Кэтрин Харви

Звезды

Особую благодарность автор выражает людям, сотрудничавшим с ним: Кейт Медина и Джонатан Карп из «Рэндом Хаус», Кэролин Рейди из «Эйвон Букс». За помощь, далеко выходящую за рамки служебных обязанностей, большая благодарность Джинни Поуп, и, как всегда, моему мужу, Джорджу.

P.S. Тайное послание племяннице Эми: глава 32 только для тебя!

ПРОЛОГ

Из «Лос-Анджелес геральд», 4 июля 1932 года:

Палм-Спрингс, Калифорния. Сегодня рано утром известный кинорежиссер Декстер Брайант Рэмси был найден мертвым в «Звездной гавани», доме очаровательной кинозвезды Марион Стар в Маунт-Сан-Джесинто. Обнаруженное слугой перед самым заходом солнца в помещении, ставшем известным как Ванная для непристойных утех, тело убитого Рэмси было обнажено, в голове – единственное пулевое отверстие. Полиция провела широкий розыск мисс Стар, которая, по свидетельствам очевидцев, непонятно каким образом исчезла ночью. Мотив преступления до сих пор неясен. Поползли слухи, что Марион Стар, известная своим вызывающим стилем жизни и чрезмерным увлечением сексом, могла совершить жестокий акт мести…

Из «Юник офферингс» – одной из рубрик «Палм-Спрингс риэлтс», 1984 год:

Расположенный у вершины Маунт-Сан-Джесинто, четырехкомнатный дом с надводными постройками занимает 92 акра частного владения, известного как «Звездная гавань», построен в 1927 году, электрифицирован в 1930-м, пустует с 1932 года. Проезд: свернуть с шоссе № 111 через милю от поворота на Уинди-Крик. Сдается или продается, выгодно.

Выдержка из колонки Сью Кук в «Палм-Спрингс лайор мэгэзин», 1988 год:

Кто же наконец этот анонимный покупатель покрытой тайной «Звездной гавани», простоявшей пустой в горном уединении почти шестьдесят лет, – место сенсационного убийства Декстера Брайанта Рэмси, которое до сих пор не раскрыто? Каковы его или ее планы в отношении этого дома, в котором, вероятно, водятся привидения? Что перевозят движущиеся нескончаемым потоком грузовики и фургоны без опознавательных знаков?

Правда ли, что круглые сутки у подножия горы идут подготовительные работы для прокладки рельсов фуникулера, который должен будет взмыть на высоту шесть тысяч футов к этому частному владению? Можно только строить предположения…

Приглашение на рождественский бал в «Звездной гавани» на Маунт-Сан-Джесинто было разослано несколько недель спустя. На приглашении была отпечатана эмблема: на темно-голубом фоне изящная серебряная звезда, и под ней девиз: «Быть звездой – осуществить фантазию». Смокинг обязателен.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1

– У меня для тебя сюрприз, – сказал он, и она тихо застонала, почувствовав, что он вновь овладел ею. Они занимались любовью, казалось, уже многие часы, он отличался замечательной мужской выносливостью и был очень изобретательным. Так, значит, у него для нее сюрприз?

– Какой же? – спросила она, задыхаясь, извиваясь под его тяжестью на атласных простынях, влажных от их полуденной страсти.

Когда он скатился с нее на свою половину кровати, она посмотрела на него вопросительно. Она подумала, что они собираются начать все сначала.

– Закрой глаза, – шепнул он и стал ласкать ее между ног, вдруг она вздрогнула от внезапно пронзившего ее током прикосновения. Ее удивило, что спустя столько времени она все еще сексуально возбудима. Есть ли пределы ее влечению? Только не со Сэнфордом, подумала она, засмеявшись тихим горловым смехом. Только не с величайшим любовником в мире.

– Какой же сюрприз? – спросила она.

– Подарок на дорогу, чтобы ты помнила обо мне, когда уедешь. Упаковал его по-особенному, – шепнул он, губами щекоча ее ухо, в то время как его рука совершала вращательные движения между ее ног. – В самую красивую упаковку, какую только мог найти, только для тебя, моя прекрасная кинозвезда.

Она почувствовала легкую горечь в его словах. Не хотелось, чтобы он ее так называл.

– Где? – спросила она. – Где он?

Он притронулся к ней.

– Здесь.

Она открыла глаза и посмотрела вверх. В зеркальном потолке над кроватью она увидела себя, лежащую на атласных простынях персикового цвета, и его, вытянувшегося рядом с ней, одна рука подпирает голову, другая – между ее ног. Она видела его мускулистые руки, темные волосы на груди и ниже и эрекцию. Его способность к восстановлению была настолько же удивительной, как и мужская выносливость.

Ее взгляд остановился на руке, скрытой между ее ног. Что он делает? У нее перехватило дыхание. Она почувствовала…

Он улыбался, наблюдая испуганное выражение ее лица, в то время как он медленно вытягивал ожерелье.

– Когда ты… – недоумевала она по мере того, как жемчужины появлялись одна за другой. Она не почувствовала, как ожерелье оказалось внутри, но сейчас, пока они мучительно медленно выходили, ей казалось, что она тогда чувствовала, как каждая твердая круглая жемчужина вдавливалась в нее, будто это были кончики пальцев.

Когда ожерелье вышло все, она посмотрела на Сэнфорда, в его серые, полные удовольствия глаза, которые когда-то показались ей опасными, и вновь подивилась тому, как он сумел после стольких лет сохранить живое очарование близости.

Она потянулась за ожерельем, но он сказал:

– Подожди, – и опустил его сначала в хрустальный бокал с шампанским, стоявшим возле кровати на ковре персикового цвета. Затем стянул нитку из крупных матовых жемчужин вокруг ее шеи, шепча: – Для моей кинозвезды, моей прекрасной кинозвезды.

Он наклонился поцеловать ее, и она обвила его руками, тесно прижалась, чувствуя кожей жар его тела.

Их поцелуй был долгам, и она пыталась не закричать, не думать о том, что она собиралась сделать. Она любила его очень сильно, так сильно, что он никогда не сможет узнать, что она задумала.

Пока белый длинный лимузин мчался по пустынному шоссе навстречу зимним сумеркам, Кэроул Пейдж достала бутылку шампанского из серебряного ведерка для льда и долила свой стакан. Она заметила, что руки у нее трясутся, и невольно подумала: обратили ли на это внимание ее спутницы. Кэроул не знала двух женщин, с которыми ехала в машине. Они пробормотали вежливые, но короткие приветствия друг другу, когда машина «Стар» подобрала их у гостиницы в Беверли-Хиллс часа два с половиной назад. Во время долгого переезда из Лос-Анджелеса по пустыне не было произнесено ни слова. Тревожные мысли не оставляли Кэроул Пейдж, кинозвезду, недавно переступившую внушающий ужас рубеж с отметкой 40. Ее преследовала мысль о сексе – не о сексе-удовольствии, которое она испытала несколько часов назад со Сэнфордом, когда он изумил ее жемчужным ожерельем, а о сексе-бизнесе. Она посмотрела на золотые часики от Картье, подаренные мужем, когда она закончила свою третью картину, и поняла, что прибудет на место назначения уже скоро. Осталось совсем немного времени, чтобы изменить свое решение и вернуться назад. Но ведь потому она и в автомобиле «Стар», напомнила она себе, потягивая холодное шампанское и морщась при этом от боли: губы все еще не отошли после инъекций коллагена. Она не взяла свою машину, потому что не смогла позволить себе поддаться панике или отступить в последний момент, развернуться и отправиться домой. В звездном лимузине она не отступит. Когда Сэнфорд спросил, почему бы ей не взять их «роллс-ройс» с шофером, она пробормотала, что, мол, автомобиль может понадобиться, пока ее не будет. Кроме того, поскольку она будет на горе и остановится в «Стар», ей больше не понадобится машина. Она внимательно вглядывалась в его лицо, стараясь понять, поверил ли он. Он поверил. Это случилось сразу после того, как она украдкой вынесла из ванной презервативы и положила их в сумочку и Сэнфорд едва не застукал ее. Чтобы отвлечь его, чтобы он не заметил и не поинтересовался, для чего ей нужны они, она торопливо сообщила, что отправляется в «Стар», поскольку крайне нуждается в отдыхе после последнего, изнурительного фильма. Она поняла, что беспокоиться не о чем. Сэнфорду и в голову не придет что-либо заподозрить в ее действиях. Доверие было одной из опор их продолжительного брака. Так же, как и секс. Кэроул не знала ни одного любовника, которого можно было сравнить со Сэнфордом. Она почувствовала жемчужины, скатившиеся в ложбинку между ее грудей, и вновь восхитилась необычным способом подношения подарка. Потом они еще раз занялись любовью, и лишь после этого она подготовилась к длинному переезду в «Стар».

Кэроул внезапно вспомнила о своих двух молчаливых спутницах: интересно, кто они, почему едут в «Стар» и не считают ли, что она пьет слишком много (в конце концов, «Дон Периньон» предназначен для них троих, хотя до сих пор только она позаботилась о себе). Кэроул взглянула через дымчатое стекло окна и засмотрелась на проносящийся пейзаж. Предвечерняя пустыня выглядит мрачно, подумала она, почти грозно; тени, сливавшиеся между песчаными дюнами и кактусами, казались такими глубокими, такими темными, и чудилось, что за ними кроется нечто. И старое шоссе, на которое они свернули с автострады, было необычно пустынным. Когда Кэроул осознала, что уже давно им не встречается ни одна машина, ее внезапно охватила паника.

Как выглядел их шофер? Она не могла вспомнить его лицо, только свое смутное впечатление, что он – симпатичный молодой человек в черной униформе с блестящими серебряными пуговицами. И эмблема «Стар», вышитая на груди серебром слева. Но кто был он? Назвал ли он свое имя, когда помогал ей садиться в машину? Он показал ей шампанское, хрустальные графины с виски, джином и водкой в специальном отсеке – баре, плитки шоколада «Годива» в золотой фольге, но она, разумеется, не разглядывала молодого человека и не интересовалась им.

Кэроул оторвала взгляд от призрачной унылой пустыни и уставилась на прочную перегородку, отделяющую переднее сиденье от пассажирского салона. Подавляя желание нажать на кнопку, опускающую перегородку, чтобы увидеть шофера и дорогу, по которой они ехали, она снова глотнула шампанского и подумала, что пьет слишком много. Но это было ей необходимо для храбрости, уговаривала она себя, чтобы выполнить намеченный план.

Еще она подумала, как необычно, что трое людей, пусть и незнакомых, едут в одной машине столько времени и совсем не разговаривают. Но что она могла бы сказать своим спутницам? «Видите ли, леди, на самом-то деле я еду в «Стар» не отдыхать после моей последней картины, хотя именно это твердит всем мой прессагент. Я еду туда, чтобы соблазнить ничего не подозревающего мужчину, человека, которого я едва знаю. И я делаю это, чтобы спасти свой брак».

Нет, этого она, конечно, не может сказать. А вот выпить… Она осушила стакан шампанского, вновь взяла бутылку и заплетающимся языком пробормотала:

– Обычно я столько не пью, просто сейчас очень волнуюсь.

Те двое посмотрели на Кэроул так, как будто она только что материализовалась в их присутствии. Сидевшая напротив женщина лет пятидесяти в очках в черепаховой оправе и со старомодной стрижкой «паж» глянула на нее:

– Волнуетесь?

– Да, – ответила Кэроул, откидывая со лба прядь пепельно-светлых волос и показывая в сторону покрытых снегом вершин гор, которые, казалось, надвигались все ближе и ближе. – Я ужасно боюсь фуникулеров.

– Фуникулеров? Каких фуникулеров?

Кэроул посмотрела на нее с удивлением.

– Как каких? Да тех, что поднимут нас к «Стар». Курорт как раз там, – сказала она, указывая на огромные снежные вершины, которые все время их путешествия казались такими далекими, но вдруг приблизились почти вплотную, смутно вырисовываясь впереди и будто чем-то угрожая.

– На вершине Маунт-Сан-Джесинто. До «Стар» нет никакой другой дороги, кроме фуникулера.

Дама в очках выглянула в окно, вытягивая шею, чтобы разглядеть вершины гор.

– Да, я знаю, «Стар» как раз там, – сказала она, – но думаю, должна быть и другая дорога. – Она помолчала, изучая взглядом покрытую снегом гору. – Боже мой! Они так похожи на Альпы! Я не подумала, что там может быть снег, – с грустью в голосе добавила она. Потом подняла атташе-кейс, стоявший между ее ног, и прижала его к груди, как бы защищаясь.

Посмотрев на светлые льняные брючки, синтетическую блузку и открытые туфли этой женщины, Кэроул представила себе небольшой чемоданчик, засунутый в багажник автомашины, – единственный багаж этой женщины. Тогда, у отеля в Беверли-Хиллс, шоферу пришлось проявить смекалку, чтобы уложить в багажник весь комплект чемоданов из кожи угря, принадлежавших Кэроул: она ведь собиралась провести в «Стар» несколько дней. Шоферу пришлось повозиться также с багажом третьей пассажирки, сидевшей рядом с Кэроул и не сказавшей ни слова. Она тоже взяла с собой на удивление много чемоданов, правда, разнокалиберных, а кроме того среди ее багажа были лыжи и большая спортивная сумка, которую засунули на переднее сиденье, рядом с шофером. С собой в салон эта пассажирка взяла только небольшой черный портфель, напоминающий медицинский саквояж. Кэроул разглядела выдавленные на коже золотые буквы: Дж. Айзекс, Д. М.

Вновь наполнив свой стакан и сдерживая желание опустошить его залпом, чтобы шампанское наконец сняло боль в ее распухших губах, Кэроул стала разглядывать лицо соседки и пришла к выводу, что она ее где-то видела. И вдруг вспомнила: она была актерским агентом и звали ее Фрида Голдман. Именно с ней они терлись локтями во время вечеринки по случаю вручения «Оскаров» в прошлом апреле. Миссис Голдман, должно быть, представляла одного из претендентов, коль попала в столь исключительную компанию. Кэроул пыталась вычислить, кто был этот претендент. Увидев, как Фрида прижимает к себе кейс и беспокойно поглядывает в окно машины, при этом каждую минуту бросает взгляд на часы, Кэроул решила, что она, должно быть, едет в «Стар», чтобы заключить сделку. Горяченькую сделку. Поймав улыбку, играющую на губах Фриды, Кэроул сразу поняла: та словно переполнена хорошими новостями. Но что это за новости, Кэроул гадать не стала, ибо, закутавшись в свою роскошную шубу из черно-бурой лисы, полностью погрузилась в мысли о сексе, о том, как решить сложную проблему: забраться в постель Лэрри Вольфа.

Машина свернула со старого шоссе и поехала по разбитой дороге, петлявшей у подножия горы, а затем постепенно поднимавшейся все выше и выше над пустыней. Когда лимузин замедлил ход и остановился, все три пассажирки выглянули из окон и увидели домик охранника и ворота, перегораживающие дорогу. Это был первый из трех пропускных пунктов, служащих преградой для любых непрошеных гостей и разных писак. Вокруг было пустынно и тихо. Казалось, во всем мире только и есть эта дорога, по которой как будто годами никто не ездит, чахлый кустарник, растущий на покатых склонах, охранник в униформе, беседующий с шофером, да еще ветер из пустыни, листающий бумаги на планшете охранника…

Когда машина тронулась и Кэроул увидела указатель «Площадка для посадки на фуникулер – 2 мили», она с ужасом поняла, что всего через несколько минут назад пути не будет, и потянулась за шампанским.

Снег! Фрида Голдман размышляла, в который раз глядя на часы с тех пор, как покинула Лос-Анджелес. Конечно, следовало ожидать этого, поскольку отель находился на вершине горы и был декабрь. О, да, думала Фрида, с трудом сдерживая возбуждение, я могу справиться со всем, даже со снегом, если это сулит ухватить величайшую сделку в Голливуде. Да, за последние несколько лихорадочных бешеных дней Фриде пришлось справиться со многим. Она не могла поверить, что преодолеет такие сложности. Для начала Банни непонятно почему предложила ей отдохнуть в «Стар» еще четыре месяца назад, когда она планировала провести там пару недель. Затем, однако, ее необъяснимый отказ поговорить с Фридой по телефону, а теперь эта бешеная скачка навстречу снежной горе. Не так-то просто было получить комнату в «Стар»: места здесь бронируют за несколько месяцев. Лишь случайное аннулирование брони в последний момент выручило Фриду. Она позвонила Сиду Стерну, режиссеру, и пообещала ему, что сумеет заставить Банни «подписать и скрепить печатью» и доставит ее ему к завтрашнему дню.

