сыновьями, когда началась Гражданская война. С тех пор они не виделись.

– То есть они с Мунго… – Зуга не сразу выговорил неприятное слово, – развелись?

– Она католичка, – ответила Луиза.

Минут на пять воцарилось полное молчание.

– Да, – сказала Луиза. – Вы правильно поняли. Мы с Мунго не венчаны и не могли быть женаты.

– Это не мое дело, – пробормотал Зуга.

Тем не менее признание почему-то не шокировало, наоборот, на душе стало легко и радостно.

– Как хорошо, что можно поговорить начистоту! – продолжала Луиза. – Надоело врать! По какой-то странной причине я открылась именно вам, Зуга. Больше никому на свете я бы не посмела во всем признаться.

– Вы любите его? – Голос Зуги прозвучал хрипло и резко.

– Когда-то любила – всепоглощающей, безудержной, безумной любовью.

– А сейчас?

– Не знаю. Слишком много было лжи и позора, слишком многое приходится скрывать.

– Луиза, тогда почему вы не уйдете от него?

– Потому что сейчас я нужна ему.

– Понимаю… – Зуга в самом деле прекрасно понимал, что она имела в виду. – Долг – суровый и безжалостный господин. И все же вы должны подумать и о себе.

Лицо женщины на козлах скрывала темнота. Услышав вздох Луизы, Зуга почувствовал, как болезненно сжалось сердце.

– Луиза, – не выдержал он, – я делаю это вовсе не ради Мунго. Мы друзья, но я не склонен оправдывать грабителя и расчетливого убийцу.

Она промолчала.

– Ты наверняка не раз видела, как я смотрю на тебя. Господи, я просто не мог удержаться!

Молчание.

– Ты не можешь не знать! – настаивал Зуга. – Ведь ты женщина, ты видишь, как я к тебе отношусь.

– Вижу, – наконец ответила она.

– Я считал, что ты замужем за моим другом и надеяться мне не на что. Теперь я вправе сказать тебе о своих чувствах.

– Зуга, пожалуйста, не надо!

– Я сделаю все, о чем ты попросишь, – вплоть до укрывательства убийцы. Только ради тебя!

– Зуга…

– Ты самая прекрасная, самая умная, самая храбрая…

– И вовсе я не такая!

– Я могу отправить вас по дороге в Куруман, вернуться в Кимберли и рассказать полиции, где вы. Они заберут Мунго, и ты будешь свободна.

– Можешь, – согласилась Луиза, – но не станешь. Зуга, мы оба связаны представлениями о долге и чести.

– Луиза…

– Приехали! – с видимым облегчением сказала она. – Перекресток. Сверни с дороги.

Сидя на козлах, она указывала, куда ехать. Зуга пробирался между кустами, ведя за собой мулов. Колеса повозки подпрыгивали на камнях и выбоинах. В четверти мили от дороги серебрилась в лунном свете огромная, как холм, верблюжья колючка. Под раскидистыми ветвями царил кромешный мрак.

Из темноты вдруг раздался хриплый голос:

– Стоять! Не приближайтесь!

– Мунго, это я! Со мной Зуга.

Спрыгнув с повозки, Луиза взяла фонарь и пошла к дереву. Зуга привязал мулов и двинулся следом. Луиза опустилась на колени возле Мунго Сент-Джона, который лежал на попоне, подложив под голову мексиканское седло, украшенное серебром.

– Спасибо, что пришел, – вместо приветствия сказал Мунго. В голосе сквозила боль.

– Сильно досталось?

– Порядком, – признался Мунго. – Сигареты не найдется?

Зуга прикурил сигарету от фонаря и передал Сент-Джону. Луиза развязывала забинтованную грудь Мунго, перетянутую разорванной на полоски рубашкой и нижней юбкой.

– Дробовик? – лаконично спросил Зуга.

– Слава Богу, нет, – ответил Мунго. – Пистолет.

– Повезло, – крякнул Зуга. – Обычно Наайман ходит с дробовиком. Тебя бы перерезало пополам.

– Ты его знаешь? Этого Нааймана?

– Он связан с полицией.

– Полиция! О Господи!

– Да, – кивнул Зуга. – Здорово ты влип.

– Я понятия не имел!

– Какая разница? Ты собирался нелегально купить алмазы и знал, что, возможно, придется убить человека.

– Зуга, давай без проповедей.

– Ладно.

Зуга присел рядом с Луизой. Она сняла повязку с раны.

– Кажется, селезенку не задело…

Вдвоем они помогли Мунго сесть.

– Насквозь прошла, – пробормотал Зуга, увидев выходное отверстие на спине. – Похоже, легкое тоже цело. Ты представить себе не можешь, насколько тебе повезло!

– Одна застряла, – поправил Мунго. Он приподнял пропитавшуюся кровью разрезанную пополам штанину: на бледной коже бедра виднелось еще одно круглое отверстие, из которого вытекала темная жидкость цвета черной смородины.

– Пуля застряла внутри, – повторил Мунго.

– В кости? – спросил Зуга.

– Нет, – покачал головой Сент-Джон. – Вроде бы нет. Я могу опираться на ногу.

– Нам пулю не извлечь. Луиза знает, где найти врача, – я рассказал ей, как туда добраться.

– Уже не миссис Сент-Джон, а просто Луиза? – Губы Мунго изогнулись в саркастической усмешке.

Луиза не поднимала головы, сосредоточенно смазывая кожу вокруг ран йодом. Мунго уставился на Зугу единственным глазом. Баллантайн не пытался скрыть ярость – шрам на его щеке запульсировал.

– Ты же не думаешь, что я делаю это ради тебя! Как и все старатели, я ненавижу нелегальных скупщиков и не потерплю преднамеренного грабежа и убийства.

Он взял лежавший рядом с Мунго пистолет, проверил, заряжен ли, и пошел к Метеору, стоявшему неподалеку. Жеребец поднял голову, взглянул на приближающегося Зугу, прерывисто выдохнул и неуклюже, болезненно переступил на трех ногах.

– Ну-ну, мой хороший. Тише, мой мальчик. – Зуга провел ладонями по бокам коня: шерсть слиплась от засыхающей крови. От прикосновения к ране Метеор заржал.

Ниже ребер было пулевое отверстие. Зуга принюхался: судя по запаху, пуля пробила кишечник. Опустившись на колено, Баллантайн осторожно ощупал переднюю ногу, которую берег жеребец, – еще одна рана. Пуля ударила на несколько дюймов выше щетки, размозжив кость. Несмотря на невыносимую боль, жеребец проскакал не одну милю с тяжеленным Мунго на спине – вот это отвага!

Зуга снял шинель и завернул в нее пистолет: звук выстрела привлечет внимание поисковых отрядов – дорога совсем рядом.

– Хороший мальчик, – прошептал Зуга, приставив дуло ко лбу лошади.

Ткань заглушила выстрел: раздался негромкий хлопок, и жеребец тяжело повалился на бок, даже не вскинув копытами.

Луиза бинтовала раны Мунго; в свете луны ее глаза блестели от слез.

– Спасибо, – прошептала она. – Я бы не смогла…

Зуга помог ей уложить Мунго в повозку. Раненый дышал со свистом, от него несло тухлятиной, рубашка промокла от пота. Они устроили Мунго поудобнее на тюках и прикрыли его сверху травой. Зуга вывел мулов через вельд к дороге, которая шла на север, к реке Вааль, а за ней – в Куруман и обширную пустыню Калахари.

– Двигайся по ночам, днем отпускай стреноженных мулов попастись, – сказал Зуга Луизе. – Крупы и вяленого мяса больше, чем достаточно, а вот кофе и сахар придется экономить.

– Словами не выразить мою благодарность, – прошептала она.

– Не вздумай идти по основной дороге к Ваалю.

Луиза будто пропустила последний совет мимо ушей.

– Я почему-то уверена, что мы еще увидимся. И тогда…

– Что тогда?

Она покачала головой, забрала из его рук поводья и повела мулов по дороге. Повозка растворилась в ночной темноте, колеса бесшумно двигались по толстому слою песка. Зуга стоял и долго смотрел вслед исчезнувшей повозке – и тут вернулась Луиза.

Безмолвная, как привидение, она отчаянно летела со всех ног. Длинные локоны выбились из-под кепки и разлетелись по спине. Бледное в лунном свете лицо исказилось. Луиза упала ему на шею, стиснув в объятиях почти до боли, и прижалась неожиданно горячими и влажными губами к его губам, впиваясь в них острыми белыми зубами. Он никогда не забудет вкус этого поцелуя.

Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу – Зуга боялся, что сердце разорвется. Потом она вырвалась из его объятий и не оглядываясь бросилась в ночь.

Через десять дней после похорон Пикеринга Зуга подписал документы на передачу Чертовых шахт, и секретарь Родса зарегистрировал участки как собственность Главной алмазной компании. Зуга вышел на улицу.

Впервые на памяти старожилов в Кимберли шел снег. Огромные мягкие снежинки кружились и падали, точно блестящие перышки белой цапли, сбитой дробью на лету. Прикоснувшись к земле, снежинки исчезали, но теплее от этого не становилось. Пар от дыхания изморозью оседал на бороде. По дороге к шахте Зуга пытался найти слова, чтобы сказать Ральфу, что это была их последняя рабочая смена.

Лебедка поднимала бадью полуголых рабочих – только Ральф был в куртке.

Зуга лениво задумался о том, почему никто не протестовал против жестких мер нового Закона о торговле алмазами, которые рьяно проводил в жизнь полковник Джон Фрай из недавно учрежденной полиции прииска. Меры были направлены на полное искоренение нелегальной торговли алмазами.

Времена изменились, теперь чернокожие работники жили за колючей проволокой. После заката наступал комендантский час. В бараках проводились обыски без предупреждения, людей обыскивали прямо на улицах средь бела дня, на выходе из шахты все рабочие проходили персональный досмотр. Драконовские меры Джона Фрая вызвали протест даже у старателей – по крайней мере у некоторых. Всех чернокожих заставляли спускаться в шахты нагишом, чтобы они не прятали алмазы в одежде.

Джон Фрай с удивлением встретил Зугу и еще десяток старателей, потребовавших встречи.

– О Господи, Баллантайн! Да ведь это голозадые дикари! О какой скромности вы говорите?

В конце концов с помощью Родса удалось принудить Фрая к компромиссу: рабочим позволялось прикрывать бедра куском ткани без швов. Поэтому Базо и его соплеменники в отличие от Ральфа были одеты лишь в набедренные повязки. Ледяной ветер хлестал обнаженные тела – Базо дрожал, грудь и плечи покрылись гусиной кожей.

Ральф Баллантайн стоял над ним, беззаботно балансируя на краю бадьи, не обращая внимания ни на порывы ветра, ни на пропасть. Он глянул на скорчившегося внизу приятеля и, поддавшись импульсу, стянул с плеч грязный брезент и набросил на Базо, оставшись в старой твидовой куртке и пыльном кардигане.

– Это нарушение закона белого человека, – возразил Базо, собираясь сбросить брезент.

– На бадье полиции нет, – проворчал Ральф.

После недолгого колебания Базо пригнулся пониже и благодарно натянул брезент на голову и плечи.

Ральф вытащил из нагрудного кармана недокуренную сигарету и аккуратно размял ее. Ветер развеял пепел, унеся его в зияющую пропасть шахты. Ральф зажег сигарету и глубоко затянулся. Он сделал еще одну затяжку, задержал дыхание и передал окурок Базо.

– Ты страдаешь не только от холода, – сказал Ральф.

Базо промолчал. Прикрыв сигарету ладонями от ветра, он неторопливо курил.

– Это из-за Донзелы? – спросил Ральф. – Он ведь знал закон. Знал, что грозит тем, кто крадет алмазы.

– Камешек был совсем маленький! – пробормотал Базо, выпуская синий дым. – А пятнадцать лет – это много.

– Донзела остался жив, – напомнил Ральф, принимая переданный обратно окурок. – В старые времена, до принятия Закона о торговле алмазами, его бы убили.

– Что толку от такой жизни? – горько прошептал Базо. – Говорят, на этом волнорезе в Кейптауне заключенные работают как волы и скованы цепью, точно мартышки.

Он снова затянулся. Окурок вспыхнул, обжигая пальцы. Базо раздавил его на мозолистой ладони, и ветер разметал крошки табака.

– А ты, Хеншо, ты счастлив? – тихо спросил он.

Ральф пожал плечами:

– Счастлив? Да кто вообще счастлив?

– Разве эта яма… – Базо обвел рукой глубокую шахту под ними, – разве это не тюрьма? Она держит тебя так же крепко, как цепи держат Донзелу, который укладывает камни в волнорез.

Бадья поднялась почти до верхней площадки. Базо снял с плеч брезент, пока не увидели чернокожие полицейские, патрулировавшие территорию за недавно построенным забором.

– Ты спрашиваешь, счастлив ли я? – Базо встал, не глядя в глаза Ральфу. – Я думал о землях, где я принц из рода Кумало. В тех землях телята, за которыми я ухаживал еще мальчишкой, стали быками и произвели на свет телят, которых я не видел. Когда-то я знал каждое животное в стадах моего отца – пятнадцать тысяч голов первоклассного скота, и я помнил каждого из них: дату рождения, изгиб рогов и все пятнышки на шкуре.

Вздохнув, Базо встал рядом с Ральфом на краю бадьи. Они были одного роста – высокие, хорошо сложенные мужчины, каждый красив красотой своей расы.

– Десять раз мой боевой отряд танцевал без меня на празднике спелых фруктов, десять раз мой король без меня бросал копье войны, посылая нас по красной дороге. – Базо помрачнел еще больше и заговорил тише. – С тех пор как я ушел, мальчишки стали мужчинами, и некоторые из них носят на руках и ногах коровьи хвосты в знак проявленной доблести.

Базо глянул на свое тело, прикрытое лишь грязным лоскутом на бедрах.

– Маленькие девочки стали девушками и созрели, чтобы принадлежать воинам, заслужившим почести на красной дороге войны.

Оба друга подумали об одиноких ночах, когда призраки мешали спать. Базо скрестил руки на груди и продолжал:

– Я вспоминаю отца – покрылась ли его голова снегом? Каждый мужчина моего племени, приходя с севера, приносит вести о моей матери по имени Джуба, Голубка. Она родила двенадцать сыновей – я первый и самый старший из них.

– Почему ты до сих пор здесь? – напрямик спросил Ральф.

– А ты почему здесь, Хеншо? – тихо ответил вопросом на вопрос матабеле.

Ральф смешался.

– Разве ты нашел в этой дыре славу и богатство?

Оба глянули вниз – с такой высоты отработавшая смена, ожидавшая подъема на поверхность, казалась колоннами муравьев.

– Разве у тебя есть женщина, светловолосая, как зимняя трава, готовая утешать тебя по ночам? Разве смех твоих сыновей звучит музыкой в ушах? Хеншо, что держит тебя здесь?

Ральф посмотрел в глаза матабеле. Не успел он найти ответ, как бадья поравнялась с нижней площадкой. Рывок вывел юношу из задумчивости. Ральф помахал отцу, стоявшему наверху.

Грохот паровой лебедки затих. Бадья поползла медленнее. Базо вывел матабеле на площадку. Ральф убедился, что работники перебрались благополучно, и прыгнул через узкую щель – деревянная платформа задрожала под весом двадцати человек.

Ральф дал сигнал поднимать бадью. Лебедка зарычала, стальной трос завизжал на шкивах. Тяжело нагруженная бадья пошла вверх, пока не ударилась о фиксаторы. Ральф и Базо подсунули под нее ломы и налегли всем телом. Порода с грохотом посыпалась по желобу в ожидающую внизу повозку.

Ральф посмотрел вверх, ожидая увидеть улыбку отца и услышать поздравления: «Молодец! Двести тонн за сегодня!»

На верхней площадке никого не было – Зуга исчез.

Зуга упаковал единственный сундук – сундук принадлежал Алетте, она привезла его из Кейптауна. Теперь он возвращался обратно, а больше у них почти ничего и не осталось.

На дно сундука Зуга положил Библию Алетты, ее дневник и шкатулку с оставшимися драгоценностями – самые ценные были проданы много лет назад во имя неосуществленной мечты. Поверх Баллантайн положил собственные дневники, карты и книги. Обнаружив незаконченную рукопись, он взял увесистый сверток.

– Возможно, теперь у меня найдется время ее закончить, – пробормотал Зуга и бережно спрятал листки в сундук.

Затем уложил одежду: четыре рубашки, пара ботинок – всего ничего.

Он легко вытащил полупустой сундук во двор – вот и вся его ноша. Скудную обстановку домика Зуга продал за десять фунтов. Как и предсказал Родс, он уезжает отсюда так же, как приехал – с пустыми руками.

– Где Ральф? – спросил Зуга у Яна Черута.

Коротышка-готтентот привязывал к откидной доске повозки котелок и чайник.

– Должно быть, задержался у Бриллиантовой Лил. Мальчик имеет право утолить жажду – он вкалывал по-черному.

Зуга не стал спорить. Оценивающим взглядом он оглядел повозку: это самая новая и крепкая из трех, принадлежавших ему. Одну забрала с собой Луиза Сент-Джон – с ней ушли лучшие мулы. Тем не менее повозка доставит их в Кейптаун, даже с дополнительным грузом, который собирался положить на нее Зуга.

Ян Черут подковылял к хозяину и взялся за вторую ручку сундука, собираясь закинуть его на повозку.

– Погоди, – остановил слугу Зуга. – Сначала вот это.

Он показал на грубо обтесанную глыбу синего камня под верблюжьей колючкой.

– Мать моя… – ахнул Ян Черут. – Не может быть! За двадцать два года я повидал немало твоих безумств…

Зуга решительно подошел к камню, вытащенному Ральфом из Чертовых шахт, и поставил на него ногу.

– Мы поднимем его с помощью блока. – Зуга глянул на крепкую ветку над головой: сверху свисали шкив и пеньковая веревка. – Подгони повозку поближе.

– Ну уж нет! – Ян Черут уселся на сундук и скрестил руки на груди. – На этот раз не стану. Однажды я уже надрывался ради тебя, но тогда я был молодой и глупый.

– Ладно тебе, Ян Черут, ты напрасно теряешь время.

– На кой черт тебе сдалась уродливая глыба камня? Что за бредовая затея?

– Я потерял птицу, и мне нужен идол.

– Я слыхал, что ставят памятники в честь великих людей или сражений, но поставить монумент собственной глупости!.. – тоскливо заметил готтентот.

– Подгони повозку.

– Не стану! Я отказываюсь тебя слушаться. Ни за что на свете! И не проси.

– Когда мы закончим погрузку, я дам тебе целую бутылку капского бренди – выпьешь ее, чтобы отпраздновать.

Ян Черут со вздохом поднялся.

– Ты меня купил со всеми потрохами.

Покачав головой, он подошел к Зуге.

– Только не надейся, что я буду его любить, – предупредил он, с ненавистью глядя на синий камень.

Впервые за много недель Зуга засмеялся и, вопреки обыкновению расчувствовавшись, положил руку на плечо слуги.

– Теперь у тебя снова появился объект для ненависти – представляешь, как ты будешь счастлив?

– Ты выпил, – сказал Зуга.

Ральф швырнул шляпу в угол комнаты.

– Да, пропустил пару кружек пива, – согласился он, подошел к железной печке и протянул замерзшие руки к огню. – Я бы и больше выпил, да не на что.

– Я ждал тебя, – продолжал Зуга.

Ральф сердито обернулся.

– Папа, я работаю на тебя целыми днями, неужели вечером нельзя отдохнуть?

– Нам нужно серьезно поговорить. – Зуга кивнул на стоявший напротив стул. – Садись, Ральф.

Зуга потер глаза, собираясь с мыслями. За последние дни он не раз пытался найти способ безболезненно объяснить Ральфу, что все кончено, они остались без гроша, все труды и страдания были напрасны, но безболезненного способа не было. Была только жестокая правда. Бросив взгляд на сына, Зуга неторопливо, выбирая слова, рассказал ему все. За все время долгого рассказа Ральф не шевельнулся и с каменным лицом смотрел на отца.

Не получив ответа, Зуга вновь заговорил:

– Поедем утром. Мы с Яном Черутом загрузили повозку, нам понадобятся все мулы, двойная упряжка – путь-то неблизкий.

Зуга умолк, но ответа так и не дождался.

– Тебе, наверное, интересно, куда мы поедем и что будем делать? Мы вернемся в Кейптаун, там еще остался домик Томаса Харкнесса.

– Ты проиграл все! – наконец заговорил Ральф. – И не сказал мне ни слова. Ты – ты, который всегда читал мне проповеди об азартных играх и честности!

– Ральф!

– Ты проиграл то, что принадлежало не только тебе, но и всем нам!

– Ты пьян, – ровным голосом сказал Зуга.

– Все эти годы я верил твоим обещаниям! «Ральф, мы пойдем на север! – передразнил он. – Ты получишь свою долю. Нас ждет целая страна, Ральф, она будет и твоей тоже».

– Еще не все потеряно… У меня осталась концессия. Когда мы вернемся в Кейптаун…

– Ты! Ты вернешься, а не я, – со злостью заявил Ральф. – Иди, лелей старческие мечты, меня от них уже тошнит!

– Не смей разговаривать со мной таким тоном.

– А вот и посмею! Ей-богу, это не единственное, на что я осмеливаюсь! Я осмеливаюсь сделать то, что тебе не под силу или чего ты боишься…

– Щенок! Наглый, глупый щенок!

– Беззубый старый пес!

Зуга резко перегнулся через стол. Ладонь с треском пистолетного выстрела ударила Ральфа по лицу. От пощечины голова юноши мотнулась назад. Ральф медленно выпрямился.

– Ты меня ударил в последний раз, – сказал он, решительно направился к дверям и обернулся: – Уходи, мечтатель! Я буду воплощать в жизнь свои мечты.

– Убирайся! – ответил Зуга. Шрам на щеке побелел. – Убирайся и будь проклят!

– Помни, папа, я ушел с пустыми руками – даже без твоего благословения.

Ральф шагнул в темноту за порог.

От прикосновения к щеке Базо мгновенно проснулся, широко открыл глаза и протянул руку к лежавшему рядом ассегаю. Запястье перехватили, не давая прикоснуться к оружию.

– Помнишь ли ты дорогу в Матабелеленд, принц из рода Кумало? – тихонько спросил чей-то голос.

Сонный Базо не сразу собрался с мыслями.

– Я помню каждую переправу, каждый холм, каждый водопой на пути, – прошептал он в ответ. – Я помню их так же хорошо, как голос отца и смех матери.

– Сверни подстилку, Базо, и покажи мне путь, – сказал Ральф.

Бриллиантовая Лил улыбалась не так часто, как раньше: зуб, в который был вставлен алмаз, посерел, корень сгнил. От невыносимой боли Лил плакала. Приезжий дантист вырвал зуб, гной вытек, и ей сразу же полегчало – правда, улыбка стала щербатой. Вдобавок Лил располнела: обильная пища и глоточки джина для поднятия духа не прошли даром. Ее бюст, всегда отличавшийся пышностью, потерял четкость очертаний – из богато расшитого корсажа выпирала дряблая плоть. На пухлой кисти виднелись ямочки над костяшками толстеньких пальчиков, унизанных кольцами, – бриллианты, рубины, изумруды сияли, выставленные напоказ. Волосы Лил, завитые щипцами в длинные локоны, все еще сверкали золотом. Кожа оставалась гладкой и молочно-белой, лишь возле глаз появились морщинки.

Лил сидела на балконе второго этажа, под коваными железными украшениями, покрашенными в белый цвет и затейливыми, как кружева. В Кимберли построили и другие двухэтажные здания, но даже правление Главной алмазной компании не могло похвастаться такой отделкой.

Кресло Лил с высокой спинкой, искусно вырезанное восточными мастерами из тикового дерева и выложенное перламутром и слоновой костью, доставили через океан суда давно исчезнувшей Ост-Индской компании. Лил заплатила за него двести фунтов, зато, сидя на этом троне, она держала руку на пульсе алмазного города, наблюдая за всем, что происходило на главных улицах, ведущих к рыночной площади, и видела всех: приходящих и уходящих; торопливых торговцев, почуявших выгодную сделку; гордо вышагивающих старателей, нашедших блестящий камешек. Четыре бара на площади, которые теперь принадлежали Лил, тоже были на виду, и она знала примерное количество посетителей.

Налево от площади, вниз по улице Де Бирса, за белым забором из штакетника, стоял красный кирпичный домик с неприметной вывеской «Французские модистки. Шесть портних из Европы. Мода на любой вкус». Там всегда толпились клиенты – с полудня до полуночи. Девочки Лил редко долго выдерживали такой темп: месяцев через шесть, измотанные, но разбогатевшие, они ехали обратно на юг.

Сама Лил вспоминала свое старое ремесло лишь раз-другой в неделю – с постоянным клиентом, которого особенно ценила, исключительно ради того, чтобы тряхнуть стариной, взбодриться и крепче спать по ночам. Теперь у нее были другие дела, требовавшие постоянного внимания.

Она разлила свежезаваренный чай из вычурного серебряного чайничка в прелестные чашечки китайского фарфора, вручную расписанные розами и бабочками.

– Сахар? – спросила Лил.

Напротив, в плетеном кресле, сидел Ральф. От него пахло мылом для бритья и дешевым одеколоном. Гладко выскобленный подбородок сверкал, отглаженная и накрахмаленная рубашка потрескивала при каждом движении.

Лил поднесла чашечку к губам и внимательно посмотрела на юношу.

– Господин майор в курсе твоих планов? – тихо спросила она.

Ральф покачал головой.

Подумать только! Сын одного из основателей клуба Кимберли сидит за ее столом! Сын того самого джентльмена, который не здоровается с ней на улице, вернул ее благотворительный взнос на строительство больницы и не потрудился ответить на приглашение посетить церемонию закладки фундамента ее нового здания, – список унижений можно продолжать бесконечно.

– Почему ты не обратился к отцу? – спросила Лил, не показывая охватившего ее ликования.

– У него нет таких денег.

Оберегая честь отца, Ральф умолчал о том, что Зуга остался без гроша в кармане и скоро уедет из Кимберли, увозя скудные пожитки. Ральф не хотел признаваться, что расстался с отцом, причем оба наговорили друг другу грубостей.

Лил пристально взглянула на него, взяла листок дешевой бумаги и просмотрела список.

– Девятьсот фунтов на покупку волов?

– Цена упряжки отменных животных, – объяснил Ральф. – Дорога к реке Шаши проходит по песчаной равнине, путь очень тяжелый. Мне нужны волы, способные тащить полностью нагруженную повозку – восемь тысяч фунтов веса.

– Товары для обмена – пятнадцать тысяч. – Лил вновь подняла на него вопросительный взгляд.

– Ружья, порох, бренди, бусы и сукно.

– Что за ружья?

– Кремневые. По пять фунтов десять шиллингов штука.

Лил покачала головой.

– Чернокожие уже видели винтовки. Твои кремневые ружья их не заинтересуют.

– На винтовки у меня нет денег, да и где взять столько винтовок?

– Ральф, дорогой мой, я могла бы нанять в свою швейную мастерскую нищих дурнушек и платить им гроши. Тем не менее я выбираю молодых и хорошеньких. Тот, кто пытается сэкономить, получает мизерную прибыль. Ральф, милый, никогда не скупись. – Она плеснула немного джина из серебряной фляжки в пустую чайную чашечку и продолжила: – Я могу достать карабины «мартини-генри», но нам это обойдется на полторы тысячи дороже.

Окунув перо в чернильницу, Лил перечеркнула цифры и написала новую сумму.

– Что за бренди?

– «Кейп Смоук» в двадцатигалонных бочонках.

– Я слышала, что Лобенгула любит коньяк «Курвуазье», а его сестра Нинги пьет только шампанское «Пайпер-Хайдсик».

– Это же еще пятьсот фунтов – как минимум! – простонал Ральф.

– Триста, – поправила Лил, внося изменения в список. – Я достану алкоголь по оптовым ценам. Так, теперь патроны. Десять тысяч штук?

– Мне самому понадобится не меньше тысячи, а остальные пойдут на обмен вместе с ружьями.

– В том случае, если Лобенгула разрешит тебе охотиться на слонов, – заметила Лил.

– Мой дед – один из старейших друзей короля; тетушка Робин и ее муж почти двадцать лет живут в миссии на реке Ками.

– Да, я знаю, что у тебя есть друзья при дворе, – одобрительно кивнула Лил. – Но говорят, что в Матабелеленде всех слонов перестреляли.

– Стада оттеснили в зараженные мухой цеце районы вдоль реки Замбези.

– Верхом туда не проехать, а охотиться на слонов пешим – работенка не для белого человека.

– Мой отец охотился пешим. Кроме того, у меня нет денег, чтобы купить лошадь.

– Ладно, – неохотно согласилась Лил и поставила галочку.

Они просидели целый час, подробно обсуждая список; потом прошлись по нему еще разок, с самого начала. Лил ставила галочки и перечеркивала цифры, убирая десять фунтов там, сотню здесь. Наконец она бросила перо на чайный поднос, плеснула немного джина в чашку и поднесла ее к губам, кокетливо отставив мизинец в сторону и негромко прихлебывая напиток через щербину в передних зубах.

– Ладно, – повторила она.

– То есть ты дашь мне деньги?

– Да.

– Даже не знаю, что сказать! – Ральф наклонился вперед – молодой, сияющий, нетерпеливый. – Лил, у меня нет слов…

– Не говори ничего, пока не услышишь мои условия. – Она слегка улыбнулась одними уголками рта. – Двадцать процентов годовых.

– Двадцать процентов! – ужаснулся Ральф. – Господи, Лил! Да это же ростовщичество!

– Вот именно, – чопорно ответила она. – Позволь мне закончить. Двадцать процентов и половина прибыли.

– Половина прибыли! Лил, это не ростовщичество, это грабеж средь бела дня!

– Опять в точку, – согласилась она. – По крайней мере ты достаточно сообразителен, чтобы это понять.

– А нельзя ли… – в отчаянии начал Ральф.

– Нельзя. Таковы мои условия.

Ральф вспомнил Сципиону, ее гордо выпяченную грудку и горящие холодным огнем глаза.

– Согласен.

Лил не улыбнулась, но ее взгляд потеплел.

– Будем партнерами, – мурлыкнула она, положила пухлую белую ладошку на предплечье Ральфа – жилистое, мускулистое и загорелое – и медленно, сладострастно погладила его. – Осталось лишь закрепить нашу сделку! Пойдем. – Она взяла Ральфа за руку и переплела пальцы.

Проведя его через дверь с витражным стеклом, Лил закрыла бархатные шторы – в комнате стало темно и прохладно. Ральф не шелохнулся, пока Лил расстегивала его рубашку, сверху вниз. Добравшись до ремня, она положила руку на обнаженную грудь юноши.

– Ральф, – ее хриплый голос дрожал, – я хочу попросить тебя кое о чем.

– О чем?

Лил поднялась на цыпочки, прильнула губами к его уху и что-то прошептала. Он отпрянул.

– Будем партнерами? – напомнила она.

Ральф помедлил, затем подхватил ее на руки и понес на широкую кровать, покрытую лоскутным одеялом.

– Это не так утомительно, как охота на слонов пешком, – пообещала Лил.

В темноте можно было не волноваться об отсутствующем зубе. Она закинула руки за голову и хихикнула в предвкушении удовольствия.

– Жизнь хороша тем, мой милый, что позволяет иметь все, чего ты хочешь, – при условии, что ты согласен за это заплатить.

– Это не быки! – сказал Базо Ральфу. – Это помесь змеи с машонским отродьем!

Все волы были сильные, большие, с мощными плечами, широкими прямыми рогами и ровными желтыми зубами – каждого Базо выбирал лично, а матабеле обожают свои огромные стада и живут вместе с ними с тех пор, как начинают ковылять вслед за телятами. К сожалению, Базо никогда не был погонщиком – не управлял фургоном длиной в восемнадцать футов с восемью тысячами фунтов груза и не запрягал по двадцать четыре вола в одну упряжку.

На все племя матабеле имелась лишь пара повозок, которые принадлежали королю Лобенгуле. Для Базо крупный рогатый скот – это богатство, источник мяса и молока, а не тягловая сила. Ни ему, ни Ральфу не приходилось иметь дело с упряжками, не считая маленьких двухколесных повозок, на которых возили гравий.

Ральф думал, что купленные волы будут послушными и обученными. Однако первые же попытки запрячь животных показали полную некомпетентность погонщиков. Почуяв это, быки стали пугливыми и дикими, точно затравленные буйволы. Два часа ушло на бешеные погони по сухой равнине за пределами города: криками и ударами бичей волов согнали вместе и надели на них ярмо. К этому времени половина животных выдохлась и легла на землю, а остальные развернулись и наставили огромные рога на повозку, запутав упряжь.

Суматоха привлекла зевак из питейных заведений на рыночной площади. Предусмотрительно захватив бутылки с собой, зрители смехом и шутливыми советами приветствовали каждую попытку неудачливых погонщиков запрячь волов.

Базо вытер пот с лица и обнаженной груди и мрачно посмотрел на пыльную дорогу, ведущую в город.

– Бакела скоро услышит о нашем позоре и появится здесь, – сказал он.

Ральф не видел отца со времени ссоры, хотя и заходил к Джордану в маленькую комнату рядом с кабинетом мистера Родса в роскошном новом здании Главной алмазной компании на улице Де Бирса.

Возможно, Зуга еще не пришел в себя после потери обоих сыновей, но Джордан сказал, что отец пока оставался в Кимберли.

При мысли о том, что отец увидит эту унизительную сцену, кровь бросилась в лицо Ральфу. Он щелкнул длинным бичом – хоть чему-то он все же научился! – и закричал на быков.

– Нкосана! – откуда-то снизу раздался дружелюбный голос, не вязавшийся с унизительным приветствием.

«Нкосана» – уменьшительное от «нкоси», «вождь»; так обычно обращаются к незнакомому белому ребенку.

Ральф обернулся и хмуро посмотрел на говорящего, который продолжил тем же снисходительным тоном:

– Только один бык из десяти может вести упряжку. – Он показал на черного вола. – Вон тот – передний. Любой, кто разбирается в быках, увидит это даже с закрытыми глазами.

Маленький чернокожий гномик едва доставал Ральфу до плеча. На сморщенном, как у старика, лице сияла такая широкая улыбка, что глаза сузились в щелочки. Несмотря на морщины, в густых курчавых волосах и козлиной бородке не было ни единого седого волоска, а во рту сверкали ровные белые зубы человека в полном расцвете сил. Голову охватывал полированный черный обруч индуны, на поясе красовалась набедренная повязка из шкур диких котов. Одет он был в потрепанный военный китель, с которого срезали все пуговицы и знаки отличия, оставив в ткани прорехи, – из некоторых застенчиво выглядывала подкладка. В мочке одного уха висела табакерка из слоновой кости, в мочке другого – зубочистка из иглы дикобраза и ложечка для нюхательного табака, тоже вырезанная из слоновой кости. Говорил он на языке, похожем на язык матабеле, но сохранившем древнюю интонацию и классический порядок слов, принятый в Зулуленде.

Поэтому вопрос Ральфа «Зулус?» был излишним. Гномик презрительно глянул на Базо:

– Чистокровный зулус, не то что эти предатели из рода Кумало, потомки изменника Мзиликази, который отказался признавать своего короля. Их кровь так разбавлена кровью венда, тсвана и машона, что они теперь сами не знают, где у быка рога: на голове или на яйцах.

Базо за словом в карман не полез:

– Кто это там тявкает? – Он склонил голову, точно прислушиваясь. – Коротышка-бабуин расхвастался, сидя на холме?

Зулус ответил ему издевательской усмешкой, забрал бич из потной ладони Ральфа и уверенным шагом направился к упряжке.

– Эй, Сатана! – Он приветственным жестом положил руку на шею огромного черного быка и заодно окрестил его.

Вол лениво глянул на него одним глазом, распознал опытного погонщика и немедленно затих. Низенький зулус выпряг быка и повел вперед, разговаривая с ним на дикой смеси зулусского, английского и африкаанс. Поставив Сатану на место ведущего в упряжке, он быстро вытащил из сбившихся в кучу животных рыжего быка, который запутался рогами в поводьях.

– Голландец, – окрестил его зулус по какой-то загадочной причине. – Пойдем, рыжая молния!

Рыжего он запряг в пару с Сатаной.

– Донса, Сатана! Тяни! Пакамиса, Голландец! Подбери цепь!

Быки послушно уперлись передними ногами, потянули вперед – и случилось чудо. Длинная тяжелая цепь на дышле натянулась, точно железный прут: волы, лежавшие на земле, поднялись на ноги, а те, которые повернулись задом, встали на место. В этот момент Ральф осознал самое важное правило погонщика: держи цепь натянутой и все остальное приложится.

С обманчиво небрежным видом низкорослый зулус обошел двойной ряд быков, поглаживая их, разговаривая с ними и убеждая.

– Эй, Француз! По твоим мудрым и прекрасным глазам я вижу, что ты рожден быть правым дышловым.

Мощный черно-белый бык занял место возле правого колеса.

Через десять минут зулус взмахнул длинным бичом – бич зашипел, точно черная мамба, зазмеился над ушами волов, не задев ни единого волоска, и резко хлопнул. Тяжелый фургон дернулся, белая парусина, закрывавшая его заднюю половину, вздрогнула, словно наполняющийся ветром парус, и колеса плавно закрутились.

Зулус прищурился на Ральфа и спросил:

– Япи? Куда? В какую сторону?

– Якато! На север! – весело крикнул в ответ Ральф.

Не выдержав, Базо подхватил боевой щит и пустился в пляс, с воплями восторга подпрыгивая и протыкая копьем толпы воображаемых врагов.

Целью первого этапа путешествия была река Вааль. Колеса фургона по самые оси утопали в разбитых колеях, где почва имела цвет свежей крови. В неподвижном воздухе висела пыль, сквозь которую едва проступали рога задней пары быков. Ральф оглянулся: облако пыли скрыло разросшийся город и подъемники над зияющей пропастью, что столько лет была домом и тюрьмой одновременно. Поток повозок на дороге постепенно редел, и пыль осела, когда фургон отъехал миль на пять – с такого расстояния подъемники казались силуэтами засохшей верблюжьей колючки на фоне заката.

Зулус крикнул что-то мальчику, который вел передних волов в поводу, и тот свернул с дороги, направляясь к раскидистой акации, где можно найти и приют на ночь, и топливо для костра. Высокие задние колеса фургона выскочили из глубокой колеи и захрустели по зимней траве.

Ральф шагал возле передних колес, размышляя о двух неожиданно свалившихся на его голову спутниках.

Едва упряжка тронулась, из облака красной пыли вышел мальчик – босой и обнаженный, не считая кусочка ткани спереди. На голове малыш нес свернутую подстилку и котелок. Положив скудные пожитки в фургон, он по кивку зулуса взял передних волов за поводья и с серьезным видом зашагал впереди упряжки, по щиколотку проваливаясь в мягкую пыль.

Ральф решил, что ребенку лет десять, не больше.

– Как его зовут? – спросил он зулуса.

– Какая разница? – пожал плечами погонщик. – Зови его Умфаан, «мальчик».

– А тебя? – не унимался Ральф.

У зулуса вдруг появилось срочное дело в головной части упряжки, а может, в уши забилась пыль и он не расслышал вопроса.

Фургон остановился на ночевку. Зулус сел на корточки возле костра, наблюдая, как Умфаан помешивает мамалыгу в закопченном котелке. Ральф повторил вопрос:

– Как тебя зовут?

Зулус улыбнулся, точно думая о чем-то своем, и ответил:

– Имя – опасная штука. Оно может висеть над человеком, как стервятник, обрекая на смерть. До того как солдаты королевы пришли в крааль Улунди, у меня было одно имя…

Ральф невольно вздрогнул, услышав намек на битву, которой закончилась англо-зулусская война. Темно-синий потрепанный китель на плечах зулуса – того же цвета, что форма полиции Наталя; одна из прорех в ветхой ткани могла быть следом удара ножа. Лорд Челмсфорд заковал в цепи короля зулусов и его вождей и отправил их на остров Святой Елены, где когда-то уже умер в плену один император. Тем не менее некоторые вожди сбежали из Зулуленда и бродили бездомными изгнанниками по просторам африканского континента.

Зулус-погонщик носил обруч вождя.

– Это имя когда-то произносили с уважением, но с тех пор прошло столько лет, что я сам его забыл, – продолжал коротышка.

«А что, если среди побежденных зулусов ходит легенда о маленьком, не по годам морщинистом вожде, ростом гораздо меньше громадных воинов, которыми он командовал, ведя их в ужасную атаку на английский лагерь возле холма Маленькой Руки?» – подумал Ральф.

Юноша еще раз внимательно рассмотрел китель зулуса при свете костра: вряд ли он снят с трупа англичанина, оставшегося на поле той жуткой битвы. И все же Ральф вздрогнул, несмотря на теплую ночь.

– Значит, ты забыл то имя?

Зулус снова прищурился.

– Теперь меня зовут Исази, «мудрец», – по причинам, которые должны быть понятны даже матабеле.

Сидевший напротив Базо презрительно фыркнул, поднялся и ушел от костра в темноту, где жалобно потявкивали шакалы.

– Меня зовут Хеншо, – сказал Ральф зулусу. – Ты поведешь мой фургон до конца пути?

– Почему бы нет, Маленький Ястреб.

– Ты даже не спрашиваешь, куда я иду?

– Мне нужно идти куда-нибудь, – пожал плечами Исази. – Дорога на север ничуть не дальше и не труднее, чем дорога на юг.

Снова тявкнул шакал – уже ближе. Базо перехватил ассегай поудобнее, тявкнул в ответ, приложив ладонь ко рту, чтобы усилить звук, и подошел к каменистому холмику, сверкавшему в свете луны, словно груда серебра.

– Базо! – Приветствие прозвучало шепотом – легким, как ночной ветерок в траве.

От теней у подножия холма отделилось темное пятно.

– Камуза, брат мой! – Базо обнял его и положил ладони на плечи. – Печаль расставания лежит на моем сердце, точно тяжелый камень.

– Наши пути встретятся вновь: однажды мы будем пить из одного кувшина и сражаться плечом к плечу, – тихонько ответил Камуза. – А теперь мы оба выполняем волю короля.

Камуза распустил шнурки, и набедренная повязка соскользнула, оставив его обнаженным.

– Поторопись! – сказал он. – Я должен вернуться, пока не прозвучал колокол.

Согласно вступившему в силу Закону о торговле алмазами, чернокожим запрещалось появляться на улицах Кимберли после наступления комендантского часа.

– Полиция тебя не заметила? – спросил Базо, снимая свою набедренную повязку.

– Полицейские снуют везде, как клещи в весенней траве, – проворчал Камуза, – но за мной слежки не было.

Базо взвесил в руках меховую набедренную повязку Камузы, пока тот торопливо натягивал замену.

– Покажи, – попросил Базо.

Камуза расстелил свою повязку на плоском камне, залитом лунным светом. Потянув за двойной шнурок, он открыл потайной кармашек из мягкой выдубленной кожи, украшенный керамическими бусинками, – отделка скрывала отверстие. Кармашек шел по всей длине широкой талии, разделенный на отделения, будто ячейки в осином гнезде.

В каждой ячейке лежал крупный кристалл, сверкавший в лунном свете.

– Пересчитай! – велел Камуза. – Чтобы мы оба знали количество камней. И пусть Лобенгула, великий Черный Слон, насчитает столько же, когда ты положишь пояс у его ног в краале Булавайо.

Базо прикоснулся пальцем к каждому камешку, безмолвно шевеля губами.

– Амашуми аматату!

– Тридцать, – повторил Камуза. – Так и есть.

Это были большие прозрачные алмазы – самый маленький размером с ноготь мужчины.

Базо надел набедренную повязку – пушистые лисьи хвосты свисали до колен.

– В самый раз, – кивнул Камуза. – Скажи Лобенгуле, Великому Слону, что я его пес и ползаю на брюхе у его ног. Скажи, что будут еще желтые монеты и яркие камни. Скажи, что его дети каждый день работают в яме и принесут много, много сокровищ. Каждый, кто пойдет на север, принесет с собой богатство.

Камуза сделал шаг вперед и положил руку на плечо Базо:

– Иди с миром, Базо, Топор.

– Оставайся с миром, брат мой, и пусть дни исчезают, как капли дождя в песке пустыни, пока мы не улыбнемся друг другу вновь.

Первое настоящее испытание ожидало упряжку на реке Вааль.

Серая неподвижная вода покрывала обитые железом колеса по самые оси. Отшлифованные течением камни на дне не давали опоры копытам волов и перекатывались, угрожая забить колеса.

Тем не менее, с натугой упираясь в ярмо и почти касаясь носом поверхности воды, животные тащили нагруженный фургон, который подпрыгивал и раскачивался. У крутого противоположного берега задние колеса застряли, и фургон опасно накренился. Тогда-то Исази и проявил свое мастерство погонщика. Он направил упряжку к берегу по дуге, давая волам возможность разогнаться, затем окликнул передних волов и с треском распорол воздух тридцатифутовым бичом. Животные рванулись вперед, выдернули застрявшие колеса и рысью вынесли фургон из реки. Исази пустился в пляс, воспевая достоинства своих любимцев, и даже Умфаан улыбнулся.

Ральф приказал остановиться на ночлег пораньше. Под высокими деревьями росла густая трава, рядом сколько угодно воды, а до следующей остановки, миссии дедушки Моффата, сто двадцать миль тяжелого безводного пути.

– Вот видишь, Маленький Ястреб, – Исази никак не мог успокоиться, восхищенный достижениями упряжки, – видишь, какие они умные! Волы выбирают участок хорошей травы и съедают ее целиком, а не бродят туда-сюда, тратя время и силы, как делают всякие глупые твари. Скоро они примутся жевать жвачку и к утру будут полны сил. Каждый вол – настоящий принц среди волов!

– С завтрашнего дня идти будем по ночам, – приказал Ральф.

Улыбка сползла с лица Исази, сменившись строгим выражением.

– Я и сам уже так решил, – жестко сказал он. – Откуда ты знаешь о ночных переходах, Маленький Ястреб? Это уловка мудрецов.

– Тогда я тоже к ним отношусь, – торжественно заявил Ральф и ушел из лагеря, чтобы полюбоваться закатом.

Берега реки Вааль покрывали ямы и холмики: когда-то здесь работали старатели, а теперь все заброшено и заросло травой. Массовое захоронение несбывшихся надежд, вот что здесь такое. При виде этого запустения радость первого дня пути испарилась.

Впервые в жизни Ральф был свободным человеком и мог делать все, что вздумается. Шагая рядом с собственным фургоном, он мечтал о богатстве: его фургоны – пятьдесят, нет, целых сто фургонов! – повезут грузы через весь континент, возвращаясь на юг с золотыми слитками и слоновой костью. Он представлял себе огромные пространства, стада слонов, домашний скот – богатства севера манили его, наполняя уши сладким зовом сирен. Спуск на землю оказался весьма болезненным: перед Ральфом лежал заброшенный прииск, где другие напрасно пытались поставить себе на службу этот гигантский спящий континент.

Внезапно Ральф почувствовал себя очень маленьким и одиноким. Ему стало страшно. Подумав об отце, он вспомнил его прощальные слова и еще больше расстроился.

«Убирайся и будь проклят!»

Не такого расставания он хотел. Всю жизнь Зуга Баллантайн был для сына примером, недостижимым идеалом в мыслях и поступках. Как ни тяготило возложенное на него отцом бремя долга, как ни злился Ральф на невозможность принимать собственные решения, вынужденный подчиняться приказам, предписывающим каждое действие, теперь ему казалось, будто огромную часть души внезапно отрезали.

Прежде Ральф не думал о том, что потерял отца, не позволял жестоким прощальным словам врезаться слишком глубоко в сердце. Теперь грязная, медленно текущая река отделила его от прошлого. Вернуться невозможно – ни сейчас, ни потом. Он потерял отца, брата и Яна Черута. Он остался один. Горькие слезы обожгли веки. Перед глазами все поплыло, и почудилось, что на той стороне широкой реки появился всадник. Он небрежно сидел в седле, положив руку на пояс. Посадку головы невозможно было спутать ни с кем.

Ральф медленно поднялся, не веря своим глазам, и вдруг скатился по крутому склону и, по пояс в воде, перешел реку вброд.

Зуга спрыгнул с Тома и побежал навстречу выходящему на берег Ральфу. Отец и сын остановились, пристально вглядываясь друг в друга. Последний раз они обнялись в ночь похорон Алетты и теперь, хотя в глазах обоих светилось желание раскрыть объятия, не могли на это решиться.

– Я не хочу, чтобы наше расставание омрачилось ссорой, – сказал Зуга.

У Ральфа перехватило горло.

– Тебе пора пойти своим путем, – кивнул Зуга. – Давно пора. Ты словно орленок, который перерос гнездо. Ральф, я чувствовал это, но не хотел признавать, потому и говорил с тобой так жестоко.

Зуга взял поводья, и Том ласково ткнулся мордой в хозяина. Тот погладил шелковистую щеку коня.

– На прощание я хочу сделать тебе два подарка. – Зуга вложил поводья в руку Ральфа: – Вот один, – сказал он ровным голосом, но тени в глубине глаз выдали, как нелегко ему далось такое решение. – Второй подарок в седельной сумке. Это моя записная книжка. Почитай на досуге – может, что-то заинтересует, а то и пригодится.

Ральф все еще не мог вымолвить ни слова. Он неуклюже держал поводья, стараясь проглотить выступившие на глазах слезы.

– Есть еще один маленький подарок, только он ничего не стоит. Это всего лишь мое благословение.

– Большего мне и не нужно, – прошептал Ральф.

До реки Шаши, за которой начинаются владения матабеле, было шестьсот миль пути.

На закате Исази запрягал упряжку, и они шли по ночной прохладе. Когда луна садилась и наступала непроглядная темнота, Умфаан бросал поводья на шею Голландца – громадный бык прижимал нос к земле и не сходил с дороги, точно идущая по следу ищейка, пока в небе не загорались первые лучи рассвета – время делать привал.

В хорошую ночь удавалось пройти пятнадцать миль, а если приходилось идти по песку, то всего пять.

Днем быки паслись или жевали жвачку в тени деревьев, Ральф верхом на Томе ехал на охоту, а Базо бежал рядом. На берегах реки Зуга, тех самых, где родился отец Ральфа, паслись буйволы – огромное стадо в двести голов. Вожаки полысели от старости, их спины покрывала грязь от валяния в лужах. Размах черных блестящих рогов превосходил размах рук взрослого мужчины, кончики поднимались симметричными дугами, образуя полумесяц; широкие лбы покрывал крепкий костный нарост.

Ральф и Базо загоняли буйволов, и Том обожал эти погони не меньше, чем его всадник.

В пыльных красных дюнах охотники преследовали сернобыков, а среди колючих зарослей стреляли в тонконогих жирафов – с каждым хлопком выстрела на землю падало грациозное, хотя и непропорционально сложенное тело, и длинная изящная, точно лебединая, шея изгибалась в смертельной агонии. Туши зебр служили наживкой, приманивая калахарских львов запахом крови. Том стойко выдерживал атаки хищников: он дрожал, пофыркивал и закатывал глаза от невыносимой вони громадных кошек, но упрямо не двигался с места, позволяя Ральфу всадить пулю промеж свирепых желтых глаз или в широко раскрытую розовую пасть с белыми клыками.

Через пятьдесят дней после выхода из Кимберли они переправились через реку Шаши – Базо оказался на родной земле. Он надел боевой головной убор из перьев, положил щит на плечо и зашагал легкой, радостной походкой, показывая Ральфу дорогу на вершину холма, откуда можно было оглядеть окрестности.

– Смотри, как сверкают холмы, – прошептал Базо с почти религиозным трепетом в голосе.

И верно: в лучах восходящего солнца гранитные вершины сияли, как драгоценные камни: мягкие, задумчивые рубины, нежные сапфиры и блестящие жемчужины всех цветов радуги раскинулись перед глазами, точно павлиний хвост. Холмы простирались до самого горизонта, постепенно поднимаясь к центральному плато; долины покрывал девственный лес.

– В Кимберли ты в жизни не видел таких деревьев, – заявил Базо.

Ральф кивнул. Стволы возносились в небо: некоторые покрыты чешуей, будто крокодилы, другие – белые и гладкие, словно вышли из рук гончара. Ажурные кроны зеленели высоко над желтой травой.

– Смотри, стада буйволов – бесчисленные, как стада коров.

Кроме буйволов, хватало и другой дичи. Небольшие семейства серых куду проносились, точно привидения; самцы с достоинством несли бремя тяжелых витых рогов. На шелковистом ковре травы паслись несметные стада красных антилоп импала. Темные массивные фигуры носорогов казались вырезанными из твердого гранита скал. Там были даже самые благородные из всех антилоп – черные лошадиные антилопы. Надменно изогнув шею, величественный самец черного цвета с ослепительно белым брюхом и длинными рогами, кривыми и острыми, как ятаганы янычар, шел впереди гарема светло-коричневых самок, уводя их с открытой равнины в зеленую прохладу леса.

– Красота какая, верно, Хеншо? – восторженно сказал Базо.

– Красота! – подтвердил Ральф с таким же восхищением в голосе.

Горло перехватило от странной тоски, от желания, которое невозможно утолить, – внезапно он понял, почему отца так влекло сюда. «Мой север», – говорил об этих землях Зуга.

– Мой север! – прошептал Ральф. Вспомнив об отце, он тут же подумал и о другом. – Базо, а где индлову? Где слоны? Куда подевались стада?

– Спроси своего отца, Бакелу, – проворчал Базо. – Он первый пришел с ружьем, за ним последовали другие – много других. Когда Ганданг, мой отец, сын Мзиликази, Разрушителя, и единокровный брат великого Черного Быка Лобенгулы, пересекал реку Шаши ребенком на спине своей матери, равнина была черной как ночь, от слоновьих стад и бивни сверкали, словно звезды. Теперь кости слонов белеют в лесу, точно лилии.

В последние часы перед закатом, когда Исази, Умфаан и Базо все еще спали, набираясь сил для долгого ночного перехода, Ральф вытащил из седельной сумки записную книжку в кожаном переплете – прощальный подарок Зуги Баллантайна. На внутренней стороне обложки была надпись:

Моему сыну Ральфу

Пусть эти заметки направят твое путешествие к северу и вдохновят тебя совершить то, на что я не решился.

Зуга Баллантайн.

Ральф так часто листал книжку, что уголки страниц истрепались. Первые двадцать листов были заполнены нарисованными от руки картами земель между реками Замбези, Лимпопо и Шаши, где путешествовал Зуга, а до него – Том Харкнесс. На картах часто стояла пометка: «Скопировано с карты Тома Харкнесса, составленной в 1851 г.».

Ральф понимал бесценность карт, но в книжке было кое-что еще. На двадцать первой странице Зуга записал аккуратным колючим почерком:

Зимой 1860-го, путешествуя из Тете на реке Замбези в город короля Мзиликази, Табас-Индунас, застрелил 216 слонов. За отсутствием носильщиков и фургонов пришлось спрятать бивни по дороге.

Во время последующих путешествий в Замбезию я забрал большую часть спрятанного.

Осталось пятнадцать тайников, куда я по разным причинам не смог добраться и где лежат восемьдесят четыре хороших бивня.

Далее следует список тайников с указаниями координат и примет на местности.

На странице двадцать два начинался список:

Тайник, сделанный 16 сентября 1860 г.

Координаты по солнцу и счислению пути: 30°55′ в.д., 17°45′ ю.ш.

Гранитный холм, самый высокий на много миль вокруг, названный мной Маунт-Хэмпден, имеет отчетливый пик с тремя башнями. На северном склоне между двумя большими натальскими фикусами есть трещина в скале. В трещине спрятаны 18 больших бивней общим весом 426 фунтов и прикрыты сверху камнями.

Текущая цена слоновой кости составляла двадцать два шиллинга и шесть пенсов за фунт. Ральф подсчитал общий вес спрятанных в вельде бивней: их стоимость превысила три тысячи фунтов стерлингов – огромное состояние, которое ждет, пока его подберут и загрузят в фургон.

Но и это было еще не все. Вот что написал Зуга на последних страницах:

В своей книге «Одиссея охотника» я описал открытие покинутого города, который туземцы называют Зимбабве, что можно перевести как «Гробница королей».

Я описал, как нашел кусочки золота – чуть больше 50 фунтов – во внутренних двориках огороженных стенами руин. Я также увез с собой одну из древних статуй птиц и хранил этот сувенир у себя до недавнего времени.

Возможно, там еще есть золото и наверняка остались шесть статуй птиц, которые я не смог взять с собой.

В «Одиссее охотника» я намеренно воздержался от указания места, где находятся развалины города. Насколько мне известно, ни один белый пока их не обнаружил, а суеверным африканцам табу запрещает приближаться к городу. Поэтому есть все основания полагать, что статуи по-прежнему лежат на месте.

Учитывая, что в то время, когда проводились измерения, мой хронометр не сверялся много месяцев, координаты города указаны такими, какими я их вычислил на тот момент.

Развалины находятся на той же долготе, что и холм, названный мной Маунт-Хэмпден – 30°55′ в.д., но на 175 миль южнее, на широте 20°0′ ю.ш.

Затем следовало подробное описание маршрута, которым Зуга добрался до Зимбабве. Указания заканчивались пометкой:

Мистер Родс предлагал тысячу фунтов стерлингов за вывезенную мной статую.

В полдень следующего дня из потрепанного в путешествиях деревянного футляра Ральф вытащил медный секстант, за который выложил десять шиллингов на субботнем аукционе в Кимберли. Зуга проверил секстант с помощью собственного прибора и показал сыну, как определять «местный истинный полдень», чтобы установить широту. Хронометра у Ральфа не было, но неподалеку сливались реки Шаши и Маклутси, что давало приблизительное значение долготы.

Через полчаса вычислений с помощью «Навигационного альманаха Брауна» Ральф определил свое примерное местонахождение и сравнил его с указанными Зугой координатами Зимбабве.

– Меньше ста пятидесяти миль, – пробормотал он, сидя на корточках над картой и глядя на восток. – Шесть тысяч фунтов просто валяются под ногами, – тихо сказал Ральф и в изумлении покачал головой. Такую сумму трудно себе представить!

Он положил секстант в футляр, свернул карту и присоединился к спящей под фургоном троице.

Ральфа разбудил зычный оклик, который эхом отдался от скал над стоянкой.

– Кто осмелился идти по королевской дороге? Кто рискнул навлечь на себя гнев Лобенгулы?

Ральф торопливо выбрался из-под фургона. Солнце почти село, его отблески горели на верхних ветвях деревьев. От вечерней прохлады обнаженная грудь покрылась гусиной кожей. Ральф суматошно озирался, инстинктивно чувствуя, что не следует хвататься за ружье, прислоненное к заднему колесу фургона. Внизу, под деревьями, тени двигались, как живые, – черное на черном, ряд за рядом.

– Выйди вперед, белый человек, – приказал голос. – Скажи, зачем ты пришел, – иначе блестящие копья Лобенгулы покраснеют.

Говорящий вышел из леса на окраину стоянки. За его спиной сомкнулось кольцо черно-белых боевых щитов, окружая весь лагерь.

Сотни воинов оцепили пришельцев. Копья с широкими наконечниками выглядывали из-за щитов – серебристые лезвия блестели на уровне живота. Над каждым щитом покачивался от вечернего ветерка головной убор из страусиных перьев – единственное движение в застывших на месте безмолвных рядах.

Ральфу еще не приходилось видеть столь впечатляющую фигуру, как вышедший вперед воин. В высокой короне из перьев он выглядел великаном. Плечи казались еще шире благодаря пышным связкам белых коровьих хвостов, повязанных на бицепсах – каждый хвост был подарен королем за доблестный поступок, – связки хвостов обхватывали не только руки, но и колени. Годы, точно искусный резчик, избороздили широкое лицо неглубокими морщинами, разбегавшимися от блестящих проницательных глаз, однако грудь покрывали гибкие мышцы человека в самом расцвете сил – и такие же мышцы переливались под кожей подтянутого живота. Из-под юбки, сделанной из пятнистых хвостов циветты, виднелись длинные прямые ноги. Боевые трещотки на лодыжках мягко шелестели от каждого шага.

– Я пришел с миром, – отозвался Ральф, чувствуя, как перехватило горло.

– Слово «мир» слетает с языка так же легко, как нектарница с цветка.

За спиной Ральфа кто-то пошевелился – Базо вылез из-под фургона.

– Баба! – почтительно произнес Базо и тихонько хлопнул в ладоши на уровне лица. – Я вижу тебя, Баба! Все эти годы солнце было закрыто тучами, но сейчас оно вновь засияло.

Вздрогнув, воин шагнул вперед, и на мгновение ослепительная улыбка расцвела на лице, точно вырезанном из черного дерева. Он спохватился, принял серьезный вид и снова встал во весь рост, однако перья на голове подрагивали и в глазах светился огонь, который не удалось потушить. Продолжая хлопать в ладоши, почтительно склонившийся Базо подошел и опустился на колено.

– Ганданг, сын Мзиликази, твой старший сын Базо приветствует тебя и готов выполнить любой твой приказ.

Ганданг смотрел на сына, забыв обо всем на свете.

– Отец, я прошу твоего благословения.

Ганданг положил ладонь на коротко подстриженную голову молодого человека.

– Благословляю тебя, – тихо сказал он, не отнимая руки, и жест благословения превратился в ласку. Медленно и неохотно Ганданг убрал руку. – Встань, сын мой.

Отец с сыном посмотрели друг другу в глаза – Базо был одного роста с отцом, – потом Ганданг повернулся и махнул щитом, отпуская отряд.

Неподвижные безмолвные воины мгновенно повернули щиты боком – как будто сложился веер, – и кольцо распалось на отдельные группы, которые с невероятной быстротой исчезли в лесу. Через несколько секунд от них и следа не осталось. Только Ганданг и его сын еще стояли на окраине лагеря, но вот и они повернулись и, словно тени колышущихся ветвей, скользнули прочь.

Из-под фургона вылез Исази – обнаженный, не считая выдолбленной тыквочки, прикрывавшей головку пениса. Зулус задумчиво сплюнул в костер.

– Чака был слишком добрым, – сказал он. – Надо было догнать этого предателя Мзиликази и проучить его. Матабеле – выскочки и ублюдки, не умеют себя вести и никого не уважают.

– А зулусский индуна поступил бы с нами точно так же? – спросил Ральф, протягивая руку за рубашкой.

– Нет, – признался Исази. – Он бы наверняка нас всех зарезал. Правда, сделал бы это с большим уважением и вел бы себя не в пример учтивее.

– А теперь что с нами будет? – поинтересовался Ральф.

– Посмотрим, – ответил Исази. – Подождем, пока этот хвастливый щеголь, которому следует носить обруч индуны не на голове, а на шее, как собачий ошейник, решит, что с нами делать. – Исази презрительно сплюнул в костер. – Возможно, ждать придется долго: матабеле думают так же быстро, как хамелеон бегает.

Он залез обратно под фургон и с головой укрылся меховой накидкой.

Ночью костры отряда матабеле светились в долине ниже лагеря Ральфа. Когда капризный ночной ветерок менял направление, снизу доносились мелодичные песни.

На рассвете Базо появился так же беззвучно, как исчез.

– Хеншо, мой отец, Ганданг, индуна Иньяти, призывает тебя на индаба.

Ральфа это покоробило. В ушах зазвучал голос отца: «Мальчик мой, всегда помни, что ты англичанин, а значит, прямой представитель королевы в этих краях».

«Если он хочет меня увидеть, то пусть сам сюда придет», – хотел сказать Ральф, но сдержался.

Ганданг возглавлял отряд в две тысячи воинов, что соответствовало чину генерала. Он был сыном императора и единокровным братом короля, то есть имел титул, равный английскому герцогу. Кроме того, эти земли принадлежали матабеле и Ральф здесь был незваным гостем.

– Скажи отцу, что я сейчас приду.

Он надел чистую рубашку и запасную пару ботинок, начищенных Умфааном, которого он этому научил.

– Ты – Хеншо, сын Бакелы, – сказал Ганданг, сидевший на низеньком стульчике, мастерски вырезанном из цельного куска черного дерева. Ральфу стула не предложили, и пришлось усесться на корточки. – Бакела – настоящий мужчина.

Собравшиеся вокруг воины одобрительно загудели, зашелестев перьями на головных уборах.

– Тшеди, твой прадед, от имени короля даровал тебе проход в Булавайо. Тшеди имеет на это право: он друг Лобенгулы, а до этого был другом Мзиликази.

Доктору Моффату, прадеду Ральфа, матабеле дали имя Тшеди. Юноша промолчал, сообразив, что объяснения предназначались не для него: Ганданг растолковывал воинам причины своего решения.

– Но скажи мне, зачем ты идешь в крааль короля?

– Я пришел посмотреть на прекрасные края, о которых рассказывал мне отец.

– И это все? – спросил Ганданг.

– Нет, я пришел торговать. А если король соблаговолит дать разрешение, то я хотел бы поохотиться на слонов.

Ганданг не улыбнулся, но в глазах блеснули искорки.

– Я не стану спрашивать, чего ты желаешь больше, Хеншо: полюбоваться открывающимся с вершины горы видом или нагрузить фургон слоновой костью.

Ральф тоже сдержал улыбку и не ответил.

– Скажи мне, сын Бакелы, какие товары ты привез с собой?

– Я привез двадцать тюков ткани и лучшие бусы.

Ганданг небрежно отмахнулся:

– Женские безделушки!

– Я привез пятьдесят бочонков вина – того, что любят король Лобенгула и его царственная сестра Нинги.

Ганданг жестко сжал губы.

– Будь моя воля, я бы вылил эти пятьдесят бочонков яда тебе в глотку, – угрюмо шепнул он и добавил в полный голос: – Лобенгула, Великий Слон, с удовольствием примет их.

Он замолчал, явно ожидая продолжения. Ральф догадался, что Базо во всех подробностях доложил отцу о товарах в фургоне.

– У меня есть ружья.

Лицо Ганданга внезапно загорелось вожделением, глаза слегка сузились, губы приоткрылись.

– «Укуси мамбу ее собственным ядом»! – прошептал он. Сидевший рядом Базо вздрогнул: отец повторил слова пророчества Умлимо – зачем делать это в присутствии того, в ком не течет кровь матабеле?

– Не понимаю, – сказал Ральф.

– Не важно. – Ганданг изящно махнул розовой ладонью. – Скажи мне, Хеншо, эти твои ружья глотают шарик ртом, подвергая жизнь стрелка большей опасности, чем та, в которой находится его враг?

Ральф улыбнулся такому описанию древних кремневых ружей, многие из которых пережили еще иберийскую кампанию Веллингтона, а некоторые, прежде чем попасть в Африку, видели сражения у Булл-Рана и Геттисберга. Стенки стволов стали тоньше бумаги, затравочная полка и ударный механизм так износились, что каждый выстрел грозил оторвать голову смельчаку, который решится нажать на спусковой крючок.

– У меня отличные ружья, – ответил Ральф.

– С изогнутыми змеями в стволе? – спросил Ганданг.

Ральф не сразу понял, что имелась в виду винтовая нарезка ствола.

Он кивнул и добавил:

– И еще ствол открывается, чтобы положить в него пулю.

– Принеси мне ружье, – приказал Ганданг.

– Цена ружья – большой слоновий бивень, – предупредил Ральф.

Ганданг с непроницаемым видом уставился на него, и на губах вождя впервые появилась улыбка – острая, как лезвие копья.

– Теперь, – сказал он, – я верю, что ты пришел в Матабелеленд, чтобы просто полюбоваться открывающимся здесь видом.

– Хеншо, я ухожу, – произнес Базо, не отрывая взгляда от толстого желтого бивня, который передал Ганданг в оплату за ружье.

– Мы знали, что когда-нибудь нам придется расстаться, – ответил Ральф.

– Нить, которая нас связывает, никогда не порвется, – заверил Базо, – но теперь я должен вернуться в свой отряд. Десять воинов проводят тебя в Булавайо, где ждет Лобенгула.

– Разве король не в Табас-Индунас, Холмах Вождей? – спросил Ральф.

– Это тот же самый крааль. В дни Мзиликази он назывался Табас-Индунас, а теперь Лобенгула изменил название на Булавайо, «место, где убивают».

– Понятно, – кивнул Ральф и замолчал, ожидая продолжения: Базо явно не все сказал.

– Хеншо… ты не слышал этих моих слов, но десять воинов, которые пойдут с тобой в крааль короля, нужны не только для твоей охраны. Не рассматривай придорожные камни, не рой яму даже для того, чтобы закопать свои испражнения, – если Лобенгула узнает об этом, то решит, что ты ищешь сверкающие камешки или желтый металл. Это смерть.

– Ясно.

– Хеншо, на землях матабеле не путешествуй ночью. Только чародеи и колдуны передвигаются по ночам верхом на шакалах. Если король услышит об этом, ты умрешь.

– Понял.

– Не вздумай охотиться на бегемотов: они под защитой короля, их убийство наказывается смертью.

– Понятно.

– Когда ты предстанешь перед королем, твоя голова всегда должна быть ниже головы Великого Слона, даже если тебе придется ползти на брюхе.

– Ты мне это уже говорил.

– И еще раз скажу, – кивнул Базо. – И снова напомню, что девушки матабеле – самые прекрасные в мире. Они разжигают в мужчине огонь, но взять девушку без разрешения короля означает смерть – как для мужчины, так и для девушки.

Целый час они сидели на корточках, иногда нюхая табак или передавая друг другу дешевую сигарету: говорил Базо, Ральф слушал.

Базо пытался в последнюю минуту рассказать Ральфу обо всем. Он негромко называл имена самых могущественных вождей, правителей всех военных провинций Матабелеленда, перечислял тех, кто близок к Лобенгуле и с кем нужно обращаться осторожно; объяснял, как вести себя, чтобы никого не обидеть, какой подарок попросит каждый вождь и на какой в конце концов согласится.

Наконец Базо посмотрел на небо.

– Пора. – Он встал. – Иди с миром, Хеншо.

Базо ушел не оглядываясь.

Фургон в сопровождении эскорта воинов выбрался из низин, и жара спала. Ральф почувствовал, как от чистого свежего воздуха кровь заиграла в жилах.

Исази тоже заразился восторженным настроением. Он сложил новые песни для быков, восхваляя их силу и красоту. Временами он упоминал «павиана с перьями» или какое-нибудь еще неприглядное создание и многозначительно посматривал в сторону идущих впереди фургона воинов матабеле.

По мере подъема в гору леса становились реже, превращаясь в открытые пространства, поросшие изящными деревцами мимозы с тонкой, как бумага, корой, которая легко отдиралась, обнажая гладкую древесину. Ветки, усыпанные пушистыми желтыми цветами, нависали над головой. Густая вкусная трава покрывала холмистую почву, и после изматывающей жары на равнине быки нагуляли жирок, с новой силой налегая на ярмо.

Эти края были сердцем Матабелеленда, и навстречу путникам стали попадаться огромные стада коров всех цветов и оттенков: рыжих, белых, черных и пятнистых. Мощные и подвижные быки, по размеру меньше крупных быков Кейптауна, унаследовали от египетских предков горб и тяжелый подгрудок.

Исази смотрел на них с вожделением.

– Такие стада бродили в Зулуленде, пока не пришли солдаты, – сказал он, подойдя к идущему возле переднего колеса Ральфу.

– Тут, наверное, сотни тысяч голов, и каждая стоит фунтов двадцать.

– Маленький Ястреб, когда ты наконец чему-нибудь научишься? – Исази возвращался к уменьшительному имени, когда очередная глупость Ральфа выводила его из себя. – Породистую корову и прекрасную женщину нельзя оценить в круглых монетках.

– Тем не менее зулусы платят за своих жен.

– Да, Маленький Ястреб! – ответил Исази, утомленный нелепыми заявлениями. – Зулус платит за жену – скотом, а не монетами, о чем я и твержу тебе всю дорогу!

Он завершил дискуссию, оглушительно хлопнув бичом.

Маленькие семейные краали усеивали широкую саванну: каждый был построен вокруг загона для скота и защищен от хищников – или от бандитов. Когда путники проходили мимо похожих на ульи хижин поселка, голые мальчуганы-пастушки торопливо предупреждали крааль о пришельцах. Появлялись женщины с голыми ногами и обнаженными грудями, неся на голове глиняные горшки или выдолбленные тыквы, – это придавало их движениям царственное достоинство.

Телохранители Ральфа останавливались, чтобы освежиться терпким пузырящимся пивом из проса или вкусным кислым молоком, густым, как йогурт. Девушки смело и с любопытством глазели на Ральфа. Не зная, что он понимает их язык, они обсуждали его самые интимные достоинства. Ральф покраснел и не выдержал:

– Легко называть льва по имени и сомневаться в его размерах и силе, когда он прячется в высокой траве. А кто из вас осмелится встретить разъяренного льва лицом к лицу?

На секунду воцарилось ошеломленное молчание, потом девицы прикрыли рты и залились восторженным смехом, а самые храбрые стали кокетливо торговаться, выбирая ленточку или пригоршню бусинок.

Приближаясь к крепости Лобенгулы, путешественники проходили мимо огромных краалей, где жили воины. Расстояние между соседними краалями составляло пятьдесят миль – ровно столько проходит за день боевой отряд походным шагом, неутомимой рысцой, которой воины могут двигаться час за часом.

Здесь путников не встречали приветствиями и болтовней. Словно пчелы из потревоженного улья, воины толпой выходили из крааля и строились по обеим сторонам дороги. Они стояли совершенно неподвижно, в полном молчании провожая взглядом проезжающий мимо фургон. Их глаза смотрели с безразличием льва, наблюдающего за добычей, прежде чем пуститься за ней в погоню.

Верхом на Томе Ральф проезжал между выстроившимися колоннами ровным шагом, выпрямившись в седле и не глядя по сторонам. Когда они вновь выбирались на открытое место, рубаха под мышками и на спине промокала насквозь, дыхание сбивалось, под ложечкой холодело.

Переправа через реку Ками была последней на пути в королевский крааль, Булавайо.

Завидев более густые и зеленые заросли мимозы вдоль русла реки, Ральф торопливо оседлал Тома и ринулся на разведку.

В крутых берегах были пробиты съезды для повозок, на мягкой песчаной почве между двумя зеленоватыми озерцами тщательно уложены обрезанные по размеру ветки, чтобы узкие, обитые железом колеса не завязли, – это здорово облегчило задачу Ральфа.

Юноша стреножил Тома на травянистой полянке и спустился к реке, чтобы осмотреть переправу. Судя по всему, последний фургон проехал по дороге много месяцев назад. Ральф медленно продвигался по заброшенной переправе, приводя ее в порядок: укладывал на место сухие ветки, заполнял промоины под ними песком. Жара стояла, как в печке, солнечные лучи отражались от белого песка. Добравшись до противоположного берега, мокрый от пота юноша повалился на землю в тенечке, вытирая лицо и руки смоченным в реке шейным платком.

Внезапно Ральф почувствовал, что за ним наблюдают, и поспешно вскочил на ноги – кто-то стоял на берегу, там, где снова начиналась дорога. Он не поверил своим глазам: белая девчонка! Босоногая и такая тощая, что казалось, можно поднять одной рукой.

Просторное белое платье до пят было перетянуто на поясе голубой лентой и застегнуто до самого горла на перламутровые пуговицы, рукава доходили до локтей. Ситец так часто стирали, гладили и отбеливали, что он стал совсем прозрачным. Солнце светило из-за спины девочки – Ральф отчетливо увидел ее силуэт под юбкой, и дыхание перехватило, сердце бешено заколотилось. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы оторвать взгляд от длинных изящных ног. Подняв глаза, он увидел белое, точно фарфоровое, личико с почти прозрачной кожей, под которой так и светились хрупкие косточки. Белокурые, сверкающие, как серебро, волосы спадали на плечи, подрагивая от каждого вздоха, вздымавшего крохотные девичьи грудки под тонким ситцем.

К узким бедрам незнакомка прижимала широкополую соломенную шляпку, украшенную цветами; на голове у девочки был венок, а на шее гирлянда – Ральф подумал, что все это ему снится. Откуда посреди Африки взялась девочка с розами, которая выглядит так, словно гуляет в ухоженном английском садике?

Она спустилась, бесшумно ступая босыми ногами, точно скользя по песку. На бледном лице сияли огромные голубые глаза. Ральф в жизни не видел более милой улыбки, хотя в ней не было ни застенчивости, ни кокетства. Растерявшийся юноша остолбенело смотрел на девочку, а та подняла худенькие гладкие руки, встала на цыпочки и поцеловала его прямо в губы прохладными мягкими губами, нежными, как розовые лепестки.

– Ральф, мы так рады вас видеть! Мы только о вас и говорили с тех пор, как услышали, что вы идете сюда.

– Ты… ты кто? – грубо выпалил ошалевший и смущенный Ральф.

Девочка не обиделась на бестактный вопрос.

– Салина. – Она взяла его под руку и повела вверх, к дороге. – Салина Кодрингтон.

– Ничего не понимаю!

Ральф потянул ее за руку, заставляя повернуться лицом к нему.

– Я Салина! – повторила она со смехом – таким же теплым и милым, как ее улыбка. – Меня зовут Салина Кодрингтон. – Увидев, что имя ничего ему не говорит, она добавила: – Ральф, я ваша кузина. Моя мама – сестра вашего отца – Робин Кодрингтон, в девичестве Робин Баллантайн.

– Господи! – Ральф вытаращил глаза. – Я понятия не имел, что у тетушки Робин есть дочь!

– Неудивительно, что вы не знали. Дядюшка Зуга не любитель писать письма. – Улыбка внезапно исчезла с губ Салины.

Ральф никогда не вдавался в подробности запутанной семейной истории; он смутно припоминал, что между Зугой и тетушкой Робин остались какие-то счеты. В памяти всплыл случайно услышанный разговор: Зуга сетовал, что Робин поступила нечестно, опубликовав свой рассказ об их совместной экспедиции на реку Замбези задолго до «Одиссеи охотника», и в результате лишила его гонораров и внимания критиков.

Должно быть, именно напоминание о семейных раздорах стерло улыбку с лица Салины, но ненадолго. Она взяла Ральфа под руку и, улыбаясь, повела к дороге.

– Ральф, я не единственная дочь. Мы, Кодрингтоны, так легко вас не отпустим! Нас тут целое племя – четверо, и все девочки.

Салина остановилась, приподняла шляпку, прикрывая глаза от солнца, и посмотрела на извилистую заросшую тропу, которая петляла по саванне.

– Я пошла вперед, чтобы предупредить вас, и, кажется, успела как раз вовремя!

По тропе к ним бежали со всех ног три маленькие фигурки, отталкивая друг друга. Еле слышный восторженный писк становился все громче; длинные волосы развевались; выцветшие штопаные-перештопаные юбки взлетали выше колен, открывая голые ноги; покрытые веснушками лица раскраснелись, искаженные от натуги, возбуждения и укоризны.

– Салина! Ты обещала подождать!

Они неслись прямо на Ральфа, за руку которого держалась прелестная белокурая девочка.

– Господи! – снова прошептал Ральф.

Салина сжала его локоть.

– Вы уже второй раз поминаете имя Божие всуе. Пожалуйста, не делайте этого.

Так вот чем было вызвано ее недовольство!

– Ой, прошу прощения… – Ральф запоздало вспомнил, что родители Салины – набожные миссионеры. – Я вовсе не хотел… – Он запнулся: то, что подумает о нем эта девочка, вдруг стало для Ральфа важнее всего на свете. – Я больше не буду, обещаю.

– Спасибо, – тихонько ответила она.

Больше ни один из них не успел сказать ни слова: подбежавшие девчушки устроили такую суматоху, словно их не три, а тридцать три, – они прыгали, повизгивали, пытаясь привлечь внимание Ральфа, и выкрикивали обвинения в адрес старшей сестры.

– Салина, ты обманула! Ты сказала…

– Ральф, кузен Ральф! Я Виктория, старшая из близнецов…

– Кузен Ральф, мы молили Бога, чтобы вы поскорее добрались до нас.

Салина хлопнула в ладоши.

– В порядке старшинства! – спокойно заявила она.

– Ты всегда, всегда так говоришь, потому что ты самая старшая!

Не обращая внимания на протесты, Салина положила руку на плечо темноволосой девочке и потянула ее вперед.

– Это Кэтрин. Ей четырнадцать.

– С половиной! Почти пятнадцать, – заявила Кэтрин и тут же превратилась в сдержанную, благовоспитанную леди.

Худенькая, с плоской, как у мальчика, грудью, она казалась сильной и гибкой. Нос и щеки усеяны веснушками; губы полные и чувственные; под густыми черными бровями светились смышленые глаза – такие же зеленые, как у Ральфа. Темные волосы были заплетены в косы, уложенные на макушке, оставляя открытыми маленькие заостренные уши, прижатые к голове.

– Ральф, добро пожаловать в Ками, – ровным тоном сказала она и заученно присела в реверансе, придерживая юбку, сшитую из мешков для муки и выкрашенную в грязно-зеленый цвет; на ткани все еще проступали буквы «Мельницы Кейптауна».

Кэти приподнялась и чмокнула Ральфа, оставив влажное пятнышко на губах. Судя по всему, поцелуй считался принятым в семье приветствием. Ральф с дрожью глянул на горящие нетерпением чумазые мордашки близнецов.

– Меня зовут Виктория, я старшая.

– А меня – Элизабет, но, если вы назовете меня малышкой, кузен Ральф, я вас возненавижу!

– Не болтай глупостей, – сказала Салина.

Элизабет бросилась на шею Ральфу, повисла, ухватившись покрепче, и впечатала в губы поцелуй.

– Я пошутила, Ральф. Я буду тебя любить! – страстно прошептала она. – Всегда!

– Меня! – возмущенно завопила Виктория. – Я старше Лиззи, меня сначала поцелуйте!

* * *

Салина шла впереди скользящей походкой, от которой плечи не двигались, а волна бело-золотистых волос лишь слегка колыхалась. Время от времени девушка оборачивалась, чтобы улыбнуться Ральфу, – ничего прекраснее этой улыбки он в жизни не видел.