Утром, когда Фрида торопливо собиралась, она думала о Палм-Спрингсе, расположенном у подножия гор, этом оазисе с пальмами и солнцем. Она побросала туалетные принадлежности, кое-что из косметики, запасную блузку и смену белья в небольшой чемоданчик, поймала такси и отправилась в Беверли-Хиллс. Но сейчас, задумчиво вглядываясь в очертания горы, которая, казалось, росла на глазах, она представляла себе сугробы, мороз и сосульки.

Фриде не терпелось увидеть курорт, о котором болтали без умолку. «Стар» был окутан тайной, подобно огромному рождественскому подарку, упакованному в золотую фольгу и серебристые ленты. Об этом месте нельзя было прочесть в журналах или газетах, редко появлявшаяся его реклама ничего не разъясняла, а агенты по туризму не предоставляли проспектов. О нем можно было узнать по разговорам киношной колонии или от тех, кто побывал в «Стар», пользуясь привилегиями, которых у других не было. Фрида вспомнила, что один из ее клиентов рассказывал ей о «Стар», о возможности расслабиться, которая там предоставляется, – некий сорт ненавязчивых услуг как для мужчин, так и для женщин. В частности, эти услуги представляли собой партнера или партнершу для обеда, для танцев, но услуги могли быть по вашему желанию предоставлены и для спальни. Это напомнило Фриде о ее последней поездке в Нью-Йорк, когда она в одиночестве сидела в баре гостиницы, а смазливый молодой человек в униформе коридорного спокойно обратился к ней. «Вы посещаете Манхэттен одна? – спросил он вежливо. – Вы здесь гостья, в гостинице? Вот что я вам скажу: если что-нибудь понадобится, днем или ночью, позвоните администратору и попросите Рамона. Я достану вам. – Он наклонился ниже и, заговорщицки подмигнув, добавил: – Что пожелаете».

Тогда Фрида ужаснулась, как и сейчас, при мысли о занятии сексом с совершенно незнакомым человеком. Она не была с мужчиной со времени смерти Джейка, – шестнадцать лет слишком долгий срок для воздержания, – но Фрида верила, что секс проистекает из любви, особенно для женщины в пятьдесят три года с двумя взрослыми детьми и пятью внуками. Представляя, какими могут быть «услуги» в «Стар», она подумала о шофере, сидящем по другую сторону перегородки, о том, как он улыбнулся за ее спиной у гостиницы, когда она наклонилась за чемоданчиком. Блеск белых зубов, ямочки на щеках, квадратной формы подбородок и длинные, длинные черные волосы. Занимается ли он «услугами», подумала она, когда не водит лимузин «Стар»?

Фрида выбросила эту мысль из головы. Она взбирается на этот айсберг не для того, чтобы улечься под кого-то, напомнила она себе, она направляется туда, чтобы найти Банни. И поскорее. Дело не ждет, она должна добыть подпись Банни на этих бумагах за двадцать четыре часа, как она и обещала Сиду Стерну. Пока машина, шурша, катила сквозь пустынный закат, увеличивая расстояние между своими пассажирами и цивилизацией, Фрида вновь задумалась над тем, что же случилось с Банни. Бедная девочка, казалось, забилась в эту горную глушь, как в нору, поскольку раны от потери «Оскара» в апреле все еще не затянулись. Не поэтому ли Банни не отвечала на ее звонки? В какой бы хандре крошка ни пребывала, она собирается вырвать ее отсюда, и как можно скорее. Фрида с трудом сдерживала себя – так была взволнована. Почему они едут так медленно?

Звон стекла заставил Фриду взглянуть на Кэроул Пейдж, которая приканчивала бутылку «Дон Периньон», предназначавшуюся для всех троих. Фрида не возражала, она откладывала выпивку на потом, приберегая для торжественного момента, когда покажет Банни, что лежит у нее в кейсе. Фрида захватила с собой бутылку «Мандарин Наполеон», любимого ликера Банни. Они разольют его по бокалам, добавят лед и поднимут тост друг за друга, за мир, за прекрасную красивую жизнь.

Когда пустая бутылка шампанского вернулась на место в ведерко со льдом, Фрида вдруг подумала, что Кэроул Пейдж пьет не из-за страха перед фуникулером. Похоже, у нее есть более серьезные поводы для этого. Фрида слышала ходившие на киностудии слухи, что последний фильм Кэроул – бомба, сенсация, но уже четвертая по счету, что свидетельствовало о движении карьеры к закату. Фрида не пыталась пристально разглядывать красивую актрису, но не могла не уловить знакомого выражения затравленности в глазах Кэроул. Такое выражение встречаешь в Голливуде повсюду. Взгляд женщины, охваченной паникой от неминуемого близкого старения. Кэроул Пейдж была очень эффектна в свои двадцать, да и в тридцать с небольшим, заполняя экран живостью и блеском, присущими только ей. Но затем мало-помалу живость увядала, блеск тускнел, пока наконец в этих сапфировых глазах не появился страх. За годы работы агентом Фрида снова и снова наблюдала этот процесс. Он был столь же стар, как сама индустрия. Красивым женщинам стареть запрещается.

Чувствуя, что сейчас чихнет, она в поисках платка открыла сумочку из крокодиловой кожи. Не успев подавить чих, заглушила его щелчком сумочки и, как бы извиняясь, улыбнулась сидящей рядом с Кэроул женщине, которая коротко взглянула на нее. То, что эта женщина врач, было ясно по ее медицинскому саквояжу с вытесненным на нем именем. Да она и выглядела как врач, подумала Фрида. Никакой косметики, каштановые волосы собраны в тугой пучок на затылке, сильные, видимо, умелые руки с коротко подстриженными ногтями. На вид ей было лет под сорок, но никаких признаков замужества, и Фрида подумала: интересно, что привело эту женщину на заснеженный курорт.

Машина остановилась у вторых ворот. Опять охранник проверил список пассажиров. Машина продолжила путь по дороге, становившейся по мере приближения к подножию горы все более узкой и крутой. Вдруг солнечный свет померк – словно ночь опустилась на пустыню. Высокие гранитные стены как бы сжали машину на дне каньона, загроможденного гигантскими валунами и скальными отложениями доисторического периода. Длинные тени протянулись от ущелий и оврагов, кустарники уступили место низкорослым соснам, воздух становился ледяным, хотя на этой высоте снега еще не было. Фрида теперь могла представить, каким окажется курорт: ужасающе захолустным, со множеством кинематографических снобов, платящих огромные деньги за отдых, полный лишений и неудобств. Но ее грела мысль о пятнадцати процентах от миллионной сделки, которые она получит, как только Банни подпишет документы. Ради этого стоило потерпеть.

«Так и должно было быть, – сказала себе Кэроул, когда лимузин, подкатив к небольшому некрасивому зданию без окон, остановился. Возле неказистого здания была крохотная автостоянка, заполненная «ягуарами», «БМВ», «корветами» и двумя ярко-красными «феррари». Охранник в униформе похаживал вдоль площадки. Прямо над плоской крышей здания виднелась первая опора для троса и угол ангара, где находились огромные механизмы фуникулера.

Когда шофер открыл дверцу машины и порыв ледяного воздуха ворвался в салон, Кэроул инстинктивно откинулась на сиденье. Мелькнула мысль, что сейчас у нее еще есть шанс отказаться от безумного плана и вернуться домой, к Сэнфорду. Но, напомнив себе, что все, что она делает, делает для него, Кэроул протянула шоферу руку, улыбнулась ему своей самой очаровательной улыбкой и направилась к двери здания. Фрида Голдман вышла следом, крепко держа свой кейс, и сразу ощутила, как холодный горный воздух пронизывает ее летнюю одежду. Шофер одарил ее интимной улыбкой, и она заметила, как крепка его рука. Фрида поспешила за Кэроул, молясь, чтобы в здании оказалось тепло. Их спутница вышла последней, одной рукой запахивая жакет на груди, в другой руке она несла свой саквояж. Не приняв руку шофера, она не заметила его улыбки и не улыбнулась в ответ, потому что глаза ее были устремлены на гору, исполненную таинственности и неясных обещаний. Последовав за Кэроул и Фридой, она за дверью здания вновь уперлась взглядом в гору, вид на которую открывался сквозь стеклянную стену комнаты, противоположную двери. Это маленькое здание было посадочной станцией фуникулера и совсем не походило на негостеприимную природу, окружающую его. Роскошные буфет и бар с богатым выбором напитков, в которых толпились люди, напомнил Джудит Айзекс зал ожидания британской авиакомпании в Нью-Йорке, где она ожидала посадки на «Конкорд», когда летела в Лондон на съезд врачей. Но зал «Конкорда» был отделан в приглушенных черных тонах, а зал ожидания «Стар» для посадки на фуникулер претендовал на романтический стиль американского Запада: покрытые льняными чехлами диваны, подушки, индейские коврики, скульптура доколумбовой эпохи, пальмы и кактусы в массивных вазонах.

Джудит быстро огляделась: детей не было. Ей обещали, что в «Стар» детей не будет. Она немного расслабилась.

«Семидесяти процентам ваших пациентов в «Стар» понадобится только пластическая хирургия», – заверяли ее во время собеседований при найме. Сейчас она рассматривала ожидавших вагончик гостей в собольих манто и куртках из рысьего меха, среди лыжных палок и сумок для гольфа, выглядевших узнаваемо или так, будто их должны знать. И она задавалась вопросом: что хотят эти красивые, стройные люди усовершенствовать в себе с помощью хирургии? Но, может быть, ее пациентами станут лишь некоторые, немногие из них. Может быть, и Кэроул Пейдж, которая так нервничала в машине, что выпила все шампанское и беспрерывно трогала губы. Джудит решила, что актриса прибегала к изменению формы губ – беловатая неестественная линия и слегка растянутый рисунок верхней губы выдавали признаки инъекций коллагена. Возможно, Кэроул и в «Стар» приехала для косметической операции, хотя в какой косметической операции нуждалась эта стройная высокогрудая красавица? Впрочем, это было безразлично для Джудит. С какими бы просьбами эти богатые и известные люди ни пришли к ней – подтяжка лица или «теннисные» локти, изменение формы носа или лыжные травмы, – они никакого отношения к настоящей медицине не имели. Доктор Айзекс поклялась больше никогда не заниматься настоящей медициной.

Она подошла к холодной стеклянной стене и взглянула на заснеженную гору, темнеющую в сумерках. Самая вершина Сан-Джесинто была скрыта в тумане, и поэтому курорта не было видно, что придавало ему больше таинственности и вызывало смутное, но растущее чувство неприязни к работе на месте, которое она никогда раньше не видела. Острые выступы и резкие контуры ущелий были окрашены в странные, почти ненатуральные цвета, яркие и насыщенные. Санта-Роза Рейнфс сверкала золотом там, где пурпурные тени заполняли бездонные каньоны и русла речек. Этот пейзаж напомнил Джудит картину Максорлида Пэрриша, висевшую в спальне ее учителя. Когда-то висевшую.

В стеклянной стене отражались ожидающие пассажиры и Джудит, не оборачиваясь, наблюдала за ними. Некоторые пары сидели, прижавшись друг к другу, тихо болтая за бокалами, некоторые сидели в одиночестве, нервно отбивая пальцами дробь, украдкой бросая друг на друга оценивающие взгляды. Джудит интересно было бы знать, сколько тайных свиданий состоится сегодня ночью. Взять хотя бы темноволосую актрису, что стоит у бара. Она известна по своей роли, исполняемой кое-как в ночном телесериале. Сейчас она разглядывает светловолосого парня, сидящего в углу и делающего вид, что читает «Голливудский репортер», но отвечающего на быстрые призывные взгляды актрисы. В воздухе витали романы, подумала Джудит, но если быть точной, то воздух пропитан сексом. Неожиданно раздавшийся смех, казалось, подтвердил ее предположение. Она увидела на противоположной стороне зала шофера, несшего ее багаж, такого молодого, высокого, широкоплечего, и призналась себе, что он-то как будто создан для секса. Затем она увидела в стекле Кэроул Пейдж, отходящую от бара со стаканом в руке, и подумала: «Как прекрасно вписывается в эту красивую толпу стройная актриса с великолепными густыми пепельносветлыми волосами, рассыпанными по широким плечам ее манто из чернобурки».

Кэроул, тревожно оглядываясь вокруг, прошла через зал ожидания и остановилась рядом с Джудит у окна. Обе в молчании рассматривали выглядевшие непрочными тросы фуникулера, тянущиеся от станции у подножия горы, затем среди отвесных, поросших соснами скал и исчезающие в облаках, окутывающих вершину. Наконец Кэроул, сбросив оцепенение, проронила:

– Говорят, там есть привидения. – Она сказала это так, будто продолжала беседу с Джудит.

– Извините?

– Дом в «Стар», – ответила Кэроул. – Он принадлежал той королеве немого кино, что таинственно исчезла в тридцатые годы. Дом называли «Звездная гавань», и здесь произошло сенсационное убийство одного режиссера, который страдал сексуальными отклонениями. Они называют это «убийство в ванной для непристойных утех». Главным подозреваемым была сама Марион Стар, которая исчезла. Они так и не нашли убийцу.

Джудит на мгновение уставилась на Кэроул, затем опять посмотрела на гору, быстро поглощаемую ночью. Она снова вспомнила собеседование, которое проводил главный управляющий курорта несколько недель назад. Ни разу не было упомянуто ни имя хозяина «Стар», ни имя нанимателя Джудит. Теперь она подумала, как странно собираться работать на кого-то, кого ни разу не встречал и даже имени не знаешь. И спросила Кэроул:

– А вы знаете, кто владелец курорта?

– Нет, не знаю, я не думаю, что кто-то вообще знает. У меня есть друзья, бывавшие здесь, но никто из них хозяина не встречал. Ходят слухи, что он или она имеют темное прошлое, но я не знаю.

Они опять замолчали смотрели, как похожий на игрушку вагончик фуникулера медленно спускается с горы. Казалось, он слишком мал, чтобы вместить всех этих людей, а тросы не выглядят достаточно прочными.

Кэроул думала, что, вероятно, она просто боится фуникулера, а потому сделала хороший глоток шампанского. Джудит думала, что трос просто обязан быть крепким, чтобы поднять ее на гору, потому что вниз она уже больше никогда не спустится.

В буфете Фрида Голдман обследовала весь обширный выбор закусок и остановилась на огромном грибе, фаршированном крабами. Принявшись за него, она невольно стала подсчитывать, сколько калорий проглотит, и одновременно рассматривала зал ожидания, который явился для нее сюрпризом. Она узнала многих пассажиров. В большинстве это были люди кино, и все они выглядели какими-то наэлектризованными. Воздух словно был пропитан возбуждением и предвкушением, а когда ее глаза уловили яркий блеск бриллиантов и золота, ее представление о горном курорте изменилось к лучшему. Пусть снег и холодно, но зато там должно быть чрезвычайно элегантно и роскошно. Она начинала догадываться, почему пребывание Банни здесь затянулось. У нее здесь слишком много развлечений. Возможно, рассуждала Фрида, поймав взгляд чертовски красивого шофера, что невзрачная маленькая Ковальски из Скрэнтона наконец нашла любовь и у нее роман.

Через весь зал Фрида отправилась туда, где стояли Кэроул Пейдж и доктор.

– Боже мой! Прямо Северный полюс… – Она тряхнула головой, но ее металлического серого оттенка волосы привычно улеглись в безукоризненную стрижку «паж».

– Я слышала, что «Стар» точно уменьшенная копия «Замка лани», – тихо, как будто опасаясь нарушить покой горы, сказала Кэроул. – С ней связана удивительная, неправдоподобная киноистория. Множество людей приезжает сюда посмотреть, где произошло убийство. Но я приехала сюда отдыхать. – Это было ложью. Кэроул приехала сюда потому, что Лэрри Вольф собирался писать историю Марион Стар. Кэроул надеялась обольстить его, получить то, что хотела, и спуститься с горы как можно быстрее.

Джудит сказала:

– В следующую субботу здесь состоится рождественский бал. Думаю, получить приглашение будет очень трудно. Но как гости вы, конечно, обе будете приглашены.

– Я не останусь на бал, – сказала Фрида, сдерживая волнение. – Я уеду раньше.

– Я тоже, – с надеждой откликнулась Кэроул. Они обе ошибались.

2

Филиппа только что продиктовала на магнитофон «Цените свои успехи», когда в большом окне над письменным столом увидела молодого человека, шедшего со стороны берега к террасе ее дома. Он был без рубашки, его худые, мускулистые руки и грудь блестели в лучах австралийского солнца. Пока он босиком и без шляпы, только в узких джинсах, поднимался по ступеням террасы, Филиппа разглядела сильные бедра, сексуальный зад и многообещающую выпуклость прямо под «молнией».

Разглядывая его, она все еще держала в руках микрофон, лента все еще крутилась. Развязной походкой он прошел по террасе. За его спиной солнечные блики танцевали, как звезды на поверхности Лебяжьей реки, где лодки всевозможных типов лавировали сквозь широкий канал, их белые паруса надувал ветер, отчего они казались полными величия. Через открытое окно Филиппа слышала смех и разноголосицу отдыхающих на ближайших пляжах, гул лодочных моторов, крики чаек. В потоках красного, черного и белого цветов пролетел на водных лыжах Санта-Клаус, его белая борода развевалась на ветру, он махал рукой находящимся на берегу, как бы напоминая им, что сейчас январь, пик лета, и Рождество было только две недели назад.

Филиппа наблюдала, как молодой человек прошел до конца бассейна в итальянском стиле и остановился среди высоких дорических колонн, окружавших поблескивающую зеленую воду. Небрежная, непринужденная поза, длинные светлые волосы, развевающиеся по широким плечам, – его как бы окутывала атмосфера ожидания. Филиппа, словно загипнотизированная, забыла про микрофон в ее руках. Молодой человек совершенно беззаботно протянул руку и расстегнул джинсы. Они упали, обнажив еще более светлые волосы, золотистую кожу без единого белого пятнышка, как будто он был молодым богом, только что родившимся из солнечного света. Выглядел он как типичный австралийский любитель серфинга, которых Филиппа во множестве видела на пляжах от Сиднея до Мельбурна. Здесь, в Перте, на побережье Западной Австралии, таких, как он, можно увидеть на лодках ловцов жемчуга или на досках для серфинга – этаких раскованных, самонадеянных молодых австралийцев, презирающих простых смертных и верящих только в собственную вечную молодость.

Филиппа отметила, насколько он беззастенчив, безразличен к тому, что кто-то может наблюдать за ним. Он поднял руки над головой и лениво потянулся. Когда Филиппа увидела его член, у нее вырвался тяжелый вздох.

Выключив магнитофон, она встала из-за стола, прошла по дому до гостиной, выходящей на террасу, и прислушалась к звукам на кухне. Видел ли повар молодого человека?

Пока Филиппа стояла, наблюдая за ним, он медленно осмотрелся и нырнул в зеленую воду, прорезав ее почти без всплеска.

На реке внезапно взревел мотор лодки, оставляя за собой струю брызг и пены, сидящие в ней закричали: «Привет!» и «Пока!» и исчезли из вида. Вилла Филиппы находилась на северном берегу Лебяжьей реки, на улице под названием Ютланд Пэрейд, в шикарном пригороде Перта-Дэлкейт, Западная Австралия, считающемся самым дорогостоящим районом в стране. Его прозвали «Улочка миллионеров», и туристические автобусы появлялись здесь регулярно. Местное население называло этот маршрут «Великая стена», потому что туристы могли здесь увидеть только стены, окружавшие скрытые за ними имения. Миллионеры, прятавшиеся за этими высокими стенами, общались с окружающим миром только с помощью селекторной связи у снабженных электроникой закрытых ворот, а когда они отваживались выйти из-за стен, то появлялись в машинах с затемненными стеклами. Или другим путем – по воде – в шлюпках, на парусных судах или моторных лодках.

При отливе можно пройти весь путь до мыса Резолюшн, где высокие эвкалипты уступают место зарослям бамбука, дикому инжиру и клещевине. Отсюда открывается захватывающий дух вид на причалы Фримантла, где парусники богачей покачиваются на ветру. Дальше расстилается голубая гладь Индийского океана с его неспокойными водами и губительными ветрами, который моряки прозвали «Доктор Фримантл».

Прислушавшись, но не уловив никаких звуков в спокойном, притихшем доме, она отважилась выйти на залитую солнцем террасу.

Из-за жары Филиппа работала в шортах, без лифчика, концы блузки связаны узлом на животе. Она трудилась над своей новой книгой – «Звездный план похудения и сохранения красоты из 99 пунктов». Книга была продолжением предыдущей – «Звездная одночасовая диета», которая возглавляла список бестселлеров почти год. «План» фактически не был новой книгой, это был итог всей звездной программы, в сущности, итог работы Филиппы за всю жизнь. «Цените свои успехи» – только что продиктовала она на магнитофон, это был сорок третий пункт плана. Она подошла к краю бассейна и с восхищением посмотрела, как молодое, золотистое тело плавает под зеленой водой. Когда пловец выплывал на поверхность, стряхивая белокурые волосы с лица, он, казалось, не замечал Филиппу, вновь погружался в воду и плыл на другой конец бассейна. Наблюдая, как он делал круги по бассейну, Филиппа ощутила, насколько она была возбуждена. Она оглянулась на дом, проверяя, не наблюдает ли за ней кто-нибудь. Ощущая обжигающую летнюю жару, чувствуя себя удивительно независимой и даже лишенной предрассудков, она встала на первую ступеньку лестницы, ведущей в бассейн, почти не замечая плещущейся у лодыжек воды – прохладной и одновременно теплой.

Горячее солнце нещадно палило, и она спустилась еще на ступеньку, побуждаемая не осознанным стремлением, но чем-то более глубоким, более инстинктивным. Белые стены, окружающие террасу, казалось, пульсировали от солнечного света, пальмы и папоротники, растущие в огромных вазонах, выглядели еще зеленее, их восковые листья блестели, как изумруды. Вилла Филиппы была выдержана в эгейском стиле, построил ее австралийский пивной магнат, который однажды посетил Грецию и влюбился в абсолютно белые кирпичные постройки на греческих островах. Дом этот был для Филиппы временным убежищем от мира, она получила его в наследство год назад и приехал сюда нянчить свою тайную боль. Боль эта была с ней всегда, даже сейчас, когда она чувствовала, как сверкающая вода кружит вокруг ног и лижет края шорт.

Филиппа Робертс возглавляла финансовую империю, получающую ежегодно миллионные прибыли. У Филиппы была яхта, личный самолет и бесценная коллекция редких предметов материальной культуры аборигенов Западной Австралии. Она могла покупать все, что ей вздумается, путешествовать по всему свету. Но когда суд, рассматривавший наследственное дело, в конце концов, утвердил ее право на виллу, она, только раз взглянув на нее, решила, что будет писать книгу здесь. За последние десять месяцев она почти не выходила за пределы виллы, если не считать ее ежедневных прогулок до мыса Резолюшн, в одно и то же время, что не нарушало ее затворничества.

Сойдя с последней ступеньки, она оказалась в воде по пояс. Молодой пловец доплыл до дальнего конца бассейна и вынырнул из воды, покрытый золотыми и серебряными каплями. Он уже собирался нырнуть опять, но, увидев ее, замер. Вода струилась по его телу, грудь тяжело дышала. Минуту он смотрел на Филиппу, потом поплыл по направлению к ней, держа голову над водой и устремив взгляд на нее.

Подплыв к ней, он встал на ноги. Его тело было так близко, что Филиппа могла видеть капельки воды, поблескивавшие на светлых бровях и ресницах. Дыхание его уже почти успокоилось. Не говоря ни слова, он сложил ладони ковшиком и, зачерпнув воды, плеснул на блузку Филиппы. Он продолжал обливать ее, пока блузка не намокла и сквозь материю стали видны соски.

Потом он протянул руку к узлу блузки на животе и медленно развязал его. Расстегнув пуговицы, он осторожно снял блузку с плеч, бросил ее на воду, и она медленно стала опускаться на почти невидимое дно бассейна. Несмотря на жару, Филиппа передернула плечами от озноба, а когда он положил ладони ей на груди, она почувствовала, будто ее пронзило током. Ток прошел по груди, через сердце, достиг самой глубины, где она носила свою боль. Боль тут же отреагировала острым, сладким ударом. А потом, на удивление, боль начала ослабевать, будто прикосновения его рук были бальзамом. Сцена напоминала замедленную съемку. Она стояла не шевелясь, зачарованная, его руки нежно ласкали ее груди. Вдруг он нырнул под воду и начал стягивать с нее шорты. Сняв их, он раздвинул ее ноги и проплыл между ними, щекоча их своими длинными шелковистыми волосами. Всплыв за ее спиной, он обнял ее и прикрыл груди ладонями, как чашечками. Она ощутила прикосновения языка на шее и толчки его члена по ягодицам. Ей казалось, что ее охватил огонь, несмотря на то что она погружена в воду. Его рука скользнула вниз, по пупку, по животу, ниже под воду, двигаясь к цели. Она откинулась назад, на него, когда его палец скользнул вовнутрь. Импульсивно она повернулась, ища его губы своими губами.

Когда они, целуясь, упали в воду и их страсть начала разгораться, в доме зазвенел колокольчик. Это было сигналом, что в электронные ворота въехала машина. Но ни он, ни она не слышали этого. На подъездной дорожке, выложенной красным кирпичом, разворачивалось такси, когда Найри, наполовину аборигенка, служившая у Филиппы экономкой, торопясь, спустилась по ступеням.

– Мисс Чармер! – воскликнула она, увидев выходящую из машины женщину.

– Привет, Найри, – сказала Чарми, ступая по раскаленным кирпичам и щурясь от яркого солнечного света, который показался ей ярче и прозрачнее, чем в Калифорнии.

Найри – высокая, с шелковистыми темными волосами собранными в тугой пучок на затылке, с глубоко посаженными глазами красно-коричневого оттенка и широким, всегда готовым к улыбке ртом, – несмотря на несколько снобистский вид, который она любила принимать, была родом из племени пилбара. Никто точно не знал, сколько ей лет, но большинство давало ей пятьдесят-шестьдесят. Держала она себя с достоинством, хотя некоторые усматривали в этом дерзость. С Филиппой она была уже девять месяцев и выказывала чрезмерную заботу о своей хозяйке.

– Мисс Чармер! – повторила она.

– Что случилось, Найри? Кажется, ты удивлена моим появлением? Разве Филиппа не говорила тебе, что я приезжаю? – Все в доме были предупреждены о неожиданном визите Чарми, и слуги находились в полной боевой готовности, тем более что этот визит был особый (обычно Чарми проводила Рождество с семьей в Америке), а потом гостье следовало оказать большее внимание. Они не имели ни малейшего представления, как долго она здесь пробудет и чем мисс Робертс и гостья будут заниматься. Экономке Филиппа сказала, что следует устроить небольшую вечеринку по случаю Рождества или экскурсию по реке и, возможно, вылазку за покупками в Перт.

– Да, – неуверенно протянула Найри. – Но мы думали, вы прибудете позже. Вы приехали раньше.

Чарми улыбнулась.

– Сильный попутный ветер…

– Вам следовало позвонить, я послала бы машину встретить вас.

– Такси меня вполне устроило. – Как только Чарми направилась к дому, Найри сделала знак слуге взять ее чемодан и спросила:

– Могу я что-нибудь сделать для вас, мисс Чарми?

– О, да, конечно! Джин с тоником, пожалуйста, Найри. Высокий бокал и поменьше тоника. А где Филиппа, в кабинете?

Найри преградила ей дорогу:

– Я доложу мисс Робертс, что вы уже здесь.

– Не беспокойся, я хочу удивить ее, – сказала Чарми, вся покраснев от негодования на упорство экономки. Поднявшись по ступенькам, она с удовольствием вошла в прохладный дом в эгейском стиле. Проходя по холлу, где на стене красовались картины аборигенов, написанные на кусках коры, Чарми подумала, что, пожалуй, Найри кажется сегодня несколько возбужденной. Чарми знала, что ее ждут, – она ведь разговаривала по телефону с Филиппой перед вылетом из Лос-Анджелеса.

Чарми была председателем исполнительного комитета компании «Старлайт индастриес», основанной Филиппой, и приезд был связан с делами. С тех пор как Филиппа решила отправиться на время в добровольную ссылку в этот прекрасный уголок планеты, Чарми взяла на себя повседневное управление корпорацией в лос-анджелесской штаб-квартире, докладывая Филиппе о всех делах по телефону. За последние десять месяцев она уже трижды прилетала в Западную Австралию, отчасти ради удовольствия посетить лучшую подругу, но на этот раз ее визит был вызван необходимостью. Чарми ничего не сказала об этом Филиппе по телефону, но новости, которые она привезла, были тревожными.

Чарми услышала плеск в бассейне еще до того, как вышла на террасу. Она подумала, что может быстро переодеться в купальник и удивить Филиппу, присоединясь к ней в бассейне. Но тут она увидела две головы с мокрыми волосами. Рыжеватые кудри Филиппы казались еще ярче, чем обычно, а золотистые волосы другой головы… Чарми остановилась и смотрела в изумлении.

Лежа на спине с закрытыми глазами, Филиппа руками держалась за край бассейна, а молодой человек держался на воде прямо над ней, поднимая волны при каждом движении вверх и вниз. Уловив краем глаза нечто постороннее, он вгляделся и заметил стоящую невдалеке Чарми. Внезапно он остановился и пробормотал:

– У, ох!

– Не останавливайся, – сказала Филиппа, но, увидев выражение его лица, когда он оторвался от нее, она перевернулась в воде и уставилась на подругу.

– Чарми! – воскликнула она. – Ты приехала раньше!

– Привет, Филиппа, – с улыбкой ответила Чарми, выходя на террасу и прислонясь к дорической колонне. Затем она взглянула на молодого человека, стоявшего по пояс в воде и улыбающегося ей без всякого смущения за свою наготу.

– Привет, Рики, – сказала Чарми.

– Здравствуйте, мисс Чармер. Рад вас видеть.

– Ну вот, – со вздохом сказала Филиппа, – я думаю, на этом точка!

– Я могу вернуться в дом, если ты хочешь, – заметила Чарми, но Филиппа засмеялась и сказала:

– Нет, все в порядке. Подай мне, пожалуйста, халат. – Она указала на купальный халат из толстой махровой ткани, лежащий на краю бассейна, заранее приготовленный в предвидении ее «купания» с Рики. Обернувшись к молодому человеку, она сказала:

– Вы мне пока не понадобитесь. Мои утренние заметки – на магнитофоне. Расшифруйте их, пожалуйста, и займитесь корреспонденцией.

– Хорошо, мисс Робертс! – Одним быстрым движением беззастенчивый молодой человек выбрался из бассейна, продемонстрировав Чарми на мгновение свои мужские прелести, тут же скрылся за колоннами и вошел в дом.

– Прекрасно! – сказала Чарми, наблюдая, как Филиппа закутывается в халат, и завидуя стройной фигуре подруги. Только на год старше Филиппы, Чарми была массивнее, давно сдав позиции в борьбе с аппетитом. Долгий путь прошли подруги с тех дней, проведенных ими в «Клинике для тучных в Тарзане». Филиппа тогда весила двести десять фунтов.

– И как давно это продолжается? – спросила Чарми.

– Около месяца, – ответила Филиппа. – Это произошло случайно. Конечно, у меня не было намерения связываться с моим секретарем. – Она повернулась лицом к подруге, – Рики помогает мне избавиться от боли, Чарми.

– Что бы ни сработало… – сказала Чарми, затем замолчала, уставившись на покрытую рябью воду бассейна. Лицо ее стало задумчивым. – Что подумает Эстер? – спросила она, имея в виду дочь Филиппы, которая училась в колледже в Калифорнии. Рики был только на несколько лет старше Эстер.

– Я не думаю, что ей это понравится. – Подруги направились в тенистую часть террасы. Когда Филиппа рассказала дочери, что у нее секретарь-мужчина, Эстер сказала, что это нагло. А уж про занятия с ним сексом…

– Как прошел перелет? – спросила Филиппа, когда они уселись на мягких подушках плетеных кресел под полосатым тентом. На белом металлическом столике уже стояли бутылка охлажденного вина, ваза с тасманскими яблоками, манго, киви, блюдо с сыром «Бри», крекеры. Все это заботливо приготовила Найри для хозяйки, когда увидела, что происходит в бассейне.

– Казалось, он никогда не кончится! – ответила Чарми, разглядывая еду с некоторым скептицизмом. За время ее визитов в Австралию ей полюбилась местная пища, а ее-то на столе и не было. – И почему это Австралия так далеко? А как продвигается книга?

– Чем дальше, тем лучше, – сказала Филиппа, протянув руку к коробочке, прикрепленной на толстой белой стене, и нажала на кнопку. Услышав мужской голос: «Да, слушаю, мисс Робертс», она сказала:

– Рики, принесите мне, пожалуйста, вчерашние записи.

– Ты любишь его? – спокойно спросила Чарми.

– Рики? Нет, но я думаю, что он влюблен в меня или, возможно, в идеал, который я ему напоминаю. Это пройдет. Страсть всегда проходит.

– Выходит, Эстер не собирается приехать к тебе на Рождество?

– Моя дочь влюблена! На этот раз, думаю, по-настоящему.

Эстер изучала биохимию, намереваясь заняться исследовательской работой. Недавно она сообщила матери, что у нее «настоящие» отношения с таким же, как она, аспирантом-биохимиком.