Близнецы ухватили Ральфа за руки. Они бежали вприпрыжку, чтобы не отставать от него, и без умолку тараторили, выкладывая все, что накопилось за многие недели ожидания приезда кузена. Кэти шла последней, ведя в поводу Тома, – они с первого взгляда пришлись друг другу по душе.

– Ой, какой хорошенький! – воскликнула Кэти, увидев Тома, и поцеловала шелковистую морду.

– У нас нет лошади, – объяснила Виктория. – Папа – служитель Господа, а те, кто служит Господу, слишком бедны, чтобы покупать лошадей.

Они добрели до вершины первого невысокого холма за рекой. Салина остановилась и показала на мелкую впадину впереди:

– Ками!

Все посмотрели на Ральфа, ожидая похвалы.

В гряде гранитных холмов была естественная выемка, где собирались подземные воды, благодаря которым долину покрывала пышная трава.

Точно цыплята под крылом курицы, несколько зданий сгрудились под холмами: аккуратно построенные, крытые желтой травой, с беленными известкой стенами. На крыше самого большого здания гордо возвышался крест.

– Папа и мама построили церковь своими руками. Король Мазила Кася никому не разрешал помогать им, – объяснила Виктория.

– Кто такой король Мазила Кася? – в недоумении спросил Ральф.

– Король Мзиликази, – перевела Салина. – Вики, ты же знаешь, что мама не любит, когда ты дразнишь королей.

Виктория пропустила мимо ушей мягкий упрек старшей сестры и восторженно затрясла руку Ральфа, показывая на отдаленную фигурку в долине.

– Папочка! – хором закричали близнецы. – Это папочка!

Долговязый мистер Кодрингтон работал возле церкви – в огороде, с геометрической точностью разделенном на участки. Даже когда он выпрямился и посмотрел вверх, его плечи оставались сгорбленными. Увидев гостя, он воткнул лопату в землю и зашагал навстречу.

– Ральф! – Кодрингтон стянул пропитанную потом шляпу, обнажив лысую, как у монаха, макушку, окруженную, точно нимбом, остатками шелковистых волос. Сразу стало ясно, от кого Салина унаследовала роскошные белокурые локоны. Несмотря на сгорбленные плечи, ростом он был не ниже Ральфа. На дочерна загоревшем лице светились бледно-голубые глаза – цвета раскаленного от жары летнего неба. Лысая макушка сверкала, будто отполированная.

– Ральф! – повторил мужчина и, вытерев правую руку о штаны, протянул ее юноше. Улыбка его была спокойной и умиротворенной, как у Салины. Взяв протянутую руку, Ральф понял, что в жизни не встречал такого счастливого и довольного всем человека.

– Я Клинтон Кодрингтон. Надо понимать, я прихожусь вам дядей, хотя, видит Бог, я не настолько стар!

– Сэр, я бы узнал вас где угодно! – сказал Ральф.

– Неужели?

– Я читал книги тетушки Робин и всегда восхищался вашими подвигами на флоте.

– Надо же! – Клинтон покачал головой в притворном ужасе. – Я-то думал, что все это осталось далеко в прошлом!

– Вы были одним из самых знаменитых и храбрых офицеров в Капской эскадре! – В глазах Ральфа сияло мальчишеское обожание кумира.

– Боюсь, что изложение событий под пером тетушки Робин слишком уклонилось от курса.

– Папочка – самый храбрый герой на свете! – упрямо заявила Виктория, отпустила руку Ральфа и бросилась к отцу.

Клинтон Кодрингтон подхватил ее на руки.

– А вы, моя юная леди, наверняка отличаетесь самым непредвзятым мнением во всем Матабелеленде! – рассмеялся он.

Сердце Ральфа вдруг кольнула острая ревность: в этой семье царили любовь и глубокая привязанность, а он был здесь чужим. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного и даже не подозревал, что в его жизни чего-то не хватает.

Салина почувствовала, что Ральф расстроен, и взяла его за руку вместо Виктории.

– Пойдемте, – сказала она. – Мама ждет. А в нашей семье, как вы скоро поймете, Ральф, в таких случаях лучше поспешить.

Они пошли к церкви через засаженный овощами огород.

– Вы, случайно, не привезли никаких семян? – спросил Клинтон. Ральф покачал головой. – Впрочем, откуда вам было знать? – Клинтон с гордостью показал на плоды своих трудов. – Кукуруза, картофель, бобы и помидоры отлично здесь прижились.

– Урожай мы делим так: одну часть жучкам, две – павианам, три – бушбокам, а последнюю – папеньке, – поддразнила Кэти.

– Нельзя обижать Божьи твари! – Клинтон взъерошил темные волосы дочери.

Ральф с удивлением понял, что эти люди все время целуют и ласкают друг друга – он в жизни не видел ничего подобного.

В тенечке возле стены церкви терпеливо сидели на корточках туземцы – человек двадцать мужчин и женщин всех возрастов: от совершенно седого костлявого старика с глазами, затянутыми молочно-белой пленкой тропической офтальмии, до новорожденного младенца, которого мать прижимала к набухшим от молока грудям, а он истошно вопил от невыносимых колик дизентерии.

Кэтрин привязала Тома возле дверей, и все семейство гуськом вошло в прохладный зал, огражденный от жары снаружи травяной крышей и толстыми глиняными стенами. В церкви пахло самодельным мылом и йодом. Грубо сделанные деревянные скамьи отодвинули в сторону, чтобы освободить место для операционного стола.

За столом работала девушка: она как раз завязала последний узел на повязке и отпустила полуобнаженного пациента, хлопнув его по плечу на прощание. Увидев вошедших, она пошла им навстречу, вытирая руки потрепанной, но чистой тряпицей.

Ральф принял девушку за близнеца Кэти: такая же худенькая, с плоской грудью, хотя и немного выше ростом. Те же каштановые волосы – правда, с русыми прядями; такая же гладкая кожа, выдающиеся вперед нос и подбородок.

Когда девушка подошла поближе, Ральф понял, что ошибся: она наверняка старше Кэти, пожалуй, даже старше Салины, хотя и ненамного.

– Здравствуй, Ральф, – сказала девушка. – Я твоя тетя Робин.

От изумления Ральф чуть снова не помянул Господа, но, чувствуя руку Салины в своей ладони, сдержался.

– Вы так молоды!

– Спасибо! – засмеялась она. – Ты говоришь комплименты куда лучше, чем твой отец!

Робин не сделала попытки поцеловать его, а сразу повернулась к близнецам:

– Так! К вечерне перепишете десять страниц прописей – и чтобы без единой кляксы!

– Ну, мама! Ведь Ральф…

– Две недели я только и слышу про Ральфа! Идите, не то ужинать будете на кухне.

Потом она обратилась к Кэти:

– Ты закончила гладить белье?

– Еще нет, мама. – Кэти последовала за близнецами.

– Салина, ты сегодня печешь хлеб.

– Да, мама.

Они остались втроем в маленькой церкви. Робин окинула племянника профессиональным взглядом.

– Ну что же, сын похож на отца, – наконец высказала она свое мнение. – Впрочем, ничего другого я от Зуги не ожидала.

– Откуда вы знаете о моем приезде? – Ральф задал вопрос, который мучил его с момента встречи с Салиной.

– Дедушка Моффат послал гонца, когда ты вышел из Курумана, потом индуна Ганданг прошел здесь две недели назад, направляясь в крааль Лобенгулы. С ним был его старший сын, а мать Базо – моя старая подруга.

– Понятно.

– В Матабелеленде и шагу нельзя ступить, чтобы об этом все не узнали, – объяснил Клинтон.

– Ральф, как поживает отец? Я ужасно расстроилась, услышав о смерти Алетты. Твоя мать была чудесной женщиной, очень доброй и милой. Я написала Зуге письмо, но он так и не ответил.

Робин, похоже, решила наверстать упущенное и задавала дотошные вопросы, стараясь за десять минут выведать обо всем, что произошло за десять лет. Клинтон извинился и оставил их наедине, вернувшись к работе на огороде.

Ральф послушно отвечал, одновременно присматриваясь к тетушке Робин. Первое впечатление оказалось неверным: несмотря на внешнюю молодость, она вовсе не ребенок. Теперь Ральф понял, как эта волевая женщина сумела достичь невозможного. Выдав себя за мужчину, она поступила в знаменитую лондонскую больницу, которая никогда бы не приняла на учебу женщину. Робин, переодевшись в мужской костюм, посещала занятия и в двадцать один год получила диплом врача. Когда обнаружилось, что женщина вторглась в область, принадлежавшую исключительно мужчинам, разразился скандал, который потряс всю Англию.

Затем Робин поехала вместе с Зугой в Африку – в качестве равноправного партнера в экспедиции, направленной на поиски их отца, Фуллера Баллантайна, который исчез в неисследованных глубинах континента за восемь лет до того. Когда они с Зугой рассорились, не сойдясь во мнениях относительно проведения экспедиции, Робин продолжила путь одна – одинокая белая женщина в сопровождении примитивных черных дикарей – и достигла главной цели своими силами.

Книга «Африка в моем сердце», описывающая это путешествие, стала сенсацией и разошлась тиражом почти в четверть миллиона экземпляров – в три раза больше, чем «Одиссея охотника» Зуги, которая вышла на полгода позже. Весь гонорар за книгу Робин отдала Лондонскому миссионерскому обществу. Эта уважаемая организация с восторгом приняла благотворительный взнос, восстановила Робин в качестве представителя общества и одобрила ее назначение главой миссии в Матабелеленде, а заодно присвоила Клинтону звание помощника. Две последующие книги не пользовались таким успехом, как первая. В «Больном африканце», практическом исследовании по тропической медицине, содержались смехотворные теории, которые вызвали насмешки собратьев по профессии: Робин осмелилась предположить, что малярия вызывается вовсе не вдыханием вредных ночных миазмов тропических болот, как это было известно еще со времен Гиппократа. «Слепая вера», описывающая жизнь Робин в качестве врача-миссионера, была написана слишком обыденным языком и полна предвзятых рассуждений в защиту туземных племен. Робин полностью приняла взгляды Жан-Жака Руссо, добавив к ним собственные представления. Она откровенно обвиняла всех поселенцев, охотников, старателей и торговцев в несправедливом обращении с благородными дикарями, что пришлось не по душе европейским читателям.

Можно сказать, что скандалы и споры следовали за Робин, как шакалы и гиены следуют за львом, и каждый раз ей припоминали все предыдущие приключения.

Какая приличная женщина-миссионер спровоцирует мужчин на кровавую дуэль из-за нее? Робин Баллантайн сделала именно это.

Какая богобоязненная дама согласится плыть на корабле, принадлежащем известному работорговцу, – причем одна, без сопровождающих? Робин Баллантайн так и поступила.

Кто выберет в мужья человека, которого отдали под трибунал, лишили звания морского офицера и посадили в тюрьму за пиратство и нарушение служебного долга? Робин Кодрингтон, в девичестве Баллантайн.

Какой верноподданный ее величества станет радоваться ужасному поражению британской армии в Исандлване, где сотни британцев погибли от руки дикарей-зулусов, называя это возмездием Господа? Робин Кодрингтон написала именно это в письме в «Ивнинг стандард».

Кому, кроме Робин Кодрингтон, пришло бы в голову написать лорду Кимберли, требуя, чтобы половина прибылей от алмазного прииска, названного его именем, перечислялась Николаасу Ватербуру, правителю Грикваленда?

Только Робин Кодрингтон могла потребовать от Пауля Крюгера, новоизбранного президента маленькой республики Трансвааль, чтобы он вернул Лобенгуле, королю Матабелеленда, земли, лежащие ниже Кашанских гор, откуда отряды буров изгнали его отца, короля Мзиликази.

Робин не отступала ни перед кем. Для нее не было ничего святого, кроме Бога, к которому она относилась скорее как к старшему партнеру в деле управления Африкой.

Враги Робин, а имя им легион, безумно ее ненавидели, тогда как друзья столь же безумно любили. К Робин невозможно было остаться равнодушным: сидя на церковной скамье рядом с тетушкой, Ральф невольно поддался ее очарованию, пока она с пристрастием допрашивала его обо всех подробностях личной и семейной жизни.

– У тебя есть брат. – Похоже, от тети Робин ничего не скроешь. – Джордан, кажется? Расскажи мне о нем. – Это была не просьба, а приказ.

– Джорди – всеобщий любимец, его все обожают.

Ральф в жизни не встречал никого, подобного тетушке Робин. Хотя вряд ли она ему когда-нибудь понравится – уж слишком вспыльчивая. Да, именно вспыльчивая, хотя в ее настойчивости и силе воли сомневаться не приходилось.

Клинтон Кодрингтон вернулся в церковь, когда солнце начало клониться к закату.

– Дорогая, да отпусти же ты беднягу! – Он повернулся к Ральфу. – Ваш фургон прибыл. Я показал погонщику, где можно распрячь волов. Должен сказать, у вас прекрасный погонщик.

– Спать будешь в домике для гостей, – объявила Робин, вставая.

– Кэти взяла из фургона вашу грязную одежду, постирала и выгладила, – продолжал Клинтон.

– Перед вечерней надень чистую рубаху, – велела Робин. – Без тебя мы не начнем службу.

Ральф кисло подумал, что в дороге было куда лучше: он сам решал, когда умываться, что надевать и как проводить вечер. Тем не менее юноша послушно пошел за чистой рубашкой.

Женская часть семейства Кодрингтонов заполнила передний ряд скамей. Клинтон Кодрингтон занял место на кафедре проповедника. Ральф сидел между близнецами: Виктория и Элизабет устроили короткую, но яростную схватку, выясняя, кто из них будет сидеть рядом с кузеном.

Кроме семейства Кодрингтонов, в церкви больше никого не было. Заметив, что Ральф оглядывается, Виктория объяснила громким шепотом:

– Король Бен не позволяет своим подданным приходить в церковь.

– Не король Бен, а король Лобенгула, – мягко поправила сестру Салина.

Хотя вся семья была в сборе, Клинтон не торопился начинать службу: он десять раз терял и снова находил избранный отрывок в молитвеннике и все посматривал в сторону дверей.

На входе вдруг началась суматоха: вошла дородная женщина-матабеле в окружении служанок и рабынь. Она королевским жестом махнула рукой, отпуская прислужниц, и вошла в церковь. Кодрингтоны все как один обернулись назад, и на их лицах засветилась радость.

Прибывшая матрона так величественно плыла по проходу, что не оставалось сомнений в ее высоком происхождении и принадлежности к аристократическим кругам матабеле. На руках и ногах она носила браслеты из чеканной красной меди, а также ожерелья из высоко ценившихся бус сам-сам, которые могли себе позволить только вожди. Накидку из великолепно выделанной кожи украшали перья и кусочки скорлупы страусиных яиц.

– Я вижу тебя, Номуса! – сказала гостья.

Ее огромные обнаженные груди, намазанные смесью жира и глины, выпирали из-под накидки, тяжело болтаясь на уровне пупка. Руки были толщиной с ногу взрослого мужчины, а бедра – с его талию. Складки жира собирались на животе; круглое как луна лицо сияло; блестящая кожа туго обтягивала дородные телеса. Над пухлыми щеками искрились веселые глаза; улыбка обнажала сверкающие, точно озеро под солнцем, зубы. Огромные размеры провозглашали миру ее положение в обществе, поразительную красоту и плодовитость, а также подтверждали высокий ранг ее мужа, его состоятельность и важный статус в совете Матабелеленда.

– Я вижу тебя, Дочь Милосердия, – с улыбкой сказала она Робин.

– Привет тебе, Джуба, Маленькая Голубка, – отозвалась Робин.

– Я не христианка, – заявила Джуба. – Пусть никто не донесет ложную весть Лобенгуле, Могучему Черному Слону.

– Как скажешь, Джуба, – чопорно ответила Робин.

Гостья сжала ее в медвежьих объятиях, одновременно обращаясь к стоящему на кафедре Клинтону.

– Привет и тебе, Хлопи, Белая Голова! Не обманывайся моим присутствием здесь, я не христианка! – Она сделала мощный вдох и продолжала: – Я пришла повидать старых друзей, а не распевать гимны и поклоняться твоему богу. И предупреждаю тебя, Хлопи, если ты опять будешь читать историю про человека по имени Камень, который отказался от своего бога три раза, пока не запел петух, мне это не понравится!

– Я не буду читать эту историю, – согласился Клинтон. – Теперь ты наверняка знаешь ее наизусть.

– Вот и хорошо, Хлопи, тогда давайте споем!

Джуба вела удивительно чистым и красивым сопрано, а Кодрингтоны дружно подхватили гимн «Вперед, воины Христовы», который Робин перевела на язык матабеле.

После службы Джуба решительно направилась к Ральфу.

– Ты Хеншо? – спросила она.

– Да, нкосикази! – ответил Ральф.

Джуба наклонила голову, признавая правильный стиль обращения к старшей жене великого вождя.

– Значит, ты тот, кого Базо, мой первенец, зовет братом, – сказала она. – Ты очень тощий и совсем белый, Маленький Ястреб, но брат Базо – мой сын.

– Вы оказываете мне великую честь, умаме! – ответил Ральф и очутился в медвежьих объятиях.

От Джубы пахло перетопленным жиром, охрой и дымом костра, но почему-то он почувствовал себя очень уютно – почти так же, как когда-то давно в объятиях матери.

Одетые в длинные ночные рубашки близнецы стояли на коленях возле низкой кровати, сложив руки перед лицом и крепко, чуть не до боли, зажмурившись. Стоявшая рядом Салина, тоже в ночной рубашке, присматривала за тем, как они молились.

– Иисус, ягненок кроткий…

Кэти, уже в постели, с заплетенными на ночь волосами, писала в дневнике при свете потрескивающей свечи из буйволиного жира с фитилем из ткани.

– И наивность пожалей, – тараторили близнецы с такой скоростью, что получалось: «И на иву тоже лей!»

Одновременно добравшись до «Аминь!», они прыгнули в постель, натянули одеяло до подбородка и принялись с любопытством наблюдать, как Салина расчесывает волосы: она проводила щеткой по сто раз с каждой стороны, густые пряди струились и горели белым пламенем при свете свечи. Потом девушка поцеловала близнецов, задула свечу и забралась в поскрипывающую кровать.

– Лина? – прошептала Виктория.

– Вики, пора спать.

– Ну пожалуйста, всего один вопрос!

– Ладно, но только один.

– Господь позволяет выходить замуж за кузена?

В маленькой темной хижине повисло молчание – гудящее, как медный телеграфный провод, по которому ударили мечом.

– Да, Вики, – наконец тихо отозвалась Кэти. – Господь это позволяет. Посмотри список тех, за кого нельзя выходить замуж, на последней странице молитвенника.

Молчание стало задумчивым.

– Лина?

– Лиззи, пора спать!

– Ты ведь разрешила Вики задать вопрос.

– Ладно, только один.

– Господь не рассердится, если молиться о чем-нибудь для себя – не для мамы, папы или сестер, а для себя одной?

– Думаю, нет, – сонно ответила Салина. – Он может не дать тебе того, что ты просишь, но вряд ли рассердится. А теперь спите, обе!

Кэти неподвижно лежала на спине, стиснув вытянутые вдоль тела руки в кулаки и глядя в светлый прямоугольник окна напротив.

«Господи, – молилась она, – пожалуйста, пусть он посмотрит на меня так, как смотрит на Салину, – хотя бы раз! Прошу тебя, Господи!»

Робин и Клинтон стояли рядом на темной веранде и смотрели в бархатное ночное небо Африки, усеянное звездами.

– Что ты думаешь о сыне Зуги? – Робин взяла мужа под руку.

– Сильный парень – и не только физически. – Клинтон вынул изо рта трубку и заглянул в нее. – Его фургон нагружен ящиками – длинными деревянными ящиками, с которых раскаленным железом выжгли маркировку.

– Ружья? – спросила Робин.

– Скорее всего.

– Закон не запрещает продавать оружие к северу от Лимпопо, – напомнила Робин. – А Лобенгуле они пригодятся для защиты.

– Тем не менее оружие есть оружие! Мне это не по душе. – Клинтон затянулся, выпуская облачка густого вонючего дыма.

Супруги замолчали.

– Он унаследовал от отца твердость и безжалостность, – наконец заговорила Робин.

– В этой стране иначе не выжить.

Робин вдруг вздрогнула и обхватила себя руками.

– Замерзла? – немедленно забеспокоился Клинтон.

– Нет. Так, что-то в дрожь бросило.

– Пойдем-ка спать.

– Еще минутку, Клинтон! Какая чудная ночь…

Он обнял ее за плечи.

– Иногда я так счастлив, что меня это пугает. Такое счастье не может длиться вечно.

От его слов в душе Робин сгустился плотный туман неясной тревоги, висевший над ней весь день, точно завеса дыма от лесного пожара. Ее охватило тяжелое предчувствие, что в их жизни что-то необратимо изменилось.

– Спаси нас, Господи! – прошептала она.

– Аминь! – тихо ответил Клинтон и повел жену в дом.

Внутри покрытой травой хижины было темно, узоры из переплетенных ветвей исчезали в темноте под высоким потолком, словно арки средневекового собора. Хижину освещал лишь маленький костер в глиняном очаге посередине. Одна из королевских жен подбросила в пламя пригоршню сушеных трав, и смолистые синие завитки дыма потянулись к невидимой крыше.

Возле костра, на низком глиняном помосте, покрытом толстым слоем шкур – шакальих, обезьяньих, лисьих и циветтовых, – восседал король.

Громадный, как гора, совершенно обнаженный и намазанный жиром, он сверкал, словно гигантская статуя Будды, вырезанная из цельной глыбы антрацита. Круглую, как пушечное ядро, голову охватывал обруч индуны. Мясистые плечи бугрились мышцами и жиром, но сложенные на коленях руки были неожиданно изящны, с узкими розовыми ладонями и длинными пальцами. Жирные груди висели над выпирающим животом – король старательно следил за своим весом. Под рукой всегда стояли горшки с густым пузырящимся пивом из проса и нарезанная кусками говядина с толстым слоем желтого жира. Каждые несколько минут в ответ на кивок или движение пальца короля одна из жен протягивала ему блюдо с едой. Король должен быть большим и упитанным – не зря Лобенгулу звали Великим Черным Слоном Матабелеленда. Его неторопливые движения были исполнены величия от сознания своего размера и положения. Несмотря на расплывшиеся черты, лицо оставалось привлекательным, умные глаза задумчиво светились – дикие зверства, которые были частью жизни каждого короля матабеле, не оставили заметного следа на внешности Лобенгулы.

«Мой народ ждет от меня силы и твердости. Всегда найдется кто-то, выискивающий малейший признак слабости в короле, как молодые львы высматривают слабину в черногривом вожаке стаи, – говорил Мзиликази сыну. – Смотри, мои цыплятки всюду следуют за мной, ожидая угощения». Он показал церемониальным королевским копьем на темные точки, медленно кружившие высоко в небе над холмами Табас-Индунас. «Когда стервятники улетят, от меня и пыли не останется».

Лобенгула хорошо усвоил урок отца, но жестоким не стал. Напротив, в изгибе губ проглядывала некоторая неуверенность в себе, в умных глазах проскальзывала тень сомнения, нерешительность человека, которого тянут во все стороны сразу, – человека, вынужденного покориться судьбе и не знающего, как вырваться из ее безжалостной хватки. Лобенгуле и в голову не могло прийти, что он унаследует престол короля. Он никогда не считался наследником: у него были старшие братья от матерей более благородных кровей и более высокого положения.

Король пристально смотрел на человека, сидевшего напротив, – великолепный воин с телом, закаленным долгими маршами и жестокими схватками, он ежедневно и тесно общался с простым народом, понимал нужды и чаяния людей; его преданность и мужество доказаны тысячи раз, в них невозможно сомневаться. Лобенгула и не сомневался – даже во время полуночных бдений, когда его грызли сомнения во всем. Тогда ему хотелось сбросить тяжкое бремя королевских обязанностей, переложить их на другие плечи и укрыться в тишине тайных пещер на холмах Матопо – в единственном месте, где он был когда-то счастлив.

Напротив короля сидел его единокровный брат: как и Лобенгула, он вел свою родословную от чистокровных зулусских предков. Мудрый и смелый принц из рода Кумало не знал сомнений.

«Именно такой человек должен быть королем», – подумал Лобенгула. От любви к брату перехватило горло, и он закашлялся. По мановению мизинца жена поднесла к его губам горшок пива. Он отхлебнул глоток.

– Я вижу тебя, Ганданг, – сказал король низким хриплым голосом, в котором прозвучала печаль: Лобенгула знал, что от судьбы не уйдешь. Он чувствовал себя человеком, в одиночестве пробирающимся через лес, где охотятся львы.

Приветствие короля позволило Гандангу прервать почтительное молчание. Индуна тихонько захлопал в ладоши, произнося ритуальные фразы восхваления короля. Лобенгула вспомнил давно прошедшие времена.

Его первым воспоминанием детства была дорога. Их гнали на север одетые в коричневые одежды люди верхом на каурых пони. Лобенгула помнил хлопки выстрелов, которых он не сразу научился бояться, терпкий и кислый запах порохового дыма, приносимый ветром, рыдания женщин, оплакивающих мертвых. Он шлепал за матерью, голый, как щенок, по жаре и пыли. Мать казалась такой высокой, мускулы на ее спине блестели от пота; Нинги, его младшая сестра, висела в лямке, захватив губами сосок матери и вцепившись крохотными ручонками в ее полные груди. Они карабкались по каменистым холмам, единственная повозка отца раскачивалась впереди – на ней ехала старшая жена Мзиликази и ее сын Нкулумане, наследник престола, на три года старше Лобенгулы. Все остальные шли пешком. Потом спина матери сморщилась, блестящая кожа обвисла, ребра стали выпирать наружу – мать похудела от голода, поток жирного молока иссяк, и Нинги плакала.

Именно тогда он впервые увидел Саалу в свете костра. Колонну беженцев догнал вернувшийся из набега отряд воинов. Они с криками и песнями принялись резать скот. Лобенгула отчетливо помнил, как горячий жир и кровавый мясной сок текли с подбородка и капали на обнаженную грудь, когда матабеле впервые за много дней и месяцев голода пировали мясом захваченного у белых людей скота. Когда мясо больше не лезло в раздувшийся живот, Лобенгула присоединился к любопытным принцам и принцессам матабеле, собравшимся в кружок вокруг пленников, но не принимал участия в насмешках и не тыкал пальцами.

Саала была старшей из сестер. Только много лет спустя Лобенгула узнал, что ее настоящее имя было Сара, но даже сейчас он не мог правильно его произнести. Воины неожиданно напали на маленький караван буров и убили всех, кроме этих двух девочек. Прежде всего Лобенгулу поразила белизна ее кожи. В свете костра лицо Саалы казалось белым, как крылья цапли. В отличие от сестры она не плакала.

Затем смутные воспоминания становились более отчетливыми. Саала шла впереди него в медленно бредущей колонне беженцев, пробирающихся через густой колючий кустарник. Когда мать, ослабев, поскользнулась и упала в черную грязь болота и москиты окружили их темным гудящим облаком, Саала взяла на руки малышку Нинги. Когда и как умерла младшая сестра Саалы, Лобенгула не помнил. Наверное, это произошло на болотах. Они оставили обнаженное маленькое тельце непогребенным, и колонна пошла дальше.

Наконец мать Лобенгулы упала и не смогла подняться. Из последних сил она протянула малышку Нинги Саале, тихонько свернулась клубочком и умерла. Слабые умирали – и с ними умирали их младенцы, потому что другие женщины не брали сирот, они заботились о собственных детях. Тем не менее Саала привязала крохотную Нинги себе на спину, как это делают женщины племени, взяла Лобенгулу за руку, и они побрели вслед за беженцами.

К тому времени одежда Саалы давно превратилась в лохмотья, и девочка осталась нагишом, как и все девочки матабеле, еще не достигшие зрелости. Она наполовину забыла родной язык и говорила только на языке племени. Ее белая кожа почернела от солнца, подошвы босых ног загрубели, как кожа носорога, позволяя ходить по острым камням и колючкам.

Лобенгула полюбил Саалу как родную мать. Она крала для него еду и защищала от старших братьев – от жестокого Нкулумане и его матери, которая ненавидела всех, кто мог однажды встать на пути ее сына к королевскому трону.

Когда беглецы перешли Лимпопо, реку Крокодилов, то очутились в плодородных землях, изобиловавших водой и дичью. Бездомное племя последовало за Мзиликази, направляясь в волшебные холмы Матопо. Там, на одинокой вершине, король встретил колдунью Матопо лицом к лицу.

Мзиликази видел, как по слову Умлимо вспыхивал огонь, слышал, как говорили невидимые духи – сотней разных голосов, людских и звериных: от младенца до старухи, от крика орла до рычания леопарда. С того дня король и все его подданные относились к пророчице с суеверным почтением. Умлимо направила их дальше, на север. Матабеле выбрались из холмов Матопо и увидели перед собой прекрасные земли, заросшие травой и высокими деревьями.

– Это моя земля! – сказал Мзиликази и построил крааль у подножия Холмов Вождей.

Однако матабеле потеряли почти весь скот, многие женщины и дети умерли во время ужасного путешествия на север.

Мзиликази оставил старшую жену, мать Нкулумане, в Табас-Индунас в качестве регента, взял пять тысяч лучших воинов и пошел сражаться с соседними племенами, чтобы отбить у них женщин и скот. Он ушел на запад, в земли великого Кама, и не подавал о себе вестей. Время шло, сезон дождей сменялся долгой засухой, жара сменялась морозом, а от Мзиликази ничего не было слышно.

Постепенно строгий общественный порядок в племени распался, потому что старшая жена спала со всеми подряд, не стыдясь своих похождений. Некоторые из младших жен последовали ее примеру, а затем и простой народ потерял стыд. Мальчишки, не убившие ни одного врага и не получившие разрешения короля взять женщину, подкарауливали девушек, идущих за водой, и тащили хихикающих девчонок в кусты.

За падением нравов последовали и другие пороки. Оставшиеся стада – племенной скот – зарезали, и пиршество продолжалось много месяцев. Племя предавалось разврату и пьянству. Посреди этого безобразия дозорные захватили коротышку бушмена, который пришел с запада и принес важные новости.

– Мзиликази умер, – сказал пленник. – Я сам щупал его проткнутое насквозь сердце, видел, как гиены пожирают тело, слышал хруст костей.

Старшая жена велела своим охранникам вскипятить в глиняных горшках воду и лить ее на бушмена, пока мясо не отошло от костей – так следует поступать с тем, кто приносит весть о смерти короля. Потом она созвала вождей на совет, уговаривая их провозгласить Нкулумане королем вместо умершего отца. Однако индуны тоже были не дураки. Один из них прошептал на ухо соседу: «Мзиликази не по зубам этой тсванской шавке».

Пока вожди тянули время и разговаривали, старшая жена обезумела от нетерпения и послала за палачами, решив избавить сына от соперников. Саала в это время лепила из глины фигурки быков и людей, играя с Нинги возле королевской хижины. Она слышала, как королева отдавала приказы Черным. Испугавшись, что жизнь Лобенгулы в опасности, Саала помчалась к другим женам.

«Черные идут за королевскими сыновьями. Спрячьте их!»

Маленькую Нинги, уже отнятую от груди и окрепшую, она оставила с бесплодной и бездетной женой. «Позаботься о малышке!» – прошептала она и бросилась на пастбище.

К этому времени Лобенгуле исполнилось десять лет, и он ухаживал за остатками королевского стада – это обязанность каждого мальчика матабеле, служба, на которой он познает тайны вельда и учится обращаться с коровами, сокровищем племени.

Саала нашла его на водопое – голого, не считая лоскутка кожи, прикрывавшего бедра спереди, и вооруженного только двумя короткими палками, которыми он отбивался от хищников и орудовал в схватках с другими мальчишками-пастушками.

Взявшись за руки, принц матабеле и маленькая белая девочка бросились бежать, инстинктивно выбрав путь на юг – туда, откуда они пришли. Дети ели корни и ягоды, птичьи яйца и мясо игуан, сражались с шакалами и стервятниками за остатки львиного пиршества, а иногда голодали. Наконец беглецы добрались до холмов Матопо, где палачи не могли их отыскать. Дети спали под меховой накидкой, которую захватила Саала. По ночам примораживало, поэтому они спали обнявшись, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, – такими их и нашел колдун одним ранним утром.

Они испугались, увидев тощего старика с безумным взглядом, со странными амулетами на шее.

Саала спрятала мальчика себе за спину и с напускной храбростью встретила колдуна.

– Это Лобенгула, любимый сын Мзиликази, – решительно заявила она. – Тот, кто его обидит, причинит вред самому королю.

Старик закатил безумные глаза и беззубо улыбнулся, истекая слюной. Внезапно воздух наполнили голоса призраков – дети завопили от ужаса и прижались друг к другу.

Колдун повел дрожащих и плачущих детей через тайные проходы, по головокружительным тропам, все дальше в глубину холмов, пока они не пришли к горе, изрытой лабиринтами пещер. Там старик принялся учить мальчика, которому суждено было стать королем. Колдун передал ему много тайных знаний, но не научил ни управлять голосами призраков, ни выбрасывать огонь из пальца, ни видеть будущее в сосуде с водой.

В пещерах Матопо Лобенгула узнал о могуществе братства волшебников. Колдуны и заклинатели расходились повсюду – проводили незначительные ритуалы, вызывали дождь, вручали женщинам талисманы для зачатия и легких родов, а заодно вынюхивали злоумышленников, посылая доклады в Матопо. В пещерах великие колдуны, одним из которых был тот самый старик, творили настоящие чудеса: общались с духами предков и заглядывали в дымку времен, чтобы узнать, что несет будущее. Во главе колдунов стояла Умлимо. Для Лобенгулы это было всего лишь имя – имя, от которого бросало в дрожь, хотя он прожил в пещерах пять лет.

Когда ему исполнилось шестнадцать, безумный старый колдун отвел его в пещеру к Умлимо – она оказалась женщиной, очень красивой женщиной. Что видел Лобенгула в пещере, он никому не рассказывал, даже Саале. Когда он вернулся оттуда, в его глазах стояла печаль, бремя знаний словно пригнуло к земле плечи юноши.

В ту ночь разразилась ужасная гроза, синие молнии, точно кузнечные молоты, били по холмам, и от их ударов закладывало уши. Лобенгула и Саала укрылись под накидкой – и маленькая белая сиротка превратила мальчика в мужчину, принца в короля. Когда подошло ее время, Саала подарила ему сына с кожей цвета утренней зари на желтой зимней траве. Единственный раз в жизни Лобенгула был счастлив.

В своем блаженстве они не обратили внимания на принесенные безумным колдуном вести.

Старик рассказал, что Мзиликази, отяжелев от добычи, с огромными стадами скота, внезапно вернулся в Табас-Индунас, со свежей кровью на лезвиях копий и с сердцем, все еще жаждущим крови. По знаку Мзиликази палачи собрали всех, кто вел себя так, словно король умер: одних сбросили со скал, других привязали на песчаном берегу реки, где нежились на солнце крокодилы, третьих насадили на бамбуковые колья, точно на вертел.

Мать Нкулумане поставили перед королем – она раздирала тело ногтями, с рыданиями призывая в свидетели духов предков, чтобы они подтвердили ее преданность Мзиликази в его отсутствие: как она верила, что муж в конце концов вернется целым и невредимым, как охраняла королевских сыновей от Черных, как отослала Лобенгулу ради его спасения в безлюдное место. Мзиликази был всего лишь человеком и поверил ей. Тем не менее сотни других стали жертвой королевского гнева, и племя возрадовалось: король вернулся, а с ним вернулись и старые добрые времена.

Лобенгула и Саала с маленьким сыном оставались в Матопо и были счастливы.

Далеко на юге, за рекой Лимпопо, какой-то готтентот, охотник на слонов, остановился, чтобы напоить лошадь из колодца возле дома бура, недалеко от места той самой битвы, в которой бурские всадники давным-давно впервые победили Мзиликази, прежде чем выгнать его из собственной страны.

– Я видел кое-что странное, – сказал готтентот громадному бородатому мужчине, хозяину фермы. – В южных холмах Матабелеленда я встретил белую женщину – взрослую и совсем голую. Пугливая, как дикая антилопа, она убежала на каменистую почву, и я не мог пойти по ее следам.

Через два месяца бурский фермер повез семью к причастию в новую церковь в Рустенберге и рассказал загадочную историю, поведанную приехавшим с севера охотником. Кто-то припомнил, как кровожадные чернокожие бандиты убили семью Ван Хеердена и взяли в плен двух маленьких девочек, Сару и Ханну.

Тогда Хендрик Потгитер, бесстрашный путешественник и борец с кафрами, взошел на кафедру и звучно провозгласил:

– Язычники захватили в плен христианку!

Эти слова оскорбили самое святое в душах паствы: их бога и женщин.

– В поход! – взревел Хендрик Потгитер. – Я зову вас в поход на язычников!

Женщины наполнили порохом пороховницы и залили свинец в формы для пуль; мужчины оседлали лучших лошадей и выбрали Потгитера предводителем.

Дело было не только в защите Бога и женщин, раздавались шепотки: «Даже если там нет никакой белой женщины, говорят, что в Матабелеленде появились прекрасные стада».

Старый колдун пришел к пещере Лобенгулы, закатил глаза и захихикал.

– Буни перешли реку крокодилов, они едут на спинах странных животных. Много, много людей!

Лобенгула инстинктивно понял, зачем пришли буры, а также что теперь нужно делать.

– Оставайся здесь с малышом, – приказал он Саале. – Я пойду в крааль отца и вернусь с его боевыми отрядами.

Однако женщина есть женщина, ее любопытство не знает предела. Саала смутно помнила, что белые чужаки когда-то были ей родными, и почувствовала зов крови. Когда Лобенгула ушел на север к Табас-Индунас, она забросила сына на спину и выползла из пещеры. Сначала она шла на звук далеких выстрелов: буры охотились на обильные стада дичи. Потом стали слышны голоса, ржание лошадей, и от этих звуков в душе проснулась ужасная тоска.

Осторожно, как дикий зверь, Саала подползала к лагерю – все ближе и ближе. Она различила высоких загорелых мужчин, одетых в наглухо застегнутые коричневые куртки с длинными рукавами, с белыми войлочными шляпами на голове; еще ближе – теперь слышно, как они, сидя у костра, поют гимны, восхваляя своего бога. Саала вспомнила слова, и на нее нахлынули воспоминания. Ее зовут не Саала, а Сара! Она поднялась из укрытия, чтобы выйти к соплеменникам, но, посмотрев на себя, заметила свою наготу, увидела ребенка на руках – с желтой кожей, непохожего на нее и пока непохожего на отца.

Как когда-то Ева в другом раю, Сара осознала свой грех и устыдилась.

Она отползла прочь, а на рассвете поднялась на вершину гранитного холма, под которым разверзлась пропасть, каких немало в холмах Матопо.

Поцеловав сына, она прижала крошку к груди и шагнула в пустоту.

Лобенгула нашел их у подножия скалы – нашел до того, как до них добрались стервятники. Они все еще были вместе: Сара крепко прижимала малыша к себе во время долгого полета с вершины на дно пропасти. Казалось, что мать и сын уснули – тихие и умиротворенные.

От этого воспоминания Лобенгула вздохнул и перевел взгляд на единокровного брата – индуна Ганданг по-прежнему сидел напротив него.

Если бы можно было избежать пророчества Умлимо! Она предвидела его судьбу:

«Тебя зовут Лобенгула, Тот, кто летит, как ветер. Однако ветры подхватят тебя и вознесут высоко, туда, где летают орлы. Лобенгула получит копье Мзиликази. И снова ветры подхватят тебя и понесут вниз, все ниже и ниже, и твой народ вместе с тобой».

Вот что предсказала странная красавица в пещере, и первая часть пророчества уже сбылась.

Мзиликази, могучий воин, умер в своей хижине, как старуха, – замученный артритом, водянкой, подагрой и алкоголем. Его вдовы обернули тело в шкуру только что зарезанного быка и оплакивали его двенадцать дней – пока от летней жары останки не стали вонючей жижей. По окончании траура воины отнесли тело в холмы Матопо, Священные холмы, и усадили Мзиликази в королевской пещере. Рядом положили все его вещи: ассегаи, ружья, слоновую кость, даже повозку разобрали на части и заполнили ими трещины в пещере. Каменщики заложили вход гранитными блоками. После пира и плясок индуны матабеле собрались, чтобы решить, кто унаследует титул короля. Много недель они спорили, пока не вернулись обратно в холмы Матопо во главе с принцами из дома Кумало.

Сложив богатые дары перед пещерой Умлимо, вожди взмолились:

– Укажи нам короля!

– Тот, кто летит, как ветер! – ответила Умлимо.

Однако Лобенгула скрылся, пытаясь в последний момент избежать судьбы. Охранявшие границы воины схватили его и привели в Табас-Индунас, словно преступника на суд. Один за другим вожди подходили к нему и клялись в верности до самой смерти.

– Черный Бык матабеле, Громовержец! Великий Слон! Тот, от чьих шагов сотрясается земля!

Нкулумане первым из братьев прополз перед ним на коленях, а за сыном последовала его мать, старшая жена Мзиликази.

Лобенгула повернулся к Черным, стоявшим позади него, как собаки на поводке.

– Я не желаю больше видеть этих двоих.

Это был первый приказ Лобенгулы, слова истинного короля – палачи отвели мать с сыном в загон для скота и быстро, без лишней жестокости, свернули им шеи.

«Он будет великим королем! – с восторгом говорили люди друг другу. – Как его отец!»

Лобенгула больше никогда не был счастлив. Вздрогнув, он сбросил с плеч ужасное бремя прошлого и заговорил глубоким мелодичным басом:

– Встань, Ганданг, брат мой. При виде твоего лица мне становится тепло, как от костра в морозную ночь.

Они заговорили легко и доверительно, как давние друзья. Ганданг передал королю карабин «мартини-генри». Лобенгула положил ружье на колени, погладил холодную вороненую сталь пальцем и понюхал оставшуюся на нем свежую смазку.

– «Укуси мамбу ее собственным ядом», – пробормотал он. – Это ядовитый зуб мамбы.

– Хеншо, сын Бакелы, привез целый фургон таких ружей.

– Тогда мы будем рады его приезду, – кивнул Лобенгула. – А теперь я хочу услышать об этом из уст твоего сына. Приведи его ко мне.

Уткнувшись носом в глиняный пол хижины, Базо нараспев говорил слова ритуального приветствия, чувствуя, как перехватывает горло: несмотря на всю свою храбрость, в присутствии короля он вспотел от страха.

– Встань, Базо! – нетерпеливо оборвал его Лобенгула. – Подойди ближе.

Базо подполз на четвереньках и протянул украшенную бусами набедренную повязку. Лобенгула высыпал из нее алмазы и ткнул сверкающую кучку пальцем.

– В любой речушке моей страны полно куда более красивых камешков! – сказал он. – Это уродцы какие-то!

– Буни сходят по ним с ума. Никакие другие камни им не нужны, а за эти они убьют всякого, кто встанет у них на пути.

– «Схвати льва его собственными когтями», – повторил Лобенгула предсказание Умлимо и продолжил: – Эти уродливые камешки и есть когти льва? В таком случае пусть все видят, что у короля есть когти!

Он хлопнул в ладоши, призывая жен.

Королевская хижина заполнилась людьми: мужчины расположились в несколько рядов, лицом к глиняному возвышению, на котором лежал Лобенгула. Голову каждого из них, кроме Базо, охватывал обруч индуны, а их имена были занесены в списки почета. Рядом с Сомабулой, храбрым старым воином, сидел Бабиаан, принц из рода Кумало, и все остальные. Они хранили молчание, их серьезные лица освещал костер, в который подбросили дров, и языки пламени взлетали почти до высокой крыши.

Вожди наблюдали за королем.

Лобенгула лежал на спине, положив голову на низкую резную подставку. Он был обнажен, не считая сухой выдолбленной тыквочки, прикрывавшей головку пениса. Огромный живот возвышался горой, конечности казались стволами деревьев. Четыре жены сидели вокруг него на коленях, каждая держала сосуд с топленым говяжьим жиром. Они умащали короля, покрывая его тело толстым слоем жира – от горла до лодыжек. Закончив, женщины поднялись и вышли через низкую дверь в задней части хижины, которая вела на женскую половину.

Тихонько напевая, шаркая ногами и покачиваясь в такт песне, вошли молодые жены. Каждая несла на голове обожженный глиняный горшок для пива, только наполнен он был не пузырящимся пивом из проса. Женщины опустились на колени по обе стороны Лобенгулы, и по знаку старшей жены каждая вытащила из горшка большой неотшлифованный алмаз. Они принялись украшать короля драгоценными камнями, выкладывая узоры, которые прочно держал на месте толстый слой жира. Работа шла быстро: женщины делали это не в первый раз. Под их руками Лобенгула преобразился, превратившись в какое-то мифическое существо – получеловека, полурыбу с блестящей чешуей.

Алмазы отражали свет костра, отбрасывая его на стены и крышу, – в глазах зрителей словно замелькали золотистые мушки. Ослепленные вожди удивленно закряхтели и повысили голос, хором воспевая короля.

Наконец жены закончили работу и тихонько уползли прочь, оставив Лобенгулу лежать на пышных мягких мехах. От горла до запястий и лодыжек короля покрывала блестящая кольчуга из бесценных алмазов; его грудь и живот вздымались и опадали в такт дыханию, и невообразимое сокровище ярко горело и сверкало.

– Вожди матабеле, принцы Кумало, восславьте короля!

– Байете! Байете! – загремели крики зрителей.

Потом наступило полное молчание: все ждали. У короля вошло в привычку раздавать награды после ритуального показа сокровищ племени.

– Базо! – звучно произнес Лобенгула. – Выйди вперед!

Молодой человек поднялся со своего места в самом заднем ряду.

– Байете, нкоси!

– Базо, я доволен тобой. Я исполню одно твое желание. Чего ты хочешь? Проси!

– Мое единственное желание – чтобы король знал всю глубину моей любви и преданности. Молю тебя, дай мне поручение, и если оно окажется жестоким, трудным и кровавым, то мое сердце и мои уста будут вечно воспевать короля.

– Клянусь королевским задом Чаки, твой щенок рвется к славе! – Лобенгула посмотрел на Ганданга, сидевшего в переднем ряду вождей. – И посрамляет тех, кто просит безделушки, скот и женщин.

Он на мгновение задумался, а потом хихикнул.

– В направлении восхода солнца, в двух днях пути от лесов Сомабулы, на высокой горе живет машонский пес, который воображает себя великим магом, неподвластным королю. Его зовут Пемба.

Из рядов старейшин послышалось шипение – все невольно втянули воздух. За последний сезон король трижды посылал отряды против Пембы, и трижды воины возвращались с пустыми руками. Пемба их всех выставил на посмешище.

– Возьми пятьдесят человек из своего старого импи, Маленький Топор, и принеси мне голову Пембы, чтобы я собственными глазами увидел его наглую улыбку.

– Байете!

От радости Базо одним прыжком перемахнул через седые головы сидящих на корточках вождей, легко приземлился возле костра и затанцевал ритуальный воинственный танец.

– Вот так я проткну мерзкого предателя, вот так вырву внутренности его сыновей!..

Вожди улыбались и снисходительно кивали, но в улыбках сквозило сожаление: ярость и огонь молодости давно остыли в их сердцах.

Лобенгула сидел на козлах повозки. Большой четырехколесный фургон длиной в двадцать четыре фута был сделан в Кейптауне из добротного английского дуба, однако на нем виднелись отметины, оставленные долгим тяжелым путешествием с юга.

Много лет фургон не двигался с места – сквозь спицы колес проросла трава. Парусина выцвела добела и покрылась коркой помета, оставленного гнездившимися на крыше курами. И все же навес служил защитой от солнца, а скамейка на козлах приподнимала короля над толпой придворных, охранников, детей, жен и просителей, которые толпились на огороженной частоколом площадке.

Фургон служил королевским троном, а площадка – залом для аудиенций. На аудиенцию должны были прийти белые, и по этому случаю Лобенгула облачился в роскошные европейские одежды. Расшитый золотом мундир когда-то принадлежал португальскому дипломату. Теперь золотые галуны потускнели, одна эполета оторвалась, рукава закрывали руки лишь до середины предплечий, а сам мундир не сходился на благородном брюшке короля дюймов на двенадцать. В правой руке Лобенгула держал церемониальное копье с древком из красного дерева и серебряным лезвием. Он махнул рукой, подзывая из толпы парнишку.

Подросток трясся от ужаса, голос у него так дрожал, что королю пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать слова.

– Я подождал, пока леопард войдет в загон с козами, потом подполз и закрыл дверь, завалив ее камнями.

– Как ты убил зверя? – спросил Лобенгула.

– Проткнул его отцовским ассегаем сквозь отверстие в стене.

Мальчишка подполз к Лобенгуле и положил к его ногам пятнистую черно-золотую шкуру.

– Выбери три коровы из королевского стада, малыш, и отведи их в отцовский крааль. Скажи ему, что король дал тебе почетное имя. С этого дня тебя зовут «Тот, кто смотрит в глаза леопарду».

Ломающимся голосом подросток пропищал слова благодарности и попятился прочь.

Затем вышел голландец, самоуверенный гигант, и раздраженно сказал:

– Я уже три недели жду, пока король решит…

Его слова перевели Лобенгуле, и он заговорил, словно рассуждая вслух:

– Посмотрите – когда он злится, у него краснеет лицо, словно сережки на голове черного стервятника. Скажите ему, что король не считает дни. Кто знает, может быть, придется ждать еще столько же.

Лобенгула махнул копьем, отправляя голландца восвояси, взял стоявшую рядом на козлах бутылку шампанского и отхлебнул, проливая шипучую жидкость на шитый золотом мундир.

Внезапно лицо короля озарилось улыбкой, хотя голос прозвучал недовольно и ворчливо:

– Номуса, Дочь Милосердия, я послал за тобой еще вчера! Меня мучают страшные боли, почему ты так задержалась?

– Орел летает, гепард бегает, а моя скорость ограничена скоростью мула, мой король, – ответила Робин Кодрингтон, пробираясь по заваленной нечистотами земле. С помощью мухобойки она расчищала себе дорогу сквозь толпу, заодно больно ткнув одного из королевских палачей в черных накидках.

– С дороги, людоед! – чопорно заявила она. – Убирайся прочь, убийца детей.

Палач проворно отпрыгнул в сторону и злобно посмотрел ей вслед.

– Что случилось, Лобенгула? – спросила Робин, добравшись до фургона. – Что на этот раз тебя мучает?

– Ноги горят, точно их наполнили горящими угольями.

– Подагра, – определила Робин, пощупав распухшие конечности. – Ты пьешь слишком много пива, слишком много бренди и шампанского.

Она открыла сумку.

– Что ж мне теперь, от жажды умирать? Номуса, зря тебя так назвали: твое сердце не знает жалости!

– Как будто твое знает! – парировала Робин. – Я слышала, ты послал еще один отряд, чтобы убить Пембу.

– Он всего лишь машона, – засмеялся Лобенгула. – Пожалей лучше короля, у которого живот словно острыми камнями набили.

– Несварение! Чревоугодие убило твоего отца, и тебя тоже убьет! – укорила Робин.

– Ты меня еще и голодом уморить хочешь! Чтобы я стал тощим белым человечком, которого никто не уважает.

– Тощий, но живой, или толстый и мертвый – выбирай сам! – заявила Робин. – Открой рот.

Лобенгула поперхнулся микстурой и нарочито закатил глаза.

– Лучше болезнь, чем вкус твоего лекарства!

– Я оставлю тебе пять таблеток. Ешь по одной, когда ноги распухнут и боль станет нестерпимой.

– Двадцать! – сказал Лобенгула. – А лучше целую коробку. Я, Лобенгула, король Матабелеленда, повелеваю тебе оставить всю коробку этих маленьких белых пилюль.

– Пять штук! – твердо ответила Робин. – А то опять слопаешь все сразу.

Король оглушительно расхохотался и чуть не упал с козел.

– Пожалуй, я прикажу тебе оставить маленькие белые хижины в Ками и переехать поближе ко мне.

– Я не послушаюсь твоего приказа.

– Именно поэтому я и не приказываю! – снова расхохотался Лобенгула.

– Это не крааль, а позорище! Грязь, мухи…

– Пара обглоданных костей и немного собачьего дерьма еще не убили ни одного матабеле, – заявил король. Затем посерьезнел и поманил Робин ближе, понизив голос, чтобы остальные не могли его услышать. – Тот голландец с красным лицом хочет построить факторию на переправе через реку Гуньяни…

– Этот человек проходимец! Он привез никудышные товары и будет обманывать твой народ.

– Посланец принес эту книгу. – Лобенгула передал ей сложенный листок. – Прочитай ее мне.

– Это от сэра Фрэнсиса Гуда. Он хотел бы…

Почти целый час, разговаривая хриплым шепотом, чтобы никто не подслушал, Лобенгула советовался с Робин по самым разным вопросам: от письма британского представителя до менструальных недомоганий младшей жены. Наконец он сказал:

– Твое появление здесь сладко, точно первый дождь после долгой засухи. Что я могу сделать, чтобы доставить тебе удовольствие?

– Разреши своим подданным приходить в мою церковь.

На этот раз король хмыкнул с сожалением.

– Номуса, ты настойчива, как термиты, которые грызут столбы моей хижины.

Он задумчиво нахмурил брови, а потом улыбнулся:

– Хорошо, можешь взять одного человека. Только это должна быть женщина, жена вождя королевской крови и мать двенадцати сыновей. Если среди моих подданных найдется такая, то возьми ее, полей на нее воду и сделай ей знак на лбу. Пусть она поет песни трем белым богам, если ей этого хочется.

На этот раз усмехнулась Робин – хитро и проказливо.

– Лобенгула, ты жестокий человек и слишком любишь поесть и выпить, но я все равно люблю тебя!

– Я тоже люблю тебя, Номуса!

– Тогда у меня есть еще одна просьба.

– Говори!

– Юноша, сын моего брата…

– Хеншо.

– Королю всегда все известно.

– Так что с ним?

– Выслушает ли король его прошение?

– Пришли мальчика ко мне.

Корзины для зерна, сплетенные из веток и обмазанные глиной и коровьим навозом, были до краев полны высушенными на солнце початками кукурузы и стояли на самом краю пропасти, приподнятые на шестах, чтобы обеспечить сквознячок и оградить запасы от крыс и других вредителей. «На целую армию хватит», – уныло подумал Базо. Голодная смерть осажденным не грозила.

– Жалкий пес наколдовал хорошие дожди над своими полями, – буркнул Зама, правая рука Базо. – Кукурузы у него столько, что девать некуда. Он и впрямь умеет вызывать дождь.

– Вода! – вслух подумал Базо, глядя на отвесную скалу над головой. За корзинами виднелись крыши хижин. – Может, жажда заставит их сдаться?

Зама принимал участие в одной из неудавшихся попыток захвата крепости, и Базо спрашивал его совета.

– Три вождя пытались это сделать, – ответил Зама. – Потом поймали одного машона, и он сказал, что там есть источник, в котором сколько угодно воды.

Солнце стояло над скалой, и Базо прищурился.

– Вон там много пышной зелени… – Он показал на узкую трещину, которая рассекала вершину надвое. – Наверняка это и есть источник.

Словно подтверждая его слова, из расщелины вышла крохотная фигурка, которая снизу казалась укороченной. Девушка несла на голове сосуд из тыквы; зеленые листья затыкали горлышко, чтобы вода не расплескивалась. Поднявшись по незаметному снизу выступу, девушка исчезла на вершине утеса.

– Придется лезть наверх, – проворчал Базо.

– Легче летать научиться! – ответил Зама. – На эту скалу не залезть ни бабуину, ни антилопе-прыгуну!

Гладкий серый камень кое-где покрывали полосы лишайников – зеленые, синие, красные, похожие на засохшие краски на палитре художника.

– Пошли! – сказал Базо.

Они медленно направились в обход утеса, с вершины которого за ними внимательно следили вооруженные дозорные. Едва матабеле приближались к подножию скалы, сверху обрушивался град камней, высекая искры из осыпей и пролетая над самой головой. С недостойной воинов поспешностью Базо и Заме приходилось отскакивать в сторону.

– Машонские штучки! – недовольно бурчал Зама. – Вечно они камнями бросаются, нет бы на копьях сразиться!

Местами скалу рассекали вертикальные трещины, однако ни одна из них не доходила от подножия до вершины, ни одна не могла служить дорогой наверх. Базо высматривал участки камня, отполированные лапами диких бабуинов или выщербленные копытами крохотных, похожих на серн антилоп-прыгунов, – они бы указали путь к вершине. Никаких следов. Отвесные скалы превращали поселение на вершине в неприступную крепость.

– Вон там! – Зама показал на крохотную выемку в стене. – Двое воинов однажды попытались пробиться наверх, залезли до того кустика. – Кустик рос в трещине на высоте ста футов над землей. – Потом выступ сузился и пропал. Они не могли ни двинуться дальше, ни вернуться назад и висели там два дня и три ночи, пока не выбились из сил и не упали на камни, точно раздавленные жуки.

Матабеле пошли дальше и к закату вернулись на то же место, откуда начали путь, – к лагерю, разбитому под лестницей. Люди Пембы построили лестницу из длинных прямых шестов, связанных веревкой из коры, и опустили ее с самой низкой точки скалы – там, где глубокая расщелина прорезала вершину до высоты пятидесяти футов над землей. Тяжелая лестница, хитроумно уравновешенная округлыми камнями, служила подъемным мостом: достаточно потянуть за веревки, и крепость на скале становилась неприступной – как сейчас.

Солнце зашло, а Базо все стоял, опираясь на длинный боевой щит, смотрел на вершину скалы, пропуская мимо ушей приглушенные оскорбления, доносившиеся сверху в вечерней тишине.

– Прыщи на толстой заднице Лобенгулы!

– Щенки бешеного пса Лобенгулы!

– Высохшее дерьмо раздутого слона матабеле!

Только когда вершину скалы поглотила темнота, Базо наконец отвернулся, хотя продолжал сидеть у костра допоздна и лег спать лишь после того, как яркая белая звезда взошла над утесом. Даже во сне ему не было покоя: снилась вода – потоки, озера и водопады.

Базо проснулся до рассвета и, убедившись, что его часовые не заснули на посту, выскользнул из лагеря под прикрытием темноты. Он подобрался к самому подножию скалы – к тому месту, над которым вчера заметил заросшую зеленью расщелину и выходящую из нее девушку с кувшином.

Услышав журчание, Базо воспрянул духом. Он пошел на звук, на ощупь пробираясь в темноте, и наткнулся на родник у подножия скалы. Фонтанчик вытекал из темной впадины в отвесной стене. Вода заполняла небольшую естественную выемку в камне и переливалась через край, исчезая в сухой почве равнины. Базо зачерпнул пригоршню – вода ледяная и вкусная. Он торопливо обследовал стену, пока не рассвело, чтобы часовые наверху не обнаружили соглядатая.

– Вставайте! – закричал Базо, вернувшись в лагерь. – Ну-ка все живо, вставайте!

Быстрые, как леопарды, воины вскочили на ноги, зажав копья в руках.

– В чем дело? – прошипел Зама.

– Будем танцевать! – ответил Базо. Изумленные воины недоверчиво переглянулись.

Они плясали у северного склона холма, самого дальнего от источника и лестницы. Все племя Пембы выстроилось на вершине, чтобы посмотреть на танец. Сначала зрители озадаченно молчали, потом разразились хохотом, грубыми насмешками и градом камней.

– Я насчитал четыреста взрослых, – пропыхтел Зама, притопывая, подпрыгивая и протыкая воздух копьем.

– Нам всем хватит повеселиться! – согласился Базо и кувырнулся в воздухе, держа щит над головой.

Матабеле танцевали, пока солнце не достигло зенита. Базо отвел отряд обратно в лагерь, растянулся на своей подстилке и мгновенно уснул. Недоумевающие воины уставились на Заму, но тот лишь пожал плечами и закатил глаза.

За час до заката Базо проснулся. Съел маленькую кукурузную лепешку, выпил немного кислого молока. Потом позвал Заму и тихо говорил ему что-то, пока не стемнело. Зама слушал с горящими глазами, кивая в ответ. Базо во время разговора точил серебристое лезвие ассегая – свет костра вспыхивал звездочками на режущем крае.

С наступлением темноты Базо поднялся, отдал пятнистый щит Заме и, вооруженный одним копьем, вышел из лагеря. Возле источника у подножия скалы он снял набедренную повязку, накидку и головной убор, свернул их и спрятал в трещине. Полностью обнаженный, с привязанным за спину ассегаем, Базо ступил в каменную чашу маленького водоема. Отражения звезд на поверхности воды раскололись на части. Бьющий из скалы водопад окатил его ледяной водой. Дыхание перехватило, Базо вздрогнул и сунул руку в темное отверстие. Найдя крохотную зацепку, он сделал глубокий вдох и подтянулся.

Мощная струя воды била по голове. Базо задержал дыхание, лихорадочно пытаясь втиснуться в каменную дыру. Давление воды не пускало, приходилось напрягать все силы, чтобы дюйм за дюймом продвигаться вперед. В груди горело от недостатка воздуха, но Базо упорно полз вверх. Казалось, что он больше не выдержит и соскользнет обратно в бассейн, как вдруг голова очутилась над водой.

Базо отчаянно хватал воздух ртом, упираясь плечами и коленями в гладкий, отполированный водой камень колодца, сопротивляясь стремительному потоку. Вокруг царила полная темнота – хоть глаз коли; она казалась физически ощутимой и безжалостно давила на плечи. Базо подтянулся повыше, нашел крохотную зацепку и, приложив все силы, продвинулся на несколько футов. Он немного передохнул и снова потянулся вверх. Толстые склизкие наросты водорослей покрывали гладкий, как стекло, камень. Тело сводило от ледяного холода. Кости болели, онемевшие пальцы с трудом сгибались.

Поток тянул вниз, колотил по плечам, оглушительно ревел рассерженным зверем, вода забивалась в нос, рот и уши. Базо упрямо пробирался вверх по изгибам туннеля. Иногда колодец шел горизонтально, и приходилось ползти на животе. Если слишком резко поднять голову, чтобы глотнуть драгоценного воздуха, то макушка больно стукалась о каменный потолок. Большей частью туннель шел вертикально. Базо упирался локтями и коленями, чтобы удержаться в потоке, обдирая о камни размягченную водой кожу. Дюймы превращались в ярды, минуты – в часы, а Базо по-прежнему полз вперед.

Колодец внезапно сузился настолько, что Базо застрял: холодный скользкий камень упирался в плечи и давил между лопатками, не давая двинуться ни вперед, ни назад. Каменная пасть поймала его в ловушку! Он завопил от ужаса, но крик заглушила ревущая вода и хлынула в горло.

Базо боролся из последних сил и, оттолкнувшись ногами, вдруг попал в узкую пещеру, где ослабевшее течение забурлило небольшими водоворотами, позволяя перевести дух.

Откашливаясь от попавшей в легкие воды, Базо понял, что на спине нет ассегая, и принялся ощупью искать его. Потянул за привязанный к руке кожаный ремешок – на другом конце что-то оставалось. Базо осторожно выбрал ремешок, и пальцы сомкнулись на знакомом древке – он от радости разрыдался и прижал губы к бесценной стали.

Отдышавшись, он понял, что воздух в пещерке свежий. Кожу ласкал нежный теплый ветерок – Базо чуть не запрыгал от радости. Тепло приходило снаружи, просачиваясь в ледяную гробницу ревущего потока. Найдя вертикальную трещину, из которой тянуло сквознячком с поверхности, Базо собрал неизвестно откуда взявшиеся силы и полез наверх, медленно продвигаясь вперед. Внезапно перед ним загорелась белая искорка света, отражаясь в несущемся черном потоке.

Базо высунул голову наружу – ночной ветерок погладил щеку, в ноздри ударил запах дыма, травы и земли, все еще сохраняющей солнечное тепло. Прямо над головой в ночном небе висела яркая белая звезда: жуткий колодец соединял водоем у подножия скалы с источником на вершине.

Сил хватило только на то, чтобы отползти на несколько шагов от воды. Укрывшись под кустом, Базо с пыхтением опустился на мягкую подстилку из листьев и, должно быть, задремал от изнеможения и холода.

Он вздрогнул и очнулся. Небо посветлело: над головой чернел силуэт ветвей кустарника. Базо с трудом поднялся: кости ломило, ободранные локти и колени горели даже от прикосновения предрассветного ветерка.

От водоема к вершине скалы вела узкая тропа, хорошо утоптанная множеством ног. Посмотрев вниз, Базо увидел освещенный луной лес и крошечные искорки – сторожевые костры лагеря матабеле.

В движении мускулы потеплели и расслабились, кровь прилила к конечностям, придавая сил. На вершине Базо ожидал встретить дозорного, но там было пусто. Он осторожно выглянул из-за камней, разглядывая мирно спящий поселок.

«Клянусь зубами Чаки, они дрыхнут, как зажравшиеся ленивые псы!» – мрачно подумал Базо. Все двери были плотно закрыты, из трещин в стенах просачивался дымок: жители задыхались от дыма, лишь бы избавиться от москитов. В ближайшей хижине кто-то хрипло закашлялся.

Базо хотел было выскользнуть из укрытия, но заметил в полумраке какое-то движение между хижинами и пригнулся к земле. Прямо на него торопливо шла темная фигура. Он покрепче перехватил древко ассегая. К счастью, человек остановился, не дойдя нескольких шагов до укрытия Базо.

Сгорбленная старушечья фигура вдруг распрямилась и сбросила кожаную накидку, которая защищала от предрассветного морозца. Базо закусил губу, сдерживая невольный вскрик.

Перед ним стояла обнаженная девушка. В чем-то девушка была похожа на ребенка: пухлые ягодицы и неуклюжая поза со слегка повернутыми внутрь ступнями. Первые лучи солнца горели на темной коже ярко-желтым светом. Аккуратная головка ровно сидела на длинной тонкой шее. Макушку покрывал замысловатый узор из тесно переплетенных косичек. Девушка встала лицом к Базо: высокий гладкий лоб, египетские скулы, безупречный изгиб губ, симметричных, как крылья бабочки. Она оглянулась, и в огромных раскосых глазах отразились солнечные лучики.

Девушка присела, раздалось журчание. От этого звука сердце Базо вдруг переполнилось нежностью: какой невинный и естественный поступок!

Она встала, снова на мгновение показалось ее лицо, прежде чем его скрыла накидка – ничего прекраснее Базо в жизни не видел. Он смотрел девушке вслед, пока она торопливо пробиралась между хижинами, и его пронзило острое влечение.

Базо еще долго лежал в укрытии, а когда наконец пополз вперед, то понял, что никак не может забыть о девушке.

Тропинку от поселка к лестнице искать не пришлось: она была широкой и хорошо утоптанной. С каждой стороны высились стенки из отесанных камней, за которыми могли укрыться защитники. На определенном расстоянии друг от друга лежали груды булыжников – ими забросали бы любого, кто попытался бы влезть по лестнице или пробиться вверх по тропе.

Тропа круто спускалась вниз по расщелине, заканчиваясь широкой и ровной площадкой. В свете наступающего дня Базо разглядел дозорных на площадке – двое наблюдали за равниной внизу, охраняя лестницу с противовесами; еще четверо сидели на корточках у небольшого костра. Запахло поджаренными кукурузными лепешками, и у Базо потекли слюнки. Мужчины разговаривали негромкими сонными голосами людей, отстоявших долгую ночную стражу. Они сидели спиной к расщелине, не ожидая нападения со стороны поселка.

Базо подполз поближе и спрятался в тени груды камней, приготовленной для часовых в углу площадки. Долго ждать не пришлось: утренний ветерок донес еле слышную песню – Зама начал танец под скалой. Он пел боевой гимн их отряда, и кровь Базо вскипела в жилах. Начиналось божественное безумие – менее храбрые достигали этого только с помощью набитой коноплей трубки. Базо бросило в пот, его охватило безумие – горло перехватило, глаза выкатились и горели огнем.

Дозорные отошли от костра и столпились на краю пропасти. Они смотрели вниз, смеялись и тыкали пальцами.

– Послушайте, как тявкают щенки Лобенгулы!

– Они пляшут, точно девственницы на празднике урожая!

Базо договорился с Замой, что сигналом к началу атаки будет окончание песни, но теперь он едва сдерживался, чтобы не наброситься на часовых немедленно. Он приподнялся, мускулы подрагивали, голова подергивалась, как у припадочного, в свете восходящего солнца глаза горели кровавой яростью берсерка.

Пение смолкло.

Базо заревел, точно пораженный в сердце буйвол, закричал, имитируя хриплый крик пикирующего на добычу орла, и дозорные застыли на месте. Они и обернуться не успели, как Базо врезался в них: налетел с распростертыми руками и смахнул всех четверых в пропасть. Дозорные, отчаянно крича, падали вниз, извиваясь и кувыркаясь в воздухе.

Базо врезался в них с такой силой, что сам чуть не улетел в пропасть. Одно головокружительное мгновение он покачивался на краю, потом сумел восстановить равновесие и развернулся, ударив одного из оставшихся дозорных. Лезвие насквозь проткнуло живот, распоров кишки и почки, раздробив позвонки. Базо выдернул наконечник, и горячая кровь брызнула на руку и грудь. Последний оставшийся в живых дозорный с молчаливым отчаянием бросился к тропе – Базо не стал его преследовать.

Он подбежал к месту, где была привязана верхушка лестницы. Ее удерживали переплетенные веревки из коры, усиленные лианами и кожаными шнурами. Базо перехватил копье, используя наконечник как топор. Веревки толщиной в руку лопались и трещали под ударами. Базо покряхтывал, прищурившись, чтобы уберечь глаза от летящих во все стороны обломков.

За спиной послышался многоголосый гам. Дозорный наверняка привел подкрепление, но Базо не оборачивался, пока не закончил работу. Одна веревка поддалась – тяжеленная лестница просела и перекосилась. Он снова перехватил копье и ударил им наотмашь – оставшиеся веревки лопнули, лестница полетела вперед и вниз, набирая скорость: дерево скрипело и скрежетало, заглушая голоса за спиной. Нижняя часть лестницы с грохотом врезалась в осыпь у подножия скалы, некоторые брусья сломались от удара. Верх лестницы остался закреплен, оставшаяся часть болталась, точно изломанная мачта корабля.

Убедившись, что матабеле во главе с Замой полезли вверх по разбитой лестнице, Базо обернулся.

По тропе на него надвигалась сплошная масса черных тел и блестящих лезвий. Правда, шли нападающие неуверенно, и ему хватило времени добежать до узкого места, где стены вокруг тропы сближались. Теперь с обеих сторон его защищал камень, и Базо рассмеялся в лицо нападающим. Они замерли на месте – передние ряды отпрянули назад, а задние продолжали протискиваться вперед.

Кто-то бросил длинное копье. Оно врезалось в стену на уровне головы, выбив из камня искры. Базо ринулся вперед, протыкая ассегаем воинов, застрявших в узком проходе. Стоны и крики раззадорили его – кровь из зияющих ран брызнула в лицо, попала в открытый рот. Глотнув крови, Базо совсем обезумел. Нападающие разбежались, оставив на тропе четыре бьющихся в агонии тела.

Базо оглянулся: никто из его воинов еще не достиг вершины. Посмотрев обратно на тропу, он увидел, что надвигается отряд настоящих противников, не чета разбежавшемуся отребью.

Сильные, умелые воины, высокие и мускулистые, шли с угрюмым и решительным видом, в четком строю. С поднятыми щитами и выставленными вперед копьями они надвигались на Базо, а перед ними приплясывал тощий морщинистый старикашка с лицом, изуродованным какой-то ужасной болезнью: нос и уши сгнили, щеки и лоб покрылись серебристыми пятнами.

На шее и поясе старика висели принадлежности колдуна, он вопил, как разозленная горилла:

– Убейте этого паршивого пса-матабеле!

Полностью обнаженный, без щита, Базо не дрогнул, встречая нападающих во главе с их жутким господином, а засмеялся счастливым смехом человека, который проживает целую жизнь в последние оставшиеся секунды.

– Базо!

Ослепленный яростью Базо все же услышал и обернулся.

Зама вылез наверх, задыхаясь от нелегкого подъема по изломанной лестнице, и бросил большой пятнистый щит через площадку. Словно сокол, хватающий приманку, Базо подхватил скользящий по земле щит, захохотал и ринулся вперед.

Его ассегай проткнул гнилую плоть колдуна, точно вареный ямс, и Пемба испустил последний в жизни крик.

– Базо, подожди! Оставь и на нашу долю! – кричали пятьдесят воинов-матабеле, влезая на площадку.

Мускулистое плечо Замы прижалось к плечу Базо, их щиты сомкнулись: матабеле хлынули по тропе неудержимым потоком – так внезапное наводнение после летних дождей заливает высохшие русла рек.

О такой славной резне долго будут слагать песни. Ассегаи оставались острыми, хотя раз за разом протыкали плоть, а руки не уставали наносить удары, несмотря на обилие врагов. Сомкнутые ряды матабеле прошлись по вершине утеса из конца в конец. Воины заревели от разочарования, когда последние оставшиеся в живых защитники Пембы побросали оружие и прыгнули со скалы: трусы выбрали легкую смерть, а копья еще жаждали крови, и в глазах еще горело безумие.

Матабеле вернулись обратно в поселок: громили хижины, подбросили попавшегося под руку малыша в воздух и пронзили копьем, втыкали лезвия ассегаев между обвисшими грудями убегающих старух – божественное безумие проходит не сразу.

Ударом плеча Базо выбил дверь в очередную хижину, Зама одним прыжком оказался рядом. Они оба были с головы до ног забрызганы кровью, искаженные безумием лица превратились в кровожадные маски. В полумраке хижины кто-то попытался скрыться.

– Моя! – заревел Зама и ударил ассегаем. Косые лучи восходящего солнца упали через открытую дверь, сверкнув на лезвии, и осветили огромные раскосые глаза, высокие египетские скулы…

Ассегай Замы врезался в щит Базо и пролетел мимо девичьей щеки, едва ее не задев. Не давая Заме времени нанести новый удар, Базо встал над девушкой, прикрывая ее щитом, как цапля берет птенца под крыло, и зарычал, словно леопард, защищающий детеныша.

* * *

После первого изнурительного дня похода, когда длинный ряд связанных веревкой пленников устало устраивался на ночлег под сенью деревьев мсаса, Базо подошел к девушке.

– Ты! – сказал он и небрежным движением копья рассек веревку на ее шее. – Приготовь мне ужин!

Пока она возилась у костра, Базо громко шутил с Замой и другими воинами, стараясь не смотреть в сторону пленницы. Он съел ужин, не показывая ни одобрения, ни недовольства, а девушка сидела на почтительном удалении, наблюдая за ним.

Когда Базо наелся, она приблизилась к нему скользящей грациозной походкой, от которой сжималось сердце, и убрала связку пожухлых листьев с распухшей колотой раны в его боку. Что за наглость! Базо замахнулся, чтобы ударить… и опустил руку. Девушка и глазом не моргнула, действуя умело и уверенно. Смыв запекшуюся кровь, она сняла с пояса два полых оленьих рога, высыпала из них порошок и сделала примочку. На несколько секунд рана загорелась огнем, но потом стало гораздо легче.

Базо ничего ей не сказал, лишь нахмурился при виде воина, который хотел связать девушку вместе с другими пленниками, и тот ее не тронул.

Базо улегся на подстилку, и девушка, точно собачонка, свернулась у него в ногах. Ожидания, что пленница попытается сбежать, когда все уснут, не оправдались: она не шелохнулась, и после полуночи Базо уснул. Он поднялся за час до рассвета, чтобы проверить часовых. Трава покрылась инеем, девчонка тихонько стучала зубами. Проходя мимо, он сбросил свою меховую накидку, и девушка торопливо завернулась в нее.

Отдав приказ выступать, Базо заметил, что она несет на голове его подстилку и котелок. Десяток раз за время дневного перехода он проходил в конец длинной колонны пленников без всякой на то причины. Каждый раз, оказавшись за спиной девушки, Базо невольно замедлял шаг, наблюдая, как переливаются мускулы на ее спине, как перекатываются круглые черные ягодицы и подпрыгивают блестящие груди. Она повернула голову и застенчиво улыбнулась ему; Базо с высокомерным видом зашагал вперед.

Вечером Базо позволил себе одобрительно кивнуть, попробовав приготовленный девушкой ужин. Когда она перевязала рану, он сказал:

– Больше не жжет.

Пленница не поднимала глаз.

– Кто научил тебя этому? – настойчиво спросил Базо.

– Колдун Пемба, – прошептала она.

– Зачем?

– Я была его ученицей.

– Почему именно ты?

– У меня есть дар.

– Ну что же, маленькая колдунья, предскажи мне судьбу, – засмеялся Базо.

Она подняла голову, и он вгляделся в раскосые темные глаза, от которых душу охватывало смятение.

– Не смейся, господин.

Она назвала его нкоси, господин, но Базо замолчал, чувствуя, как волосы встают дыбом.

Ночью, услышав, как пленница стучит зубами от холода, он приподнял полу накидки, и девушка забралась под нее.

Базо притворился спящим, хотя на самом деле чувствовал малейшее движение устраивающейся поудобнее девушки. Было бы так просто положить руку ей на грудь и прижать покрепче, коленом раздвигая ее ноги… От этой мысли он дернулся и закряхтел.

– Господин? – прошептала она. – Тебя что-то тревожит.

– Как тебя зовут? – не зная что ответить, спросил Базо – тоже почему-то шепотом.

– Танасе.

– Танасе… – повторил он, словно перекатывая имя на языке. Звучит неплохо, хотя значение непонятно: судя по имени, девушка была из племени розви, одного из племен группы машона.

– Я знаю, как зовут тебя: все произносят твое имя с уважением, – сказала она. – Ты Базо, Топор.

– Я убил твоего учителя, Пембу. Пронзил его своей рукой, – ни с того ни с сего заявил Базо.

– Знаю, – прошептала пленница.

– Ты ненавидишь меня за это, маленькая колдунья?

– Я благодарна тебе! – В ее голосе звучала тихая ярость. Девичье бедро прижалось к его бедру.

– Благодарна? Разве ты не любила Пембу, как собака любит хозяина?

– Я ненавидела Пембу! Увидев его смерть в волшебном водяном зеркале, я ужасно обрадовалась!

– Ты предвидела его смерть?

– Его смерть и твое лицо – задолго до того, как ты пришел, чтобы взять меня.

Базо невольно вздрогнул, и Танасе это почувствовала.

– Господин, тебе холодно. – Девушка прижалась к нему, теплая и мягкая, и тело Базо невольно отозвалось.

– За что ты ненавидела Пембу?

– Он был неописуемым злодеем. Я никогда не забуду то, что он заставлял меня делать.

– Пемба использовал твое тело? – хрипло спросил Базо.

– Даже Пемба не осмелился бы прикоснуться к телу избранной, потому что разрыв девичьего покрова уничтожает дар.

– Какой дар?

– Дар предвидения, который так высоко ценят подобные Пембе.

– Тогда чем он заставлял тебя заниматься?

– Темными делами, от которых страдает не тело, а душа.

Танасе задрожала, повернулась к нему и прильнула к широкой гладкой груди, уткнувшись в нее лицом. Базо едва расслышал приглушенный голос девушки:

– Я не хотела стать избранной, я боюсь и ненавижу то, что ждет меня впереди, если пойти этой дорогой.

– Пемба мертв.

– Ты не понимаешь. Пемба был лишь мелким колдуном, я научилась почти всему, что он знал. Затем меня призвал бы к себе один из тех, чье имя я не осмеливаюсь произнести вслух. Мне рано или поздно придется подчиниться великим колдунам.

– Ты под моей защитой.

– Базо, господин, есть только один способ, которым ты можешь защитить меня.

– Какой?

– Сделай меня бесполезной для них. Уничтожь этот дар, это ужасное бремя.

– Как?

– Как ты уничтожил Пембу ударом стального копья, уничтожь мой дар копьем своего тела, разорви покров, избавь меня от бремени.

Танасе чувствовала, как он прижимался к ней, горячий и твердый. Ее тело словно расплавилось, став мягким и податливым.

– Да, господин! Сделай меня обыкновенной женщиной, чтобы по ночам твой живот прижимался к моему, чтобы твой сын зашевелился у меня под сердцем и сосал мою грудь.

– Танасе, ты получишь все это, – прошептал Базо хриплым от вожделения голосом. – Когда мы придем в Булавайо, король вознаградит меня и позволит выбрать жену.

– Господин, промедление опасно!

– Я не стану блудить с тобой, как с рабыней. Ты будешь моей первой и старшей женой.

– Господин…

– Хватит, Танасе, не искушай меня больше! То, что ты чувствуешь, всего лишь плоть, а не камень – несмотря на свою твердость.

– Нкоси, ты не знаешь, как могущественны волшебники. Спаси меня от них!

– Я знаю закон и обычаи матабеле – и это все, что должен знать и помнить мужчина.

* * *

Разведчик примчался со всех ног, обливаясь потом, и выкрикнул свое донесение, едва добравшись до головы колонны. Базо развернулся, отдал три коротких приказа. Воины моментально сомкнулись кольцом вокруг пленников, заставив их сесть на корточки. С десяток матабеле остались охранять пленных, остальные построились позади Базо, и он повел их вперед той самой рысцой, от которой пыль поднимается до колен.

Базо безошибочно выбрал место для засады: неровная местность и густой кустарник оставляли единственный проход – именно туда и въехал одинокий всадник. Внезапно его окружило кольцо сомкнутых щитов. Мышастый пони фыркнул и дернулся.

Всадник наполовину вытащил ружье из чехла возле колена, но его остановил окрик Базо:

– Слишком поздно! Ты мертв, и шакалы грызут твои косточки. Маленький Ястреб, ты теряешь осторожность, несмотря на все, чему я научил тебя.

Ральф опустил ружье обратно в чехол и вскинул руки. На его лице смешались радость и смущение.

– Потряси любое дерево, и с него свалится матабеле! – притворно унылым голосом сказал он.