– Эстер спросила, может ли она остаться в Калифорнии на каникулы. Я ответила, что не возражаю. – Она посмотрела на подругу. – Уж коль мы заговорили об этом, то ответь, почему ты не в Огайо, с Натаном и детьми?

Чарми положила на стол кожаный портфель, который она принесла с собой.

– Филиппа, нам надо поговорить, – неожиданно серьезно сказала она.

Филиппа внимательно посмотрела на свою старую подругу. Чарми производила впечатление никогда и ни в чем не раскаивающегося сенсуалиста, воспринимающего жизнь всеми пятью чувствами. Цветастый кафтан из ярко-розового с аквамариновыми разводами синтетического шелка, развевающийся вокруг ее крупной фигуры, был типичен для ее гардероба, который в основном состоял из синтетических и шелковых драпирующих, порхающих или летящих одежд. Ее волосы, почти цвета ириса, бесформенным облаком окружали голову. Это облако она стягивала шарфом из синтетики с рисунком из розовых и зеленых цветов. Крупная штампованная бижутерия завершала картину: нить из пластмассовых бусин размером с мяч для гольфа обвивала шею, на обоих запястьях гремели огромные пластмассовые браслеты.

– Плохие новости? – спокойно спросила Филиппа.

– Неприятные, – ответила Чарми и отметила немедленный отклик в глазах подруги, нервное подергивание плеч, которое Чарми наблюдала много раз за прошедшие годы, когда препятствия возникали на пути Филиппы. Чарми надеялась, что подруга встретит новости о новом кризисе с той же решимостью, с какой она встречала все прежние кризисы. Филиппа была женщиной, привыкшей в борьбе надеяться только на собственные силы и верить в себя. Тому же она учила и остальных: верить в себя и свои силы, а не приспосабливать свое поведение к чужому мнению о себе.

– Не обращай внимания на то, что думают другие, – когда-то сказала Филиппа, стоя у больничной койки, на которой Чарми боролась за жизнь. – Забудь всех, борись за себя и всегда иди своим путем. – С этого момента жизнь Чарми круто повернулась, и больше она назад не оглядывалась.

Найри появилась с подносом напитков – высокий бокал холодного джина для Чарми и чай со льдом для Филиппы.

Она взглянула на хозяйку вопрошающим взглядом, затем перевела взгляд на бассейн и вернулась в дом.

– Какими бы плохими ни были твои новости, Чарми, я рада, что ты здесь, – сказала Филиппа, пробуя чай и оценивая его бодрящий вкус. – Я думаю, у меня будут хорошие новости. Иван Хендрикс звонил два дня назад. У него для меня новости, и он собирается сообщить их лично.

– Иван! – воскликнула Чарми, загораясь при воспоминании о бурной сексуальной дуэли, которая однажды произошла между ней и частным детективом. – А о чем новости? Он сказал, что, кажется, нашел твою сестру.

Поймав недоверчивый взгляд Чарми, Филиппа поспешно добавила:

– Я знаю, он говорил это и раньше. Но в этот раз он вполне уверен. Собирается предоставить мне неоспоримые доказательства. О, я знаю, что не должна терять надежду, но бессильна чем-либо помочь. – Многие годы Филиппа разыскивает сестру-близнеца, с которой их разлучили сразу после рождения.

– Когда он приедет?

– Скоро. Он сказал, что собирается лететь утренним рейсом «Квонтес».

Длинная тень упала на подруг, и они увидели Рики, стоявшего против солнца, мокрые золотистые волосы он завязал на затылке аккуратным хвостом. Джинсы были заменены белыми «бермудами», накрахмаленная рубашка «сафари» открывала шею. Он широко улыбнулся, протягивая Филиппе бумаги, и сказал:

– Вчерашние страницы, мисс Робертс.

– Спасибо. – Филиппа взяла пачку, Чарми проводила Рики взглядом, пока он не вошел в дом.

– Мой, мой, – прошептала Чарми, а перед глазами у нее все еще стояла сцена, которую она увидела в бассейне.

– Вот мои последние записи, – Филиппа протянула бумаги Чарми. – Хочу знать твое мнение.

Чарми читала пункты вслух:

– «Пункт 36: мягкое масло намазывать более экономно. Пункт 37: абдомин». – Она посмотрела на Филиппу. – Мне это нравится. Это что-то новенькое?

– Я придумала его на прошлой неделе. Чарми продолжала чтение:

– «Пункт 38: пинта жидкости весит фунт. Пункт 39: не ешьте над раковиной». – Она взглянула на Филиппу, их глаза встретились, и обе вспомнили те времена, когда Чарми, сварив полную кастрюлю спагетти, ела их, стоя у раковины, прямо из дуршлага, а затем торопливо готовила обед до прихода мужа.

Чарми вздохнула и протянула листы Филиппе. Старые привычки давно преодолены.

– Мне это нравится. У тебя готовы все девяносто девять пунктов? – спросила она.

– Еще нет, не хватает десяти, но я пока не решаюсь их сформулировать.

– Что-нибудь вроде «Секс сжигает калории»?

Филиппа засмеялась. Книга на самом деле была идеей Чарми. Четыре года прошло со времени последнего «звездного» бестселлера, и Чарми казалось, что книга будет хорошим лекарством для Филиппы, которая все еще не могла справиться с трагической и безвременной смертью Пола.

– Итак, почему ты здесь? – спросила Филиппа.

– По двум причинам. Эта – первая. – Чарми положила на стол вырезку из «Уолл-стрит джорнэл». – Эта компания втихую скупает акции «Старланта».

Прочитав заметку, Филиппа озадаченно посмотрела на Чарми.

– Они скупили около трех процентов наших акций. Как ты думаешь, что это значит?

– Представления не имею. Я кое-что разузнала об этой «Миранде интернейшнл». Расположена в Рио, занимается в основном импортом каучука и тропических орехов.

– Ты связывалась с ними?

– Алан пытался, когда я улетала, – сказала Чарми, имея в виду главного финансового управляющего «Старлайта», также члена исполнительного комитета.

– Ты подозреваешь, что они готовят смену руководства компании?

Чарми пожала плечами:

– Для нас это загадка. Но мы должны поспешить и прекратить это. Алан собирается предложить им подписать соглашение о взаимном приостановлении операций с акциями. Сложи пальцы крестиком, чтобы они согласились.

Перечитав статью, Филиппа пришла в еще большее недоумение. Кто или что представляла «Миранда интернейшнл» и почему они внезапно проявили столь агрессивный интерес к ее компании?

– Смена руководства не будет иметь смысла, Чарми. У нас не так много денег на балансовом счете, чем мы могли бы их привлечь. К тому же «Старлайт» никогда не рассматривалась как хороший объект для краткосрочных вложений. Что, черт возьми, у этих людей на уме?

Чарми чувствовала себя обеспокоенной, но не подавала виду. Крупная скупка акций – реальная угроза для «Старлайта», Филиппа и она могли потерять компанию. Она молилась, чтобы Алану Скейдудо удалось уговорить «Миранду» подписать дружеское соглашение о взаимном приостановлении операций с акциями.

– Я сама задаю себе этот вопрос, – ответила Чарми, доставая из портфеля другую пачку документов. – Совсем неожиданно торговую активность проявляет компания, которую последнее время почти не видно на нью-йоркской фондовой бирже. Люди интересуются почему. Ты бы видела табло на бирже, когда появилась статья! Всем было интересно, правда ли, что «Старлайт» планирует выбросить на рынок новый продукт, который взорвет его, или же мы хотим пригласить в компанию влиятельного человека, а может быть, более крупная компания хочет нас перекупить. Все спрашивают: какой секретной информацией располагает «Миранда интернейшнл», отчего «Старлайт» внезапно стала такой привлекательной? И в этом, Филиппа, что-то есть. Ведь нет никаких причин, по которым другая компания совсем неожиданно стала бы преследовать нас. Поэтому я провела некоторые изыскания, чтобы понять, чем может быть заинтересована «Миранда».

– И что же ты обнаружила?

– Много чего, и все чрезвычайно странно. Прежде всего, я просмотрела бухгалтерские отчеты и обнаружила, что по каким-то причинам финансовые резервы «Старлайта» тают. Тогда я просмотрела счета по оплате дебиторской задолженности. Сначала я не нашла ничего необычного. Но потом я обнаружила все это. – Она протянула Филиппе компьютерную распечатку.

– Как видишь, – объясняла она Филиппе, пока та изучала столбцы, – это список наших поставщиков, снабжающих «Старлайт». Вот здесь ты видишь «Спешиэлти фудс», у которой мы покупаем продукты для линии быстрой заморозки. Если ты помнишь, мы обратились к ним в прошлом году, когда прекратили расчеты с «Кэнаан корпорейшн».

– Я помню, – подтвердила Филиппа.

– Смотри сюда. – Чарми указала на один из пунктов перечня, ее пластмассовые браслеты задели страницу.

Филиппа прочла:

– «Кэнаан» все еще значится в счетах. Почему?

– Посмотри внимательнее. Это не «Кэнаан», это «Каанэн». Написание различное. – Филиппа взглянула на Чарми. – Опечатка?

– Я тоже так подумала, пока не вернулась к счетам по оплате за прошлый год и не обнаружила, что мы все еще регулярно переводим деньги на счет «Каанэн корпорейшн». Я позвонила на наш завод в Сан-Франциско, и они сказали, что совсем недавно получили поставки от «Спешиэлти фудс». И ничего от «Кэнаан» за весь год. Затем я опять просмотрела счет-фактуру и нашла вот это. – Она передала Филиппе стандартный бланк счета с фирменным знаком и названием «Каанэн корпорейшн», отпечатанным красной краской.

– Посмотри внимательнее, – сказала Чарми, – счет очень похож на счет «Кэнаан корпорейшн», отличается только написание. И еще, смотри, фирменный знак немного другой.

– А адрес? Его не существует. И телефона тоже.

– Фальшивая компания? Сколько мы им перевели?

– Почти миллион долларов.

– Боже мой!

– Знаешь, Филиппа, что я думаю? После того как мы расторгли контракт с «Кэнаан», кто-то проник в компьютерный банк, подправил название так, что на первый взгляд оно выглядит так же, подпечатал несколько счетов напротив этого названия и затем переслал чеки.

– Но почему бухгалтеры не заметили этого? Они же знают, что мы прекратили отношения с «Кэнаан» больше года назад.

– Филиппа, ты знаешь, как много народа работает в этом отделе? Расчетчица, просматривая ежедневно огромное количество компьютерных распечаток со счетами, видит этот счет-фактуру, пропускает его через компьютер, находит, что «Каанэн» является одним из наших постоянных поставщиков, и выписывает чек. Она, возможно, даже не знает, что мы имеем теперь дело со «Спешиэлти фудс».

Пока Филиппа просматривала документы, разложенные перед ней, чудовищность содеянного начала доходить до нее.

– Это может означать только одно: кто-то внутри «Старлайта» присваивает эти деньги.

– Хуже всего то, – сказала Чарми, – что, если бы не проблема с «Мирандой», я бы никогда не докопалась. Этот кто-то мог бы перечислять деньги бесконечно или, по крайней мере, до тех пор, пока мы не провели бы всеобщую ревизию, а к этому времени он мог бы сбежать с еще большей суммой.

Филиппа посмотрела на Чарми.

– Но кто бы это мог быть? Ясно, что это не один из нас.

Сказав «один из нас», Филиппа имела в виду небольшую группу друзей, кто много лет назад поддержал на первых порах «Старлайт», когда Филиппа управляла компанией из своей гостиной.

– Я все думала, могут ли эти два факта быть взаимосвязаны, – сказала Чарми. – Может быть, кто-то внутри «Старлайта» присваивал эти суммы, а затем на них покупал акции? Тогда это означало бы, что кто-то внутри компании планирует смену руководства.

– Чарми, – начала Филиппа и вдруг ее осенило. – Кто в «Старлайте» знает, что ты здесь?

– Никто. Зачем же предупреждать виновного, если таковой имеется? Все думают, что я в Огайо с Натаном и детьми. Натан получил от меня инструкции сообщать мне сюда, если мне позвонят по его телефону.

– Но Алан знает, что ты приехала ко мне?

– Нет, думаю, было бы неразумно говорить об этом и ему. О Боже!

– Ты подозреваешь Алана? – с тревогой спросила Филиппа. – Алан работал в компании с самого начала, он был одним из ее основателей.

– Нет, не подозреваю. Но я думаю, благоразумнее проявить крайнюю осторожность до тех пор, пока мы не будем знать наверняка, что происходит. Оба факта могут быть совсем и не связаны. Или напротив. Но то, что происходит, чертовски серьезно, и мы должны быть осторожными.

– Да, конечно, – Филиппа почувствовала, что ее знобит даже в теплом халате.

Из гостиной появилась Найри, чтобы объявить, что прибыл Иван Хендрикс, частный детектив.

– Спасибо, Найри. Пожалуйста, попроси его подождать в гостиной, пока я не переоденусь. Молись, чтобы он привез хорошие новости, Чарми, – сказала Филиппа, вставая. – Они могут пригодиться прямо сейчас.

Переодевшись в свободную юбку и блузку, высушив волосы, Филиппа вскоре присоединилась к ним. Чарми и Иван сидели в просторной, с высоким потолком гостиной, где пластиковые белые стены и черный сланцевый пол отражали антикварные предметы времен открытия Австралии.

Иван Хендрикс встал, когда вошла Филиппа. Он был в прекрасной для своих шестидесяти лет форме. Глядя на него, Филиппа иногда думала, что плотным сложением и короткой стрижкой он напоминает сержанта-строевика морской пехоты на пенсии. Она знала его двадцать пять лет, а он знал все ее секреты, даже те, которые не были известны Чарми.

– Что у вас есть для меня, Иван? – спросила она после того, как они обнялись и уселись у столика.

– На этот раз настоящая бомба, мисс Робертс. Вы не поверите!

Вошла Найри и поставила на кофейный столик поднос. Хрустальный графин с виски двадцатилетней выдержки, тарелка яиц со специями – пристрастие Ивана, чай со льдом и свежесрезанные овощи. Глядя на поднос, Чарми спросила у Найри:

– Нет ли у тебя чего-нибудь получше? Зная вкусы мисс Чарми, Найри ответила:

– Мясной пирог уже почти готов, а утром я запекла свежего ламингтона, потому что готовилась к вашему приезду.

Налив себе виски и закусив яйцом, Иван через столик рассматривал Чарми и улыбался. Он всегда восхищался ее вкусом к жизни. Роскошная женщина с роскошным аппетитом. Такая женщина, полагал Иван, должна быть настоящим лакомством в постели. Он тоже вспомнил один великолепный эпизод в своей жизни, который он и Чарми пережили вместе.

– Боже, как тут жарко, – сказал он, снимая мятый пиджак, посадочный талон «Квонтес» выскользнул из его кармана. – В Палм-Спрингсе шестьдесят восемь градусов, на горах – снег, на улицах – рождественские огни, воздух пропитан вкуснейшими ароматами. Я просто извелся там.

Затем взял портфель, достал папку и вынул из нее несколько документов.

– Удача – так удача. Боюсь, что она не имеет никакого отношения к моим способностям как детектива. Я вышел на это, работая с другим делом.

Филиппа знала, что у Хендрикса есть другие клиенты. Много воды утекло с тех времен, когда он работал только на нее, это было так давно, когда перспектива найти членов ее семьи казалась совсем близкой.

Сначала он протянул ей вырезку из газеты.

– Отдел объявлений «Лос-Анджелес таймс», – сказал Хендрикс.

Филиппа прочла: «Любого, располагающего сведениями или какой-либо информацией о Кристине Синглтон, родившейся в 1938 году, Голливуд, Калифорния, просьба связаться с Беверли Берджесс. Адрес: «Стар», Палм-Спрингс. Неотложное семейное дело».

Кристина Синглтон! Филиппа не вспоминала этого имени годами. Она посмотрела на Ивана.

– «Стар». Я слышала о ней. Это курорт в горах недалеко от Палм-Спрингса.

– Посмотрите вот это, – Иван протянул ей страницу, вырванную из дорогого иллюстрированного журнала. На ней была напечатана реклама, на фоне ночного неба разбросаны серебристые звезды. В нижней части рекламы большими серебристыми буквами напечатано «Стар». Еще ниже: «Осуществляем мечту».

– Теперь расскажу по порядку, – начал Иван. – Я потратил чертовски много времени, чтобы добраться туда. В «Стар» не попадешь никак, кроме фуникулера, а на фуникулер не сядешь, если у тебя не забронирован номер или не заказан ленч или обед. Я ухитрился заказать ленч. Ну и народу там было! Кстати, через несколько дней там планируется большая вечеринка по случаю Рождества, и, кажется, все, кто хоть что-нибудь собой представляет, стремятся туда попасть.