Спрыгнув с крепкой спины Тома, Ральф пошел навстречу Базо.

– Я думал, ты уже носишь на голове обруч индуны, о могучий истребитель племени машона! – засмеялся юноша, обнимая друга.

– Скоро, Хеншо, совсем скоро. А я-то думал, твой фургон доверху завален слоновой костью!

– Верно, Маленький Топор, так и есть.

Ральф отступил назад и посмотрел на друга: за месяцы разлуки оба изменились.

В Базо не осталось и следа от молодого работника, который целыми днями копал землю в шахте и ел хлеб Зуги Баллантайна, – перед Ральфом стоял воин, принц: высокий, гордый, в головном уборе из перьев.

Да и Ральф больше не был зеленым мальчишкой, во всем подчинявшимся отцу. Он стал взрослым мужчиной с горделиво поднятым подбородком и уверенно расправленными плечами. Правда, выучка Зуги Баллантайна сказывалась: запачканная в путешествии одежда недавно выстирана, а подбородок с утра гладко выбрит.

Друзья посмотрели друг на друга – теперь уже не только с любовью, но и с уважением.

– Пару часов назад я подстрелил молодую буйволицу.

– Именно этот выстрел и привлек наше внимание, – кивнул Базо.

– Вот и хорошо! Буйволица попалась жирная, хватит, чтобы накормить всех голодных матабеле.

Базо взглянул на солнце.

– Вообще-то я выполняю поручение короля и очень тороплюсь, однако пленникам не помешает немного отдохнуть. Мы поможем тебе съесть буйвола, Хеншо, а на рассвете пойдем дальше.

– Маловато времени, чтобы поделиться таким количеством новостей.

Базо посмотрел через плечо Ральфа и увидел, как из-за деревьев вышла воловья упряжка, позади которой трясся и подпрыгивал фургон.

– Ты все еще водишься с кем попало! – с ухмылкой проворчал Базо: волов вел Умфаан, рядом с фургоном шествовал коротышка-зулус Исази. – Хотя твой груз очень кстати.

Из фургона торчали ляжки освежеванного буйвола.

– Мы не пробовали свежего мяса с тех пор, как покинули крааль короля.

Ральф и Базо сидели у отдельного костра, где никто не мешал их разговору.

– Король согласился купить спиртное и ружья, которые я привез из Кимберли, – рассказывал Ральф, – и щедро расплатился со мной.

Он умолчал о том, чем именно расплатился король. Ральф неописуемо удивился, когда Лобенгула предложил ему необработанный алмаз – большой сияющий камень чистой воды.

Удивление немедленно сменилось угрызениями совести: не было никаких сомнений в том, откуда этот алмаз взялся. Угрызения совести прошли так же быстро, как удивление, и Ральф азартно торговался, подняв цену до шести камней – каждый из которых выбрал наметанным глазом человека, много лет проработавшего на прииске. Ральф знал, что, вернув камни в цивилизованный мир, получит за них тысяч десять – так он одним махом расплатился за фургон и упряжку, вернул весь долг Бриллиантовой Лил (причем с процентами) и заработал тысячи фунтов прибыли.

– Потом я попросил разрешения охотиться на слонов. Лобенгула засмеялся и заявил, что я слишком молод и попаду слону на обед. Я ждал возле его крааля целых десять дней.

– Если король продержал тебя всего десять дней, значит, ты ему понравился, – заметил Базо. – Некоторые белые ждут с начала сухого сезона до середины сезона дождей простого разрешения покинуть Матабелеленд.

– Лично для меня и десять дней показались вечностью! – проворчал Ральф. – Когда я спросил короля, в каких землях мне позволено охотиться, он снова засмеялся и сказал: «Маленький Ястреб, где тебе справиться со слоном? Иди куда хочешь и убей столько глупых и хромых слонов, сколько попадется».

Довольный Базо захихикал.

– Ну и сколько глупых хромых слонов тебе удалось найти, Хеншо?

– У меня в фургоне пятьдесят хороших бивней.

– Пятьдесят! – Хихиканье Базо оборвалось, он в изумлении уставился на Ральфа. Потом встал, подошел к фургону и приподнял уголок парусины, заглядывая внутрь.

Занятый приготовлением ужина Исази нахмурился и крикнул Ральфу:

– Прадед этого парня, Машобане, был вором, его дед, Мзиликази, – предателем. Хеншо, ты можешь без всяких опасений доверить ему свое добро.

Базо не оглянулся на зулуса, пристально разглядывая верхушки деревьев.

– Что-то обезьяны разорались… – пробормотал он, возвращаясь к Ральфу. – Хорошие бивни! Вроде тех, что добывали охотники, когда я был мальчишкой.

Ральф умолчал, что большая часть бивней в фургоне добыта гораздо раньше: он нашел почти все тайники, завещанные ему отцом. Слоновая кость высохла, потеряв четверть веса, однако бивни хорошо сохранились и пойдут по рыночной цене, когда удастся доставить их к ближайшей железнодорожной станции.

Во время поисков оставленных Зугой тайников Ральф и сам усердно охотился на слонов, но без особого успеха: убил всего пять, причем только одного самца с бивнями чуть тяжелее шестидесяти фунтов. Остальные бивни принадлежали слонихам и почти ничего не стоили.

Описанные Зугой в «Одиссее охотника» бесчисленные стада слонов больше не существовали: с тех пор в этих местах побывало много охотников, некоторых из них вдохновила именно книга Баллантайна. Буры, британцы, готтентоты, немцы – все они охотились, не давая покоя серым гигантам, и оставляли груды костей в лесу и вельде.

– Да, хорошие бивни, – кивнул Ральф. – Мой фургон тяжело нагружен, я еду в крааль короля, чтобы попросить разрешения покинуть Матабелеленд и вернуться в Кимберли.

– Значит, когда ты уедешь, мы больше не увидимся, – тихо сказал Базо. – Ты станешь таким же, как другие белые, приезжавшие в Матабелеленд: возьмешь то, что тебе нужно, и никогда не вернешься.

Ральф засмеялся:

– Нет, дружище, я вернусь! Я получил еще не все, что хотел. Я вернусь с новыми фургонами, может, у меня будет целых шесть фургонов, все нагруженные товарами для обмена. Я построю фактории от Шаши до Замбези.

– Ты станешь богатым человеком, Хеншо, я в этом уверен, – согласился Базо. – Только я часто замечал, что богатые не всегда счастливы. Разве в Матабелеленде тебя не привлекает ничего, кроме слоновой кости, золота и алмазов?

Выражение лица Ральфа изменилось.

– Откуда ты знаешь?

– Ничего я не знаю, просто спросил, – улыбнулся Базо. – Хотя мне не нужно бросать кости или смотреть в волшебный сосуд с водой, чтобы понять, что речь идет о женщине, – ты вдруг стал похож на пса, который почуял суку. Скажи мне, Хеншо, кто она и когда станет твоей женой? Разве ты еще не спросил согласия ее отца? Или спросил – и он отказал?

– Ничего смешного, – надулся Ральф.

Базо с трудом стер с лица улыбку, хотя в глазах поблескивали искорки.

– Прости того, кто любит тебя как брата. Я не знал, что все так серьезно. – Ему наконец удалось принять глубокомысленный вид, дожидаясь ответа.

– Однажды, очень давно, когда мы поднимались из шахты, ты говорил о женщине с волосами белокурыми и нежными, как зимняя трава, – наконец произнес Ральф.

Базо кивнул.

– Это она. Я нашел ее.

– Она хочет тебя так же сильно, как ты хочешь ее? Если нет, то такая дурочка тебя не заслуживает, – твердо заявил Базо.

– Я ее пока не спрашивал, – признался Ральф.

– И не надо! Скажи ей, а потом спроси ее отца. Покажи ему слоновьи бивни, и возражений не будет.

– Ты прав, Базо, – неуверенно ответил Ральф. – Все проще простого. – И тихо добавил по-английски, чтобы Базо не понял: – Одному Господу известно, что я буду делать, если все окажется вовсе не так просто. Я без нее жить не могу.

Не понимая слов, Базо все же уловил интонацию и настроение. Он вздохнул и невольно перевел взгляд на Танасе, которая готовила ужин у костра.

– Они такие мягкие и слабые, а ранят глубже самой острой стали.

Проследив взгляд Базо, Ральф внезапно перестал хмуриться и хлопнул друга по плечу:

– Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил о псе, почуявшем суку, – захохотал он.

– Ничего смешного! – высокомерно отозвался Базо.

Последняя изглоданная косточка буйвола была давно брошена в костер, был выпит последний горшок пива; матабеле устали воспевать победу над Пембой, свою ловкость и храбрость на горе колдуна и улеглись спать, завернувшись в меховые накидки. Давно затихли последние рыдания пленниц, а Базо и Ральф все сидели возле костра – в тишине лагеря слышались лишь их приглушенные голоса и чавканье волов, жующих жвачку.

Двое друзей дорожили каждой секундой, словно чувствуя, что ко времени следующей встречи оба изменятся – и мир изменится вместе с ними. Они вспоминали юность, сокола Сципиону и паучиху Инкосикази; улыбались воспоминаниям о схватке на палках и о том, как Бакела чуть не убил Базо за расколотый алмаз; говорили о Джордане, Яне Черуте, Камузе и всех остальных.

Наконец Базо неохотно поднялся.

– Я уйду еще до рассвета, Хеншо, – сказал он.

– Иди с миром, Базо! Наслаждайся почестями, которые ждут тебя, и женщиной, которую добыл.

Базо добрался до подстилки, где лежала Танасе, завернувшись в его накидку. Как только он лег рядом, она вцепилась в него изо всех сил. Девушка горела, точно в лихорадке, и тряслась от беззвучных рыданий.

– Танасе, что стряслось? – перепугался Базо.

– Видение! У меня было ужасное видение!

– Сон! – облегченно выдохнул Базо. – Всего лишь сон!

– Нет, видение! – настаивала она. – Базо, забери у меня этот жуткий дар, пока он не уничтожил нас обоих!

Он молча обнял девушку: очень жаль, что она так расстроилась, но что тут поделаешь?

Вскоре Танасе затихла и вроде бы уснула.

– Базо, господин мой, это было ужасное видение, – вдруг прошептала она. – Я до смерти его не забуду.

Он промолчал, хотя суеверный холодок пробежал по спине.

– Я видела тебя высоко на дереве… – Она осеклась и беззвучно всхлипнула, вздрогнув всем телом. – Этот белый, которого ты называешь Хеншо… не доверяй ему!

– Он мой брат, и я люблю его как брата.

– Тогда почему он не плакал? Базо, почему он не проливал слез, глядя, как ты висишь на дереве?

Салина Кодрингтон раскатывала тесто, умело управляясь со скалкой. Мука покрывала руки по самые локти, до высоко закатанных рукавов, к пальцам прилипли комочки теста.

Потолок кухоньки был закопчен дымом открытой железной плиты, по дому витал уютный запах домашней выпечки.

Выбившаяся из-под ленточки прядка бело-золотистых волос щекотала подбородок. Салина сдула ее в сторонку – прядка взлетела осенней паутинкой и снова легла на лицо. Девушка продолжала раскатывать тесто.

Привалившись к косяку двери, Ральф подумал, что в жизни не видел более выразительного жеста, – впрочем, его умиляло каждое движение Салины, включая то, как она склонила голову и улыбнулась ему. От этой нежной, бесхитростной улыбки сердце сжалось и горло перехватило.

– Я завтра уезжаю.

– Да, – кивнула Салина. – Мы будем ужасно скучать.

– Мне впервые представился случай поговорить с вами наедине, без этих чудовищ…

– Ральф! Это злое, хотя и точное описание моих дорогих сестричек! – Она смеялась удивительно мелодичным и глубоким смехом. – Если вы хотели поговорить со мной, то могли просто попросить.

– Салина, я прошу сейчас.

– Мы одни.

– Вы не могли бы остановиться на минутку?

– Тесто пропадет, к тому же я вполне могу слушать за работой.

Ральф переступил с ноги на ногу и нерешительно ссутулился. Все шло не так, как запланировано. Попробуй-ка выбрать момент и подхватить девушку на руки, когда она вся перепачкана мукой и тестом да еще держит в руках тяжеленную скалку!

– Салина, я в жизни не встречал девушки, то есть женщины… то есть дамы… прекраснее…

– Ральф, не говорите так! У меня ведь есть зеркало.

– Это правда, клянусь!

– Пожалуйста, не клянитесь. К тому же есть вещи более важные, чем физическая красота, – например, отзывчивость, добронравие и чуткость.

– Да, несомненно, – и вы обладаете всеми этими качествами!

Салина внезапно замерла и уставилась на него: в ее глазах отразилось замешательство.

– Ральф… – прошептала она. – Кузен Ральф…

– Пусть кузен, но я люблю вас, Салина! – Он слегка заикался, торопясь выложить все, что хотел сказать. – Я полюбил вас с первого взгляда, с того мгновения, как мы встретились на реке…

– Ральф! Бедный мой, милый Ральф! – Теперь к смятению примешивалось сочувствие.

– Раньше я бы ни словом ни обмолвился, но после этого путешествия у меня появились средства. Я смогу расплатиться с долгами, куплю собственные фургоны. Я пока не богат, но обязательно разбогатею!

– Ах, если бы я только знала! Ральф, если бы я заметила, то могла бы…

Ральф не давал девушке говорить:

– Салина, я люблю вас! Я безумно люблю вас и предлагаю вам руку и сердце.

Она подошла к нему, в голубых глазах дрожали слезинки.

– Милый мой Ральф! Мне так жаль. Я бы отдала что угодно, чтобы уберечь вас от разочарования. Если бы я только знала…

Ошеломленный Ральф замер.

– Вы не… то есть вы не примете мое предложение? – Изумление растаяло, Ральф выпятил челюсть и сжал губы. – Но почему? Я дам вам все, что пожелаете, буду носить вас на руках…

– Ральф! – Она прикоснулась к его губам, оставив на них пятнышко муки. – Тише, Ральф, тише.

– Салина, я люблю вас! Разве вы не понимаете?

– Понимаю. Но, милый мой Ральф, я-то вас не люблю.

Кэти и близнецы провожали Ральфа до самой реки. Вики и Лиззи ехали верхом на Томе, сидя в седле по-мужски и задрав юбки выше колен. От счастливого визга близнецов у Ральфа чуть не лопались барабанные перепонки. Он хмуро шагал вперед, не отвечая на вопросы и замечания Кэти, которая вприпрыжку шла рядом. Наконец девушка притихла и тоже замолчала.

Согласно безмолвному уговору они должны были расстаться на берегу реки Ками. Исази уже перевел фургон через реку: на противоположном берегу виднелись глубоко врезавшиеся в землю следы окованных железом колес. Фургон опережал Ральфа примерно на час.

Они остановились на берегу, и теперь даже близнецы затихли. Ральф оглянулся на дорогу, прикрывая глаза от утреннего солнца широкими полями шляпы.

– Значит, Салина не придет? – ровным голосом спросил он.

– У нее живот разболелся, – ответила Вики. – Так она мне сказала.

– По-моему, это больше похоже на проклятие Евы! – легкомысленно заявила Лиззи.

– Неприлично так говорить! – заметила Кэти. – Только глупые маленькие девчонки болтают о том, чего сами не знают.

Пристыженная Лиззи опустила взгляд, а Вики приняла вид невинной добродетели.

– Попрощайтесь с кузеном Ральфом.

– Я люблю вас, кузен Ральф! – сказала Вики. От Ральфа ее пришлось отдирать силой, как присосавшуюся пиявку.

– Я люблю вас, кузен Ральф! – Лиззи посчитала количество поцелуев, доставшихся ему от Вики, и решила установить новый мировой рекорд – увы, Кэти ей помешала.

– А теперь брысь! – велела Кэти. – Давайте-ка идите отсюда!

– Кэти плачет! – сказала Лиззи, и близнецы заинтересованно уставились на сестру.

– Ничего подобного! – возмутилась Кэти.

– Неправда, плачешь! – заявила Вики.

– Просто в глаз что-то попало.

– В оба сразу? – недоверчиво спросила Вики.

– Все, хватит!

Близнецы по опыту знали, когда пора отступить, и неохотно отошли на несколько шагов. Кэти повернулась к ним спиной, чтобы сестры не подслушали.

– Они правы, – невнятно прошептала она. Перед глазами все плыло. – Я плачу, Ральф. Мне так не хочется, чтобы вы уезжали.

Очарованный Салиной, Ральф никогда толком не смотрел на Кэти. Это искреннее признание тронуло его, он впервые вгляделся – и понял, что напрасно считал ее ребенком. Густые темные брови и выступающий подбородок выдавали сильный характер – такая не расплачется по пустякам. Кэти вытянулась за прошедший год, и ее макушка доходила Ральфу до подбородка. Веснушки на скулах молодили девушку, однако форма носа была вполне зрелой, а зеленые глаза под изогнутыми бровями, хотя и заплаканные, смотрели не по-детски мудро и пристально.

Она все еще носила грязно-зеленое платье, сшитое из четырех мешков, только сидело оно теперь по-другому: слишком свободно в талии и чересчур узко в груди, безуспешно пытаясь сдержать крепкие юные грудки. Ральф помнил по-мальчишески узкие и костлявые бедра – теперь же платье чуть не лопалось по швам, облегая их.

– Ральф, вы вернетесь? Обещайте вернуться, или я не отпущу вас!

– Обещаю! – ответил он. Причиненная отказом Салины боль, от которой разрывалось сердце, внезапно стала терпимой.

– Я буду молиться за вас каждый день, пока вы не вернетесь, – сказала Кэти и потянулась, чтобы поцеловать Ральфа. Девушка больше не казалась тощей и неуклюжей в его объятиях. Ральф остро почувствовал, как мягкое тело прижимается к его груди – и ниже.

Ее нежные губы отдавали свежестью весенней травы. Ральф не торопился разрывать объятия, и Кэти не возражала. Боль неразделенной любви утихла, сменившись приятным теплом, которое разливалось по телу… Внезапно Ральф понял две вещи: во-первых, близнецы уставились на них во все глаза, бесстыдно усмехаясь; во-вторых, разливавшееся по телу приятное тепло исходило отнюдь не из разбитого сердца, а гораздо ниже и сопровождалось чувствительными изменениями, которые вскоре станут очевидны невинной девочке в его объятиях.

Ральф почти оттолкнул ее и с излишней резкостью вскочил в седло. Взглянув на Кэти, он заметил, что поток слез в зеленых глазах высох, сменившись удовлетворенным пониманием, которое, вне всяких сомнений, подтверждало его догадку: Кэти больше не ребенок.

– Когда ты вернешься? – спросила она.

– Не раньше окончания сезона дождей, месяцев через шесть-семь.

Внезапно Ральфу показалось, что это очень долго.

– Ладно, – ответила она. – Ведь ты обещал.

Переправившись через реку, Ральф оглянулся. Близнецы потеряли интерес к происходящему и наперегонки бежали домой – в воздухе мелькали косички и подолы. Кэти все еще смотрела ему вслед. Увидев, что он обернулся, она помахала и не опускала руки, пока всадник и лошадь не скрылись в лесу.

Девушка присела на бревно возле тропинки. Солнце поднялось в зенит и исчезло в легкой дымке лесных пожаров на горизонте, превратившись в красный кружок, на который можно смотреть не щурясь. В сумерках из густого темного леска у реки донеслись жуткие звуки: леопард грыз и разрывал добычу. Кэти вздрогнула, бросила последний долгий взгляд через широкое русло реки и отправилась домой.

Базо не мог уснуть. Он давно оставил свою подстилку и сел у очага посреди хижины. Остальные – Зама, Камуза и Мондане, – все, кто пойдет с ним завтра, даже не шевельнулись. Праздничные одежды лежали рядом со спящими. Накидки из перьев, меха и бус, головные уборы и набедренные повязки хранились для самых важных церемоний и особых случаев вроде праздника урожая или личной аудиенции короля, а также для торжества, которое начнется на рассвете и по случаю которого они здесь собрались.

Базо посмотрел на друзей, и сердце сжалось от радости. Счастье переполняло его, и хотелось петь. С этими людьми он делил детство, юность, а теперь и взрослую жизнь; друзья снова будут рядом с ним в один из самых важных дней, и от этого на душе становилось еще светлее.

Пока его товарищи бормотали и похрапывали во сне, Базо в одиночестве сидел у костра и, как скряга пересчитывающий свои сокровища, мысленно брал каждую золотую монетку удачи, нежно поворачивая в руках и наслаждаясь воспоминаниями.

Он снова переживал каждую секунду триумфа, когда ряды связанных пленниц провели мимо Лобенгулы, а к его фургону бросили военные трофеи: слитки меди и медную проволоку, топоры, кожаные мешочки с солью, глиняные горшки с бусами – знаменитый колдун Пемба собирал дань с множества запуганных соседей. Лобенгула улыбнулся при виде этого богатства – оно-то и стало причиной раздоров с Пембой. Как и обычный человек, король был не чужд зависти. Завидев улыбку Лобенгулы, индуны последовали его примеру и одобрительно зацокали языками.

Базо вспомнил, как король вызвал его вперед и довольно засмеялся, когда из мешка выпала голова колдуна – уже порядком разложившаяся. Она подкатилась к переднему колесу фургона, усмехаясь Лобенгуле сгнившими губами, из-под которых виднелись неровные зубы, покрытые пятнами от курения трубки с коноплей. Свора изможденных, паршивых бродячих собак с рычанием набросилась на лакомый кусочек. Когда один из палачей принялся разгонять их ударами дубинки, король остановил его.

– Бедняги голодны, оставь их. – Он повернулся к Базо: – Расскажи мне, как ты это сделал.

Базо вспомнил каждое свое слово, когда он описывал королю их поход. Рассказывая, он принялся танцевать боевой танец и петь сложенную им песню про Пембу:

Словно крот в брюхе земли,

Базо нашел тайный проход…

Он пел, а в первом ряду вождей сидел Ганданг, его отец, серьезный и гордый.

Как слепая рыбина в пещерах Синойа,

Базо проплыл в темноте…

Когда песня упомянула Заму и его воинов, они выскочили вперед, присоединившись к танцу.

Как черная мамба из-под камня,

Зама насмерть разил серебряным клыком…

Закончив победный танец, воины упали лицом вниз и распростерлись на земле перед фургоном.

– Базо, сын Ганданга, пойди и выбери двести коров из королевских стад, – сказал Лобенгула.

– Байете! – закричал Базо, все еще тяжело дыша после танца.

– Базо, сын Ганданга, ты, который командовал пятьюдесятью воинами, теперь я даю тысячу под твою команду!

– Нкоси! Повелитель!

– Ты будешь командовать импи, ожидающим в королевском краале на берегу реки Шангани. Я дам тебе новые знаки различия для твоего отряда. Твои щиты будут красного цвета, юбки из хвостов циветт, головные уборы из перьев марабу и кожи крота, – нараспев произнес Лобенгула и сделал паузу. – Твой отряд будет называться Изимвукузане Эзембинтаба – «Кроты, роющие под горой».

– Нкоси какхула! Да здравствует король! – во все горло закричал Базо.

– А теперь, Базо, поднимись и выбери себе жену среди женщин. Убедись, что она добродетельна и плодородна, пусть ее первой обязанностью станет возложение обруча индуны на твою голову.

– Индлову! Нги я бонга! Слава Великому Слону!

Сидя в одиночестве у огня, Базо вспоминал каждое слово, каждую интонацию, паузу и ударение в речи короля. С удовлетворенным вздохом он осторожно, чтобы не разбудить спящих, подбросил в костер еще одну большую ветку. Искры взлетели вверх, в отверстие посреди куполообразной крыши.

Отдаленный звук прервал сладкие воспоминания – где-то вскрикнула гиена. В этом не было ничего необычного: жуткие крики противных тварей раздавались каждую ночь, от заката до рассвета. Странно лишь то, что сегодня первый крик прозвучал так поздно…

Гиены облюбовали маленькую рощицу позади загона для скота – обитатели крааля Ганданга использовали ее как общественную уборную. По ночам гиены очищали рощицу от испражнений, поэтому жители терпели присутствие тварей, к которым обычно относились с суеверным ужасом.

Одинокий крик нарушил полночную тишину. Базо прислушался, потом снова подумал о завтрашнем дне.

После короля Ганданг – один из трех самых важных вождей в Матабелеленде, ровней ему были только Сомабула и Бабиаан. Свадьба в краале Ганданга – торжественное событие, особенно если жених – его старший сын, который недавно стал вождем отряда из тысячи воинов.

Джуба, старшая жена Ганданга, мать Базо, лично проследила за приготовлением пива: опытным глазом наблюдала за брожением проросшего сорго, опуская пухлый палец в закваску из смолотых зерен, чтобы проверить температуру, отмерила последнюю добавку дрожжей, а потом стояла над солидными матронами, пока они процеживали пиво через бамбуковые сита, разливая его в огромные глиняные горшки. Знаменитым пивом Джубы наполнили тысячу горшков, по два литра каждый, – будет чем встретить прибывающих завтра гостей: на свадьбу пригласили тысячу человек.

Лобенгула и его свита уже были в пути – сегодня они ночевали в краале импи Интемба, всего в пяти милях отсюда, и прибудут завтра к полудню. Сомабула был в свите короля, а Бабиаан шел из своего крааля на востоке в сопровождении сотни телохранителей. Номуса и Хлопи вместе с дочерьми прибудут из миссии на реке Ками по особому приглашению Джубы.

Ганданг приготовил пятьдесят отборных быков из своих стад – на рассвете жених и его друзья начнут резать их и разделывать туши. В это время незамужние девушки отведут невесту к заводи на реке, вымоют, умастят жиром и намажут глиной, пока кожа не заблестит в лучах утреннего солнца. Потом невесту украсят цветами.

Снова завыла гиена – на этот раз гораздо ближе, прямо за оградой. И тут произошло нечто странное: в ответ на одинокий крик раздался целый хор, словно крааль Ганданга окружила огромная стая лохматых пятнистых зверюг, похожих на собак.

Базо изумленно подскочил: ничего себе! Похоже, там собралось не меньше сотни уродливых тварей. Он будто видел их перед собой: высокий загривок спускается к узкому заду, плоские змеиные головы пригнуты к земле, точно шея не в состоянии удержать тяжелые челюсти и желтые хищные клыки.

По крайней мере сотня! Базо почти чувствовал их дыхание: когда эти твари открывают пасти, способные перекусить берцовую кость буйвола, от них несет разложившейся падалью, испражнениями и прочей мерзостью. И все же не зловоние, а звук воя заставил кровь Базо застыть в жилах. По спине побежали мурашки.

Словно души всех мертвецов поднялись из могил, чтобы устроить шум за стеной крааля Ганданга. Гиены вопили и завывали, начиная с низкого стона и заканчивая высоким визгом.

Они орали, точно привидения убитых, которые вновь чувствуют, как сталь разрезает сердце, и жуткие вопли эхом отдавались в холмах у реки.

Гиены хохотали и хихикали почти человеческими голосами – безумным, безжалостным смехом. Взрывы дьявольского хохота смешивались с криками боли, потом к ним добавились оклики сторожей крааля, визг проснувшихся женщин в хижинах, голоса полусонных мужчин, бросившихся к оружию.

– Стой! – закричал Камуза, когда Базо подскочил к дверям, держа в руках щит и копье. – Не выходи в темноту, это колдовство! Там кричат не звери.

Его слова заставили Базо остановиться на пороге: он не боялся никакого врага из плоти и крови, но это…

Безумный хор достиг высшей точки и вдруг замолк. Наступившая тишина казалась еще более жуткой. Базо попятился от двери. С оружием в руках, его друзья расширенными от ужаса глазами смотрели на дверь, но ни один не двинулся по направлению к ней.

Проснулся весь крааль Ганданга – все молча ждали: женщины отползли в самый дальний угол, с головой укрывшись накидками; мужчины замерли в суеверном ужасе.

Молчание длилось столько, сколько требуется, чтобы пробежать вокруг ограды, а затем вновь раздался одинокий крик гиены – то же самое завывание, начинающееся с низкой ноты и переходящее в визг. Друзья Базо подняли головы, уставившись в отверстие на крыше, сквозь которое виднелось звездное небо: звук шел сверху, прямо из воздуха над краалем Ганданга.

– Колдовство! – дрожащим голосом сказал Камуза.

Базо удержал вопль ужаса, чуть не вырвавшийся из горла.

Когда визг гиены затих в ночи, остался один-единственный звук – крик перепуганной до смерти девушки:

– Базо! Помоги мне, Базо!

Только это и могло придать ему силы. Он стряхнул с себя парализующий страх, как собака стряхивает воду, выходя на берег.

– Не ходи! – завопил вслед Камуза. – Это не девушка, это ведьма!

Не слушая его, Базо сорвал задвижку с дверей.

Он сразу же увидел ее: Танасе бежала к нему с женской половины, из хижины Джубы, где невеста проводила последнюю ночь перед свадьбой.

Обнаженное тело девушки казалось призрачным, не плотнее лунной тени. Базо рванулся к ней, и они встретились перед главными воротами. Танасе изо всех сил прижалась к нему.

Больше никто не вышел из хижин: над пустынным краалем повисло испуганное молчание. Базо поднял щит, прикрывая себя и Танасе. Инстинктивно повернувшись к воротам, он увидел, что они открыты.

Базо попытался отойти к своей хижине, но Танасе окаменела в его объятиях, словно вросла в землю, а у него самого коленки подгибались от ужаса.

– Базо, – прошептала Танасе, – это они, они пришли за мной.

Костер возле ворот, который давно догорел до углей и пепла, вдруг снова ярко вспыхнул. Огонь с оглушительным ревом взвился выше человеческого роста – ограду и ворота осветили пляшущие языки желтого пламени. За открытыми воротами, на краю круга света, стоял сгорбленный старик с тонкими, как спички, конечностями, седыми волосами цвета солончаков Макарикари и пепельно-серой от старости кожей. Блеснув белками, его глаза закатились, слюна струйками потекла из беззубого рта на высохшую кожу грудной клетки, в которой можно было пересчитать все выпирающие наружу ребра.

– Танасе! – закричал он дрожащим визгливым голосом. – Танасе, дочь духов!

В свете костра взгляд Танасе поблек и стал безжизненным.

– Не слушай… – прохрипел Базо, но ее глаза покрыла голубоватая пелена, похожая на перепонку на глазах акулы или на катаракту тропической офтальмии. Девушка слепо повернула голову к призрачной фигуре за воротами.

– Танасе, твоя судьба ждет тебя!

Она с нечеловеческой силой рванулась из рук Базо, и он не смог удержать девушку.

Танасе пошла к воротам. Базо попытался последовать за ней, но обнаружил, что не в состоянии двинуться с места. Он бросил щит – тот с грохотом упал на землю, однако девушка не оглянулась. Легкая, как дымка над рекой, она шла скользящей походкой к сгорбленной фигуре у ворот.

– Танасе! – в отчаянии завопил Базо и упал на колени, тщетно пытаясь удержать невесту.

Старик протянул руку, Танасе дотронулась до нее, и костер потух так же внезапно, как вспыхнул. Темнота за воротами мгновенно стала непроницаемой.

– Танасе! – прошептал Базо.

Где-то далеко, на берегу реки, в последний раз завыла гиена.

Близнецы со всех ног влетели в церковь, нетерпеливо отталкивая друг друга, наперебой стараясь выпалить новость.

– Мама! Мама!

– Вики, я первая увидела! Я сама скажу!

Робин Кодрингтон подняла взгляд от распростертого на операционном столе чернокожего тела и нахмурилась:

– Леди не толкаются.

Не переставая подпрыгивать от нетерпения, близнецы изобразили на лицах скромность.

– Хорошо, Вики. Что случилось?

Они затараторили хором, и Робин снова остановила их:

– Я сказала «Вики»!

Виктория раздулась от важности.

– Кто-то идет к нам!

– Из Табас-Индунас? – спросила Робин.

– Нет, мама, с юга.

– Наверное, посланец короля.

– Нет, мама, это белый, и он на лошади.

В Робин мгновенно вспыхнул интерес. Она никогда бы не призналась даже самой себе, насколько ей наскучила изоляция. Белый путешественник означал новости, возможно, письма, припасы и, самое главное, книги. Ну а если гость не привезет с собой таких сокровищ, то все равно присутствие незнакомого человека развеет скуку и оживит беседу за ужином.

Робин почувствовала искушение оставить пациента на столе – ожог был пустяковым, – но сдержалась.

– Скажите папе, что я скоро приду, – велела она.

Близнецы бросились прочь, столкнулись в дверях, застряв на мгновение, но тут же выскочили, точно пробка из бутылки шампанского.

К тому времени, когда Робин закончила перевязку, отпустила пациента, вымыла руки и вышла на крыльцо церкви, незнакомец уже поднимался на холм. Клинтон вел в поводу большого сильного мула, на спине которого сидел маленький всадник – худенький парнишка, одетый в старую твидовую куртку и кепку. Близнецы приплясывали по обеим сторонам мула, Клинтон оглядывался через плечо, прислушиваясь к словам всадника.

– Мама, кто это? – крикнула через двор вышедшая из кухни Салина.

– Сейчас узнаем.

Клинтон подвел мула к крыльцу – голова всадника оказалась на одном уровне с головой Робин.

– Доктор Баллантайн, ваш дедушка, доктор Моффат, послал меня к вам и передал подарки.

Робин с удивлением поняла, что под залатанной курткой и матерчатой кепкой скрывается женщина – причем удивительно красивая, едва старше тридцати, то есть моложе самой Робин, с уверенным взглядом карих глаз и почти монгольскими скулами.

Она спрыгнула на землю с ловкостью опытного наездника и, взбежав на крыльцо, стиснула руки Робин крепкой, мужской хваткой.

– Мой муж болен, он очень страдает. Доктор Моффат сказал, что только вы способны спасти его. Вы нам поможете? Прошу вас, помогите! – взмолилась она.

– Я врач. – Робин мягко высвободила пальцы из болезненной хватки гостьи. Смутила ее вовсе не крепость руки, а какая-то странная одержимость незнакомки. – Я врач и никогда не откажу больному в помощи. Разумеется, я сделаю все необходимое.

– Вы обещаете? – настаивала женщина.

Робин слегка разозлилась.

– Если я сказала, что помогу, значит, помогу.

– Благодарю вас! – с облегчением улыбнулась незнакомка.

– Где ваш муж?

– Я обогнала его, чтобы предупредить вас о нашем приезде, а заодно убедиться, что вы согласитесь помочь.

– Что с ним случилось?

– Доктор Моффат все объяснил в письме. И прислал вам подарки, – уклончиво ответила женщина, избегая пристального взгляда Робин, и бросилась обратно к мулу.

Из седельных сумок она вытащила два пакета, обернутых в клеенку для защиты от непогоды и перевязанных сыромятными ремешками. Пакеты оказались такими большими и тяжелыми, что Клинтон взял их из рук гостьи и занес в церковь.

– Вы наверняка устали, – сказала Робин. – К сожалению, не могу предложить вам кофе – кофе закончился месяц назад. Стакан лимонада?

– Нет. – Женщина решительно покачала головой. – Я немедленно возвращаюсь к мужу, к закату мы уже будем здесь.

Она подбежала к мулу и одним прыжком взлетела ему на спину – никогда раньше Кодрингтоны не видывали, чтобы женщина так садилась в седло!

– Спасибо, – повторила незнакомка и рысью пустилась под гору.

Клинтон вышел из церкви и обнял жену за плечи.

– Какая красивая и необыкновенная женщина!

Она кивнула. Именно это ее и беспокоило: Робин не доверяла красивым женщинам.

– Как ее зовут? – поинтересовалась она у мужа.

– Не успел спросить.

– Потому что глаз от нее отвести не мог! – поддела Робин и, вырвавшись из его объятий, вернулась в церковь.

Клинтон печально посмотрел ей вслед. Он хотел было пойти за женой, потом вздохнул и покачал головой: лучше дать Робин время прийти в себя, от уговоров только хуже будет.

* * *

В тишине церкви Робин развязала первый пакет и выложила на стол пять тяжелых бутылей со стеклянными пробками. Она подняла каждую и прочитала наклейки: «Карболовая кислота». «Квасцы». «Ртуть». «Йод». На пятой бутылке была надпись: «Хлороформ».

– Благослови тебя Бог, дедушка! – восторженно улыбнулась Робин.

Тем не менее она открыла бутыль и осторожно понюхала горлышко, чтобы убедиться в своей удаче: едкий сладковатый запах ни с чем не спутаешь! Хлороформ был для Робин бесценен – она бы с удовольствием отдала за него собственную кровь, капля за каплю.

Последние запасы хлороформа закончились многие месяцы назад, а Лондонское миссионерское общество, как всегда, не спешило раскошелиться. Робин жалела, что не оставила себе хотя бы несколько сот гиней от громадного гонорара за книгу, чтобы самой покупать лекарства, а не выпрашивать их у секретаря в Лондоне – письмо в один конец нередко шло целый год.

Иногда ее охватывало острое, недостойное христианки желание, чтобы этот близорукий человечек в Лондоне, лишенный всяких чувств, стоял рядом с ней, когда она вырезает поврежденный ударом дубинки глаз, свисающий из глазницы на черную щеку, или делает кесарево сечение – и все это без анестезии!

Робин прижала драгоценную бутыль к груди.

– Милый мой дедушка! – прошептала она с такой благодарностью, точно держала в руках знаменитый алмаз «Кохинор».

Поставив в сторонку склянку драгоценной бесцветной жидкости, Робин развернула второй пакет.

В нем оказались газеты: «Кейп таймс» и «Даймонд филдс эдвертайзер». Каждая колонка будет неделями читаться и перечитываться, включая уведомления и объявления об аукционах; потом бумагу используют на различные хозяйственные нужды. Под газетами лежали книги – толстые, с кожаными переплетами.

– Храни тебя Господь, Роберт Моффат!

Робин взяла перевод «Врага народа» Генрика Ибсена. Она восхищалась норвежцем за глубокое проникновение в человеческую душу и приглушенную поэтичность прозы. Увидев «Девам и юношам» Роберта Луиса Стивенсона, она задумалась: в доме четыре девы, и Робин решительно намеревалась сохранить их в блаженном состоянии девственности – ни к чему им читать всякую возбуждающую фантазии писанину! Пролистав книгу, Робин убедилась, что, несмотря на сомнительное название, это всего лишь сборник эссе, написанный добропорядочным шотландцем-кальвинистом. Пожалуй, ничего страшного, если он попадет в руки девочек, но сначала лучше самой прочитать.

При виде «Тома Сойера» Робин не очень-то обрадовалась. Она слышала, что Марк Твен легкомысленно и неуважительно пишет о подростках, усердной работе и обязанностях детей по отношению к родителям. Надо внимательно прочитать самой, прежде чем допустить к книге Салину или Кэтрин. Робин неохотно отложила остальные книги и взяла письмо от дедушки – множество страниц, исписанных дрожащим, неровным почерком; чернила явно самодельные.

Торопливо проглядев приветствия и личные новости, она добралась до середины второй страницы.

…Робин, говорят, что врач хоронит свои ошибки, – это неправда. Одну из моих я посылаю к тебе. Пациент, который доставит мое письмо, давным-давно должен был бы обратиться к врачам, располагающим достижениями современной медицины, вроде больницы в Кимберли.

Он упорно отказывается от этой возможности – у него есть на то причины, и я не пытался их выведать. Сам факт, что уже больше года он носит в теле застрявшую пулю, может указывать на возможный мотив.

Я дважды пытался вырезать инородное тело, но в восемьдесят семь лет мои глаза не так зорки, а рука не так тверда, как у тебя. Оба раза я потерпел неудачу и, боюсь, причинил больше вреда, чем пользы.

Я знаю, что ты интересуешься подобными ранами, имея солидный опыт их лечения: молодые воины Лобенгулы дают тебе неограниченные возможности для практики. Я с восхищением вспоминаю, как ты, после почти двух тысяч лет, снова ввела в медицинскую практику щипцы Диокла для извлечения зазубренных наконечников стрел, восстановив их конструкцию по описанию Цельса.

Поэтому посылаю тебе еще одного пациента, на котором ты можешь усовершенствовать свои навыки – а с ним последнюю оставшуюся у меня бутыль хлороформа: этот бедняга, в чем бы ни состояли его прегрешения, достаточно настрадался под моим ножом…

Письмо, как и появление доставившей его незнакомки, вызвало у Робин нехорошее предчувствие. Сложив исписанные листки, она сунула их в карман и торопливо вышла из церкви.

– Кэти! – позвала Робин. – Да где же эта девчонка! Она должна была подготовить домик для гостей.

– Мама, она уже пошла туда, – ответила Салина, когда недовольная Робин ворвалась на кухню.

– А где твой отец?

Вскоре гудевшая, как пчелиный улей, миссия была готова принять гостей. Часам к трем пополудни на подъеме возле реки показалась крепкая двухколесная повозка с необычно высокими колесами, запряженная парой мулов.

Вся семья собралась на крыльце дома – сестры принарядились и заплели в волосы ленточки. Близнецов раз десять предупредили не болтать глупостей и вести себя прилично. Наконец во двор въехала повозка.

Верхового мула женщина поставила в упряжку, а сама шла рядом с повозкой, колесо которой доставало ей почти до макушки. Цветной слуга в поношенной одежде вел мулов; над повозкой был натянут самодельный навес из веток и грязной парусины. Возле крыльца повозка остановилась, и все вытянули шеи, разглядывая лежащего на соломенной подстилке человека.

Он приподнялся на локте, тощий, как скелет, – плоть стаяла с широких плеч. Щеки ввалились и пожелтели, на костлявой руке, точно синие змейки, проступили полоски вен. Жесткие темные волосы топорщились во все стороны, кое-где проступали совсем белые прядки. Мужчина давным-давно не брился: лицо покрывала густая щетина, в которой местами тоже серебрилась седина. Единственный глаз, окруженный черной тенью, ввалился и лихорадочно горел тем самым огнем, который мгновенно распознала Робин, – человек был смертельно болен. Другой глаз прикрывала черная пиратская повязка. Большой орлиный нос и широкий рот выглядели странно знакомо…

Мужчина улыбнулся – насмешливой и одновременно нежной улыбкой. Робин отшатнулась и зажала рот рукой, не успев сдержать крик. Она ухватилась за столбы, поддерживавшие крышу крыльца.

– Мама, тебе нехорошо?

Робин оттолкнула бросившуюся к ней Салину, не сводя глаз с гостя.

Словно девятый вал в штормовом море, воспоминание нахлынуло на Робин: те же черные локоны, но без единого седого волоска, падают на ее обнаженную грудь; над головой навис бревенчатый потолок каюты на корме клипера «Гурон» – судна работорговца; и эта боль – острая, глубоко проникающая боль, которую она вспоминала тысячи раз за прошедшие двадцать лет, боль, память о которой не смогло стереть рождение четырех детей. Агония превращения девушки в женщину.

В голове помутилось, в ушах зазвенело – Робин чуть не упала, но голос Клинтона привел ее в себя: муж заговорил жестким, решительным тоном, которого она не слышала уже много лет.

– Вы! – сказал он.

Клинтон выпрямился, словно отряхнув прошедшие годы с плеч. Он снова стал высоким, решительным и непоколебимым офицером королевского флота – когда-то капитан Кодрингтон поднялся на мостик «Гурона» с пистолетами и кортиком, бросая вызов тому же самому человеку.

Все еще цепляясь за столб, Робин вспомнила, как он сказал тогда таким же решительным тоном: «Мунго Сент-Джон – ваша слава обгоняет вас, сэр! Первый, кому удалось за год переправить через океан больше трех тысяч душ. Я бы отдал жалованье за пять лет, чтобы заглянуть в ваш трюм».

Желание Клинтона исполнилось только через год: возле мыса Доброй Надежды он ворвался на палубу «Гурона» в дыму пушечных выстрелов, ведя за собой моряков. К сожалению, обошлось это ему гораздо дороже, чем жалованье за пять лет, – его отдали под трибунал, выгнали из флота и посадили в тюрьму.

– Вы осмелились прийти сюда, к нам! – Клинтон побледнел от гнева, голубые глаза, так долго излучавшие нежность, теперь горели ненавистью. – Вы, жестокий торговец рабами, чьи руки обагрены кровью, вы осмелились прийти сюда!

Мунго Сент-Джон все еще улыбался, дразня Клинтона этой улыбкой и блеском в единственном глазу, но голос прозвучал тихо и хрипло, выдавая страдание.

– А вы, вы – добрый и святой служитель Христа, неужели осмелитесь выгнать меня?

Клинтон вздрогнул, словно получил пощечину, и сделал шаг назад. Гибкость юности медленно покинула его тело, плечи привычно согнулись. Он неуверенно покачал лысой головой, инстинктивно повернувшись к Робин.

Невероятным усилием воли Робин взяла себя в руки, оторвавшись от столба. Несмотря на бушующие в душе эмоции, она сумела сохранить бесстрастное выражение лица.

– Доктор Баллантайн! – Луиза Сент-Джон подошла к ступеням крыльца и сняла с головы кепку, из-под которой выпала толстая черная коса. – Я терпеть не могу просить, но сейчас я вас умоляю!

– Мадам, в этом нет необходимости. Я дала вам слово. – Робин отвернулась. – Клинтон, помоги, пожалуйста, миссис Сент-Джон уложить пациента в постель в домике для гостей.

– Хорошо, дорогая.

– Я сейчас подойду, чтобы его осмотреть.

– Спасибо, доктор, огромное вам спасибо!

Робин пропустила благодарности мимо ушей. Луиза пошла следом за повозкой к хижине, отведенной для гостей, а Робин повернулась к дочерям.

– Ни одна из вас, включая тебя, Салина, и близко не подойдет к домику для гостей, пока там находится этот человек. Вы не скажете ни слова ни ему, ни этой женщине и не станете отвечать, если они заговорят с вами. Вы постараетесь не встречаться с ними, а если это все же произойдет и вы окажетесь рядом, то немедленно удалитесь.

Близнецы тряслись от возбуждения, глазенки сверкали, ушки порозовели и насторожились, как у крольчат: вот так денек выдался!

– Почему? – выпалила Вики. Невероятные события заставили ее забыться настолько, что она осмелилась прекословить приказу матери.

Робин подняла было руку, чтобы оттрепать розовое ушко, но потом передумала.

– Потому, – тихо ответила она. – Потому что это не человек, а дьявол, самый настоящий дьявол!

* * *

Мунго лежал на железной койке, опираясь на подушку. Едва Робин вошла в комнату, Луиза поднялась со второй койки.

– Мадам, будьте добры подождать снаружи, – бесцеремонно приказала Робин. Она даже не обернулась, чтобы проверить, выполнят ли ее распоряжение, а просто поставила сумку с инструментами на стул возле кровати Сент-Джона. За ее спиной щелкнула дверная задвижка.

Мунго был одет лишь в просторные белые брюки – одну штанину отрезали выше колена. Тело исхудало, хотя оставалось широкоплечим и хорошо сложенным – именно таким его и помнила Робин. Живот втянулся, словно у гончей, ребра выпирали наружу, но кожа сохранила упругость и гладкость, волосы на груди завивались черными колечками, которые не тронула седина.

– Здравствуй, Робин! – сказал Мунго.

– Говорить мы с вами будем только в том случае, если это понадобится для вашего лечения, – ответила она, избегая смотреть ему в глаза.

Робин начала осмотр с ран в боку и спине – пулевые ранения, правда, сквозные и полностью зажившие. Она вздрогнула, заметив под одним из шрамов еще один, очень старый рубец. Робин узнала крохотные белые пятнышки стежков, закрывших ножевую рану, – ее собственные стежки ни с чем не спутаешь, больше никто не умеет шить так ровно и точно. Прежде чем Робин сообразила, что делает, пальцы непроизвольно погладили выпуклый рубец.

– Да, – кивнул Мунго. – Это от ножа Камачо.

Робин отдернула руку. Мунго получил рану, защищая ее от португальского работорговца. В ту ночь он спас ей жизнь.

– А это помнишь? – спросил Мунго, показывая оспинку на предплечье. Именно туда она ввела вакцину, когда на «Гуроне» вспыхнула оспа. – Помнишь? – тихонько повторил Мунго.

Упорно не глядя ему в глаза, Робин плотно сжала губы и сняла повязку с его бедра.

На ее лице отразился ужас. Неровные разрезы, сделанные дедом в поисках пули, покрывали ногу от паха до колена; искромсанные ткани неуклюже зашили, точно в спешке запихали банкноты обратно в бумажник.

– Что, плохо мое дело? – спросил Мунго.

– Хуже некуда, – призналась она и тут же возненавидела себя за потерю самообладания и за очевидную критику работы деда.

Бедро имело нездоровый землистый цвет, раны покрылись язвами, кожа сходила кусками, что указывало на отмирание нижележащих тканей.

Дед оставил в ранах дренаж, между стежками торчали толстые лошадиные волосы. Робин потянула один – Мунго охнул, но не дернулся. Из отверстия потекла струйка жидкого гноя. Робин наклонила голову, принюхиваясь, и поморщилась. Это был не густой гной, который древние называли «pus bonum et laudabile», доброкачественным нагноением, свидетельством того, что рана заживала без осложнений. Нет, судя по вони, скоро начнется гангрена. Леденящий ужас кольнул сердце, и Робин удивилась: неужели в ней еще остались какие-то чувства к этому человеку?

– Расскажите мне, при каких обстоятельствах вас ранили.

– Доктор, это мое личное дело.

– Личное дело? Наверняка грязные делишки, можно даже не сомневаться! – раздраженно заявила она. – У меня нет никакого желания выслушивать подробности, но чтобы найти пулю, я должна знать, где вы находились по отношению к оружию, из которого в вас стреляли, тип оружия, вес пули…

– Конечно! – торопливо отозвался Мунго. – Твой дедушка и не подумал спросить.

– Оставьте в покое моего дедушку!

– Стреляли из пистолета; кажется, однозарядного «ремингтона» армейского образца. В таком случае пуля будет сорок четвертого калибра, свинцовая, конической формы, весом девять-десять граммов, патрон заряжен черным порохом.

– Значит, пуля проникла неглубоко и разлетелась на части, если попала в кость, – пробормотала Робин.

– Стрелок лежал на земле, шагах в двадцати пяти. Я слезал с лошади, нога была поднята…

– То есть он был впереди вас.

– Немного впереди и правее.

Робин кивнула.

– Сейчас будет больно.

Через десять минут она разогнула спину и позвала:

– Миссис Сент-Джон!

Не успела Луиза войти, как Робин заявила:

– Оперировать я буду завтра утром, как только станет достаточно светло. Мне понадобится ваша помощь. Предупреждаю, что, даже если операция пройдет удачно, ваш муж всю жизнь будет заметно хромать.

– А если неудачно?

– Разложение ускорится, нагноение и гангрена…

– Доктор, вы так откровенны, – прошептала Луиза.

– Я всегда откровенна, – кивнула Робин.

Сон все не шел. Впрочем, с Робин это случалось каждый раз перед операцией с использованием анестезии. Хлороформ совершенно непредсказуем! Очень легко перейти грань безопасности. Передозировка, слишком высокая концентрация, недостаток кислорода – все это может привести к первичному шоку и отказу жизненно важных органов: сердца, легких, печени и почек.

Робин лежала в постели рядом с Клинтоном и обдумывала завтрашнюю операцию, решая, что и как нужно сделать. Прежде всего надо вскрыть рану и найти источник омертвения тканей…

Клинтон пошевелился и забормотал во сне. Робин замерла, ожидая, когда он затихнет. Она невольно отвлеклась и поняла, что думает не о пациенте, а о мужчине. Некоторое время Робин боролась с собой, потом сдалась.

Она вспомнила, как Сент-Джон стоял на мостике: белая льняная рубашка распахнута, обнажая завитки волос на груди; голова откинута назад, чтобы взглянуть на верхушку мачты; черные локоны развеваются на ветру. Однажды утром она тихонько выскользнула из каюты и вышла на верхнюю палубу «Гурона». Два матроса качали помпу: Мунго нагишом стоял под шипящей струей морской воды. Он улыбнулся ей, не пытаясь прикрыть наготу. Робин снова увидела желтые, как у леопарда, глаза, смотревшие на нее сверху в полумраке каюты.

Она шевельнулась, и Клинтон наполовину проснулся: позвал ее и положил руку на талию. Робин немного полежала, потом медленно опустила руку и задрала подол ночной рубашки. Легонько взяла запястье Клинтона и потянула вниз. Он вздрогнул, просыпаясь, задышал чаще, и его пальцам уже не требовалась ее подсказка. Давным-давно, на горьком опыте, Робин убедилась, что ее власть над собственной непокорной чувственностью имеет пределы. Теперь она просто закрыла глаза, расслабилась и дала волю воображению.

Робин ограничилась чашкой горячего суррогатного кофе из поджаренного сорго с диким медом. Во время завтрака она собиралась с духом, проглядывая свои записи. Предписания Цельса всегда придавали ей сил, а то, что они были написаны при жизни Христа, делало их еще более уместными: «Хирург должен быть молод или по крайней мере не стар. Он должен иметь руку твердую, верную, которая никогда не дрогнет; одинаково владеть и правой, и левой рукой; обладать зрением острым и проницательным, а душой бестрепетной и сострадательной».

Еще один римлянин, Гален, хирург гладиаторов, описал свои познания в двадцати двух томах. Робин читала все его книги в греческом оригинале и нашла в них жемчужины, которые применяла при лечении юных воинов Лобенгулы, чьи раны были так похожи на раны гладиаторов. Правда, в лечении воспалений и гангрены она заменила зерно квасцами, голубиный помет йодом, а сажу и масло – карболовой кислотой.

Робин склонилась над пациентом, лежавшим на длинном столе в церкви, – ранение было очень похоже на описанные Галеном, хотя и нанесено другим видом оружия. В тишине слышалось только приглушенное хриплое дыхание Мунго Сент-Джона. Робин уколола его палец иголкой, проверяя глубину действия наркоза, и сняла с пациента маску из бамбука и корпии.

Мунго задышал ровнее. Робин невольно вгляделась в его лицо – когда он был в сознании, она не могла себе этого позволить. Сент-Джон оставался привлекательным мужчиной, несмотря на выбитый глаз, гримасу боли и углубляющиеся с возрастом морщины. Вчера Луиза попросила у Клинтона бритву, и теперь Мунго был гладко выбрит. Робин вдруг осознала, что морщины и седина на висках только подчеркнули его силу; в то же время расслабленные губы придавали ему детскую невинность, от которой перехватывало дыхание.

Клинтон посмотрел на нее, и она торопливо отвернулась, чтобы он не заметил выражения ее лица.

– Мадам, вы готовы? – намеренно ровным, безразличным голосом спросила Робин.

Луиза кивнула. Она побледнела как мел, на скулах и переносице ярко выделялись мелкие веснушки.

Робин медлила. Она знала, что теряет драгоценные мгновения, когда действует хлороформ, но ее охватил безграничный ужас. Впервые в жизни она боялась занести скальпель, парализованная мыслью: «Можно ли стать совершенно равнодушной к мужчине, которого когда-то любила?»

Не осмеливаясь посмотреть на спящего Мунго, она боролась с желанием повернуться и убежать прочь.

– Доктор, вам нехорошо?

Вопрос Луизы Сент-Джон придал Робин сил: она ни за что не покажет этой женщине свою слабость!

Ногу Мунго покрывали коричневые пятна йода, придавая ей вид гнилого банана. Робин разрезала наложенные дедом стежки, и края раны разошлись. Какие глубокие язвы! Робин по горькому опыту знала, что такие ранения не заживают никогда. Основная задача заключалась не в том, чтобы найти пулю, а в том, чтобы удалить мертвые ткани.

Робин углубила разрез – мимо толстой пульсирующей змейки артерии, прямо к бедренной кости. Увидев пожелтевшую, рыхлую костную ткань, Робин упала духом. Похоже, именно сюда ударила пуля, а затем ушла куда-то в сторону. Удар отщепил от бедренной кости длинный осколок. Из вонючей гниющей плоти Робин подцепила что-то пинцетом и посмотрела на свет: кусочек черного свинца. Она уронила его в ведро под столом и вновь склонилась над зияющей раной. Крови почти не было – лишь несколько капель из шва, все остальное – желтая слизь, словно у разлагающегося трупа.

Робин знала, насколько опасно вырезать отмирающие ткани. Она уже пыталась это делать, и пациент умирал под ножом; только очень сильный организм выдерживал столь радикальный метод лечения. С другой стороны, если зашить рану не почистив, дело вполне могло кончиться гангреной.

Она принялась скребком очищать бедренную кость, потек зловонный гной – остеомиелит, воспаление костной ткани. Робин угрюмо продолжала скрести. В тишине слышался лишь скрежет стали по кости. Луиза Сент-Джон поперхнулась.

– Мадам, если вас тошнит, выйдите, – сказала Робин, не поднимая глаз.

– Со мной все в порядке, – прошептала Луиза.

– Тогда вытирайте гной тампоном, как я вам показывала!

Лезвие снимало сгнившую кость желтоватыми стружками, как рубанок плотника снимает стружку с дерева. Робин добралась до пористой сердцевины – наконец потекла чистая алая кровь, точно вино, выжатое из губки. Кость вокруг дыры была твердой и белой, как фарфор.

Робин облегченно вздохнула – и тут Мунго застонал и дернул бы ногой, если бы не Клинтон, державший его за лодыжку. Робин поспешно положила бамбуковую маску на лицо Мунго и капнула в нее несколько капель хлороформа.

Она отрезала изъязвленные ткани, работая в опасной близости к артерии и белому шнуру бедренного нерва. Вокруг швов, наложенных дедом на кровеносные сосуды, обнаружились новые участки нагноения. Робин вычистила нарывы и аккуратно срезала омертвевшие ткани.

Теперь крови было много – чистой, ярко-красной крови. Наступил критический момент: в здоровых тканях все еще гнездилась инфекция, которая снова вспыхнет, едва рану закроет шов.

Вчера вечером Робин смешала раствор для дезинфекции: одна часть карболовой кислоты на сто частей дождевой воды. Этим кровоостанавливающим раствором она промыла зияющую рану, чтобы остановить кровотечение из мелких сосудов, которые невозможно перевязать.

Настало время закончить операцию и зашить рану. Робин и раньше оставляла в теле пациента инородные предметы. Часто они инкапсулировались, не причиняя никакого беспокойства в дальнейшем, но в этот раз она интуитивно почувствовала, что так делать нельзя.

Она бросила взгляд на серебряные часы Клинтона, которые он положил рядом с хирургическими инструментами, чтобы было удобно следить за временем: с начала операции прошло двадцать пять минут. Робин по опыту знала, что чем дольше работает хирург, тем больше риск первичного или вторичного шока.

– Мадам, я собираюсь найти пулю, – объявила она. – У нас есть время на одну-единственную попытку.

Лицо Луизы Сент-Джон было белее мела, однако тошнота прошла и капельки пота на лбу высохли. «В силе характера ей не откажешь, – неохотно признала Робин. – Это качество достойно куда большего восхищения, чем экзотическая красота…»

Из книг Листера и по собственному опыту она знала, как опасно лезть в рану голыми руками, но еще опаснее использовать острые инструменты в переплетении нервов, артерий и вен в паху.

Ограниченное движение бедренной кости в тазобедренном суставе и источник сильной боли, нащупанный при осмотре, когда Мунго находился в сознании, подсказали, где искать. Робин решительно воткнула указательный палец в ткани над выскобленным участком кости: судя по направлению выстрела – спереди и вверх, – пуля должна быть где-то здесь.

Наткнувшись на сопротивление, Робин попробовала в другом месте – еще и еще раз, пока не нащупала узкое отверстие в горячей плоти. Палец вошел на всю длину и натолкнулся на что-то твердое. Не исключено, что это головка бедра или нижний выступ тазовой кости, тем не менее Робин взяла скальпель.

Тоненькая струйка крови брызнула в лицо, прежде чем Робин успела пережать перерезанный сосуд. Несмотря на вновь накатившую тошноту, Луиза твердой рукой вытирала кровь, чтобы Робин могла резать дальше. Словно наводнение, прорвавшее дамбу, из разреза хлынул густой желтый поток, в котором виднелись частички металла, гниющие шерстяные нити и прочий мусор.

– Слава Тебе, Господи! – прошептала Робин и подняла руку: в пальцах, с которых капал вонючий желтый гной, был твердо зажат бесформенный комочек свинца.

Близнецы давно обнаружили полную книг сокровищницу, которую Робин хранила в закрытом на ключ комоде у себя в спальне. Разумеется, приходить сюда удавалось только тогда, когда старшие были чем-то заняты: например, когда король Бен вызывал родителей в Булавайо, Салина готовила, а Кэти рисовала или читала. Тогда близнецы тайком проскальзывали в спальню, ставили к стене стул, Вики влезала на плечи Лиззи и дотягивалась до ключа.

В комоде было больше пятидесяти книг – к сожалению, в основном без картинок. Такие книги оказались неинтересными: усилия близнецов расшифровать текст часто разбивались о рифы трудных слов. Иногда, именно в тот момент, когда повествование становилось ужасно интересным, попадались целые абзацы на иностранном языке – наверное, на латыни или греческом. Такие фолианты близнецы не трогали, а вот книжки с картинками стали запретным лакомством, которое опасность и сознание вины делали еще слаще. В одной из них было нарисовано, как устроены женщины внутри – с ребенком и без ребенка – и как младенец появляется на свет.

Больше всего близнецы любили книжку, которую прозвали «Книга дьявола», где на каждом развороте – яркая, реалистичная и выразительная иллюстрация мучений грешников в аду. В этом издании Данте художник словно смаковал обезглавленные тела, выпущенные кишки, раскаленные щипцы, крючья, вывалившиеся языки и выпученные глаза. Мимолетный взгляд на этот шедевр гарантировал, что близнецы проведут большую часть ночи, прижавшись друг к дружке под одеялом и дрожа от восхитительного страха.

Однако сегодня тайный визит в спальню родителей производился в интересах науки – в противном случае близнецы никогда бы не пошли на такой риск, пока Робин Баллантайн остается в Ками.

Они выбрали время утреннего приема пациентов, когда мама в церкви, отец убирает свинарник, а Салина и Кэти заняты по хозяйству.

Налет производился с давно отработанной четкостью. Близнецы оставили свои книги для чтения на обеденном столе, вылетели за дверь и достали ключ – времени на это ушло ровно столько, сколько требуется, чтобы сделать глубокий вдох. Лиззи встала на страже у окна, наблюдая за кухней, церковью и свинарником. Вики залезла в комод, вытащила «Книгу дьявола» и открыла на нужной странице.

– Вот! – прошептала она. – Говорила же я тебе!

Вики была права: это он – Сатана, Люцифер, Повелитель преисподней. Без рогов. Все мелкие демоны с рогами – все, кроме самого Дьявола. Зато у него есть хвост – великолепный хвост, расширяющийся на конце, как наконечник ассегая матабеле.

– На этой картинке он бородатый! – заявила Лиззи, не желая сдавать позиции.

– Наверное, сбрил бороду, чтобы нас обмануть! – ответила Вики. – Посмотри-ка!

Вытащив из волос шпильку, она прикрыла округлым черным кончиком глаз Люцифера. Сходство стало поразительным: густые черные кудри, широкий лоб, орлиный нос, пронзительный взгляд из-под изогнутой брови и улыбка – та самая дьявольски насмешливая улыбка.

Лиззи задрожала от сладкого ужаса: Вики права, это он и есть!

– Салина-малина! – предупреждающе прошипела Вики, заметив выходящую из кухни сестру.

К тому времени, когда она перешла двор и заглянула в столовую, близнецы уже положили книгу на место, заперли комод, вернули ключ в тайник и вновь склонились над учебниками.

– Молодцы! – нежно улыбнулась им Салина. Иногда сестренки просто ангелочки! – Какие вы сегодня послушные!

Она вернулась на кухню.

– Куда он его прячет? – тихонько спросила Лиззи, не поднимая головы.

– Что прячет?

– Хвост.

– Пошли, я тебе покажу! – Вики встала из-за стола.

Наполеон, старая дворняга, спал на солнышке у дверей. Позвонки у него выпирали, шерсть на морде поседела. Время от времени ему снились кролики и цесарки, и тогда задние лапы пса конвульсивно подергивались, а из-под хвоста вырывалась струя зловонного запаха.

– Ай-ай-ай, Наполеон! – громко сказала Вики. – Плохой пес! Нехорошо!

Оскорбленный несправедливым обвинением, Наполеон вскочил, приподняв верхнюю губу в жалкой льстивой улыбке. Его длинный тонкий хвост свернулся между ног, поджатый к животу.

– Вот как он его прячет – точно так же, как Наполеон! – заявила Вики.

– Откуда ты знаешь?

– Если посмотреть внимательно, то можно увидеть, как хвост выступает впереди.

Сосредоточиться на уроках не удавалось, и в конце концов Лиззи не выдержала:

– Интересно, можно ли увидеть его хвост?

– Как?

– Если мы… – Объясняя свой план, Лиззи вдруг замолкла на полуслове, сообразив, что им вряд ли удастся незаметно просверлить дырочку в задней стене уборной, а тем более убедительно объяснить мотивы подобного поступка – особенно маме.

– Скорее всего дьяволы, как феи, просто не ходят в туалет. – Вики на корню зарубила план сестры.

Близнецы замолчали. Обрадованный, что незаслуженное обвинение ничем не грозит, Наполеон улегся и задремал. Идея казалась забытой, пока Вики не подняла голову – в ее глазах горела решимость.

– Мы у него спросим!

– Но мама запретила с ним разговаривать… – заикаясь, выдавила Лиззи, зная, что возражения бесполезны: огонек в глазах сестры был ей хорошо знаком.

Через десять дней после извлечения пули Робин пришла в домик для гостей с костылем из твердой древесины мопане.

– Мой муж сделал его для вас, – сказала она Мунго Сент-Джону. – Вы должны им пользоваться постоянно.

В первый день Мунго с трудом обошел двор – в конце прогулки он побледнел и покрылся потом. Робин проверила рану: швы не разошлись, но мускулы бедра усохли и стянулись, сделав больную ногу на дюйм короче здоровой. На следующее утро Робин снова наблюдала за прогулкой пациента – Мунго двигался свободнее.

Через пятнадцать дней она сняла последние швы: шрам оставался ярко-красным и выпуклым, однако нагноения не было. Похоже, рана зажила первичным натяжением – использование сильного антисептика на живой ткани оправдало себя.

Через пять недель Мунго отказался от костыля, перейдя на крепкую палку, и пошел по тропе, огибавшей холм позади миссии.

Каждый день он уходил немного дальше и гулял чуть дольше. Как хорошо вырваться на волю, сил нет терпеть ледяную холодность Луизы, прерываемую ссорами!

За острым северным гребнем холма Мунго нашел естественную площадку, где можно было сидеть на глыбе серпентина, как на скамейке, под сенью великолепных раскидистых ветвей старого свинцового дерева и смотреть на покрытую травой холмистую равнину, простирающуюся до голубоватого силуэта дальних холмов, за которыми стоял крааль Лобенгулы.

Мунго чувствовал, что там можно поживиться. Это был инстинкт акулы, которая чует добычу на глубине и расстоянии, недоступным обычным органам чувств. Инстинкт редко подводил его. Было время, когда он решительно хватался за любую возможность, безжалостно используя все свои силы и навыки.

Сент-Джон сидел под деревом, упираясь подбородком в руки, положенные на набалдашник трости, и возвращался мыслями к своим победам: огромным кораблям, на которых плавал через океаны, перевозя сокровища – чай, кофе, специи и полные трюмы черных рабов. Он вспоминал богатые плодородные земли своих имений, сладкий запах плантаций сахарного тростника во время сбора урожая, груды золотых монет, кареты и породистых лошадей – и, конечно, женщин. Много женщин, может быть, даже слишком много: именно они довели его до такого состояния.

Наконец Мунго позволил себе подумать о Луизе. Она заставляла его гореть огнем – и чем чаще он пытался потушить это пламя, тем сильнее оно разгоралось. Луиза ослабляла и отвлекала его, мешая безжалостно достигать цели, как в прежние времена.

Ее отцом был один из надсмотрщиков на огромных плантациях Сент-Джона в Луизиане. Когда девушке исполнилось шестнадцать, Мунго позволил ей выезжать лошадей жены; в семнадцать – взял в дом в качестве компаньонки и горничной жены; в восемнадцать – изнасиловал.

В соседней спальне жена изнемогала от очередного приступа мигрени, а Мунго срывал с Луизы одежду, охваченный безумием, которого не испытывал никогда раньше. Она отбивалась с яростью, унаследованной от индейских предков, но каким-то извращенным образом ее сопротивление возбуждало его не меньше, чем вид крепкого молодого тела под разорванной одеждой. Луиза расцарапала ему грудь, искусала до крови, но не проронила ни звука, хотя на один-единственный крик прибежала бы хозяйка или слуги.

В конце концов Мунго удалось повалить девушку на толстую шкуру белого медведя посреди комнаты – обнаженную, не считая обрывков нижней юбки, прикрывавших длинные стройные ноги. Он налег на Луизу всем телом, раздвинул ей ноги и вошел в нее.

Только тогда она заговорила. Обхватив его руками и ногами все с той же дикой яростью, Луиза прошептала хриплым, прерывающимся голосом: «Я люблю тебя, я всегда тебя любила и всегда буду любить!»

Когда на них двинулись армии Севера, жена забрала детей и сбежала в родную Францию, а Луиза осталась с ним: если удавалось, сопровождала в походах, если нет, то ждала, ухаживая за ранеными в госпитале Армии конфедератов в Гальвестоне. Там-то она и выходила его, принесенного с поля боя наполовину ослепшим и жутко израненным.

Луиза поехала с ним, когда он в последний раз вернулся в Фэрфилдс, разделив его отчаяние при виде сожженных полей и разрушенного дома, – и с тех пор всегда была рядом.

Если бы не она, возможно, сейчас все было бы иначе: ее присутствие ослабило его, притупило решимость. Сколько раз он чуял хороший шанс – шанс вернуть себе все, но каждый раз Луиза заставляла его колебаться.

«Я перестану тебя уважать, если ты сделаешь это», – однажды сказала она.

«Мунго, я не ожидала, что ты на такое способен. Это неправильно, это аморально».

Постепенно ее отношение менялось. Иногда, после очередной неудавшейся попытки разбогатеть, она холодно смотрела на него – с этаким ледяным презрением.

«Почему ты не уйдешь от меня?» – настойчиво спросил он тогда. «Потому что люблю тебя, – ответила Луиза. – И порой очень об этом жалею».

В Перте он заставил ее сыграть роль приманки, заманить намеченную жертву – и тогда Луиза впервые взбунтовалась. Она отправилась верхом к обманутому человеку, чтобы лично предупредить его. Пришлось бежать, уплыть на маленькой торговой шхуне всего за час до прибытия констеблей с ордером на арест Мунго.

С тех пор Сент-Джон не доверял ей, хотя уйти так и не решился: оказывается, она все еще нужна ему. В Кейптауне Мунго наконец получил письмо – одну из пяти копий, отправленных его шурином, герцогом де Монтихо, на каждый из адресов, где проживал Сент-Джон с тех пор, как уехала жена. Миссис Соланж Сент-Джон простудилась во время верховой прогулки и в пять дней умерла от пневмонии. Ее дети остались на попечении герцога, учились вместе с его собственными, и де Монтихо намекал, что не позволит Мунго их забрать.

Наконец он был свободен и мог выполнить данное Луизе обещание: они оба стояли на коленях перед алтарем в лондонской церкви Святого Мартина-на-полях, и Мунго торжественно поклялся перед Богом, что женится на Луизе, как только сможет.

Перечитав письмо шурина трижды, Мунго поднес его к пламени свечи, потом растер пепел в мелкий порошок и не сказал Луизе ни слова: она до сих пор верила, что он женат, их отношения кое-как продолжались, становясь все более натянутыми.

Даже когда Луизы не было рядом, она все равно оказывала на него влияние: на темном перекрестке к югу от Кимберли, несмотря на блеск алмазов в руке Хендрика Нааймана, Мунго не смог выбросить из головы презрение в ее глазах и ледяные слова, слетающие с прелестных губ. Тень Луизы заставила его промахнуться – его, опытного стрелка! Он выстрелил на долю секунды позже и чуть в сторону: бастаард остался жив. А толку-то? Луиза все равно разозлилась до предела.

Когда он, едва держась в седле, на раненом спотыкающемся жеребце вернулся туда, где она ждала, и увидел ее лицо в лунном свете… Да, Луиза подхватила его, не дав упасть с лошади, перевязала раны и отправилась за помощью, но Мунго понял, что они перешли какую-то черту, откуда уже не вернуться.

Словно в подтверждение его догадки, он увидел, как Зуга Баллантайн смотрит на Луизу, – Мунго хорошо знал этот взгляд. За прошедшие годы многие мужчины смотрели на Луизу такими глазами, однако на этот раз она открыто, не скрывая своих чувств, ответила на него.

Во время долгого путешествия на север Луиза шла рядом с повозкой, в которой лежал раненый Мунго, и он задал вопрос, а она и не думала ничего отрицать.

– По крайней мере Зуга – человек чести.

– Тогда почему ты не уйдешь от меня?

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу оставить тебя сейчас, в таком состоянии…

Она не договорила, и они больше не касались этой темы, хотя по ледяному молчанию Луизы он чувствовал, что ее мысли заняты другим мужчиной. Мунго знал: как бы ни была несчастна женщина, она редко разрывает отношения, если у нее нет более привлекательной перспективы. Теперь такая перспектива у Луизы появилась, и оба это сознавали.

Мунго задумался: интересно, позволит ли он ей уйти, если Луиза наконец решится на это? Совсем недавно он скорее убил бы ее, но с тех пор, как они добрались до Ками, события стали развиваться с ошеломляющей быстротой. Дело шло к развязке, и Мунго чувствовал, что кончится взрывом.

Он позабыл, как сильно его когда-то привлекала Робин Баллантайн, но теперь ему об этом живо напомнила зрелая женщина, Робин Кодрингтон, – еще неотразимее, чем во времена девичества. Ее сила и уверенность обеспечат надежную гавань человеку, до смерти уставшему от жизненных бурь и невзгод.

Сент-Джон знал, что Робин – доверенное лицо короля матабеле. Если интуиция его не обманывает, то для получения ожидающих на севере сокровищ посредничество Робин в общении с королем будет неоценимо.

Было и еще кое-что – другая, темная, потребность владела его душой. Мунго Сент-Джон никогда не забывал и не прощал обид. С точки зрения Мунго, все несчастья долгого, беспросветного периода неудач начались именно с захвата «Гурона» у мыса Доброй Надежды крейсером королевского флота под командованием Клинтона Кодрингтона. Слабым местом Кодрингтона была его женщина – через нее Мунго сможет отомстить, и эта мысль обладала странной привлекательностью.

Он вздохнул, покачал головой и, опираясь на трость, поднялся. Перед ним возникли две маленькие фигурки. Мунго любил представительниц прекрасного пола любого возраста. Этих двух милашек он обычно видел только издалека или мимоходом, но они возбуждали в нем родительский инстинкт: его младший сын примерно такого же возраста. Кроме того, присутствие близнецов отвлекало от мрачных мыслей, давая желанную передышку от одиночества последних недель.

– Добрый день, юные леди. – Он улыбнулся и поклонился так низко, насколько позволяла раненая нога.

Неотразимая улыбка Мунго заставила девочек немного расслабиться, хотя бледные лица оставались застывшими, огромные испуганные глаза не отрывались от ширинки его брюк. Через несколько секунд Мунго Сент-Джон потерял самообладание и смущенно переступил с ноги на ногу.

– Чем я могу служить? – спросил он.

– Сэр, мы хотим увидеть ваш хвост.

– Вот как! – Мунго знал, что никогда не следует показывать замешательство перед дамами – не важно, какого возраста. – Вам не полагается знать об этом, верно?

Они дружно закивали, по-прежнему заинтересованно разглядывая его ниже пояса. Вики была права: там явно что-то есть!

– Кто рассказал вам об этом? – Мунго снова сел, чтобы не смотреть на них сверху вниз, и заметил, что девочки явно расстроились.

– Мама сказала, что вы дьявол, а мы знаем, что у дьявола есть хвост.

– Понятно, – кивнул Мунго, невероятным усилием воли подавляя желание расхохотаться. С серьезным видом он ответил тоном заговорщика: – Никто, кроме вас, об этом не знает. Вы ведь никому не скажете?

Мунго вдруг понял, как ему пригодились бы союзники в Ками – две пары острых глаз, которые замечают каждую мелочь, и длинные ушки, которые все слышат.

– Мы никому не расскажем, – пообещала Вики. – Если вы нам покажете.

– Не могу.

В ответ немедленно раздался вопль разочарования.

– Почему?

– Разве мама не научила вас, что показывать нагое тело другим – грех?

Близнецы переглянулись, и Вики неохотно признала:

– Научила. Нам нельзя даже на самих себя там смотреть. Лиззи за это отшлепали.

– Вот видите! – кивнул Мунго. – Давайте-ка вместо этого я лучше расскажу вам, как получил свой хвост.

– Расскажите! – захлопала в ладоши Вики. Близнецы расправили юбки и сели по-турецки на землю у ног Мунго. Если на свете есть что-то лучше секретов, то это истории, а Мунго Сент-Джон знал множество удивительно страшных, кровожадных историй, от которых наверняка приснятся кошмары.

Каждый день после полудня он приходил к свинцовому дереву, где уже ждали близнецы, плененные его очарованием, околдованные потрясающими рассказами о привидениях, драконах, злых ведьмах и прекрасных принцессах, которых Мунго всегда наделял волосами, как у Вики, или глазами, как у Лиззи.

После сказки Мунго деликатно выспрашивал, как обстоят дела в Ками. Обычно ему сообщали, что Кэти начала писать портрет кузена Ральфа по памяти и что, по единодушному мнению близнецов, Кэти не просто вздыхает по Ральфу, а – представляете, какой ужас? – прямо-таки сохнет по нему!

Мунго узнал, что король Бен приказал всему семейству посетить церемонию чавала в новолуние, и близнецы испытывали нездоровый интерес к ритуальному жертвоприношению черного быка.

– Они убьют его голыми руками! – восторгалась Вики. – В этом году нам исполнилось одиннадцать, и мама разрешит на это посмотреть!

Мунго в подробностях сообщали, как за ужином папа спросил у мамы, долго ли еще «этот флибустьер» задержится в Ками. Пришлось объяснить близнецам, что флибустьер – это как Робин Гуд, только на море.

Однажды Лиззи объявила, что король Бен снова «комбисиле» вождям. Ганданг, брат короля, рассказал Джубе, своей жене, а она – маме.

– Что такое «комбисиле»? – спросил Мунго.

– Это значит, что он показал им.

– Что показал?

– Сокровище! – вмешалась Вики.

– Я сама расскажу! – с негодованием набросилась на сестру Лиззи.

– Хорошо, Лиззи. – Мунго с интересом наклонился вперед, снисходительно улыбаясь. – Ты расскажешь.

– Это секрет! Мама говорит, что если другие, плохие, люди узнают, то королю Бену придется плохо. Могут прийти грабители.

– Пусть будет секрет, – согласился Мунго.

– Обещайте, что никому не расскажете!

Не успел он дать торжественную клятву, как Лиззи уже выболтала все, боясь, как бы сестра не опередила.

– Король показывает вождям алмазы. Жены мажут его с головы до ног жиром и украшают алмазами.

– Откуда король Бен взял столько алмазов? – Мунго очень хотелось верить рассказу девочки, но звучал он невероятно.

– Матабеле приносят их из Кимберли. Джуба говорит, что на самом деле это не воровство: король Бен считает, что ему полагается дань.

– А Джуба не сказала, сколько там алмазов?

– Целые горшки! Много горшков!

Мунго Сент-Джон перевел взгляд с раскрасневшегося лица сияющей девчушки на травянистую равнину, за которой лежали холмы Табас-Индунас. Его единственный глаз сверкнул желтым хищным огнем.

Джордан нетерпеливо ждал утра. В его обязанности входило каждый вечер проверять время восхода по морскому альманаху и будить мистера Родса за час до рассвета.

Родс любил смотреть, как восходит солнце, где бы он ни находился – на балконе своего великолепного железнодорожного вагона, за чашкой кофе в пыльном дворике хижины из гофрированного железа, которая все еще стояла за рыночной площадью в Кимберли, с верхней палубы океанского лайнера или верхом в седле, на конной прогулке по тихим дорожкам имения на склонах Столовой горы.

В эти мгновения Джордан оставался наедине со своим повелителем; в эти мгновения из Родса мощным потоком вырывались идеи, которые он называл «замыслами», – невероятные идеи, сногсшибательные и грандиозные или причудливые и сумасшедшие, но всегда захватывающие.

В эти мгновения Джордан ощущал причастность к невероятному гению, набрасывал черновики речей в стенографическом блокноте – речей, которые будут произнесены в высоких залах парламента Кейптауна, куда Родса избрали представителем от территории бывшего Грикваленда, или на совете управляющих компании «Де Бирс», где он был председателем. «Де Бирс» превратилась в гигантскую алмазную корпорацию, объединившую участки отдельных старателей и мелких компаний-конкурентов. Словно некий мифический питон, Родс проглотил всех – включая даже Барни Барнато, еще одного гиганта. Весь прииск принадлежал Родсу.

Иногда они катались верхом в полном молчании, пока мистер Родс не поднимал прижатый к груди подбородок, чтобы пристально посмотреть на Джордана голубыми глазами. Каждый раз он говорил при этом нечто удивительное. Однажды он сказал: «Джордан, ты должен благодарить Бога каждый день за то, что родился англичанином». В другой раз Родс заявил: «Джордан, есть лишь одна настоящая цель, и она состоит вовсе не в том, чтобы разбогатеть. Мне повезло, что я понял это достаточно рано. Настоящая цель в том, чтобы распространить власть Британии на весь цивилизованный мир, вернуть Северную Америку Короне и собрать англосаксонскую расу в единую империю».