– Как выглядит это место? – спросила Филиппа. – Я слышала, оно изумительно.

– Полная коробочка кинозвезд, вполне бы хватило заполнить сотню «Нэшнл инквайрер».[1] Во всяком случае, такое складывается впечатление. Очень шикарно. Команда не моей лиги, а скорее вашей, мисс Робертс. Как бы то ни было, сам я не стал, как вы просили, пытаться встретиться с Беверли Берджесс. – Хендриксу были даны строгие указания не вступать самому в личные контакты. Однажды, девять лет назад, ему показалось, что он нашел настоящую мать Филиппы, вспугнул женщину раньше, чем Филиппа смогла поговорить с ней, и они больше не смогли ее найти.

– Я провел некоторые изыскания и достал этот газетный снимок Беверли Берджесс. Он не очень четкий – видимо, она не хотела, чтобы ее снимали.

Чарми, стоя за спиной Филиппы, взглянула на размытое изображение.

– Мне кажется, какое-то сходство есть, – сказала она, – вполне может быть твоей сестрой. Вы близнецы или двойняшки?

– Не знаю. А что?

– Если вы близнецы, то эта женщина – не твоя сестра, если вы двойняшки, то все возможно.

Несмотря на то, что добытые Хендриксом сведения превосходили ее ожидания, Филиппа старалась не поддаваться искушению энтузиазма. Она разочаровывалась уже столько раз!

– Все это вовсе не доказывает, что она – моя сестра.

– Но кто еще может тебя разыскивать? – спросила Чарми. – То есть я хочу сказать, кто еще может разыскивать Кристину Синглтон? А дата рождения? Ты родилась в Голливуде в 1938 году. Много ли Кристин Синглтон родились в Голливуде в тот год?

– Но пойми, Чарми, я ведь не звалась Кристиной Синглтон, когда родилась. Это имя мне дали приемные родители. Может быть, объявление дал кто-то, кто знает меня давно. Кто-нибудь из Сан-Франциско, подумала мрачно Филиппа. Или, того хуже, из Сан-Квентина. – И неприятные давние воспоминания нахлынули на нее.

– Посмотри на лицо, Филиппа, – голос Чарми вернул ее к действительности, – я думаю, сходство есть. Представь, твоя сестра разыскивает тебя, как и ты ее, и она узнала, что тебя удочерили Синглтоны.

Сердце Филиппы бешено забилось. Возможно ли? Трудно сказать наверняка, но женщина на фотографии казалась высокой и стройной, как Филиппа, и какое-то еле уловимое сходство было во всей ее фигуре, в линии плеч, в посадке головы. Да и подбородок тоже кажется похожим, и нос… Неужели эта женщина – ее сестра-близнец?

– Что вам удалось о ней узнать, Иван? – спросила она.

– О, мисс Робертс, я столкнулся с довольно интригующей, таинственной историей. Женщина, имеющая возможность приобрести многомиллионную собственность и устроить роскошную площадку для игр богатеньких, должна принадлежать к высшим кругам, быть известной многим. Так я представлял себе, но ничего подобного не оказалось. Я многих опросил в Палм-Спрингсе, но никто ничего или почти ничего не знает о Беверли Берджесс. Все связи курорта осуществляются через генерального управляющего, швейцарца Саймона Джунга. Похоже, что Берджесс появилась два с половиной года назад, купила этот старый, пустующий дом кинозвезды времен немого кино и превратила его в фешенебельный курорт. Я разговаривал с журналисткой, пишущей для колонки светской хроники в «Палм-Спрингс лайор мэгэзин», она однажды встречалась с Беверли и предполагает, что ей далеко за сорок.

Иван Хендрикс ослабил узел галстука, который надел по пути из аэропорта. Трудновато сдерживать себя, чтобы не рассказать больше. Сейчас ему хотелось, и в который уже раз, выложить ей всю правду, все, что он действительно знал. Но он обещал одному человеку никогда не рассказывать ей всего, а Иван Хендрикс умел держать слово.

– Извините, я вас на минуту оставлю, – сказала Филиппа и вышла из гостиной. Она направилась в кабинет, ее личное убежище. Помимо огромного стола, заваленного бумагами, книгами, с телефоном, компьютером с модемом и двумя принтерами, в кабинете находились вещи, привезенные ею из Лос-Анджелеса после того, как она решила остаться здесь и писать книгу: различные свидетельства в рамочках, висящие на стенах, похвальные грамоты, награды и призы, фотографии Филиппы, на которых она изображена со знаменитостями всех материков. Ее внутренняя жизнь, весь ее мир были спрессованы в этих четырех стенах. Секретарь в кабинете не работал. У Рики рядом с его жилыми комнатами, расположенными над гаражом на шесть машин, был отдельный рабочий кабинет. Филиппа нажала кнопку селектора и, когда он ответил, предложила:

– Рики, не присоединишься ли ты к нам в гостиной? Филиппа направилась к выходу, но тут ее внимание привлекли две фотографии на столе. Первая – в простой пластмассовой рамке, на ней – улыбающийся подросток в спортивном костюме – Эстер, ее дочь, когда ей было шестнадцать. Второе фото – в старинной оловянной рамке – изображало красивого мужчину, сидевшего за рулем семнадцатиметровой гоночной яхты, с обветренным загорелым лицом, с победным блеском в глазах. Фото было сделано в тот день, когда он готовился принять участие в гонках на приз Хобарта в Сиднее. В тот же день она решила сказать ему, что выйдет за него замуж. Это решение она приняла в самолете, когда летела в Австралию, чтобы сделать ему сюрприз. Она прилетела вовремя, чтобы увидеть, как «Филиппа» уходит под воду, недалеко отсюда, у самого мыса Резолюшн – места ее нынешних ежедневных бдений. Эта вилла принадлежала ему, была куплена им как раз накануне смерти. И хотя в своем завещании он оставил виллу Филиппе, его семья опротестовала этот пункт завещания и долгое время оспаривала его в суде, пока наконец в прошлом году суд не решил дело в ее пользу. Филиппа приехала в Перт вступить в права на горькое наследство.

Вглядываясь в обветренное, привлекательное лицо, она снова подумала: «Невозможно привыкнуть к тому, что его нет. Он непременно вернется. Однажды утром – неважно, где это будет – в больнице или на далеком острове, – он проснется, внезапно вспомнит, кто он, и вернется к ней». Вот почему каждый день она ходит на мыс Резолюшн и внимательно осматривает залив.

– Любовь моя, можно моей надежде снова воскреснуть? – спросила она, что делала нередко, у фотографии. – Эта женщина, по имени Беверли Берджесс, может она быть моей сестрой? Она владеет курортом, который называется «Стар». У меня – компания «Старлайт». Я слышала, что в жизни близнецов, хотя и разлученных сразу после рождения, такие замечательные совпадения случаются. Свидетельствует ли это совпадение о том, что она действительно моя сестра? И не замечательно ли будет, если и у Эстер, и у меня появится много родственников, больше, чем нас самих.

Она вернулась в гостиную и сказала: – Мы не должны терять ни минуты. Я возвращаюсь с тобой, Чарми. Я должна выяснить, существует ли угроза «Старлайту» и кто стоит за этим, может ли это быть один из наших друзей. Затем я собираюсь встретиться с этой женщиной в «Стар». Если существует хоть малейшая вероятность того, что эта женщина моя сестра, я не упущу ее. А если она действительно моя сестра, тогда проблемы моего прошлого будут закрыты. Я, наконец, узнаю, кто я и откуда взялась.

Она повернулась к Рики, сидевшему в ожидании, блокнот и ручка для стенографирования наготове.

– Позвони в аэропорт, узнай, здесь ли еще капитан Фарроу, и выясни, когда самолет может быть готов к вылету с нами в США. Договорись также, чтобы нас встречал автомобиль, и зарезервируй номер «люкс» в гостинице «Сенчури-Плаза». Свяжись по факсу с курортом «Стар» в Палм-Спрингсе и выясни, можем ли мы получить там номер. Если нет, попытайся забронировать номер в «Мэриот-Дезерт-Спрингс» или в «Ритц-Карлтон». Но, Рики, ни в коем случае не сообщай никому в конторе «Старлайта», что я приезжаю.

Мне нужно использовать элемент неожиданности, подумала она. Хочу понаблюдать их реакцию, когда они увидят меня, входящую в контору. Наконец она повернулась к Хендриксу.

– Иван, возвращайтесь в Палм-Спрингс и добудьте все, какие можете, сведения об этой Беверли Берджесс. Покопайтесь в ее окружении, не удастся ли что-нибудь из этого извлечь. Откуда она? Как ей удалось провернуть операцию со «Стар»? Если сможете, получите комнату в «Стар», Рики выдаст вам чек на расходы. Можете сообщить о результатах, когда я буду в Палм-Спрингсе. Да, еще одно. Могли бы вы попросить кого-то из своих детективов заняться одной компанией для меня? Она называется «Каанэн корпорейшн», и у меня есть сильные подозрения, что она служит лишь ширмой для получения ворованных денег.

Дошла очередь до Чарми.

– Пойдем, поможешь мне уложить веши. Мы отправляемся сейчас же. Тот, кто пытается отобрать у меня компанию, будет неприятно удивлен.

Филиппа взяла фотографию, привезенную Иваном из Палм-Спрингса, и долго на нее смотрела. «Моя ли ты сестра? – мысленно спросила она. – Есть ли у тебя ключ к моему происхождению? Сможешь ли ты мне рассказать наконец, кто я на самом деле?»

– Беверли Берджесс, – прошептала Филиппа. – Кто ты?

3

«Он знает мою тайну, – думала Беверли Берджесс, вглядываясь через окно в снежную ночь. – Он знает мою тайну, но не использует ее, чтобы уничтожить меня».

Она находилась в самой высокой башне особняка, прозванного «Замок», и ей иногда приходила на ум печальная мысль о сходстве ее положения со сказкой о принцессе, на которой лежало заклятие, запрещающее ей видеть кого-либо и самой показываться. Запертая в башне, принцесса оплакивала потерю возлюбленного и проводила дни в плетении каната из своих золотых волос.

Разница заключалась в том, что волосы Беверли не были золотыми и даже белокурыми, как в детстве. Теперь они стали темными, взлохмаченными, на манер прически Лиз Тейлор, вместо французской укладки, которую долгие годы делала Беверли. И не была она принцессой, и не было у нее утраченного возлюбленного, а высокая башня была ей не тюрьмой, а офисом. «Замок» представлял собой главное строение «Стар» – курорта, которым она владела последние два с половиной года.

Изменились не только ее волосы, но и ее имя. Много лет назад, скрывая свое происхождение, она сменила имя Рэчел Дуайер на Беверли Хайленд, назвав себя так по двум улицам в Голливуде. Затем, три с половиной года назад, Беверли Хайленд «умерла». Теперь она была Беверли Берджесс, взяв девичью фамилию матери, но оставив имя. Смена цвета волос и имени понадобилась для того, чтобы еще глубже упрятать свое происхождение, но если сделанная впервые позволяла дурачить людей многие годы, то теперь у нее вдруг появилось основание опасаться, что новая перемена не так удачна.

«Он знает, кто я», – снова подумала она и, отвернувшись от окна, взглянула на книгу, лежащую на столе. Книга называлась «Разоблаченная бабочка», а ее автором был человек, которого она боялась. Это он, бульварный журналист, Отис Куинн, заявил недавно в интервью по телевидению, что Беверли Хайленд жива.

Как он мог узнать? Она была такой осторожной! Инсценированная смерть – машина сорвалась со скалы и упала в море – похороны и погребение в Форест Лон. Беверли уничтожила все следы своего прошлого, когда она жила ради одной цели – отомстить за все причиненное ей зло. Беверли вышла из убежища три года назад, после короткой связи с молодым любовником по имени Джами. Они провели на одном из тихоокеанских островов несколько месяцев, живя только для себя, предаваясь чревоугодию и сексу. Но когда Беверли прискучило подобное существование, она решила посмотреть мир. Тщательно создавая новый имидж, она путешествовала по экзотическим местам, пока не почувствовала, как к ней вернулась прежняя мечта – создать оазис, где люди могут обрести счастье в окружении красоты и роскоши. Когда-то таким оазисом была «Бабочка» – заведение, организованное ею над магазином одежды для избранных мужчин на Родео-драйв. Здесь женщины могли найти сексуальное удовлетворение в полной безопасности и анонимности и в элегантной обстановке. Когда Беверли поняла, что жаждет снова заняться этим, то есть создавать людям условия для получения удовольствий, она стала подыскивать подходящее место и нашла его в «Звездной гавани», на склоне Маунт-Сан-Джесинто. Сердцем «Звездной гавани» был огромный жилой дом из серого камня, построенный в виде замка, с башнями и башенками, с бойницами и даже с подъемным мостом, – романтическая декорация, перенесенная сюда прямо из средневековой Англии. Построенный звездой немого кино Марион Стар, дом был точной копией декораций одного из ее фильмов – «Робин Гуд». Дом пустовал много лет после смерти прежней владелицы и попал на аукцион только несколько лет назад. Теперь дом из сорока двух комнат называется «Замок», и в нем Беверли разместила служебные кабинеты. Здесь же были главный ресторан курорта, бальный зал, коктейль-бары, торговые киоски, а также частная клиника. А кроме того, номера «люкс», включая апартаменты для наиболее важных гостей, расположенные в четырех башнях, попасть в которые можно было только с помощью специальных эскалаторов.

Все шло хорошо: курорт имел большой успех, Беверли умело скрывала свое происхождение, о ее прошлом ничего не было известно. И вдруг этот Отис Куинн решил вспомнить историю Дэнни Маккея и Беверли Хайленд и провести свое так называемое расследование. Она, не отрываясь, смотрела на книгу. И хотя в названии стояло слово «бабочка», ей почему-то казалось, что это страшный паук. Каждая страница полна измышлений. Куинн реально не мог доказать ничего, он не нашел ни одного серьезного доказательства связи Беверли с борделями на Родео-драйв. Он пишет, что интервьюировал женщин, посещавших комнаты над магазином Фанелли и занимавшихся сексом с мужчинами, работавшими там, «компаньонами», как их называли, – то есть выполнявшими за плату различные сексуальные услуги. Но Куинн не назвал ни одну из женщин, с которыми беседовал, объясняя это их желанием остаться инкогнито. Беверли же была уверена, что он сам сочинил эти «откровения». Тем не менее книга стала сенсацией и несколько месяцев входила в список бестселлеров. Где бы ни бывала Беверли, ее преследовала черно-белая обложка с розовой бабочкой, которая, казалось, посмеивается над ней. И возвращает воспоминания о далеких годах…

Юная Рэчел Дуайер, десяти лет, нашла фотографию матери с двумя новорожденными на руках. «Кто второй малыш, мама? – спросила она, и Наоми Дуайер ответила: «Твоя сестренка-близнец. Она умерла вскоре после рождения».

Затем Рэчел, четырнадцати лет, одиноко сидящая во время страшной бури в Нью-Мехико, которая сотрясала старый трейлер, служивший Дуайерам домом. Пришедший домой пьяный отец, напавший на нее и причинивший ей такую боль, какой по ее представлениям и быть не могло, кричавший при этом: «Мы избавились не от той, что надо!» Позже, ночью, Рэчел, собираясь бежать из дома спросила у матери, что означают слова отца. Тогда мать объяснила: «Милая, когда я лежала в больнице после твоего и твоей сестры рождения, мы разорились. У нас не было ни цента. Тогда была Депрессия, а у нас – дети-близнецы и ни гроша, чтобы оплатить больничные счета. Поэтому, когда в больницу пришел человек и сказал, что знает приятную пару, готовую заплатить тысячу долларов за одного из наших детей, мы решились…»

При этом воспоминании Беверли закрыла глаза. Она подошла к окну и всмотрелась в темную декабрьскую ночь. Она различала огоньки лежащей внизу долины, мерцающий свет Палм-Спрингса – сказочного городка для сверхбогатых, с домами трех бывших президентов США, с курсами по гольфу, которых, как говорят, тут больше, чем где-либо в мире, а на каждого жителя приходится больше хирургов-косметологов, чем в любых других городах. Городок, где улицы названы Боб Хоупдрайв, Фрэнк Синатра-драйв, оазис в пустыне, любовно прозванный «Двор за Беверли-Хиллс». И Беверли Берджесс – когда-то Беверли Хайленд, еще раньше – Рэчел Дуайер – вознеслась на восемь тысяч футов над всем этим.

Рядом с окном, низким и глубоким, как окна средневекового замка, на стене висели фотографии. Среди них одна небольшая, в серебряной рамке, которая когда-то была черно-белой, но со временем пожелтела. На ней, сделанной в 1938 году, была снята молодая женщина, сидящая на больничной койке и держащая в каждой руке по новорожденной: Беверли и ее сестра-близнец, проданная родителями и потом окрещенная Кристиной Синглтон, которую Беверли, после стольких лет поисков, так и не нашла.