Ощущение принадлежности к такой грандиозной цели опьяняло и воодушевляло, особенно когда, как он нередко это делал, Родс натягивал поводья, поворачивал голову и смотрел на север – туда, где ни один из них никогда не был. За то время, что Джордан провел вместе с Родсом, земли на севере стали для обоих частью жизни.

– Мой замысел, – говорил Родс. – Мой север – моя идея. Вот где это по-настоящему начнется, Джордан. Когда придет время, я пошлю тебя – человека, которому доверяю больше всех.

Джордану никогда не казалось странным, что голубые глаза Родса смотрели на север, что эти земли стали занимать все его мысли и поход туда превратился в священную миссию. Юноша мог указать день – и даже час, – когда это началось. Много недель после похорон Пикеринга на разрастающемся кладбище Кимберли Джордан почтительно не нарушал покой скорбящего мистера Родса.

Однажды Родс ушел из конторы еще до конца рабочего дня и вернулся в лагерь. Он вытащил статую птицы, оставленную во дворе, и с помощью трех чернокожих работников перенес ее в дом. В гостиной сокол не помещался: не давал пройти к обеденному столу и входной двери. Единственная ничем не занятая стена в домике оставалась в спальне мистера Родса, в изголовье узкой кровати, – статуя идеально вошла туда. На следующее утро, когда Джордан пришел будить Родса, тот уже накинул халат и стоял перед соколом.

В свежем розовом свете раннего утра, по дороге в контору «Де Бирс», Родс внезапно сказал:

– Джордан, мне пришла в голову мысль, которой я хотел бы с тобой поделиться. Разглядывая статую, я понял, что север – это ворота, север – это тыл нашего континента.

Вот так все и началось – под сенью статуи.

Когда архитектор Герберт Бейкер обсуждал с мистером Родсом отделку и декор особняка, строящегося в кейптаунской усадьбе Гроте-Схюр, Джордан сидел в сторонке. Как всегда в присутствии посторонних, он оставался в тени, писал заметки под диктовку мистера Родса, подсказывал при необходимости цифры и данные, но и тогда его богатый мелодичный тенор звучал негромко, приглушенно.

Мистер Родс внезапно пришел в возбуждение и, вскочив с места, принялся мерить шагами комнату.

– Бейкер, меня не оставляет одна мысль. Мне нужен какой-то особый элемент в декоре, нечто неразрывно связанное со мной, чтобы после моей смерти, даже через тысячу лет, люди, посмотрев на это, немедленно вспомнили имя Сесила Джона Родса.

– Может быть, алмаз? – осмелился предложить Бейкер, набрасывая в блокноте стилизованный кристалл.

– Нет, Бейкер, алмаз не годится! Неужели нельзя придумать что-нибудь более оригинальное? Сначала мне пришлось отругать вас за скупость, за попытку построить мне жалкую лачугу вместо великолепного гигантского дворца, а теперь, когда я настоял на своем, вы хотите все испортить!

– Птица, – невольно выпалил Джордан и почувствовал на себе удивленные взгляды.

– Джордан, ты что-то сказал?

– Птица, мистер Родс. Каменный сокол. Я думаю, это именно то, что вам нужно.

Родс уставился на молодого человека, потом ударил большим кулаком себя по ладони.

– Вот именно, Бейкер, птица! Нарисуйте ее для меня. Прямо сейчас.

Так сокол стал духом Гроте-Схюра. В доме едва ли нашлась хотя бы одна громадная комната, не украшенная фризом или резными деревянными косяками с изображением сокола. Даже в ванной, на которую пошло одиннадцать тонн отшлифованного гранита, все четыре угла были украшены фигурами птицы.

Саму статую привезли из Кимберли и установили в специально подготовленной нише, высоко над пышной прихожей, откуда сокол слепыми глазами смотрел на всякого, кто входил в массивные деревянные двери особняка.

Этим утром они выехали на прогулку раньше обычного: мистер Родс плохо спал ночью и сам зашел в маленькую спальню Джордана.

Холодный беспощадный ветер дул с гор. Поднимаясь по тропе к частному зоопарку, Джордан оглянулся назад: в рассветных лучах солнца снег на отдаленных вершинах порозовел и ярко сверкал.

Мистер Родс мрачно сгорбился в седле, вжав голову в плечи и низко надвинув широкополую шляпу. Джордан незаметно пришпорил лошадь, чтобы заглянуть в лицо спутника.

Родсу не исполнилось еще и сорока, но сегодня он выглядел лет на пятнадцать старше и даже не заметил необычно ранних фиолетовых цветочков свинчатки, хотя очень их любил и в любой другой день вскрикнул бы от радости. Родс не стал останавливаться в зоопарке и смотреть, как кормят львов, а повернул в лес. На высоком уступе, ведущем к крутым скалам плоскогорья, они спешились.

С такого расстояния Гроте-Схюр, с витыми башенками дымоходов на крыше, выглядел сказочным замком, но Родс смотрел поверх него.

– Я чувствую себя скаковой лошадью, – внезапно сказал он. – Чистокровным арабским скакуном, у которого есть силы и желание мчаться вперед, но на моей спине сидит черный наездник, натягивая поводья и вонзая мне в бока безжалостную сталь. – Родс потер глаза, потом щеки, словно восстанавливая в них кровообращение. – Джордан, ночью этот черный всадник опять сидел у меня на спине. Давным-давно я бежал из Англии сюда, надеясь, что сумел скрыться от него, – а он снова в седле. Его зовут Смерть, Джордан, и он оставил мне слишком мало времени… – Родс прижал ладонь к груди, точно пытаясь замедлить стук нездорового сердца. – Джордан, мое время истекает. Я должен торопиться.

Он вдруг отнял руку от груди и положил ее на плечо юного спутника.

– Мальчик мой, как я тебе завидую: ты увидишь все это, а я нет… – грустно улыбнулся он побелевшими губами, с нежностью глядя на юношу.

Джордану показалось, что его сердце вот-вот разорвется. Увидев выражение его лица, Родс погладил юношу по щеке.

– Все скоротечно, Джордан, жизнь, слава и даже любовь – все проходит слишком быстро… – Родс вновь повернулся вперед. – Пойдем, пора за дело.

Когда они выехали из леса, неугомонный ум Родса уже успел изменить направление: смерть была забыта.

– Джордан, мы должны уломать его. Я знаю, что он твой отец, но нам придется его уломать. Подумай и скажи мне, как лучше это сделать. И помни: без его согласия мы не сможем и шагу ступить, а время истекает.

По дороге через перевал между Столовой горой и Сигнальной шло оживленное движение – на пути вверх Джордан встретил не меньше двадцати экипажей. За два последующих часа путников на дороге становилось все меньше, пока она не превратилась в пустынную колею, ведущую в одно из ущелий.

В зимнее время кусты протеи на склонах позади домика выглядели невзрачно: соцветия высохли на ветках и потемнели. Водопад, низвергавшийся со скалы в облаке водяной пыли, отполировал черные холодные камни; с окружающих водоем деревьев капала вода.

Домик выглядел вполне ухоженным. Толстые стены побелили, крышу недавно перекрыли связками сухой травы, которая все еще сохраняла золотистый цвет. Заметив вьющийся из трубы дымок, Джордан облегченно вздохнул: отец дома.

Когда-то этот дом принадлежал старому охотнику и путешественнику Тому Харкнессу. Зуга купил его за сто пятьдесят фунтов стерлингов – часть гонорара, полученного за «Одиссею охотника». Возможно, он сделал это из сентиментальности: именно старина Том вдохновил Зугу Баллантайна на первое путешествие в Замбезию и помог советами.

Спешившись, Джордан привязал холеного рослого гунтера из конюшни Гроте-Схюра к коновязи возле крыльца и поднялся по ступенькам.

У входа в дом, точно страж, стояла колонна из голубоватого камня. Тень набежала на лицо Джордана при воспоминании о том роковом дне, когда Ральф вырубил глыбу в Чертовых шахтах и поднял на поверхность. Этот камень – все, что осталось от долгих лет упорного труда и лишений. Странно, что отец привез его в такую даль да еще и поставил на самом видном месте, где он служит постоянным упреком.

На мгновение Джордан приложил ладонь к камню и почувствовал шелковистую гладкость: чья-то рука не раз прикасалась к этому месту, как паломники касаются священных реликвий. Может быть, Зуга гладил камень каждый раз, когда проходил мимо. Джордан убрал руку и крикнул:

– Дома есть кто?

Внутри домика засуетились, входная дверь распахнулась.

– Джордан, мальчик мой! – восторженно завопил Ян Черут, прыгая вниз по ступенькам.

Жесткие курчавые волосы готтентота совсем поседели, но глаза горели прежним огнем, да и морщинок вокруг них не прибавилось.

Он обхватил Джордана жилистыми коричневыми руками. Несмотря на высоту ступеньки, стоявший на ней Ян Черут не доставал юноше даже до подбородка.

– Ну ты и вымахал, Джорди! – засмеялся он. – Кто бы мог подумать, что мой малыш Джорди так вытянется!

Он живо отпрыгнул назад, заглядывая в лицо гостю.

– Поглядите-ка на него, ставлю гинею против помета бабуина, что ты разбил не одно сердце!

– Куда уж мне до тебя! – Джордан снова притянул его к себе и обнял.

– Я начал раньше, это верно, – признал Ян Черут и озорно улыбнулся: – Да и сейчас не настолько выдохся, чтобы выйти из игры!

– Я боялся, что вы с папой еще не вернулись.

– Мы уже четвертый день дома.

– А где папа?

– Джордан!

Знакомый любимый голос заставил юношу вздрогнуть. Он выпустил Яна Черута из объятий и посмотрел поверх его плеча: в дверях стоял Зуга Баллантайн.

Отец выглядел лучше некуда: поджарый, крепкий, загорелый, он словно стал выше ростом и распрямил плечи, хотя уходил с прииска сгорбленный сознанием поражения.

– Джордан! – повторил он.

Сын и отец сделали шаг навстречу и пожали друг другу руки. Джордан внимательно всмотрелся в его лицо: воля и гордость, сгоревшие в Чертовых шахтах, вернулись, но в несколько ином виде. Теперь Зуга выглядел как человек, решивший для себя, чего он хочет от жизни. В зеленых глазах появились задумчивая мудрость и сострадание. Отец испытал себя, едва не сломался, дошел до предела возможного и вновь обрел уверенность в своих силах.

– Джордан, – тихо повторил он в третий раз и сделал то, чего никогда бы не сделал раньше: наклонился и прижал золотистую кудрявую бородку к щеке сына.

– Я часто думал о тебе, – ничуть не смущаясь, сказал он. – Спасибо, что приехал.

Приобняв сына за плечи, Зуга провел его в гостиную.

Джордан всегда любил эту комнату. Он подошел к огромному, в человеческий рост, камину и протянул руки к огню, с любопытством оглядываясь: все в комнате свидетельствовало об истинно мужских увлечениях. Книжные полки заставлены энциклопедиями, альманахами, толстыми томами в кожаных переплетах с описаниями путешествий и географических открытий. Стены украшало оружие: луки, колчаны отравленных бушменских стрел, щиты и ассегаи матабеле и зулусов и, конечно же, принадлежности профессии, к которой снова обратился Зуга, – ружья. Крупнокалиберные спортивные ружья производства известных мастеров-оружейников – Гиббса, Голланд-Голланда и Вестли Ричардса – с резными прикладами посверкивали вороненой сталью на противоположной камину стене. Рядом висели охотничьи трофеи: рога антилоп и буйволов – прямые, изогнутые и закрученные штопором; полосатая шкура зебры; золотистая лохматая грива калахарского льва; слоновьи бивни, изгибающиеся огромными дугами выше человеческого роста, – в холодном зимнем свете, падающем через открытую дверь, они казались желтыми, точно свежее масло, и полупрозрачными, как свечной воск.

– Как вы съездили? – спросил Джордан.

В ответ Зуга пожал плечами:

– С каждым сезоном все труднее находить хорошую дичь.

Он работал с аристократами и состоятельными дельцами, которые приезжали поохотиться.

– По крайней мере американцы наконец открыли для себя Африку. В следующем сезоне должен приехать некий Рузвельт, важная птица в американском правительстве… – Зуга помолчал. – Как видишь, мы со стариной Яном Черутом умудряемся сводить концы с концами. Ну а ты… Впрочем, с тобой и так все ясно.

Взгляд Зуги упал на костюм из дорогого английского сукна, на мягкие кожаные сапоги для верховой езды, сидящие идеальной гармошкой на лодыжках, на серебряные шпоры и цепочку золотых карманных часов и остановился на бриллиантовой заколке для галстука.

– Ты правильно поступил, решив пойти на службу к мистеру Родсу. Ей-богу, его звезда с каждым днем светит все ярче и поднимается все выше!

– Папа, это необычайный человек.

– Или невероятный проходимец. – Зуга примирительно улыбнулся: – Извини, я знаю, как высоко ты его ценишь. Давай-ка выпьем по стаканчику, пока Ян Черут готовит обед. – Он снова улыбнулся. – Мы соскучились по твоим кулинарным шедеврам. Боюсь, наша стряпня придется тебе не по вкусу.

Разливая в высокие стаканы сладкий херес из кейптаунских виноградников, Зуга спросил через плечо:

– Как там Ральф? Слышно от него что-нибудь?

– Мы часто встречаемся на конечной станции железной дороги или в Кимберли. Он всегда интересуется, как у тебя дела.

– У него самого-то как?

– Он будет большим человеком: у него фактории на Тати и Шаши; его фургоны ходят в Пилгримс-Рест и на новые золотые прииски в Витватерсранд; а еще он выиграл контракт на экспресс из бухты Алгоа-Бей.

Они ели возле камина: домашний хлеб с сыром, холодная баранина и черная бутылка вина. Ян Черут хлопотал над Джорданом, точно наседка, укоряя за плохой аппетит и доливая вина, едва стакан опустошался на четверть.

Пообедав, они вытянули ноги к огню. Ян Черут принес горящий фитиль, чтобы прикурить сигары, которые Джордан извлек из золотого футляра.

– Папа, – заговорил Джордан, выпуская клубы ароматного дыма, – концессия…

Лоб Зуги впервые прорезала сердитая складка.

– Я надеялся, что ты приехал, чтобы повидаться с нами, – холодно вставил он. – Все время забываю, что ты прежде всего человек Родса, а потом уже мой сын.

– Я и то и другое, – ровным тоном возразил Джордан. – Именно поэтому мистер Родс просил меня поговорить с тобой.

– И что же хочет сообщить мне знаменитый мистер Родс на этот раз? – поинтересовался Зуга.

– Маунд и Селус приняли его предложение: продали свои концессии мистеру Родсу, и каждый из них стал богаче на десять тысяч фунтов стерлингов.

Маунд был воякой и искателем приключений; Фред Селус, охотник и путешественник, как сам Зуга, написал популярную книгу «Скитания охотника в Африке». Маунд и Селус в разное время убедили Лобенгулу дать им концессии на добычу слоновой кости и полезных ископаемых в восточной части Матабелеленда.

– Мистер Родс просил меня напомнить, что концессии Маунда и Селуса охватывают ту же самую территорию, которую отдал тебе Мзиликази. Теперь они принадлежат мистеру Родсу, причем правомочность всех договоров безнадежно запутана и туманна.

– Моя концессия была дана первой – лично королем Мзиликази. Все последующие неправомочны! – отрезал Зуга.

– Адвокаты мистера Родса считают…

– К черту мистера Родса и его адвокатов! Провалиться бы им всем в преисподнюю!

Джордан опустил глаза и замолчал. После долгой паузы Зуга со вздохом поднялся. Подошел к комоду из желтого дерева и вынул потрепанный, покрытый пятнами лист бумаги, настолько ветхий, что пришлось наклеить его на картонку, чтобы не развалился окончательно. Чернила выцвели, но почерк остался уверенным и угловатым – почерк молодого человека, самонадеянного и самолюбивого.

Документ был озаглавлен «Исключительная концессия на добычу золота и слоновой кости на суверенной территории Матабелеленд». Внизу страницы стояла грубая восковая печать с изображением слона и подпись: «Нкоси Нкулу – Великий Король»; под ней – неуверенный крестик выцветшими чернилами: «Мзиликази – собственноручная подпись».

Зуга положил документ на стол между собой и сыном – оба уставились на листок бумаги.

– Ладно, – сдался Зуга. – Так что там считают адвокаты мистера Родса?

– Они говорят, что эту концессию можно аннулировать, опираясь на пять различных статей закона.

– Я бы оспорил это в суде.

– Папа! Мистер Родс – человек целеустремленный, обладающий огромным влиянием. На следующей сессии парламента его наверняка изберут премьер-министром. – Джордан провел пальцем по красному воску печати. – Он невероятно богат – у него не меньше десяти миллионов фунтов стерлингов…

– Сдаваться я не намерен! – заявил Зуга и положил ладонь на руку сына, не давая ему продолжать. – Джордан, разве ты не понимаешь? У человека должно быть что-то, какая-нибудь мечта, путеводная звездочка в темноте. Я никогда не смогу продать концессию, она слишком долго была частью моей жизни. Без нее у меня ничего не останется.

– Папа…

– Я знаю, ты скажешь, что я не смогу воплотить свою мечту в жизнь. У меня нет на это необходимых средств. Возможно, у меня и решимости уже не хватает. И все-таки, Джордан, пока этот листок бумаги принадлежит мне, надежда остается, остается мечта. Я не продам концессию.

– Я так и сказал мистеру Родсу, и он сразу же меня понял. Он хочет, чтобы ты принял в этом участие.

Зуга поднял голову и пристально посмотрел на сына.

– Ты получишь место в совете управляющих компании, которую мистер Родс создаст на основе хартии ее величества. Кроме того, ты получишь сельскохозяйственные угодья, золотые месторождения и должность командира отряда. Папа, как ты не понимаешь! Мистер Родс не отнимет твою мечту, а поможет осуществить ее!

Молчание затягивалось. В камине с хрустом треснуло полено; взлетевшие искры осветили лицо Зуги.

– Когда Родс готов со мной встретиться? – спросил он.

– До Гроте-Схюра ехать часа четыре.

– К тому времени уже стемнеет.

– В твоем распоряжении любая из пятнадцати спален для гостей, – улыбнулся Джордан.

Зуга захохотал, как человек, к которому вернулись восторг и нетерпение молодости.

– Тогда чего мы тут сидим?! – воскликнул он. – Ян Черут, принеси-ка мне куртку!

* * *

Зуга решительным шагом вышел на крыльцо. На верхней ступеньке он помедлил и прикоснулся правой рукой к колонне из синего камня. Прикосновение выглядело странно ритуальным: той же рукой Зуга коснулся своих губ и лба – таким жестом арабы приветствуют старого друга.

Глянув на Джордана, Зуга улыбнулся.

– Суеверие, – объяснил он. – Приносит удачу.

– Удачу? – фыркнул Ян Черут, стоявший у крыльца, держа на поводу лошадь Зуги. – Проклятый камень! Всю дорогу из Кимберли тащили, а для чего? Только спотыкаешься об эту никчемную глыбу!

Он продолжал бормотать что-то себе под нос, пока Зуга садился в седло. По обычаю бурских охотников стремена были опущены на всю длину.

– Ян Черут высохнет от горя, если ему не на что будет пожаловаться! – подмигнул Зуга Джордану, и они выехали из-под сени белых железных деревьев на дорогу.

– Я часто вспоминаю тот день, когда мы уперлись в «синеву», – сказал Джордан. – Если бы мы только знали!

– Откуда же нам было знать?

– Это я виноват. Я убедил тебя, что в синей породе ничего нет.

– Джордан, ты был совсем ребенок!

– Меня же считали знатоком алмазов! Если бы я не был так уверен, что синяя порода – пустышка, ты бы никогда не продал Чертовы шахты.

– Я их не продавал, а проиграл.

– Ты думал, что они ни на что не годны. Ты никогда бы не принял пари мистера Родса, если бы знал, что «синева» не конец, а, наоборот, начало!

– Этого не знал никто – по крайней мере в то время.

– Мистер Родс чувствовал. Он никогда не терял надежду – догадывался, что на самом деле представляет собой «синева», чуял тем особым нюхом, которого больше ни у кого нет.

– Джорди, я с тех пор так ни разу и не был в Кимберли. Мне никогда не хотелось вернуться обратно, но, конечно же, слухи доходят и сюда. Говорят, что когда Родс и Барнато заключили сделку, то оценили Чертовы шахты в полмиллиона фунтов стерлингов.

– Именно они оказались ключом к месторождению, потому что расположены в самом центре обогащения. Но ты об этом не подозревал.

– Странно, насколько безошибочна интуиция одного человека, в то время как другой, доверяясь своему нюху, садится в лужу, – задумчиво произнес Зуга. – Я всегда знал – во всяком случае, мне так казалось, – что моя дорога на север начинается в этой жуткой дыре.

– Может, так все и будет. Деньги, которые нужны нам для путешествия на север, придут из той самой дыры – миллионное состояние мистера Родса получено именно оттуда.

– Расскажи мне про «синеву». Ты ведь был рядом с Родсом, когда это случилось.

– Все очень просто, – ответил Джордан. – Она меняется.

Зуга покачал головой:

– Чудеса какие-то!

– Да, – кивнул Джордан. – Алмазы – удивительное чудо природы. Я никогда не забуду свое удивление при виде того, что показал мне Родс. Синий камень, поднятый из шахты, прочнее гранита, однако стоит ему полежать на открытом воздухе год или два, как он начинает рассыпаться. Мы думаем, что все дело в солнечном свете – от него камень крошится, точно черствый хлеб. А какие в нем алмазы! Папа, ты не поверишь! Невероятные камни – мы добываем одиннадцать тысяч каратов в день! «Синева» оказалась настоящей алмазоносной породой, сердцем месторождения… Иногда я слишком увлекаюсь, – смущенно признался он.

Зуга улыбнулся. Невозможно не попасть под очарование этого красивого молодого человека – не просто симпатичного или привлекательного, а именно красивого: мягкость и доброта словно создавали ореол вокруг него.

– Папа, – внезапно посерьезнел Джордан, – ты не представляешь, как я счастлив, что ты тоже примешь в этом участие – ты и мистер Родс.

«Мистер Родс! – снисходительно подумал Зуга. – Без мистера Родса никуда! С другой стороны, хорошо, когда у молодого человека есть кумир. Когда исчезнут все кумиры, человечеству не позавидуешь».

«Интересно, можно ли судить о характере человека по его библиотеке?» – подумал Зуга. Полки просто ломились. Одну стену – полностью, до самого потолка – занимали источники, которыми пользовался Гиббон при написании «Истории упадка и разрушения Римской империи». Родса настолько впечатлило это исследование, что он заказал лондонскому издательству собрать все источники, при необходимости сделав перевод на английский. Джордан сказал, что заказ уже обошелся в восемь тысяч фунтов стерлингов и работа продолжается. Рядом с этими внушительными томами были собраны все биографии Александра, Юлия Цезаря и Наполеона – какие грандиозные мечты об империи они должны навевать! Зуга улыбнулся про себя, слушая высокий чарующий голос гиганта с красным распухшим лицом, который сидел за огромным письменным столом, украшенным резными изображениями птицы – сокола Зимбабве.

– Баллантайн, вы англичанин, преданный и честный человек – именно это мне всегда нравилось в вас.

Родс был неотразим: несколькими словами он вызывал целую бурю эмоций. Зуга улыбнулся про себя – еще немного, и он примкнет к Джордану в поклонении его кумиру.

– Вы нужны мне даже больше, чем ваша концессия. Мы ведь не просто ищем богатства и личного возвеличения – нам нужно нечто большее, нечто святое. Итак, вы знаете, чего хочу я: вас и вашу концессию. Чего вы хотите от меня взамен?

– Чем именно я буду заниматься? – спросил Зуга.

– Очень хорошо. – Родс кивнул. – Славу вы ставите выше золота. Баллантайн, вы мне нравитесь. Однако перейдем к делу. Я считал, что вы сможете возглавить экспедицию захвата, провести ее по землям, которые вы так хорошо знаете, – впрочем, с такой простой задачей могут справиться и другие. Пожалуй, во главе экспедиции следует поставить Селуса. Для вас у меня есть более важная миссия – вы будете моим представителем в краале короля матабеле. Дикари вас знают и уважают, вы говорите на их языке, знаете их обычаи. Кроме того, вы солдат (я читал ваш отчет о войсках матабеле) – не стоит себя обманывать: не исключено, что придется прибегнуть к силе. Мало кто еще обладает всеми необходимыми навыками.

Они уставились друг на друга, склонившись вперед через разделяющий их стол. Родс нарушил молчание:

– Баллантайн, я человек чести. Выполните порученную вам миссию – выбирайте свое вознаграждение. Деньги – десять тысяч фунтов; земля – каждый пожалованный в собственность участок будет площадью в четыре тысячи акров; участки для добычи золота – каждый площадью пятьсот квадратных ярдов. Ну, скажем, пять участков. Итого десять тысяч фунтов стерлингов наличными, двадцать тысяч акров лучших земель по вашему выбору, пять золотоносных участков – тех самых, где вы застрелили огромного слона, как описано в вашей «Одиссее охотника». Что скажете, Баллантайн?

– По десять всего, – ответил Зуга. – Десять тысяч фунтов, десять земельных наделов и десять золотоносных участков.

– Договорились! – Родс хлопнул ладонью по столу. – Джордан, запиши. Кстати, что насчет вашего жалованья на время пребывания в краале Лобенгулы? Две тысячи, четыре тысячи в год? Баллантайн, я человек честный.

– А я не жадный.

– Тогда четыре тысячи. Ну а теперь, раз мы обо всем договорились, самое время пообедать.

В Гроте-Схюр Зуга провел пять дней – обсуждая, слушая и составляя планы.

Забавно было видеть, что слухи оказались ложными: Родс оказался вовсе не задумчивым одиночкой, обитающим в уединении где-то на Олимпе, куда остальным нет доступа. Его постоянно окружали люди: за столом щедрого хозяина всегда сидело не меньше пятнадцати человек. И какие люди! Умные, или богатые, или и то и другое: титулованные аристократы и рожденные на ферме буры, политики и финансисты, судьи и военные. Если гость не отличался богатством, то обладал влиянием, связями или просто был приятным собеседником. Как-то раз за ужином присутствовал даже поэт – крохотный человечек в очках – проездом из Индии в Англию. Джордан прочитал его «Простые рассказы с гор» и добился для автора приглашения на ужин. Несмотря на невзрачность, молодой человек произвел впечатление на всех собравшихся. Родс пригласил его приехать снова и написать об Африке.

– Мой юный Киплинг, будущее за Африкой, и нам понадобится поэт, чтобы воспеть ее.

В гости к Родсу толпами ходили мужчины и ни единой женщины. Он отказывался принимать на работу служанок. Даже на стенах дома не висело ни одного женского портрета.

По слухам молчаливый и задумчивый, Родс на самом деле ни на минуту не замолкал. Он говорил верхом в седле, шагая по лужайкам неуклюжей походкой, сидя в кабинете или во главе длинного обеденного стола. Цифры, факты, приближенные значения – он непрерывным потоком излагал все, не заглядывая в документы и лишь иногда бросая взгляд на Джордана, ожидая подтверждения. Потом Родс принялся делиться идеями: пророческими, смехотворными, ошеломляющими, фантастическими – им не было конца.

– Нам нужны практические связи с родиной предков, потому что будущие поколения будут рождены за ее пределами, – говорил он заехавшему в гости члену британского парламента. – Эти связи должны быть осязаемы и полезны для обеих сторон, иначе нас разнесет в разные стороны.

– Мы могли бы проводить заседания парламента пять лет в Вестминстере, а следующие пять – в Вашингтоне, – предлагал он американскому сенатору.

– Без меня цена алмазов упадет настолько, что никто их и даром не возьмет, хоть валяйся они прямо под ногами. Кимберли снова превратится в пустыню, а тридцать тысяч людей будут голодать, – объяснял он конкуренту-финансисту, который с завистью осудил монополию Родса в добыче алмазов.

Когда они стали планировать великую экспедицию на север, Зуга ожидал, что Родс лично проконтролирует каждую мелочь, – и ошибся.

– От Лобенгулы нам нужен документ, который ратифицирует и соберет все эти концессии в одну-единственную, – с такой бумагой я смогу поехать в Лондон – так определил Родс цель экспедиции. Потом назначил ее главу: – Радд, вы хорошо смыслите в юридических тонкостях. – И предоставил ему полную свободу действий: – Поезжайте к Лобенгуле и получите эту бумагу. Возьмите с собой Джордана: он говорит на местном наречии. Возьмите также любого, кто вам понадобится.

Затем Родс обратился к Зуге:

– Нам нужен оккупационный отряд: не очень большой, маневренный и способный постоять за себя в случае предательства матабеле. Баллантайн, это ваша первоочередная задача. Обдумайте все и поделитесь со мной своими соображениями, только помните, что времени у нас мало.

То, на что иным потребовалось бы полгода, было сделано за пять дней. Зуга уезжал из Гроте-Схюра, и Джордан вызвался проводить отца до перевала.

Северо-западный ветер вдруг резко изменил направление. Он завывал в утесах, точно голодный зверь, и нес с Атлантики свинцово-серые тучи, которые выливали на землю холодные потоки дождя.

Непогода не омрачила настроения Баллантайнов. Несмотря на развевающиеся от ветра дождевики и дрожащих от холода лошадей, они разговаривали, перекрикивая рев стихий.

– Родс – великий человек! Каждая минута, проведенная в его обществе, словно глоток отменного вина, опьяняет и воодушевляет. Он такой щедрый!

– Его щедрость приносит наибольшую прибыль ему самому! – засмеялся Зуга.

– Папа, ты несправедлив!

– Человек, сделавший такое огромное состояние за столь короткое время, святым быть не может. Тем не менее если кто-то и способен довести это предприятие до конца, то только Родс. Именно поэтому я пойду за ним хоть к черту в зубы!

– Будем надеяться, до этого не дойдет.

На вершине перевала ветер еще больше усилился. Джордану пришлось развернуть лошадь и встать рядом с отцом.

– Папа, насчет оккупационного отряда. Есть человек, владелец фургонов, который знает маршрут, а также готов обеспечить припасы и завербовать людей.

– Кто же это?

– Ральф.

Джордан спустился с перевала к потемневшим водам Столового залива, где у подножия горы жались к склону белые домики. По небу неслись мрачные тучи. Зуга развернул коня и поехал навстречу ветру.

Прекрасно понимая, что Родс обладает талантом заражать окружающих своей увлеченностью, Зуга все же поддался его чарам. Путь к воплощению плана лежал через зыбучие пески, где легко увязнуть, но энтузиазм и душевный подъем продолжали гореть в душе.

Десять земельных наделов равнялись сорока тысячам акров, но, чтобы их удержать, понадобится куда больше десяти тысяч фунтов: нужно построить дом, колодцы и ограды, купить скот, нанять работников – на все нужны деньги, много денег.

Что касается золотоносных участков, то страшно даже представить, во сколько обойдется перевозка дробилок и промывочных лотков от конечной станции железной дороги. Недостаток средств вынудит пройти мимо сотен возможностей, предлагаемых новыми землями. Поначалу многие будут продавать свои земельные наделы за смешные деньги. Кто-то другой скупит сотни тысяч акров, которые Зуга всегда считал собственной территорией, – и только потому, что у него самого нет денег.

Тем не менее ничто не могло испортить ему настроения – ни холодный дождь в лицо, от которого немели щеки, ни понимание, что мечта пока так и осталась мечтой. Ведь теперь они с головокружительной скоростью, подстегиваемые нетерпеливым Родсом, летели к осуществлению этой мечты. Поэтому Зуга сидел в седле прямо, с высоко поднятым подбородком, не обращая внимания на ледяные струйки, затекающие под воротник, – его держала на плаву уверенность азартного игрока: фортуна наконец повернулась к нему лицом, кости выпадали только шестерками и каждый раз он вытягивал из колоды одних тузов.

Потоки дождя скрывали из виду дом, пока Зуга не повернул под сень деревьев. Порыв ветра вдруг отдернул серебристую пелену воды, и воодушевление Зуги лопнуло как мыльный пузырь. Он ошибся: ничего не изменилось, удача по-прежнему повернута к нему спиной. Все было пустыми словами, иллюзиями, а цепь несчастий продолжается – теперь вот дом наполовину разрушен.

Одно из древних деревьев не выдержало напора зимних бурь и обрушилось на переднюю часть дома. От удара крыша просела, столбы крыльца разлетелись в щепки, вход преграждало сплетение ветвей дерева и обвалившихся стропил. В гостиной наверняка потоп – а ведь там рукописи и книги.

Ошеломленный увиденным, Зуга спешился у крыльца и совсем пал духом. Ребра стиснула железная рука, не давая дышать, внутри все похолодело от ужаса. Его охватил суеверный трепет: чем он прогневал богов?

Колонна синего камня, которую Зуга поставил охранять порог дома, была сброшена на землю и лежала под связками травы, покрывавшей крышу, рядом со сломанной подпоркой крыльца. Когда-то глыба была твердой и прочной, как гранит, но солнце и воздух разъели камень, а удар раскрошил его, словно кусок мела.

Опустившись на колено, Зуга провел ладонью по шершавой разбитой глыбе неправильной формы. Разрушение дома – это пустяк. Синий камень – вот единственная незаменимая вещь. Он раскрошился на кусочки, и от дурного предзнаменования леденящий ужас проник в самую глубину души.

Почти в унисон со звенящим в ушах ужасом порыв ветра с воем разнес просевшую крышу и обрушил на долину новый поток дождя, норовя выдрать деревья с корнем. Дождь ударил по разломанной поверхности камня – и вдруг под пальцами Зуги блеснула белая молния, такая ослепительная и жгучая, что прикосновение к ней того и гляди обдерет кожу. На ощупь она отдавала пронизывающим холодом арктического льда.

Никогда в жизни Зуга не видел ничего прекраснее, ни одно прикосновение не вызывало в нем такого трепета – вот то, к чему он стремился всю жизнь. Теперь оправданы все лишения и потери, годы вовсе не были потрачены зря – вот оно, подтверждение его когда-то незыблемой веры в то, что дорога на север начнется в зияющем провале алмазного прииска.

Руки Баллантайна затряслись, как у дряхлого старика. Зуга с трудом открыл складной нож и выковырял из разбитой синей глыбы кусочек радуги.

Он казался каплей солнца, хотя никогда не знал дневного света.

– Алмаз Баллантайна, – прошептал Зуга, держа камень перед собой и вглядываясь в прозрачную переливающуюся глубину, словно волшебник в магический кристалл. Воображение превращало проблески света и тени в просторы заросших густой травой пастбищ, в неторопливые стада коров и вращающиеся на фоне голубого неба крылья ветряков на золотых приисках.

Его появления не ждали: он ехал так быстро, что ни одному гонцу не опередить. Оставив Радда и всех остальных на берегу реки Шаши, он поскакал вперед, ведя в поводу двух сменных лошадей и пересаживаясь на свежую, когда оседланная уставала. Лучшие скакуны из конюшен «Де Бирс» за пять дней добрались от границы Матабелеленда до миссии в Ками.

– Я Джордан Баллантайн, – сказал он, глядя сверху вниз на поспешно собравшееся на веранде семейство. Битва была выиграна без единого выстрела: Джордан вошел в дом – золотистые кудри сверкают, на губах милая, почти застенчивая, улыбка – и мгновенно покорил все до единого сердца.

Привезенные подарки были тщательно подобраны, указывая на знание вкусов и потребностей каждого члена семьи.

Для Клинтона Джордан привез два десятка пакетиков семян необычных овощей и редких специй: окопник и окра, хрен и куркума, лук-шалот и мексиканский огурец. Для Робин – пакет медикаментов, включая бутыль хлороформа и сверкающий острой сталью хирургический набор в футляре. Салина получила последний томик стихов Теннисона, близнецы – пару прелестных фарфоровых собачек, у которых двигались глаза, а Кэти – набор масляных красок, кисти и письмо от Ральфа.

Дожидаясь прибытия Радда с остальным отрядом, Джордан не терял времени даром. Он помог Клинтону, так и не овладевшему искусством лозоходца, найти воду и выкопать колодец – на глубине десяти футов обнаружился чистый источник; изложил Кэти полную биографию Ральфа, начиная со дня и часа рождения, – девушка ловила каждое слово, из-за многочисленных подробностей рассказывать пришлось по частям, что заняло целую неделю.

Закатав рукава, Джордан умудрялся готовить на закопченной дровяной плите невероятные кулинарные шедевры: фрикадельки и суфле, пирожные с кремом и безе, а также голландский и бернский соусы. Салина не отходила от Джордана ни на шаг, горя желанием помочь и поучиться, а он читал ей наизусть поэму Теннисона «Памяти Артура Генри Халама»:

Не сетуй, точно праздная девица,

Что жизнь расшита блестками греха.

Дождись: слетит пустая шелуха —

Под ней давно жемчужина томится.

Салина была без ума от чар златокудрого кузена.

Джордан научил близнецов вырезать и складывать из бумаги фантастические фигуры зверей и птиц и рассказывал истории, лучше которых они не слышали с тех пор, как Мунго Сент-Джон покинул Ками.

Для Робин Джордан привез целый ворох новостей из Кейптауна. Он описал восходящие звезды на политическом небосклоне, разложив по полочкам их достоинства и недостатки. Он был в курсе последних мнений на политической арене Англии. Члены парламента, как лондонского, так и кейптаунского, часто гостили в Гроте-Схюр, и Джордан передал слухи о «диком и непостижимом старике», как королева называла Гладстона, объяснил суть проблемы гомруля – движения за автономию Ирландии, и намекнул, что либералы скорее всего одержат верх на следующих выборах, несмотря на провал попытки Гладстона спасти Гордона в Хартуме и вызванное этим падение популярности.

– Во время празднования юбилея королевы простой народ на улицах восторженно приветствовал Гладстона, в то время как аристократия шипела на него с балконов, – рассказывал Джордан.

Робин, которая больше двадцати лет провела вдали от цивилизации в глухом уголке Африки, не могла наслушаться племянника.

В Ками ужин обычно заканчивался с наступлением темноты, а через час все семейство ложилось спать, но с прибытием Джордана разговоры и смех порой не утихали до полуночи.

«Джордан, если мы хотим заполучить Машоналенд, то, вне всякого сомнения, должны уговорить твою тетушку помочь нам. Говорят, что Лобенгула не принимает ни одного важного решения, не посоветовавшись с доктором Кодрингтон. Ты поедешь в Ками, опередив Радда и всех остальных. Поезжай и поговори с тетушкой» – вот что сказал на прощание мистер Родс, и Джордан не чувствовал ни малейших угрызений совести, исполняя этот наказ, так как не видел в нем никакого противоречия со своим долгом племянника.

В ожидании отставшего отряда Джордан целую неделю рассказывал Робин о мистере Родсе, восхваляя его честность и порядочность, желание принести мир всему миру, объединив его под властью одного государства.

Джордан инстинктивно понял, какие качества Родса произведут впечатление на Робин, и не уставал говорить о его патриотизме, отзывчивости и сочувственном отношении к чернокожим рабочим, о противодействии выдвинутому парламентом Кейптауна закону, который позволил бы работодателям сечь своих чернокожих слуг. Только тогда, когда Джордан решил, что тетушка прониклась достаточной симпатией к Родсу, он упомянул концессию. Однако несмотря на всю подготовку, Робин яростно отвергла эту идею.

– Чтобы еще одно племя лишилось своих земель?! – воскликнула она. – Ни за что!

– Тетушка, нам не нужны земли матабеле. Мистер Родс гарантирует суверенитет Лобенгулы и обещает защиту… Я читал ваше письмо в «Кейп таймс», в котором вы выражали озабоченность набегами матабеле на земли машона. Когда над племенами машона взовьется британский флаг, их будет защищать британское правосудие… Вы ведь знаете, тетушка, что немцы, португальцы и бельгийцы, точно стервятники, собираются вокруг, и есть лишь одна нация, способная выполнить священную миссию…

Джордан выдвигал обдуманные, убедительные аргументы, вел себя бесхитростно, его доверие Сесилу Джону Родсу было трогательным и заразительным, и он все время возвращался к самому душераздирающему аргументу:

– Тетушка, вы собственными глазами видели молодых матабеле, возвращающихся из набегов на земли машона с покрытыми кровью ассегаями и связанными пленными девушками. Подумайте о том, что эти молодцы там натворили: сожженные деревни, убитые младенцы и старики, разрубленные на куски воины. Как вы можете отвергать защиту, которую мы предоставим племенам машона?

Однажды ночью, лежа в темноте на узкой кровати, Робин заговорила об этом с Клинтоном.

– Дорогая, мне всегда казалось ясным, как солнечный африканский день, что Господь уготовил этому континенту попасть под защиту единственной нации на земле, обладающей достаточной добродетелью, чтобы править во благо туземных народов, – не задумываясь ответил он.

– Клинтон, мистер Родс – еще не вся нация!

– Он англичанин.

– Эдвард Тич, пират по прозвищу Черная Борода, тоже был англичанином!

Они долго молчали, и вдруг Робин сказала:

– Клинтон, ты не заметил ничего странного в Салине?

– Она заболела? – немедленно разволновался он.

– Боюсь, что так и есть, причем болезнь неизлечима. По-моему, она влюбилась.

– Господи помилуй! – Он рывком сел в постели. – Да в кого же?

– А сколько молодых людей в настоящий момент живет в Ками?

По дороге на утренний прием больных Робин остановилась возле кухни. Вчера вечером Клинтон зарезал свинью, и теперь Джордан и Салина делали сосиски. Юноша крутил ручку мясорубки, девушка проталкивала в нее куски мяса. Ничего не видя и не слыша вокруг себя, они весело болтали, не замечая, что за ними наблюдает стоящая в дверях Робин.

Какая прекрасная пара! Они великолепно смотрятся вместе. На Робин вдруг нахлынуло ощущение нереальности происходящего, на душе стало нехорошо: в жизни не может быть такого совершенства.

Увидев мать, Салина вздрогнула и залилась краской без всякой на то причины – даже кончики острых ушей покраснели.

– Ой! Мама, ты меня напугала!

Робин охватило сочувствие и, как ни странно, зависть к дочери. Если бы сама Робин до сих пор сохранила способность к таким чистым и невинным чувствам!.. Перед глазами возник образ Мунго Сент-Джона – худощавый, покрытый шрамами и неразборчивый в средствах тип. Потрясенная бурей эмоций, она заговорила неожиданно жестко:

– Джордан, я приняла решение. Когда приедет мистер Радд, я отправлюсь вместе с тобой в крааль Лобенгулы, чтобы изложить твою просьбу.

После длительной и неудачной торговой экспедиции к реке Замбези Мунго вместе с Луизой вернулся в крааль Булавайо, где их продержали почти семь месяцев. Неторопливость Лобенгулы была только на руку Мунго.

Робин Кодрингтон отказалась разговаривать с королем от имени Сент-Джона, и в результате он стал одним из десятков белых просителей, расположившихся лагерем вокруг королевского крааля.

Даже если бы Мунго хотел уехать, Лобенгула бы не позволил. Похоже, ему нравилось общаться с генералом, он охотно слушал рассказы об американской войне и морских плаваниях. Примерно раз в неделю Лобенгула вызывал Мунго на аудиенцию и часами задавал вопросы через переводчика. Разрушительная сила пушек очаровала короля, он требовал детальных описаний проломленных стен и разорванных на куски человеческих тел. Море тоже вызвало огромный интерес: Лобенгула пытался постичь бескрайность водных просторов и буйство штормов. Когда же Мунго деликатно намекнул на получение земельного надела и торговой концессии, король усмехнулся и отпустил его восвояси.

– Я позову тебя, Сияющий Глаз, если надумаю. А пока нет ли у тебя какой нужды в еде и питье? Я пошлю в твой лагерь все, что попросишь.

Однажды Лобенгула разрешил Мунго отправиться на охоту в вельд при условии, что он останется к югу от реки Шангани и не будет убивать слонов или бегемотов. На охоте Мунго убил громадного самца страуса и вернулся с просоленной высушенной шкурой, в целости сохранившей дивное оперение.

Трижды король позволял Мунго возвращаться в миссию Ками, когда тот жаловался на боли в ноге. Инстинкт хищника подсказал Сент-Джону, что эти визиты будоражили и волновали Робин Кодрингтон. Каждый раз он задерживался на несколько дней, постепенно укрепляя свои позиции. Когда он снова попросил ее встать на его сторону в переговорах с Лобенгулой, Робин уже не отказала наотрез, а задумалась на целый день.

– Генерал Сент-Джон, я не могу отдать мышку в лапы кошке.

– Мадам, я освободил своих рабов много лет назад.

– Когда вас вынудили это сделать, – согласилась она. – А кто будет контролировать ваши действия в Матабелеленде?

– Ты, Робин! Я с радостью подчинюсь тебе.

Она покраснела и отвернулась, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки.

– Сэр, ваше поведение выходит за рамки приличий!

Робин ушла, и Мунго успел на свидание с близнецами под свинцовым деревом. Девочки, очарованные встречами в период выздоровления Мунго, не забыли его, несмотря на долгое отсутствие, и стали бесценными союзниками. Никто, кроме них, не вытянул бы из Джубы важные сведения, необходимые для составления плана. Мунго усомнился в существовании алмазов и заявил, что поверит только тогда, когда близнецы скажут, где Лобенгула хранит сокровище.

Джубе и в голову не пришло заподозрить невинную парочку. Ближе к вечеру, выпив целый горшок своего знаменитого пива, она становилась добродушной и разговорчивой.

– Нинги хранит алмазы под спальным местом, – сообщила Вики.

– Кто такая Нинги? – спросил Мунго.

– Сестра короля Бена, почти такая же толстая, как он сам!

Лобенгула наверняка доверяет Нинги больше всех, а ее хижина в запретной части крааля, где живут королевские жены, – самое надежное место в Матабелеленде.

– Теперь я вам верю. Вы обе очень умные девочки, – сказал Мунго, и близнецы засветились от похвалы: для него они готовы на все!

– Вики, мне нужны краски. Это секрет, но я расскажу тебе потом, если ты сможешь добыть их для меня.

– Какого цвета? – вмешалась Лиззи. – Я достану!

– Красная, белая и желтая.

Дело кончилось тем, что Лиззи стояла на страже, пока Вики потрошила набор красок Кэти. Близнецы доставили Мунго свой дар и наслаждались его неумеренными похвалами.

План следовало тщательно продумать: мало завладеть алмазами, гораздо важнее благополучно выбраться с ними за пределы Матабелеленда. Ни один человек не смел перейти границу без разрешения короля: сотни миль безлюдных земель патрулировались пограничными отрядами. Нельзя просто выкрасть алмазы и сбежать, надо пойти на хитрость, возможно, использовать в своих целях ужас, который испытывали матабеле перед темнотой и колдовством.

Мунго продумывал каждую деталь, терпеливо, как сидящий в засаде леопард, выжидая подходящего момента: второй попытки не будет. Если первая провалится, то не спасут ни белая кожа, ни статус королевского гостя. В случае неудачи Черные раздробят его череп тяжелыми дубинками, а тело скинут со скалы, у подножия которой ждут стервятники, или бросят в речные заводи, где крокодилы разорвут труп на части острыми желтыми зубами. Луизу постигнет та же участь, но Мунго это не останавливало.

Он старательно скрывал от нее свои приготовления. Впрочем, Луиза давно отдалилась, что облегчало задачу. Они жили вместе, в хижине, построенной для них людьми Лобенгулы в рощице за королевским краалем, и каждый вечер делили присылаемый королем ужин из говядины, кислого молока и кукурузных лепешек. Однако Луиза целыми днями где-то пропадала, уезжая верхом на муле рано утром и возвращаясь в сумерках. Свой матрас она положила в самом дальнем углу хижины, отгородив его ширмой из рваной парусины, покрывавшей крышу фургона. Мунго лишь однажды попытался зайти за ширму.

– Никогда! – зашипела Луиза. – Больше и не вздумай! – И показала спрятанный под юбкой нож.

Мунго спокойно занимался своими делами днем, а вечером складывал снаряжение под матрас. Из куска полого ствола он вырезал маску – обезьянью рожу, искаженную жуткой гримасой с выпученными глазами и открытым ртом, полным белых клыков, – и раскрасил ее красками из набора Кэти. Из шкуры страуса сделал накидку, закрывавшую тело от шеи до пят, для рук и ног сшил уродливые рукавицы из черной козлиной шкуры. В таком костюме Мунго выглядел воплощением мифического токолоше, при виде которого самый бесстрашный воин-матабеле застыл бы на месте, охваченный суеверным ужасом.

Робин Кодрингтон неоднократно давала Мунго настойку опия, чтобы облегчить боль в ноге, но он хранил лекарство для особого случая.

Сент-Джон решил привести план в исполнение во время одного из праздников и дождался третьей ночи, когда все племя, упившись пива и падая с ног после трех суток диких плясок, погрузилось в глубокий сон.

На закате Мунго напоил Луизу настойкой опия, подлив ее в кислое молоко, чтобы замаскировать привкус лекарства. Через час после наступления темноты он подполз к ширме, отдернул парусину и долго прислушивался к мерному дыханию спящей. Потом наклонился и легонько похлопал ее по щекам: Луиза не шелохнулась, продолжая ровно дышать.

Он торопливо натянул накидку, намазал лицо, руки и ноги смесью измельченного древесного угля и жира. С маской и мотком веревки в одной руке и тяжелым ассегаем в другой он осторожно выбрался из хижины.

В роще никого не было: ни один матабеле не осмеливался выйти сюда, пока здесь бродят духи. Мунго быстро прошел через рощу и остановился на краю, всматриваясь в частокол королевского крааля.

Темнота позволяла укрыться от посторонних глаз, хотя серп убывающей луны давал достаточно света, чтобы разглядеть дорогу. Этой ночью спали почти все. Тем не менее, пересекая открытое пространство, Мунго пригнулся к земле. Накидка придавала ему вид лохматой гиены – на эту тварь никто и внимания не обратит.

Возле внешней ограды он постоял, прислушиваясь и оглядываясь, потом перекинул пеньковую веревку через заостренные колья частокола. Осторожно, стараясь не задеть больную ногу, Сент-Джон влез наверх и посмотрел внутрь крааля: никого, только костер часовых догорает возле закрытых ворот.

Соскользнув по веревке вниз, Мунго поспешно спрятался в тени ближайшей хижины, надел рукавицы и неуклюжую маску и подобрался к ограде, окружавшей хижины королевских жен.

За долгие недели подготовки Мунго изучил женскую половину королевского дворца с вершины ближайшего холма, заглядывая через ограду с помощью подзорной трубы.

Два ряда хижин располагались концентрическими кругами, точно мишень, а в центре стояла большая хижина, украшенная переплетениями пучков травы и веревок, что выдавало ее особый статус. Догадка Мунго, что именно здесь живет сестра короля, подтвердилась: в подзорную трубу он видел, как рано утром слоновья туша Нинги появляется в дверях в сопровождении десятка служанок.

Подойдя к воротам внутренней ограды, он присмотрелся, прячась за стеной ближайшей хижины. Удача не покинула его: ассегай не понадобился, оба стражника спали, завернувшись в меховые накидки, и даже не шевельнулись, когда он переступил через их распростертые тела.

Из одной хижины доносился негромкий мерный храп какой-то толстой жены, в другой – женщина закашлялась и забормотала во сне. Мунго вздрогнул, но шага не замедлил.

Дверь в хижину Нинги была заперта. Отточенным до остроты бритвы ассегаем Сент-Джон перепилил веревки из коры. Потрескивание и шуршание под лезвием казались оглушительными. Он напрягся, ожидая окрика изнутри жилища: тишина. Отступив на шаг назад, Мунго обнаружил, что покрыт потом. Из-под накидки он вытащил пузыри с козьей кровью, разрезал их и плеснул вонючую сгустившуюся жидкость на дверь. Близнецы, знатоки суеверий и сверхъестественных явлений, рассказали, что токолоше всегда брызгает кровью на любую дверь, через которую проходит, – это одно из его восхитительных качеств.

Сжимая в руке ассегай, Мунго пригнулся и застыл на пороге, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку.

Костер в центре большой хижины почти догорел, позволяя разглядеть только две фигуры, свернувшиеся, словно собаки на подстилках, по обе стороны костра, а за ним – тушу принцессы, укрытую мехами. Ее храп начинался низким ворчанием готового извергнуться вулкана, переходя в высокий свист, заглушавший любой звук, который мог бы произвести Мунго, пробираясь к ближайшей служанке.

Не успела она шевельнуться, как он воткнул ей в рот кляп из козлиной шкуры, связав по рукам и ногам кожаным шнуром. Женщина не сопротивлялась, уставившись на жуткую маску выпученными глазами. Мунго связал вторую служанку, потом подошел к помосту, на котором спала Нинги.

Днем, в качестве гостя короля, он наблюдал, как сидевшая рядом с братом принцесса поглощала шампанское горшками. Сент-Джон связывал ей руки и ноги, а Нинги продолжала храпеть и покряхтывать. Только тогда, когда Мунго воткнул кляп в раскрытый рот, она завозилась, застонала и вышла из алкогольного забытья.

Сент-Джон столкнул ее с помоста, и Нинги со стуком упала на глиняный пол. Чтобы подтащить ее к служанкам, пришлось попотеть: принцесса весила фунтов триста, если не больше.

Мунго подбросил полено в костер и принялся скакать и пританцовывать вокруг пленниц, приближая жуткую маску к лицам и яростно выкрикивая угрозы на тарабарском языке. В свете костра было видно, как женщины извиваются, пытаясь высвободиться из пут, обливаясь от страха ручьями пота.

Внезапно раздался взрыв: Нинги обделалась от ужаса, и хижину наполнила вонь испражнений. Мунго набросил на пленниц меховую накидку, и они мгновенно притихли, перестав стонать и покряхтывать.

Медлить нельзя. Сент-Джон сдернул меха с помоста, обнажив решетку из переплетенного бамбука. Под ней, в неглубокой яме, теснились двенадцать глиняных горшочков. Трясущимися руками он вытащил один. Несмотря на слепивший глаза пот, Мунго разглядел поблескивание отраженного света костра в горшочке.

Взять все алмазы невозможно: такую груду не унесешь и не спрячешь. Кроме того, инстинкт предупреждал, что чем больше он возьмет, тем беспощаднее будут поиски и наказание виновного.

Мунго высыпал содержимое горшочков в сверкающую кучку возле костра и в его неверном свете выбрал самые большие и яркие камни из сотен, дразнивших подмигиваниями. Тридцать алмазов он положил в кожаный кисет, который принес с собой, привязал его к поясу, подхватил ассегай и выскользнул из хижины.

Охранники у внутренней ограды еще спали, и он беззвучно миновал их. У внешней стены Мунго снял накидку, рукавицы и маску, бросив их в ближайший костер, возле которого никого не было. Потом завалил костюм ветками – к утру от него останется одна зола. Мунго быстро поднялся по веревке, вытащил ее за собой и легко слез с внешней ограды – позади него королевский крааль тихо спал глубоким сном. Выкупавшись в прудике ниже лагеря, Сент-Джон смыл уголь и жир и нашел рубашку и штаны там же, где их оставил, – в дупле дерева возле пруда.

В хижине он склонился над Луизой, положив ледяную после купания ладонь ей на щеку – она вздохнула и перевернулась на другой бок. Мунго чуть не расхохотался и едва не закричал во все горло от радости. Он положил кисет с алмазами под матрас и завернулся в одеяло, но так и не уснул до утра. На рассвете из королевского крааля донесся гомон суеверного ужаса: женщины визжали, мужчины вопили, подстегивая свою храбрость перед лицом духов и демонов.

– Это слишком жестоко, – с горечью сказала Робин Лобенгуле. – Хорошие короли так не поступают.

– Номуса, ты мудрая женщина, самая мудрая из всех, кого я знал, но ты ничего не понимаешь в духах и демонах матабеле.

– Я понимаю, что в мире куда больше злых людей, чем злых духов.

– Тот, кто вошел в хижину моей сестры, прилетел по воздуху: все ворота в крааль охранялись, стражи клянутся, что не смыкали глаз с заката до восхода, держа наготове ассегаи. Никто не мог пройти мимо них.

– Даже лучшие из твоих воинов могут уснуть на посту, а потом соврать, оправдывая себя.

– Никто не осмелится лгать королю. Пришелец свалился с неба и обрызгал вонючей кровью дверь хижины Нинги. – Лобенгула невольно вздрогнул. – Клянусь тощей задницей Чаки, это штучки токолоше. Люди на такое не способны.

– Разве что они принесут кровь в горшке и разольют у дверей.

– Номуса! – Лобенгула горестно покачал головой. – Моя сестра и ее служанки видели этого волосатого гиганта, черного, как ночь, смердящего, как труп, потеющего не потом, а кровью. Его глаза светились, словно полная луна, голос был похож на рык льва и клекот орла, у него не было ни рук, ни ног, а только волосатые обрубки! – Король снова вздрогнул.

– Он украл алмазы, – напомнила Робин. – На что демону алмазы?

– Кто знает? Для заклинаний, колдовства или чтобы услужить своему темному господину?

– Только люди жаждут алмазов.

– Номуса, черному человеку алмазы даром не нужны, значит, украл не черный. С другой стороны, если бы белый человек вошел в хижину моей сестры, то не удовлетворился бы несколькими камешками, а забрал бы все – так устроены белые. Но если это был не белый человек и не черный, тогда кто? Только демон!

– Лобенгула, великий король, ты не можешь позволить такое!

– Номуса, в королевском краале было совершено жуткое колдовство. Злодей или группа злодеев вызвали черного демона, и мой долг короля уничтожить их. Злоумышленники должны быть найдены, и мои птички будут пировать, пока мы не избавимся от этой нечисти.

– Лобенгула…

– Достаточно слов, Дочь Милосердия, слова не заставят меня отказаться от моего намерения. Ты, твоя семья и все гости крааля должны присутствовать при справедливом возмездии.

Племени матабеле понадобилось десять дней, чтобы собраться в Булавайо. Они приходили отрядами – воины и девушки, вожди и матери семейств, двухлетние малыши и седые беззубые старики – тысячи, десятки тысяч людей. Утром назначенного Лобенгулой дня весь народ собрался в королевском краале – черный океан людей, выливавшийся за пределы огромного загона для скота.

Для такой несметной толпы тишина стояла необычайная, только перья на головных уборах слегка колыхались под легким ветерком. Над собравшимися висела пелена ужаса – почти физически ощутимая, словно вбиравшая в себя солнечный свет, заслоняя его лучи. Молчание подавляло, сжимая грудь тисками. Только когда черный ворон пролетел над тесными рядами и хрипло закричал в тишине, все головы поднялись и легкий вздох всколыхнул толпу – точно ветер пронесся в верхушках деревьев.

Перед воротами королевского крааля, лицом к огромной толпе, выстроились старшие вожди – Сомабула, Бабиаан и Ганданг, а также менее знатные принцы из рода Кумало. За спинами вождей, прижатые к ограде, стояли белые гости Лобенгулы – почти сто человек: немцы, французы, голландцы и англичане; охотники, исследователи, коммерсанты, авантюристы, просители, миссионеры и торговцы. Одетые в деловые костюмы из тонкого сукна, в яркие расшитые мундиры, в охотничьи куртки из кожи, перетянутые патронташами, все они молча ждали.

Среди присутствующих были лишь две белые женщины: Робин категорически отказалась привезти из Ками дочерей на церемонию вынюхивания злодеев, и Лобенгула сдался, сделав для них исключение. Король позволил двум женщинам сидеть. Робин уселась возле ворот, Клинтон встал за ее спиной, а члены делегации Родса расположились по бокам: с одной стороны краснолицый и усатый мистер Радд в котелке, с другой – Джордан Баллантайн без шляпы. В стороне от них сидела на табурете Луиза Сент-Джон, одетая в простое белое платье. Толстые темные косы свисали до пояса, и окружающие мужчины невольно то и дело поглядывали на экзотичную красавицу с высокими скулами. За ее спиной стоял Мунго Сент-Джон, непринужденно опираясь на трость, и улыбался про себя, видя эти взгляды.

Народ всколыхнулся, словно спящее черное море под внезапным порывом ветра, и перья на головных уборах взлетели хлопьями пены. Раздался звук, похожий на пушечную канонаду: все подняли правую ногу и топнули по твердой земле. Одновременно из всех глоток вырвался приветственный крик:

– Байете!

В ворота вошел Великий Черный Слон матабеле, за которым во главе с Нинги следовала вереница жен, раскачивающихся и распевающих хвалу королю.

С церемониальным копьем, символом королевской власти, в руке Лобенгула подошел к глиняному возвышению, где была установлена инвалидная коляска, служившая троном его отцу. Ганданг и Бабиаан, братья короля, вышли вперед, чтобы помочь ему взойти по ступеням.

С высоты возвышения Лобенгула посмотрел на своих подданных, и стоявшие рядом увидели в его глазах невыразимую печаль.

– Начинайте, – сказал он и сгорбился в коляске.

За оградой раздались хриплые вопли, визг и безумный смех. В ворота вошла жуткая процессия сморщенных старых ведьм, которые приплясывали и тараторили что-то невнятное. На шее и на поясе у них висели принадлежности колдовства: череп павиана или младенца, шкура ящерицы или питона, панцирь черепахи и рога с магическими порошками, связки счастливых бобов, кости и другие ужасные амулеты из останков людей, животных и птиц.

С воплями и завываниями ведьмы собрались у трона Лобенгулы.

– Сестры мрака, чуете ли вы злоумышленников?

– Мы чуем их дух, они здесь! Они здесь!

Одна ведьма рухнула на пыльную землю, пена запузырилась из беззубого рта, глаза закатились, и она забилась в конвульсиях. Другая старуха сыпанула ведьме в лицо красного порошка из рога, и та с воплем подскочила.

– Сестры мрака, найдете ли вы злоумышленников? – спросил Лобенгула.

– Мы приведем их к тебе, Великий Бык Кумало! Мы найдем их, сын Мзиликази!

– Идите! – приказал Лобенгула. – Сделайте то, что должно быть сделано!

Некоторые ведьмы принялись кружиться и подпрыгивать, потрясая волшебными палочками. Палочки были сделаны из хвоста жирафа, или из надутого пузыря шакала, надетого на деревянную рукоятку, или из высушенного на солнце пениса черногривого льва – этими палочками ведьмы укажут на злоумышленников. Другие колдуньи отошли в сторону, приглядываясь, точно гиены на охоте. Третьи упали на четвереньки, принюхиваясь к земле, словно охотничьи псы, и расползлись среди ожидающей толпы.

Ведьма с серой от грязи кожей подошла к белым гостям, подпрыгивая, как дряхлый павиан, хлопая высохшими грудями по сморщенному животу; ее амулеты бренчали и гремели. Перед Мунго Сент-Джоном она остановилась и задрала нос, втягивая воздух, а потом завыла, точно течная сука.

Мунго Сент-Джон неторопливо вынул изо рта длинную черную самокрутку из местного табака и осмотрел пепел на кончике. Старуха прыжками приблизилась, заглядывая ему в лицо. Мунго снова зажал сигарету в губах и спокойно уставился на ведьму.

Она подпрыгнула, почти уткнувшись носом ему в лицо, шумно принюхиваясь к его дыханию, и ускакала прочь – а потом вдруг обернулась, подняла над головой длинный хвост жирафа и с криком бросилась на Мунго, чтобы ударить его хвостом. Перед ним она застыла, не доведя удара до конца. Мунго Сент-Джон вынул самокрутку изо рта и выдул идеальное колечко дыма, которое закружилось в воздухе, попало ведьме в лицо и расплылось тонкими струйками.

Ведьма закудахтала диким безумным смехом и пошла дальше, остановившись перед Робин Кодрингтон.

– От тебя воняет, отродье гиены! – ровным голосом сказала Робин на безупречном исиндебеле.

Резко отвернувшись, старуха поскакала туда, где в ряду знатных дам стояла Джуба. Ведьма подняла хвост жирафа, собираясь ударить, и оглянулась на Робин с ненавистью и торжеством во взгляде.

Побелев как мел, Робин вскочила на ноги и схватилась за сердце.

– Нет! – прошептала она. – Пожалуйста, красавица, оставь ее в покое!

Ведьма опустила руку и, вернувшись к Робин, принялась прохаживаться перед ней и прихорашиваться. Потом снова завыла, закружилась и налетела на Джубу – на этот раз она ударила: хвост с шипением хлестнул по черной коже. Однако в последнее мгновение ведьма отвела удар в сторону, попав по лицу изумленной молодой женщины, стоявшей рядом с Джубой.

– Я чую зло! – завопила ведьма. Женщина упала на колени. – Я чую кровь!

Безумная старуха осыпала свою жертву градом ударов: хвост бил беззащитную женщину по лицу, пока из глаз не покатились слезы.

Подошли палачи и подхватили ее – она и не думала сопротивляться. Парализованная ужасом жертва не могла идти, поэтому ее подтащили к Лобенгуле. Посмотрев на нее с грустью и беспомощным сочувствием, король поднял указательный палец правой руки.

Палач замахнулся боевой дубиной, опустив ее на затылок жертвы. Кость хрустнула, словно гравий под ногами, от силы удара глаза женщины выскочили из орбит, точно перезрелые виноградины. Она упала в пыль: на затылке была бескровная вмятина размером с кулак. Ведьма поспешила прочь, чтобы продолжить охоту. Джуба посмотрела на Робин: та откинулась на спинку стула, побледнев и дрожа всем телом. Клинтон успокаивающе положил руки ей на плечи.

В тесных рядах раздался еще один торжествующий вопль, и палачи вытащили из толпы молодого привлекательного воина. Он стряхнул с себя руки палачей и, подойдя к трону Лобенгулы, опустился на колено.

– Слава тебе, отец народа. Великий Громовержец, Черный Бык, позволь мне умереть с твоим именем на устах. О Лобенгула, Тот, кто летит, как ветер…

По знаку короля дубина со свистом упала.

Сестры мрака разошлись вовсю: вой и вопли не умолкали; из толпы вытаскивали все новые жертвы, и перед троном короля вырастала гора трупов.

Сто человек, двести – трупов все прибавлялось. Солнце ползло к зениту; пыль, жара и ужас отравляли воздух, не давая дышать; синие мухи роились на вытаращенных глазах и раскрытых ртах мертвецов, а ведьмы по-прежнему прыгали, хихикали и тыкали палочками в новые жертвы. То там, то здесь, обессилев от страха и жары, падала девушка – значит, виновна! Ведьмы накидывались на нее, осыпая ударами обнаженную спину или блестящие груди. Палачи едва успевали выполнять свои жуткие обязанности.

Солнце медленно опускалось к горизонту, и наконец, одна за другой, ведьмы, пыльные и потные, пошатываясь от изнеможения, потянулись к наваленной ими горе трупов. С лаем и визгом они копались в груде мертвецов, выбирая тех, кого заберут с собой в пещеры и тайные убежища: чрево девственницы – могучий талисман плодородия, а сердце отважного воина прекрасно помогает в битве.

– Вы закончили? – спросил Лобенгула.

– Закончили, о король.

– Все ли злоумышленники мертвы?

– Все мертвы, о сын Мзиликази.

– Тогда идите, идите с миром, – устало сказал Лобенгула.

– Мир тебе, о великий король!

Ведьмы захихикали и завыли, взяли свою жуткую ношу и зашаркали прочь через ворота крааля.

Три раза за три недели Мунго Сент-Джон обращался к Лобенгуле к просьбой «дать дорогу» на юг, и каждый раз король дружелюбно болтал с ним около часа, а потом отпускал ни с чем.

– Я подумаю об этом, Сияющий Глаз. Разве тебе здесь плохо? Разве тебе не нравятся мясо и пиво, которые я посылаю? Или ты хочешь снова съездить на охоту?

– Я хочу поехать на юг, о король.

– Может быть, в следующее полнолуние, Сияющий Глаз. А может быть, после сезона дождей или после праздника чавала – кто знает? Поживем – увидим.

Однажды утром Луиза, как обычно, уехала рано. Только через несколько часов Мунго заметил, что она взяла с собой ружье, патронташ, одеяло и бутыль с водой.

Остаток дня он пытался понять, в чем дело, однако забеспокоился лишь с наступлением темноты: Луиза так и не вернулась. Всю ночь Мунго просидел у костра до рассвета, а потом оседлал второго мула и переправился через реку в лагерь Радда. Англичане устроили роскошную стоянку на опушке леса: шесть фургонов и столько же палаток, сделанных из отличной водостойкой парусины и снабженных сетками от мух. Все лошади у коновязи были чистокровными арабскими скакунами – на таком коне Мунго с его маленьким мешочком драгоценных камней мог добраться до реки Шаши дней за шесть, а то и меньше.

Он жадно разглядывал лошадей, когда из палатки показалась Робин Кодрингтон. Заметив Мунго, она хотела снова скрыться внутри, но он спрыгнул с мула и позвал ее:

– Доктор Кодрингтон, пожалуйста, мне нужно срочно с вами поговорить!

Она неохотно подошла.

– Моя жена пропала. Вчера вечером она не вернулась с прогулки.

Отчужденность на лице Робин мгновенно сменилась тревогой.

– Она не сказала, куда поедет?

Мунго покачал головой.

– Я подумал, что Луиза вернулась в Ками… Вы ведь знаете, она подружилась с вашей старшей дочерью…

– Я пошлю слугу в миссию.

– А вы не могли бы добиться у короля разрешения на мой отъезд?

– Король у своих жен – и никто не смеет тревожить его, пока он не выйдет с женской половины.

– Как долго он там пробудет?

– День, неделю – кто его знает. Я сразу же вам сообщу.

Мунго провел в ожидании еще одну ночь. На рассвете, усталый, с закрывающимися глазами, он сидел на корточках возле дымного костерка, прислушиваясь, не раздастся ли из темноты стук копыт мула или голос Луизы, – и вдруг ему пришла в голову мысль, от которой кровь застыла в жилах и все внутри заледенело.

Вскочив на ноги, он ворвался в хижину и лихорадочно полез под матрас. Слава Богу! Пальцы коснулись кисета, Мунго вытащил его и, торопливо развязав шнурок, высыпал блестящие камешки на ладонь: все на месте! Однако в мешочке обнаружилось кое-что еще, чего там раньше не было, – свернутый листок бумаги.

Мунго вернулся к костру и в слабом свете прочитал:

Найдя записку, ты поймешь, почему я уехала. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, перед глазами стоят сотни несчастных, которые умерли, чтобы заплатить за твою жадность, и меня невыносимо мучает совесть. С ними умерли остатки моей любви к тебе.

Я оставляю тебе эти покрытые кровью камни, точно зная, что они прокляты.

Не пытайся меня догнать. Не посылай за мной. Забудь меня.

Подписи не было.

В лагере Радда все собрались к завтраку в палатке-столовой с откинутыми стенками.

Утро выдалось свежее и прохладное. За столом шла оживленная беседа – о вещах серьезных, но не без юмора, – и Робин наслаждалась царившей атмосферой.

Робин сидела во главе стола, мужчины обращались с ней крайне почтительно. Мистер Радд, явно очарованный доктором с первого взгляда, все свои реплики обращал непосредственно к ней.

Под руководством Джордана был приготовлен обильный горячий завтрак: яичница, ветчина, копченая сельдь, свиные сосиски, креветочный и рыбный паштеты, а также свежее желтое масло и горячие булочки.

Мистер Радд, поддавшись всеобщему беспричинному веселью, велел принести бутылку шампанского, которая всю ночь охлаждалась в мокром мешке на дереве.

– Ну что же, – сказал он Робин, поднимая бокал, – я уверен, что мы стерпим и неудобства походной жизни, и простую пищу, пока славный король не примет решения.

Несмотря на поддержку Робин, Лобенгула не соглашался на концессию, которую просили англичане. Старшие вожди провели не одну неделю в тайных совещаниях, но так и не пришли к согласию. Лобенгула уклонялся от окончательного ответа, и настойчивость Радда вынудила его скрыться на женской половине дворца, куда посторонним не было входа.

– Возможно, придется ждать не один месяц. – Робин подняла свой бокал в ответ. – Вряд ли Лобенгула примет решение по столь важному вопросу, не посоветовавшись с пророчицей Умлимо в Матопо.

Клинтон вдруг перевел взгляд на реку, нахмурился и прошептал на ухо Робин:

– Что здесь нужно этому негодяю Сент-Джону?

Мунго спешился на окраине лагеря, не приближаясь к сидевшей за столом компании.

Робин торопливо поднялась.

– Извините, господа. Жена генерала Сент-Джона пропала, и он, конечно же, волнуется.

– Спасибо, что пришла, – сказал Мунго. – Робин, кроме тебя, мне не к кому обратиться!

Она постаралась не обращать внимания на такую фамильярность, хотя всегда вздрагивала, когда Мунго называл ее по имени.

– Какие новости? – спросила Робин.

– Я нашел записку, оставленную для меня Луизой.

– Покажите! – Она протянула руку.

– К сожалению, не могу. Это очень личное, и слова там для меня весьма нелестные, – ответил Мунго. – Важно лишь то, что Луиза пытается покинуть Матабелеленд по южной дороге.

– Безумие! – прошептала Робин. – Без разрешения короля, без сопровождающих! Дорогу трудно найти, местность безлюдная, полно львов. У Луизы нет никакой надежды проскользнуть через границу: пограничным отрядам приказано убивать всех, кто не получил разрешения Лобенгулы.

– Она все это прекрасно знает, – сказал Мунго.

– Тогда что толкнуло ее на безрассудный поступок?

– Мы поссорились. Она знает о моих чувствах к тебе, и ей это не нравится.

Задохнувшись, Робин отшатнулась и побледнела.

– Генерал Сент-Джон, я запрещаю вам говорить подобные вещи!

– Робин, однажды ты спросила меня, и тогда, давным-давно, я ответил, что никогда не забуду ту ночь на борту «Гурона»…

– Замолчите! Прекратите немедленно! Как вы можете так говорить, когда ваша жена в смертельной опасности?!

– Луиза мне не жена, – тихо сказал он, пристально глядя в зеленые глаза Робин. – Она была моей спутницей, а вовсе не женой.

Робин смешалась. Краска вновь залила щеки, и с ней нахлынула необъяснимая волна кощунственного счастья.

– Однажды вы… сказали мне, что женаты…

– Робин, я действительно был женат – только не на Луизе. Моя настоящая жена умерла много лет назад в Наварре, во Франции.

Робин сама не знала, что на нее нашло. Она замужем за храбрым, добрым человеком – можно сказать, святым, – а перед ней стоит воплощение зла, настоящий змий-искуситель, и все же она не может избавиться от непостижимой, непристойной радости, узнав, что он свободен… Для чего именно свободен Сент-Джон, она не знала или не решалась вообразить.

– Я отправлюсь к королю, – ответила Робин, мучительно сознавая дрожь в голосе. – Попрошу его послать воинов за вашей… за Луизой. Попробую получить для вас разрешение на отъезд. Генерал, вы отплатите мне сполна, если немедленно уедете и больше никогда не вернетесь в Матабелеленд.

– Робин, пока мы оба живы, нам не разорвать то, что нас связывает.

– Я не желаю вас больше видеть. – Робин пришлось собрать всю волю, чтобы встретить его взгляд.

– Робин…

– Я пришлю к вам гонца, когда получу ответ короля.

– Робин…

– Прошу вас… – Ее голос задрожал. – Ради Бога, оставьте меня в покое!

* * *

Через два дня Робин прислала к Мунго Джордана Баллантайна.

– Доктор Кодрингтон попросила передать вам, сэр, что король послал за вашей женой доверенного вождя с отрядом отборных воинов. Им приказано защитить ее от пограничных застав и проводить до реки Шаши.

– Спасибо, молодой человек.

– Кроме того, доктор Кодрингтон просила сообщить, что король разрешил вам уехать. Вы можете незамедлительно последовать за своей женой.

– Передайте мою благодарность доктору Кодрингтон.

– Генерал Сент-Джон, вы меня не помните?..

– Боюсь, что нет, – нахмурился Мунго, разглядывая Джордана, который сидел верхом на гарцующей кобыле арабских кровей.

– Я Джордан, сын Зуги Баллантайна. Мы с вами встречались в Кимберли несколько лет назад.

– Вот как! Конечно, прошу прощения. Вы очень изменились.

– Генерал, я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но вы близкий друг моего отца, и потому я обязан предупредить вас, что после вашего отъезда из Кимберли ходили неприятные слухи.

– Первый раз слышу, – равнодушно ответил Сент-Джон. – Что поделать, такова жизнь: чем выше поднимается человек, тем сильнее завистники желают его падения.

– Согласен с вами, генерал. Я связан с великим человеком… – Джордан оборвал себя на полуслове. – В общем, полицейский агент, гриква по имени Хендрик Наайман, заявил, что вы приехали на встречу с ним, чтобы нелегально купить алмазы, а когда поняли, что попали в ловушку, попытались его убить.

Мунго нетерпеливо отмахнулся.

– Зачем кому-то с моим положением и состоянием идти на риск, связываясь с нелегальной торговлей алмазами?

– Именно так и полагает мистер Родс, сэр. Он не раз выражал уверенность в вашей невиновности.

– Я разыщу жену и немедленно вернусь в Кимберли, чтобы припереть к стене мерзавца Нааймана.

– Генерал, встреча с Наайманом невозможна: несколько месяцев назад его зарезали в пьяной стычке в кабаке. Он не в состоянии свидетельствовать ни за, ни против вас. За неимением свидетеля или обвинителя вы считаетесь невиновным.

– Черт побери! – Мунго нахмурился, скрывая невероятное облегчение. – Жаль, я бы с удовольствием затолкал его лживые слова ему обратно в глотку! Теперь некоторые всегда будут считать меня негодяем!

– Разве что ваши завистники. – Джордан приложил руку к полям шляпы. – Не смею больше задерживать, сэр. Вы наверняка спешите отправиться вслед за женой. Удачи вам и счастливого пути. Я уверен, что мы еще встретимся!

Мунго Сент-Джон долго смотрел вслед удаляющемуся Джордану. Трудно поверить в такое невероятное везение: неудержимый призрак правосудия, грозивший с юга, исчез; король позволил покинуть Матабелеленд.

Посетив одного из торговцев, Мунго обменял повозку и прочие скудные пожитки, которые больше не понадобятся, на хорошее ружье и сотню патронов и через час сидел на широкой спине мула, направляясь на юг по дороге, проходившей у подножия Холмов Вождей.

Мунго не оглядывался по сторонам – его единственный глаз смотрел вперед, прямо на юг, и потому не заметил худенькую, почти мальчишескую, фигурку высоко на склоне. Робин прикрыла глаза от солнца, глядя вслед всаднику, пока легкое облачко пыли, поднятое копытами мула, не исчезло в зарослях мимозы.

Луиза Сент-Джон торопилась: надо опередить преследователей! Она знала, что краали вдоль дороги следует избегать.

Обнаружив алмазы, Луиза почувствовала себя виноватой наравне с Мунго. Ослепленная бурей эмоций, она не жалела о поспешности бегства и не сознавала всей глубины своего одиночества до тех пор, пока не обогнула последний крааль, покинув гостеприимные травянистые равнины плоскогорья. Теперь она стояла на краю крутого обрыва, под которым расстилались безлюдные земли – знойные, покрытые густым лесом, полные диких зверей и охраняемые свирепыми пограничными импи Лобенгулы.

Луиза так отчаянно хотела сбежать от Мунго Сент-Джона и всего, что он воплощал, что ни разу не подумала о возвращении, хотя и знала, что могла бы укрыться в миссии Ками и король по просьбе Робин Кодрингтон предоставил бы беглянке эскорт до границы.

О том, чтобы вернуться, снова оказаться поблизости от Сент-Джона, и речи быть не могло. Любовь, которую Луиза когда-то к нему испытывала, превратилась в отвращение. Она пошла бы на любой риск, чтобы скрыться от этого человека, и бежать надо было тотчас. Возвращение немыслимо.

Ночь она провела, свернувшись возле колеи, выбитой колесами повозок, – последнее, что связывало ее с цивилизацией и самой жизнью, нить, протянутая через лабиринт матабельского Минотавра. Поблизости пасущийся мул похрупывал травой, далеко внизу, под обрывом, раздавался львиный рык. Луиза старалась мысленно воспроизвести карту, напечатанную на фронтисписе книги «Одиссея охотника». История путешествий Зуги заинтересовала Луизу еще до встречи с автором, и она тщательно изучила маршрут его похода.

Судя по всему, река Тати лежит к западу и до нее не больше сотни миль. Преследователям и в голову не придет идти туда. Эти пустынные земли никто не посещает, и вряд ли они охраняются отрядами матабеле. Река Тати отделяет Матабелеленд от земель короля Камы. Говорят, он человек мягкий и достойный, его королевство принадлежат британской Короне, поэтому в краале Камы находится британский представитель, сэр Сидни Шиппард.

Если добраться до реки Тати, то к югу от нее можно встретить подданных Камы, которые отведут ее к сэру Сидни, а уж он-то поможет достичь Кимберли.

Подумав о Кимберли, Луиза осознала истинную причину своей отчаянной спешки: она впервые поняла, как невыносимо ей хочется быть рядом с человеком, которому можно доверять, за чьей спиной можно укрыться и прийти в себя. Луиза наконец призналась себе, что перенесла всю любовь, которой давно недостоин Сент-Джон, на этого мужчину. «Нужно добраться до Зуги – и как можно скорее!» – это была единственная связная мысль в неразберихе охвативших Луизу эмоций, но сначала предстоит пройти сотню миль по пустынным землям.

Луиза поднялась с первыми лучами солнца, засыпала песком костер и оседлала мула, привязав одеяло и бутыль с водой к луке седла. Оставив за спиной кровавое зарево на востоке, Луиза пустилась путь. Через сотню шагов она обернулась, но едва заметная колея, оставленная повозками, уже исчезла из виду.

Ехать пришлось через труднопроходимую местность, потрясавшую воображение своим диким великолепием: невероятная ширь горизонта и высокое мутно-голубое небо. Вокруг не было ничего живого: ни птицы, ни зверя; раскаленное добела солнце горело безжалостным огнем. Ночью в небе кружились холодные яркие звезды – бесконечность вселенной напоминала о ничтожности человека.

К концу третьего дня Луиза поняла, что безнадежно заблудилась, совершенно сбившись с пути. Она видела, в какой стороне заходит солнце, но не имела ни малейшего представления о расстоянии. Образ карты, который казался таким ясным и четким, вдруг стал туманным и запутанным.

Вода во фляге закончилась – последний глоток теплой жидкости Луиза выпила незадолго до полудня. Дичи вокруг не видно, и мяса добыть невозможно, а остатки черствой кукурузной лепешки она съела еще вчера. Мул не мог пастись – слишком выбился из сил и страдал от жажды. Свесив голову, он уныло стоял под сикомором, выбранным Луизой для ночлега. Она все-таки стреножила его, хотя и понимала, что никуда он не денется: острый осколок кремня рассек ему стрелку передней левой ноги. Мул охромел, а далеко ли еще до реки Тати и где ее вообще искать – неизвестно.

Луиза положила под язык круглый белый камешек, чтобы вызвать выделение слюны, и улеглась у костра, измотанная до предела. Сон накрыл ее внезапной чернотой, точно смерть.

Разбуженная среди ночи испуганным всхрапыванием мула и стуком копыт по каменистой почве, Луиза с огромным трудом разлепила веки, будто налитые свинцом.

В небе висела полная желтая луна. С трудом, опираясь о ствол сикомора, Луиза поднялась на ноги и посмотрела вокруг. В темноте едва виднелось что-то большое и призрачное. Ветерок донес резкий кошачий запах. Мул заржал от ужаса и бросился прочь неуклюжим галопом. Путы связывали передние ноги, он двигался прыжками, медленно и неловко. В воздух легко взлетело огромное бледное привидение, на фоне неба казавшееся гигантской летучей мышью, и упало ему на спину.

Мул коротко вскрикнул, послышался отчетливый хруст сломанных позвонков: львица впилась зубами ему в шею и одновременно вонзила когти в морду, рванув голову назад. Бедняга с шумом повалился на твердую землю. Львица мгновенно распласталась позади вздрагивающей и конвульсивно лягающейся жертвы, разрывая зубами мягкие ткани вокруг анального отверстия, чтобы добраться до брюшной полости и полакомиться почками, селезенкой, печенью и кишками.

Оглянувшись, Луиза заметила новые призрачные силуэты, выходящие из теней. Еще в полусне, она все же сообразила схватить ружье и забраться на развилку ветвей сикомора. Подгоняемая ужасом, она карабкалась вверх, пока не залезла на вершину. Под деревом шло отвратительное пиршество: десяток львов с рычанием дрались за лакомый кусочек, с чавканьем обдирали мясо с костей жесткими, как терка, языками, утробно урчали и причмокивали.

К рассвету жуткие звуки затихли. Большие кошки наелись и исчезли в кустах. Луиза глянула вниз: под деревом сверкнули желтым огнем глаза. У подножия сикомора стоял взрослый лев и смотрел прямо на нее – свирепый взгляд вызывал непередаваемый ужас. Спина хищника была шириной со спину тяжеловоза, шкура казалась синевато-серой в тусклом утреннем свете. На глазах у скованной страхом Луизы громадная черная грива встала дыбом, зверь словно раздулся, занимая все поле зрения, и вдруг резко подпрыгнул, опираясь на задние лапы, протягивая к ней желтые изогнутые когти. На коре сикомора остались длинные параллельные надрезы, из которых выступили капельки молочно-белого сока.

Лев раскрыл пасть, показывая глубокую розовую глотку. Бархатный язык свернулся, словно мясистый лепесток экзотической орхидеи, поблескивающие клыки длиной с палец выглядели острее гвардейского штыка.

Зверь оглушительно заревел – Луизу точно ударили по лицу рукой в железной перчатке. Рык разрывал барабанные перепонки и превращал все мускулы в желе. Не переставая реветь, лев карабкался на дерево: отталкиваясь задними лапами, он прыгал, срывая когтями полоски коры со ствола, огромные желтые глаза смотрели холодно и люто.

Луиза закричала, дерево затряслось, ветви дрожали и потрескивали под весом рыжевато-коричневой туши: зверюга передвигалась с невероятной быстротой и ловкостью. Вопя от ужаса, Луиза опустила вниз ствол ружья и, не целясь, дернула спусковой крючок – ничего не произошло, не считая того, что лев стал еще ближе.

В панике она забыла снять предохранитель! Ошибка чуть не стала роковой: лев с размаху стукнул гигантской лапой по стволу. От удара пальцы Луизы мгновенно онемели, и ружье чуть не вылетело из рук. Она чудом удержала его, сняла предохранитель и, воткнув ствол в пасть чудовища, снова нажала на спусковой крючок. В грохоте львиного рыка выстрел прозвучал едва слышно.

Отдача выбила ружье из рук: оно полетело вниз, стукаясь об ветки. Луиза осталась беззащитной.

Лев все еще цеплялся за ствол, хотя его громадная голова откинулась назад на толстой шее, из открытой пасти фонтаном била кровь, заливая блестящие клыки. Глубоко впившиеся в кору загнутые когти медленно разжались – зверь полетел вниз, изгибаясь и судорожно вздрагивая в агонии, и упал под деревом. Лежа на боку, он вытянул лапы, изогнул спину и, захлебываясь кровью, испустил последний хриплый вздох.

Луиза опасливо слезла с дерева и, держась подальше от мертвого хищника, добралась до ружья: приклад треснул, затвор заклинило. Несколько минут она тщетно боролась с заклинившим затвором, потом бросила бесполезное оружие.

В груди не хватало воздуха, ужас тисками сжимал мочевой пузырь, однако Луиза не стала задерживаться. Она лихорадочно схватила маленькую холщовую сумку, где лежали трутница, огниво, складной нож, несколько ювелирных украшений и прочие мелочи. Патронташ, одеяло и пустую бутыль для воды она не взяла, отчаянно торопясь убраться подальше от этого места.

Лишь однажды Луиза бросила взгляд назад: пара шакалов уже добрались до трупа, из лимонно-желтого утреннего неба на широких изящных крыльях спустился стервятник и сел, сгорбившись, на верхушку сикомора. Он покачивал омерзительно лысой, точно ошпаренной, головой, жадно предвкушая угощение.

Луиза побежала – побежала в паническом отчаянии, оглядываясь, не обращая внимания на впивающиеся в одежду колючки, рискуя переломать ноги: сапоги для верховой езды на каблуках не годились для бега по пересеченной местности. Измотанная сумасшедшей гонкой, Луиза ничком упала на землю, с каждым вздохом сотрясаясь от рыданий: слезы страха и отчаяния текли по мокрым от пота щекам.

Лишь к полудню ей удалось немного прийти в себя и собраться с духом. Панический ужас отпустил, и Луиза снова пошла вперед.

Ближе к вечеру на сапоге отвалился каблук, и она сильно растянула лодыжку, но продолжала ковылять, пока не наступила темнота, с которой вернулись все страхи.

Луиза забралась на высокую развилку мопане. Неудобное положение на жестких ветках, холод и страх не дали ей уснуть. На рассвете она слезла с дерева. Лодыжка распухла и посинела: если снять сапог еще раз, то обратно уже не наденешь. Как можно туже затянув ремешки, Луиза срезала ветку, сделав из нее костыль.

Горячий воздух обжигал. Слизистая оболочка ноздрей высохла и разбухла, заставляя дышать через рот. Губы потрескались и кровоточили. Соленый металлический привкус крови раздражал язык. Грубый шершавый костыль натирал кожу под мышкой и на боку, язык распух и напоминал кляп из куска пакли.

К ночи у Луизы не оставалось сил, чтобы залезть на дерево. Скорчившись у основания ствола, она наконец забылась тяжелым сном, мучимая видениями журчащих горных ручьев. Дневной свет разбудил ее. С кашлем и бормотанием Луиза проснулась в еще более кошмарной реальности.

Каким-то образом ей все же удалось подняться. Каждый шаг давался с усилием, для которого приходилось собирать волю в кулак. Глядя налитыми кровью глазами сквозь распухшие веки на то место, куда нужно поставить ногу, Луиза падала вперед, опираясь на костыль, и с трудом восстанавливала равновесие, прежде чем подтянуть больную ногу к здоровой.

– Пятьсот четыре… – Она считала каждый шаг, собираясь с силами для следующего. Через тысячу шагов Луиза делала передышку, вглядываясь в дрожащее знойное марево.

Солнце клонилось к закату. Луиза подняла голову после очередной тысячи шагов и вдруг увидела впереди группу людей. От радости в глазах потемнело. Она встряхнулась и попробовала закричать – из сухого, распухшего и потрескавшегося горла не вырвалось ни звука. Луиза подняла костыль и замахала, подзывая приближающиеся фигуры – и в этот момент поняла, что стала жертвой миража и галлюцинаций: человеческие фигуры превратились в стаю страусов, убегающих прочь.

Разочарование не вылилось в слезы: слез давно не осталось. В сумерках она упала, успев подумать: «Все. Я больше не могу идти».

Рассветная стужа привела ее в чувство. С трудом подняв голову, Луиза увидела прямо перед собой стебель травы, изогнувшийся под тяжестью капель росы, которые висели на нем, покачиваясь и сверкая, точно драгоценные камни. Она прикоснулась к травинке, и прелестные капельки мгновенно сорвались, бесследно исчезнув на сухой спекшейся почве.

Луиза подползла к следующему стебельку. На этот раз ей удалось уронить жидкие алмазы на черный распухший язык. Удовольствие было таким невыносимым, что превратилось в боль. Солнце быстро взошло и высушило росу, но, немного утолив жажду, Луиза нашла в себе силы встать и продолжить путь.

Следующей ночью дул легкий теплый ветерок, поэтому росы не было. Луиза знала, что пришел день ее смерти. Проще умереть, не сходя с места, и она закрыла глаза – а потом снова открыла и с трудом приподнялась. Каждая тысяча шагов занимала целую вечность. Снова начались галлюцинации. Какое-то время рядом с Луизой шел ее дедушка – в боевом головном уборе из орлиных перьев, в расшитых бусами штанах из оленьей кожи. Она попыталась заговорить с ним, но дедушка грустно улыбнулся – сухое коричневое лицо прорезали складки – и исчез.

Мимо проскакал Сент-Джон на Метеоре. Мунго не смотрел в сторону Луизы, копыта громадного золотистого жеребца беззвучно били по земле. Конь и всадник растворились в пыльной дымке. Почва под ногами внезапно расступилась, и Луиза полетела – легкая как перышко, выпавшее из гусиной грудки, как снежинка, кружащаяся в воздухе.

Резкий удар привел ее в чувство.

Она упала навзничь в белый песок, и на мгновение ей почудилось, что это вода. Луиза зачерпнула полную пригоршню и поднесла к губам – сухие жесткие песчинки походили на крупную соль. Оглянувшись, она с горьким торжеством поняла, что все-таки добралась до реки Тати и теперь лежит в высохшем русле. Мелкий белый песок простирался от берега до берега – Луиза умирала от жажды в реке.

«Лужица… – подумала она. – Где-то должна быть лужица!»

Она поползла по песку вниз по руслу, по направлению к ближайшему его изгибу.

За поворотом открылось длинное ущелье высоких берегов, с которых свисали ветки деревьев. Белый блестящий песок – и больше ничего…

Луиза знала, что доползти до следующего поворота сил не хватит. Перед глазами то и дело все плыло. Сосредоточенно нахмурившись, она вглядывалась в кучи коричневых шарообразных комков посреди русла и смутно осознала, что это слоновий навоз, а рядом с ним – холмики песка, точно песчаные замки, построенные детьми на пляже.

Внезапно Луиза вспомнила описание выкопанных слонами ям в книге Зуги Баллантайна. Это придало ей сил сделать последний рывок: встав на ноги, она подковыляла к ближайшему замку из песка. Слоны вырыли яму глубиной по пояс человеку. Луиза залезла в нее и принялась лихорадочно копать. Через пару минут она обломала все ногти. Пальцы кровоточили, песок норовил соскользнуть обратно в яму, но Луиза упорно копала.

Белый песок изменил цвет, стал влажным и твердым. Наконец дно ямы заблестело. Оторвав лоскут от изодранной в клочья юбки, Луиза прижала его к мокрому песку, затем окровавленными пальцами выдавила из ткани каплю влаги на почерневший и потрескавшийся язык.

Все было именно так, как Зуга это себе представлял.

Они переправились через реку Шаши за час до полудня в жаркий безветренный день; далеко на горизонте громоздились серебристо-черные грозовые тучи; впереди ждали кишащие дичью леса и равнины Матабелеленда.

Зуга ехал верхом на прекрасной лошади, а справа скакал его старший сын – взрослый мужчина, сильный, с прямой осанкой, отцу на загляденье.

– Вот она! – Ральф сорвал с головы шляпу и махнул, показывая на голубоватые холмы и зеленые леса. – Наконец мы добрались до твоего севера. Теперь мы возьмем эту землю!

Зуга засмеялся: золотистая бородка сверкала в солнечном свете, блеснули зубы – ровные и белые, как у сына.

– Потерпи, мой мальчик! Сейчас мы пришли, чтобы обольстить, а в следующий раз возьмем ее, как невесту!

Отложив путешествие на три месяца, Зуга задержался в Кимберли: пользуясь ресурсами «Алмазных копей "Де Бирс"», он планировал поездку в соответствии с распоряжениями Родса.

Баллантайн решил, что отряда из двухсот человек будет достаточно, чтобы захватить и удержать земли племени машона, объехать границы ферм и разметить золотоносные участки. Отряд поддержат сэр Сидни Шиппард и его полиция Бечуаналенда из крааля Камы, а также отряды полиции, создаваемые Родсом. Зуга тщательно – на ста шестнадцати страницах – расписал оружие и снаряжение, которое им понадобится; Родс одобрил список размашистой росписью и коротким наказом: «Начинайте!»

Четыре дня спустя Ральф вернулся в Кимберли с двумя десятками фургонов с золотых приисков Витватерсранда, и Зуга просидел с ним всю ночь в номере новой гостиницы Бриллиантовой Лил.

Утром Ральф присвистнул от восхищения.

– Вот это размах! Столько людей и снаряжения!

– Ральф, ты с этим справишься?

– Я должен подготовить официальную смету, подсчитать, во что обойдутся рабочая сила, приобретение оборудования и доставка его в Кимберли, обеспечить фургоны и волов для перевозки всего этого, поставить верховых лошадей, ружья и патроны, пулеметы, паровой двигатель для прожектора. Кроме того, тебе нужна от меня заявка на строительство дороги к определенной точке на карте – к горе Хэмпден, которую ты обнаружил где-то в диких землях, и все это должно быть готово через девять месяцев – я правильно понял?

– Правильно, – улыбнулся Зуга. – Берешься?

– Дай мне неделю, – ответил Ральф.

Через пять дней он вернулся.

– Папа, боюсь, что для меня это слишком большой заказ. – Он озорно усмехнулся, увидев разочарование на лице Зуги. – Мне пришлось взять в долю партнера, Фрэнка Джонсона.

Как и Ральф, Джонсон был молод и нетерпелив, а также успел приобрести репутацию человека, доводящего любое дело до конца.

– Вы с Джонсоном подсчитали затраты?

– Мы можем сделать все необходимое за восемьдесят восемь тысяч двести восемьдесят пять фунтов и десять шиллингов.

Ральф протянул ему подписанную заявку на подряд, и Зуга погрузился в ее изучение. Наконец он поднял взгляд.

– А десять шиллингов-то откуда взялись?

– Ну как же, папа. – На лице Ральфа промелькнуло удивление. – Это наша прибыль со сделки!

Зуга телеграфировал цену Родсу в Лондон. На следующий день Родс прислал ответ, что в целом не возражает.

Осталось получить согласие Лобенгулы на объединение трех концессий в одну. Родс приказал Зуге отправиться в Булавайо и выяснить у Радда причины задержки.

Ральф сразу же решил поехать вместе с отцом.

– Когда мистер Родс отдаст приказ выступать, у нас не будет времени ни на что другое. Мне надо закончить кое-какие дела в Матабелеленде – в Ками и дальше… – В глазах Ральфа появилось непривычное мечтательное выражение. – Пришло время этим заняться, пока еще есть такая возможность.

Отец и сын пришпорили коней, взлетая на крутой берег реки Шаши, и плечом к плечу въехали в Матабелеленд.

– Папа, мы остановимся на несколько дней, – сказал Ральф. Зуга до сих пор не мог привыкнуть, что сын принимает решения, не посоветовавшись с ним. – Здесь много сочной травы, волы отдохнут, а мы поохотимся. Возле слияния Шаши и Тати все еще полно дичи.

С самого начала долгого путешествия Зугу беспокоило стремление Ральфа соревноваться во всем, даже в повседневных мелочах. За время разлуки он позабыл эту черту характера сына, а теперь обнаружил, что она значительно усилилась.

Его неугомонность пугала Зугу: в этом путешествии, за неимением других соперников, Ральф соревновался с отцом.

Когда они охотились на фазанов и цесарок, Ральф подсчитывал добычу и хмурился, если Зуга подстрелил больше. Каждый вечер они допоздна засиживались за игрой в кости или засаленные потрепанные карты: сын ликовал, выиграв шиллинг, и злился, проиграв его. Поэтому когда Ральф сказал: «Папа, завтра мы поохотимся вместе», – Зуга понял, что его ждет ранний подъем и долгий изнурительный день.

Из лагеря они выехали за час до первой зарницы рассвета.

– Том стареет, но я готов поставить соверен на то, что он запросто сделает твоего чистокровного красавца, – заявил Ральф.

– У меня нет таких денег, – ответил Зуга.

Благодаря длительным охотничьим экспедициям он сохранил хорошую форму, но если Ральф заведется, то за ним не угонишься. Кроме того, Зугу беспокоило кое-что еще: когда сын превращал охоту в состязание, то принимался убивать без всякой на то необходимости, его заботило только одно – количество подстреленной дичи.

Зуга охотился большую часть жизни. Ему довелось добывать слоновую кость, и он испытывал особое восхищение перед этими прекрасными и благородными животными – восхищение, переходящее в любовь, которая заставляет изучать добычу, глубоко познавая ее повадки, а уж затем брать ее.

В последние годы Баллантайну пришлось охотиться с множеством разных людей, но никогда еще он не встречал человека, который вел бы себя так, как Ральф, когда войдет в раж. Дичь казалась не более чем фишками в одном из состязаний, результат – вот единственное, что имело значение. «Папа, я не хочу быть спортсменом, я хочу быть победителем!»

– Нет у меня таких денег, – повторил Зуга, пытаясь шуткой рассеять нараставшее напряжение.

– У тебя нет соверена? – Ральф расхохотался, откинув назад голову и сверкнув зелеными глазами. – Папа, ты только что продал гигантский алмаз за тридцать тысяч фунтов!

– Ральф, давай не будем перенапрягаться. Подстрелим одного жирафа или буйвола, больше нам и не надо.

– Папа, ты стареешь! Всего один соверен! А если ты не можешь расплатиться прямо сейчас, то я всегда готов поверить тебе на слово.

Часам к десяти утра они наткнулись на следы стада жирафов, которые неторопливо шли на восток вдоль берега реки.

– Думаю, штук шестнадцать, – сказал Ральф, свесившись из седла, чтобы изучить двойную цепочку огромных следов на песке. – До них меньше часа езды.

Он ударил пятками в бока старого Тома.

Лес перемежался открытыми полянками, по которым извивались ручейки, стекая с крутого склона плоскогорья к реке Шаши. В это время года они пересыхали, но отсутствие дичи объяснялось вовсе не сухим сезоном.

Когда Зуга впервые прошел по дороге на юг от крааля Мзиликази, несметные стада покрывали все открытые места. За один день он насчитал сотню чудовищных серых носорогов, а количество толстых зебр и антилоп канна счету не поддавалось. В те времена убегающие стада, испуганные выстрелом из ружья, поднимали такую пыль, что она казалась дымом степного пожара, а сегодня, выехав на рассвете, они до сих пор не увидели ни единого зверя.

Зуга ехал стремя в стремя с Ральфом, хмуро размышляя об этом. Конечно, здесь проходила кратчайшая дорога в крааль Лобенгулы, по которой проезжало все больше фургонов и путешественников. За пределами этих мест все еще паслись стада дичи, неисчислимые, как трава. Однако если построить дорогу в Машоналенд, а затем и железнодорожную ветку, то что от них останется? Может быть, его внукам придется жить на земле, где каждый уголок будет таким же безжизненным, как эти места. Незавидная участь!

Наметанный глаз охотника уловил крохотное пятнышко далеко впереди, над верхушками деревьев: любопытный жираф поднял голову, объедая мимозу. Зуга медлил в нерешительности – ему не хотелось, чтобы Ральф заметил жирафа. Впервые с тех пор, как он начал охотиться в вельде, Зугу затошнило при мысли об убийстве, которое за этим последует. Надо бы отвлечь внимание сына от стада пятнистых животных, пасущихся в леске…

– Вот они где! – торжествующе закричал Ральф. – Черт побери, да они застенчивы, точно девственницы, уже наутек пустились!

Когда-то Зуга мог подобраться к стаду на двести ярдов, прежде чем животные начинали волноваться. Эти жирафы паслись на расстоянии мили и, едва заметив двух всадников, бросились прочь!

– Быстрее, папа! Мы догоним их, когда они будут переходить через реку!

Всадники ворвались в рощу цветущей мимозы.

– Ату их! – завопил Ральф. Шляпа слетела, повиснув на ремешке, и била его по спине. Длинные кудри разметались от ветра. – Ей-богу, папа, тебе придется попотеть, чтобы заработать свой соверен! – со смехом предупредил Ральф.

Они галопом выскочили из рощи на открытое ровное место. Стадо беззащитных животных – самцы, самки и детеныши, – было перед ними как на ладони, но внимание Зуги привлекло нечто другое.

Он натянул поводья, заставив лошадь перейти на шаг, и повернулся к западу.

– Ральф! Забудь про жирафов!

Ральф оглянулся сквозь облако пыли – его лицо горело азартом охотника.

– Воины! – закричал Зуга. – Боевой отряд! Ральф, держись рядом со мной!

Ральф помешкал, но здравый смысл взял верх: было бы безумием разделиться, когда рядом неизвестные воины. Он вернулся к Зуге, позволив испуганным жирафам удирать к реке.

Ральф натянул поводья, останавливая Тома.

– Как ты думаешь, кто это? – спросил он, прикрывая глаза и вглядываясь через знойное марево в извилистую темную линию на горизонте, похожую на стайку головастиков в пруду. – Люди Камы? Бандиты бамангвато? До границы всего несколько миль.

– Не будем рисковать, пока не узнаем наверняка, кто они, – мрачно ответил Зуга. – Дадим лошадям отдохнуть: может быть, придется уносить ноги…

– Длинные щиты! – оборвал его Ральф. – Красного цвета! Это же Кроты, отряд Базо!

Ральф всадил пятки в бока Тома, направив его в сторону приближающегося отряда.

– И провалиться мне на этом месте, если ведет их не Базо собственной персоной!

Когда Зуга догнал его, Ральф уже спешился и со всех ног несся навстречу старому другу.

– Глядите-ка, Кроты, роющие под горой! Возвращаются из похода без женщин и скота, – язвительно поддразнил Ральф. – Никак у Камы вас встретили копьями?

От такой колкости счастливая улыбка Базо мгновенно испарилась, он сурово покачал головой.

– Никогда не болтай, точно хихикающая девчонка у колодца, Хеншо, даже в шутку. Если бы король послал нас к Каме, – он проткнул воздух ассегаем, – мы бы устроили славную бойню! – Базо осекся, заметив Зугу. – Бакела! Я вижу тебя, Бакела! Мои глаза посветлели от счастья видеть тебя!

– Базо! Сколько лет прошло! Теперь ты носишь обруч индуны и ведешь отряд воинов – надо подстрелить хорошую дичь и как следует отпраздновать!

– Бакела, мне очень жаль, но король послал меня с поручением. Я тороплюсь вернуться в Булавайо, чтобы сообщить королю о смерти женщины.

– Какой женщины? – без всякого интереса спросил Зуга.

– Белой женщины. Она убежала из Булавайо без разрешения короля, и он послал меня за ней вдогонку… – Базо осекся. – Бакела, да ты ее знаешь!

– Надеюсь, это не моя сестра Номуса? – встревожился Зуга. – И не одна из ее дочерей?

– Нет, не они.

– Но в Матабелеленде нет других белых женщин.

– Это женщина Сияющего Глаза. Та самая, которая победила тебя на скачках в Кимберли. Она умерла.

– Умерла? – Кровь отхлынула от лица Зуги, загорелая кожа посерела. – Умерла? – прошептал он и, покачнувшись в седле, упал бы, если б не схватился за луку. – Луиза умерла…

Сикомор, про который рассказал Базо, Зуга нашел, вернувшись по следам отряда матабеле. Воины оставили широкий заметный след, и часам к двум пополудни Зуга добрался до места.

Он и сам не знал, зачем так себя мучает. Не оставалось никаких сомнений в смерти Луизы. Базо захватил с собой жалкие остатки, найденные под деревом: ружье с заклиненным затвором, патронташ, пустую бутыль для воды, обрывки одежды и упряжи, изорванные и изжеванные челюстями гиен.

Почва под сикомором была твердая: все следы Луизы затоптали шакалы и гиены, а также сотни драчливых стервятников, которые оставили повсюду вонючие кучки помета. Легкий сухой ветерок бесцельно крутил в воздухе перья.

Не считая нескольких кусочков костей и клочьев шерсти, от туш животных и тела человека ничего не осталось: все сожрали. Гиенам ничего не стоило проглотить даже кожаные ботинки и ремень Луизы. Уцелели только запятнанные кровью лоскуты одеяла и обрывки ткани.

Нетрудно представить себе, что здесь произошло: на Луизу напали львы. Она успела выстрелить – в поврежденном ружье осталась одна гильза – и убила одного льва, прежде чем остальные стащили ее с мула.

Зуга мысленно видел каждую секунду агонии Луизы, почти слышал ее крики, когда громадные челюсти перекусывали кости, а желтые когти терзали плоть. От жутких видений его затошнило. Он хотел было помолиться на месте, где она умерла, но сил не оставалось – жизнь словно покинула его. Только сейчас Зуга понял, как много для него значила Луиза: уверенность, что они будут вместе, поддерживала его во время разлуки; вера в то, что в конце концов они встретятся, придавала жизни смысл. Луиза была частью мечты – а теперь, на этом диком, покрытом кровью клочке земли, его мечта разбита.

Дважды он подходил к лошади, собираясь сесть в седло и уехать, но каждый раз нерешительно возвращался, просеивая между пальцами вонючую пыль в надежде найти хоть что-то оставшееся от Луизы.

Наконец Зуга посмотрел на солнце: вернуться в лагерь до наступления темноты уже не успеть. Он велел Ральфу оставить Яна Черута и запасных лошадей у брода через Шаши, а самому двигаться с фургонами дальше, так что можно не спешить. Торопиться некуда: жизнь без Луизы утратила смысл, все стало безразлично. Он вскочил в седло, бросил последний долгий взгляд на вытоптанную землю и повернул коня к реке Шаши, где ждали фургоны.

Не проехав и пятидесяти ярдов, Баллантайн обнаружил, что движется по кругу: бессознательно он решил поискать, нет ли уходящего отсюда следа. Понимая, что поиски бессмысленны, Зуга все же не хотел покидать это место. Он склонился к самой земле, пристально вглядываясь в каменистую неровную почву, и объехал сикомор по кругу. Потом сделал еще один круг, побольше, объезжая вокруг дерева по все расширяющейся окружности.

Взгляд привлекло белое пятнышко излома – на уровне пояса свисала надломленная веточка. Сердце дрогнуло, надежда охватила опустошенную душу, и Зуге пришлось взять себя в руки на случай, если тщательный осмотр колючей ветки обманет его ожидания. Судя по увядшим листочкам, сломали ее дня два-три назад – но не от этого задрожали руки. За кончик изогнутого шипа зацепилась тонкая красная нитка. Зуга благоговейно снял ее и поднес к губам, точно священную реликвию.

Сикомор остался на востоке – над колючими кустами как раз виднелась его верхушка. Значит, Луиза побывала здесь после схватки со львами. Высота сломанной ветки и оставленный на колючке обрывок ткани показывали, что Луиза шла пешком и очень торопилась.

Стало быть, она убежала от сикомора, продолжая упорно идти в том же самом направлении, что и раньше, – на запад, в сторону реки Тати и земель Камы.

Зуга ударил пятками в бока лошади и поскакал на запад. Бессмысленно искать след трехдневной давности на каменистой почве. Большую часть времени дул ветер, который унес бы последние зацепки. Оставалось надеяться на скорость и везение. Зуга видел пустую флягу и знал, каковы шансы выжить для пешехода, оставшегося без воды в сухом междуречье.

Он гнал лошадь галопом на запад, передвигаясь зигзагами и с мрачной решимостью оглядывая окрестности. Не давая воли сомнениям, Зуга целиком сосредоточился на поисках малейших следов. В последние минуты перед сумерками ему удалось кое-что найти: блеск гвоздей в подошве привлек внимание к оторванному каблуку сапога для верховой езды. Зуга вынул ружье из чехла и трижды выстрелил в темнеющее небо.

Он знал, что у Луизы нет ружья, чтобы ответить на выстрелы, но если она услышит их, то это придаст ей силы и вернет надежду. Разведя костерок, он дождался восхода луны и при ее свете продолжил поиски, останавливаясь каждый час, стреляя в бескрайнее звездное небо и прислушиваясь: тишина, только сова кричит над головой да шакалы тявкают где-то далеко на серебристой равнине.

К рассвету Зуга добрался до широкого белого русла реки Тати – сухого, точно дюны пустыни Калахари. Надежда, которую он лелеял всю ночь, померкла. Он высматривал в утреннем небе кружащихся стервятников, которые укажут местонахождение трупа, но увидел только стайку песчаных куропаток, взбивающих воздух короткими крыльями. Если здесь живут куропатки, то где-то рядом на поверхности есть вода. Возможно, Луизе удалось ее найти – это единственный шанс выжить. Если она не нашла воду, то уже мертва.

Зуга осторожно отхлебнул глоток драгоценной жидкости из своей фляги. Почуяв воду, лошадь заржала. Скоро Зуга и сам будет изнемогать от жажды.

Если Луиза сумела добраться до реки, то скорее всего пошла вниз по течению. Ведь среди ее предков были индейцы: она наверняка умеет определять направление по солнцу и знает, что единственный выход – идти на юг, до слияния Тати и Шаши. Зуга повернул именно туда и поехал рысью вдоль берега, внимательно осматривая противоположный берег, небо и русло реки внизу, где остались сухие ямы, выкопанные слонами.

Стадо песочного цвета сернобыков выскочило из густого кустарника на противоположном берегу. На фоне бледного неба их прямые рога казались пиками, ромбические узоры на мордах – легкомысленными театральными масками. Антилопы поспешно умчались в пустыни страны Камы.

Сернобыки могут обходиться без воды много месяцев подряд, так что их присутствие не особо обнадеживало. Наблюдая за убегающим стадом, Зуга невольно обратил внимание на какое-то движение далеко на открытой равнине за рекой. Судя по человекоподобной фигуре, там кормился медвежий павиан.

Зуга пригляделся, выискивая остальную стаю, – наверное, они в леске за равниной. Медвежьи павианы пьют каждый день, поэтому Зуга внимательно всматривался в темный силуэт на фоне ослепительно яркого неба. Похоже, павиан ест зеленые плоды диких дынь, но на таком расстоянии толком не разглядишь.

И вдруг он понял, что никогда раньше не встречал павианов так далеко на западе, и одновременно почувствовал уверенность, что никакой стаи поблизости нет: животное кормилось в одиночестве, что для такого общительного вида просто немыслимо. И тут же Зуга разглядел, что для павиана животное слишком велико и его движения не похожи на обезьяньи.

Охваченный безумной радостью, он пришпорил коня в галоп. Копыта выбивали барабанную дробь по твердой, как камень, земле. Когда Зуга рывком остановил лошадь и выскочил из седла, его счастье несколько померкло.

Луиза ползла на коленях, разбитых в кровь о каменистую почву. От одежды остались одни лохмотья, сквозь дыры просвечивала нежная кожа. Солнце сожгло руки и ноги до красных волдырей. Стопы были обмотаны остатками юбки, но кровь насквозь пропитала ткань. Запыленные волосы свалялись, их кончики посеклись и выгорели. Покрытые черной коркой обожженные губы потрескались до крови. Веки распухли, словно от укусов пчел, и слиплись от высохшей желтой слизи – Луиза всматривалась в Зугу сквозь щелочки, точно слепая старуха. Лицо и тело исхудали, руки стали тоньше спичек, острые скулы будто прорезали кожу.

Она скорчилась на земле, точно животное, и, разломив руками зеленую дыньку, жадно запихивала кусочки в рот. Сок стекал по подбородку, оставляя мокрую дорожку на покрытой пылью коже.

– Луиза! – Зуга опустился перед ней на колено. – Луиза… – Горло перехватило.

Она издала невнятное мяуканье и провела по волосам исконным женским жестом, пытаясь разгладить свалявшиеся пыльные пряди. У Зуги сжалось сердце.

– Ты? – прохрипела она, вглядываясь в него налитыми кровью глазами сквозь распухшие обожженные солнцем веки. – Неужели…

Она неуклюже попыталась прикрыть мягкую белую грудь лохмотьями блузки, задрожала всем телом и крепко зажмурилась.

Зуга нежно прикоснулся к ней, и Луиза упала в его объятия. Он прижал ее к себе – легкую и хрупкую, словно ребенок.

– Я знала… – выдавила Луиза. – Вопреки здравому смыслу я почему-то всегда знала, что ты найдешь меня.

Кэти застенчиво пробралась в фургон Ральфа.

– Погаси фонарь, – прошептала она, глядя огромными жалобными глазами.

– Зачем? – с улыбкой спросил он, приподнимаясь на локте на узкой койке.

– Вдруг кто-нибудь придет.

– Никто не придет: твои родители все еще в краале Лобенгулы…

– Салина…

– Салина давно спит и наверняка видит во сне братца Джордана. Мы одни, Кэти, совсем одни. Зачем же гасить фонарь?

– Потому что я стесняюсь. – Она залилась краской. – Ты всегда только и делаешь, что дразнишь меня. Лучше бы я не приходила вовсе!

– Ну же, Кэти! – Он снисходительно хохотнул и сел. Одеяло соскользнуло до пояса, и Кэти торопливо отвела глаза от обнаженной груди и мускулистых плеч. Их белая кожа казалась мраморной по контрасту с загорелыми предплечьями и лицом, всколыхнув в девушке неведомые раньше эмоции.

– Иди ко мне! – Он схватил ее за руку и потянул к себе. Она сопротивлялась, пока Ральф не дернул ее, заставив потерять равновесие и упасть на кровать.

Не давая Кэти времени вырваться, Ральф запустил пальцы в ее густые темные волосы на затылке и впился в губы поцелуем. Девушка продолжала вполсилы отбиваться, а потом обмякла всем телом, точно воск от пламени свечи, и прильнула к Ральфу.

– Кэти, ты все еще жалеешь, что пришла?

Вместо ответа она судорожно сжала его в объятиях и, тихонько застонав, ответила на его поцелуй.

Ральф дразнил ее языком и губами, как его когда-то научила Бриллиантовая Лил: перед ним Кэти была беспомощна, словно прелестное хрупкое насекомое, попавшее в шелковые сети паука. Она возбуждала Ральфа, как не возбуждала ни одна из тех опытных и расчетливых женщин, которым он платил золотыми соверенами.

Его дыхание стало хриплым, пальцы дрожали, распутывая шнурки на ее корсаже. Плечо девушки оказалось шелковистым и теплым. Ральф прикоснулся к нему кончиком языка, Кэти вздрогнула и застонала. Когда он потянул вниз легкую ткань, девушка повела плечами, сбрасывая платье, – оно почти мгновенно соскользнуло до самого пояса.

Ральф не ожидал внезапного появления юных грудок с молочно-белой кожей и розовыми сосками – таких нежных и беззащитных и в то же время крепких и удивительно симметричных.

Он не сводил глаз с ее тела. Кэти наблюдала сквозь опущенные ресницы, но не пыталась прикрыться, хотя щеки горели огнем, а губы дрожали.

– Нет, Ральф, я не хочу уходить от тебя – ни сейчас, ни потом, – прошептала она.

– Фонарь… – Ральф протянул к нему руку, но Кэти перехватила ее.

– Не надо, Ральф. Я не стесняюсь нас с тобой. Не хочу темноты, хочу видеть твое милое лицо.

Она рывком сорвала поясок и сбросила платье на пол. Ее длинные ноги казались неуклюжими, как у жеребенка; бедра еще сохраняли мальчишескую костлявость; животик над темным треугольником волос был втянут, как у гончей. В свете фонаря ее кожа сияла здоровьем юности. Ральф уставился на девушку. Она приподняла уголок грубого шерстяного одеяла и скользнула под него. Длинные тонкие руки и ноги обвились вокруг Ральфа.

– Мой несравненный, восхитительный Ральф, я сделаю для тебя все, что угодно: пойду на ложь, воровство, обман и даже убийство – ради тебя, – прошептала она. – Я не знаю, что положено делать мужчине и женщине, но если ты меня научишь, то я стану счастливейшей девушкой на земле, делая это с тобой!

– Кэти, я вовсе не хотел… – Внезапный укол совести заставил Ральфа оттолкнуть девушку.

– Я хотела, – заявила она, упрямо прижимаясь к нему. – Иначе зачем бы мне сюда приходить?

– Кэти…

– Я люблю тебя, Ральф, я полюбила тебя с первого взгляда!

– Я тоже люблю тебя, Кэти! – Неожиданно он понял, что сказал правду. – Я очень-очень люблю тебя, – повторил он, а гораздо позже добавил: – Прежде я и сам не знал, как сильно люблю тебя.

– Я не представляла, что все будет именно так, – прошептала она. – Я часто думала об этом – каждый день, с тех пор как ты впервые приехал в Ками. Даже читала про это в Библии – там сказано, что «Давид познал ее». Теперь мы познали друг друга?

– Хотел бы я знать тебя получше – и почаще. – Ральф расплылся в улыбке. Его взлохмаченные волосы взмокли от пота.

– Мне показалось, что я проваливаюсь через черную дыру в душе в какой-то другой, удивительный мир, откуда так не хотелось возвращаться, – прошептала Кэти с таким трепетом и восхищением, словно до нее никто в мире не испытывал ничего подобного. – Ты тоже это почувствовал?

Они лежали обнявшись, вглядываясь в лица друг друга в желтом свете фонаря, и тихонько разговаривали, то и дело прерываясь на ласки и поцелуи.

Кэти первая разорвала объятия.

– Я бы с удовольствием забыла о времени, но прислушайся к птицам – совсем скоро будет светать… – И вдруг выпалила: – Ральф, мне ужасно не хочется, чтобы ты уезжал!

– Я ненадолго, обещаю. Скоро вернусь!

– Возьми меня с собой!

– Ты ведь знаешь, я не могу.

– Потому что это опасно, верно?

Он ушел от ответа, попытавшись снова поцеловать ее, но Кэти положила ладонь на его губы.

– Каждую секунду, когда тебя нет рядом, я буду понемножку умирать… И молиться – молиться, чтобы воины Лобенгулы тебя не нашли.

– Не волнуйся за меня, – фыркнул он. – Скоро мы опять упадем через черную дыру в твоей душе.

– Обещай! – прошептала она и губами отвела с его лба мокрые пряди. – Обещай, что ты вернешься, мой ненаглядный, обожаемый Ральф…

Ральф снова направил фургоны на юг, в сторону реки Шаши. Первое утро он ехал во главе необычно легко нагруженного каравана. В полдень Ральф распорядился распрягать волов. Вдвоем с Исази они проспали весь жаркий день, пока волы и лошади паслись и отдыхали.

В сумерках от стада отделили трех заранее выбранных волов, привязали их за рога кожаными поводьями к колесам фургонов и закрепили на спинах чехлы. Ральф и Исази выбрали этих волов за силу и покладистость, а во время долгого путешествия из Кимберли приучили спокойно относиться к необычному грузу.

Джордан снабдил Ральфа сведениями о точном размере и весе статуи, которая украшала вход в Гроте-Схюр, новый особняк мистера Родса. На основе этих данных Ральф разработал конструкцию чехлов и сделал их собственными руками, никому не доверяя своих тайных намерений. В каждом чехле помещались две статуи – по одной с каждого бока вола. Чехол крепился сетью надежных пеньковых веревок. Ральф тщательно подогнал все размеры, чтобы крепления не натерли спины животных и чтобы груз не смещался даже на самой неровной почве и крутых склонах.

Исази тихонько повел трех послушных волов прочь из лагеря, исчезнув в темном лесу. Ральф задержался и еще раз повторил приказы другим погонщикам.

– Пойдете к реке Шаши. Если на границе спросят, где я, скажете, что с разрешения короля охочусь на востоке и должен вот-вот присоединиться к вам. Понятно?

– Понятно, нкоси, – ответил Умфаан, который, несмотря на повышение из погонщика в возницы, по-прежнему отзывался на имя «Мальчик».

– Когда переправитесь через Шаши, двигайтесь к бушменским колодцам, что в пяти днях пути от границы. Отряды Лобенгулы так далеко за вами не пойдут. Ждите меня там. Все понятно, Умфаан?

– Все понятно, господин.

– Тогда повтори.

Удовлетворенный ответом, Ральф вскочил на спину Тома и посмотрел на погонщиков сверху вниз.

– Поторапливайтесь!

– Счастливого пути, нкоси!

Ральф рысью выехал из лагеря вслед за Исази. За собой он тащил большую ветку колючей мимозы, чтобы замести следы. На следующее утро они уже отъехали далеко в сторону от дороги для фургонов, забравшись в загадочные холмы Матопо. Пока волы паслись и отдыхали, Ральф поехал вперед, отмечая тропу между высокими гранитными утесами и сквозь мрачные глубокие ущелья. В сумерках они снова навьючили волов и двинулись в путь.

В полдень следующего дня Ральф достал старый медный секстант. Учитывая опыт прежних путешествий, он сделал поправку ко времени, которое показывал хронометр, и вычислил координаты с точностью до десяти миль. Ральф успел удостовериться, что наблюдения Зуги, сделанные еще до рождения первенца, обычно отличались точностью: без них никогда не удалось бы найти спрятанную слоновую кость, которая и стала основой растущего состояния сына. Сравнив свои вычисления с записями отца, Ральф понял, что руины города, который матабеле называют Зимбабве, «место погребения древних королей», лежат в ста шестидесяти милях к западу.

Дожидаясь, пока стемнеет и можно будет продолжить путь, он вытащил из седельной сумки подаренную когда-то Зугой на прощание записную книжку и в сотый раз перечитал описание маршрута и самого города Зимбабве.

– Долго нам еще тащиться по этим горам? – проворчал Исази, поджаривая кукурузные лепешки на бездымном костерке из сухих дров. – Волам тяжело на каменистых и крутых склонах. Надо было пойти дальше к югу и обогнуть холмы по равнине!

– Где молодцы Лобенгулы только и ждут шанса воткнуть ассегаи в костлявого коротышку-зулуса! – улыбнулся Ральф.

– Здесь опасность ничуть не меньше.

– Нет. – Ральф покачал головой. – Ни один матабеле не появится в священных холмах без веской на то причины. Здесь мы не встретим боевых отрядов, а когда пройдем через холмы, то окажемся далеко за пределами Матабелеленда.

– Что это за место из камня, куда мы идем? Там нас не подстерегают воины?

– Лобенгула запретил всем даже смотреть в долину, где стоят камни. Это место проклято королем и жрецами.

Исази заерзал.

– Кому какое дело до проклятий жирной матабельской шавки? – заявил он, положив ладонь на висевший на поясе талисман, отгоняющий демонов и прочую нечисть.

Несмотря на то что он заверил Исази в их полной безопасности, Ральф с величайшей осторожностью продвигался по лабиринту Матопо. Днем он прятал волов в густом кустарнике в одном из каменистых ущелий, а сам шел вперед, чтобы разведать каждый шаг пути и разметить его для Исази: незаметно опаленный ствол или сломанная зеленая веточка на повороте и в трудных местах.

Эти предосторожности спасли его от катастрофы. На третий день Ральф привязал Тома в укрытии и пошел пешком к хребту, с которого можно было разглядеть следующую долину.

У самой вершины его насторожил хриплый тревожный крик серого бананоеда, дозорного африканского леса, – птица кричала с другой стороны холма. Ральф замер, прислушиваясь: послышался тихий шелест, точно дуновение ветра в высокой траве. Пригнувшись, Ральф отпрыгнул в сторону от тропы, упал на землю, прижимая к себе ружье, и откатился под низкие кусты – и как раз вовремя: на вершине появились воины-матабеле – это их накидки и головные уборы насторожили Ральфа своим шелестом.

Из укрытия в кустах Ральф видел только ноги воинов и насчитал двести человек. Отряд шел целеустремленной рысцой, которую матабеле называют минза лабати, «пожирание земли». Тихий шелест шагов затих, но Ральф не шевельнулся, не осмеливаясь даже забраться поглубже в гущу кустов. Послышался негромкий напев носильщиков, поднимающихся на вершину с другой стороны. Они пробежали мимо, распевая хвалебные песни королю глубокими мелодичными голосами.

Судя по ритму и тяжести шагов, носильщики несли тяжелый паланкин.

Ральф догадался, что воины были авангардом, а теперь прошел основной отряд и в паланкине наверняка несли самого Лобенгулу, за которым следовали придворные, вожди и прочие важные персоны. Позади шли слуги со спальными принадлежностями, горшками пива, мешками кукурузной муки и всякой всячиной. Носильщики исчезли, но Ральф не тронулся с места.

После долгой паузы раздался тихий шелест – еще двести отборных воинов шли в арьергарде. Минут через пять Ральф почувствовал себя в безопасности и вылез на тропу, отряхивая прилипшие к коленям и локтям мокрые листья.

С вершины холма он оглянулся назад – туда, куда ушли люди Лобенгулы. Интересно, куда направился король и зачем? Кэти говорила, что Радд с его отрядом все еще в Булавайо – вместе с Робин и Клинтоном Кодрингтон, которые помогают вести переговоры о концессии, отчаянно необходимой Родсу.

Почему Лобенгула оставил столь важных гостей в краале и пришел в эти священные безлюдные холмы?

Ответа на эти вопросы у Ральфа не было, и ему оставалось только утешаться счастливым исходом такой неожиданной встречи и учитывать появление огромных отрядов воинов поблизости.

Теперь путники продвигались вперед с еще большей осторожностью. При такой скорости движения волов понадобилось три ночных перехода, чтобы выйти из ущелья между голыми гранитными скалами к расстилающемуся внизу лесу, покрытому черными тенями и серебристыми пятнами лунного света.

На рассвете Ральф влез на скалу – последний из утесов Матопо. Милях в тридцати на востоке, именно там, где ему и следовало быть, над поросшей лесом равниной возвышался голубой силуэт одинокого холма, в котором отчетливо угадывалась фигура лежащего льва – в полном соответствии с описанием в записках Зуги Баллантайна: «Холм, который я назвал Львиная Голова, стоит высоко над окружающей равниной и безошибочно указывает путешественнику направление на великий Зимбабве…»

Лианы и ползучие побеги росли так густо, что можно было пройти прямо под громадными каменными стенами и не заметить их. Корни фикусов-удушителей извивались как змеи, раздвигая в стороны плотно пригнанные друг к другу камни и ломая кладку.

Над стенами возвышались верхушки огромных деревьев, которые выросли здесь с тех пор, как последние обитатели покинули город или умерли в лабиринтах его улиц и зданий. Хотя еще виднелись следы, оставленные топором, и старые пеньки по обеим сторонам проема, новая поросль уже скрывала ворота – доказательство того, что ни один человек не входил сюда со времени визита Зуги, больше двадцати пяти лет назад. Когда-то давно, до рождения Ральфа, майор Баллантайн впервые обнаружил эти развалины и два дня искал узкий проход в густом переплетении растительности. Теперь заметки отца привели сына прямо к входу.

Стоя перед древним порталом, Ральф задрал голову, разглядывая зигзагообразную кладку, украшавшую стену на высоте тридцати футов. Его вдруг охватил суеверный ужас. Ральф глубоко втянул воздух и мысленно напомнил себе, что он цивилизованный христианин, а не первобытный дикарь, но страх не отпускал.

Поднявшись по ступенькам, стертым подошвами древних обитателей города за века его существования, Ральф поднырнул под завесу лиан, вошел в ворота и очутился в узком петляющем коридоре с высокими каменными стенами, над которыми виднелось небо. Заваленный обрушившейся кладкой и заросший густым кустарником коридор вывел на широкую площадку, где высилась громадная цилиндрическая башня из покрытого лишайником серого гранита.

Все было именно так, как описал отец, – даже сломанный парапет башни в том месте, где Зуга пробил дыру, чтобы узнать, нет ли внутри тайной сокровищницы. Отец прочесал все развалины в поисках сокровищ – вплоть до просеивания земли на храмовой площади. Ему удалось набрать почти тысячу унций золота: бусинки и кусочки фольги, тончайшие проволочки и крохотные кусочки размером с пальчик младенца. Единственное оставшееся на долю Ральфа сокровище – каменные статуи, которые, по словам Зуги, лежали на площади храма.

Мысль о том, что кто-то опередил его, привела Ральфа в уныние и заставила решительно двинуться вперед. Суеверные страхи померкли: куда страшнее было бы потерять добычу.

Окунувшись в высокий, до пояса, кустарник, он стал пробираться к башне – и чуть не упал, споткнувшись о первую статую. Присев, Ральф голыми руками расчистил покрывшие ее заросли и увидел хорошо знакомые с детства пустые беспощадные глаза над изогнутым клювом – это был близнец изваяния, которое стояло у дома Зуги в Кимберли, только поваленный на землю и наполовину скрытый корнями и ветками.

Ральф провел рукой по гладкой поверхности зеленого стеатита, по резному треугольному узору на пьедестале.

– Наконец-то я пришел за тобой, – прошептал он и поспешно оглянулся: голос отдавался от стен странным эхом. Ральфа бросило в дрожь, хотя солнце стояло еще высоко. Он поднялся и продолжил поиски.

Как и насчитал Зуга, статуй было шесть: одна расколотая, точно ударами кувалды, с отбитой головой; еще три повреждены в меньшей степени, а две оставшиеся идеально сохранились.

– Это нехорошее место! – неожиданно раздался загробный голос.

Ральф вздрогнул и резко обернулся: Исази стоял поблизости – ждать в одиночестве у ворот куда страшнее, чем очутиться в узких проходах внутри зловещих стен.

– Нкоси, когда мы уйдем отсюда? – Исази нервно поглядывал в пугающие закоулки обвалившихся проходов. – В таком месте не следует задерживаться надолго!

– Как только погрузим статуи на волов, – ответил Ральф, присаживаясь у каменного изваяния и похлопывая по нему. – До темноты успеем?

– Да, господин! – горячо пообещал Исази. – К наступлению темноты мы уже будем далеко отсюда! Даю слово!

Король снова выбрал его для особого поручения! Базо раздувался от гордости, шагая впереди отряда по секретной тропе, которая уводила все дальше в волшебные холмы Матопо.

Дорога была хорошо утоптанная и достаточно широкая, чтобы два воина могли бежать рядом, едва касаясь друг друга щитами: здесь ходили с тех пор, как старый король Мзиликази привел народ матабеле с юга.

Мзиликази лично проложил тропу к потайной пещере Умлимо. Каждый раз, когда народ матабеле попадал в беду – с наступлением засухи или приходом эпидемии, – старый король шел этой дорогой, чтобы услышать слова пророчицы. Каждый год он приходил за советом по поводу стад, посевов и набегов.

Лобенгула и сам немного разбирался в магии: он впервые попал в пещеры Умлимо еще мальчиком, приведенный туда безумным старым колдуном, который стал его наставником. По слову пророчицы, Лобенгула получил королевское копье, когда оно выпало из рук Мзиликази, – именно Умлимо предпочла Лобенгулу наследнику Нкулумане и другим старшим братьям более благородного происхождения. Волшебница сделала его любимцем духов предков и поддерживала в трудные времена.

Король, измученный требованиями посланцев белого человека, которого он в глаза не видел, ничего не понимал в закорючках на подсунутых ему бумагах; его одолевали сомнения и страхи, старшие вожди никак не могли прийти к согласию, давая противоречащие друг другу советы. И тогда Лобенгула наконец решил вернуться в потайную пещеру.

Он лежал в паланкине, на мягких пятнистых шкурах леопарда, мрачно глядя перед собой загнанным взглядом. Паланкин покачивался на плечах бегущих носильщиков, обнаженные складки и выпуклости громадного королевского тела тряслись и перекатывались.

Лодзи – это имя было на устах всех белых. Со всех сторон Лобенгула только и слышал: «Лодзи, Лодзи, Лодзи».

– Этот Лодзи – король вроде меня? – спросил он у белого с красным лицом: как и все матабеле, король не выговаривал звук «р».

– Мистер Родс не король, хотя и важнее короля, – ответил Радд.

– Почему Лодзи сам не придет ко мне?

– Мистер Родс уехал за океан и послал нас, своих помощников, с поручением.

– Если бы я посмотрел Лодзи в лицо, то увидел бы, действительно ли у него великое сердце.

Однако Родс приезжать не собирался, и день за днем Лобенгула выслушивал настойчивых приспешников Лодзи, а по ночам вожди предостерегали его о грозящих бедах, допытывались подробностей и спорили между собой.

– Дайте белому человеку палец, и он откусит ладонь, – говорил Ганданг. – Получив ладонь, захочет всю руку, потом грудь, сердце и голову.

– О король, Лодзи – человек чести. Его слово подобно слову короля. Он хороший человек, – убеждала Номуса, одна из немногих, кому Лобенгула полностью доверял.

– Надо дать каждому белому понемногу, причем всем одно и то же, – советовал Камуза. Несмотря на молодость, он был одним из самых хитроумных вождей, долго прожил среди белых и знал их повадки. – Тогда каждый белый станет врагом всем остальным белым. Натрави псов друг на друга, чтобы стая не загрызла тебя самого.

– Выбери самого сильного из белых людей и сделай его союзником, – предлагал Сомабула. – Этот Лодзи – вожак стада. Выбери его.

Лобенгула выслушал их по очереди, все сильнее впадая в отчаяние и все больше запутываясь в противоречивых точках зрения, пока не решил, что остается одно – поехать в Матопо.

За королевским паланкином шли носильщики с дарами для пророчицы: мотками медной проволоки, кожаными мешочками с крупной солью, горшками бусин, шестью огромными бивнями, рулонами ярких тканей, ножами, сделанными королевским кузнецом, с рукоятками из рога носорога – целое состояние в уплату за слова, которые, как надеялся Лобенгула, принесут ему утешение.

Тропа раненой змеей извивалась среди холмов: между вершинами крутых гранитных скал виднелась только узкая полоска неба, на которой не хватило места солнцу. Густые колючие кусты теснили дорогу, смыкаясь над головой и образуя жуткий тоннель. В воздухе висела тяжелая тишина: ни пения птиц, ни писка животных, торопливо пробирающихся через подлесок.

Базо крепко сжал древко ассегая и повел отряд с прежней скоростью, поворачивая голову из стороны в сторону, высматривая опасность. Под потной кожей перекатывались тугие, как пружина в капкане, мускулы, готовые бросить тело вперед, если за поворотом покажется враг.

Тропу пересекал медленно текущий ручей с зеленой водой. Почти не замедляя хода, Базо легко запрыгал по скользким камням, покрытым водорослями. Через пятьдесят шагов кустарник поредел, скалы сдвинулись, образуя естественный проход, над которым вздымалась отвесная стена. Здесь один-единственный храбрый боец, вооруженный копьем, мог удержать тысячу нападающих. Базо огляделся наметанным взглядом воина, потом посмотрел на высокий уступ, где примостилась маленькая хижина для дозорных.

Уперев основание длинного красного щита в землю, Базо крикнул:

– Я, Базо, индуна тысячи воинов, требую пропустить меня!

Громовой голос разбился о каменные стены, отдаваясь бесчисленными отзвуками.

– Кто послал тебя потревожить духов земли и воздуха? – сварливо ответил старческий голос. На краю уступа появилась тощая, как скелет, фигура.

– Я пришел от имени короля Лобенгулы, Черного Быка матабеле!

Дожидаться разрешения Базо посчитал ниже своего достоинства: он забросил щит на плечо и одним прыжком влетел в зловещий проход.

В узком коридоре идти можно было только гуськом. Под босыми ногами воинов хрустел серый песок со сверкающими блестками слюды. Проход повернул назад и неожиданно вывел в потаенную долину, со всех сторон окруженную отвесными скалами, – другого пути в нее не было. Землю покрывала пышная зеленая трава, прозрачный поток воды падал с уступа возле входа и бежал дальше извилистым ручейком.

Посреди долины, на расстоянии тысячи шагов от входа, стоял крохотный поселок из двадцати расположенных по кругу хижин. Базо махнул копьем и выстроил воинов по обе стороны тропинки, ведущей к селению. Они стояли молча, не шелохнувшись, пока не послышался отдаленный напев носильщиков. Наконец из прохода в скалах вынесли королевский паланкин – по сигналу Базо воины дружным хором подхватили хвалебное приветствие.

Король и его приближенные два дня стояли лагерем возле ручейка, дожидаясь, пока Умлимо решит их принять.

Каждый день ее служители приходили к Лобенгуле от имени пророчицы за подарками и данью. Посланцы, колдуны и ведьмы рангом пониже, были самые разношерстные: сумасшедшие, с безумными глазами, отмеченные прикосновением духов, которым служили; молодые девушки с раскрашенными телами, смотревшие пустым взглядом курильщиков конопли; мудрые всепонимающие дети, которые в отличие от своих сверстников не смеялись и не играли. Древние старики и старухи с хитрющими глазами тихо и льстиво разговаривали с королем, обещая: «Может быть, завтра. Кто знает, когда сила предвидения снизойдет на Умлимо».

На рассвете третьего дня Лобенгула послал за Базо. У королевского костра ждал Ганданг, разодетый в парадную форму: перья, меха, кисточки коровьих хвостов на локтях и коленях. Рядом сидели еще шестеро старших вождей.

– Базо, мой славный топор с острым лезвием, я выбрал тебя: ты встанешь позади меня на встрече с Умлимо, чтобы прикрыть мою спину от предательского удара, – приказал Лобенгула.

Базо напыжился, гордый таким знаком королевского доверия.

Дорогу показывала ведьма. С приплясыванием и бормотанием она провела их через поселок, затем вверх по склону горы. Отягощенный громадным весом, Лобенгула часто останавливался, хрипло дыша, и отдыхал, опираясь на руку Ганданга. Наконец они добрались до подножия отвесной скалы, где увидели пещеру: шириной шагов сто, а вот до потолка можно было дотянуться рукой. Когда-то давно вход заложили квадратными каменными блоками, но камни рухнули, оставив черные провалы, и стена стала похожа на беззубый рот старика.

Повинуясь кивку отца, Базо поставил резной табурет у входа в пещеру, и Лобенгула с благодарностью опустился на него. Базо встал за спиной короля, сжимая в руке ассегай, направленный лезвием на темную дыру в скале.

Внезапно из пещеры раздалось жуткое шипение и свирепый рык разозленного леопарда. Звук был такой громкий и правдоподобный, что закаленные старые воины невольно вздрогнули и отшатнулись, огромным усилием воли заставив себя устоять на месте. Старая ведьма хихикнула и пустила струйку слюны на подбородок.

Снова наступила тишина, но теперь в ней чувствовалась угроза: кто-то невидимый наблюдал за пришельцами, притаившись в непроницаемой темноте пещеры.

Вдруг раздался голос – нежный и звонкий голос ребенка. Он шел не из пещеры, а прямо из воздуха над головой короля. Все подняли глаза, но ничего не увидели.

– На холмах засияют звезды, и Черный Бык не сможет их погасить.

Вожди придвинулись друг к другу, словно в поисках поддержки, и все стихло. Базо бросило в дрожь. По спине между лопатками щекотно стекали струйки пота – будто насекомые бегали. Послышался другой голос, и Базо резко повернул голову: звук шел из-под земли под ногами короля и казался мурлыканьем обольстительной красавицы.

– Солнце засияет в полночь, и Великий Слон не сможет его погасить.

И вновь воцарилась пугающая тишина.

Со скалы над головами пришельцев раздался хриплый нечеловеческий крик, похожий на карканье черной вороны:

– Прислушайся к мудрым словам лисицы, а не лиса, Лобенгула, король…

Голос осекся, в темной пасти пещеры что-то зашуршало. Старая ведьма, сидевшая у ног Лобенгулы, кивая и усмехаясь, неуклюже поднялась и выкрикнула приказ на непонятном языке. В пещере что-то мелькнуло – Лобенгула и вожди пришли в смятение: они сто раз приходили сюда, но никогда не видели ни самой Умлимо, ни каких-либо признаков ее пребывания в глубине горы.

Сейчас происходило нечто выходившее за рамки ритуала и традиций. Старуха бросилась вперед, злобно ругаясь. Теперь можно было разобрать, что творится в темноте: два жутких прислужника Умлимо пытались остановить кого-то маленького и более ловкого. Им это не удалось – человек вырвался из похожих на когтистые лапы цепких рук и выбежал на порог пещеры. В лучах утреннего солнца появилась Умлимо.

От ее поразительной красоты все, даже король, ахнули и вытаращили глаза.

Девушка была в расцвете женственности, материнство еще не оставило следа на ее теле. Соблазнительный, как спелый фрукт, живот переходил в тонкую, словно у юноши, талию. Намазанная жиром гладкая кожа светилась темным янтарем. У девушки были длинные, гибкие, точно шея цапли, руки и ноги, изящные ладони и стопы. Обнаженное тело украшала лишь нитка алых бус, завязанная узлом на уровне впадинки пупка. Изгиб бедер образовывал широкую чашу, на дне которой лежал пушистый треугольник – словно маленький зверек, обладающий отдельным телом и существованием. Голова держалась на длинном стебельке шеи; короткие волосы обнажали аккуратные уши. У девушки были восточные черты лица: огромные раскосые глаза, высокие скулы, прямой точеный нос – но рот страдальчески искривился, глаза, не сводившие взгляда с молодого вождя за спиной короля, затуманились слезами.

Девушка медленно подняла руку и жестом, исполненным бесконечной печали, протянула вперед мягкую розовую ладонь.

– Танасе! – прошептал Базо, всматриваясь в бывшую невесту. Его руки так тряслись, что ассегай стучал по краю щита.

Именно эту женщину он выбрал в жены – и ее так жестоко у него отняли. После ухода Танасе Базо не искал другой жены, хотя король журил его, а остальные шептались, что мужчина без женщины – это ненормально. И все же Базо не мог забыть свою милую умницу невесту.

Он хотел подбежать к ней, забросить на плечо и унести прочь, однако ноги приросли к земле – печаль Танасе отражалась в его собственных глазах.

Хотя девушка стоит совсем рядом, дотянуться до нее так же невозможно, как достать луну. Она – дитя духов, ее охраняют их жуткие слуги, делая недосягаемой для любящих рук и верного сердца.

Ругаясь и всхлипывая, прислужники выскочили из глубины пещеры. Танасе медленно опустила руку. Еще мгновение девушка всем телом тянулась к Базо, потом ее прелестная головка упала, точно пожухлый цветок на длинном стебельке шеи. Прислужники схватили беглянку за руки.

– Танасе! – последний раз позвал Базо.

От звука его голоса плечи девушки вздрогнули, и случилось нечто ужасное: по спине Танасе, от полушарий упругих ягодиц до шеи, пробежала судорога – мускулы подергивались и сокращались по обеим сторонам позвоночника. Девушка выгнулась, словно натянутый лук.

– Дух снизошел на нее! – каркнула старая ведьма. – Пусть дух завладеет ею!

Каждая мышца тела напряглась, отчетливо выступая под гладкой кожей. Позвоночник гнулся немыслимой дугой – затылок почти касался мягкой плоти под коленями. Лицо исказила немыслимая агония ясновидения, глаза закатились, сверкнув белками. Губы раскрылись, обнажая ровные белые зубы – намертво стиснутые. В уголках рта пузырилась пена.

Хотя губы не двигались, из горла Танасе раздался голос – глубокий мужской бас, зычный голос воина, в котором не было и следа испытываемых девушкой жутких страданий:

– Соколы! Белый ястреб сломал каменное гнездо. Соколы улетели! Спасите соколов! Соколы!

Голос внезапно перешел в пронзительный визг, Танасе рухнула на землю, извиваясь, точно раздавленное насекомое.

– Ни один черный – ни матабеле, ни розви, ни каранга – не осмелится осквернить гнездо соколов! – сказал Лобенгула, и сидевшие кружком вожди согласно кивнули. – Белый человек нагло ослушался приказа короля и пошел на риск разгневать духов.

Он замолчал и втянул в ноздри нюхательный табак, используя это как предлог, чтобы оттянуть решение.

– Если я пошлю воинов в Зимбабве и они захватят белого человека, оскверняющего древние руины, осмелюсь ли я воткнуть в его сердце сталь? – Король повернулся к Сомабуле.

Старик поднял седую голову и грустно посмотрел на Лобенгулу.

– Стоит убить одного, и остальные набегут, точно муравьи, – ответил он. – Неразумно устраивать пир для птичек, если вместо них примчится стая львов.

Лобенгула вздохнул и перевел взгляд на Ганданга:

– Говори, сын моего отца.

– О король, Сомабула мудр, его слова весят столько же, сколько каменные глыбы. И все же слово короля весомее, а король сказал: «Осквернители древних руин должны умереть». Так сказал Лобенгула.

Король медленно кивнул.

– Базо! – тихо позвал он.

Молодой индуна мгновенно упал на колено перед королем.

– Возьми одного из колдунов, чтобы он отвел твой отряд к гнезду соколов. Если каменные птицы исчезли, иди за ними. Найди осквернителя. Если это белый, отведи его туда, где вас не увидит никто, даже твои самые верные воины. Убей его и закопай в тайном месте. Не говори об этом никому, кроме своего короля. Ты слышишь слова Лобенгулы?

– Слышу, великий король. Слушаю и повинуюсь!

Из всех быков только Голландец согласился на уговоры Исази и вышел через узкие проходы и поваленные каменные стены на площадь перед храмом. Статуи, включая разбитую, погрузили на крепкую спину Голландца и вывезли наружу, где груз поровну распределили между всеми волами.

Исази так умело управлялся с животными и грузом, что часам к двум пополудни все было готово. Связав волов по одному в ряд, Исази с явным облегчением повел их через лес на юг.

После случайной встречи с отрядом матабеле тревога не отпускала Ральфа, но теперь у него тоже отлегло от сердца. Отправив Исази с быками, он вернулся к северо-западной части руин. Наметанным глазом следопыта Ральф осматривал землю в поисках малейшего признака, что кто-то шел по их следам или где-то поблизости были люди. Не обязательно натолкнуться на воинов: группа сборщиков дикого меда или охотники наверняка сообщат Лобенгуле о посторонних или предупредят пограничные отряды.

Ральф знал, что придется сделать при нечаянной встрече с бродягой или одиноким охотником, и держал ружье наготове. Лес кишел дичью: попадались стада большеухих полосатых куду, черных лошадиных антилоп с белоснежными брюшками и кривыми, как турецкая сабля, рогами; бродили огромные, похожие на коров буйволы и упитанные зебры с настороженными ушами и жесткими черными гривами. Признаков присутствия человека не было.

Немного успокоившись, Ральф повернул обратно, отыскал след, оставленный волами после того, как они вышли из разрушенного города, и снова встревожился: заметить путь каравана было легче легкого.

Ральф догнал Исази с наступлением сумерек, помог ему снять с быков тяжелый груз и убедился, что на спинах животных нет ссадин и потертостей. Волов стреножили и пустили пастись. Ночью Ральф часто просыпался: ему чудились человеческие голоса. Прислушавшись, он различал только тявканье шакалов.

Рано утром путники вышли на широкую травянистую равнину, ограниченную темной полоской леса на горизонте. Здесь паслись огромные стада зебр. Животные поднимали голову, разглядывали проходящий мимо странный караван, выражая свое любопытство и тревогу резкими криками, похожими на собачий лай.

Посреди равнины Ральф повернул волов под прямым углом к оставленному ими следу, и до полудня они шли на восток, пока снова не очутились в лесу. Ральф продолжал вести отряд на восток до самых сумерек, когда пришло время разбить лагерь.

Исази ворчал и жаловался, что они потеряли целый день и на много миль уклонились от прямого маршрута к реке Лимпопо и бушменским колодцам, где ждет Умфаан с фургонами.

– Зачем мы это сделали?

– Чтобы те, кто идет за нами, не скучали.

– Так ведь они все равно найдут нас по следам! – возразил Исази.

– Утром я это исправлю, – заверил его Ральф.

На рассвете он позволил Исази снова повернуть на юг.

– Если я не догоню тебя, не останавливайся. Доберись до фургонов и жди меня далеко за границами земель матабеле, – приказал он и поехал обратно по оставленному вчера следу до места, где вчера они повернули на восток.

Зебры лаяли на него. На таком расстоянии черные и белые полоски на их шкурах сливались, превращая стада в движущуюся серебристую массу на желтой траве равнины.

– Старина Том, ты будешь в восторге. – Ральф похлопал коня по шее и поехал навстречу ближайшему стаду. Зебры позволили лошади и всаднику приблизиться на расстояние нескольких сотен шагов, потом сбились в кучу и дали деру.

– Том, за ними! – крикнул Ральф.

Они ворвались в облако пыли, поднятое ударами множества копыт, и стали быстро нагонять округлые полосатые зады. Ральф сделал зигзаг, заставил беглецов повернуть и по дороге спугнул еще несколько стад – теперь впереди бешено мчались две, а то и три тысячи зебр.

Ральф объехал их сбоку, оттесняя стадо на оставленный быками след. Тысячи широких копыт выбивали из земли фонтанчики пыли. Добравшись до противоположного края равнины, Ральф обогнал передние ряды зебр и с криками, размахивая шляпой, проехал перед ними. Плотная масса животных повернулась, точно живой водоворот, и пыль взлетела до небес.

Том с удовольствием гонялся за зебрами – Ральф заставил их бежать на север и свернуть вдоль леса, оставляя позади истоптанную копытами полосу земли шириной в пятьсот ярдов.

Он гонял зебр туда-сюда, каждый раз настойчиво направляя их по оставленному быками следу, пока Том не выбился из сил: бока и плечи потемнели от пота, дыхание со свистом вырывалось из ноздрей, ноги стали заплетаться.

В тени деревьев на окраине леса Ральф расседлал коня. На равнине взбудораженные погоней зебры продолжали скакать кругами, фыркали и рыли копытами истоптанную землю.

Складным ножом Ральф снял с копыт Тома железные подковы и положил их в седельную сумку. Следы неподкованного коня почти не отличались от следов самца зебры. Не исключено, что Том захромает за время долгого пути к бушменским колодцам, но они могли двигаться не торопясь, зная, что теперь погони не будет. В фургонах есть горн и наковальня: можно будет снова подковать Тома, так что особого вреда путешествие не нанесет.

Ральф вытер коня попоной и дал ему часок отдохнуть. Обратно они ехали, петляя среди рассыпавшихся по равнине зебр, чтобы следы Тома затерялись в их следах. Ральф намеренно повернул на запад, в направлении противоположном тому, каким двинулся Исази, прокладывая ложный след в лес, и только потом сделал круг, направляясь на юг, где должен ждать Исази.

На следующий день Ральф наконец почувствовал себя в безопасности и проспал до рассвета. Он даже поддался искушению и разжег костерок, чтобы сварить крепкий горячий кофе. В путь он отправился, когда солнце сияло высоко над вершинами деревьев. Ральф позволил Тому неспешно ковылять, оберегая неподкованные копыта коня. Сдвинув шляпу на затылок, Ральф снова и снова насвистывал «Янки-дудль», немилосердно фальшивя.

Утро выдалось свежее и прохладное. Успех предприятия привел Ральфа в отличное настроение: он уже прикидывал, кому продаст каменных птичек. Надо будет послать письма в Британский музей и Смитсоновский институт в Нью-Йорке.

Справа вдруг отрывисто закричала красногрудая кукушка. Том прянул ушами, но Ральф продолжал себе насвистывать, расслабленно развалившись в седле.

Старик Дж. Б. Робинсон, один из тех миллионеров в Кимберли, которые сделали состояние еще до открытия нового золотого месторождения в Витватерсранде, наверняка купит хотя бы одну птицу просто потому, что такая же есть у Родса. Он всегда…

Впереди, на заросшей слоновой травой полянке, хрипло крикнула цесарка: «Квали! Квали!» – всего дважды. Странно: обычно они кричат пять-шесть раз подряд, а тут всего два…

Ральф натянул поводья и привстал в стременах, внимательно всматриваясь в узкую полоску высокой, в рост человека, травы. Оттуда вылетела стайка коричневых цесарок и умчалась прочь, шумно взмахивая крыльями.

Ральф улыбнулся, опускаясь в седло. Том рысью въехал в раскачивающиеся заросли жесткой травы – и вдруг оказался в кольце красных щитов. Плюмажи покачивались на головах чернокожих воинов, окруживших коня, солнце блестело на длинных серебристых лезвиях копий.

– Быстрее, Том! – Ральф вонзил пятки в бока лошади, рывком выдернув ружье из чехла.

Том бросился вперед, но один из воинов прыгнул к нему, пытаясь ухватиться за уздечку. Ральф выстрелил. Тяжелая свинцовая пуля попала в челюсть, оторвав половину: на мгновение белые зубы и кости мелькнули на разбитом лице и тут же пропали, залитые фонтаном алой крови.

Упавший воин оставил брешь в кольце нападающих, Том метнулся в нее и почти вырвался наружу, но другой воин налетел сбоку, закряхтев от вложенного в удар усилия. Длинное стальное лезвие вошло между ребер лошади в дюйме от сапога Ральфа. Он замахнулся разряженным ружьем, но воин поднырнул под него. Пока Ральф был занят с одним нападающим, подскочил другой и воткнул копье глубоко в шею коня – Том судорожно вздрогнул всем телом.

Ему все же удалось вырваться из кольца, выдернув ассегай из рук воина, – древко застрявшего в шее копья торчало под жутким углом: лезвие наверняка пронзило легкие. Тем не менее благородный старый конь вынес хозяина с поляны и добрался до леса.

Внезапно из ноздрей Тома фонтаном ударила пенистая струя алой крови, забрызгав сапоги Ральфа. Том умер на полном скаку: уткнувшись носом в землю, он кувыркнулся через голову, выбросив всадника из седла.

Ральф рухнул на землю, чувствуя себя так, словно переломал все ребра и вышиб зубы, но все равно отчаянно пополз к вылетевшему из рук ружью и торопливо перезарядил его. Оглянувшись, он увидел, что матабеле уже в двух шагах: ряд красных щитов надвигался, босые ноги барабанили по земле, боевые трещотки на лодыжках гремели, улюлюканье казалось лаем своры охотничьих собак. Высокий воин поднял щит, чтобы высвободить руку для нанесения удара. Сверкнуло лезвие – и замерло на полпути.

– Хеншо! – послышался хриплый голос.

Базо довел до конца остановленное движение, но в последний момент повернул кисть, и плоская часть тяжелого лезвия ударила чуть выше виска. Ральф качнулся вперед, упал лицом вниз на песчаную почву и замер, словно труп.

– Ты снял подковы с копыт лошади, – одобрительно кивнул Базо. – Хорошая уловка. Если бы ты не заспался сегодня утром, мы бы тебя не догнали.

– Том мертв, – заметил Ральф.

Он стоял, привалившись к стволу дерева. На одной щеке кожа была содрана – проехался по земле, когда упал с коня. Волосы над виском, куда пришелся удар копья Базо, покрывала засохшая черная кровь. Запястья и лодыжки были туго связаны сыромятными шнурами – руки затекли и посинели.

– Да! – сурово кивнул Базо, бросив взгляд на лошадиную тушу, которая лежала шагах в пятидесяти. – Хороший был конь, а теперь он мертв. – Матабеле посмотрел на Ральфа. – Воин, которого мы похороним сегодня, тоже был хорошим человеком – теперь он тоже мертв.

Вокруг них сидели на корточках матабеле: все воины Базо собрались в тесный круг, усевшись на щиты, и жадно ловили каждое слово.

– Твои люди напали на меня без предупреждения, будто я вор или убийца. Я защищался, как сделал бы любой на моем месте.

– А разве ты не вор, Хеншо? – оборвал его Базо.

– На что ты намекаешь? – раздраженно спросил Ральф.

– На птиц, Хеншо. На каменных птиц.

– Понятия не имею, о чем ты! – разозлился Ральф. Оттолкнулся от ствола и дерзко посмотрел в глаза Базо.

– Ты знаешь, о чем я, Хеншо, мы не раз говорили об этих птицах. И тебе прекрасно известно, что по приказу короля за осквернение древнего города полагается смертная казнь – я сам тебе рассказал.

Ральф не сводил с Базо вызывающего взгляда.

– Твой след вел прямо к захоронению королей и прочь оттуда. Птицы исчезли. Где они, Хеншо?

Еще мгновение Ральф с нарочитой дерзостью смотрел на него, затем пожал плечами и с улыбкой привалился к дереву.

– Они улетели, Базо. Улетели далеко, туда, где ты не сможешь их догнать, – как и предсказала Умлимо. Смертные не в силах что-то изменить.

При упоминании имени пророчицы по лицу Базо пробежала тень печали.

– Да, это было частью предсказания, – согласился он. – Теперь пришло время выполнить приказ короля.

Базо встал и обратился к сидевшим вокруг матабеле:

– Все вы слышали слова короля. Необходимое должно быть сделано втайне. Это моя обязанность, никому не позволено при этом присутствовать или упоминать, даже шепотом, под угрозой медленной мучительной смерти. Вы слышали слова короля.

– Мы слышали слова короля, – дружным хором подтвердили воины.

– Возвращайтесь! – приказал Базо. – Ждите меня в Зимбабве и забудьте все, что видели сегодня!

Воины вскочили на ноги и отсалютовали. Убитого товарища положили на щиты, и отряд двинулся прочь: бегущие парами воины змейкой перебежали открытую поляну и скрылись в лесу.

Опираясь на щит, Базо смотрел им вслед, потом тяжело и неохотно повернулся к Ральфу.

– Я служу королю, – тихо сказал он. – Мне приказано тебя убить. То, что я сделаю сегодня, оставит глубокую рану в моем сердце, которая никогда не заживет. Память об этом не даст мне уснуть и отравит пищу в животе. – Базо медленно подошел к Ральфу. – Хеншо, я никогда не забуду о том, что сделаю сейчас. И никогда не расскажу ни отцу, ни любимой жене – этот поступок станет тайной, навеки запертой в моей душе.

– Если такова твоя обязанность, то исполняй ее – и побыстрее! – с вызовом бросил Ральф, стараясь не показать страха и не отводить взгляд.

– Верно! – кивнул Базо, перехватывая древко ассегая. – Замолви за меня слово перед твоим богом, Хеншо! – сказал он и нанес удар.

Ральф вскрикнул от обжигающего прикосновения стали. Хлынувшая из раны кровь оросила землю.

Базо упал на колено, зачерпывая кровь руками, облил ею свои руки и грудь, размазал по древку и лезвию копья, пока блестящая сталь не померкла. Он вскочил на ноги, оторвал с дерева полоску коры, набрал пучок листьев и снова подошел к Ральфу. Стянув края глубокой раны на предплечье друга, Базо закрыл ее листьями и обмотал полоской коры. Кровотечение постепенно прекратилось. Базо разрезал сыромятные ремни на запястьях и лодыжках пленника и отошел в сторону.

– Когда я появлюсь в таком виде, – он показал на залитые кровью руки и копье, – кому придет в голову, что я предал короля? Что поделать: любовь к брату сильнее чувства долга.

Ральф с трудом поднялся, опираясь о ствол дерева. Прижимая к груди раненую руку, он во все глаза смотрел на молодого вождя.

– Иди с миром, Хеншо, – прошептал Базо. – Помолись за меня своему богу, потому что я предал короля и обесчестил себя.

Он резко повернулся и побежал через покрытую желтой травой лужайку. Добравшись до леса, он не замедлил шага, а бросился вперед с каким-то отчаянным безрассудством.

* * *

Через десять дней исхудавший Ральф, пошатываясь, добрался до фургонов, что стояли лагерем у бушменских колодцев. Сапоги у него были разбиты, штанины изодраны в клочья колючими кустами, воспаленная рука привязана к груди полосками коры. Исази кликнул Умфаана и бросился на помощь Ральфу, который едва держался на ногах.

– Исази, – прохрипел Ральф, – где птицы, каменные птицы?

– С ними все в порядке, нкоси.

Ральф злорадно ухмыльнулся – пересохшие губы треснули, налитые кровью глаза сузились в щелки.

– Исази, ты недаром хвастаешь своей мудростью! А теперь я скажу, что ты еще и прекрасен – прекрасен, как летящий сокол! – Ральф пошатнулся и оперся на коротышку-зулуса.

Скрестив ноги, Лобенгула в одиночестве сидел на спальной подстилке в своей огромной хижине. Перед ним стояла выдолбленная тыква с чистой родниковой водой, поверхность которой пристально рассматривал король. Давным-давно, когда Лобенгула жил в пещерах Матопо с белой девушкой Саалой, безумный старый колдун учил его искусству смотреть в тыкву. Очень редко, после многих часов сосредоточенного вглядывания в прозрачную жидкость, Лобенгула видел проблески будущего, лица и события, но даже тогда они были туманными и расплывчатыми. Покинув Матопо, он потерял и этот скромный дар. Иногда отчаяние вынуждало его вновь обратиться к тыкве, хотя никогда, в том числе сегодня ночью, ничего не двигалось под ровной поверхностью чистой воды, а сосредоточиться никак не удавалось. Сегодня у него не выходили из головы слова Умлимо.