Она не могла ничего с собой поделать: опять потянулась за ненавистной книгой, лежащей на столе.

Впервые увидев книгу «Разоблаченная бабочка» в витрине магазина, Беверли была несколько шокирована. Поначалу она посчитала простым совпадением, что книга названа так, как и ее заведение, которое когда-то располагалось над Фанелли. Но когда она пролистала книгу, ее охватила паника. За ночь чтения к ней вернулись все старые кошмары. Дэнни Маккей, заботящийся о напуганной четырнадцатилетней беглянке, завоевывавший ее доверие, рассказывая о своей любви к ней, а затем пристроивший ее в дешевый бордель в Сан-Антонио. И Рэчел, запуганная, тоскующая по дому, не способная обслужить завсегдатаев «Орешника», ждавшая, что Дэнни заберет ее отсюда, и Дэнни, навещавший ее и уговаривавший заниматься сексом с незнакомыми мужчинами. «Только ляг на спину, дорогая, – говорил он, – и представь, что это я делаю с тобой». Потом, когда ей было шестнадцать и она думала, что они поженятся, Дэнни отвел ее к гинекологу, подпольно делавшему аборты, и заставил убить ребенка. Она просила и умоляла его, но он настоял на своем, а позже вытолкнул ее из машины, сказав, что она противная и что он никогда не любил ее, и что она должна запомнить его имя, потому что он – человек, который добьется успеха. «Дэнни Маккей, – сказал он. – Запомни это имя». И она запомнила его, запомнила, чтобы никогда не простить. Вся последующая жизнь Беверли была поиском способа отмщения Дэнни Маккею, а когда способ наконец был найден три с половиной года назад, она думала, что их скрываемая от всех путаная история подошла к концу.

Но вот объявляется журналист, который лжет и несет напраслину об отношениях между богатой и светской Беверли Хайленд и его преподобием Дэнни Маккеем, контролировавшим телевизионную компанию, оцениваемую многими миллиардами долларов, которому оставался один шаг до Белого дома.

Беверли была уверена, что почти вся страна либо читает «Разоблаченную бабочку», либо обсуждает ее. А еще она слышала, что по книге снимается телесериал.

Но может случиться что-нибудь и более серьезное.

В телеинтервью Отис Куинн заявил о своей уверенности в том, что Беверли Хайленд, якобы погибшая в автомобильной катастрофе в ту самую ночь, когда она погубила Дэнни Маккея, женщина, фактически виновная в самоубийстве Маккея в лос-анджелесской окружной тюрьме, до сих пор жива. И он заверил, что найдет ее.

Теперь Отис Куинн приезжает в «Стар».

Услышав стук в дверь, Беверли отбросила мрачные мысли. Посмотрела на часы. Должно быть, это Саймон Джунг, ее генеральный управляющий, пришел с ежедневным докладом.

– Входите, – сказала она.

Саймон Джунг, родившийся и получивший образование в Швейцарии, был спокойным, красивым мужчиной лет под шестьдесят, безупречно одевавшимся и аккуратным. Беверли встретила его в Рио-де-Жанейро в шикарном ресторане. За плечами Саймона был огромный, более тридцати лет, опыт работы управляющим гостиницей, который он накопил, служа в лучших отелях мира.

Беверли казалось, что нет ничего, чего бы Саймон не знал о человеческих слабостях, потребностях и удовольствиях, и он был единственным, кому она могла полностью доверять.

Но даже Саймон не знал ее прошлого, не знал, что она – Беверли Хайленд, о которой Отис Куинн написал в «Разоблаченной бабочке».

– Добрый вечер, Беверли, – сказал он и осторожно прикрыл за собой дверь.

Как всегда, вид Саймона в костюме от Армани или Пьера Кардена, сшитом по его специальному заказу, вызывал у Беверли в душе отклик, который она воспринимала как нежеланный. Давным-давно Беверли отказалась от мужчин, если не считать короткого эпизода с Джами. Во время путешествий, останавливаясь в таких шикарных отелях, как «Маунт-Кеньэ сафари клаб» в Восточной Африке, «Раффлес» в Сингапуре, «Отель дю Кап» на Ривьере, она встречала таких же, как Саймон, красивых и безупречных мужчин, но оставалась равнодушной. Они не волновали ее.

Сохраняя в течение двух с половиной лет чисто профессиональные отношения с Саймоном, она превращала «Стар» в лучшее место для отдыха выдающихся людей, но с недавних пор почувствовала, что ее «оборонительные сооружения» мало-помалу начинают рушиться. Она обнаружила, что каждый раз, когда она видит Саймона, ее охватывает какое-то новое чувство. Это чувство было как напоминание о некогда хорошо знакомом, подобно тому, как запах редкого цветка или обрывок мелодии напоминают давно пережитое. Саймон напоминал ей что-то, но она не могла сформулировать, что именно.

– Последние гости приехали, – сказал он, кладя список на стол. – Вы должны быть знакомы с некоторыми именами, – добавил он, и в его произношении послышался легкий акцент. – Кэроул Пейдж, киноактриса, только что закончившая фильм и приехавшая к нам отдыхать. Ее проводили в бунгало и обещали обеспечить полное уединение. Среди приехавших – агент из Голливуда Фрида Голдман, остается на одну ночь. Доктор Джудит Айзекс, наш новый врач, тоже прибыла. Она направилась осматривать клинику и встретиться с пациентами. Она с благодарностью приняла ваше приглашение на сегодняшний обед.

Саймон продолжал перечень тех, кто приехал вечерним фуникулером: известный кинорежиссер, администратор студии, два продюсера, еще одна известная актриса, богатый агент по продаже недвижимости с женой, нефтепромышленник из Техаса с компаньонкой, другие гости тоже были в той или иной степени известными людьми. Он добавил:

– Мистер Лэрри Вольф прибудет с секретарем на следующем фуникулере. Они попросили предоставить бунгало. Мистер Вольф страстный любитель плавания и предпочитает отдельный бассейн.

Лэрри Вольф, сценарист, обладатель премии Академии киноискусства, приезжает в «Стар» писать сценарий для фильма о Марион Стар, загадочной женщине, построившей этот дом в двадцатых годах, потом исчезнувшей. Беверли обнаружила написанный мисс Стар дневник и выставила его на аукцион, и дневник, в конце концов, попал к Лэрри Вольфу, который собирается не только писать сценарий, но и выступить в роли сопродюсера фильма. Внимательно выслушав отчет Саймона, Беверли спросила:

– Когда приедет Отис Куинн?

Саймон метнул взгляд на книгу, лежащую на ее столе. Он не читал «Разоблаченную бабочку» и был удивлен, увидев однажды Беверли, читавшей ее. Он знал, что книга выбивает ее из колеи, так же как и неминуемый приезд автора.

– Им заказан номер на четыре дня, начиная с сегодняшнего. Мы забронировали ему одну из хижин. Будут ли у вас особые инструкции в отношении мистера Куинна?

Беверли взглянула на книгу на столе. Она перечитала ее столько раз, что практически знала наизусть. Куинн обращался в полицию, чтобы ему открыли комнаты над магазином Фанелли и позволили их осмотреть.

«Комнаты были похожи на гостиничные, – писал он, – закрытые двери вдоль длинного коридора. Каждая комната декорирована под разные стили. Одна отделана под салун в стиле вестерна, включая опилки на полу; женщины платили за то, чтобы заниматься сексом с мужчинами, одетыми ковбоями. Другая комната обставлена как номер в дешевом мотеле с пологом над кроватью…»

– Нет, – сказала она Саймону, – никаких особых инструкций в отношении мистера Куинна.

Саймон продолжил свой отчет, перебирая листки с заметками холеными, тщательно наманикюренными пальцами, на одном из которых поблескивало золотое кольцо с лазуритом – знак отличия военной академии в Цюрихе.

– Принц Хабиб эль-Маади потребовал секретаря, владеющего тремя языками. А вот список гостей, приглашенных на рождественский бал. Президент и миссис Рейган прислали свои извинения.

Он продолжал информировать Беверли, в частности, о том, что горничные опять докладывают о нехватке банных халатов.

– Многие гости, уезжая, берут их с собой, – сказал он. – Бухгалтер настаивает, чтобы мы штрафовали их.

Когда Беверли решила создать свой курорт, она объехала мир, останавливаясь в самых роскошных гостиницах, таких, как «Реджент-отель» в Гонконге, «Бель Эйр» в Лос-Анджелесе, «Пьер» в Нью-Йорке, изучая постановку дела, фиксируя для себя все лучшее, шикарное, чтобы затем внедрить в своем новом отеле. В тех гостиницах к услугам клиентов были туалетные принадлежности, изготовленные по особому дизайну, в каждой комнате к приезду гостей ставили свежие цветы, блюда с фруктами и сыром. И конечно, банные халаты в ванной каждого номера. Беверли была удивлена, обнаружив даже в самых фешенебельных отелях таблички, объясняющие, что банные халаты предназначаются только на срок пребывания и что точно такие же халаты можно приобрести в киосках гостиницы. Если халат все-таки прихватывали в качестве сувенира, его стоимость приплюсовывалась к счету. В номерах «Стар» таких табличек не было.

– Пусть горничные закажут столько, сколько необходимо, – сказала она Саймону, – Счета за увезенные халаты предъявляться не будут.

Саймон не разделял мнения Беверли, но знал, что спорить с ней бесполезно. И поэтому промолчал. Он давно понял, что мисс Берджесс занимается гостиничным делом не ради прибыли, ее средства к существованию не зависели от доходов гостиницы. Хотя он не имел ни малейшего представления о ее личном состоянии, он знал, что она, будучи в Бразилии, сделала вклады в изумрудные копи и кофейные плантации.

Он положил отчет на стол, помедлил, затем, обойдя вокруг стола, подошел к ней.

– Они украшают рождественскую елку в Большом зале, – сказал он. – Все гости помогают. Шеф-повар приготовил восхитительную маринованную куропатку с грибами. Почему бы вам не присоединиться к нам, Беверли?

Она посмотрела в его ласковые серые глаза и поняла, что хочет быть с ними. Но одной из жертв, принесенных ею в оплату мести Дэнни Маккею, была свобода. Хотя она изменила и цвет волос и внешний облик, но все же не решалась подвергаться риску быть узнанной. Особенно сейчас, когда «Разоблаченная бабочка» стала бестселлером, а в ней много фотографий Беверли Хайленд.

– Спасибо, Саймон, – сказала она. – Но у меня работа.

– Вечно работа, Беверли. Я знаю вас больше двух лет и никогда не видел, чтобы вы занимались чем-нибудь, кроме работы. Это нехорошо, – сказал он мягко.

Его близость, ток силы, исходящий от него, пробуждали в Беверли смутные неуловимые, как полузабытая мелодия или аромат из далекого прошлого, ощущения. И внезапно, впервые за годы, она поняла, что это было. Саймон Джунг воскрешал в ней предощущение любви.

– Пожалуйста, – сказала она с улыбкой, – идите вниз, развлекайте гостей, позаботьтесь о том, чтобы каждый остался доволен.

Он как будто хотел что-то сказать, но повернулся и направился к двери. Однако остановился в дверях.

– Между прочим, недавно звонил Рикардо Кадис. Он отменил свой заказ. Сослался на непредвиденные обстоятельства.

Рикардо Кадис был аргентинским писателем, недавно получившим Нобелевскую премию по литературе. Беверли намеревалась встретиться с ним.

– Бунгало будет пустовать? – спросила она. – Кадис зарезервировал его на две недели.

– К счастью, мы только что получили факс из Австралии, кто-то хочет приехать к нам как можно скорее.

– Австралия?

– Некая мисс Филиппа Робертс. Беверли пыталась вспомнить.

– Имя звучит знакомо.

– Она владеет «Старлайт индастриес». Она и спутница прибудут через четыре дня. Они говорят, что с удовольствием займут бунгало.

После ухода Саймона Беверли обошла кабинет. Макет курорта размером шесть на пять футов стоял в центре комнаты на большом столе красного дерева. Художник, выполнивший макет, приложил усилия, чтобы сделать его как можно более точной копией курорта, включая окружающую «Замок» местность, овраги и ущелья, прорезающие гору, миниатюрные сосны и даже несколько горных баранов, фигурки которых обозначали место, где владения «Стар» граничат с государственным заповедником Маунт-Сан-Джесинто – там вымирающие бараны находятся под охраной.

Разбросанные на многих акрах резиденции для гостей включали: три просторных бунгало, каждое с двумя ванными комнатами, полностью оборудованными кухнями и индивидуальными плавательными бассейнами, окруженными стеной; коттеджи с саунами и прилегающими садами; чуть подальше – хижины с очагами на полянах, окруженных соснами. Узкие, извилистые тропинки, проложенные по территории для гостей, служили для проезда только тележек для гольфа и пешеходных прогулок, зеленые лужайки, расположенные строго по плану, орошались фонтанами, на них стояли каменные скамейки. Здесь же находились два больших плавательных бассейна, теннисные корты, площадки для гольфа с девятью лунками располагались так, что на них можно было играть в двадцать семь лунок; гоночная трасса и подъемник, доставлявший желающих к четырем трассам скоростного спуска различной степени сложности. Оздоровительный комплекс, оборудованный всевозможными тренажерами, отдельно для женщин и мужчин, сауны, крытые беговые дорожки и салон «Старлайт» для избранных членов. И наконец, «Замок», смотрящий на долину Коачелла, откуда в ясные дни можно увидеть дорогу, ведущую по пустыне в Аризону.

Хотя люди приезжали в «Стар» ради уединения и сказочных условий – здесь читались и писались сценарии, обдумывались и заключались контракты, завязывались и бурно протекали тайные любовные связи, – много было и таких, кто приезжал сюда ради наслаждения красотой и приобщения к истории. В «Стар» не было ни одной комнаты, стены, предмета мебели, которые бы не перекликались так или иначе с легендами и мифами истории царства кино. Люди хотели видеть, где был убит Декстер Брайант Рэмси, они хотели увидеть гардеробную размером в две тысячи квадратных футов, где Марион Стар хранила тысячи платьев и костюмов; они приезжали охать и ахать над лестницей с перилами, по которой, как говорят, однажды ночью скатился пьяный Джон Барримор. Даже кабинет Беверли имел историческую достопримечательность – блестящие средневековые доспехи. История гласит, что в 1932 году Марион устроила одну из своих знаменитых вечеринок. В то время игра в прятки была очень популярна. Молодой Гарри Купер решил спрятаться в эти доспехи, залез в них, и его не могли найти несколько часов. Насколько эти истории соответствовали действительности – не имело значения. В мифах была своя привлекательность, и на этом в частности основывалась идея «Стар».

Услышав, что кто-то, проходя по холлу, напевает рождественскую песню, Беверли вдруг ощутила свое одиночество. У нее нет ни мужа, ни детей, ни семьи. Только жизнь, полная горестных воспоминаний. Стоила ли месть Дэнни Маккею всех этих жертв? Если бы она смогла найти сестру, тогда эти жертвы были бы оправданны. Она не была бы столь одинока, хотя бы зная, что где-то у нее есть родные.

Она пыталась разыскать сестру, нанимала частного детектива, который многие годы шел по ложному следу. После того как было установлено, что ее сестру удочерила семья Синглтонов и вырастила, дав ей имя Кристина, детектив потерял след. Огромное состояние Беверли Берджесс вовсе не избавляло ее от нестерпимого одиночества.

Она подошла к серебряному чайному сервизу, принесенному раньше, налила себе чашку чая «Эрл Грей», добавив чуточку меда. Здесь же стояли блюдо с итальянским печеньем, бутылка «Амаретто ди Саронно» – одна из слабостей Беверли. Повар по десертам в «Стар» был настоящим виртуозом. Особенно ему удавались пирожные из взбитых сливок с зернышками абрикосов, рассыпчатые, легкие, как воздух. Беверли, тщательно следящая за своим весом, не могла отказать себе в удовольствии изредка лакомиться ими.

Откусив кусочек пирожного и запив его глотком экзотически пахнущего чая, она мыслями вновь вернулась к книге на столе.

Почему Отис Куинн приезжает сюда? Знает ли он, что она Беверли Хайленд? Есть ли у него доказательства? Собирается ли он ее разоблачать? Или он приезжает с совсем другими целями и ей следует быть осторожной, чтобы не навести его на след? «Стар» привлекает массу людей – любителей щекотливого. Возможно, и он едет сюда в поисках нового сюжета, поскольку книга о «Бабочке» уже опубликована. Писаки всегда стараются незаметно подкрасться, внезапно щелкнуть фотоаппаратом какую-нибудь принцессу, или плейбоя-наркомана, или занимающуюся адюльтером кинозвезду. Но надежная система безопасности Беверли всегда бдительно охраняла ее клиентов: система прекрасно сработала, когда Робин Лич приезжал для подготовки материала «Стиль жизни богатых и знаменитых». Беверли не разрешила фотографировать гостей, только виды курорта и знаменитый «Замок», где произошло сенсационное убийство.