Пророчица всегда говорила намеками, ее советы звучали как загадки и часто повторялись. Во время пяти последних визитов в пещеру колдунья говорила о «звездах, сияющих на холмах» и «солнце, сверкающем в полночь». Лобенгула и его старшие вожди изо всех сил пытались понять эти слова, разгадать скрытое в них значение, но так ничего и не поняли.

Лобенгула отодвинул бесполезную тыкву и улегся на меховую подстилку, раздумывая над третьим пророчеством, которое сделал каркающий вороний голос со скалы над пещерой: «Прислушайся к мудрым словам лисицы, а не лиса».

Он обдумывал каждое слово по отдельности, потом все вместе, поворачивая их так и этак.

К рассвету осталось одно-единственное решение: все остальные были за ночь отброшены. Кажется, пророчица в кои-то веки дала однозначный совет – оставалось лишь выяснить, какая женщина подразумевалась под «лисицей».

Лобенгула по очереди вспомнил своих старших жен – их интересы ограничивались заботой о детях и безделушками, которые привозили в Булавайо торговцы.

Родную сестру, Нинги, Лобенгула любил, потому что она связывала его с матерью, которую он едва помнил. Однако в трезвом состоянии Нинги была глупой коровой, вспыльчивой и жестокой. Накачавшись шампанским и коньяком, она сначала глупо хихикала, потом непроизвольно мочилась и впадала в ступор. Вчера Лобенгула больше часа разговаривал с сестрой – смысла в ее словах почти не было, и ничего из сказанного не имело никакого отношения к тому, что от него так настойчиво требовали Лодзи и его эмиссары.

В конце концов Лобенгула вернулся к тому, что с самого начала считал ключом к разгадке пророчества Умлимо.

– Охрана! – вдруг закричал он.

Раздался торопливый топот – один из палачей, согнувшись, заглянул в хижину и распростерся на пороге.

– Пойди к Номусе, попроси ее как можно скорее прийти ко мне, – велел король.

Ввиду того, что мне постоянно не дают покоя различные субъекты, желающие получить дарственные и концессии на землю и право разработки полезных ископаемых на принадлежащих мне территориях, и рассмотрев следующие предложения:

бессрочная выплата цедентом цессионарию ста фунтов стерлингов в месяц;

предоставление цедентом цессионарию одной тысячи карабинов «мартини-генри» и ста тысяч патронов к ним;

предоставление цедентом цессионарию парохода с вооружением для патрулирования судоходных участков реки Замбези.

Я, Лобенгула, король племени матабеле и верховный вождь Машоналенда, властитель всех земель к югу от реки Замбези и к северу от рек Лимпопо и Шаши, настоящим документом предоставляю в полное и исключительное владение все металлы и минералы в моем королевстве и подвластных мне княжествах и владениях, а также полное право производить любые действия, необходимые для их добычи, и получать с этого прибыль.

Джордан Баллантайн записал концессию изящным почерком под диктовку мистера Радда.

Робин Кодрингтон прочитала и разъяснила текст Лобенгуле, помогла поставить печать Великого Слона и засвидетельствовала сделанную рядом с ней отметку короля.

– Черт побери, Джордан, ни один из нас не умеет ездить так быстро, как ты. – Оставшись наедине с юным Баллантайном, Радд не скрывал ликования. – Теперь важнее всего скорость. Если ты отправишься сию минуту, то к ночи будешь в Ками. Мальчик мой, выбери трех лучших лошадей из тех, что у нас остались, и лети как ветер. Отвези концессию мистеру Родсу и скажи, что я еду следом.

* * *

Близнецы слетели по ступенькам и окружили Джордана, едва он вытащил ноги из стремян.

На веранде Кэти держала фонарь в высоко поднятой руке. Рядом, скромно сложив руки на животе, стояла Салина – глаза ее сияли от счастья.

– Добро пожаловать, Джордан! – сказала она. – Мы по вас очень соскучились.

Джордан поднялся по ступенькам.

– Я остановлюсь всего на одну ночь, – объявил он. Счастье Салины несколько померкло, улыбка исчезла с губ. – На рассвете я поеду на юг.

Он был такой красивый, высокий и стройный; несмотря на широкие плечи и крепкие мышцы, двигался легко и гибко, словно танцор. Джордан посмотрел Салине в глаза – его лицо дышало нежностью поэта.

– Всего одна ночь… – пробормотала она. – Тогда не будем терять время понапрасну.

Они поужинали ветчиной и запеченным ямсом, потом уселись на веранде. Салина пела, а Джордан курил сигару и с явным удовольствием отстукивал ритм на колене и подпевал вместе с остальными.

Когда Салина закончила петь, Вики вскочила с места.

– Моя очередь! – заявила она. – Мы с Лиззи сочинили стихотворение.

– Не сегодня! – заметила Кэти.

– Почему? – надулась Вики.

– Кэти! – дружно заныли близнецы. – Завтра Джордан уедет!

– Именно поэтому! – Кэти встала. – Ну-ка, пойдемте, вы, обе!

Они улещивали сестру, тянули время, но Кэти прищурилась и зашипела на них с такой злостью, что близнецы мгновенно вскочили, торопливо чмокнули Джордана в щеку и вылетели с веранды. Кэти последовала за ними.

Джордан добродушно усмехнулся и стряхнул пепел с сигары.

– Кэти права. Мне завтра двенадцать часов трястись в седле – пора бы спать ложиться.

Салина отошла в конец веранды, подальше от спален, и прислонилась к перилам, разглядывая долину под усыпанным звездами небом.

Помедлив, Джордан подошел к девушке и тихо спросил:

– Я вас чем-то обидел?

– Нет, – выпалила она. – Просто стало немножко грустно. Мы так рады, когда вы навещаете нас.

Джордан не ответил.

– Что вы теперь будете делать, Джордан? – нарушила молчание Салина.

– Не знаю. Сначала нужно добраться до Кимберли. Если мистер Родс уже в Гроте-Схюр, то поеду туда, а если он все еще в Лондоне, тогда позовет меня к себе.

– И сколько времени это займет?

– Поездка из Кимберли до Лондона и обратно? Четыре месяца, если не придется ждать корабль.

– Джордан, расскажите про Лондон. Я о нем читала, мне всегда хотелось туда попасть.

Он говорил негромко, но живо и связно. Салина смеялась и ахала, слушая описание города и забавные истории. Минуты шли, превращаясь в часы. Джордан вдруг оборвал рассказ.

– Что-то я заболтался! Скоро полночь.

Салина хваталась за любой предлог, лишь бы задержать кузена еще немножко.

– Вы обещали рассказать про дом мистера Родса в Гроте-Схюр.

– Салина, давайте лучше в другой раз.

– А он будет, этот другой раз? – спросила она.

– Конечно, будет! – не задумываясь, ответил Джордан.

– Вы уедете в Англию, в Кейптаун… Могут пройти годы, прежде чем вы вернетесь в Ками.

– Даже за многие годы наша дружба не померкнет.

Девушка посмотрела на него так, будто он ее ударил.

– И это все, Джордан? Мы просто друзья – и больше ничего?

Он взял ее за руки.

– Самые близкие и верные друзья, – подтвердил он.

В тусклом свете девушка выглядела мертвенно-бледной. Как утопающий хватается за соломинку, так она вцепилась в руки Джордана, собираясь с духом, чтобы заговорить.

– Джордан, возьмите меня с собой!

Сорвавшиеся с губ слова прозвучали так сдавленно, что она не была уверена, понял ли он.

– Салина, о чем вы?

– Я не вынесу разлуки – возьмите меня. Пожалуйста, возьмите меня с собой!

– Но… – Потрясенный Джордан растерялся. – Что же вы будете делать?

– Все, что скажешь! Я буду твоей рабыней, твоей любящей рабыней, Джордан, – навсегда!

Он попытался мягко высвободить руки из ее железной хватки.

– Джордан, ты не можешь просто уехать и оставить меня здесь! Когда ты появился в Ками, в моей жизни словно солнце взошло. Если ты уедешь, оно зайдет навсегда! Я люблю тебя, Джордан. Господи Боже, прости меня, но я люблю тебя больше жизни!

– Салина, перестаньте! Пожалуйста, не надо! – умолял он, но девушка все цеплялась за его руки.

– Я не могу позволить вам уехать, не сказав, что люблю вас. Джордан, я всегда буду любить вас!

– Салина! – огорченно сказал он. – Я люблю другого человека!

– Неправда! – прошептала она. – Пожалуйста, скажите, что это неправда!

– Простите, Салина, мне очень жаль.

– Никто другой не сможет любить вас так, как я, никто не принесет большей жертвы!

– Салина, пожалуйста, перестаньте! Я не хочу, чтобы вы так унижались.

– Унижалась? – переспросила она. – Джордан, вы не понимаете. Унижение – это мелочь!

– Салина, прошу вас!

– Джордан, позвольте мне доказать – доказать вам, с какой радостью я пойду на любую жертву!

Она прикрыла ладонью его губы, не давая говорить.

– Нам даже не обязательно ждать свадьбы. Я отдамся вам сегодня ночью!

Он покачал головой, и девушка крепче прижала ладонь к его губам, заглушая возражения.

– «Не сетуй, точно праздная девица, что жизнь расшита блестками греха», – прошептала она дрожащим голосом. – Дайте мне шанс, милый мой Джордан, пожалуйста, дайте мне шанс доказать, что я могу любить и ценить вас больше, чем любая другая женщина. Вы увидите, что ее любовь померкнет рядом с пламенем моей.

Джордан сжал ее запястье, отводя ладонь девушки в сторону.

– Салина, – сказал он, с невыразимой жалостью склонившись над ней, – это вовсе не женщина.

Девушка уставилась на него. Оба ошеломленно приросли к месту. Смысл его слов медленно расползался в душе Салины, точно покрывая ее инеем.

– Не женщина? – наконец спросила она. – Значит, у меня нет никакой надежды? Совсем никакой?

Он не ответил. Девушка встряхнулась, будто просыпаясь, переходя ото сна к жестокой реальности.

– Джордан, поцелуйте меня на прощание – в последний раз.

– Ну почему же в последний…

Она так яростно впилась в него поцелуем, что оставила на языке Джордана привкус крови.

– Прощайте, – сказала она.

Салина пошла прочь шаткой походкой больного, долго пролежавшего в постели. У двери в свою спальню она пошатнулась, выставила руку, чтобы не упасть, и посмотрела на Джордана. Ее губы двигались беззвучно.

– Прощай, Джордан. Прощай, любовь моя.

* * *

Ральф Баллантайн привез ружья – тысячу новеньких, в заводской смазке, карабинов, уложенных по пять штук в каждом ящике, двадцать ящиков на фургон. Еще десять фургонов были нагружены патронами – все это оплатил алмазный прииск «Де Бирс». Три фургона со спиртным Ральф привез на продажу, а в последнем доставил мебель и утварь для дома, который Зуга строил для себя в Булавайо.

Переходя реку Шаши, Ральф имел в кармане гарантированную прибыль в тысячу фунтов стерлингов, надежно спрятанных в сейф банка в Кимберли, но на душе у него было неспокойно.

Он не знал наверняка, сообщил ли Базо Лобенгуле, кто похитил каменных соколов. Возможно, один из воинов Базо в тот раз узнал Ральфа и вопреки приказу короля проболтался жене, которая проговорилась матери, которая растрезвонила мужу. «В Матабелеленде и шагу нельзя ступить, чтобы об этом не узнали абсолютно все», – однажды предупредил Ральфа Клинтон. Впрочем, ради прибыли от этой поездки и возможности снова побывать в Ками стоило рискнуть.

В первый день пути после пересечения Шаши риск оправдался: Базо собственной персоной во главе отряда красных щитов встретил караван и с невозмутимым видом приветствовал Ральфа.

– Кто осмелился идти этой дорогой? Кто посмел навлечь на себя гнев Лобенгулы?

Осмотрев нагруженные фургоны, Базо сел у костра вместе с Ральфом.

– Я слышал, что какой-то белый умер в лесу между великим Зимбабве и рекой Лимпопо. Как его звали? – тихонько спросил Ральф.

– Никто не знает об этом, кроме Лобенгулы и одного из вождей, – ответил Базо, не сводя глаз с пламени костра. – Даже королю неизвестно, кто был этот безымянный незнакомец, откуда пришел и где похоронен. – Базо нюхнул табаку и продолжил: – И мы с тобой никогда больше не будем говорить на эту тему.

Базо поднял взгляд, и в темной глубине его глаз Ральф заметил тень, которой там не было прежде. Молодой индуна смотрел взглядом конченого человека – человека, потерявшего веру в брата.

Утром Базо ушел, а Ральф продолжил путь на север. Все опасения развеялись, он словно парил в воздухе, как серебристо-лиловые грозовые тучи, громоздившиеся на горизонте.

На переправе через реку Ками его ждал Зуга.

– Быстро ты обернулся!

– Быстрее еще никому не удавалось! – согласился Ральф, подкручивая темные усики. – И вряд ли удастся, пока мистер Родс не построит здесь железную дорогу.

– Мистер Родс прислал деньги?

– Звонкими золотыми соверенами! – подтвердил Ральф. – Я везу их в седельных сумках.

– Остается лишь уговорить Лобенгулу их принять.

– Ну, папа, ты представитель мистера Родса, вот ты и уговаривай. Я свое дело сделал.

Три недели спустя крытые брезентом фургоны все еще стояли у ограды крааля Лобенгулы неразгруженные. Каждый день, с раннего утра до сумерек, Зуга ждал возле хижины короля.

– Король болен, – говорили ему.

– Король у своих жен.

– Возможно, король выйдет завтра.

– Кто знает, когда королю надоест общество его жен?

Наконец даже Зуга, который прекрасно понимал обычаи Африки, разозлился.

– Скажи королю, что Бакела поехал к Лодзи, чтобы сообщить, что король презрительно отвергает его дары, – велел он Гандангу, который в очередной раз вышел с извинениями, и приказал Яну Черуту седлать лошадей.

– Король не давал тебе разрешения уехать! – ошеломленно возразил встревоженный Ганданг.

– Тогда передай Лобенгуле, что его отряды могут убить посланца в пути, но весточка все равно дойдет до Лодзи, который сейчас сидит в великом краале королевы за морем, наслаждаясь ее благоволением.

Королевские гонцы догнали нарочито медлившего Зугу еще до того, как он добрался до Ками.

– Король просит Бакелу вернуться и примет его без промедления.

– Скажи Лобенгуле, что сегодня Бакела заночует в Ками – а может быть, и завтра тоже. Кто знает, когда он сочтет необходимым поговорить с королем.

В Ками кто-то наверняка следил в подзорную трубу за дорогой и увидел поднятую лошадьми Зуги пыль: хотя до холмов оставалось не меньше мили, навстречу галопом летел всадник – худощавая фигурка, длинные черные косы, разметавшиеся по ветру.

Зуга спрыгнул на землю и поднял Луизу из седла.

– Луиза! – прошептал он, целуя ее улыбающиеся губы. – Ты не представляешь, как медленно тянутся дни, когда тебя нет рядом.

– Ты сам заставляешь нас обоих нести этот крест! – ответила она. – Я уже совсем здорова – спасибо Робин! – а ты по-прежнему вынуждаешь меня бездельничать в Ками. Зуга, неужели мне нельзя жить с тобой в Булавайо?

– Можно, моя дорогая, – как только на нашем доме появится крыша, а на твоем пальце – кольцо.

– Какой ты благопристойный! – Она скорчила рожицу. – Кто бы мог подумать!

– Уж какой есть! – ответил Зуга, снова поцеловал Луизу и посадил на гнедую арабскую кобылку – свой подарок в знак помолвки.

Зуга и Луиза ехали рядом, соприкасаясь коленями и переплетя пальцы, а Ян Черут незаметно тащился следом, за пределами слышимости.

– Осталось подождать всего несколько дней, – заверил Зуга. – Я подстегнул Лобенгулу. Скоро уладим дело с ружьями, и тогда ты можешь выбирать, где именно сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете, – может быть, в соборе Кейптауна?

– Милый Зуга, твои родственники в Ками меня обожают: девочки стали мне чуть ли не сестрами, а Робин не отходила от моей постели, когда я лежала пластом, обожженная и высушенная солнцем.

– Ками? Почему бы нет? – не стал спорить Зуга. – Клинтон наверняка согласится провести церемонию.

– Он уже согласился, но это еще не все! Свадьба запланирована, и она будет двойной!

– Двойной? А кто же вторая пара?

– В жизни не догадаешься!

В побеленной церквушке миссии Ками отец с сыном стояли у алтаря – их можно было принять за братьев.

Зуга надел парадную форму – алый мундир, сшитый двадцать лет назад, все еще сидел на нем безукоризненно. Золотые галуны, подновленные, чтобы произвести впечатление на Лобенгулу и его вождей, ярко сверкали даже в прохладном сумраке церкви.

Ральф облачился в дорогой костюм с высоким воротничком, повязал серый шелковый галстук; от июньской жары его лоб покрылся бисеринками пота. Густые темные волосы были напомажены до блеска, великолепные усы, подкрученные с воском, жестко топорщились в стороны.

Отец и сын напряженно застыли в ожидании, не сводя глаз со свечей на алтаре, – Клинтон приберегал их для торжественного случая и только что зажег.

Кто-то из близнецов нетерпеливо заерзал, Салина надавила на педаль маленького органа и заиграла свадебный марш. Ральф улыбнулся с напускной бравадой и шепнул отцу:

– Ну все, папа! Примкнуть штыки и приготовиться к кавалерийской атаке!

Они дружно повернулись, как на параде, лицом к дверям церкви, в которых появились невесты.

Платье для Кэти Ральф заказал по каталогу и привез из Кимберли. Для Луизы Робин достала из сундука свое свадебное платье, которое пришлось немного убрать в талии и отпустить подол. В руках Луиза держала букет желтых роз из цветников Клинтона – в тон пожелтевшим от времени изысканным кружевам наряда.

После церемонии все пошли в дом. Невесты осторожно выступали на непривычно высоких каблуках, спотыкались о шлейфы платьев и, чтобы не упасть, цеплялись за руки мужей. Близнецы забросали новобрачных пригоршнями риса и ринулись на веранду, где стоял свадебный стол, заваленный едой и заставленный бутылками лучшего шампанского из фургона Ральфа.

Добравшись до стола, Ральф расстегнул тугой воротничок, одной рукой обхватил Кэти, другой поднял бокал шампанского и произнес речь.

– Моя жена… – начал он, и все весело захохотали и захлопали. Кэти прижималась к мужу, глядя на него с явным обожанием.

Когда речи закончились, Клинтон посмотрел на старшую дочь. Его лысина сияла от жары, возбуждения и выпитого шампанского.

– Салина, милочка, не споешь ли ты для нас? – спросил он. – Что-нибудь веселое?

Салина с улыбкой кивнула и запела нежным голосом:

Куда бы ты ни пошел, любимый,

Я пойду за тобой —

На вершину высоких гор, любимый,

В пропасть бездны морской.

Луиза с улыбкой повернулась к Зуге: темно-синие глаза лукаво прищурены, губы влажно поблескивают. Под столом Клинтон взял Робин за руку, не сводя глаз с лица дочери.

Даже Ральф протрезвел и внимательно слушал. Кэти положила голову ему на плечо.

Я пройду сквозь полярную ночь, любимый,

Одолею тропический зной.

Пока бьется сердце в груди, любимый,

Я повсюду с тобой!

Салина очень прямо сидела на деревянной скамье, сложив руки на коленях. Она пела с милой улыбкой, хотя одинокая слезинка мучительно медленно стекала по бархатистой щеке, пока не добралась до уголка губ.

Девушка допела песню, и воцарилось молчание. Ральф стукнул по столу ладонью.

– Браво, Салина! Замечательно!

Все захлопали, Салина улыбнулась в ответ, и слезинка упала ей на грудь, оставив темное пятнышко на атласном корсаже.

– Извините, – сказала Салина. – Извините, я на минутку.

Она встала и, все еще улыбаясь, вышла с веранды на улицу. Кэти обеспокоенно вскочила, но Робин поймала дочь за руку.

– Не надо, – сказала она. – Пусть девочка немного побудет одна. Ты ее только сильнее расстроишь.

Кэти опустилась на стул рядом с Ральфом.

– Луиза, как не стыдно! – с напускным весельем крикнул Клинтон с другого конца стола. – Что ж ты так быстро позабыла о муже? У него бокал пустой!

Прошел час, а Салина не возвращалась. Ральф говорил все громче и увереннее:

– Теперь, когда мистер Родс получил концессию, можно собирать отряд. Мы с Кэти завтра поедем обратно с пустыми фургонами. Видит Бог, нам нужна каждая пара колес – я уж и не надеялся, что Лобенгула заберет у меня эти ружья!

На этот раз Кэти не вслушивалась в слова мужа затаив дыхание, а то и дело поглядывала на ступеньки веранды, потом прошептала что-то матери. Робин нахмурилась и покачала головой.

– Ты говоришь так, словно для тебя важна лишь твоя личная выгода! – упрекнула Робин свежеиспеченного зятя.

– Ничего подобного, тетушка! – засмеялся Ральф и подмигнул отцу, сидевшему на другом конце стола. – Все во благо империи и во славу Господа!

Кэти дождалась, пока они снова затеяли дружелюбный спор, и потихоньку ускользнула. Робин заметила дочь только тогда, когда та уже стояла на ступеньках. Помедлив, она не стала окликать Кэти: раздраженно махнула рукой и повернулась к Зуге:

– Вы с Луизой надолго задержитесь в Булавайо?

– Пока отряд не подойдет к горе Хэмпден. Мистер Родс не хочет недоразумений между отрядом и молодцами Лобенгулы.

– Луиза, пока вы живете в королевском краале, мы будем посылать вам свежие овощи и цветы, – предложил Клинтон.

– Вы и так уже столько для нас сделали! – поблагодарила Луиза и осеклась, тревожно глядя перед собой.

Все торопливо повернулись, следуя за ее взглядом.

Кэти взбежала по ступенькам и привалилась к одной из побеленных колонн. Лицо девушки нездорово пожелтело, как у больного малярией, и покрылось капельками пота. В глазах стояло страдание, губы искривила гримаса ужаса.

– В церкви! – выдохнула Кэти. – Она в церкви!

Ее согнуло пополам в приступе рвоты, раздался треск рвущейся материи – густой желтый поток пропитал девственно белый подол свадебного платья.

Первой к дверям церкви подбежала Робин. Бросив один-единственный взгляд внутрь, она резко отвернулась, уткнувшись Клинтону в грудь.

– Уведи ее, – не терпящим возражений тоном приказал Зуга. – Помоги мне! – велел он Ральфу.

Венок из розовых роз, упавший с головы Салины, лежал на полу нефа. Девушка перекинула недоуздок через стропило и, должно быть, залезла на стол, который Робин использовала для операций.

Руки Салины висели вдоль тела; носки туфелек были косолапо повернуты внутрь, мило и невинно, как у маленькой девочки, стоящей на цыпочках, – вот только до покрытого каменными плитами пола оставалось добрых два фута.

Зуга не удержался и посмотрел на лицо девушки: голова торчала вбок под немыслимым углом – веревка тянулась вверх от уха. Лицо распухло и пошло фиолетовыми пятнами.

В дверь потянул спасительный сквознячок, медленно повернув тело лицом к алтарю – теперь Зуга видел лишь роскошные золотистые волосы длиной до пояса. Сзади девушка все еще выглядела красавицей.

Кэти Баллантайн провела счастливейшие в жизни месяцы в лагере Британской южно-африканской компании на реке Маклутси.

Она была единственной женщиной среди семисот мужчин, и все они ее обожали: называли «миссис» и приглашали на каждую вечеринку, которая устраивалась, чтобы развеять скуку длительного ожидания.

Любой другой новобрачной ее возраста суровые условия жизни в лагере казались бы невыносимыми, но Кэти жила так всегда. Построенную Ральфом глиняную хижину с травяной крышей она превратила в уютное гнездышко: повесила ситцевые занавески на окна без стекол, прикрыла земляной пол плетеными циновками, высадила у входа петунии – кавалеристы отряда оспаривали друг у друга честь их поливать. Готовила Кэти на костерке под навесом кухни – уставшие от солонины и кукурузной каши офицеры старались заполучить приглашение на ужин.

Кэти расцвела от такого количества внимания и развлечений – если раньше она была просто хорошенькой девушкой, то теперь стала настоящей красавицей, что еще больше привлекало к ней мужчин. И конечно же, рядом был Ральф. Ночами она порой лежала без сна, прислушиваясь к дыханию мужа, и удивлялась, как жила без него раньше.

Ральф уже получил чин майора.

– Мы все здесь полковники и майоры, девочка моя, – подмигнул он ей и хихикнул. – Я даже подумываю, не произвести ли старину Исази в капитаны!

Ему так шел расшитый позументами мундир с портупеей и широкополая шляпа, что Кэти хотелось почаще видеть мужа в форме.

С каждым днем Ральф словно становился выше, сильнее и энергичнее. Когда он уезжал, чтобы поторопить фургоны, установить гелиографы на станциях связи или встретиться с другими директорами Британской южно-африканской компании, Кэти все равно не чувствовала себя в одиночестве: каким-то непостижимым образом Ральф всегда оставался рядом, и ожидание встречи доставляло тайную радость.

Возвращался он внезапно, на полном скаку влетал в лагерь, подхватывал Кэти на руки, подбрасывая ее в воздух, точно ребенка, и целовал в губы.

– Ральф, ну не на улице же! – краснела задыхающаяся Кэти. – Люди смотрят!

– Ага, и зеленеют от зависти! – соглашался он, унося жену в дом.

В присутствии Ральфа жизнь кипела ключом. Он умудрялся поспеть повсюду: проходил по лагерю широким уверенным шагом, заразительно хохотал, подбадривал подчиненных, беседовал с ними, а иногда впадал в приступы внезапной убийственной ярости.

Хотя ярость Ральфа ни разу не обращалась на жену, Кэти невольно приходила в ужас. С опасливым любопытством она смотрела, как лицо мужа темнеет от гнева, голос превращается в рев раненого буйвола. Потом в воздухе мелькали его кулаки и сапоги – и кто-то катался в пыли, рухнув на землю.

От этого зрелища ее охватывали слабость, дрожь и странное возбуждение. Она торопливо убегала в хижину, задергивала шторы и ждала. Когда Ральф возвращался, его лицо все еще искажала дикая ярость – та самая, от которой Кэти бросало в дрожь, и приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не броситься к мужу, а дождаться, пока он сам подойдет.

– Ей-богу, Кэти, девочка моя, – сказал он как-то молодой жене, нависая над ней – на его обнаженной груди еще поблескивали капельки пота, дышал он так тяжело, словно только что участвовал в забеге, – хоть ты и похожа на ангелочка, но кое в чем до тебя самому дьяволу далеко!

Кэти молила Бога дать ей сил обуздать сладострастные порывы плоти, но молитвы выходили небрежные, не особо искренние, и уютное чувство удовлетворения не исчезало.

С Ральфом никогда не было скучно – ни днем, ни ночью, ни наедине, ни в компании. Кэти отмечала, как почтительно относились к нему окружающие, включая людей богатых, знаменитых и старше возрастом, вроде полковника Пеннифатера и доктора Линдера Старра Джеймсона, возглавлявших отряд. Впрочем, так и должно быть – ведь Ральф входит в совет директоров Британской южно-африканской компании мистера Родса, организованной на основе королевской хартии. Садясь за стол в зале заседаний компании «Де Бирс», он оказывался рядом с лордами, генералами и самим мистером Родсом. Правда, Ральф с ухмылкой сказал ей как-то:

– Кэти, они все великие люди, но и у них в жару ноги воняют – не меньше, чем у меня.

– Как тебе не стыдно, Ральф Баллантайн! – отругала она мужа, однако раздулась от гордости, случайно услышав в разговоре двух кавалеристов: «Ральф Баллантайн – парень что надо, тут ничего не скажешь».

Ночью, после бурных и бесстыдных любовных утех, они разговаривали в темноте, иногда до утра. Кэти знала, что свои мечты и планы Ральф непременно воплотит в жизнь, и от этого они казались еще более увлекательными.

Ее радость усиливалась приподнятым настроением семисот мужчин, напряженно ожидавших приказа к выступлению, – с каждым днем бездействие становилось все невыносимее. Грузовые фургоны Ральфа привезли две семифутовые пушки, и артиллеристы стреляли шрапнелью в пустынном вельде позади лагеря; зрители подбадривали их восторженными криками, глядя на раскрывающиеся в сухом воздухе пушистые клубы дыма от смертоносных выстрелов.

Из ящиков вытащили четыре пулемета «максим», отчистили их от заводской смазки. А в один незабываемый день в лагерь с пыхтением пришел чудовищный паровоз, тащивший за собой электрический генератор и морской прожектор, – еще одна предосторожность против ночных атак банды матабеле.

Ночью, лежа в объятиях Ральфа, Кэти задала вопрос, который интересовал всех:

– Что теперь будет делать Лобенгула?

– А что он может сделать? – Ральф погладил ее по голове, точно любимого щенка. – Он подписал концессию, взял золото и ружья и пообещал моему отцу пропустить отряд в Машоналенд.

– Говорят, на том берегу Шаши ждут восемнадцать тысяч воинов Лобенгулы.

– Да пусть приходят! У нас немало желающих проучить молодцов короля Бена.

– Разве можно так говорить! – по привычке упрекнула она.

– Ей-богу, это чистая правда!

Кэти больше не ругала его за подобные поминания имени Божьего всуе: времена и нравы миссии в Ками постепенно таяли в памяти.

В начале июля тысяча восемьсот девяностого года зеркало гелиографа мигнуло через пыльные, прожаренные солнцем просторы – пришел долгожданный приказ выступать. Британский министр иностранных дел наконец одобрил занятие Машоналенда представителями Британской южно-африканской компании.

Длинная, тяжело нагруженная колонна развернулась, как змея. Во главе ехал полковник Пеннифатер, одетый в форму компании; по правую руку от него – проводник Фредерик Селус, который должен был выбрать путь, лежащий как можно дальше от поселений матабеле, чтобы отряд пересек малярийные низменности до сезона дождей и вышел на плоскогорье с его чистым, здоровым воздухом.

Над головами развернулся британский флаг, горн пропел сигнал к выступлению.

– Все герои как на подбор, – с усмешкой сказал Ральф Кэти. – Ну а таким, как я, придется позаботиться о наших героях!

Закатанные рукава обнажали мускулистые бицепсы, неприлично заляпанная шляпа была сдвинута набок.

– Когда я вернусь, мы разбогатеем на восемьдесят тысяч фунтов! – пообещал Ральф, стиснув жену в объятиях и приподнимая над землей.

– Ральф, мне так хочется поехать с тобой!

– Ты ведь знаешь, мистер Родс запретил женщинам и детям пересекать границу. В гостинице Лил в Кимберли тебе будет гораздо удобнее и безопаснее, Джордан за тобой присмотрит.

– Береги себя, дорогой! – попросила она, задыхаясь в крепких объятиях.

– Кэти, крошка, в этом нет необходимости: дьявол всегда заботится о своих любимцах!

– Эти люди пришли сюда не затем, чтобы рыть землю. – Ганданг вышел вперед из кружка вождей. – Они одеты как солдаты; они принесли оружие, которое разбивает гранитные скалы дымом.

– Что пообещал король белым? – спросил Бабиаан. – Что Лодзи может прийти с миром, чтобы поискать золото. Почему же Лодзи послал против нас армию?

Базо заговорил от имени молодых вождей:

– О великий король, наши копья сверкают, а глаза налились кровью. У нас пятнадцать тысяч воинов – враги короля не смогут устоять!

Лобенгула посмотрел на горящее нетерпением лицо Базо.

– Иногда самый опасный враг – это торопливое сердце, – тихо ответил он.

– А иногда, Великий Слон Кумало, это медлительная рука с копьем.

От настойчивости юнца в глазах короля промелькнула тень раздражения. Потом он вздохнул.

– Кто знает, где затаился враг?

– Враг перед тобой, великий король! Он перешел реку Шаши и явился, чтобы забрать у тебя твои земли! – заявил Сомабула.

Снова поднялся Ганданг.

– Лобенгула, сын Мзиликази, позволь копьям ударить, позволь молодым воинам броситься в атаку, иначе ты пожалеешь – я уверен в этом так же, как и в том, что утром взойдет солнце.

– Я не могу этого сделать, – тихо ответил Лобенгула. – Пока еще рано. Не следует использовать ассегай там, где достаточно моего слова. – Он поднялся, и его голос стал тверже. – Иди, Ганданг, брат мой, возьми с собой твоего горячего сына. Иди к предводителю этих солдат и спроси, почему он пришел в мои земли готовый для битвы, а потом принеси мне его ответ.

Фредерик Селус ехал первым, за ним – кавалерист с топором. Селус указывал, какие деревья срубить, кавалерист отмечал их зарубкой. За ними попарно ехали пятьдесят всадников: один спешивался, передавал поводья товарищу и, поплевав на мозолистые ладони, принимался валить помеченное дерево.

Топор стучал – белые, как кость, щепки разлетались в стороны. Второй всадник сидел в седле с ружьем в руках, выглядывая в окружающем лесу головной убор из перьев или длинный щит с кисточками. Когда подрубленный ствол с треском падал, лесоруб садился в седло и оба всадника ехали к следующему дереву, где менялись местами: первый принимался наблюдать за окрестностями, а второй махал топором. За лесорубами следовали бычьи упряжки: поваленные стволы связывали цепями и оттаскивали с дороги, по которой со скрипом ехал неповоротливый караван.

Работа продвигалась медленно. На третий день Ральф подъехал к Селусу, возглавлявшему колонну, чтобы обсудить возможность с помощью парового двигателя выкорчевывать из песчаной почвы небольшие деревья – прямо с корнями. Оставив лошадей с солдатом, Ральф и Селус прошли вперед, чтобы получше оглядеться.

– Стойте на месте, мистер Селус, – вдруг тихо сказал Ральф. – Не беритесь за пистолет и, ради Бога, не нервничайте.

В лесу повсюду двигались темные тени – внезапно впереди выросла стена тех самых длинных щитов, которых все так боялись.

– Разве король убил кого-то из белых? – раздался зычный голос. – Если нет, то почему отряд воинов пересек границу?

– Лобенгула никого не убивал! – откликнулся Ральф.

– Тогда, может быть, белые позабыли здесь что-то ценное и теперь вернулись, чтобы поискать?

– Я знаю этого человека, – прошептал Ральф Селусу. – Это один из старших вождей короля. Позади него, с красным щитом в руках, стоит его сын. Под командой этих двоих восемь тысяч человек. Нам лучше вести себя поосторожнее, мистер Селус: нас окружает целая армия.

– Король разрешил нам пройти! – обратился Ральф к ожидающим ответа воинам.

– Король говорит, что не звал в свои земли армию!

– Мы не армия! – возразил Ральф.

Ганданг откинул голову и горько рассмеялся.

– Послушай меня, Хеншо! Ни один белый не сделает дальше ни единого шага, пока не получит разрешения короля. Передай это твоим хозяевам.

Ральф пошептался с Селусом, потом повернулся к Гандангу.

– Мы подождем, – согласился он. – Подождем разрешения короля.

– А мы присмотрим за вами, пока вы ждете, – зловеще пообещал Ганданг. По его сигналу воины растворились в лесу, словно их никогда здесь и не было.

– Всем сторожевым отрядам вернуться в лагерь! – приказал полковник Пеннифатер. – Выставить фургоны кругом. Баллантайн, будьте добры, передайте гелиографом сообщение в Тули и срочно пошлите кого-нибудь в Булавайо, чтобы выяснить истинные намерения Лобенгулы.

Ральф собрался уйти, но полковник добавил:

– Кстати, Баллантайн, запустите, пожалуйста, генератор и подготовьте прожектор для освещения лагеря сегодня вечером. Не хватало еще, чтобы на нас напали под покровом темноты!

Ганданг и Базо стояли на вершине крутого каменистого холма – одного из тех, что усеивали пышущую жаром равнину между реками.

Рядом никого не было, хотя внизу виднелся лагерь объединенных отрядов отца и сына. Костров не жгли, чтобы белые не обнаружили присутствие матабеле: сегодня горячего ужина не будет и спать придется в темноте. Выстроившись в длинные шеренги, воины терпеливо сидели на корточках – словно бесчисленный пчелиный рой в тени дерева.

Базо знал, что ему достаточно поднять правую руку над щитом, чтобы воины вскочили на ноги и бросились в атаку, молчаливые и беспощадные, будто леопарды на охоте. От этой мысли его охватила кровожадная радость. Он неохотно отвернулся и тихонько встал рядом с отцом, почти касаясь его щита своим.

С реки дул легкий послеполуденный ветерок, шевеля перья на боевых уборах. Отец и сын не сводили глаз с лагеря белых.

Быков загнали в круг, образованный фургонами, между которыми виднелись орудия и пулеметы, – их позиции были укреплены ящиками из-под продовольствия и боеприпасов, снятыми с повозок. Поблизости от орудий сидели орудийные расчеты. Тем не менее лагерь вовсе не был похож на бивуак действующей армии.

– В предрассветной темноте мы могли бы снять их прежде, чем они возьмутся за оружие, – пробормотал Базо. – Да они и пикнуть не успеют.

– Подождем решения короля, – ответил Ганданг и вдруг удивленно вскрикнул.

– В чем дело, отец?

Ганданг поднял ассегай, показывая на юг, на бледно-голубой горизонт, далеко за рекой Шаши, где едва виднелись фантастические силуэты холмов, похожие на башенки сказочных замков. На этих далеких холмах что-то поблескивало и сверкало – крошечная искорка ослепительно яркого белого света, точно летящий светлячок или утренняя звезда.

– Звезды! – прошептал Ганданг с суеверным изумлением. – Звезды сияют на холмах!

Небольшая группа офицеров собралась возле установленного на треноге инструмента, разглядывая в подзорные трубы далекую искорку света.

Оператор гелиографа переводил сообщение вслух, одновременно записывая его в блокнот:

– Юпитер советует оставаться на месте, пока не прояснятся намерения Лобенгулы.

«Юпитер» был кодовым именем мистера Родса.

– Отлично! – Пеннифатер резким движением сложил свою подзорную трубу. – Передайте, что мы приняли сообщение.

Оператор склонился над призмой, слегка подправил фокусировку, повернув одно зеркало к солнцу, а другое – так, чтобы оно отражало пойманный луч прямиком в сторону дальних холмов. Потом схватил рукоятку и защелкал диафрагмой, пропуская солнечный лучик: точки и тире азбуки Морзе полетели через пятьдесят миль безлюдной местности.

Пеннифатер подошел к огромному паровозу на высоких стальных колесах. На площадке машиниста стоял Ральф.

– Баллантайн, вы готовы включить освещение?

Ральф вынул изо рта длинную черную сигару и шутливо отдал честь.

– Давление в котле шестьдесят фунтов. Еще через полчасика у него пар из ушей пойдет.

– Прекрасно! – с умным видом кивнул Пеннифатер: в этих дьявольских железках он ничего не смыслил и относился к ним без восторга. – Главное, чтобы к наступлению темноты у нас был свет!

Ганданг уселся на щит, накинув на плечи накидку из шкур обезьян. Даже внизу, на равнине, зимними вечерами холодало. Костров не жгли, на западе таял последний отблеск заката, и вождь едва различал лица сидевших напротив командиров.

– Мы видели это своими глазами – впервые в жизни.

Командиры одобрительно забормотали.

– С неба упала звезда, она лежала на холмах.

– Утром я пошлю к Лобенгуле двух самых быстрых гонцов – он должен знать об этом жутком колдовстве. – Ганданг поднялся, меховая накидка сползла с плеч. – А теперь…

Не закончив предложения, он прижался к земле, заслоняясь щитом. Воины завопили, точно испуганные дети. В их широко раскрытых глазах отражался поток света, внезапно упавший с неба. Звезды померкли в сиянии огромного белого луча, который тянулся с земли до самых небес, превращая холмы в резкие черные силуэты.

– Солнце вернулось! – хрипло выдавил Ганданг, охваченный суеверным ужасом. – Это пророчество, все именно так, как было предсказано: каменные соколы улетели, звезды сверкали на холмах, а теперь солнце сияет в полночь!

Форт-Солсбери

20 сентября 1890 г.

Милая моя Кэти!

Прошло больше двух месяцев с тех пор, как я поцеловал тебя в последний раз, и, кроме всего прочего, я соскучился по твоим кулинарным шедеврам!

Как видишь, мы добрались до места назначения. Хотя один человек утонул, другой умер по пьяному делу, третьего укусила мамба, а четвертого слопал лев, матабеле нас и пальцем не тронули. К удивлению всех и разочарованию многих, Лобенгула сдержал слово. Обменявшись любезностями со стариной Гандангом, который возглавлял армию из восьми тысяч громил, мы все же перешли границу. Остаток пути был довольно утомителен: пропотели насквозь и натерли мозоли!

Благодаря великому Селусу мы однажды чуть не заблудились. Хорошо, что я показал ему перевальчик, который мы с Исази обнаружили во время нашей маленькой вылазки в Зимбабве. Селус нарек его перевалом Удачи (на мой взгляд, Селусу и впрямь повезло, что я был с ними), присвоив себе честь открытия перевала (ну и пусть его). Не удивлюсь, если Селус еще книжку об этом своем подвиге накатает!

До горы Хэмпден добрались шестого числа. Подумать только, отец первым побывал здесь столько лет назад!

В своей великой мудрости Пеннифатер решил, что возле холма воды маловато, и передвинул лагерь на двенадцать миль в сторону. Что поделать, он новичок, недавно из метрополии, откуда ж ему знать, что после первого дождя здесь будет настоящее болото! (Я-то к тому времени собираюсь удрать отсюда подальше!)

Видывал я на своем веку забытые Богом места, но в такой дыре еще не бывал! Львы здесь кишмя кишат: пятнадцать быков у меня сожрали. Пастбища отвратительные – оставшимся быкам приходится туго. Эх, то ли дело пастбища в Матабелеленде! Еще бы, матабеле умеют выбрать лучшие земли для своих стад – неудивительно, что все здесь завидуют стадам и пастбищам Лобенгулы. Если бы только этот хитрющий старый хрен бросил копье войны и дал нам предлог, то мы бы уже подняли флаг над Булавайо, вместо того чтобы торчать в этой дыре!

Ну да ладно, по крайней мере здесь я единственный, у кого есть виски – два полных фургона. Виски идет нарасхват, по десять фунтов за бутылку. Кэти, крошка, вот вернусь – и куплю тебе самую красивую шляпку во всем Кимберли!

Когда Пеннифатер поднял флаг над поселком, парни получили разрешение заняться чем угодно – и тут пошло такое веселье! Каждый ринулся забить себе участочек на золотых месторождениях, нам ведь о них все уши прожужжали. Кое-кто уже приполз обратно, поджав хвост: это вам не Эльдорадо, тут если золото и есть, то надо вкалывать, чтобы до него добраться, а мистер Родс и его Британская южно-африканская компания, конечно же, загребут половину прибыли. Разумеется, когда парни подписывали контракт, никто не возражал против доли компании, но теперь-то им это встало поперек горла.

Сегодня утром мы получили сообщение по гелиографу, что акции Британской южно-африканской компании продаются в Лондоне по три фунта пятнадцать шиллингов и за первую неделю добавилось пять тысяч новых держателей акций. Что тут скажешь? Те, кто платит такие деньги, в жизни не видели Форт-Солсбери!

«Баллантайн, мальчик мой, – сказал мне Линдер Старр Джеймсон, – вам дьявольски повезло, что вы получаете половину жалованья в акциях БЮАК по одному фунту за штуку!»

«Джеймсон, – ответил я, – это очень странно, но чем больше я работаю, в том числе и головой, тем больше мне везет!»

Теперь у меня сорок тысяч акций БЮАК. Кэти, детка, я приложил письмо к Аарону Фагану, моему поверенному в Кимберли, с распоряжением продать все акции до единой. Будь умницей, немедленно отнеси ему эту записку. На каждую акцию мы получим два фунта пятнадцать шиллингов прибыли – может быть, я куплю тебе две шляпки, когда вернусь.

Эх, был бы в наших руках Матабелеленд! Неудивительно, что Лобенгула не позарился на земли машона. Правда, теперь их называют по-другому – «Родезия»! Представляешь? Имечко то еще, но мистер Родс, без сомнения, польщен, а братишка Джордан наверняка рад до смерти. Я бы с удовольствием отдал им свою часть этой дурацкой Родезии! Крошка, не забудь отнести письмо мистеру Фагану, ладно?

Тем не менее и здесь пока можно немного подзаработать. Я взял партнера, мы строим универсальный магазин и бар. Партнер, Том Мейкл, будет заниматься и тем и другим, а также складами для моих фургонов в Солсбери. Парень, похоже, честный и к тому же работяга, так что я положил ему жалованье пять фунтов в месяц и десять процентов от прибыли – не стоит баловать мальчишку! Как только достроим здание и заполним полки товарами, я переложу все на плечи Тома, а сам поеду к тебе.

Мистер Родс хочет, чтобы я взялся строить телеграфную линию от Кимберли до Форт-Солсбери за двадцать пять тысяч фунтов. Я прикинул, что мне останется тысяч десять прибыли. Кэти, ей-богу, я куплю тебе три шляпки!

Я должен уехать до десятого октября, чтобы выбраться отсюда до начала сезона дождей. Как только пойдут дожди, в Форт-Солсбери от москитов житья не будет, а каждая речушка по дороге к Шаши разольется таким потопом, какого не видал старина Ной!

В Кимберли я рассчитываю вернуться в конце октября. Кэти, прелесть моя, хорошенько запомни, как выглядит пол, потому что после моего возвращения ты будешь видеть только потолок – неделю, не меньше, это я тебе обещаю!

Твой любящий муж

Ральф Баллантайн

(майор полиции БЮАК в отставке!).

– Мы должны заполучить Матабелеленд – вот решение проблемы! – заявил Зуга Баллантайн. Джордан вскинул голову, оторвавшись от записей в стенографическом блокноте.

Отец сидел в одном из глубоких кожаных кресел возле письменного стола мистера Родса. Зеленые бархатные шторы, подвязанные желтыми шелковыми шнурами с кисточками, обрамляли окно, из которого – с верхнего этажа здания «Де Бирс» – открывался вид на широкую сухую равнину Грикваленда, усеянную деревцами верблюжьей колючки. Ближе к зданию лежали синие глыбы из шахт Кимберли: чтобы добраться до бесценных алмазов, породу следовало подержать под ослепительным солнцем.

Сейчас Джордану было не до видов из окна: слова отца потрясли его. А вот мистер Родс всего лишь прикрыл глаза и ссутулился в кресле, махнув рукой Зуге, чтобы тот продолжал.

– Акции компании в Лондоне упали до шести шиллингов за штуку – против трех фунтов пятнадцати шиллингов три года назад, в тот день, когда мы подняли флаг над Форт-Солсбери.

– Да знаю, знаю, – кивнул Родс.

– Я разговаривал с теми, кто там остался. Три месяца я мотался между Форт-Викторией и Форт-Солсбери, выполняя ваши указания. Мистер Родс, никто не хочет оставаться. Они уйдут, если вы не разрешите им завершить начатое.

– Матабелеленд… – Родс поднял лохматую голову. Джордан невольно подумал, что за последние три года его кумир ужасно постарел. – Матабелеленд… – тихонько повторил он.

– Поселенцам надоело жить под угрозой постоянных набегов матабеле; они убедили самих себя, что золото, которое не удалось найти в Машоналенде, лежит в землях Лобенгулы; они видели жирные стада отборных коров матабеле и сравнили их с собственными худосочными животинами, голодающими на скверных пастбищах, за пределы которых запрещено выходить…

– Продолжайте, – кивнул Родс.

– Поселенцам известно, что телеграф и железную дорогу в Машоналенд все равно придется вести через земли Лобенгулы. Люди изнемогают от малярии и боятся набегов матабеле. Если вы хотите удержать Родезию, отдайте Матабелеленд поселенцам.

– Для меня это не новость. Тем не менее нужно действовать очень осторожно, учитывая интересы империи, Гладстона и Уайтхолла. – Родс принялся расхаживать перед полками, заставленными томами в кожаных переплетах с золотым тиснением. – Нам надо подготовиться. Не забывайте, Баллантайн, строго говоря, мы имеем право лишь на разработку золотых месторождений. Пока Лобенгула нас не трогает, мы не можем объявить ему войну.

– А если Лобенгула каким-либо образом помешает вашим людям или заденет их интересы?

– Вот это уже другое дело. – Родс остановился перед сидевшим в кресле Зугой. – Тогда мне придется вывести его из игры.

– А до того акции компании будут продаваться по шесть шиллингов штука, – напомнил Баллантайн.

– Надо как-то подтолкнуть события, – сказал Родс. – Незаметно направить их в нужное русло. На телеграф полагаться не стоит. Немедленно поезжайте в Форт-Викторию, поговорите с Джеймсоном. – Он подошел к Джордану. – Джордан, это не для записи, – приказал Родс, и Джордан послушно убрал карандаш. – Пускай Джеймсон пошлет мне серию телеграмм по новой телеграфной линии, советуя не начинать войну. В то же время пусть он начинает подготовку к нападению. Когда все закончится, предъявим эти телеграммы британскому правительству и народу.

Родс повернулся к Джордану:

– У меня есть для тебя задание. Продай пятьдесят тысяч акций компании – по той цене, по которой возьмут: Джеймсону понадобятся деньги. Так и передайте ему, Баллантайн: я безоговорочно поддержу его, но нам нужен небольшой конфликт.

Лошадь Ральфа стояла на краю крутого склона: скальная стена плоскогорья уходила вниз, в пышный лабиринт лесов и каменистых холмов. Одетые весенней листвой рощицы брахистегии, на местном наречии «мсаса», казались розовыми облаками и клубами алого дыма. В чистом прозрачном воздухе телеграфная линия была видна до самого горизонта. Хрупкие, невесомые провода поблескивали на солнце золотистой паутинкой – трудно поверить, что они тянутся, прямые как стрела, на шестьсот миль, до конечной станции железной дороги в Кимберли.

Телеграфную линию проложили рабочие Ральфа. Топографы расставили триангуляционные знаки, а лесорубы расчистили дорогу для фургонов с телеграфными столбами и гигантскими катушками блестящего медного провода, который разворачивался бесконечной змейкой. Ральф нанял надежных работников, хорошо им платил и проверял их не чаще раза в месяц. Он не мог удержаться от гордости, глядя на сверкающие провода, – вот ведь какое важное и нужное дело сделал!

Ехавший рядом десятник вдруг выругался.

– Вот оно что! Воришки проклятые!

Он показал на заросший лесом склон холма. Сначала Ральф подумал, что облачко затмило сверкание медного провода на склоне, но, наведя бинокль, увидел, что между столбами ничего нет.

– Поехали! – хмуро сказал Ральф, трогаясь с места.

У подножия холма, точно поваленное дерево, лежал срубленный телеграфный столб. Ветер еще не успел занести оставленные в пыли следы: судя по ним, провода отрезали и свернули в бухты. Выше на склоне отчетливо виднелись отпечатки босых ног – Ральф видел их, даже не слезая с лошади.

– Тут было человек двадцать! С детьми и женщинами. Семейный пикничок устроили, черт бы их побрал!

– Это их бабы надоумили, – согласился десятник. – Из провода отличные браслетики получаются, чернокожие девки от них без ума.

На вершине холма лежал еще один поваленный столб с отрезанными проводами.

– Они утащили пятьсот ярдов провода! – сердито нахмурился Ральф. – В другой раз стянут все пять тысяч. Ты знаешь, кто это сделал?

Десятник пожал плечами.

– Местного машонского вождя зовут Матанка. Его поселок на другой стороне долины. Отсюда дымок видать, вон там.

Ральф вытащил ружье из чехла – великолепный новенький многозарядный «винчестер» образца 1890 года; на затворе было золотом выгравировано имя Ральфа.

– Давай-ка навестим братца Матанку…

Вождь оказался стариком с длинными, как у цапли, ногами и шапочкой белоснежных волос на голове. Увидев разгневанного белого с ружьем в руке, Матанка задрожал от страха и упал на колени.

– Пятьдесят голов, – сказал ему Ральф. – В следующий раз, если твои люди тронут провода, будет сто.

Вместе с десятником Ральф выбрал самых тучных коров из стада Матанки и погнал их впереди, вверх по склону, в Форт-Викторию – поселение белых, выросшее между рекой Шаши и Форт-Солсбери.

– Ну вот, дальше ты сам с ними разберешься, – сказал он десятнику. – Отведи скотину к аукционисту, за голову должны дать не меньше десяти фунтов.

– Расходы на замену проводов покроются с лихвой! – ухмыльнулся десятник.

– Лично я предпочитаю не тратить деньги понапрасну! – засмеялся Ральф. – Ладно, иди, мне еще нужно все уладить с милейшим господином доктором.

Доктор Джеймсон занимал офис, подобающий его рангу управляющего территорией Британской южно-африканской компании: постройка из дерева и железа с неряшливой крышей из связок сухой травы стояла напротив полковой лавки – единственной в Форт-Виктории.

– А, юный Баллантайн! – приветствовал Ральфа Джеймсон, втайне наслаждаясь недовольной гримасой молодого человека.

Доктор не разделял всеобщего мнения об этом юнце, считая его слишком нахальным и незаслуженно удачливым. Кроме того, физически Ральф обладал всем, чем природа обделила Джеймсона: высокий, широкоплечий, неотразимо привлекательный и внушающий уважение. Остряки шутили, что однажды Ральф Баллантайн приберет к рукам половину земель компании – ту, на которую еще не наложил лапу Родс. Тем не менее даже Джеймсону приходилось признать, что Ральф Баллантайн справится с поручением любой сложности, причем сделает все быстро и тщательно – если, конечно, у нанимателя хватит денег оплатить его услуги.

– А, Джеймсон! – огрызнулся в ответ Ральф, не позаботившись добавить «доктор», и тут же отвернулся от неприметного коротышки. – Генерал Сент-Джон! – Ральф расплылся в обаятельной улыбке. – Рад видеть вас, сэр! Давно приехали?

Мунго Сент-Джон захромал через комнату, чтобы пожать руку Ральфа.

– Не далее как сегодня утром, – сверкнул он единственным глазом.

– Поздравляю вас с назначением, сэр. Тут у нас такое творится, что хороший боец не помешает.

Комплимент Ральфа был замаскированной колкостью в адрес возмечтавшего о военной карьере Джеймсона. Родс недавно назначил Мунго Сент-Джона начальником штаба: генерал принимал все полицейские и военные решения в землях Родезии, хотя формально подчинялся Джеймсону.

– Вы обнаружили обрыв провода? – вмешался Джеймсон.

Ральф кивнул.

– Провода пошли на браслеты и колечки. Местного вождя я проучил – оштрафовал на пятьдесят голов скота. Надеюсь, этот урок не пройдет ему даром.

Джеймсон нахмурился.

– Лобенгула считает Матанку своим подданным. Стада принадлежат королю, машона всего лишь за ними ухаживают.

Ральф пожал плечами:

– Тогда пусть Матанка и объясняется с Лобенгулой, я-то тут при чем?

– Лобенгула этого так не оставит… – Джеймсон принялся расхаживать возле своего стола возбужденной, подпрыгивающей походкой пичужки. – Возможно… – он дернул себя за жидкие усики, – возможно, нам подвернулся тот самый случай, которого мы ждали… Как быстро вы сможете восстановить линию?

– К полудню завтрашнего дня, – с готовностью отозвался Ральф.

– Хорошо! Замечательно! Мы должны отправить сообщение вашему отцу в Булавайо. Если он заявит Лобенгуле протест и скажет, что подданные короля крадут собственность компании, поэтому нам пришлось взять с них штраф коровами, что сделает Лобенгула?

– Пошлет своих воинов наказать Матанку.

– Наказать?

– Матанке отрежут голову, мужчин перебьют, женщин изнасилуют, деревню сожгут.

– Вот именно! – Джеймсон ударил кулаком в ладонь. – А Матанка находится на территории компании и под защитой британского флага. Мы будем обязаны дать отпор молодцам Лобенгулы.

– Война! – сказал Ральф.

– Война, – тихо согласился Сент-Джон. – Прекрасно, мой юный друг. Вам удалось сделать то, чего мы так долго ждали.

– Баллантайн, представьте мне смету на фургоны и припасы для экспедиционного отряда в Булавайо: пятьсот человек, двадцать пять фургонов, шестьсот лошадей.

– Когда вы собираетесь выступить?

– До сезона дождей, – решительно ответил Джеймсон. – Если идти, то надо покончить с этим до того, как начнутся дожди.

– Смета будет готова завтра к полудню, когда снова заработает телеграф.

Ральф спрыгнул с лошади и бросил поводья подбежавшему конюху.

Хотя дом использовался лишь в качестве временного пристанища, когда Ральф приезжал, чтобы проверить, как идут дела у его строительных бригад, на складах и факториях, это было самое роскошное здание в Форт-Виктории – с застекленными окнами и противомоскитными сетками на дверях.

Стуча шпорами по ступенькам, Ральф взбежал на веранду. Кэти услышала шум и выскочила из дома с малышом на руках.

– Ты так быстро вернулся! – восторженно закричала она, застегивая корсаж после кормления ребенка.

– Соскучился! – засмеялся Ральф, чмокнув жену в губы, потом выхватил у нее из рук сынишку и принялся подбрасывать.

– Ой, поосторожней все-таки! – Встревоженная Кэти подпрыгивала, пытаясь забрать малыша, но Джонатан весело гукал и брыкался. Изо рта на подбородок побежала струйка молока.

– Ах ты, грязный чертенок! – Ральф приподнял мальчика и принюхался. – Ей-богу, с обеих сторон сразу! Держи, Кэти. – Он передал сына жене и обхватил ее за талию. – Мы идем в Булавайо!

– Кто это «мы»? – озадаченно спросила Кэти.

– Сент-Джон, милейший доктор и я. Когда мы туда доберемся, акции БЮАК подскочат до пяти фунтов! Последняя цена, которую я слышал до того, как обрезали провода, была пять шиллингов. Первой телеграммой, отправленной завтра, будет мое распоряжение Аарону Фагану на покупку пятидесяти тысяч акций!

* * *

Из западного леса появились воины Базо – молчаливые, как тени, и кровожадные, как дикие собаки на охоте.

«Убейте этого пса Матанку! – приказал король. – И всех его людей вместе с ним!»

Базо застал поселок врасплох – на рассвете, когда сонные жители выходили из хижин, позевывая и протирая глаза. Матабеле гонялись за девушками, которые с криками метались между хижинами, словно вспугнутые курицы; пойманных связывали веревками.

«И всех его людей вместе с ним!» – распорядился король.

Некоторые машона работали на белых – добывали золотую руду на «Принс-Майн», одной из немногих прибыльных шахт в Машоналенде.

– Не вмешивайтесь! – велел Базо надсмотрщику. – Мы выполняем приказ короля. Белые не пострадают, их трогать запрещено.

Загнанные в дробильный цех, машона попытались спрятаться под сортировочными столами, где их и закололи копьями матабеле.

Пятьсот красных щитов промчались вдоль телеграфной линии. Рабочие из племени машона вращали огромные катушки, разворачивая сверкающие провода.

– Белым ничего не грозит! – закричал Базо, пропуская воинов вперед. – Белые, отойдите в сторону! – Базо опьянел от крови, горел жаждой убийства и невольно распустил язык: – Белых это не касается. Пока не касается, но придет и ваш черед!

Матабеле стащили рабочих со столбов и с рычанием окружили свои жертвы, точно свора гончих, разрывающая лису на части. Машона вопили, призывая на помощь белых хозяев.

«Приведите скот, все стада Матанки!» – приказал король.

Воины Базо разбежались по пастбищам и, поднимая клубы пыли, погнали разноцветные стада на запад. Среди них замешались и коровы поселенцев: поди отличи одну корову от другой, а отметины, сделанные на шкуре каленым железом, матабеле ничего не говорили.

Все произошло так быстро, что Джеймсону с наспех собранным отрядом добровольцев пришлось мчаться во весь опор, чтобы нагнать матабеле, пока те не перешли границу.

С доктором поехали тридцать восемь человек. Заметив всадников, Базо повернулся, за его спиной столпились воины.

– Сакубона, Дакетела! Я вижу тебя, Доктор! Не бойся, король приказал не причинять вреда белым людям.

В ответ добровольцы осадили коней, залязгали затворы, защелкали взводимые курки. Тридцать восемь против пятисот – белые побледнели и занервничали.

Коротышка-доктор выехал вперед.

– Ей-богу, этот петушок таки втянет нас в переделку! – пробормотал Ральф Сент-Джону.

Внешне совершенно спокойный, Джеймсон привстал в стременах и крикнул:

– Воины матабеле, почему вы пересекли границу?

– Хау, Дакетела! – ответил Базо с притворным удивлением. – Какую такую границу? Вся эта земля принадлежит Лобенгуле – никаких границ нет!

– Вы убили людей, которые находились под моей защитой.

– Мы убили машона, – презрительно отозвался Базо. – Они всего лишь псы Лобенгулы: захочет – убьет, захочет – помилует.

– Вы украли скот, принадлежащий моим людям.

– Все стада машона принадлежат королю.

– Осторожно, Джеймсон! – вдруг закричал Сент-Джон. – Опасность слева!

Кое-кто из воинов подобрался поближе, чтобы лучше видеть. Некоторые держали в руках древние карабины «мартини-генри» – должно быть, из тех, которыми Родс расплатился за концессию.

Джеймсон резко повернул лошадь налево.

– Назад! – закричал он. – Назад, говорю!

Джеймсон поднял ружье, подкрепляя свои слова. Один из матабеле инстинктивно повторил его жест, словно угрожая маленькой группе белых всадников.

Мунго Сент-Джон вскинул винтовку. Едва приклад коснулся плеча, как грянул выстрел. Раскаленный пыльный воздух разорвался оглушительным треском, в обнаженную грудь вонзилась тяжелая пуля. Древний карабин выпал из рук, брызнула алая струйка. Воин медленно, почти грациозно, повернулся – пока не показалось зияющее выходное отверстие между лопатками. Матабеле упал, ноги судорожно задергались.

– Не трогать белых! – в жуткой тишине закричал Базо.

Не больше десятка всадников понимали исиндебеле, для остальных крик прозвучал приказом к атаке. Затрещали ружейные залпы, застучали копыта, испуганные лошади заржали. Облака синего дыма смешались с серой пылью и развевающимися перьями на головных уборах убегающих матабеле.

Отряд Базо мчался к лесу, унося раненых. Оружейный огонь постепенно смолк, лошади успокоились. Всадники молча сидели, ошеломленно глядя на усеянную трупами равнину. Мертвые матабеле выглядели как куклы, разбросанные капризным ребенком.

Ральф Баллантайн, с незажженной сигаретой в зубах, так и не вынул гравированный золотом «винчестер» из чехла. Не выпуская сигарету изо рта, он заговорил с ироничной улыбкой, хотя зеленые глаза смотрели холодно и решительно.

– Я насчитал тридцать три, доктор Джим, – громко заявил Ральф. – Неплохо поохотились, учитывая, что их можно было брать голыми руками.

Чиркнув спичкой по штанине, он раскурил сигарету, взял поводья и повернул лошадь обратно к форту.

* * *

Стоя посреди загона для коз, Лобенгула крутил в узких изящных руках холщовый мешочек с золотыми монетами. Рядом оставались лишь трое матабеле: Ганданг, Сомабула и Бабиаан – остальных он отослал.

Перед королем собралась небольшая группа белых. Зуга привел Луизу с собой, опасаясь оставлять ее одну в домике за оградой королевского крааля: после устроенной Джеймсоном бойни возле Форт-Виктории матабеле были не в духе.

Чуть в стороне от Баллантайнов стояла еще одна пара – Робин и Клинтон Кодрингтон.

Продолжая вертеть в руках мешочек, Лобенгула обратился к Робин:

– Смотри, Номуса, вот золотые королевы, которые ты посоветовала мне принять от Лодзи.

– О, король, мне очень стыдно, – прошептала Робин.

– Скажи мне честно, отдал ли я свои земли, когда подписал бумагу?

– Нет, король, ты отдал только золото, скрытое под землей.

– Но как можно копаться в земле, не затрагивая ее поверхности? – спросил Лобенгула.

Убитая горем Робин промолчала.

– Номуса, ты говорила, что Лодзи – человек чести. Тогда почему он поступает так со мной? Его молодцы нагло расхаживают по моей земле, называя ее своей. Они стреляли в моих воинов, а теперь собирают против меня огромную армию, с фургонами, пушками и тысячами солдат. Как может Лодзи так поступить со мной?

– О, король, у меня нет ответа. Я обманула тебя, потому что сама обманулась.

Лобенгула вздохнул:

– Я верю тебе, Номуса. Между нами раздора нет. Приведи свою семью, всех твоих людей, в мой крааль, чтобы я смог защитить тебя в темные времена, которые вот-вот наступят.

– Я не заслуживаю такой заботы… – Робин поперхнулась.

– Номуса, тебе никто не причинит вреда. Слово короля! – Лобенгула медленно повернулся к Зуге: – Бакела, вот золото. Разве может оно заплатить за кровь моих воинов? – Он бросил мешочек к ногам Зуги. – Забери золото, Бакела, и отнеси его обратно Лодзи.

– Лобенгула, я твой друг и скажу тебе как другу: если ты откажешься от ежемесячных выплат, Лодзи посчитает это нарушением договора.

– Бакела, разве убийство моих воинов не было нарушением договора? – грустно спросил Лобенгула. – По крайней мере мои люди считают именно так. Собралось столько отрядов, что Холмы Вождей потемнели; воины приготовились к бою, они жаждут мести. Бакела, пролилась кровь матабеле, и враги короля собираются перейти в атаку.

– Выслушай меня, о король, прежде чем ты позволишь воинам выступить. Что они знают о битвах с англичанами? – Зуга разозлился, шрам на щеке покраснел, словно рубец, оставленный хлыстом.

– Мои воины сожрут их живьем, – ответил Лобенгула. – Как это сделали зулусы в битве у холма Маленькой Руки.

– После Исандлвана был еще Улунди, – напомнил Зуга. – Землю сплошь покрыли черные тела, короля зулусов заковали в цепи и отправили на остров далеко за морем.

– Бакела, теперь уже слишком поздно. Я не могу удержать воинов, я и так чересчур долго сдерживал их. Они рвутся в битву.

– Твои воины храбрецы, когда нужно заколоть старух машона или выпустить кишки младенцам; они никогда не имели дела с настоящими мужчинами.

За спиной короля Ганданг зашипел от злости, однако Зуга, ничуть не смутившись, продолжал:

– Пошли их домой – развлекаться с бабами и чистить перышки. Если они ввяжутся в драку, то тебе очень повезет дожить до дня, когда твой крааль сожгут и твой скот угонят.

Теперь уже все трое вождей зашипели; Ганданг рванулся вперед, но Лобенгула поднял руку, останавливая его.

– Бакела – гость короля. Пока он в моем краале, ни один волосок не упадет с его головы. – Король не сводил глаз с лица Зуги. – Иди, Бакела, уезжай немедленно и забери с собой свою женщину. Вернись к Дакетеле и скажи ему, что мои воины готовы к битве. Если он перейдет реку Гвело, я отдам приказ выступать.

– Лобенгула, если я уеду, то порвется последняя ниточка, которая еще связывает черных и белых. Разговоров больше не будет – будет война.

– Значит, так тому и быть, Бакела.

Путь был тяжелым. Они ехали по дороге, недавно проложенной фургонами Ральфа из Форт-Солсбери в Булавайо. Мебель и все имущество остались в домике за оградой королевского крааля – путешествовали налегке, привязав к луке седла одеяла и нагрузив припасы на одну из запасных лошадей, которых Ян Черут вел в поводу.

Луиза сидела в седле по-мужски, не жалуясь на тяготы дороги. На пятый день неожиданно показался отряд Джеймсона, вставший лагерем вокруг железорудной шахты «Айрон-Майн-Хилл», где встретились добровольцы из Форт-Солсбери и Форт-Виктории.

– Зуга, неужели Джеймсон собирается идти против Лобенгулы с таким войском? – спросила Луиза.

Маленький лагерь казался жалким и беспомощным: десятка два фургонов, на большинстве которых виднелся знак транспортной компании Ральфа.

– У них пулеметы, – махнул рукой Зуга, показывая на огневые точки. – Шесть штук, и каждый стоит пяти сотен бойцов. А еще полевые орудия – вон там, видишь?

– Зуга, ты непременно должен пойти с ними?

– Конечно, должен, ты ведь и сама знаешь.

Едва они въехали в лагерь, как раздался окрик, от которого вздрогнули часовые, а лошадь Луизы испуганно отпрянула.

– Папа! – Из ближайшего фургона выскочил Ральф.

– Мальчик мой! – Зуга спрыгнул с лошади; счастливые отец и сын обнялись. – Я мог бы и догадаться, что ты обязательно окажешься в центре событий.

Луиза склонилась, подставляя щеку, которую защекотали пушистые усы Ральфа.

– До сих пор не могу поверить, что у меня такая молодая и красивая мачеха.

– Ты мой любимый сын, – засмеялась она, – а если организуешь мне горячую ванну, тебе просто цены не будет…

Луиза то и дело требовала еще горячей воды. Зуга таскал ведра от костра за брезентовую ширму, наполняя оцинкованную ванночку, в которой сидела жена – собрав тяжелые черные косы на макушке, раскрасневшаяся от почти кипящей воды, она не упускала случая принять участие в разговоре.

Ральф и Зуга расположились за раскладным столиком, на котором стояли синий эмалированный кофейник и бутылка виски.

– У нас всего шестьсот восемьдесят пять человек, – сказал Ральф.

Зуга нахмурился:

– Я предупреждал Родса, что нам понадобится полторы тысячи!

– Еще пятьсот добровольцев под командой майора Голд-Адамса ждут на реке Маклутси.

– Они не успеют добраться сюда до начала боевых действий, – покачал головой Зуга. – Как насчет снабжения и подкрепления? Что будет, если матабеле нападут? Кто-нибудь придет нам на помощь?

Ральф сверкнул озорной улыбкой.

– Все снабжение только через меня – не стану же я делиться прибылью.

– А подвоз продовольствия? Подкрепления?

Ральф развел руки.

– Доктор сообщил, что мы в них не нуждаемся: с нами Бог и мистер Родс.

– Если удача нам изменит, то всех белых на этом берегу Шаши разорвут на мелкие кусочки. Воины Лобенгулы рвутся в бой. Ни король, ни его вожди не смогут их удержать, если начнется заварушка.

– Мне это тоже приходило в голову, – признался Ральф. – Кэти с Джонатаном ждут в Форт-Виктории, вещи собраны, все готово к отъезду. С ними старина Исази и один из моих доверенных людей. Я оставил сменных мулов на всей дороге от форта до Шаши. Как только Джеймсон даст приказ выступать, мои двинутся на юг.

– Ральф, я хочу отправить Луизу в Форт-Викторию – пусть поживет у Кэти и уедет вместе с ними.

– А меня об этом кто-нибудь спросил? – крикнула Луиза. За ширмой сердито плеснула вода. – Я поклялась быть рядом, пока смерть не разлучит нас, Зуга Баллантайн!

– Ты также поклялась любить, уважать и подчиняться! – напомнил Зуга и подмигнул Ральфу: – Надеюсь, у тебя жена куда послушнее!

– Колоти жену почаще, и пусть нарожает детей побольше, – посоветовал Ральф. – Конечно же, Луиза должна уехать вместе с Кэти, но тогда тебе лучше отправиться в Форт-Викторию прямо сейчас: у доктора руки чешутся, не терпится всыпать Лобенгуле… – Он осекся и махнул рукой на солдата, торопливо направлявшегося к их фургону через весь лагерь. – Похоже, доктор наконец услыхал о твоем прибытии.

Запыхавшийся солдат отсалютовал Зуге.

– Майор Зуга Баллантайн? Доктор Джеймсон просит вас, сэр, пройти в его палатку.

Доктор Джеймсон выскочил из-за походного письменного стола и бросился навстречу Зуге.

– Баллантайн, я за вас волновался. Вы прямо от Лобенгулы? Какие у нас шансы? Как вы думаете, сколько у него людей? – Он осекся и, усмехнувшись, выругал себя: – Да что же это я! Давайте-ка я вам что-нибудь налью!

Джеймсон пропустил Зугу в палатку.

– Вы наверняка знакомы с генералом Сент-Джоном…

Зуга замер с непроницаемым видом.

– Зуга! – Мунго Сент-Джон развалился на складном брезентовом стуле, не делая попытки встать для рукопожатия. – Давненько не виделись. Вы хорошо выглядите. Семейная жизнь пошла вам на пользу – извините, не было возможности поздравить вас раньше.

– Спасибо, – кивнул Зуга.

Он, разумеется, знал, что Мунго – начальник штаба у Джеймсона, но не ожидал, что при встрече его охватит такая горечь и ярость. Этот мужчина держал Луизу в любовницах, прикасался к ее нежному телу… Почувствовав, что его затрясло, Зуга выбросил из головы эту картинку – и тут же вспомнил, в каком виде нашел Луизу в пустыне: обожженная солнцем кожа слезала лоскутами… И не кто иной, как Мунго Сент-Джон позволил Луизе уйти, не сделав ни единой попытки догнать ее.

– Я слышал, что ваша жена сейчас в лагере. – Единственный глаз Сент-Джона загорелся зловещим огнем. – Вы непременно должны поужинать со мной сегодня – было бы приятно вспомнить старые добрые времена.

– Моя жена очень устала после долгого и трудного путешествия, – ровным голосом отозвался Зуга. – А утром я отвезу ее в Форт-Викторию.

– Прекрасно! – вмешался Джеймсон. – Это как нельзя лучше совпадает с моими планами: мне нужен надежный человек, чтобы отправить телеграмму мистеру Родсу. Ну а теперь, Баллантайн, расскажите нам, какие новости вы привезли из Булавайо и как вы оцениваете наши шансы?

– Что ж, доктор Джим, Лобенгула готов: его молодцы так и рвутся в драку, а у вас тут народу маловато. Я бы сказал, что попытка сунуться в Матабелеленд без дополнительных сил или ожидаемого вскоре подкрепления будет самоубийством, однако…

– Однако что? – оживился Джеймсон.

– Четыре отряда Лобенгулы – те, которые он послал против Леваники, короля баротсе, – все еще на реке Замбези, и Лобенгула не сможет их использовать.

– Почему?

– Оспа, – объяснил Зуга. – В этих отрядах разразилась эпидемия, и Лобенгула не осмелится отозвать их на юг. Они не примут участия в схватке.

– Половина армии матабеле выведена из строя! – обрадовался Джеймсон. – Это знак свыше, как вы полагаете, Сент-Джон?

– Думаю, что мы по-прежнему здорово рискуем, можно сказать, с огнем играем. Тем не менее следует помнить о ставке – если повезет, мы получим целую страну: земли, скот и золото. По-моему, следует рискнуть и выступить немедленно.

– Баллантайн, ваша сестра, эта миссионерка, как ее там – Робин Кодрингтон? Она все еще в Ками? Вместе с семьей?

Озадаченный Зуга молча кивнул. Джеймсон схватил карандаш, нацарапал что-то в блокноте и передал вырванный листок Сент-Джону. Мунго прочитал и улыбнулся – свирепый взгляд и загнутый крючком нос делали его похожим на хищную птицу.

– Да, – согласился он. – Лучше не придумаешь.

Сент-Джон протянул Зуге листок, на котором Джеймсон написал заглавными буквами:

ЮПИТЕРУ СРОЧНО ВОЙСКА МАТАБЕЛЕ ГОТОВЫ АТАКОВАТЬ ТЧК АНГЛИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ ВО ВЛАСТИ ТИРАНА ТЧК НЕОБХОДИМО ВЫСТУПИТЬ НЕМЕДЛЕННО ЧТОБЫ ИХ СПАСТИ ПОТОРОПИТЕСЬ С ОТВЕТОМ.

– К такому даже Лабушер не подкопается! – усмехнулся Зуга. Лабушер, лондонский издатель журнала «Труф», был защитником угнетенных и одним из самых красноречивых и настойчивых противников Родса.

Зуга протянул листок обратно. Джеймсон отмахнулся.

– Оставьте себе – пошлете Родсу. Может быть, вы сможете уехать еще сегодня?

– Через час стемнеет, а моя жена очень устала.

– Ладно, – согласился Джеймсон, – но ведь вы вернетесь, как только получите ответ мистера Родса?

– Разумеется.

– Тогда у меня для вас будет еще одно задание, исключительной важности.

– Какое?

– Генерал Сент-Джон объяснит.

Зуга настороженно повернулся к Мунго.

Сент-Джон вдруг стал подчеркнуто дружелюбен.

– Зуга, мы все читали вашу книгу «Одиссея охотника». Я бы назвал ее священным писанием для любого, кто хочет узнать об этой стране и ее жителях.

– Благодарю вас, – ничуть не смягчившись, ответил Зуга.

– Одна из самых интересных глав описывает ваш визит к пророчице Умлимо, живущей в холмах к югу от Булавайо.

– Холмы Матопо, – подсказал Зуга.

– Да, конечно, Матопо. Вы сможете найти дорогу к пещере колдуньи? Ведь прошло больше двадцати пяти лет.

– Смогу, – решительно ответил Зуга.

– Прекрасно! – вмешался Джеймсон. – Давайте, Сент-Джон, объясните ему причину.

Тем не менее Мунго заговорил о другом:

– У вашего сына работает старик-зулус…

– Вы имеете в виду Исази, старшего погонщика? – уточнил Зуга.

– Да-да, именно его. Мы поймали четверых разведчиков матабеле и подсадили к ним в загон Исази. Пленники приняли его за матабеле и свободно разговаривали при нем. Помимо всего прочего выяснилось, что Умлимо созвала всех колдунов страны для какого-то ритуала.

– Верно, – согласился Зуга. – Я слышал об этом, прежде чем покинуть Булавайо. Умлимо призывает к войне, обещая боевым отрядам амулеты, которые превратят наши пули в воду.

– Стало быть, это правда, – кивнул Мунго и задумчиво добавил: – Каким влиянием обладает эта пророчица?

– Умлимо – наследственный титул вроде полубогини-девственницы. Истоки ее культа уходят глубоко в прошлое, задолго до прибытия сюда матабеле – возможно, на тысячу лет назад или даже больше. Сначала Мзиликази, потом Лобенгула попали под ее чары. До меня доходили слухи, что Лобенгула прошел обучение колдовству под руководством Умлимо в холмах Матопо.

– То есть она оказывает влияние на матабеле?

– Еще какое! Без нее Лобенгула не примет ни одного важного решения. Ни один отряд воинов не выступит в поход без ее защитных талисманов.

– А если она умрет в тот день, когда мы перейдем границу Матабелеленда?

– Тогда король и его воины придут в ужас. Скорее всего они совсем потеряют голову. Без Умлимо ее талисманы не имеют силы, ее советы извернутся, как змея, принося вред тому, кто им следовал. Матабеле растеряются. Понадобится месяца три, не меньше, чтобы выбрать новую пророчицу, – все это время они будут беззащитны.

– Зуга, возьмите отряд всадников – самых лучших и опытных, – езжайте к этой ведьме и уничтожьте ее вместе со всеми колдунами.

Уилл Дэниел, сержант в отряде Зуги, сохранил канадский акцент, несмотря на двадцать лет, проведенные в Африке. Он воевал с туземцами на Фиш-Ривер и в Зулуленде; хвастался, что в битве при Улунди одним выстрелом убил трех воинов Кечвайо, снял с одного скальп и сделал из него кисет; повидал мятеж в Газаленде и дрался у Маджуба-Хилл против свободных бюргеров республики Трансвааль – Уилл Дэниел ввязывался в любую стычку и приобрел репутацию головореза. Он был крупным мужчиной, с выдающимся брюшком, узловатыми кулаками, кривыми ногами кавалериста, преждевременной лысиной и большими круглыми ушами, похожими на уши дикой собаки. Сержант все время широко улыбался, показывая белые зубы, но взгляд маленьких глазок оставался холодным.

– Этот человек – именно тот, кто вам нужен, – посоветовал Мунго Сент-Джон, – и вовсе не обязательно ему доверять или испытывать к нему симпатию.

Джим Торн, правая рука Уилла Дэниела, был таким же кровожадным головорезом, хотя и вполовину меньше размером. Даже африканскому солнцу за много лет не удалось изменить землистый цвет кожи изможденного выходца из трущоб восточного Лондона. Доктор Джеймсон выпустил Торна из тюрьмы Форт-Виктории, где тот ждал суда за то, что до смерти избил слугу-машона хлыстом из шкуры носорога. Помилование зависело от поведения Торна во время похода.

– Так что можете всецело положиться на него в случае необходимости, – заметил Мунго в разговоре с Зугой.

Остальные тринадцать спутников Зуги были ничуть не лучше этих двоих. Все добровольцы подписались на условиях, предложенных в договоре доктора Джима, который тот хорошенько припрятал: ни губернатору в Кейптаун, ни правительству Гладстона в Уайтхолл копий договора не направили, потому что добровольцам обещали землю в Матабелеленде, а также долю скота и сокровищ – в документе открыто использовалось слово «трофеи».

Во время первой же ночевки Уилл Дэниел втихомолку подкрался к Зуге, который спал чуть в стороне от остальных. Стоило Дэниелу наклониться над спящим, как жилистая рука внезапно обхватила его за шею, а дуло револьвера вышибло дух, с силой воткнувшись в ребра.

– В следующий раз получишь пулю, – прошипел Зуга.

Уилл ухмыльнулся, в лунном свете блеснули зубы.

– Мне говорили, что вы воробей стреляный, – одобрительно заметил он.

– Чего надо?

– Мы с ребятами хотим продать наши права на землю – три тысячи моргенов на каждого, это девяносто тысяч акров. Вам они обойдутся всего по сотне.

– Вы их еще не заработали.

– Ну, шкипер, придется вам рискнуть.

– Сержант, по-моему, вы сейчас должны стоять на посту.

– Да ведь я всего на минутку отошел, сэр.

– В следующий раз я лично пристрелю тебя за то, что оставил пост – и военного трибунала дожидаться не стану.