Возможно, именно это Куинну и надо. Может быть, он просто хочет посмотреть ванную комнату, где было совершено убийство, или скандально известную спальню Марион Стар, где, как считают, она однажды на уик-энде обслужила целую футбольную команду. Возможно, эта распространенная легенда привела его сюда; у привидений бывают достойные двойники. А может быть, он хочет заглянуть в это пристанище супербогатых и суперзнаменитых, чтобы узнать, как они живут и развлекаются, и его визит не имеет никакого отношения к «Разоблаченной бабочке» и его заявлениям, что Беверли Хайленд жива.

Наблюдая падающий за окном снег и мерцающие вдалеке огни Палм-Спрингса, она чувствовала, как мужество и боевой дух просыпаются в ней. Каким бы решительным ни оказался Куинн в разоблачении тайн, она будет еще решительнее охранять их. Она готова бороться с ним любыми средствами и никому не позволит заниматься наветами ни на гостей курорта, ни на саму «Стар».

Нет, она не боится Отиса Куинна. Она вообще не боится никого из мужчин. Однажды, очень давно, был один, которого она боялась. Но он умер. Дэнни Маккей мертв, а она спаслась. И может не бояться теперь ни его, ни какого другого мужчину никогда больше.

4

Дэнни Маккей был мертв.

Мертв, мертв, мертв.

Это-то и нравилось Дэнни. Он даже пришел к заключению, что быть мертвым лучше, чем живым.

– Говорю тебе, Бон, – обратился он к своему старому другу Боннеру Первису, который сидел у окна и вглядывался в ночь, опустившуюся над Малибу, – быть мертвым намного выгоднее, чем я ожидал. Представь, я могу совершить любое преступление, какое захочу, и никто в мире не сможет обвинить меня в этом.

Дэнни стоял перед зеркалом, голый по пояс, и внимательно рассматривал себя, поворачиваясь то так, то этак, поочередно напрягая разные мышцы.

Месяцы интенсивных тренировок вернули ему форму, он выглядел теперь даже лучше, чем до смерти.

Черт возьми! Он как бы стал наполовину моложе.

Конечно, это было нелегко вернуть былую силу. Когда он пришел в себя в старом деревянном домишке в Сан-Антонио три года назад, ему сказали, что он пробыл в коме четыре месяца. Что-то вроде мозговой травмы, как ему объяснил Боннер. Что-то случилось после его мнимого самоубийства в камере лос-анджелесской окружной тюрьмы. Дэнни действительно умер или почти умер. Поэтому когда он, в конце концов, пришел в себя и увидел тревожный взгляд Боннера, то вновь ощутил себя узником, только на этот раз узником атрофии мышц и истощенной плоти. Путь к выздоровлению был долгим и трудным. Много раз Дэнни был готов сдаться, особенно когда отказала речь, ослабло зрение и проявились другие опаснейшие последствия мозгового кровоизлияния.

Но Дэнни внезапно получил поддержку. Появилась книга «Разоблаченная бабочка», и как только Дэнни прочел ее, волна лютой решимости наполнила все его ослабевшее тело.

– Знаешь, Бон, – сказал он другу, – этот Куинн парень не дурак. Слушай.

Взяв книгу в обтрепанной обложке, он открыл страницу, которую помнил почти наизусть:

– «Следуя журналистской теории, можно предположить, что Дэнни Маккей и Беверли Хайленд в действительности тайно знали друг друга многие годы, что история их отношений берет истоки с того давнего момента, когда они были либо друзьями, либо деловыми партнерами, а возможно, и любовниками, и нечто в этом общем для них обоих прошлом заставило Беверли Хайленд подготовить столь блестящий план мести ничего не ведающему Маккею».

Дэнни засмеялся и отложил книгу.

– Куинн считает, что я причинил ей вред. Он сущий путаник, вот он кто. – Отойдя от зеркала, он перешел в другую комнату, отодвинул шторку, выглянув в небольшое оконце, посмотрел на соседний дом. Дом стоял темный, машины возле него не было.

– Парень не кажет носу, Боннер, – сказал Дэнни, переходя на лексикон своей юности в Западном Техасе. Так с ним всегда случалось, когда он был в порядке. – Все-таки смешно, как судьба иногда оборачивается, не правда ли? – Взяв темно-синюю шелковую рубашку, валявшуюся на кровати, он начал медленно надевать ее, как бы продлевая удовольствие от прикосновения ткани к коже. Три с половиной года назад был такой момент, когда Дэнни думал, что не сможет больше ничего ощущать.

– Я имею в виду, – продолжил он, застегивая перламутровые пуговицы рубашки, – что готовил свою мнимую смерть, думая, что эта сука погибла, когда машина свалилась с обрыва, а теперь, три года спустя, я обнаруживаю, что ее смерть тоже фальшивая. Я должен был догадаться… Как же я мог не подумать тогда, что и она способна выкинуть такой номер, что нам обоим пришла одна и та же мысль?

Его лицо помрачнело.

– Правда, ее так называемая смерть не повредила ей, а моя чуть действительно не прикончила меня.

Смеясь, он погладил рукой шелк рубашки, которая обошлась в две сотни долларов: Дэнни шил ее на заказ.

– Говорю тебе, Бон, когда я увидел, как этот Куинн рассказывает по телевизору, почему считает, что Беверли Хайленд до сих пор жива и что у него есть доказательства… – Дэнни вдел ремень из крокодиловой кожи в брюки – никогда никаких подтяжек он не носил, какими бы модными они ни были. – Ну, ты был со мной, Бон, ты видел, как это взбесило меня. Представить, что она до сих пор жива! Конечно, жива! Когда Куинн сказал об этом, я все обдумал и понял, каким дураком был, хотя не я один считал, что она действительно напилась в этом своем шикарном автомобиле. – Он снова подошел к зеркалу и замолчал, взгляд его стал тяжелым. Он представил, как Беверли праздновала, услышав о его самоубийстве в тюрьме, как хлопали пробки шампанского, пока она наблюдала по телевидению его похороны в Хьюстоне. И без сомнения, эта сукина дочь злорадствовала и, скорее всего, торжествует по сей день. Этому надо положить конец. Как только Дэнни найдет ее.

Он посмотрел на часы – отличные, швейцарского производства, но не сравнить с «Ролексом» за шестнадцать тысяч, которые у него были прежде. Приехав в Южную Калифорнию, он сделал кое-какие покупки, но предстояло еще многое докупить. Одежда создает мужчину, любил говорить Дэнни.

Куинн, выступая по телевидению, говорил, что не так давно снял дом на побережье в Малибу, сразу за поворотом на Сансет, поэтому Дэнни и Боннеру не стоило труда отыскать его дом. Как только они определили, какой из домов принадлежит журналисту, они заняли соседний. Теперь Дэнни ждет, когда Отис объявится в доме. У них должен состояться небольшой разговор.

А когда Дэнни узнает, где находится Беверли Хайленд, он отплатит ей за то, что она ему сделала. Растянув один угол рта, он изобразил улыбку. Дэнни решил, что такая улыбка придает ему больше сексуальности, он убедился, что после долгого пребывания в коме и еще более длительного периода реабилитации, когда сознание его оставалось затемненным и он даже не мог вспомнить, кто он, после всего, через что он прошел за три с половиной года, он все еще не потерял былой привлекательности прежнего Дэнни Маккея.

Естественно, он стал немного старше, в темно-рыжих волосах появилась седина, но томные зеленые глаза и лукаво-сексуальная улыбка все еще несут заряд электричества. Он наблюдал их эффект, когда ходил за покупками в знаменитую «Галерею» в Хьюстоне. Продавщицы сразу в него влюблялись, продавцы выказывали уважение. У Дэнни опять появился раж пообщаться с миллионерами с Ривер-Сакс – людьми, которые когда-то платили кучу денег, чтобы примазаться к нему, и уйти никем не узнанным. Да, сэр, у Дэнни еще не пропала искра Божья, при помощи которой он заставлял вибрировать телевизионные волны, беспрепятственно проникавшие в каждую гостиную верующих, когда он потрясал сердца своей проповедью. «Час добрых вестей». И на гребне этой волны, обрушившейся, как цунами, возникли доллары, миллионы долларов, поступавшие в штаб-квартиру «Добрых вестей», да с такой скоростью, что многочисленный штат не успевал пересчитывать их, паковать и отправлять в банк.

Но не все деньги попадали на счета передачи; Дэнни изменял направление части потока благословенных зелененьких баксов и отправлял их на специальные номерные счета, о которых знали только он и Боннер Первис. Эти-то секретные счета-заначки и спасли его от суда, от перспективы провести остаток жизни за решеткой. Теперь они в его распоряжении.

Итак, у него есть здоровье, состояние, а скоро будет и власть. Раз он мертвый, он – невидим. А духи могут делать все, что хотят.

Мысль об этом перевернула всю его жизнь. Когда-то он хотел добиться избрания президентом Соединенных Штатов, теперь он может завоевать весь мир.

– Весь б… мир, парень, – прошептал он своему отражению в зеркале. И власть его начнется с того, что он сделает с Беверли, когда найдет ее.

Яркий свет фар машины внезапно скользнул по противоположной стене. Дэнни выглянул в окно. Небольшая голубая машина японской марки появилась на подъездной дорожке соседнего дома. Отис Куинн был дома.

Наконец-то, подумал Дэнни, спеша в другую комнату. И как нарочно, споткнулся обо что-то. Пришлось ухватиться за косяк двери. Посмотрел вниз: он споткнулся о руку, холодную и безжизненную. Они с Боннером убили девушку несколько часов назад, когда ворвались в ее дом. Ничего не поделаешь, им надо было расположиться поближе к Куинну.

Дэнни взял ее на руки, она была голая. Он осторожно положил ее на кровать и устроил поудобнее. Вгляделся в лицо и обнаружил, что она хорошенькая. Какой стыд! Он даже не знает ее имени. Пройдя в другую спальню, взял куртку, натянул ее и сказал:

– Отис дома, Бон. Я отправлюсь нанести дружеский визит.

Боннер не ответил – он тоже был мертв. Дэнни с минуту разглядывал побелевшее лицо друга, его невидящие глаза, глядевшие в ночь. Дэнни и Боннер дружили больше тридцати лет, со времени их бесшабашной молодости в Сан-Антонио, когда они были парой горячих молодых меринов, проповедующих Евангелие под навесом и ублажающих огрубевших фермерских жен. Дэнни давно понимал, что рано или поздно ему придется избавиться от лучшего друга, потому что он слишком много знал. Боннер взял на себя заботу обо всем после его мнимого самоубийства: доставил «тело» Дэнни в Техас, скрывая его самого, нашел какого-то нищего ублюдка, занявшего место Дэнни в гробу, потом ухаживал за Дэнни, как нянька, пока тот не выздоровел. Но Боннер имел доступ к состоянию Дэнни и был единственным, кто знал, что Дэнни жив. Теперь не знает никто. А Дэнни все деньги заберет себе.

Он потушил свет, сказал: «Adios, amigo!»[2] – и вышел.

Отис Куинн потер под ложечкой, ощущая, будто он проглотил тлеющий уголек. Язва опять давала себя знать – с тех пор, как он обнаружил, что женщина, которая по его предположению была Беверли Хайленд, оказалась вовсе не ею.

Войдя в снятый им дом, он зажег все лампы, включил стерео, налил пива и подошел к застекленной двери, открывавшейся на солярий. Стоя у перил, он наблюдал, как волны ударяются о берег. Стояла холодная декабрьская ночь, пляж был пуст. Выпив пива, он взглянул на соседний дом и обнаружил, что там нет света.

Он мало ее знал. Она была одной из тех золотистых красоток, которые не изнуряют себя трудом ради заработка на жизнь, раскатывала на «мерседесе» с откидным верхом и постоянно устраивала у себя буйные вечеринки. Отис при случае обменивался с ней приветствиями, но она не проявляла к нему никакого интереса. За несколько недель его пребывания в этом доме ему несколько раз приходило в голову пойти и рассказать ей, кто он такой. Он не сомневался, что она прочла «Разоблаченную бабочку» или, по крайней мере, видела его по телевидению. Тогда бы она, конечно, заинтересовалась им, он был в этом уверен. Отис никогда не мог понять, почему у него проблемы с женщинами. Он, разумеется, не Мел Джибсон, но и не урод какой-нибудь. Для парня, перешагнувшего за полсотни, он был достаточно строен. Каждый день занимался зарядкой для поддержания формы. У него до сих пор нет лысины, и он отрастил интеллектуальную бороду, которая, как он считал, отлично сочетается с очками в стиле Барри Голдуотера. Почему же его отвергают?

Желудок Отиса заурчал, и громкая отрыжка вырвалась изо рта. Поглаживая живот, он вошел в комнату и решил заставить себя съесть что-нибудь перед тем, как сесть за работу.

Намазав дижонской горчицей три ломтика ржаного хлеба, в то время как копченое мясо разогревалось в микроволновой печи, он думал об огромном шансе, который предоставила ему «Разоблаченная бабочка». Конечно, большая часть того, что он написал, – дерьмо, но это – то, чего хотят люди. «Бабочку» просто пожирают. После стольких лет размазывания г… для дешевых газетенок Отис наконец дождался своего часа. И он намеревался продлить его, разыскав Беверли Хайленд.

Печь загудела, он положил дымящийся кусочек мяса на ломтик хлеба, сверху еще ломтик хлеба, потом опять мясо и еще хлеб. Потом подошел к письменному столу, положил сандвич рядом с пишущей машинкой, достал диктофон и начал работу.

«После изучения биографических данных и окружения моего главного кандидата…» Он крутанул кресло и взял с заваленного бумагами журнального столика фото из газеты. Под фото стояло: «Это Беверли Хайленд?» Отис продолжал диктовать: «Я пришел к выводу, что эта женщина совсем не Беверли Хайленд. Ее даже не было в Лос-Анджелесе в то время, когда Беверли Хайленд вела кампанию по организации мести Дэнни Маккею».

Отис остановился, откусил большой кусок сандвича, тщательно прожевал, проглотил и продолжил: «Но, к счастью, эта женщина не была моей единственной картой. После тщательной проверки других кандидатур, по различным причинам отбросив их, я остановился на одном имени и теперь уверен, что Беверли Хайленд – это Беверли Берджесс, владелица курорта «Стар» в Палм Спрингсе. Я провел обследования вокруг Палм-Спрингса и долины Коачелла и выяснил, что эта мисс Берджесс появилась ниоткуда два с половиной года назад с деньгами, достаточными для того, чтобы приобрести пустующую обитель Марион Стар в седловине Маунт-Сант-Джесинто. Я собираюсь поближе присмотреться к мисс Берджесс. Для этого заказал номер в «Стар» на конец недели…»

Зазвонил звонок у двери. Отис отложил диктофон, вытер рот рукавом и пошел к двери.

Посмотрев в «глазок», он почти ничего не увидел, кроме силуэта мужчины на фоне забитого машинами шоссе Пасифик Коаст.

– Да? Что вы хотите? – спросил Куинн, не открывая двери.

– Мистер Отис Куинн? Мне надо поговорить с вами. Это очень важно.

Отис с минуту размышлял. У него полно работы – он должен собрать воедино досье на Беверли Берджесс и наметить план действий по ее разоблачению. Но Отис был свободным журналистом без постоянного контракта и обычно получал сведения для своих материалов в «Глоб» и «Нэшнл инквайрер» от источников, которые являлись в неподходящее время, неожиданно и зачастую анонимно.

– О'кей, – сказал он и открыл дверь.

– Привет, – произнес посетитель с улыбкой.

Отис нахмурился, стараясь что-то вспомнить. Лицо мужчины было ему смутно знакомо.

– Надеюсь, не потревожил вас, – сказал Дэнни с приятным акцентом вежливого техасца-джентльмена.

Внезапно вспомнив, кто этот мужчина, Отис сказал:

– Бог мой! – и сделал шаг назад. Дэнни ухмыльнулся.

– Закрой, – сказал он и протянул руку. – Дэнни Маккей.

Но Отис не ответил на рукопожатие. Он стоял, как столб.

– Не возражаете, если я войду? – спросил Дэнни. – Если я пришел в неудобное для вас время, мистер Куинн, вы только скажите. Я представляю, какой вы занятой человек.

Дэнни смотрел на него выжидательно, но Отис продолжал стоять как вкопанный, его нижняя челюсть отвисла. Поэтому Дэнни прошел в дом, закрыл за собой дверь и направился в гостиную.