Дэниел на мгновение вгляделся в его лицо.

– Пожалуй, и впрямь пристрелите! – невесело усмехнулся он.

Зуга повел отряд на юг, потом на запад – по лесам, где когда-то давным-давно охотился на стада слонов. Теперь ни одной зверюги с бивнями не осталось, даже стада мелкой дичи стали невероятно пугливы в результате безудержной охоты новых поселенцев и бросались прочь, едва заметив приближение группы всадников.

Баллантайн избегал дорог, проложенных между краалями военных отрядов матабеле, а мимо встречающихся на пути поселений и возделанных полей вокруг них проходил по ночам. Зуга знал, что Лобенгула созвал всех в Табас-Индунас, и тем не менее вздохнул с облегчением, увидев над верхушками деревьев гранитные вершины холмов Матопо. Следуя за ним, всадники по одному въехали в ущелье с крутыми склонами.

Ночью к Зуге пришла депутация – четверо, во главе с Уиллом Дэниелом и Джимом Торном.

– Шкипер, все парни проголосовали. Мы согласны отдать все свои участки за сотню. – Уилл льстиво улыбнулся. – Ни у кого из нас нет денег, чтобы отпраздновать возвращение домой, а у вас пояс набит монетами. Там небось целое состояние. На что оно вам, если пуля матабельского снайпера попадет между лопаток?

Уилл по-прежнему улыбался, но в глазах стояла неприкрытая угроза. Если Зуга откажется от сделки, то вполне может получить пулю в спину. И тогда они все равно поделят его денежки.

Зуга подумал, не дать ли уродливому громиле-сержанту отпор. Да ведь этих головорезов пятнадцать человек! Золото может стать его смертным приговором. Вот ведь влип – точно мало ему было молодцов Лобенгулы!

– У меня всего семьдесят пять соверенов, – хмуро ответил он.

– Сойдет, – согласился Уилл. – Майор, мы продаем за бесценок!

На последней странице блокнота Зуга написал контракт на продажу пожалованных участков, и двенадцать человек его подписали. Уилл Дэниел и еще двое неграмотных поставили крестики. Потом вся компания переругалась, занявшись дележкой соверенов.

Избавившись от золота, Зуга облегченно вздохнул. Засовывая блокнот в седельную сумку, он вдруг подумал, что если действительно удастся захватить Матабелеленд, то Уилл Дэниел прав – земли достались ему по дешевке. Баллантайн решил, что, вернувшись к Джеймсону, скупит все участки, которые беспутные бродяги согласятся продать за бутылку виски.

Зуга уже позабыл, сколь напряженна странная задумчивая тишина волшебных холмов Матопо. Она обладала весом и плотностью, невольно вгоняя в дрожь. Ни одна птичка не чирикала и не прыгала по веткам в густых зарослях, со всех сторон стискивающих тропу; ни один ветерок не залетал в глубины ущелий между отвесными гранитными скалами. Тишина и зной придавили даже черствых и бесчувственных головорезов, которые ехали за Зугой цепочкой по одному. Положив ружья поперек седел, они щурились, внимательно и настороженно вглядываясь в сверкающие чешуйками слюды скалы. Непроходимый кустарник вокруг таил в себе неясную угрозу.

Временами узкие звериные тропки, по которым шел отряд, внезапно обрывались в глубине ущелья – приходилось возвращаться назад, искать другой путь. Зуга все время сохранял направление на юго-запад, и вот на третий день блужданий он нашел то, что искал, – широкую тропу, ведущую из Булавайо в потайную долину, где жила Умлимо.

Дорога оказалась так хорошо утоптана, что Зуга пустил коня рысью. По его приказу копыта лошадей обернули кожей, все снаряжение тоже обмотали, чтобы заглушить звук, – слышалось лишь поскрипывание упряжи, да временами потрескивала задетая ветка.

Настороженность рассеялась, всадники склонились вперед, нетерпеливые, словно гончие на поводке, почуявшие свежий след. Джеймсон пообещал премию в двадцать гиней каждому и всю добычу, которую они смогут унести из долины Умлимо.

Появились знакомые ориентиры. Увидев пирамиду из четырех почти идеально круглых валунов – самый большой размером с купол собора Святого Павла, – Зуга понял, что к обеду доберется до входа в ущелье. Он остановил отряд, чтобы быстренько перекусить, и подошел к каждому, проверяя снаряжение и отдавая приказы.

– Сержант, вы с рядовым Торном следуйте за мной. Мы первыми войдем в долину. Посреди нее стоит поселок, там могут быть матабеле. Не останавливайтесь, даже если среди туземцев будут воины: с ними разберутся без вас. Поезжайте прямо к пещере на другом конце долины: мы должны найти ведьму и не дать ей скрыться.

– Шкипер, а эта ведьма, как она выглядит?

– Не знаю, она вполне может быть совсем молоденькой и скорее всего обнаженной.

– Оставьте ее мне, ребята! – похотливо ухмыльнулся Джим Торн, пихнув Уилла локтем в бок.

Зуга пропустил его слова мимо ушей.

– Женщина, которую вы найдете в пещере, как бы она ни выглядела, наверняка и есть та самая ведьма. Не пугайтесь криков диких животных или странных голосов: она искусная чревовещательница. – Зуга дал подробные указания и хмуро закончил: – Нам поручили жестокую миссию, но если мы сумеем сломить дух боевых отрядов матабеле, это сохранит жизнь многим нашим товарищам.

Они снова сели в седло. Тропинка почти сразу же сузилась, ветки деревьев захлестали по шпорам. Лошадь Зуги, неуклюжая в надетых на копыта кожаных чехлах, споткнулась, переходя узкий ручеек. Перебравшись на другой берег, Зуга посмотрел вверх, на отвесные гранитные скалы, вставшие на пути. Проход в долину выглядел темной вертикальной расщелиной. Высоко над ней, на уступе, стояла крытая травой хижина часовых.

Посмотрев туда, Зуга заметил неясное движение.

– Поберегись! Опасность сверху! – закричал он, но десяток чернокожих мужчин уже стояли на краю уступа со связками дротиков в руках. Падающие дротики рассыпались, сверкая тяжелыми стальными наконечниками. Воздух наполнился свистом, тихим, как взмах крыльев ласточки. Потом по камням застучала сталь, наконечники со стуком воткнулись в землю под копытами лошадей.

Один дротик вошел в шею солдату выше ключицы и глубоко погрузился в легкое; раненый закричал, тут же поперхнувшись кровью, которая запузырилась изо рта на подбородок. С диким ржанием лошадь под ним встала на дыбы – всадник вывалился из седла, упав на спину. На узкой тропинке началась шумная суматоха.

Зуга задрал голову, наблюдая за уступом: защитники выстраивались на краю с новыми связками дротиков в руках. Бросив поводья, Баллантайн обеими руками схватил ружье, целясь вертикально вверх.

Он опустошил магазин, как можно быстрее досылая патроны в патронник. Лошадь под ним испуганно металась, не давая толком прицелиться. Тем не менее один из защитников выгнулся дугой, отчаянно размахивая руками, и упал с уступа. Он извивался в воздухе и кричал, пока не рухнул на камни прямо под копыта лошади Зуги и мгновенно затих.

Остальные защитники разбежались. Майор махнул над головой разряженным ружьем.

– Вперед! – завопил он. – За мной!

Зуга ринулся в запретный проход, рассекавший скалу от подножия до вершины.

Каменный коридор оказался таким узким, что шпоры высекали искры из стен. Оглянувшись, Зуга увидел Уилла Дэниела: тот потерял свою широкополую шляпу, лысую голову покрывал пот. Усмехаясь, точно голодная гиена, Уилл перезаряжал ружье из патронташа на груди.

Проход резко повернул. Копыта лошадей взрыхлили белый песок – даже в полумраке в нем поблескивали частички слюды. Впереди показался крохотный ручеек, бивший ключом из скалы. Подобравшись, лошадь Зуги легко перепрыгнула преграду.

Узкий коридор внезапно закончился, и Зугу ослепил солнечный свет.

Внизу, в зеленой чаше ущелья, лежала тайная долина Умлимо с небольшим поселком в центре. На другой стороне, у подножия скал, едва виднелся низкий вход в пещеру – черный, словно глазница в побелевшем от солнца черепе. Все было именно так, как запомнил Зуга.

– Отряд, растянуться цепью! – крикнул он всадникам, выезжающим галопом из расщелины.

Солдаты растянулись цепью, держа наготове заряженные ружья. В глазах горело кровожадное нетерпение: вот она, заветная долина, ради которой пройден такой долгий путь!

– Амадода! – закричал Уилл Дэниел, показывая на группу воинов, выбежавших из селения навстречу всадникам.

– Двадцать человек, – быстро пересчитал противников Зуга. – Ерунда! – Он привстал в стременах. – Вперед шагом марш!

Всадники направили лошадей вниз по склону, сохраняя строй. Подняв щиты, матабеле двинулись навстречу.

– Отряд, на месте стой! – приказал Зуга, когда ближайший воин оказался на расстоянии ста шагов впереди. – Выбрать цель!

Первый залп, выпущенный опытными, закаленными в битвах солдатами, выкосил ряды амадода, как серп косит траву: матабеле рухнули, спотыкаясь о щиты, – головные уборы с перьями слетели с голов, ассегаи бесполезно воткнулись в землю. И все же несколько уцелевших воинов рвались вперед, не сбавляя шага.

– Огонь! – закричал Зуга, вглядываясь сквозь прорезь прицела в наступающего на него матабеле: с каждым шагом тот становился все ближе. Зуге внезапно расхотелось убивать столь храброго противника.

– Й-и-е! Й-и-е! – закричал воин, поднимая щит, чтобы ударить копьем.

Зуга выстрелил: пуля попала в яремную ямку, матабеле резко развернулся, упал, ударившись плечом о землю, и откатился под копыта лошади.

С полдесятка амадода отступили под натиском смертельных залпов и помчались обратно в деревню. Остальные лежали на земле перед цепью всадников.

– За ними! – Зуге почти не пришлось повышать голос. – Вперед! В атаку! Сержант Дэниел, рядовой Торн – в пещеру!

Зуга направил лошадь мимо поселка. Путь преградил упавший матабеле – пришлось слегка свернуть в сторону, объезжая труп. Торн и Дэниел уже ускакали вперед.

Внезапно распростертый на земле воин легко вскочил на ноги: притвориться мертвым – старый зулусский трюк, этого следовало бы ожидать, но Зуга был застигнут врасплох и держал оружие в левой руке. Он потянулся за винтовкой, одновременно пытаясь повернуть лошадь и выкрикивая бесполезные угрозы.

Матабеле вытянул вперед руку с зажатым в ней ассегаем – лошадь на полном скаку напоролась грудью на широкое блестящее лезвие и стала заваливаться на бок. Зуга едва успел высвободить ноги из стремян и спрыгнуть, как тяжелая туша рухнула на землю, взбрыкнув всеми четырьмя копытами.

Приземлился он неудачно, однако сумел вскочить и развернуться лицом к нападающему. Окровавленный ассегай чуть не воткнулся в живот: в последний момент Зуга ухитрился парировать удар, и стальной наконечник звякнул о ствол ружья. Двое мужчин сошлись в рукопашной.

От матабеле пахло дымом, охрой и жиром. Твердое, точно вырезанное из черного дерева тело на ощупь было скользким, как только что пойманная рыба. Зуга знал, что ему не удастся удержать противника дольше, чем несколько секунд. Перехватив ружье за дуло и приклад, он изо всех сил ударил стволом под подбородок, по выступающим на горле мышцам, и отчаянно попытался подсечь матабеле колесиком шпоры за лодыжку.

Они опрокинулись, Зуга оказался сверху и, падая, всем весом налег на ружье, беспощадно вдавливая его в горло противника. Шея хрустнула, словно скорлупа ореха в серебряных щипцах. Веки воина затрепетали, закрывая налитые кровью глаза, и тело обмякло.

Вскочив на ноги, Зуга торопливо огляделся: солдаты уже добрались до поселка. Слышались беспорядочные выстрелы – добивали выживших после доблестной, но тщетной атаки. Кто-то из добровольцев погнался за убегающей голой старухой. Ее высохшие груди болтались, тонкие ноги подкашивались от страха. Всадник наехал на беглянку и развернул коня, чтобы затоптать ее; с воплями и азартными проклятиями он палил в беззащитное сморщенное тело, прибитое к земле.

За поселком две лошади галопом поднимались по склону. Добравшись до подножия скалы, Дэниел и Торн выскочили из седел и скрылись в пещере – Зуге до нее оставалось добрых полмили. Он побежал, на ходу перезаряжая ружье.

Баллантайн еще не отошел от потрясения, вызванного схваткой с матабеле, да и в сапогах для верховой езды не очень-то побегаешь. Ему потребовались бесконечно долгие минуты, чтобы подняться по склону туда, где Дэниел и Торн оставили лошадей.

Задыхаясь, измотанный Зуга привалился к стене у входа в пещеру. Он отчаянно втягивал в себя воздух, вглядываясь в темную глубину, полную неясной угрозы. Из темноты доносились разноголосые отзвуки: крики мужчин, рев и рычание диких животных, визг смертельно испуганной женщины и грохот выстрелов.

Майор, пригнувшись, вошел в пещеру и тут же споткнулся о тело – старик с белоснежными волосами и кожей, сморщенной, как чернослив. Зуга перешагнул через него, наступив в лужу темной липкой крови.

Продвигаясь вперед, он постепенно привык к темноте. Вокруг виднелись мумифицированные тела древних мертвецов, сваленные в кучи возле стен. Кое-где сквозь высохшую кожу проглядывала белая кость; попадались руки, гротескно поднятые в жесте приветствия или умоляюще протянутые.

Зуга шел по жутким катакомбам к тусклому источнику света впереди. Снова раздались дикие вопли, на этот раз сопровождаемые раскатами нечеловеческого хохота, эхом отдаваясь от стен и потолка пещеры. Он ускорил шаг.

За углом открылась округлая впадина в полу пещеры, освещенная оранжевым пламенем костра и падающим сверху единственным лучом света, который проникал через узкую трещину в высоком сводчатом потолке. Клубы дыма от костра затмевали солнечный луч, придавая ему небывалый синий оттенок. Словно прожектор на театральной сцене, луч выхватывал из темноты клубок тел на дне впадины.

Зуга бросился вниз по естественным ступенькам и почти добежал до кучки людей, прежде чем понял, что происходит. На каменном полу распласталась на спине обнаженная девушка, которую держали Дэниел и Торн, растянув в стороны ее длинные, изящные руки и ноги. Смазанное жиром черное тело лоснилось, точно шкура пантеры. Пленница отбивалась с яростью пойманного в ловушку дикого зверя, но крики заглушала меховая накидка, намотанная на голову. Джим Торн прижал коленями плечи девушки и заломил ей руки в локтях, не давая двинуться с места. Он безжалостно хохотал – непонятно, как такой громкий смех мог исходить из столь тщедушного тела.

Уилл Дэниел навалился на пленницу. Ремень и штаны были спущены до колен, открывая бледные ягодицы, покрытые редким черным пушком. Сержант кряхтел и хрюкал, словно боров у кормушки. Каждое его движение сопровождалось мокрым хлюпаньем, будто прачка стирала белье на доске.

Не успел Зуга спуститься вниз, как Уилл Дэниел застыл, напрягшись всем телом, конвульсивно дернулся и скатился с нежного молодого тела. Кровь покрывала сержанта от колен до пупка на отвисшем волосатом брюхе. Расцарапанное лицо распухло.

– Ей-богу, Джим, – пропыхтел сержант, – это куда лучше, чем нажраться до отвала! Давай, твоя очередь оседлать эту сучку…

Заметив появившегося из темноты Зугу, Дэниел ухмыльнулся.

– Майор, обслуживание в порядке очереди…

В два шага Зуга подошел к сержанту и пнул его каблуком сапога в ухмыляющуюся рожу. Нижняя губа Уилла Дэниела треснула, точно распускающийся розовый бутон. Сержант неуклюже вскочил на ноги, выплевывая белые осколки зубов, и торопливо натянул штаны, прикрывая срам.

– Убью! – Он потянулся к ножу, висевшему на расстегнутом ремне, но Зуга воткнул дуло винтовки в живот Дэниела, заставив того согнуться пополам, а потом резко развернулся и врезал прикладом в висок Джима Торна, который протянул руку к валявшемуся на полу ружью.

– Встать! – ледяным тоном приказал Зуга.

Покачиваясь и зажимая ладонью набухшую над ухом шишку, Джим Торн попятился к стене пещеры.

– Я тебе это припомню! – выдавил сержант Дэниел, все еще держась за живот.

Зуга направил на него винтовку и тихо сказал:

– Пошли вон. Вон отсюда, свиньи поганые.

Дэниел и Торн зашаркали вверх по ступенькам. Добравшись до выхода из пещеры, сержант злобно пригрозил:

– Я тебе припомню, майор, твою мать, Баллантайн! Я до тебя доберусь!

Зуга повернулся к девушке. Она стянула с головы накидку и скорчилась на каменном полу, поджав под себя ноги и пытаясь остановить кровотечение. На Зугу пленница смотрела с яростью раненого леопарда, пойманного зазубренными челюстями капкана.

Охваченный состраданием Зуга понимал, что помочь ей ничем не может.

– Ты, которая была Умлимо, перестала ею быть, – произнес он.

Откинув голову, девушка плюнула в него. Плевок запузырился на сапогах Зуги, но усилие заставило пленницу всхлипнуть и прижать ладони к низу живота. По черному бедру потекла свежая струйка алой крови.

– Я пришел, чтобы уничтожить Умлимо, – продолжал Зуга, – однако она уже уничтожена, и пуля для этого не понадобилась. Иди, девочка. У тебя отняли дар духов. Уходи поскорее, но иди с миром.

Точно раненый зверек, девушка поползла на четвереньках в темный лабиринт туннелей, оставляя на каменном полу кровавый след.

Внезапно она оглянулась.

– Мир, говоришь? Нет, белый, мира не будет никогда!

И она исчезла в темноте.

Дождей все еще не было, хотя в небе плыли их предвестники – гряды огромных дождевых туч, похожих на грибы. Серебристые, синие и фиолетовые облака громоздились над Холмами Вождей, словно прижимая к земле зной.

Жара обрушивалась на железные холмы, точно кузнечный молот на наковальню. Склоны почернели: воины, многочисленные, как бродячие муравьи, сидели на щитах, положив ружья и ассегаи на каменистую землю. Многие тысячи воинов ждали, вытягивая шеи, вглядываясь в королевский крааль у подножия холма.

Раздалась дробь единственного барабана: бум-бум! бум-бум! Черная масса тел на склонах зашевелилась, будто бесформенное морское чудовище, поднимающееся из глубин.

– Слон идет! Он идет! Он идет! – Тихое бормотание вырвалось из тысяч глоток.

Из ворот крааля вышла небольшая процессия: гордо вышагивали двадцать человек из королевского рода Кумало, украшенные кисточками доблести, а впереди них шел огромный тяжелый король.

Скинув европейские побрякушки – украшения из медных пуговиц и зеркал, вышитый золотом сюртук, – Лобенгула надел парадное облачение короля матабеле: обруч на лбу, перья цапли в волосах, накидка из золотистой шкуры леопарда, набедренная повязка из хвостов леопардов, боевые трещотки на распухших лодыжках. Превозмогая невыносимую боль в изуродованных подагрой ногах, он шагал с неторопливым достоинством – застывшие в ожидании воины ахнули, увидев своего короля.

– Посмотрите на Великого Быка, от поступи которого дрожит земля!

В правой руке Лобенгула держал ритуальное копье с древком из красного дерева, символ королевской власти. Когда он поднял игрушечное копьецо, отряды вскочили на ноги: на холмах, словно экзотические смертоносные цветы, поднялись длинные щиты – те самые щиты, которые дали название племени.

– Байете! – загремело приветствие королю, оглушительное, как зимний прибой, разбивающийся о скалы. – Байете, Лобенгула, сын Мзиликази!

Наступившая после громового приветствия тишина давила, но Лобенгула медленно шагал вдоль рядов. В его глазах светилось невыразимое горе отца, знающего, что сыновья идут на смерть. Наступил тот самый час, которого он с ужасом ждал с первого дня, когда взял в руки церемониальное копье. Как ни пытайся убежать от судьбы, она все равно настигнет.

Лобенгула поднял копье, указывая на восток, и зычным голосом произнес:

– Враг, который идет на нас, похож на леопарда в загоне для коз, на белых термитов, грызущих столбы хижины. – Король потряс копьем. – Он не остановится, пока не сотрет нас с лица земли.

Стоявшие плотными рядами воины зарычали и напряглись, точно охотничьи собаки, рвущиеся с поводка. Лобенгула остановился в центре собравшихся импи и сбросил с правого плеча накидку из шкуры леопарда. Медленно повернувшись на восток, где за далеким горизонтом готовился к выступлению отряд Джеймсона, король вытянул руку, приняв классическую стойку метателя копья. По рядам воинов пронесся шелест: десять тысяч легких одновременно втянули воздух и задержали дыхание.

С душераздирающим криком человека, раздавленного железным колесом судьбы, Лобенгула бросил ритуальное копье на восток. Крик подхватили десять тысяч глоток.

– Й-и-е! Й-и-е! – заревели воины, пронзая воздух широкими лезвиями ассегаев, протыкая насквозь невидимого врага.

Сомкнув щиты, матабеле разбились на отряды, построившись в колонну. Возглавляемые индунами, воины с яростной гордостью маршировали мимо короля, высоко подпрыгивая и размахивая ассегаями. Лобенгула отсалютовал своим импи: Имбези, Иньяти, Ингубу и, наконец, Изимвукузане. «Кроты, роющие под горой» высоко держали красные щиты, а впереди приплясывал и подскакивал Базо, Топор.

По извилистому ущелью колонна вышла на травянистую равнину. Еще долго после того, как последний воин исчез из виду, в раскаленном воздухе слышалось отдаленное пение.

С королем осталась небольшая группа индун и телохранителей, они ждали внизу, у ворот крааля.

Лобенгула стоял в одиночестве на опустевшем склоне. Он больше не выглядел гордым властителем: чудовищно раздутое тело сгорбилось, как у древнего больного старика, глаза блестели от невыплаканных слез. Король не шевелясь смотрел на восток, прислушиваясь к затихающим звукам пения.

Наконец он вздохнул, встряхнулся и захромал на искалеченных ногах. С трудом нагнувшись, чтобы поднять ритуальное копье, Лобенгула вдруг помедлил: лезвие символа королевской власти разломилось пополам. Подняв осколки, он зажал их в руке, потом повернулся и медленно зашаркал вниз по склону Холма Вождей.

Высоко над лагерем на слегка искривленном деревянном шесте поднимался флаг компании. Все утро он безжизненно висел в одуряюще-жарком воздухе, но когда дозор пересекал открытую местность над берегом реки, случайный порыв ветра развернул полотнище – флаг хлопнул, словно привлекая к себе внимание, на секунду полностью вытянулся и снова сник.

Ральф Баллантайн, ехавший во главе дозора, повернулся к отцу.

– А на флаге-то сразу видно, что к чему.

Поверх крестов святого Георгия, Андрея и Патрика, составляющих британский флаг, выделялась эмблема компании: лев, обращенный анфас, держал в лапе слоновий бивень; внизу надпись «Б.Ю.А.К.» – Британская южно-африканская компания.

– На первом плане слуги компании, а королева отодвинута назад.

– Ральф, мерзкий циник, – Зуга едва удержался от улыбки, – неужели ты хочешь сказать, что в компании есть хотя бы один человек, который ставит личные интересы выше славы империи?

– Как можно! – фыркнул Ральф. – Кстати, папа, на сколько участков ты купил права? На тридцать или на тридцать пять? Я уже счет потерял.

– Ральф, я всю жизнь стремился к этой мечте. И теперь она воплощается у нас на глазах. Я всего лишь получаю свою честно заработанную награду.

Лагерь расположился четким квадратом в трехстах ярдах от крутого берега реки Шангани, в центре высушенной солнцем глинистой котловины, плоской и пустынной, как теннисный корт. Глина потрескалась на неровные плитки с загибающимися вверх краями, которые похрустывали под ногами лошадей.

Зуга вел дозорных обратно в лагерь после двухдневной вылазки на другой берег реки. Он с удовольствием убедился, что за время их отсутствия Сент-Джон последовал его совету: кустарник вокруг котловины был вырублен, чтобы не мешал стрелять. Теперь, прежде чем добраться до фургонов, нападающим придется преодолеть триста ярдов открытой местности – под злобными взглядами маленьких циклопов по имени «максим».

Подъехав к лагерю, дозорные высвободили колеса одного фургона и оттащили его в сторонку, открывая проход. Сержант в мундире компании отсалютовал проходившему мимо Зуге:

– Сэр, генерал Сент-Джон передает вам привет и просит немедленно зайти к нему.

– Вам не помешает промочить горло, – сказал Мунго Сент-Джон, бросив взгляд на густую пыль, покрывавшую бороду Зуги, и темные пятна пота на рубашке. Зуга поблагодарил сдержанным кивком и плеснул в стаканчик из бутылки, которая прижимала край разложенной на столе карты.

– Отряды матабеле в полной боевой готовности. – Он умолк, дожидаясь, пока виски смоет забившую горло пыль. – Большинство я узнал: Иньяти Ганданга, Инсукамини Манонды… – Зуга сыпал именами индун и названиями их отрядов, поглядывая на записи в своем блокноте. – У нас была стычка с «Кротами», пришлось отстреливаться и удирать, но нам удалось добраться до реки Бембези, а уж потом мы повернули обратно.

– Баллантайн, да где же они, эти отряды? – чуть ли не капризно спросил Джеймсон. – Черт побери, старина, мы отошли от «Айрон-Майн-Хилл» на семьдесят миль и до сих пор ни одного матабеле в глаза не видели!

– Доктор, мы окружены со всех сторон. Тысяча воинов, если не больше, прячутся в зарослях прямо за рекой. Судя по обнаруженным следам, как минимум два отряда зашли нам в тыл. Скорее всего они залегли в холмах и глаз не спускают с лагеря.

– Мы должны заставить их ввязаться в бой! – расстроился Джеймсон. – Каждый день промедления обходится держателям акций в кругленькую сумму!

– Здесь они нападать не станут: лагерь хорошо укреплен и стоит на открытом месте.

– А где станут?

– Матабеле придерживаются тактики зулусов: атакуют врага на труднопроходимой местности или в густых зарослях. Я заметил по дороге четыре ущелья, где импи могут подобраться к нам поближе с обеих сторон или устроить засаду для проезжающих мимо фургонов.

– Вы хотите, чтобы мы сунулись в ловушку, вместо того чтобы выманить их? – спросил Мунго.

– Вам не удастся их выманить. Я думаю, что командует отрядами Ганданг, единокровный брат короля. Он слишком хитер, чтобы атаковать нас на открытом месте. Если вы хотите втянуть матабеле в бой, то придется драться на труднопроходимой местности.

– Если змея свернулась, подняла голову и раскрыла пасть, показывая капельки яда, висящие на клыках точно роса, мудрец не станет протягивать к ней руку, – тихо говорил Ганданг. Окружавшие его индуны склонились поближе, чтобы лучше слышать. – Он подождет, пока змея развернется, собираясь уползти, и тогда наступит ей на голову, размозжив череп. Мы должны ждать. Нужно напасть в лесу, когда фургоны вытянуты цепью, а всадники не видят друг друга. Тогда мы разрежем колонну на куски и проглотим их по одному.

– Мои воины устали от ожидания, – заявил Манонда, сидевший напротив Ганданга у костра.

Манонда командовал отборным отрядом Инсукамини. В его волосах появилась седина, но в сердце по-прежнему горел огонь. Все знали, что Манонда храбр до безумия, быстро вспыхивает от малейшего оскорбления и еще быстрее воздает обидчику по заслугам.

– Белые дикари беспрепятственно шагают по нашим землям, а мы плетемся за ними, точно застенчивые жеманницы, оберегающие свою девственность. Мои воины устали от ожидания, Ганданг, и я вместе с ними.

– Манонда, брат мой, иногда нужно быть застенчивым, а иногда – храбрым.

– Храбрым нужно быть тогда, когда враг нагло стоит прямо перед тобой. Их всего шестьсот – ты ведь сам пересчитывал, Ганданг, – а нас шесть тысяч! – Манонда насмешливо улыбнулся, обводя взглядом кружок слушателей: каждый носил на голове обруч индуны, на руках и ногах – кисточки коровьих хвостов, знак доблести. – Позор тем, кто колеблется! – презрительно заявил Манонда, Храбрец. – Позор тебе, Базо! Позор тебе, Нтабене! Позор тебе, Гамбо!

Услышав свое имя, каждый индуна злобно шипел, отвергая обвинение.

Вдруг до кружка сидевших на корточках вождей донесся какой-то посторонний шум – индуны оторопело замолчали, услышав заунывный плач. Он постепенно приближался, послышались другие голоса.

Вскочив на ноги, Ганданг требовательно спросил:

– Кто идет?

Из темноты десяток часовых наполовину вытащили, наполовину вынесли старуху, одетую в юбку из шкуры гиены и увешанную мерзкими принадлежностями колдовского ремесла. Глаза ведьмы закатились, только белки поблескивали в свете костра, на вялых губах пузырилась слюна. Из горла вырывался погребальный плач.

– В чем дело, старуха? – спросил Ганданг. Суеверный ужас исказил его лицо, глаза потемнели. – Какие вести ты принесла?

– Белые люди осквернили святые места! Уничтожили избранную духами! Убили жрецов народа! Они вошли в пещеру Умлимо в священных холмах – ее кровь залила древние камни! Горе нам! Горе тем, кто не отомстит! Убейте белых! Убейте их всех до единого!

Ведьма вырвалась из рук воинов и с диким воплем прыгнула в высокое пламя костра. Ее юбка загорелась, растрепанная копна волос вспыхнула факелом. Все в ужасе отшатнулись.

– Убейте белых! – визжала ведьма, охваченная пламенем. Кожа ее лопалась и обугливалась в жаре костра. Она упала – искры вихрем взметнулись до нависающих веток, потом осталось лишь потрескивание и гудение огня.

Все ошеломленно молчали. Базо почувствовал, как ярость захлестывает его, поднимаясь из глубины души. Не сводя глаз с почерневших, изуродованных останков в костре, он понял, что тоже должен принести жертву, чтобы смягчить скорбь и утолить ярость.

В желтых языках пламени он увидел милое лицо Танасе, и что-то оборвалось в груди.

– Й-и-е! – завопил Базо, выпуская наружу гнев. – Й-и-е!

Подняв ассегай, он указал наконечником на реку, где за темными громадами холмов стоял лагерь белых – на расстоянии меньше мили.

– Й-и-е!

Под ночным ветерком слезы на щеках казались ледяными, словно талая вода в Драконовых горах.

– Й-и-е! – подхватил воинственный клич Манонда, ударив копьем в направлении вражеского лагеря.

На всех снизошло божественное безумие, лишь Ганданг сохранил ясность мысли и понимал возможные последствия.

– Стойте! – закричал он. – Подождите, дети мои и братья!

Поздно: они уже скрылись в темноте, поднимая на битву спящих воинов.

Зуге Баллантайну не спалось, хотя к ночевкам на жесткой голой земле ему не привыкать, а мышцы спины и бедер ныли, требуя отдыха после многих часов в седле. Он лежал, прислушиваясь к храпу и сонному бормотанию вокруг, одолеваемый неясными предчувствиями и мрачными мыслями, отгонявшими сон.

Живо припомнилась маленькая трагедия в пещере Умлимо. Зуга часто думал об этом: интересно, как скоро новость достигнет ушей короля и его индун? Могут пройти недели, прежде чем выживший свидетель принесет вести из Матопо: по действиям вождей матабеле будет легко понять, что они узнали о резне.

В противоположном конце лагеря в ночное небо с шипением взмыла сигнальная ракета и рассыпалась красными звездочками высоко в воздухе: часовые стреляли каждый час, чтобы указать дорогу заплутавшему дозорному отряду.

Сунув руку под седло, служившее подушкой, Зуга вытащил золотые часы с цепочкой и в отблесках ракетной вспышки проверил время: три часа утра. Скинув одеяло, он нащупал сапоги. Предчувствие опасности усилилось.

Зуга застегнул на поясе патронташ, проверил висевший на ремне револьвер «уэбли». Переступая через завернутые в одеяла фигуры, майор подошел к коновязи. Гнедой мерин узнал хозяина и всхрапнул, разбудив Яна Черута.

– Все в порядке, спи себе, – тихо сказал Зуга.

Однако готтентот зевнул, закутался в одеяло, будто в шаль, и поковылял к костру: разворошил уголья, поставил на них синий эмалированный кофейник. В ожидании, пока закипит вода, хозяин и слуга сидели плечом к плечу, негромко разговаривая, точно старые друзья – какими они и были на самом деле.

– До Булавайо всего-то миль шестьдесят, – пробормотал Ян Черут. – Нам понадобилось больше тридцати лет, но теперь мне кажется, что я и впрямь возвращаюсь домой.

– Я купил почти сорок участков, – ответил Зуга, – чуть ли не четверть миллиона акров. Да, Ян Черут, мы наконец возвращаемся домой. Ей-богу, дорога была долгой и тяжелой, хотя от шахты в Кимберли до реки Замбези… – Зуга замолчал и прислушался. Где-то за лагерем послышался отдаленный крик – кажется, ночная птичка закричала.

– Это машона, – проворчал Ян Черут. – Лучше бы генерал разрешил им остаться в лагере.

За время неспешного путешествия от «Айрон-Майн-Хилл» многочисленные группки машона прибились к отряду, умоляя защитить их от матабеле. По горькому опыту туземцы знали, чего ожидать, когда импи идут в полном боевом облачении.

– Генерал не пойдет на такой риск, – покачал головой Зуга. – Среди них могут быть шпионы матабеле, а Сент-Джон опасается предательства.

Мунго приказал беженцам держаться подальше от лагеря: почти четыреста человек, в основном женщины и дети, расположились в роще на берегу реки, в пятистах ярдах от ближайшего фургона.

Зуга снял с угольев кофейник, налил в кружку кипящую черную жидкость и снова прислушался. От реки шел какой-то неясный шум, отдаленные вопли и выкрики. С кружкой в руке майор вскарабкался на дышло ближайшего фургона, вглядываясь в темноту за пределами лагеря.

Ровная глиняная поверхность котловины казалась призрачно-бледной, деревья на ее краю сливались в сплошную черную стену. Ничего не видать… разве что… Зуга заморгал: что за наваждение? Черная стена леса будто приближается, течет по светлой глине, точно разлитое масло или лужа крови.

Послышалось легкое шуршание, словно пролетала стая саранчи. Черная волна надвигалась на лагерь с ужасающей быстротой.

Еще одна сигнальная ракета взмыла в ночное небо, заливая котловину неярким розовым светом – Зуга выронил кружку с дымящимся кофе.

Земля потемнела от бесчисленных воинов матабеле. Словно черный прилив, они шли на фургоны – ряд за рядом, огромные щиты плотно прижаты, лезвия ассегаев поблескивают в свете ракетной вспышки.

Выхватив револьвер из кобуры, Зуга выстрелил в быстро приближающуюся стену щитов.

– К оружию! – во все горло закричал он. Тяжелый револьвер дернулся, вырываясь из руки. – Матабеле идут! К оружию!

Из черной волны послышался звук – точно улей перевернули, выпустив разозленных пчел.

Револьвер бессильно щелкнул: патроны кончились. Зуга спрыгнул с дышла и побежал к ближайшему пулемету.

В лагере с криками метались испуганные люди, торопясь занять свои места. Едва Зуга добрался до огневой точки, как из-под фургона, пошатываясь, вылез бледный, взлохмаченный пулеметчик – без сапог, в одних носках, подтяжки свисают до колен. Подтянув штаны, он плюхнулся на маленькое сиденье на задней опоре треноги, на которой был установлен «максим».

Заряжающий так и не появился: должно быть, заплутал в суматохе внезапно разбуженного лагеря. Сунув револьвер за пояс, Зуга опустился на колени возле несуразного оружия, рванул крышку ящика с боеприпасами и вытащил первую матерчатую ленту.

– Молодец, парень! – пробормотал пулеметчик.

Зуга открыл крышку на боковой стороне ствольной коробки и продел в лентоприемник латунный наконечник ленты.

– Дергай!

Пулеметчик рванул на себя ручку заряжания, отпустил, позволив вернуться в исходное положение: первый патрон попал из ленты в механизм пулемета.

Копья застучали по щитам, дружное гудение бегущих воинов стало оглушительным. Нападающие могли быть всего в нескольких шагах от фургонов, но Зуга не поднимал головы, целиком сосредоточившись на непростой задаче зарядить «максим».

– Дерни еще раз! – рявкнул он.

Пулеметчик снова дернул рукоятку, Зуга потянул наконечник ленты, и первый патрон легко вошел в ствол.

– Заряжен и взведен! – Зуга хлопнул пулеметчика по плечу.

Они оба подняли глаза: первый ряд щитов и плюмажей огибал их позицию, словно волна, набегающая на пляж.

Наступило мгновение «охвата» противника – мгновение, которое обожали амадода. Воины поднимали щиты, высвобождая руку с копьем для удара. Вламываясь в лагерь, они разразились радостным боевым напевом.

Пулеметчик сидел, напряженно выпрямившись: ствол между коленями, ладони на рукоятках. Подцепив пальцами колечки предохранителей, он одновременно нажал на шершавый спусковой рычаг.

Дуло пулемета почти упиралось в живот высокого воина, пытающегося пройти между фургонами. Толстый ствол вздрогнул, из дула полыхнул огонь, оглушительный треск ударил по барабанным перепонкам – словно великан вел стальным бруском по листу гофрированного железа. Наступающего матабеле будто ветром сдуло.

Пулеметчик водил стволом туда-сюда, как добросовестная хозяйка, подметающая грязный пол. Непрерывные вспышки огня из дула заливали глиняную котловину призрачным мерцающим светом.

Черная волна тел больше не надвигалась на лагерь, застыв перед фургонами. Гребень волны продолжал пениться колышущимися плюмажами, щиты с треском вздымались и падали, но вспышки света из пулеметов сдерживали ее, словно дамба. Непрерывный поток пуль казался струей воды из пожарного шланга: как только поющий воин выходил вперед, он умирал на том же самом месте, что и предшественник, падая на его труп. Другой воин мгновенно занимал место погибшего, а пулемет все ходил из стороны в сторону, издавая оглушительный треск и дергаясь, – воин за воином падали на высохшую глиняную почву, роняя щиты; вспышка пламени из дула отражалась в блестящей стали ассегаев, вылетавших из безжизненных рук.

По всему периметру лагеря трещали «максимы», шестьсот многозарядных винтовок подпевали этому дьявольскому хору. Воздух посинел от пороховой гари, вонь кордита жгла глотки, от дыма слезились глаза – казалось, солдаты плачут при виде ужасной бойни, в которой вынуждены участвовать.

Нападающие не останавливались, хотя теперь им приходилось карабкаться через неуклюжую баррикаду из тел товарищей. Пулеметчик на мгновение перестал стрелять, подкрутил колесико, поднимая ствол на дюйм-другой, чтобы он был по-прежнему нацелен в живот воинам, которые перелезали через горы трупов.

Пулемет снова взревел и задергался. Лоснящиеся черные тела вздрагивали и выгибались, разрываемые на части градом пуль.

И все же матабеле шли вперед.

– Господи, да они когда-нибудь остановятся?! – завопил пулеметчик.

Ствол пулемета раскалился докрасна, словно только что вынутая из горна подкова; вода в кожухе закипела, из него со свистом шел пар. Выбрасыватель выплевывал яркие латунные гильзы, которые звонко стучали о покрытое железом колесо фургона, образуя под ним сверкающую горку.

– Патроны кончились! – крикнул Зуга, когда конец ленты втянулся в казенник, – меньше чем за минуту пулемет израсходовал пятьсот патронов.

Пинком откинув в сторону пустую ленту, Зуга подтащил новый ящик. Матабеле бросились к замолчавшему пулемету.

– Дергай! – крикнул Зуга. – Еще разок!

Нападающие хлынули в проход между фургонами.

– Заряжен и взведен!

И снова раздался оглушительный перестук, словно темный ангел взмахивал крылами; ствол поворачивался из стороны в сторону, туда-сюда, отбрасывая нападающих в темноту.

– Они убегают! – закричал пулеметчик. – Смотри, отступают!

Перед фургонами остались лишь груды мертвецов. Кое-где копошились умирающие, пытаясь дотянуться до выпавшего из рук ассегая или зажать дрожащими пальцами одну из жутких дыр в теле.

За баррикадой трупов раненые и покалеченные уползали обратно в лес, оставляя на сухой глине темные мокрые пятна. Один, шатаясь, бродил бесцельными кругами, зажимая распоротый живот, из которого вываливались кишки, – пулеметный огонь выпотрошил его, будто рыбину.

Над деревьями небо приняло восхитительный перламутрово-розовый оттенок, на котором выделялись алые облака с бледно-золотистыми прожилками: над смердящим полем битвы неумолимо занималась безжалостная заря.

– Чернозадые свое получили! – нервно хихикнул пулеметчик, приходя в себя после адского зрелища.

– Они вернутся, – тихо сказал Зуга, подтащил поближе еще один ящик с патронами и сбил с него крышку.

– А ты молодец, парень, – снова хихикнул пулеметчик, глядя расширенными от ужаса глазами на груды трупов.

– Замени воду в кожухе, рядовой! – приказал Зуга. – Пулемет перегрелся – когда матабеле снова пойдут в атаку, его заклинит.

– Сэр! – Пулеметчик вдруг признал Зугу. – Прошу прощения, сэр!

– А вот и твой заряжающий.

К ним подбежал запыхавшийся паренек – совсем молоденький, кудрявый, розовощекий, больше похожий на херувима, чем на пулеметчика.

– Где ты был, рядовой? – сурово спросил Зуга.

– Лошадей проверял. И оглянуться не успел, как все уже закончилось.

Парнишка занял свое место возле пулемета.

– Слушайте! – велел Зуга.

В утренних сумерках из леса, через окровавленную котловину, донеслось пение, глубокое и мелодичное – хвалебная песня «Кротов, роющих под горой».

– По местам! – скомандовал Зуга. – Атака еще не закончилась.

Он развернулся и зашагал вдоль фургонов, на ходу перезаряжая револьвер.

Базо пел, шагая вдоль рядов сидящих на корточках воинов его отряда, и они пели вместе с ним.

Он остановил их у самой границы леса, когда они кинулись наутек, прочь от фургонов. Теперь отряд снова построился и пел, собираясь с духом для новой атаки. С воинами Базо смешались остатки импи Манонды: в первых рядах нападающих выжили немногие.

Внезапно над верхушками деревьев раздался громкий шелест, будто первый порыв летней бури. Посреди сидевшего на корточках отряда взметнулся высокий столб дыма, пыли и пламени, разбрасывая вокруг тела.

– Убейте дымного демона! – завопил кто-то.

Разорвался новый снаряд, потом еще один, вздымая клубы дыма и всполохи огня. Обезумевшие воины принялись палить из дряхлых карабинов «мартини-генри», целясь в дымных демонов и убивая своих товарищей на противоположной стороне.

– Это не демоны! – крикнул Базо, но голос затерялся в грохоте артиллерийской канонады и воплях потерявших голову воинов, пытавшихся отразить нападение неведомого врага.

Оставался единственный способ снова привести их в чувство.

– Вперед! – во все горло заревел Базо. – К фургонам! В атаку!

Те, кто расслышал команду, последовали за вождем. Остальные, увидев, что происходит, бросились вдогонку. Поток людей вырвался из леса. Другие разбитые импи услышали боевой напев и повернули обратно на открытую глинистую котловину.

И снова раздался жуткий стрекот, точно хохотали сумасшедшие; воздух наполнился свистом и треском тысяч невидимых хлыстов.

– Они опять идут! – тихо сказал Зуга, обращаясь скорее к самому себе. – Уже в пятый раз!

– Безумцы! – пробормотал Мунго Сент-Джон, наблюдая, как ряды воинов выбегают из леса, переваливают через крутой склон реки, двигаясь прямо на орудия. Перья на головных уборах колыхались, напоминая поверхность кипящего молока.

Стволы пушек опустили максимально вниз, дистанционные трубки снарядов установили на минимальное расстояние. Разрывы шрапнели в воздухе выглядели удивительно красиво: казалось, в утреннем небе распускаются спелые коробочки хлопка, расцвеченные красными огоньками.

Треск винтовочных выстрелов напоминал стук тропического ливня по железной крыше. Когда импи появлялись между облаками дыма, густые ряды редели, двигались медленнее, словно волна, набегающая на крутой берег. Волна дрогнула, остановилась, немного не доходя до фургонов, помедлила и откатилась назад.

Огненный шквал продолжался еще долго после того, как последние матабеле скрылись в лесу. Точно обезумев от ярости, пулеметы поливали огнем деревья, срывая с них белые влажные куски коры, пока не затихли один за другим.

Стоявший рядом с Зугой доктор Джеймсон радостно потер руки.

– Ну все, конец! Импи матабеле уничтожены, разбиты в пух и прах. На такое мы даже надеяться не смели! Сент-Джон, вы у нас человек военный, скажите, как по-вашему, сколько человек они уже потеряли?

Мунго Сент-Джон задумался, влез на ближайший фургон, чтобы получше разглядеть поле битвы, не обращая внимания на хлопки выстрелов со стороны противника: расположившиеся на краю леса матабельские снайперы стреляли из рук вон плохо. Они считали, что чем дальше сдвинут прицел карабина, тем сильнее поражающий эффект, – в результате большинство пуль пролетало высоко над головами защитников лагеря.

Стоя на фургоне, Мунго Сент-Джон раскурил сигарету, не сводя глаз с заваленного трупами поля боя.

– Пожалуй, тысячи две будет, не меньше. А то и все три.

– Доктор, почему бы вам не послать кого-нибудь – пусть пересчитают! – предложил Зуга.

Джеймсон не заметил сарказма.

– Увы, времени нет! Сегодня мы вполне успеем сделать полный дневной переход – это будет неплохо выглядеть в отчете компании!

Джеймсон потянул золотую цепочку, вытаскивая часы из кармашка, и поддел крышечку ногтем.

– Восемь часов! – с восторгом сказал он. – Всего восемь часов утра! Джентльмены, вы хоть понимаете, что мы выиграли решающее сражение еще до завтрака и к десяти часам будем готовы отправиться в крааль Лобенгулы? По-моему, акционеры могут нами гордиться!

– А я думаю, – мягко вмешался Зуга, – что рановато принимать поздравления. Матабеле снова идут в атаку!

– Быть того не может! – поразился Мунго Сент-Джон.

* * *

Базо медленно шагал вдоль поредевших рядов. Это уже не импи, это жалкая кучка отчаявшихся людей, которых пощадила смерть. Большинство ранены и перевязаны окровавленными пучками листьев. Взгляды странно застывшие: так смотрят люди, только что заглянувшие в вечность. Никто не пел, сидели молча, но все же лицом к лагерю белых.

Базо дошел до конца укороченных рядов, остановился под раскидистой кроной дикого тика и посмотрел вверх: Манонда, предводитель когда-то прославленного импи Инсукамини, висел на толстой ветке. На горле затянут сыромятный шнур, открытые глаза выпучены и вызывающе смотрят в сторону врагов. Правая нога, размозженная выше колена пулеметным огнем, вывернута под жутким углом и свисает ниже левой.

Базо поднял ассегай, приветствуя мертвого вождя.

– Привет тебе, Манонда! Ты предпочел смерть горькой чаше поражения! – выкрикнул Базо.

От импи Инсукамини ничего не осталось: груды тел перед фургонами, точно снопы после жатвы.

– Слава тебе, Манонда! Ты предпочел смерть жизни калеки и раба. Иди с миром, Манонда, и замолви за нас слово перед духами.

Базо повернулся лицом к молчаливо ожидающим воинам. Утреннее солнце, едва поднявшееся над верхушками деревьев, светило им в спины, отбрасывая длинные тени.

– Дети мои, по-прежнему ли ваши сердца полны ярости? – пропел Базо звучным чистым голосом.

– Они полны ярости, Баба! – хором ответили ему.

– Так закончим же то, что начали!

Там, где в первой волне атаки шли десять амадода, сейчас стояли лишь двое. Жалкая кучка воинов бросилась вперед по пропитанной кровью глине, и только один из них прошел больше половины пути от леса до фургонов – остальные повернули обратно, оставив своего командира продолжать атаку в одиночестве.

Базо со всхлипом втягивал ртом воздух, струйки пота стекали по обнаженной груди. Он не ощутил удара первой пули – просто внезапно онемел участок тела, словно его не стало. Базо несся вперед, перепрыгивая через груды искалеченных тел. Стрельба звучала приглушенно, издалека: в ушах звенело, точно эхом отдавался грохот гигантского водопада.

Снова резкий рывок, будто в тело воткнулся изогнутый шип колючки, но боли не было. Звон в ушах усилился, поле зрения сузилось, превратившись в узкий туннель в темноте.

Еще один раздражающий, хотя и безболезненный рывок, и Базо вдруг охватила безграничная усталость. Хотелось лечь и отдохнуть, однако он продолжал бежать навстречу белым парусиновым крышам фургонов. И опять тело резко дернуло, словно за невидимый поводок. Ноги подкосились, он мягко упал навзничь и уткнулся лицом в твердую, высушенную солнцем глину.

Стрельба затихла, вместо нее послышались крики торжества: за стеной фургонов белые поздравляли себя с победой.

Смертельная усталость придавила изнуренного Базо к земле. Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Ветер внезапно изменил направление, задул на восток – очень странно для этого времени года. На холмах лежал гути, холодный сырой туман. Танасе продрогла до костей, медленно пробираясь по узкой тропе к седловине между двумя серыми гранитными пиками. На плечах у девушки была кожаная накидка, на голове – узелок с пожитками, которые удалось унести из пещеры Умлимо.

Поднявшись на перевал, Танасе пристально вгляделась в очередное ущелье, заросшее густым темно-зеленым кустарником. Надежды снова медленно угасли: и здесь не видно никаких следов присутствия человека.

С тех пор как Танасе покинула тайную долину, месяц округлился, потом снова исчез и теперь опять сиял желтым серпом в ночном небе. Все это время она искала женщин и детей матабеле, зная, что они наверняка прячутся в холмах Матопо: так делали всегда. В случае нападения врага женщин и детей посылали в горы. Танасе могла всю жизнь бродить по огромной территории с множеством долин и лабиринтами глубоких пещер в поисках беженцев – и не найти их.

Она медленно пошла вниз по пустынному ущелью. Ноги налились свинцом, подступила тошнота. Девушка сглотнула слюну и, спустившись вниз, осела на поросший мохом камень возле ручейка.

О причине недомогания догадаться нетрудно. Хотя месячные запаздывали всего на несколько дней, Танасе была уверена, что ненавистное семя, исторгнутое в нее волосатым насильником с отвисшим брюхом, достигло цели и укрепилось. Она знала, что следует сделать.

Отложив в сторонку свою ношу, девушка разыскала сухие веточки под деревьями, куда еще не успел добраться гути, собрала их горкой возле большого валуна и присела рядом.

Как она ни старалась, огонь не загорался. Танасе вздохнула и сгорбилась: даже такая мелочь, как незатейливое волшебство разжигания огня, теперь ей неподвластна. Верно сказал белый человек с золотистой бородой: она больше не Умлимо, а всего лишь обычная женщина. Теперь у нее нет ни особого дара, ни ужасных обязанностей – она свободна. Духи больше ничего от нее не потребуют, и наконец ей позволено отыскать любимого мужчину.

Танасе развела костер обычным способом – трением сухих палочек; ей придавали силы любовь и столь же яростная ненависть. Именно эти две страсти помогут преодолеть предстоящие испытания.

Содержимое глиняного горшочка закипело, Танасе добавила в него полоски сухой коры тамбути – сладкий аромат ядовитых паров мгновенно вызвал прилив тошноты.

Кончик прямого черного рога орикса был обрезан – получилась воронка для введения жидкостей в тело.

Танасе расстелила кожаную накидку возле валуна, улеглась на спину, высоко подняв ноги и упираясь ступнями в шершавый гранит. Сделав глубокий вдох, она стиснула зубы и задержала дыхание – смазанный жиром рог легко скользнул внутрь. Когда он наткнулся на сопротивление, она стала его поворачивать – осторожно и уверенно. Кончик рога вошел в отверстие и устремился в потайные глубины тела. Девушка охнула от боли.

Боль Танасе приняла со странной радостью, будто причиняла ее ненавистному созданию, укоренившемуся внутри. Приподнявшись на локте, девушка опустила палец в содержимое глиняного горшочка: уже достаточно остыло, можно вытерпеть.

Танасе залила горячую жидкость в широкое отверстие длинной черной воронки. Из горла вырвался стон, спина непроизвольно выгнулась, во рту стало солоно – она прокусила губу до крови. Торопливо вытянув рог наружу, девушка свернулась калачиком на кожаной накидке и, дрожа и постанывая, прижала колени к груди. В животе бушевало пламя.

Ночью живот стиснула ужасная судорога: мышцы напряглись и затвердели, как пушечное ядро.

Танасе очень хотелось, чтобы наружу вышло нечто имеющее форму – крохотная копия белой твари, мерзкого насильника, на которой можно было бы как-то выместить свою ненависть. Изуродовать бы эту гадость и сжечь… Только не было там ничего существенного.

Тело очистить удалось, а ненависть осталась – Танасе несла в себе эту ненависть, такую же яростную, как и прежде, все дальше углубляясь в лабиринт холмов Матопо.

Танасе шла на звук радостных криков и детского смеха. Она осторожно пробиралась вдоль берега реки, прикрываясь стеной тростника с пушистыми метелками на верхушках. Перед ней открылась зеленая заводь между белоснежными берегами. На белом песке стояли рядком большие черные кувшины из глины – горлышки заткнуты пучками листьев, чтобы вода не расплескалась по дороге.

Девчонки, посланные за водой, наполнили кувшины, но не устояли перед соблазном искупаться в прохладной зеленоватой воде: скинув юбочки, они с криками резвились в заводи. У самых старших уже набухли бутончики грудей. Одна девочка заметила прячущуюся в тростнике незнакомку и закричала, предупреждая подруг.

Танасе схватила самую младшую – нерасторопную девчушку, которая не успела скрыться в зарослях. Прижав к себе извивающееся черное тельце, мокрое после купания, Танасе гладила вопящего от ужаса и отчаянно отбивающегося ребенка и ласково уговаривала, пока пленница не затихла.

– Я человек, а не злой дух, – прошептала Танасе. – Не бойся, малышка.

Через полчаса девочка весело щебетала и, держа Танасе за руку, показывала дорогу.

Матери гурьбой высыпали из пещер и столпились вокруг незнакомки.

– Правда ли, что были две ужасные битвы? – спрашивали они.

– Мы слышали, что импи разбиты у Шангани, а потом оставшихся перерезали, словно скот, на берегах Бембези.

– Наши мужья и сыновья мертвы… Пожалуйста, скажи нам, что это не так! – умоляли женщины.

– Говорят, король сбежал из королевского крааля, теперь мы дети, оставшиеся без отца. Правда ли это? Скажи нам, правда ли это?

– Я ничего не знаю, – ответила Танасе. – Я пришла за новостями, а не принесла их. Может ли кто-то сказать мне, где найти Джубу, старшую жену Ганданга, брата короля?

Они показали за холмы. Танасе пошла дальше и обнаружила еще одну группу женщин, которые прятались в густых зарослях. Здесь дети не смеялись и не играли: ручки и ножки у них высохли, как прутики, зато животы раздулись.

– Нам нечего есть, – сказала одна из женщин. – Скоро начнется голод.

Они направили девушку дальше на север.

Спотыкаясь, Танасе продолжала расспросы и поиски, стараясь не видеть агонию побежденного народа. Из дымного сумрака очередной пещеры навстречу поднялась смутно знакомая фигура.

– Танасе! Девочка моя, доченька!

Только тогда Танасе ее узнала: обширные телеса стаяли с костей, когда-то пышные груди пустыми мешками свисали на живот.

– Джуба! – вскрикнула Танасе, бросаясь в ее объятия. Прошло немало времени, прежде чем она выговорила сквозь рыдания: – Матушка, знаешь ли ты, где Базо?

Джуба мягко отстранила девушку, заглядывая ей в лицо. Увидев невыразимое горе в глазах Джубы, Танасе в ужасе закричала:

– Нет! Он не умер!

– Пойдем, доченька, – прошептала Джуба и повела ее сквозь проход в каменной стене.

Вторую пещеру освещал горящий фитилек в плошке с маслом. В ноздри ударила кладбищенская вонь разложения и гниющей плоти. На носилках у дальней стены лежал обтянутый кожей скелет – от него исходил невыносимый запах смерти.

Танасе со страхом опустилась на колени возле носилок и подняла связку листьев с одной из вонючих ран.

– Он жив! – прошептала она. – Базо жив!

– Пока еще жив, – кивнула Джуба. – Ганданг и «кроты», которых не убили пули белых, принесли моего сына на щите. Они умоляли меня спасти Базо – но разве кто-то может его спасти?

– Он не умрет! – яростно заявила Танасе. – Я не позволю ему умереть!

Наклонившись над изможденным телом, она прижалась губами к лихорадочно горящей коже.

– Я не позволю тебе умереть! – прошептала Танасе.

На пустынных склонах Холмов Вождей не паслось ни единой коровы – все стада давно угнали подальше, чтобы спасти от захватчиков. В небе не кружили ни стервятники, ни вороны: «максимы» устроили птицам пышное пиршество в двадцати пяти милях к востоку от брода через Бембези.

В королевском краале Булавайо почти никого не осталось. На женской половине стояла тишина: ни детского плача, ни пения девушек, ни ворчания старух – все попрятались в волшебных холмах Матопо.

В бараках боевых отрядов тоже пусто: две тысячи погибли на Шангани, еще три – на Бембези, и не перечесть тех, кто уполз прочь, чтобы умереть, как звери, в пещерах и густых зарослях.

Выжившие рассеялись: одни ушли в холмы, к женщинам и детям, другие попрятались кто куда, растерянные и отчаявшиеся.

Из всех импи матабеле не пострадал только один – Иньяти. Индуна Ганданг, единокровный брат короля, сумел противостоять безумию, заставившему остальных вождей бросить своих воинов в атаку на пулеметы. Теперь Ганданг во главе Иньяти остановился в холмах к северу от королевского крааля в ожидании приказов короля.

Во всем Булавайо осталась лишь небольшая группа людей, двадцать шесть из них – белые, мужчины и женщины: торговцы, искатели концессий, находившиеся в краале, когда Джеймсон вышел из «Айрон-Майн-Хилл». Здесь же были и Кодрингтоны: Клинтон, Робин и близнецы. Лобенгула приказал белым оставаться под его защитой, пока импи сражаются. Теперь он созвал всех гостей в загон для коз на прощальную аудиенцию.

Перед двумя новенькими кирпичными домиками, которые построили на месте огромной хижины, стояли четыре королевских фургона, запряженные быками. В них нашлось место немногочисленным приближенным Лобенгулы: двум из старших жен, четырем престарелым индунам, десятку рабов и слуг.

Сам Лобенгула сидел на козлах переднего фургона, нагруженного королевскими сокровищами: сотня больших слоновьих бивней, закупоренные горшки неотшлифованных алмазов, холщовые мешочки с трафаретными надписями «Стандард Банк Лтд», полные золота, выплаченного за четыре года Британской южно-африканской компанией в соответствии с условиями концессии, – четыре тысячи соверенов, меньше соверена за каждого погибшего воина.

Лобенгула посмотрел на собравшихся вокруг фургона белых. За несколько коротких недель – с тех пор, как бросил церемониальное копье на Холмах Вождей, – король превратился в старика. Горе и отчаяние прорезали глубокие морщины вокруг рта и близоруких слезящихся глаз. Волосы побелели, тело раздулось, потеряв форму.

– Белые люди, передайте вашей королеве, что Лобенгула сдержал слово: ни одному из вас не причинили вреда, – задыхаясь, выговорил он. – Дакетела и его солдаты будут здесь завтра. Если вы пойдете по дороге на восток, то встретитесь с ними еще до заката. – Лобенгула замолчал, переводя дух. – Идите. Мне больше нечего вам сказать.

Подавленные и странно пристыженные, они гуськом вышли из ворот козьего загона. Остались только Кодрингтоны.

Близнецы стояли по бокам Робин. В двадцать один год они были одного роста с матерью: ясные глаза, блестящие волосы здоровых молодых женщин – все трое выглядели сестрами. За их спинами ссутулился Клинтон Кодрингтон. Сгорбившийся, лысый, одетый в неброский костюм, позеленевший от времени, лоснящийся на обшлагах и локтях, – с виду он годился в отцы не только близнецам, но и Робин.

Король смотрел на них с горьким сожалением.

– Номуса, в последний раз ты радуешь мой взгляд, – сказал он.

– О король, мое сердце горит, когда я думаю о том, что случилось и какой совет я тебе дала.

Лобенгула поднял руку, призывая к молчанию.

– Не мучай себя, Номуса. Много лет ты была верным другом и сейчас поступила как друг. Ни ты, ни я не могли ничего изменить: пророчество исполнилось – исполнилось так же наверняка, как листья опадают с деревьев, когда приходят морозы.

Робин подбежала к фургону, Лобенгула склонился, принимая протянутую руку.

– Молись за меня своим трем богам, которые едины, Номуса.

– Бог услышит тебя, Лобенгула, ты хороший человек.

– Ни один человек не бывает во всем хорошим или во всем плохим, – вздохнул король. – Пора, Номуса. Дакетела с его солдатами скоро будет здесь. Передай ему слова Лобенгулы: «Я разбит, белые люди, мои отряды уничтожены. Позвольте мне уйти, не преследуйте меня; я больной старик, который хочет найти место, где можно оплакать мой народ, и спокойно умереть».

– Я передам, Лобенгула.

– Номуса, думаешь, они послушают?

Она не смогла посмотреть ему в глаза и опустила взгляд.

– Ты же знаешь, что нет.

– Бедный мой народ, – прошептал Лобенгула. – Номуса, позаботишься ли ты о моем бедном народе, когда я уйду?

– Клянусь тебе, о король, я останусь в Ками до самого дня моей смерти, посвятив жизнь твоему народу! – горячо заявила Робин.

Лобенгула улыбнулся, в его взгляде снова блеснули проказливые искорки.

– Номуса, я даю тебе разрешение, в котором отказывал все эти годы. С сегодняшнего дня любой матабеле – мужчина, женщина или ребенок, пожелавшие этого, – могут прийти к тебе, чтобы ты полила водой их головы и сделала над ними крест трех богов.

Робин молчала, не находя слов для ответа.

– Оставайся с миром, Номуса, – сказал Лобенгула, и его фургон медленно выкатился из ворот загона.

На вершине холма над королевским краалем Клинтон Кодрингтон натянул поводья, останавливая мула, и ощупью нашел руку Робин. Сидя в небольшой двухколесной повозке, они смотрели вслед королевским фургонам – облачко пыли, поднятой копытами быков, исчезало на северном горизонте, за травянистой равниной.

– Его никогда не оставят в покое, – тихо сказала Робин.

– За Лобенгулой они и охотятся, – согласился Клинтон. – Без него Джеймсон и Родс не смогут отпраздновать победу.

– Что с ним сделают? – грустно спросила Робин. – Если поймают…

– Наверняка сошлют, – ответил Клинтон. – Скорее всего на остров Святой Елены, как Кечвайо.

– Бедняга, – прошептала Робин. – Он застрял между двумя эпохами: наполовину дикарь, наполовину цивилизованный человек; наполовину жестокий деспот, наполовину застенчивый и ранимый мечтатель. Бедный Лобенгула!

– Папа, да посмотри же! – воскликнула Вики, показывая на восток.

Над верхушками деревьев вдоль ухабистой дороги поднимался столб пыли. На равнину выехал отряд всадников, сверкая оружием и знаками различия.

– Солдаты, – прошептала Лиззи.

– Солдаты! – радостно повторила Вики. – Сотни солдат!

Взбудораженные близнецы восторженно обменялись понимающими взглядами.

Клинтон взялся за поводья, но Робин покрепче ухватила его за руку.

– Подожди, – попросила она. – Я хочу посмотреть, что произойдет. Ведь это конец эпохи – конец жестокой, но невинной эпохи.

Один из доверенных вождей Лобенгулы остался в королевском краале, чтобы устроить пожар, как только последний фургон скроется из виду. В постройке из необожженного кирпича позади новой резиденции короля хранились сто тысяч патронов для карабинов «мартини-генри», полученных в уплату за землю и людей, а также двадцать бочонков дымного пороха.

– Смотрите! – вскрикнула Робин. В неподвижном воздухе столб черного дыма и пламени взметнулся на сотни футов вверх.

Оглушительный взрыв и сотрясение почвы не сразу добрались до зрителей на вершине холма. Дым, клубясь, расцвел в грозовую тучу над взорванным краалем.

От кирпичного дома, предмета любви и гордости Лобенгулы, остался один скелет: крышу сорвало, стены рухнули. Округлые хижины на женской половине вспыхнули, огонь перекинулся через частокол на крыши других хижин. Через несколько минут Булавайо охватили языки пламени.

– Теперь можно ехать, – тихо сказала Робин.

Клинтон подхлестнул мула поводьями.

Во главе высланного на разведку отряда из тридцати всадников возвышалась знакомая фигура: мундир с позументами, сверкающие на солнце нашивки, широкополая шляпа, сдвинутая на привлекательное лицо с застывшим на нем тревожным выражением – вид у Зуги был весьма мужественный и прямо-таки неотразимый.

– Слава Богу, с вами все в порядке! – воскликнул майор Баллантайн.

– Никакая опасность нам не грозила, – презрительно ответила Робин. – И ты прекрасно это знал.

– Где Лобенгула? – спросил Зуга, уводя разговор в сторону.

Сестра покачала головой:

– Один раз я уже предала его…

– Ты англичанка! – напомнил брат. – Ты должна знать, на чьей стороне тебе полагается быть.

– Да, я англичанка, – холодно подтвердила она. – И сегодня мне за это стыдно. Я не скажу тебе, где Лобенгула.

– Как хочешь. – Зуга посмотрел на Клинтона. – Ты знаешь, что это для общего блага. Пока мы не найдем Лобенгулу, мира не будет.

Клинтон склонил лысую голову.

– Король уехал на север – вместе с женами и отрядом Иньяти.

– Спасибо, – кивнул Зуга. – Я пошлю с вами охрану, чтобы проводили до колонны. Они не намного отстали от нас. Сержант!

Вперед выехал симпатичный юноша с тремя нашивками на рукаве: широкоплечий розовощекий англичанин.

– Сержант Экат, возьмите шестерых бойцов из трех замыкающих рядов и проводите этих людей.

Зуга коротко отсалютовал сестре и шурину.

– Отряд, галопом марш! – приказал он.

Первые два десятка солдат проскакали мимо, по дороге в Булавайо, а сержант и шестеро его подчиненных подъехали к повозке.

Вики повернулась, посмотрела в глаза сержанту, медленно вздохнула и выпятила грудь под выцветшей тканью блузки. Тот уставился на девушку, заливаясь румянцем от высокого воротника мундира до самых ушей. Вики провела по пухлым губам розовым язычком и лукаво прищурилась – получив такой удар с расстояния менее шести футов, сержант Экат чуть не выпал из седла.

– Виктория! – предостерегающе окликнула Робин, не оглядываясь.

– Да, мамочка.

Вики торопливо ссутулилась, скрывая выставленную напоказ грудь, и придала лицу благопристойное выражение.

ТЕЛЕГРАММА ПОЛУЧЕНА В ФОРТ-ВИКТОРИИ 10 НОЯБРЯ 1893 ГОДА ПЕРЕДАНА ПО ГЕЛИОГРАФУ ИЗ БУЛАВАЙО:

ДЖЕЙМСОНУ ТЧК ПРАВИТЕЛЬСТВО ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПРИЗНАТЬ МАТАБЕЛЕЛЕНД КОЛОНИЕЙ ИЛИ ВЗЯТЬ ЕГО ПОД ЮРИСДИКЦИЮ ВЕРХОВНОГО КОМИССАРА ТЧК МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА СОГЛАСЕН ПЕРЕДАТЬ УПРАВЛЕНИЕ НОВЫМИ ТЕРРИТОРИЯМИ КОМПАНИИ ТЧК МАШОНАЛЕНД И МАТАБЕЛЕЛЕНД ОТНЫНЕ НАХОДЯТСЯ ПОД УПРАВЛЕНИЕМ КОМПАНИИ ТЧК АКЦИИ КОМПАНИИ В ЛОНДОНЕ ПОДНЯЛИСЬ ДО ВОСЬМИ ФУНТОВ ТЧК ИСКРЕННИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОФИЦЕРАМ И РЯДОВЫМ ОТ ЮПИТЕРА ТЧК

ДЖЕЙМСОНУ СРОЧНО И СЕКРЕТНО УНИЧТОЖИТЬ ВСЕ КОПИИ ТЧК МЫ ДОЛЖНЫ ЗАХВАТИТЬ ЛОБЕНГУЛУ ТЧК НИ ПЕРЕД ЧЕМ НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ ТЧК ЮПИТЕР

– Преподобный отец, я посылаю достаточно большой отряд для сопровождения Лобенгулы. – Джеймсон стоял у входа в палатку, глядя на почерневшие руины королевского крааля. – Я уже отправлял королю это сообщение.

Джеймсон вернулся к столу и прочитал запись в блокноте:

– «Чтобы прекратить бессмысленную бойню, вы должны немедленно явиться ко мне в Булавайо. Я гарантирую вам безопасность и хорошее обращение».

– Король вам ответил? – спросил Кодрингтон. Он отказался присесть и напряженно выпрямился перед раскладным столиком, служившим Джеймсону письменным столом.

– Вот. – Доктор вручил священнику грязный обрывок бумаги, сложенный пополам.

Клинтон торопливо пробежал глазами текст: «Имею честь сообщить вам, что получил ваше письмо и услышал все, что вы хотели мне сказать, поэтому я приду…»

– Ответ написан пройдохой-полукровкой по имени Джекобс, который увязался за Лобенгулой, – пробормотал Клинтон, глянув на безграмотную многословную записку с многочисленными ошибками. – Я знаю его почерк.

– Как вы думаете, король это всерьез? – спросил Мунго Сент-Джон, развалившийся на раскладном парусиновом стуле в противоположном конце палатки. – Он в самом деле приедет?

Клинтон не повернул к нему головы.

– Доктор Джеймсон, я не оправдываю ни ваши собственные действия, ни действия вашей печально известной компании. Я пришел сюда по вашей просьбе с целью сделать все, что в моих силах, чтобы исправить ужасное зло, причиненное народу матабеле. Однако я не намерен ни разговаривать, ни как-либо общаться с этим вашим подручным.

Джеймсон раздраженно нахмурился.

– Ваше преподобие, не забывайте, пожалуйста, что я назначил генерала Сент-Джона управляющим и верховным судьей Матабелеленда…

– Вам, разумеется, известно, что ваш верховный судья когда-то прославился как работорговец, – резко оборвал его Клинтон. – Он покупал и продавал чернокожих, над которыми вы теперь дали ему власть!

– Благодарю вас, ваше преподобие, мне известно, что когда-то генерал Сент-Джон занимался законной торговлей. Мне также известно, что вы, будучи действующим офицером королевского флота, атаковали корабль генерала и были за это отданы под военно-полевой суд, заключены в тюрьму и разжалованы. Не будем отвлекаться, ваше преподобие. Если вы не желаете разговаривать напрямую с генералом Сент-Джоном, то можете обращаться ко мне.

Развалившийся на стуле Мунго скрестил ноги в начищенных до блеска сапогах и лениво улыбнулся, однако его единственный глаз остро сверкнул, словно обнаженный клинок.

– Доктор Джеймсон, будьте любезны, поинтересуйтесь у его преподобия, полагает ли он, что Лобенгула сдастся?

– А вы бы сдались? – спросил Клинтон, по-прежнему не глядя на Мунго.

– Нет, – ответил Сент-Джон и многозначительно кивнул Джеймсону.

– Ваше преподобие, генерал Сент-Джон возглавит летучий отряд, который должен будет захватить Лобенгулу. Я бы хотел, чтобы вы поехали с ними.

– Почему именно я?

– Вы хорошо знаете язык.

– Как и многие другие – в частности, Зуга Баллантайн. Он ведь к тому же офицер.

– У вашего шурина есть другая важная задача…

– Ну да, красть королевский скот, – съязвил Клинтон.

Все уже знали, что Зуга получил задание собрать огромные стада матабеле и пригнать их в Булавайо для распределения.

Джеймсон пропустил колкость мимо ушей.

– Кроме того, ваше преподобие, вы и ваша жена долгое время были близкими друзьями Лобенгулы – он вам доверяет и относится с симпатией. С другой стороны, поскольку именно майор Баллантайн передал королю наш ультиматум, Лобенгула смотрит на него как на врага.

– И не без оснований, – сухо пробормотал Клинтон. – Тем не менее, доктор, я отказываюсь играть предложенную вами роль Иуды.

– Ваше присутствие поможет предотвратить новую бойню, в которой погибнут сотни, если не тысячи, матабеле. Ваш христианский долг состоит в том, чтобы не допустить этого.

Клинтона охватили сомнения.

– Не забудьте указать, доктор, что в случае, если Лобенгула сдастся, преподобный отец сможет утешить и защитить его, обеспечив королю дружелюбное обращение и неприкосновенность. Я ручаюсь за это, – пробормотал Сент-Джон.

– Хорошо, – печально согласился Клинтон. – Я пойду с вашим отрядом при условии, что буду защитником и советником короля.

– Они идут за нами, – тихо сказал Ганданг. – Они все еще идут по нашим следам.

Лобенгула поднял голову и посмотрел в небо. Дождевые капли, тяжелые и твердые, словно только что отчеканенные серебряные шиллинги, ударили по лбу и щекам.

– Дождь, – прошептал Лобенгула. – Кто говорил, что они не пойдут за нами под дождем?

– Я говорил, мой король, но я ошибался, – признал Ганданг. – Когда Сияющий Глаз вышел из Булавайо, у него было триста человек и четыре ружья на трех ногах – те самые ружья, которые трещат, как болтливые старухи. Еще у него были фургоны и одна пушка.

– Мне это известно, – сказал король.

– Когда начались дожди, я подумал, что отряд повернул назад. Теперь мои разведчики доложили, что Сияющий Глаз отослал обратно половину людей, фургоны, пушку и два трехногих ружья: они не могли проехать по грязи. Но… – Ганданг умолк.

– Не щади меня, брат мой, расскажи все как есть.

– Он продолжает путь с половиной отряда и двумя пулеметами, которые тащат лошади. Даже по грязи они двигаются очень быстро.

– Насколько быстро? – тихо спросил король.

– Отстают от нас на один день. Завтра вечером они будут здесь, на этой самой реке.

Король кутался в потрепанную куртку. Под дождем было холодно, но сил заползти под крышу фургона не оставалось.

Лобенгула огляделся. Лагерь разбили на реке Шангани, правда, в ста пятидесяти милях выше места первой битвы. Берег зарос лесом – таким густым, что приходилось прорубать дорогу для королевского фургона. Ровную местность оживляли только глиняные холмики термитных гнезд, одни размером с дом, другие – с пивной бочонок: такие вдребезги разобьют колесную ось.

Небо, серое и тяжелое, точно брюхо супоросной свиньи, давило на верхушки деревьев. Скоро хлынет ливень: немногочисленные тяжелые капли всего лишь предупреждали о грядущем потопе – струйка мутной воды цвета желчи пропойцы, текущая посреди русла, за считанные минуты превратится в ревущий поток.

– Сто пятьдесят человек, Ганданг, – вздохнул король. – А сколько осталось у нас?

– Две тысячи, – ответил Ганданг. – Возможно, завтра или послезавтра подойдет Гамбо еще с одной тысячей.

– И тем не менее нам не устоять?

– Людей мы бы проглотили живьем. Все дело в маленьких трехногих ружьях: когда они начинают смеяться, их не одолеть даже десяти тысячам храбрецов с печенью льва. Но если король прикажет, то мы пойдем в атаку…

– Нет! Всему виной золото, – сказал Лобенгула. – Белые будут преследовать меня, пока не получат золото. Я отдам его. Может быть, тогда они оставят меня в покое. Где Камуза, мой юный вождь? Он говорит на языке белых. Я пошлю его к ним.

Камуза поспешил на зов короля. Стоя под дождем возле переднего колеса фургона, он внимательно слушал.

– Передай мешочки с золотом в руки белых, Камуза, мой доверенный индуна, и скажи им так: «Вы уничтожили мои отряды и убили моих юношей, вы сожгли мои краали и заставили женщин с детьми прятаться в холмах, питаясь кореньями, словно дикие звери, вы захватили мои стада, а теперь получили мое золото. Белые люди, вы забрали все – теперь вы оставите меня в покое, чтобы я мог оплакать мой потерянный народ?»

Десять белых холщовых мешочков с черными надписями – нелегкая ноша для одного человека. Опустившись на колени, Камуза связал их по нескольку штук и уложил в кожаный мешок для зерна.

– Слушаю и повинуюсь, Великий Слон.

– Поторопись, Камуза, – тихо приказал Лобенгула. – Они уже почти настигли нас.

Дэниел сидел в седле, надвинув на лоб широкополую шляпу, чтобы защитить глиняную трубку от моросящего дождя. На плечи он накинул прорезиненную подстилку, поблескивающую от воды, – под ней ссутулившийся Дэниел с выпирающим брюхом выглядел словно беременная женщина.

В поводу он вел двух лошадей – одна была вьючной, с грузом, укрытым парусиной. Дэниел потерял высокое звание сержанта. После его выходки в тайной долине Умлимо Зуга Баллантайн добился разжалования сержанта в рядовые, а для пущего стыда определил Дэниела в денщики к офицеру летучего отряда – навьюченная лошадь везла пожитки капитана Ковентри. Вторая принадлежала старому соратнику Уилла, достопочтенному Джиму Торну, который сейчас присел за колючим кустиком неподалеку, повесив ремень на шею и монотонно ругаясь:

– Черт бы побрал эту дрянную воду, проклятые дожди… забытая Богом земля…

– Эй, Джиммо, твой зад, наверно, уже огнем горит. Двенадцатый раз сегодня!

– Закрой свою вонючую пасть, Уилл Дэниел! – отозвался Джим и снова забормотал: – Черт бы побрал эти бешеные скачки, все нутро растрясло…

– Джим, дружище, поехали уже! – Уилл сдвинул шляпу назад и огляделся. – Нельзя слишком далеко отрываться от остальных, заросли кишмя кишат черножопыми дикарями.

Джим Торн вышел из-за кустика, на ходу застегивая ремень и все еще морщась после очередного болезненного приступа. Он осторожно вскарабкался в седло, и три лошади побрели по глубоким колеям в желтой грязи, оставленным двумя повозками с «максимами».

Хвост колонны потерялся из виду где-то впереди, за мокрыми деревьями мопане. Приятели быстро сообразили, что лучше плестись позади всех, подальше от офицеров, чтобы не пришлось возиться в грязи выше колен, вытаскивая застрявшую повозку с пулеметом из очередной ямы.

– Уилл, берегись! – вдруг крикнул Джим Торн и потянулся за ружьем – полы его накидки взметнулись, будто крылья перепуганного петуха. – Проклятые дикари!

Из густого кустарника возле колеи бесшумно выскользнул матабеле, встал перед лошадьми и поднял руки ладонями вверх, показывая белым, что безоружен.

– Погоди, Джиммо! – откликнулся Уилл. – Давай посмотрим, чего этот мерзавец хочет.

– Он мне не нравится! Это ловушка. – Джим нервно оглядел кустарник. – Давай пристрелим черножопого и уберемся отсюда.

– Я пришел с миром! – сказал матабеле по-английски.

Одет он был только в меховую юбку, никаких кисточек на руках и ногах. На гладкой мускулистой груди блестели капли дождя. Голову охватывал обруч индуны.

Двое всадников вытащили ружья и направили их на Камузу в упор.

– У меня послание от короля.

– Тогда давай, выкладывай, – потребовал Уилл.

– Лобенгула говорит: «Возьмите мое золото и возвращайтесь в Булавайо».

– Золото? – заинтересовался Джим Торн. – Какое еще золото?

Камуза скрылся в кустах, поднял кожаный мешок для зерна и отнес белым.

Вытащив холщовые мешочки, тихонько позвякивавшие в руках, Уилл Дэниел радостно засмеялся:

– Ей-богу, в жизни не слышал более приятной музыки!

– Что вы теперь будете делать, белые люди? – требовательно спросил Камуза. – Отнесете золото своему вождю?

– Не переживай, дружок. – Уилл с восторгом хлопнул его по плечу. – Золото попадет туда, куда надо, даю тебе слово Уильяма Дэниела!

Джим Торн рассовал мешочки в седельные сумки.

– Рождество и день рождения сразу! – подмигнул он Уиллу.

– Белые люди, теперь вы вернетесь в Булавайо? – с тревогой спросил Камуза.

– Можешь не беспокоиться, – заверил его Уилл и вытащил из седельной сумки черствую буханку хлеба. – Это подарок, бонсела, тебе подарок, понял? – Потом повернулся к Джиму: – Поехали, мистер Торн! Теперь я буду звать тебя «мистером», ведь ты разбогател!

– Следом за вами, мистер Дэниел! – ухмыльнулся в ответ Джим.

Пришпорив коней, они ускакали прочь, оставив Камузу стоять у раскисшей колеи с заплесневелой ковригой в руках.

Оскальзываясь и хлюпая по воде, Клинтон Кодрингтон шел по берегу реки Шангани. Нависшие облака преждевременно принесли ночь, лес на противоположном берегу казался сырым и мрачным.

Заворчал гром, точно булыжники прокатили по крыше неба. На несколько секунд дождь припустил, потом опять перешел в мелкую морось. Приподняв воротник куртки из овчины, дрожащий от холода Клинтон торопливо пробирался к голове колонны, где стояли две повозки с «максимами». Под натянутым между повозками брезентом сидела на корточках группа офицеров.

– Это вы, пастор! – приветствовал Мунго Сент-Джон подошедшего Клинтона, зная, что такое обращение невообразимо раздражает священника. – Мы вас заждались.

Клинтон промолчал. Он стоял сгорбившись под дождем, и ни один из офицеров не шевельнулся, чтобы освободить местечко под навесом.

– Майор Вильсон собирается взять десяток человек и пойти на разведку на другой берег. Я хочу, чтобы вы его сопровождали: будете переводить, если встретите противника.

– До темноты осталось меньше двух часов, – невозмутимо указал Клинтон.

– Тогда вам лучше поторопиться.

– В любую минуту начнется ливень, – не унимался Клинтон. – Отряд окажется разделенным на части…

– Пастор, ваше дело – отгонять дьявола и спасать души, а войну предоставьте нам! – Мунго повернулся к офицерам: – Вильсон, вы готовы?

Аллан Вильсон, прямодушный шотландец с длинными черными усами, говорил с акцентом, от которого веяло вереском и горными вершинами.

– В таком случае, сэр, я жду подробных указаний, – церемонно потребовал он: неприязнь между Вильсоном и Сент-Джоном появилась еще в день выезда из Булавайо.

– Положитесь на свой здравый смысл, старина, – отрезал Мунго. – Если появится шанс поймать Лобенгулу, хватайте его и везите сюда. Если вас атакуют, немедленно отступайте. Если вы окажетесь отрезанными, я не смогу перейти реку и поддержать вас пулеметным огнем, пока не рассветет, все понятно?

– Так точно, генерал! – Вильсон приложил руку к широкополой шляпе. – Пойдемте, ваше преподобие, – сказал он Клинтону. – У нас мало времени.

Вильсон и Клинтон ехали следом за Ингрэмом и Бернхэмом, американскими разведчиками, которые вели дозорный отряд вниз по крутому берегу Шангани.

Долговязый сутулый Клинтон в потертой овчинной куртке и бесформенной шляпе с грязными пятнами странно смотрелся среди одетых в мундиры военных. Подъехав к Мунго Сент-Джону, стоявшему, заложив руки за спину, над берегом реки, Клинтон наклонился и тихонько сказал, чтобы больше никто не услышал:

– Прочитайте вторую Книгу Царств, глава одиннадцатая, стих пятнадцатый.

Выпрямившись, он слегка пришпорил старого серого мерина, выданного компанией, и тот неуклюже заскользил вниз по спуску, который матабеле выкопали для фургонов Лобенгулы.

В этом месте Шангани была шириной в двести ярдов. В самой глубокой части русла мутная вода доходила до стремян всадников. Выбравшись на противоположный берег, маленький отряд затерялся в мокрых сумерках леса.

Не обращая внимания на моросящий дождик, Мунго Сент-Джон долго стоял, глядя на другой берег. Зачем он послал дозор за реку, когда до темноты остались считанные часы? Священник, разумеется, прав: свинцовое небо набухло дождем, скоро хлынет ливень. К тому же Кодрингтон сообщил, что при отъезде из Булавайо фургоны сопровождал старый хитрец Ганданг с его импи Иньяти. Если уж разведывать другой берег, то следовало переправить туда весь отряд, пока еще не стемнело, – вот это было бы тактически верным решением. Тогда дозор мог бы в любой момент отступить под защиту пулеметов или основные силы пришли бы на помощь попавшим в беду разведчикам.

Какой-то демон овладел Сент-Джоном, заставив отдать этот приказ, – должно быть, Вильсон совсем вывел его из себя. Несносный шотландец не упускает случая перечить и сделал все возможное, чтобы подорвать авторитет Мунго среди других офицеров, которых весьма раздражает необходимость подчиняться американцу, а не соотечественнику-британцу. Недовольство и напряжение, царившие в маленьком отряде, – большей частью вина заносчивого прямолинейного шотландца. Лучше уж от него избавиться: ночка, проведенная в компании Иньяти, стряхнет с Вильсона излишнюю спесь, и в другой раз он будет посговорчивее – если, конечно, доживет. Мунго зашагал обратно к брезентовому навесу, натянутому между повозками.

Его вдруг осенила неожиданная мысль.

– Капитан Борроу! – окликнул он.

– Да, сэр?

– У вас есть Библия? Одолжите на минутку.

Под навесом денщик Мунго развел костер и заварил кофе. Взял из рук Мунго мокрую куртку и набросил ему на плечи серое шерстяное одеяло.

Присев на корточки возле костра, Мунго медленно листал страницы походной Библии в потрепанном кожаном переплете и, найдя нужное место, задумчиво вчитался: «В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер».

«Надо же, никогда бы не подумал, что я способен на такое», – удивился Мунго.

Сент-Джон взял горящую ветку из костра, зажег сигару и опустил красный кончик в кофе для улучшения вкуса напитка.

– Вот это да, пастор! – пробормотал Мунго. – Вы гораздо догадливее, чем я думал.

Он постарался объективно и беспристрастно проанализировать свое отношение к Робин Кодрингтон.

«Люблю ли я ее?» – спросил себя Мунго.

Ответ пришел незамедлительно: «Никогда не любил ни одной женщины и, видит Бог, никогда не полюблю».

«Значит, я просто хочу ее?»

Он снова ответил без колебаний: «Да, я ее хочу. Хочу настолько сильно, что готов послать на смерть всякого, кто стоит на моем пути».

«Почему же я ее хочу? – размышлял Мунго. – Ведь я никогда не любил женщин – зачем мне именно эта? Она уже не молода, и, ей-богу, я мог бы выбрать сотню куда более красивых. Почему именно она? – Он усмехнулся собственной догадке. – Потому что только ею я никогда не обладал, и только она никогда не будет принадлежать мне целиком».

Захлопнув Библию, Сент-Джон злорадно улыбнулся, глядя на другой берег, заросший темным молчаливым лесом.

– Молодец, пастор. Ты догадался об этом задолго до меня самого.

Даже в наступающих сумерках следы, оставленные фургоном Лобенгулы, были ясно различимы. Вильсон пустил коня галопом.

Старый мерин Клинтона выбился из сил после двух недель тяжелого похода. Мало-помалу он отставал и через пять минут оказался возле капитана Нэпьера, в хвосте отряда. Брызги грязи из-под копыт передних лошадей заляпали лицо, сделав Клинтона похожим на больного какой-то странной болезнью.

Впереди густые заросли мопане поредели, открывая низкие безлесные холмы.

– Посмотрите-ка, ваше преподобие! – крикнул Вильсон, указывая на холмы. – Там, должно быть, сотни людей!

– Женщины и старики, – проворчал Клинтон, глядя на молчаливых наблюдателей на склонах. – Все боеспособные мужчины сопровождают короля.

Двенадцать всадников, не замедляя шага, галопом выехали из леса. Среди низких, клубящихся облаков заворчал гром, небо над головой вздрогнуло.

Вильсон вдруг поднял руку:

– Отряд, стой!

Мерин Клинтона свесил голову ниже колен и тяжело дышал. Клинтон был благодарен за передышку: наездник из него никакой, он не привык к тяжелым верховым переходам.

– Преподобному отцу выйти вперед! – передали приказ по цепочке.

Клинтон ударил пятками в бока серого, заставив его заковылять вперед.

В этот момент налетел шквал дождя – в лицо словно сыпанули крупной солью. Клинтон утерся ладонью.

– Вон они! – отрывисто сказал Вильсон, хотя и без его слов Клинтон разглядел сквозь дождь грязную, потрепанную парусину на крыше фургона, поднимавшейся из кустарника в паре сотен шагов впереди.

– Пастор, вы знаете, что нужно сказать! – Здесь и сейчас шотландский акцент Вильсона звучал особенно неуместно.

Клинтон заставил коня пройти немного вперед и сделал глубокий вдох.

– Лобенгула, король матабеле, это я, Хлопи! Эти люди хотят, чтобы ты поехал в Булавайо для переговоров с Дакетелой и Лодзи. Слышишь ли ты меня, о король?

Тишину нарушали только поскрипывание веток под порывами ветра и шорох дождя, падающего на широкие поля старой шляпы Клинтона.

Из куста возле фургона отчетливо послышался щелчок затвора. Молодой голос шепотом спросил на исиндебеле:

– Баба, пора стрелять?

Низкий и твердый голос ответил на том же языке:

– Еще нет. Пусть подойдут поближе, чтобы наверняка.

Голоса заглушил раскатистый удар грома над головой. Клинтон развернул коня.

– Майор, это ловушка. Возле фургона лежат в засаде вооруженные матабеле, я слышал их разговор.

– Как вы думаете, король тоже там?

– Вряд ли. Зато я уверен, что прямо сейчас основные силы матабеле заходят к нам в тыл, отрезая от реки.

– Почему вы так решили?

– Потому что это обычная тактика зулусов: окружить и напасть.

– Что бы вы посоветовали, пастор?

Клинтон с улыбкой пожал плечами:

– Я дал свой совет на другом берегу реки…

Его прервал крик, раздавшийся из хвоста колонны. Судя по акценту, кричал один из американцев.

– Нас обходят с тыла!

– Сколько? – крикнул в ответ Вильсон.

– Много! Я вижу их плюмажи!

– Отряд, кругом! – приказал Вильсон. – Галопом вперед марш!

Лошади понеслись назад по ухабистой колее. Дождь, так долго грозившийся пролиться, наконец хлынул ледяным потоком: бил в лицо, залеплял глаза, стучал по непромокаемым накидкам.

– Такая погодка прикроет наше отступление, – проворчал Вильсон.

Клинтон принялся стегать серого по шее свободным концом поводьев: старик опять стал отставать.

Сквозь густые серебристые потоки дождя Клинтон краем глаза заметил колыхание перьев над зарослями кустов: матабеле пытались обогнать всадников. Кодрингтона бросило вперед, на шею споткнувшегося коня.

– Й-и-е! – нарастая, гремел воинственный клич.

Клинтон отчаянно вцепился в гриву, серый прыгнул, пытаясь сохранить равновесие.

– Скорее, пастор! – закричал кто-то; остальные промчались мимо, копыта лошадей чавкали в раскисшей грязи.

Мерин скакал вперед. Клинтон потерял стремя и теперь подпрыгивал на мокром седле, цепляясь за луку, чтобы не упасть. Им все-таки удалось прорваться: в кустарнике больше не мелькали щиты и плюмажи – только потоки дождя и сгущающийся ночной сумрак.

* * *

– Нэпьер, вы хотите сказать, что майор Вильсон намеренно решил остаться на другом берегу, несмотря на мой недвусмысленный приказ вернуться до наступления ночи? – спросил Мунго Сент-Джон.

Свет давал лишь фонарь: все костры погасил дождь.

Брезент над головами двух офицеров хлопал на ветру, проливая на них воду. Огонек фонаря неуверенно трепыхался в стеклянной трубке. Освещенное снизу, лицо капитана казалось бледным черепом с черными дырами глазниц.

– Генерал, мы так близко подобрались к Лобенгуле, просто рукой подать! Майор Вильсон решил, что отступление будет неоправданно. В любом случае, сэр, заросли кишат противником. У дозора больше шансов дожить до утра, если они остановятся в густом лесу и подождут рассвета.

– Это Вильсон так решил? – требовательно спросил Мунго, делая озабоченный вид: на самом деле он поздравил себя с тем, что верно оценил безрассудный характер шотландца.

– Сэр, им необходимо подкрепление. Нужно отправить на тот берег хотя бы один пулемет – прямо сейчас.

– Прислушайтесь хорошенько, капитан, – велел Мунго. – Ничего не слышите?

Даже сквозь дождь и ветер доносился гул – словно из приставленной к уху морской раковины.

– Река, капитан, – сказал Мунго. – Река разливается!

– Я только что через нее переправился! Сэр, на другой берег можно попасть – если вы отдадите приказ сию минуту! Если ждать до утра, то наверняка будет потоп.

– Благодарю вас за совет, капитан Нэпьер. Я не стану рисковать пулеметами.

– Сэр, послушайте, можно снять один «максим» с повозки. Мы потащим его в одеяле и переплывем реку.

– Благодарю вас, капитан. Я пошлю на тот берег Борроу с двадцатью солдатами, чтобы Вильсон мог продержаться до утра. Все остальные, вместе с пулеметами, переправятся завтра утром – когда достаточно рассветет для безопасной переправы.

– Генерал Сент-Джон, вы подписываете этим людям смертный приговор!

– Капитан Нэпьер, вы слишком взвинчены. Как придете в себя, потрудитесь извиниться.

Клинтон привалился к стволу мопане и засунул руку в нагрудный карман овчинной куртки, где прятал от дождя Библию. Больше всего ему хотелось ее почитать, но было слишком темно.

Вокруг лежали остальные члены маленького отряда: в грязи, завернувшись в прорезиненные подстилки и непромокаемые накидки. Клинтон был уверен, что ни один из них не спал – и не будет спать всю ночь.

Прижимая Библию к груди, он испытывал предчувствие неотвратимой смерти и с удивлением заметил, что ничуть ее не боится. Когда-то боялся – давным-давно, до того, как обнаружил, что Господь всегда рядом, и теперь освобождение от страха стало благословенным даром.

Сидя в темноте, Клинтон думал о любви – любви к Богу, к жене и дочерям. Любовь – единственное, что было жаль оставлять.

Он вспомнил, как впервые увидел Робин на палубе американского клипера «Гурон»: зеленые глаза сверкали, темные волосы развевались на ветру. Вспомнил, как она корчилась в судорогах родовых схваток на смятых, мокрых от пота простынях; вспомнил непередаваемые ощущения, когда горячее скользкое тельце первой дочери выскользнуло из тела жены в его подставленные руки. Вспомнил первый обиженный крик новорожденной и какой красавицей выглядела Робин, когда улыбнулась ему, – измученная, потрясенная и гордая.

Оставались разные мелкие сожаления: внуков уже никогда не придется понянчить, а Робин так и не полюбила его так же сильно, как он любил ее.

Внезапно Клинтон выпрямился, склонил голову, прислушиваясь, и вгляделся в непроницаемую черноту, откуда донесся звук.

Нет, это не звук: не слышно ничего, кроме шороха дождя. Скорее, чувствовалась какая-то вибрация в воздухе. Клинтон осторожно засунул драгоценную книгу во внутренний карман, приставил ладони к уху и прижался к земле, внимательно вслушиваясь.

Земля дрожала от бегущих ног – тысячи босых огрубевших пяток выбивали ритм импи на марше, – словно билось сердце самой земли.

Клинтон ощупью подполз туда, где лежал майор Вильсон, закутанный в шотландский плед. Под полуночными облаками не было видно ни зги. Коснувшись грубой шерстяной ткани, Клинтон тихонько спросил:

– Майор, это вы?

– В чем дело, пастор?

– Они здесь, берут нас в кольцо и отрезают от реки.

Рассвет тщетно пытался пробиться сквозь низко нависшие облака. Оседланные лошади казались горбатыми тенями, лишь немного темнее окружающей ночи. Лошадей поставили кругом, внутри которого спрятались люди, положив на седла ружья и вглядываясь в густые заросли, – и так простояли всю ночь. Серый свет мягко разгорался, точно толченый жемчуг, оседая на темный, мокрый мир.

В центре круга, в грязи, стоял на коленях Клинтон. Одной рукой он держал поводья серого мерина, другой прижимал к сердцу Библию. Его спокойный голос отчетливо доносился до каждого человека, замершего в ожидании:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

Светало: уже можно различить очертания ближайших кустов. Какая-то лошадь, похоже, заразившись напряжением от людей, коротко заржала и дернула ушами.

– Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

Теперь и люди услышали то, что встревожило лошадь: от реки приближался отдаленный рокот, усиливаясь в разгорающемся свете.

– …Ибо Твое есть Царство и сила и слава…

В молчаливом круге ожидающих мужчин раздался металлический лязг затвора, полдесятка хриплых голосов повторили вслед за Клинтоном:

– Аминь!

И вдруг кто-то закричал:

– Лошади! Там лошади!

Раздались нестройные крики радости: дозорные узнали характерную форму шляп по силуэтам на хмуром сером небе.

– Кто идет? – требовательно спросил Вильсон.

– Борроу, сэр! Капитан Борроу!

– Ей-богу, мы вам безумно рады! – рассмеялся Вильсон, когда колонна всадников выехала из леса. – Где генерал Сент-Джон? Где пулеметы?

Борроу спешился, офицеры пожали друг другу руки, но на улыбку майора капитан не ответил.

– Генерал по-прежнему на южном берегу.

Вильсон недоверчиво уставился на Борроу, улыбка сползла с его лица.

– У меня всего двадцать человек, только ружья, пулеметов нет, – продолжал капитан. – Когда переправится весь отряд?

– Нам пришлось перебираться вплавь. Река поднялась до десяти футов. – Борроу понизил голос, чтобы не встревожить остальных: – Они не придут.

– Вы видели противника? – спросил Вильсон.

– Мы слышали его со всех сторон, когда проходили мимо, по обе стороны от нас.

– Значит, противник между нами и рекой, а если мы прорвемся, то переправиться все равно не сможем, верно?

– Боюсь, сэр, что так и есть.

Вильсон стянул с головы шляпу, хлопнул по бедру, отряхивая воду с полей, и снова нахлобучил – по-молодецки, набекрень.

– Тогда остается лишь одно направление, где матабеле нас не ожидают. – Он снова повернулся к Борроу. – Мы получили приказ поймать короля, и теперь от этого зависят наши жизни. Мы должны захватить Лобенгулу в заложники. Идти вперед – самый разумный вариант. – Он повысил голос: – Отряд, по коням! Вперед рысью марш!

Они двигались тесной кучкой, напряженные и молчаливые. Серый мерин отдохнул за ночь и теперь держался в третьем ряду.

Справа от Клинтона ехал молодой солдат – совсем безусый мальчишка.

– Как тебя зовут, сынок? – тихо спросил Клинтон.

– Диллон, сэр… то есть ваше преподобие.

– Сколько тебе лет, Диллон?

– Восемнадцать, ваше преподобие.

«Они все такие молодые! – подумал Клинтон. – Майору Вильсону едва исполнилось тридцать. Если бы, ах если бы…»

– Пастор!

Задумавшийся Клинтон вскинул голову. Они давно выехали из густых зарослей и теперь приближались к тому месту, откуда отступили вчера вечером.

Покинутые фургоны все еще стояли возле ухабистой колеи. На фоне мокрых темных кустов выделялись прямоугольные бледные пятна парусиновых крыш.

Вильсон остановил отряд, и Клинтон выехал вперед.

– Скажите им, что мы не хотим драться! – велел Вильсон.

– Тут никого нет.

– Все равно попытайтесь, – настаивал Вильсон. – Если у фургонов никого нет, то мы поедем дальше, пока не догоним короля.

Клинтон выехал вперед и громко закричал:

– Лобенгула, не бойся, это я, Хлопи!

Молчание, только ветер посвистывает в прорехах парусиновой крыши.

– Воины матабеле, дети Машобане, мы не хотим драться! – снова попробовал Клинтон.

На этот раз ответил кто-то высокомерный, злой и гордый. Говорящего видно не было – голос, оглушительный, как рев быка, будто шел прямо из воздуха, из темноты и дождя.

– Хау, белые люди! Вы не хотите драться, а мы хотим! Наши сердца полны ярости, а лезвия копий жаждут крови!

Последнее слово заглушил громоподобный раскат: заросли вокруг отряда окутались синим дымом, над головами дозорных пролетел шквал пуль.

Прошло больше двадцати пяти лет с тех пор, как Клинтон стоял под оружейными залпами, тем не менее он до сих пор четко различал треск мощных винтовок от посвистывания пуль, выпущенных древними кремневыми ружьями. Он посмотрел вверх, словно ожидая увидеть одну из самодельных, неправильной формы, пуль, пролетающих над головой, точно вспугнутый фазан.

– Назад! Отступаем! – закричал Вильсон.

Лошади отпрянули и встали на дыбы. Большей частью залп пришелся поверх голов: матабеле, как обычно, выставили прицелы на максимум. И все же из сотни стрелков кое-кто случайно попал.

Один солдат потерял оба глаза: ему прострелили переносицу. Он покачнулся в седле, прижимая к лицу ладони, кровь текла между пальцами. Его напарник подскочил, чтобы не дать ему упасть, и, поддерживая раненого за плечи, галопом повел лошадей обратно.

Лошадь Диллона получила пулю в шею – мальчишку сбросило в грязь, но он вскочил, с ружьем в руках.

– Срезай седельные сумки! – закричал ему Клинтон, проносясь мимо. – Тебе понадобятся все пули до единой!

Клинтон хотел посадить позади себя одного из безлошадных солдат, однако Вильсон оттер его в сторону, словно на игре в поло.

– Пастор, ваша кляча на последнем издыхании. Двоих не вынесет. Уходите!

Они попытались занять оборону в той чаще, где провели ночь, однако матабеле скрытно подобрались так близко, что подстрелили четырех лошадей. Брыкающиеся кони упали, открывая стоявших за ними солдат – троих задело выстрелами. Одному, молодому африканеру из Кейптауна, неуклюжая самодельная пуля размозжила кость над локтем – рука повисла на измочаленной полоске кожи. Клинтон оторвал рукава своей рубашки, чтобы сделать повязку.

– Ну что ж, господин пастор, теперь нам точно не поздоровится, – усмехнулся солдат. Его бледное лицо стало крапчатым от брызг крови, точно яйцо дрозда.

– Надо уходить отсюда! – крикнул Вильсон. – Раненых посадить по двое на лошадь. Остальные, кто остался без лошадей, пусть идут рядом с ранеными. Всадникам – взять пеших в кольцо!

Клинтон помог юноше-африканеру сесть на серого мерина, сзади посадили парнишку из добровольцев Борроу, у которого из простреленной ноги торчали острые осколки костей.

Отряд медленно, подстраиваясь под скорость пеших, двинулся назад. Из чащи вдоль дороги трещали выстрелы, клубились дымки. Матабеле прятались в зарослях, не рискуя показываться на глаза даже крохотному отряду из тридцати белых.

Клинтон шагал рядом с серым, придерживая раненного в голень парнишку за здоровую ногу, чтобы не выпал из седла. На плече он нес две винтовки, принадлежавшие раненым.

– Пастор!

Подняв голову, Клинтон увидел подъехавшего Вильсона.

– У нас есть три достаточно свежие лошади. Ингрэм и Бернхэм попробуют прорваться к реке, чтобы предупредить генерала Сент-Джона о ситуации, в которой мы оказались. Третья лошадь для вас.

– Спасибо, майор, – не раздумывая ответил Клинтон. – Я моряк и служитель Господа, а не наездник. Кроме того, мне здесь найдется работа. Пошлите лучше кого-нибудь другого.

– Именно такого ответа я от вас и ожидал, – кивнул Вильсон.

Пустив коня рысью, он вернулся к голове жалкого отряда. Через несколько минут раздался стук копыт летящих галопом лошадей: три всадника вывернули из ползущей колонны и скрылись в окружающих зарослях.

Послышались разъяренные вопли и негромкое гудение выкриков «Й-и-е!»: матабеле пытались остановить беглецов. Шляпы всадников подпрыгивали над кустами.

– Счастливого пути, ребята! – крикнул им вслед Клинтон.

Шлепая по грязи, прилипавшей к подошвам сапог, он мысленно начал молиться.

Во внешнем ряду еще одна лошадь упала, сбросив всадника, потом рывком поднялась и встала на трех ногах: правая передняя безжизненно повисла, как носок на бельевой веревке. Сброшенный всадник прихромал обратно, вытащил из кобуры на поясе револьвер и выстрелил дрожащему животному между глаз.

– Зря пулю перевел! – во всеуслышание заявил Вильсон. – Больше не тратить боеприпасы на ерунду!

Они медленно продвигались вперед. Клинтон вдруг заметил, что Вильсон перестал следовать вдоль колеи и постепенно уводил отряд на восток – правда, определить стороны света было нелегко: солнце по-прежнему пряталось в низких серых облаках.

Внезапно колонна остановилась. Стихла непрерывная пальба спрятанных в лесу стрелков.

Вильсон вывел отряд в чудесную рощу, похожую на парк: под величественными мопане росла короткая зеленая травка; некоторые деревья достигали шестидесяти футов в высоту, стволы с морщинистой корой изгибались, точно вылепленные из глины.

Видимость была хорошей: деревья росли негусто. Поперек дороги выжидающе вытянулась цепью армия Лобенгулы. Сколько тысяч воинов там собралось, подсчитать было невозможно: задние ряды прятались в лесу. Пока маленький отряд рассматривал своих противников, те приступили к окружению, испытанной тактике зулусов со времен короля Чаки – джикела.

«Рога» раздвинулись: с флангов выбежали вперед самые молодые и быстрые воины, проносясь по лесу со скоростью лесного пожара. Кончики «рогов» сомкнулись позади отряда белых, точно сеть вокруг стаи сардин, и снова все замерло.

Лицом к лицу с дозором стояли опытные, закаленные ветераны – «грудь быка». Когда «рога» смыкаются, именно «грудь» наступает на врага и уничтожает его, но сейчас неисчислимые ряды воинов чего-то выжидали, молча наблюдая за противником. Щиты у них были черно-белые, в головных уборах – угольно-черные и пенисто-белые перья страусов, юбки из пятнистых хвостов циветт. Матабеле стояли так безмолвно и неподвижно, что Вильсону даже не пришлось повышать голос:

– Ну что же, джентльмены, дальше мы не пойдем – по крайней мере пока. Будьте добры спешиться и встать в круг.

Лошадей поставили кругом так, что нос одной упирался в хвост другой. За каждой лошадью спрятался ее всадник, положив ствол ружья на седло и целясь в окружающую стену черно-белых щитов.

– Пастор! – негромко позвал майор.

Клинтон, помогавший раненым в центре круга, торопливо подошел.

– Стойте рядом со мной: будете переводить, если они захотят разговаривать.

– Все разговоры закончились, – заверил его Клинтон.

Как раз в этот момент плотные ряды в «груди быка» расступились, вперед вышел высокий индуна. Даже с расстояния в двести шагов он выглядел величественно, украшенный перьями и кисточками доблести.

– Ганданг, – тихо сказал Клинтон. – Единокровный брат короля.

Индуна пристально смотрел на мокрых от дождя лошадей, на мрачные белые лица, выглядывавшие над седлами, потом поднял ассегай над головой жестом, весьма похожим на гладиаторский салют, и держал его так очень долго – сердце Клинтона успело стукнуть раз десять. До замерших в ожидании белых отчетливо донесся голос:

– Начнем! – сказал Ганданг и опустил копье.

«Рога» мгновенно перешли в атаку, сжимаясь, будто удавка на горле.

– Спокойно! – крикнул Вильсон. – Не стрелять! Берегите патроны, ребята! Стрелять только наверняка!

Наконечники ассегаев со скрежетом высвободились из ременных петель на щитах, раздался дружный боевой клич:

– Й-и-е! Й-и-е!

Блестящие лезвия забарабанили по обтянутым кожей щитам – лошади встрепенулись и подняли головы.

– Не торопитесь, парни!

Передний ряд нападающих был в пятидесяти ярдах, быстро надвигаясь из серой дымки мелкого дождя.

– Выбрать цель! Выбрать цель!

Двадцать ярдов. Пение и барабанный стук звучали в такт ударам босых пяток.

– Огонь!

Тесный кружок взорвался оружейным залпом – не одновременно, а с промежутками, то есть каждый выстрел был прицельным. Передний ряд атакующих рухнул на раскисшую от дождя почву.

Лязгали затворы, выстрелы, похожие на треск хлопушек, не прекращались, отдаваясь эхом – шлепками свинцовых пуль, входящих в обнаженные черные тела.

В двух местах нападающие разорвали оборону: на несколько секунд внутри круга сплелись в схватке тела, загремели револьверные выстрелы в упор. Черная волна потеряла скорость, дрогнула и схлынула обратно в лес, оставив мертвецов лежать на мокрой траве.

– Получилось! Мы их отбили! – закричал кто-то, и все разразились криками радости.

– Рановато праздновать победу, – сухо пробормотал Клинтон.

– Пусть кричат, – ответил Вильсон, перезаряжая револьвер. – Полезно для поднятия духа. – Он перевел взгляд на Клинтона и спросил: – А вы к нам не присоединитесь? Вы ведь когда-то были офицером.

Клинтон покачал головой:

– В последний раз я убивал людей больше четверти века назад. Я присмотрю за ранеными и выполню любой другой приказ.

– Тогда соберите запасные патроны, заполняйте патронташи и раздавайте по мере надобности.

Клинтон вернулся в центр круга. Туда принесли троих: один убит выстрелом в голову, второй со сломанным бедром и третий с торчащим из груди древком ассегая.

– Вытащите его! – громко закричал раненый, тщетно пытаясь вытянуть древко. – Вытащите, я больше не могу!

Клинтон опустился на колени рядом с раненым: судя по углу наклона древка, лезвие вошло где-то рядом с сердцем.

– Лучше его не трогать, – мягко посоветовал Клинтон.

– Нет! Нет!

На истерические вопли раненого нервно обернулись занявшие оборону солдаты.

– Вытащите его!

Что ж, возможно, так и впрямь будет лучше – лучше, чем медленная смерть и вопли, пугающие остальных.

– Придержите его за плечи, – тихонько велел Клинтон.

Один из солдат встал на колени за спиной умирающего. Клинтон ухватился за древко – какое великолепное оружие! Украшено узорами из блестящей медной проволоки и волос, вырванных из слоновьего хвоста.

Клинтон потянул – широкое лезвие вышло наружу, чмокнув, точно сапог, вытаскиваемый из густой грязи. Раненый издал последний вопль, и следом за вышедшей из груди сталью хлынула ярко-алая кровь.

* * *

До полудня еще четырежды накатывала волна черных тел. Каждый раз казалось, что она неизбежно сомнет кружок белых; и каждый раз она разбивалась о него, будто прибой о камень, и отступала обратно в лес.

После очередной атаки кружок стягивался чуть теснее, чтобы закрыть дыры, оставленные упавшими лошадьми, убитыми и ранеными защитниками. Стрелки матабеле подползали, скользя от дерева к дереву, как проворные, бесшумные тени, в которые почти невозможно попасть: то выглянет из-за ствола плечо, то заклубится пороховой дымок в траве, то мелькнет над термитником голова воина, привставшего для выстрела.

Вильсон обошел круг, тихо беседуя с каждым солдатом по очереди, поглаживая морду беспокойной лошади, и вернулся в середину.

– Как у вас дела, пастор?

– Все в порядке, майор.

Клинтон аккуратно уложил тела и прикрыл лица попонами, оказывая мертвецам то уважение, какое было в его силах оказать. В отряде оставалось двенадцать человек, а время едва за полдень и до темноты еще часов семь.

Парнишка, потерявший оба глаза после первого залпа, в беспамятстве разговаривал с кем-то из далекого прошлого; слова выходили невнятные и бессмысленные. Клинтон перевязал ему голову чистой белой тряпицей из захваченного с собой запаса – теперь повязка была покрыта грязью и пропитана кровью.

Двое других лежали неподвижно: один шумно дышал через дыру в горле, из которой со свистом вырывались пузырьки воздуха, другой был молчалив и бледен, только временами сухо покашливал. Его ранило в спину и парализовало нижнюю часть тела. Остальные, раненные слишком тяжело, чтобы отражать атаки, вскрывали коробки с патронами и заполняли патронташи.

Вильсон присел на корточки рядом с Клинтоном.

– Как с боеприпасами? – прошептал он.

– Четыреста штук осталось, – так же тихо ответил Клинтон.

– Меньше тридцати патронов на человека, – быстро сообразил Вильсон. – Не считая раненых, разумеется.

– Что ж, майор, зато дождь перестал.

– Знаете, пастор, а я и не заметил! – Вильсон слегка улыбнулся и посмотрел в небо. Облака поднялись выше, на мгновение из-под них выглянул бледный призрак солнца: тепла он не давал и глаз не слепил.

– Майор, да ведь вас задело! – вдруг воскликнул Клинтон, только сейчас заметив рану. – Давайте посмотрю.

– Ерунда, кровь почти остановилась, – покачал головой Вильсон. – Лучше приберегите повязки для остальных.

Его прервал выкрик одного из солдат:

– Вон он опять!

Загремели выстрелы, тот же самый голос злобно выругался:

– Вот сволочь, черт бы его побрал!

– В чем дело, рядовой?

– Высокий индуна, он опять там расхаживает. Точно заколдованный! Мы на него истратили целую коробку патронов!

Серый мерин Клинтона дернулся и рухнул на колени, подстреленный в шею. Он попробовал подняться и упал на бок.

– Бедный старичок! – пробормотал Клинтон.

Еще одна лошадь встала на дыбы, судорожно забив передними копытами по воздуху, и завалилась на спину.

– Стрелять они стали лучше, – тихо заметил Вильсон.

– Наверняка работа Ганданга, – кивнул Клинтон. – Он ходит от стрелка к стрелку, устанавливая прицелы и давая указания.

– Что ж, пора сузить круг.

Стоять осталось всего десять лошадей. Остальные лежали там, где упали, их всадники распластались позади, терпеливо ожидая верного шанса подстрелить одну из сотен теней между деревьями.

– Подтянуться ближе! – Вильсон встал и махнул рукой солдатам. – Ближе к центру…

Он вдруг осекся, сделал пол-оборота на месте и схватился за плечо, с трудом устояв на ногах.

– Вас опять ранило! – Клинтон подскочил, чтобы помочь майору, и тут же, потеряв опору, рухнул на грязную землю, уставившись на простреленные колени.

Должно быть, у кого-то из матабеле сохранилось древнее ружье для охоты на слонов. Оно стреляло пулями из мягкого свинца весом в четверть фунта – такая пуля пробила одно колено Кодрингтона насквозь и ударила в другое.

Клинтон обезножел: одна нога подогнулась так, что он уселся на пятку, а вторую вывернуло – носок сапога воткнулся в землю, серебряная шпора задралась в клубящееся облаками небо.

Ганданг встал на колени за стволом мопане и выхватил карабин из рук юного храбреца.

– Даже бабуин помнит полученный урок! – разозлился Ганданг. – Сколько раз повторять, что этого делать нельзя!

Прицел на стволе из вороненой стали был выставлен на максимальную дальность – тысяча ярдов.

Повинуясь негромким указаниям Ганданга, юноша положил карабин в развилку дерева и выстрелил.

Приклад жестоко ударил в плечо, и стрелок завопил от радости: в маленьком кружке обороняющихся большая серая лошадь упала на колени, попыталась встать и рухнула на бок.

– Братья мои, вы видели? – с восторгом кричал воин. – Вы видели, как я убил серую лошадь?

Трясущимися от возбуждения руками Вамба перезарядил ружье и, упираясь стволом в развилку, снова выстрелил.

На этот раз гнедой мерин встал на дыбы и упал на спину.

– Й-и-е! – вскрикнул Вамба, потрясая дымящимся карабином над головой.

Воинственный клич подхватила сотня спрятавшихся снайперов и разразилась ружейным залпом.

«Они почти готовы, – подумал Ганданг, краем глаза заметив, как еще один белый рухнул под возобновившимся с новой силой огнем. – Осталось всего несколько человек, способных стрелять. Скоро наступит время послать воинов в атаку, и вечером я принесу весть о победе моему брату королю. Одна маленькая победа после ужасных поражений – и купленная дорогой ценой».

Выскользнув из-под прикрытия ствола мопане, он прыжками помчался к снайперу, который выпускал пулю за пулей, едва успевая перезаряжать карабин. На полпути Ганданг почувствовал резкий удар в плечо, но пересек открытое место, не замедляя шага. Добравшись до укрытия, он прислонился к стволу и осмотрел рану: пуля насквозь прошила бицепс. Кровь капала с локтя, словно густой черный сироп. Зачерпнув пригоршню грязи, Ганданг залепил и одновременно замаскировал ей раны.

– Ты стреляешь точно старуха, которая чистит початки кукурузы! – презрительно бросил он стоявшему на коленях воину и забрал у него карабин.

Клинтон полз спиной вперед, опираясь на локти: ноги безвольно волочились по грязи. Он перетянул раны снятым с мертвеца ремнем, и крови почти не было. Шок еще не прошел, поэтому боль казалась терпимой, хотя скрежет обломков кости при движении вызывал тошноту и к горлу подступала кисло-горькая желчь.

Он дополз до ослепшего паренька и подождал, пока дыхание восстановится.

– Остальные пишут письма, может, потом их найдут. У тебя дома кто остался? Я могу написать.

Паренек молчал, будто не слышал. Час назад Клинтон дал ему одну из драгоценных пилюлек опиума из аптечки, приготовленной Робин перед его отъездом из Булавайо.

– Парень, ты меня слышишь?

– Слышу, господин пастор. Я думал. Есть одна девушка…

Клинтон раскрыл блокнот на чистой странице и лизнул кончик карандаша. Парнишка помедлил и застенчиво пробормотал:

– Мэри, в газетах напишут, что мы попали в серьезную переделку. Все почти закончилось, и я вспоминаю тот день на реке…

Клинтон торопливо записывал, стараясь не пропустить ни слова.

– Ну вот и все, Мэри, прощай. Страха нет. Я думаю только о том, чтобы не подкачать, когда придет время…

Клинтон записывал прощальные строки, когда перед глазами вдруг поплыло. Он глянул на бледное безбородое лицо, на окровавленную повязку и дрожащие губы. Парнишка судорожно сглотнул и замолчал.

– Как ее зовут-то, парень? Надо же адрес написать.

– Мэри Свэйн. «Красный боров» в Фалмуте.

«Значит, в баре работает, – подумал Клинтон, застегивая нагрудный карман на мундире парнишки, куда положил листок. – Если она и получит эту записку, то, наверное, со смехом станет показывать ее завсегдатаям».

– Ваше преподобие, я соврал, – прошептал юноша. – Я боюсь!

– Мы все боимся. – Клинтон стиснул его ладонь. – Знаешь что? Если хочешь, можешь заряжать ружье для Диллона. У него есть глаза, чтобы стрелять, а вот рука всего одна осталась, зато у тебя две.

– Эх, ваше преподобие! – усмехнулся Диллон. – Как же мы об этом раньше не подумали!

На колени слепцу Клинтон положил патронташ – в нем оставалось пятнадцать патронов. В этот момент из зарослей донеслось пение: неторопливое, глубокое и очень красивое, оно звенело и отдавалось эхом в лесу – боевой напев Иньяти.

Клинтон медленно оглядел кружок обороняющихся. Всех лошадей перебили, туши валялись на земле между разбросанными седлами, упряжью, сломанными ящиками, латунными гильзами, брошенными ружьями и обрывками вощеной бумаги, в которую были завернуты патроны. В этой неразберихе только тела мертвецов лежали аккуратными рядами.

«Сколько же их там лежит… – подумал Клинтон. – Какие потери, какие жестокие потери…»

Он поднял взгляд: наконец-то развиднелось – в небе, между грядами высоких кучевых облаков, проступала голубизна. Закат лизнул облачные вершины, окрасив их в нежный розовый цвет, тогда как подножия горели в глубине тусклым серебром.

Отряд сражался весь день на окровавленном грязном пятачке. Через часик стемнеет, но уже сейчас на фоне восхитительно голубого неба, будто пылинки, кружили черные точки, описывали неторопливые круги, словно в медленном водовороте. Стервятники были еще очень высоко – они наблюдали и ждали с бесконечным терпением, свойственным Африке.

Клинтон опустил глаза и взглянул на Вильсона, который сидел с противоположной стороны круга, привалившись к брюху мертвой лошади. Правая рука майора беспомощно висела вдоль тела, повязка на животе пропиталась алой кровью, но револьвер Вильсон держал на коленях.

Двое мужчин смотрели друг другу в глаза, пение в лесу то затихало, то становилось громче.

– Они сейчас пойдут в атаку – в последний раз, – сказал Вильсон.

Клинтон кивнул, задрал подбородок и начал петь:

– Ближе, Господь, к Тебе, ближе к Тебе…

Голос звучал удивительно чисто и звонко, Вильсон тоже запел, прижимая к животу окровавленный комок ваты.

– …ночь темна, отдых на камне лишь найдет глава…

Голос слепого мальчика надломился и задрожал. Диллон, несмотря на простреленные лодыжку и локоть, лежал на спине, положив ружье на согнутые колени, готовый стрелять в наступающего врага. Пел он немелодично и невыразительно, но подмигнул Клинтону и усмехнулся:

– …во славу Ты введешь меня…

Восемь человек – вот и все, кто остался, причем каждый многократно ранен. Они пели среди дикого леса – звенящими слабыми голосами, почти неслышными в гремящем хоре боевого напева импи Иньяти.

Загремел гром – две тысячи ассегаев застучали по черно-белым щитам, – и накатился на маленький кружок.

Аллан Вильсон с трудом встал на ноги, чтобы встретить нападающих. Из-за раны в животе он не мог стоять прямо, одна рука безвольно болталась вдоль тела. На фоне ревущего напева и грохота копий выстрелы из револьвера казались безобидными, как детская хлопушка.

Диллон, продолжая петь, выхватил из рук слепого парнишки заряженное ружье и выстрелил, затем взял следующее. Слепой вложил патрон в казенник, вручил винтовку Диллону и потянулся за очередным патроном. Осознав, что патронташ пуст, он судорожно ощупал его пальцами.

– Кончились! Патроны кончились!

Диллон поднялся, опираясь на здоровую ногу, и захромал вперед, держа бесполезную винтовку за дуло. Прикладом он замахнулся на волну щитов и плюмажей, которая накатила на него, но в ударе не было силы – высокий овальный щит без труда отклонил его, и между лопатками Диллона выросло длинное широкое лезвие, пройдя от грудины до позвоночника – серебристая сталь порозовела.

– Я не хочу умирать! – крикнул слепой парнишка. – Господин пастор, обнимите меня, пожалуйста!

Клинтон обхватил его за плечи и сжал изо всех сил.

– Все хорошо, мальчик мой, – сказал он. – Все будет хорошо!

* * *

Трупы раздели догола. Никогда не видевшая солнца кожа казалась молочно-белой и странно нежной, будто гладкие лепестки каллы. На этой белизне жутко выделялись раны цвета раздавленных ягод тутовника.

Вокруг места побоища собралась огромная толпа воинов – некоторые уже натянули на себя снятую с трупов одежду. Все еще тяжело дышали после заключительной безумной атаки и последующей резни.

Из плотных рядов вышел старый, поседевший ветеран, держа копье за древко снизу, точно мясницкий нож, и склонился над обнаженным телом Клинтона Кодрингтона. Пришло время выпустить души белых на свободу, позволить им покинуть тела и улететь, чтобы они не тревожили живых, – настал миг ритуального потрошения. Старый воин приставил кончик ассегая к животу Клинтона, прямо над жалким комочком съежившихся гениталий, и приготовился распороть кожу до самых ребер.

– Стой! – послышался звонкий голос.

Воин отступил назад и почтительно отсалютовал Гандангу, перед которым расступались ряды воинов.

Индуна остановился в центре жуткого побоища и посмотрел на обнаженные тела врагов. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах стояла ужасная скорбь, будто он оплакивал всю землю.

– Пусть лежат, – тихо сказал он. – Это были настоящие мужчины, рожденные от настоящих мужчин.

Повернувшись, Ганданг ушел туда, откуда появился. Его воины построились и затрусили вслед за ним на север.

Лобенгула достиг границ своих владений. Перед ним земля разверзалась, и крутой склон уходил вниз, в долину реки Замбези – в безлюдный ад каменистых ущелий и непроходимых зарослей, диких зверей и невыносимого зноя.

Вдали виднелась темная извилистая полоска прибрежных кустов вдоль русла отца всех рек. На западе в небе высилось серебристое облако водяной пыли, отмечая место, где река Замбези с грохотом падала с отвесной скалы высотой в триста футов, вливаясь в узкое ущелье ошеломляющим, буйным потоком.

Лобенгула сидел на козлах переднего фургона, обводя беспокойным взглядом эту дикую красоту. Фургон везли двести воинов. Все быки передохли: на слишком каменистой почве они один за другим выбивались из сил и умирали прямо на ходу. В местах обитания мухи цеце жуткие крохотные твари изводили людей в растянувшемся караване и роились над выжившими быками – за несколько недель все животные подохли от укусов мух. Люди, более устойчивые к заразе, заняли их место в упряжке и потащили своего короля дальше, в безнадежном, бесцельном бегстве.

Теперь даже людей устрашила открывшаяся перед ними местность. Переводя дух, они оглянулись на своего короля.

– Заночуем здесь, – сказал Лобенгула.

Выбившаяся из сил, изголодавшаяся толпа, которая следовала за фургонами, мгновенно рассыпалась, разбивая лагерь. Девушки носили воду в глиняных кувшинах; мужчины принялись строить навесы и рубить хворост для костров; женщины выскребали почти пустые мешки с зерном и доставали последние куски сушеного мяса – мухи цеце погубили не только тягловых быков, но и убойный скот, а дичи было мало, и она не давалась в руки.

Ганданг подошел к переднему фургону и отсалютовал единокровному брату.

– Твоя постель скоро будет готова, о великий король.

Лобенгула не обратил внимания на его слова, мечтательно глядя на крутой каменистый холм, возвышавшийся над лагерем. Раздутые стволы громадных баобабов раздвинули черные валуны. Маленькие изогнутые ветки с гладкими шелковистыми плодами тянулись к безразличному небу, точно руки калеки. В скале на вершине холма виднелась темная расщелина.

– Брат мой, не пещера ли это? – тихонько спросил Лобенгула. – Я хочу подняться туда.

Двадцать человек несли Лобенгулу на носилках, сделанных из шестов и шкур. Огромное распухшее тело страдало от подагры и артрита, король морщился от каждого толчка, но не сводил глаз с вершины холма.

Возле скалы Ганданг сделал носильщикам знак остановиться, и они осторожно опустили носилки на каменистый склон. Ганданг закинул щит на плечо и высвободил ассегай из ременной петли.

Пещера оказалась узкой, но глубокой. В ноздри ударил резкий запах хищника. Небольшой уступ перед входом усеивали остатки шкурок и раздробленные кости мелких животных: даманов, газелей, бабуинов и антилоп-прыгунов.

Присев у входа, Ганданг заглянул в мрачную глубину – оттуда раздалось свирепое рычание леопарда, в сумраке мелькнула тень, блеснули злобные желтые глаза.

Ганданг медленно ступил в пещеру и остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Леопард предупредительно зарычал – ужасающий рык раскатился по замкнутому пространству пещеры. Зверь подполз ближе, растянувшись на узком уступе на уровне головы Ганданга. В темноте едва можно было разглядеть широкую, плоскую, как у гадюки, голову, прижатые уши и злобно прищуренные глаза.

Не желая провоцировать преждевременное нападение, Ганданг осторожно передвинулся под уступ. Пригнувшись, он нацелил лезвие ассегая в горло разъяренного зверя, помахал щитом и крикнул:

– Иди сюда, злодей! Нападай, дьявольское отродье!

Быстрый, как золотистая молния, взбешенный леопард прыгнул, атакуя пятнистый щит. Ганданг выставил ассегай, и зверь напоролся на лезвие, в прыжке вогнав в сердце сталь. Леопард откатился назад, тщетно царапая искривленными когтями твердую, как железо, кожаную обшивку щита. Зверь кашлянул, захлебываясь кровью, вырвал застрявшее копье из груди и выпрыгнул из пещеры.

Ганданг, не теряя бдительности, последовал за ним: старый самец растянулся на камнях в растекающейся луже собственной крови. На шкуре ни единого шрама, черные пятна на спине почти сливаются с темно-янтарным фоном, переходящим на брюхе в желтовато-бежевый цвет, – благородное животное, шкуру которого приличествует носить лишь королю.

– Дорога безопасна, мой король, – крикнул Ганданг.

Носильщики поднесли Лобенгулу и аккуратно опустили на скальный выступ.

Король отослал носильщиков, оставшись наедине с единокровным братом. Они стояли на вершине холма, высоко над дикой, негостеприимной местностью. Лобенгула посмотрел на леопарда, потом на темную щель входа в пещеру.

– Подходящая могила для короля, – задумчиво заметил он.

Ганданг промолчал, и на долгое время воцарилась тишина.

– Я мертвец, – сказал Лобенгула, и Ганданг не нашелся что ответить. – Я все еще хожу, говорю, но сердце умерло в груди.

Ганданг молчал, не в силах посмотреть королю в глаза.

– Ганданг, брат мой, я хочу только покоя. Дашь ли ты его мне? Когда я прикажу, поднимешь ли копье, чтобы пронзить мое мертвое сердце и выпустить дух на волю?

– Король мой, брат мой, никогда я не ослушивался твоих приказов. Твои слова всегда были для меня смыслом жизни. Проси чего угодно, брат мой, – чего угодно, только не этого. Никогда я не смогу поднять руку на тебя, сын Мзиликази, моего отца, внук Машобане, моего деда.

Лобенгула вздохнул:

– Ах, Ганданг, я так устал и изнемог от горя. Если ты сам не дашь мне избавления, то пошли за моим главным колдуном.

Колдун пришел, внимательно выслушал приказ короля и направился к туше леопарда. Отрезав длинные жесткие усы хищника, колдун сжег их в глиняном горшочке на костерке, раздавил десяток ядовитых семян строфанта, чтобы усилить действие снадобья, и смешал с пеплом. В эту смесь он добавил что-то из заткнутого пробкой оленьего рога на поясе и разболтал вонючую зеленую жидкость.

На коленях, уткнувшись лицом в землю, он подполз к Лобенгуле, словно заискивающая дворняжка, и поставил горшочек на каменный выступ перед королем. Едва сморщенные, похожие на когти пальцы выпустили смертоносный сосуд, Ганданг бесшумно поднялся и воткнул ассегай между костлявыми лопатками колдуна так, что лезвие вышло наружу из впалой груди. Индуна подобрал тощее тело, отнес его в глубину пещеры и снова опустился на колени перед королем.

– Ты прав, – кивнул Лобенгула. – Никто, кроме тебя, не должен знать, как умер король.

Он поднял горшочек, зажав его в розовых ладонях.

– Теперь ты стал отцом моего бедного народа. Оставайся с миром, – сказал Лобенгула.

Он поднес горшочек к губам и осушил одним глотком, а потом лег на носилки и с головой укрылся меховой накидкой.

– Иди спокойно, мой любимый брат, – ответил Ганданг.

Его лицо застыло, словно выветрившийся гранит, но у смертного ложа короля по щекам индуны потекли слезы, падая на могучую мускулистую грудь, покрытую боевыми шрамами.

Лобенгулу похоронили в пещере, посадив на каменный пол и завернув в еще сырую шкуру леопарда. В каждую руку королю вложили слоновий бивень, у ног Ганданг разместил ритуальное королевское копье, пивные горшки, тарелки, ножи, зеркала, рог для нюхательного табака, бусы и украшения, мешочки с солью и зерном – для путешествия в другой мир, – а также закупоренные глиняные горшки с неотшлифованными алмазами, чтобы оплатить дорогу в мир духов предков. Фургоны разобрали, подняли на холм и сложили в задней части пещеры.

Под руководством Ганданга вход замуровали тяжелыми обломками камня и, скорбно распевая похвальные песни в честь короля, спустились с холма.

Для погребального пира не осталось ни скота на убой, ни зерна для пива. Ганданг созвал вождей скорбящего народа.

– Гора упала, – сказал он. – Эпоха закончилась. Я оставил позади жену, сына и землю, которую любил. Без всего этого мужчина ничего не стоит. Я возвращаюсь. Никто не обязан следовать за мной. Каждый должен выбрать собственный путь – мой лежит на юг, в Булавайо, к волшебным холмам Матопо, чтобы там встретиться и поговорить с Лодзи.

Утром, когда Ганданг пошел обратно на юг, он оглянулся: следом за ним шла растерянная и сломленная толпа – остатки великого и воинственного народа матабеле.

Робин Кодрингтон, с черными траурными лентами на рукавах, стояла на прохладной тенистой веранде миссии в Ками. Утром прошел дождь, чистый воздух сиял, согретая ярким солнцем мокрая земля пахла свежеиспеченным хлебом.

– Зачем вы пришли? – тихо, но требовательно спросила она у человека, спешившегося возле ступенек веранды.

– У меня не было выбора, – ответил Мунго Сент-Джон.

Поднявшись на веранду, он пристально, без тени насмешки вгляделся в лицо Робин – чистое и свежее, без всяких следов пудры и краски. Под ясными зелеными глазами нет мешков, подбородок не расплылся, в стянутых назад волосах не видно серебряных нитей. Он посмотрел на высокое гибкое тело с маленькой грудью и узкими бедрами. Поймав его взгляд, Робин сжала губы.

– Сэр, я буду вам очень благодарна, если вы изложите причину вашего визита и удалитесь.

– Робин, я с прискорбием вынужден сообщить, что с неопределенностью покончено.

За четыре месяца, прошедших после возвращения летучего отряда из похода к реке Шангани, появилось множество слухов.

В то роковое утро отряд Мунго Сент-Джона, отрезанный разлившейся рекой, слышал отчаянную стрельбу на противоположном берегу, но их самих яростно атаковали отряды матабеле, вынудив сдать позицию. Долгое утомительное отступление под дождем растянулось на недели, прежде чем импи оставили в покое измотанный, изголодавшийся отряд, – к тому времени повозки с пулеметами бросили, а половину лошадей потеряли.

Никто не знал, что случилось с дозором Аллана Вильсона на северном берегу Шангани. До Булавайо дошел слух, что маленький отряд прорвался сквозь ряды атакующих, дошел до Замбези и сплавился на плотах в португальское поселение Тете, в трехстах милях ниже по течению. Позже португальцы опровергли это известие, и вспыхнувшие было надежды угасли, чтобы возродиться, когда сдавшийся в плен индуна матабеле предположил, что белых взял в плен отряд Иньяти, – слух, опровержение, новый слух и так четыре невыносимых месяца, а теперь к Робин пришел Мунго Сент-Джон.

– Сомнений больше нет. Я не хотел, чтобы эту новость сообщил тебе посторонний.

– Они погибли, – без всякого выражения сказала она.

– Все до единого. Доусон добрался до поля боя и нашел их.

– Он не смог бы их опознать или хотя бы пересчитать тела. Прошло четыре месяца! Гиены, стервятники…

– Робин, пожалуйста… – Мунго протянул руку, но женщина отшатнулась.

– Не верю! Клинтон сумел бы выбраться!

– В лесу Доусон встретил старшего вождя матабеле, который шел со своими людьми сдаваться. Индуна описал последний бой дозора, сообщив, что все они погибли.

– Клинтон мог бы… – Побледневшая Робин убежденно качала головой.

– Робин, это был Ганданг! Он был знаком с твоим мужем, звал его «Хлопи», человек с белыми волосами. Ганданг видел его рядом с остальными мертвецами. Надежды больше нет.

– Уходите. – Робин стояла, напряженно выпрямившись, кусая губу, чтобы сдержать слезы, – и все-таки они хлынули.

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии, – ответил Мунго и захромал к ней.

– Не подходи ко мне! – хрипло выдавила она сквозь рыдания и отпрянула. – Пожалуйста, не трогай меня!

Он все же подошел – подтянутый и жилистый, как старый самец леопарда. Смуглое безжалостное лицо смягчилось, единственный глаз смотрел в заплаканные зеленые глаза Робин с глубокой искренней заботой – таким она Мунго еще не видела.

– Не надо, пожалуйста, не надо…

Робин подняла руки, словно защищаясь, и отвернула голову. Отступая, она дошла до конца веранды и уперлась спиной в дверь спальни, когда-то принадлежавшей Салине и Кэти.

– Господи, дай мне силы… – взмолилась Робин, задыхаясь от слез.

Его руки опустились ей на плечи – сквозь тонкую ткань блузки она прекрасно чувствовала прикосновение твердых, как камень, прохладных ладоней.

Робин вздрогнула, судорожно втягивая в себя воздух.

– Пожалей меня! Умоляю, не надо…

Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Ты когда-нибудь оставишь меня в покое? – безнадежно пробормотала она.

Мунго закрыл ей рот поцелуем, не давая говорить. Постепенно ее напряженное тело обмякло и прижалось к нему. Всхлипнув, Робин расслабилась в крепких объятиях. Мунго подхватил ее на руки, прижимая к груди, точно спящего ребенка, пинком распахнул дверь в спальню и закрыл за собой ударом пятки.

Кровать была накрыта покрывалом от пыли – ни подушек, ни одеяла. Мунго уложил Робин и опустился рядом на колени, все еще прижимая ее к груди.

– Он был святой! – выдавила она сквозь слезы. – А ты послал его на смерть! Ты воплощение дьявола!

Дрожащими пальцами она судорожно, словно утопающая, расстегнула перламутровые пуговицы на его рубашке. На крепкой гладкой груди, покрытой смуглой кожей, курчавились черные волоски. Робин прижалась к ним губами, глубоко вдыхая мужской запах.

– Прости меня! – всхлипнула она. – Господи, прости!

Из своего закутка возле кладовых Джордан Баллантайн наблюдал за работой на громадной кухне Гроте-Схюра.

Три повара колдовали на блестящих плитах, в топках которых пылал уголь. Один из них поспешил к Джордану, держа в руках эмалированную пароварку и серебряную ложечку. Ложечкой Джордан зачерпнул бернский соус для капского корацина. Эта рыбка причудливой формы, похожая на испанский галеон, водилась в бурных водах возле Кейптауна; ее нежное зеленоватое мясо считалось одним из самых изысканных африканских деликатесов.

– Parfait, Monsieur Galliard, comme toujours, – кивнул Джордан. – Как всегда, превосходно, мсье Гальяр.

Коротышка-француз торопливо убежал, сияя улыбкой. Джордан повернулся к тяжелым тиковым дверям, ведущим в винный погреб под кухней. Сегодня утром он лично декантировал десять бутылок портвейна «Виланова» сорокалетней выдержки, урожая тысяча восемьсот пятьдесят третьего года. Вино побледнело до восхитительного коричневатого цвета дикого меда. Официант-малаец в длинном туземном одеянии, подвязанном красным поясом, и с маленькой феской на голове поднимался по каменным ступеням, почтительно неся на старинном серебряном подносе стеклянный графин.

Джордан отлил капельку в украшенную гравировкой серебряную чашечку для дегустации, которую носил на цепочке на шее. Он сделал глоток, покатал на языке и резко втянул воздух через выпяченные губы, чтобы почувствовать вкус портвейна.

– Я был прав, – пробормотал Джордан. – Какая удачная покупка!

Открыв тяжелый реестр вин в кожаном переплете, он с удовольствием обнаружил, что осталось еще двенадцать дюжин бутылок «Вилановы», не считая открытых сегодня. В колонке «Примечания» Джордан записал: «Великолепно. Придержать для особых случаев».

Он повернулся к официанту:

– Рамалла, мы предложим на выбор херес фино или мадеру к супу, к рыбе – шабли или крюг тысяча восемьсот восемьдесят девятого года… – Джордан быстро прошелся по меню и отпустил официанта. – Гости сейчас подойдут, пригласи всех занять свои места.

Бесстрастные, как часовые, двенадцать официантов выстроились возле покрытой дубовыми панелями стены, сложив перед собой затянутые в белые перчатки руки. Джордан прошелся, оглядывая каждого: нет ли пятна на белоснежных одеждах, аккуратно ли завязаны пояса.

Во главе длинного стола он помедлил. На столе стоял подаренный мистеру Родсу директорами компании богато украшенный серебряный сервиз с позолотой, а в дополнение к нему – длинные, изящной формы, бокалы венецианского хрусталя с ободком из золота. Сегодня накрыли на двадцать два человека – Джордан долго мучился, решая, кого куда посадить. В конце концов он поместил доктора Джеймсона в конце стола, а справа от мистера Родса – сэра Генри Лока, верховного комиссара. Удовлетворенный таким расположением, Джордан кивнул и достал из серебряной коробки кубинскую сигару, понюхал, похрустел возле уха – и здесь все в порядке. Положил сигару на место и еще раз внимательно оглядел зал.

Цветы Джордан расставлял лично: пышные соцветия протеи со склонов Столовой горы, в центре – желтые английские розы из цветников Гроте-Схюра и, конечно же, любимые цветы мистера Родса, фиолетовая свинчатка.

Из-за двойных дверей донеслись шаги множества ног по мраморному полу и высокий, почти жалобный, голос, который Джордан так хорошо знал и любил:

– Придется нам уломать старика.

Джордан тепло улыбнулся: «старик» – это наверняка Крюгер, президент Бурской республики, а «уломать» по-прежнему оставалось одним из излюбленных слов мистера Родса. За секунду до того, как двери распахнулись, впуская компанию облаченных во фраки знаменитостей, Джордан выскользнул из зала обратно в свой закуток – приподняв, однако, заслонку возле письменного стола на дюйм, чтобы можно было послушать, о чем разговаривают за длинным сверкающим столом.

Джордан испытывал восхитительное ощущение могущества: сидеть так близко к центру событий, слушать, как бьется пульс истории, и знать, что способен незаметно влиять и направлять – здесь замолвить словечко, там намекнуть или просто посадить рядом двух влиятельных людей за длинным обеденным столом. Временами, когда они оставались наедине, мистер Родс открыто спрашивал: «Джордан, а что ты думаешь об этом?» – и внимательно выслушивал ответ.

Шумная суматошная жизнь опьяняла – не проходило ни дня, чтобы он не хлебнул этого наркотика полной чашей. Бывали особые моменты, которые Джордан очень ценил и сохранял в памяти. Когда ужин заканчивался и компания воздавала должное вину и сигарам, он в одиночестве наслаждался воспоминаниями об этих особых моментах.

Именно он изящным почерком заполнил тот самый чек, который подписал мистер Родс в день, когда они выкупили Центральную компанию Кимберли. Сумма чека составляла пять миллионов триста тридцать восемь тысяч шестьсот пятьдесят фунтов стерлингов – самый крупный чек, когда-либо выписанный во всем мире.

Джордан вспомнил, как сидел на балконе для посетителей в парламенте, когда мистер Родс поднялся, чтобы произнести речь по поводу вступления в должность премьер-министра Капской колонии, и как мистер Родс поднял голову, поймал взгляд Джордана и улыбнулся, прежде чем начинать.

Вспомнил, как после бешеной гонки из Матабелеленда вручил мистеру Родсу полученную Раддом концессию с печатью Лобенгулы – мистер Родс стиснул его плечо, и за одно мгновение взгляд голубых глаз сказал больше, чем тысяча тщательно подобранных слов.

Вспомнил, как ехал рядом с мистером Родсом в его карете к Букингемскому дворцу, как они ужинали с королевой и как, дожидаясь их, почтовый корабль, свято придерживающийся расписания, на целые сутки задержался с отплытием.

Сегодняшнее утро добавило в копилку Джордана еще одно воспоминание: он прочитал вслух телеграмму от королевы Виктории «нашему горячо любимому Сесилу Джону Родсу» о назначении его тайным советником ее величества.

Джордан очнулся от грез.

Уже за полночь в столовой мистер Родс внезапно и, как всегда, довольно бесцеремонно прервал ужин:

– Ну что же, господа, желаю вам всем спокойной ночи.

Джордан торопливо встал из-за письменного стола и выскользнул в коридор для прислуги.

Приоткрыв дверь в конце коридора, он тревожно наблюдал, как тяжелая, умилительно неповоротливая фигура карабкается по лестнице. Гости отдали должное отменному вину, однако походка мистера Родса оставалась достаточно устойчивой. На верхней площадке широкой мраморной лестницы он все-таки споткнулся, но не упал, и Джордан вздохнул с облегчением.

Когда слуги ушли, он запер винный погреб и кладовые. На серебряном подносе, оставленном на его столе, стоял бокал портвейна и лежали два хлебца, густо намазанные белужьей икрой. Джордан с подносом в руках пошел по безмолвному дому. В огромной передней с высокими потолками на массивном резном столе из тика горела свеча.

Будто священник, приближающийся к алтарю, Джордан медленно прошел по черно-белой мозаике плит мраморного пола, почтительно поставил серебряный поднос на стол и поднял взгляд на статую, стоящую в полутемной нише высоко под потолком. Его губы беззвучно двигались – он взывал к богине.

Плясал огонек свечи, огромный дом спал. Богиня с головой сокола пристально смотрела безжалостными слепыми глазами на север, за тысячу миль и дальше, туда, где лежала древняя земля, теперь благословленная или проклятая новым именем – Родезия.

Джордан безмолвно ждал, вглядываясь в птицу, точно паломник в статую Девы, и вдруг в тишине, из дальней части сада, где росли высокие дубы, посаженные губернатором Ван дер Штелем почти двести лет назад, донесся жутковатый крик филина. Джордан с облегчением попятился от оставленного на столе подношения и взбежал по мраморной лестнице.

У себя в спальне он поспешно снял пропитанную кухонными запахами одежду, смочил губку холодной водой и обмылся, с восторгом глядя на свое грациозное тело, отраженное в полный рост в большом зеркале на противоположной стене. Джордан вытерся жестким полотенцем, протер руки одеколоном, парой щеток на серебряных ручках тщательно расчесал кудри, которые засияли чистейшим золотом в свете лампы. Наконец сунул руки в рукава темно-синего парчового халата, завязал пояс, взял лампу и вышел в коридор.

Он бесшумно закрыл дверь в свою спальню и постоял несколько секунд, прислушиваясь: в доме царила тишина, гости спали. Беззвучно ступая босыми ногами, Джордан заскользил по толстому ковру к двойным дверям в конце коридора. Тихонько постучал: сдвоенный удар, потом еще один.

– Входи! – откликнулся негромкий голос.

– Они ведь живут скотоводством! У них нельзя отбирать стада. – Робин Баллантайн говорила настойчиво, но достаточно спокойно, хотя лицо побледнело, а зеленые глаза горели яростным огнем.

– Робин, будь добра, присядь.

Мунго Сент-Джон показал на грубо сделанный деревянный стул – один из немногих предметов обстановки в глиняной хижине, служившей конторой управляющего Матабелелендом.

– Тебе будет удобнее, да и я неловко себя чувствую, когда ты стоишь.

«Оно и видно!» – насмешливо подумала Робин.

Мунго преспокойно развалился в кресле, вытянув перед собой скрещенные в лодыжках ноги. Он был в одной рубашке, без галстука, жилет расстегнут.

– Благодарю вас, генерал. Я стояла и буду стоять, пока не получу от вас ответа.

– Все расходы на военные действия и помощь Матабелеленду понесла компания. Даже ты должна понимать, что репарации неизбежны.

– Вы забрали у них все! Мой братец Зуга угнал больше ста двадцати пяти тысяч голов скота, принадлежащего матабеле…

– Война обошлась нам в сто тысяч фунтов.

– Ладно, – кивнула Робин. – Если вы не хотите прислушаться к голосу человеколюбия, то, возможно, вас убедят деньги. Матабеле рассеяны по всей стране и потеряли почву под ногами. Племенная иерархия распалась; повсюду свирепствует оспа…

– Робин, побежденные всегда обречены на страдания. И будь добра, присядь наконец, у меня уже шея болит на тебя снизу вверх смотреть.

– Если вы не вернете им часть скота, в количестве, достаточном для обеспечения племени молоком и мясом, то наступит голод, который обойдется вам гораздо дороже вашей игры в войну.

Улыбка сошла с лица Мунго Сент-Джона. Он слегка наклонил голову, изучая пепел на кончике сигары.

– Подумайте, генерал. Когда правительство империи осознает размеры бедствия, оно заставит вашу прославленную компанию кормить матабеле. Во сколько обойдется доставка зерна из Кейптауна? Сотня фунтов за фургон. Или теперь уже больше? Если голод примет размеры геноцида, то я позабочусь о том, чтобы возмущенная общественность под руководством таких защитников прав человека, как Лабушер и Блант, вынудила правительство ее величества аннулировать выданную вам хартию и признать Матабелеленд имперской колонией.

Мунго Сент-Джон взял со стола бутылку и выпрямился в кресле.

– С чего ты вообще взялась защищать этих дикарей? – спросил он.

Робин пропустила вопрос мимо ушей.

– Генерал, я предлагаю вам передать мои слова мистеру Родсу, пока не начался голод.

Она с удовольствием заметила, каких усилий ему стоило сохранить невозмутимость.

– Робин, вполне возможно, что ты права. – Мунго снова насмешливо улыбался. – Я обращу на это внимание директоров компании.

– Незамедлительно! – настойчиво заявила она.

– Незамедлительно, – сдался он, разводя руки в притворной беспомощности. – Чем еще я могу тебе помочь?

– Я хочу, чтобы ты на мне женился.

Мунго медленно встал, не сводя глаз с Робин.

– Дорогая, ты можешь мне не поверить, но именно этого я сам хочу больше всего на свете. И все-таки я растерян. Ведь тогда, в Ками, я сделал тебе предложение. Почему ты вдруг решилась сейчас?

– Чтобы дать отца ублюдку, которого ты мне заделал! Он зачат через четыре месяца после смерти Клинтона.

– Сын! – сказал Мунго. – У нас будет сын!

Он вышел из-за стола.

– Ты наверняка знаешь, что я тебя ненавижу! – заявила она.

Мунго улыбнулся, блеснув единственным глазом.

– Знаю. Наверное, именно за это я тебя и люблю!

– Никогда не говори так! – зашипела Робин.

– Что поделать, придется. Видишь ли, я и сам этого не понимал. Всегда думал, что уж мне-то глупости вроде любви не грозят. Сам себя обманывал. Мы оба должны честно посмотреть правде в глаза: я тебя люблю!

– Мне ничего от тебя не нужно, кроме фамилии! И ты от меня не получишь ничего, кроме ненависти и презрения!

– Сначала выйди за меня замуж, любимая, а там уж разберемся, кто что получит.

– Не трогай меня! – предупредила Робин.

Мунго нежно поцеловал Робин.

* * *

Понадобилось почти десять дней неторопливого путешествия верхом, чтобы объехать границы земель, которые получил Зуга.

Они тянулись к востоку от реки Ками до брода через Бембези и к югу до окраин Булавайо – территория размером с графство Суррей: травянистые равнины с похожими на парки перелесками и низкие золотистые холмы. Здесь текла дюжина речек поменьше, куда приходили на водопой стада Зуги.

Мистер Родс назначил Зугу распорядителем собственности побежденных, дав ему полномочия завладеть королевскими стадами Лобенгулы. Сотня добровольцев собрала почти сто тридцать тысяч голов отборного скота.

Половина стада перешла в собственность компании; оставшиеся шестьдесят пять тысяч следовало распределить в качестве трофеев между теми, кто принял участие в походе на Булавайо в отряде Джеймсона и Сент-Джона. Однако в последний момент мистер Родс передумал и отправил Мунго телеграмму с приказом вернуть матабеле сорок тысяч голов.

Добровольцев разъярила потеря законной добычи. По стихийно возникшим барам и пивным в Булавайо пронесся слух, что всему виной докторша в Ками: это она угрозами и протестами добилась возвращения скота чернокожим. Слух подтверждался тем фактом, что в той же самой телеграмме миссии Ками выделялось шесть тысяч акров земли. Мистер Родс явно задабривал неугомонных служителей Божьих, и добровольцы не собирались с этим мириться.

Пятьдесят человек, упившись виски, выехали к миссии, чтобы сжечь ее дотла и вздернуть ведьму, из-за которой лишились законной добычи. Зуга Баллантайн и Мунго Сент-Джон встретили их у подножия холмов. Рассмешили сальными шуточками, обругали на чем свет стоит и отправили обратно в Булавайо, где выставили бесплатную выпивку.

Несмотря на возвращение части стада в собственность матабеле, рынок оказался переполнен, и цена упала до двух фунтов за голову. Зуга потратил половину денег, вырученных от продажи алмаза, чтобы купить десять тысяч голов отборного скота для своих новых ферм. Он разделил коров по цвету: в одном стаде только рыжие, в другом – черные.

Теперь Зуга и Луиза ехали рядом, сзади следовал Ян Черут на повозке, нагруженной палаткой и прочими необходимыми вещами. Они проезжали мимо небольших стад, которые пасли нанятые Зугой пастухи-матабеле.

Ральф подрядился привезти с конечной станции железной дороги в Кимберли необходимые для постройки дома материалы, а заодно пригнать двадцать породистых быков-херефордов, которых Зуга намеревался скрестить со своими коровами.

– Вот здесь! – восторженно воскликнула Луиза.

– Почему ты так уверена? Да еще не раздумывая! – засмеялся Зуга.

– Милый, лучшего места не найти! Этим видом я могу наслаждаться бесконечно.

Они стояли на крутом обрыве, уходившем к зеленым речным заводям.

– По крайней мере здесь есть вода, овощи будут прекрасно расти.

– Какие приземленные мысли! – укоризненно заметила Луиза. – Ты на деревья посмотри!

Деревья высились над головами, словно арки огромного собора; осенняя листва горела тысячью оттенков золота и багрянца, в ней жужжали пчелы и весело пели птицы.

– В жаркое время будет прохладно, – согласился Зуга.

– Как тебе не стыдно! – засмеялась Луиза. – Если не в состоянии заметить красоту деревьев, то посмотри хотя бы на Табас-Индунас!

Холмы Вождей казались спинами китов, дремавших в синеве под высокими серебристыми облаками. По зеленой равнине рассеялись стада коров, принадлежавшие Зуге, а также зебры и антилопы-канны.

– Да, до холмов недалеко, – кивнул Зуга. – Когда строительная компания Ральфа дотянет железную дорогу до Булавайо, то всего за несколько часов можно будет доехать до всех удобств цивилизации.

– Значит, ты построишь мне дом здесь, на этом самом месте?

– Только если ты сначала придумаешь ему название.

– А как бы ты хотел его назвать, милый?

– Что-нибудь связанное со старушкой Англией. Кингс-Линн – так называлось местечко, где я вырос.

– Тогда пусть так и будет.

– Кингс-Линн, – оценивающе выговорил Зуга. – Да, неплохо звучит.

Луиза взяла его за руку, и они пошли по лесу к реке.

Мужчина и женщина спускались по узкой извилистой тропинке в густых прибрежных зарослях.

Похоже, мужчина долго болел и лишь недавно стал поправляться: хорошо сложенное тело исхудало, тусклая кожа цвета обгорелого фитиля туго обтягивала выпирающие ребра. На животе и спине, словно только что отчеканенные монетки, синевато поблескивали едва затянувшиеся огнестрельные раны. Правая рука, изуродованная и укороченная, выпирала из плеча так, будто сломанная кость неправильно срослась. На левом плече он нес щит с ассегаем, привязанным сыромятным ремешком.

Следом, покачивая бедрами, шла молодая женщина с горделивой осанкой. Черты лица и раскосые глаза делали ее похожей на египетскую принцессу. Пышные груди разбухли от молока – на спине она несла сынишку, надежно привязанного так, чтобы головка не дергалась от широких шагов матери.

Добравшись до берега реки, Базо повернулся к жене:

– Танасе, отдохнем здесь.

Она ослабила узел и перехватила малыша поудобнее. Зажав пальцами набухший сосок, Танасе выдавила из него струйку молока и поднесла к губам сына. Мальчик тут же зачмокал, покряхтывая.

– Когда мы доберемся до следующего поселка? – спросила Танасе.

– Когда солнце будет вон там. – Базо показал на точку посередине между зенитом и горизонтом. – Ты не устала? Мы давно идем, и путь очень далек.

– Я не устану, пока мы не донесем вести каждому жителю Матабелеленда! – ответила она и принялась потряхивать малыша, напевно приговаривая: – Тебя зовут Тунгата, потому что ты будешь искателем. Тебя зовут Зебиве, потому что ты найдешь то, что украли у тебя и твоего народа. Впитывай мои слова, Тунгата Зебиве, как ты пьешь мое молоко. Помни их всю жизнь, Тунгата, и передай своим детям. Помни раны на груди отца и раны на сердце матери и научи своих детей ненавидеть!

Она приложила мальчика к другой груди, продолжая напевать. Наконец ребенок насытился и уснул, склонив головку. Тогда Танасе привязала его себе на спину, они перешли реку и продолжили путь.

До поселка путники добрались за час до заката. В россыпи хижин ютилось меньше сотни людей. Молодую пару заметили издалека – десяток мужчин вышли почтительно приветствовать гостей и проводить их в поселок.

Женщины принесли поджаренные на костре кукурузные лепешки и густую простоквашу в калебасах. Ребятишки прибежали поглазеть на пришельцев.

– Это те самые странники – люди с холмов Матопо, – перешептывались дети.

Когда гости поели, а солнце село, местные жители развели костер. Танасе встала возле огня, молчаливые внимательные слушатели сели в кружок вокруг нее.

– Меня зовут Танасе, – начала она. – Когда-то я была Умлимо.

Это имя вызвало приглушенные ахи удивления.

– Я была Умлимо, – повторила Танасе, – но у меня отняли силу духов.

Слушатели тихонько завздыхали и зашевелились, точно сухие листья под порывами ветра.

– Теперь мое место заняла другая, она живет в потайном месте в холмах, потому что Умлимо никогда не умирает.

Раздалось одобрительное гудение.

– Теперь я всего лишь голос Умлимо, посланница, которая принесла вам ее слова. Слушайте внимательно, дети мои, вот что гласит пророчество… – Она сделала паузу. Наступившее молчание звенело религиозным ужасом.

– «Когда полуденное солнце потемнеет от крыльев, когда весной у деревьев облетят листья, тогда воины матабеле наточат лезвия ассегаев».

Танасе замолчала. Отблески огня сверкали в сотнях наблюдающих за ней глаз.

– «Когда быки лягут на землю, уткнувшись мордами в хвосты, и не смогут подняться, тогда придет время восстать и нанести удар».

Раскинув руки крестом, она закричала:

– Вот что предсказывает Умлимо! Внемлите, дети Машобане, внемлите голосу Умлимо. Матабеле снова станут великим народом!

На рассвете двое странников с младенцем по имени «Искатель того, что было украдено» отправились к следующему поселку, где им навстречу почтительно выйдут старейшины.

В тысяча восемьсот девяносто шестом году, в то время, когда в Южном полушарии наступила весна, на берегах озера, лежащего в южном конце Великой Рифтовой долины – гигантского разлома, проломившего Африканский континентальный щит, словно ударом топора, – произошло престранное событие.

Из огромных кладок яиц пустынной саранчи, зарытых в рыхлую землю на берегах озера, вылупились бесчисленные множества бескрылых личинок. Яйца были отложены самками во время одиночной фазы жизни, однако вылупившееся потомство оказалось столь многочисленным, что ему не хватало места: личинки ползали друг по другу, хотя кладки располагались на площади в пятьдесят квадратных миль.

Постоянные соприкосновения с себе подобными возбуждали насекомых и вызвали чудесную метаморфозу: в отличие от неброской коричневой расцветки родителей цвет личинок изменился на ярко-оранжевый и угольно-черный. Скорость обмена веществ резко увеличилась, вызывая нервозность и перевозбуждение. Ножки выросли, налились силой; усилилось инстинктивное влечение к себе подобным – насекомые двигались плотной массой, словно слившись в чудовищный единый организм. Они вошли в стадную фазу жизни, последний раз полиняли, и, едва обсохли выросшие крылья, весь рой спонтанно взлетел в небо.

В первый полет их побудила подняться высокая температура тела, которая стала еще выше в результате мышечной активности. Они не могли остановиться, пока не опустилась вечерняя прохлада, – тогда насекомые такими плотными роями усеяли ветви, что те ломались, не выдерживая огромного веса. Всю ночь ненасытная саранча кормилась, а утром раскаляющийся воздух снова заставил ее пуститься в путь.

Они поднялись таким плотным облаком, что шелест крыльев казался ревом ураганного ветра. Оставленные позади деревья были начисто обглоданы: не осталось и следа от нежной весенней листвы. В полете стая саранчи затмевала стоящее в зените солнце, отбрасывая на землю густую тень.

Саранча направлялась на юг, к реке Замбези.

От Судана на севере, где новорожденный Нил пробивает себе путь через невообразимые болота с плывучими зарослями папируса, до широких саванн восточной и центральной Африки на юге, вниз по течению реки Замбези и далее, бродили огромные стада буйволов.

Туземцы на них никогда не охотились, предпочитая более легкую добычу, – лишь немногочисленные европейцы с мудреными ружьями забредали в эти отдаленные места. Даже неотвязно следующие за стадами львы не могли сдержать их естественный прирост.

Травянистые равнины потемнели от огромных черных туш. Стада в двадцать – тридцать тысяч голов шли так плотно, что животные в последних рядах голодали: пастбища были вытоптаны до их прихода. Ослабевшие от собственной многочисленности, они стали легкой добычей пришедшей с севера напасти.

Это было то самое бедствие, которое Бог Моисеев наслал на египетского фараона, – чума рогатого скота, вирусное заболевание, поражающее коров и прочих жвачных.

Заболевшие животные слепнут от густых слизистых выделений из глаз. Слизь течет из раскрытых пастей и ноздрей, передавая болезнь всем, кто пасется на зараженных пастбищах. Исхудавшие тела сотрясают спазмы обильного поноса и дизентерии. Когда животное наконец падает на землю, конвульсии заставляют голову повернуться назад, прижимая нос к боку, – упавшие уже никогда не поднимаются.

Чума распространялась так быстро, что стадо из десяти тысяч огромных рогатых зверюг полностью вымирало за время, прошедшее от восхода до заката. Туши лежали плотно, касаясь друг друга. Характерная вонь болезни смешивалась с запахом гниющего мяса: стервятники ели до отвала, но не могли поглотить и тысячной доли жуткой жатвы смерти.

Разносимая стервятниками и ревущими, ослепшими стадами, чума неслась на юг, к реке Замбези.

На берегу могучей реки, возле очередного костра, стояла Танасе, повторяя пророчество Умлимо:

– «Когда полуденное солнце потемнеет от крыльев, когда весной у деревьев облетят листья, когда быки лягут на землю, уткнувшись мордами в хвосты, и не смогут подняться…» – выкрикивала она, и народ матабеле слушал, загорался новой надеждой и поглядывал на ассегаи.

Content

Уилбур Смит
Лучший из лучших