– Прекрасное здесь у вас место, мистер Куинн, – сказал он. – Вид на океан. Я всегда говорил, а вам, вероятно, об этом рассказывали, Бог сотворил в первую очередь океаны, потому что они величавы и просты, как он сам.

Он повернулся к ошеломленному Отису и улыбнулся.

– Я спрашивал у вас, могу ли я с вами переговорить, – сказал он, произнося фразу на техасский манер – повышая интонацию к концу, будто задавая вопрос. Дэнни знал, что подобная манера обычно внушала людям доверие к нему. С провинциалом они чувствовали себя проще.

Куинн пытался заговорить, закашлялся, самообладание вернулось к нему, и он сказал:

– Бог мой, вы действительно Дэнни Маккей! И вы живы!

Дэнни приложил руку к голове и улыбнулся:

– Когда я в последний раз смотрелся в зеркало, то был жив.

– О, мой Бог…

– Вас послушать, так можно подумать, что вы религиозный человек, мистер Куинн, – сказал Дэнни с ухмылкой.

– О! – сказал Отис. – Простите. Бог мой, я имею в виду, входите. Хотя нет, вы уж здесь. Садитесь, пожалуйста, мистер Маккей… Преподобный Маккей… Дэнни…

Дэнни засмеялся и медленно обошел комнату, рассматривая разбросанные книги, письма, газетные вырезки, пустые пакеты из-под чипсов, пока его взгляд не упал на газетную фотографию. Это был снимок женщины, а внизу красными чернилами кто-то подписал: «Это Беверли Хайленд?» Он повернулся и улыбнулся Куинну, который поглаживал живот.

– Наверное, я привел вас в шок, мистер Куинн. Вы считали, что я мертв, не так ли?

– Да, – проговорил Отис, приходя в себя, – все считали, что вы… думали, что вы… думают, что вы мертвы!

Вы действительно потрясли меня, мистер Маккей. Минуту назад я думал, что смотрю на привидение!

– Да, в какой-то степени, мой друг, я вас понимаю. Но это длинная история, и у меня нет времени сейчас все объяснять. Однако буду рад рассказать вам ее в другой раз.

Глаза Отиса расширились, и Дэнни представил, как винтики и колесики завертелись в голове Отиса. Дэнни Маккей жив! Эксклюзивное интервью! Материал по высшей расценке! Может стоить тысячи. Сотни тысяч!

– Я прочел вашу книгу, – сказал Дэнни. – Очень интересно. Вы знаете, я никогда не видел тех комнат над магазином мужской одежды. Это правда, что пишут об этом газеты?

– О, да, – ответил Отис, внезапно занервничав. – Мне очень повезло, что я встретил девушку, которая работала там. Я ее напоил, и она рассказала об особых комнатах. Затем я попросил моего друга, работающего в департаменте полиции Лос-Анджелеса, дать разрешение осмотреть там все.

– И что вы там нашли?

– Ничего существенного на самом деле. Пришлось воспользоваться воображением.

– Но это был бордель?

– О, да, в этом не приходится сомневаться.

– Но я не мог поверить, что человек вроде вас… То есть я хочу сказать, что вы никакого отношения, разумеется, к этому не имели, мистер Маккей.

Отис освободил один из стульев для посетителя.

– Могу ли я предложить вам что-нибудь, преподобный? Пиво? Кофе? – «Иисус, – подумал Отис, чувствуя, как ржаной хлеб с мясом превратился в его желудке в горящую свечу. – Дэнни Маккей! Здесь! Разговаривает со мной… О Иисус…»

– Отис, вы похожи на человека, которому я могу доверять, – сказал Дэнни, игнорируя приглашение сесть. – Человека, на которого я могу положиться.

– О, вы можете, мистер Маккей, можете.

– Хорошо, Отис. Могу я вас называть Отис? Я видел вас по телевидению пару недель назад и не мог поверить вашим словам о том, будто мисс Хайленд жива. Это правда? У вас действительно есть доказательства?

Отис почувствовал, как пот тонкой струйкой побежал между лопаток.

– Д-да, я как будто имею доказательства, то есть я думаю, что нашел ее. Я имею в виду, да… – «Боже», подумал он снова, пытаясь выдержать магнетический взгляд Дэнни. Отис прежде никогда не встречался с преподобным лично, но слышал о сверхъестественной силе внушения, которой он обладал, одним взглядом заставляя людей подчиняться. Отис воображал. Одно дело морочить публику, но с Дэнни – совсем другое, с ним надобно быть откровеннее. – Нет, фактических доказательств у меня нет, но интуиция подсказывает…

Дэнни улыбнулся.

– Интуиция газетчика? Вроде той, за которую Вудвард и Бернштейн получили Пулитцеровскую премию?

В глазах Тиса мелькнуло удовлетворение. Ему нравилось, что Дэнни Маккей говорит с ним вполне уважительно.

– Да, – сказал он быстро, чувствуя, что самообладание окончательно вернулось к нему. – Почти такая же. Понимаешь, парень, э, понимаете, ваше преподобие, не так уж легко быть хорошим журналистом. Сегодня столько жалких писак развелось. Интуиция мне подсказала, что Беверли Хайленд жива, я начал расследовать кое-что. Вышел на несколько следов, проверил каждый и вроде бы нашел то, что надо.

Дэнни потянулся и взял фото из газеты. Внимательно изучил его, потом сказал:

– Это и есть Беверли Хайленд?

Отис посмотрел на снимок. Нет, это не Беверли, это – другая, он недавно установил ее личность.

– Дайте мне объяснить, – начал Отис, – эта женщина такого же возраста, как Беверли, и ведет довольно уединенный образ жизни. Она очень богата и чем-то напоминает Беверли. Зная, что Беверли также была богата и вкладывала деньги во множество предприятий, я подумал, что она приняла новый облик с целью уклониться от налогов. Потом я провел дальнейшие розыски о прошлом этой женщины и…

Он повернулся спиной к Дэнни, чтобы взять досье на Беверли Берджесс – женщину, которая, как он теперь не сомневался, была Хайленд. Он не увидел ножа. Все, что он почувствовал, был внезапный сильный ожог вокруг шеи, будто язва внутри живота взорвалась и выбросила жар в глотку. А затем что-то теплое потекло на воротник.

Он бросил на Дэнни ошеломленный взгляд и тяжело упал на пол. Дэнни переступил через мертвое тело и подошел к письменному столу. Взял остатки сандвича Отиса. Слишком много горчицы, подумал он, откусил и начал жевать; но вообще-то вкусный. Он не мог оторвать глаз от фото, которое держал в руке и под которым Куинн нацарапал «Это, Беверли Хайленд?».

Внезапно ему вспомнилась сцена в номере отеля «Сенчури-Плаза» три с половиной года назад. Крайняя комната была полна людьми, входившими в штат Дэнни по проведению предвыборной кампании, телефон звонил непрерывно. В другой комнате сидел он с Боннером, Беверли и ее телохранитель, и Беверли говорила Дэнни: «Если ты хочешь, чтобы я спасла тебя, Дэнни, ты должен умолять меня на коленях. Я хочу видеть, как ты молишь меня, так же, как я однажды умоляла тебя. Одно мое слово, Дэнни, и ты не только не будешь следующим президентом Соединенных Штатов, но весь мир отвернется от тебя, а остаток жизни ты проведешь в тюрьме».

У него не было выбора. Он опустился на колени, слезы текли по лицу, и начал молить у нее прощения.

А затем она бросила его на растерзание волкам.

Он изучал лицо на фото. Хотя она выглядит иначе, нежели Беверли, – лицо не очень похоже, вместо белокурых волос с французской укладкой – темные, до плеч, но она может быть Беверли. Косметика старит лицо, да она могла сделать и пластическую операцию, как однажды уже делала много лет назад.

Чем дольше Дэнни разглядывал фото, тем больше убеждался, что женщина на нем – Беверли. Он хотел верить этому, ему это было необходимо. Он прочел подпись под фото: Филиппа Робертс. «Филиппа Робертс, – говорилось в подписи, – живет в настоящее время в Перте, Западная Австралия».

Дэнни улыбнулся: итак, он нашел эту суку. Теперь он будет преследовать ее и заставит заплатить за все.

5

Перт, Западная Австралия.

Когда двадцатисемилетний Рики Пембертон пять лет назад приехал из Тасмании, влекомый желанием покончить с жизнью среди яблонь и пуститься на поиски приключений на западном побережье Австралии, он и мечтать не мог, что станет, в конце концов, секретарем у такой женщины. Ожидая получения по факсу подтверждения из «Стар» о бронировании бунгало, он смотрел в окно своего служебного кабинета, видел солнечные блики, играющие на поверхности плавательного бассейна, дорические колонны, сквозь которые поблескивала Лебяжья река, и пришел к выводу, что лучшей доли, чем работать на Филиппу Робертс, он и представить себе не мог.

И вспомнил, что оказался на этой работе благодаря пари на пять долларов в пабе.

Он иногда с изумлением оглядывался назад, на те дни – неужели это было только год назад? – когда он заполнял свое время, катаясь на лодке и слоняясь по берегу в ожидании случайной работы; тогда весь его гардероб состоял из джинсов и старой плетеной шляпы, которую он купил у одного аборигена за пинту пива. О рубашках и обуви он не беспокоился. Он водил «Отродье Сабуру» с выведенными на борту огромными буквами «Океанские гоночные яхты близко к берегу не допускаются» и неделями знать не знал, откуда брать деньги на аренду. Но он был счастлив, счастлив по-своему, наслаждаясь своей неустроенностью, ожиданием счастливого случая. Он не хотел оставаться бродягой, но ему было чуждо честолюбие, которое побуждало других парней поступать в колледжи или приносить другие жертвы во имя карьеры. Рики, как и большинство его друзей, хотел обеспеченной жизни, но мечтал получить ее без каких-либо усилий. Многие из них нашли ее, устроившись работать в домах миллионеров, расположенных вдоль Лебяжьей реки. Они сделались телохранителями, лодочниками, садовниками, слугами и даже выгуливали собак. Вот почему и возник однажды между Рики и его друзьями спор о затворнице-американке Филиппе Робертс. Хотя Филиппа Робертс была отнюдь не единственной необщительной личностью, живущей на побережье от Пера до Фримантла, но о ней болтали больше всего. С одной стороны, она только два месяца назад внезапно появилась, поселившись на вилле, которая пустовала. С другой стороны, она возглавляла компанию, которая была хорошо известна, и даже Рики знал о ней, поскольку его мать была членом «Старлайта» с тех пор, как он себя помнил. И так случилось, что однажды вечером усталые – весь день катали туристов на лодке – Рики и его приятели медленно потягивали пиво в любимом пабе, и имя Филиппы Робертс всплыло в разговоре. Речь шла о том, как перебраться через высокую стену ее виллы и получить у нее легкую работу.

Рики видел ее много раз, когда плавал на лодке или занимался виндсерфингом у мыса Резолюшн. Она появлялась там каждый день в одно и то же время и стояла на самой оконечности мыса, повернувшись лицом к ветру и вглядываясь в море. Постояв так около часа, она обычно возвращалась по берегу до виллы, где жила одна. Он представлял себе, что она любит лодки и море. Тогда-то и пришла ему идея.

– Думаю, я смогу сделать это, – сказал он приятелям.

– Попытайся, – сказал его друг Фредо, как и Рики, загорелый, мускулистый и светловолосый, верящий, что будущее – это то, что случается с другими людьми. – Пять долларов ставлю, если однажды пройдешь в ворота, когда их откроют для фургона с мебелью. Подойдешь так к двери, постучишься и скажешь, что нужна работа. Шофер и слуга проводят тебя обратно за ворота.

Но Рики не думал о воротах, и пари было заключено. Пятерка долларов была отдана не хранение Фредо, и Рики решил выиграть ее.

Его план включал сорокафутовую Лебяжью реку, сужавшуюся как раз у частного причала виллы Филиппы, у которого стояла на приколе первоклассная гоночная яхта, день за днем покачиваясь и крутясь на речном течении. Никто ею не пользовался, следы запустения видны были и на деревянных, покрытых трещинами деталях, и на потускневшем металле. Рики выбрал день, когда с океана дул сильный ветер. Он рассчитал, что мисс Робертс будет завтракать на той, окруженной колоннами, террасе за домом. Выйдя на лодке и прихватив кое-какое снаряжение, он собирался поработать на яхте, счистить птичий помет с палубы. Затем он намеревался, надев водолазный костюм, поднырнуть под дно яхты и очистить ее корпус от ила. Он надраит каждую деталь на яхте, хорошо видную с того места, откуда мисс Роберте может появиться, и тогда его усердие будет вознаграждено. Итак, он начал осуществлять свой план, и она оказалась на причале и смотрела на него.

* * *

Вынырнув из воды и стягивая маску, он хотел было начать приготовленной фразой: «Видите, мэм, как вам нужен смотритель за этой яхтой».

Но она заговорила первая.

– Яхты пугают меня, – сказала она холодно, – океан пугает меня.

Рики уставился на нее. Вблизи он увидел, что она выглядит не так уж плохо. Он слышал, что ей к пятидесяти, и для двадцатишестилетнего Рики такой возраст казался древним. Но он нашел, что ее лицо почти без морщин, тело в просторной блузе и шортах выглядит стройным и хорошо ухоженным. И все это венчает густая шапка красивых золотисто-каштановых волос. Рики приготовился увидеть хорошо сбитую, агрессивную, колючую женщину без намека на внутреннюю мягкость. Он никак не ожидал такой ранимости.

С минуту он стоял в своем водолазном костюме, потеряв дар речи, и вода стекала с костюма на причал. Потом он сказал:

– Почему? Почему лодки и яхты пугают вас?

– Потому что человек, которого я любила, погиб на яхте, здесь недалеко. – Рики посмотрел туда, куда она показывала, но не мог вспомнить ни одной лодки, затонувшей там недавно.

– Вы говорите о «Филиппе»! – спросил он. – Боже, у меня был товарищ на «Филиппе». Школьный приятель. Мы приехали в Западный Оз из Тасмании вместе. «Филиппа» была готова к гонкам Хобарта в Сиднее, а глиссер врезался в нее. Я стоял вон там, – он показал на дальнюю часть берега, – когда она пошла ко дну.

Он чувствовал внимательный взгляд Филиппы за стеклами больших темных очков. Чайка ринулась вниз, мгновение посидела на высокой белой стене, позади Филиппы, и вновь взмыла в небо.

– Когда я унаследовала этот дом, – сказала она, – то с ним получила в наследство и эту яхту… Но мне она не нужна. Я думаю, что лучше ее продать, но она теперь требует ремонта, не так ли?

– Да, работы здесь достаточно, потому что она стоит на одном месте очень давно, ее даже ни разу не проветривали. Все дерево надо заново покрыть лаком, главный вал не в порядке, и я заметил, в некоторых местах клепка отошла, и что-то необходимо сделать с птичьим пометом.

– Можете вы это сделать? – спросила она.

– Нет ничего, что я не мог бы сделать своими руками. Скоро она будет в хорошем состоянии. Мы должны перевезти ее…

– Тогда сделайте, пожалуйста. И найдите брокера по яхтам, пошлите его ко мне. Я заплачу вам за посредничество и возмещу все расходы по ремонту. Чем быстрее яхту продадим, тем лучше.

Так все началось. После этого Филиппа нашла ему другую работу, потом он был на побегушках, а когда она узнала, что он, проучившись в колледже, получил некоторые навыки работы с компьютером, предложила ему место секретаря. Когда по факсу начал поступать ответ из «Стар», Рики решил, что теперь его счастье будет полным, если не считать двух позорных тайн, о которых, он поклялся, Филиппа никогда не узнает: у него не было никакого приятеля на борту «Филиппы» и он влюбился в хозяйку.

Сексуальный аспект в их отношениях возник случайно, меньше месяца назад, когда они наблюдали бега на кубок Мельбурна по телевизору. Филиппа «болела» за лошадь, которую она выбрала просто из-за клички, поскольку заявила, что ничего не понимает ни в бегах, ни в лошадях. Когда эта лошадь выиграла, она подпрыгнула и импульсивно крепко обняла Рики. Объятия длились несколько дольше, чем было необходимо; в следующий момент они уже целовались. Никто из них не предполагал, что это случится, и оба чувствовали себя потом неловко. Но Рики больше всего удивило, что он занимался любовью с женщиной, которую знал очень мало, даже после девяти месяцев службы у нее. Он был также удивлен, когда несколько часов назад в доме появился детектив с новостями о сестре Филиппы. И еще больше удивился, узнав, что когда-то Филиппа звалась Кристиной. У его босса оказалось больше тайн, чем он предполагал. Лошадь, которая выиграла престижный кубок Мельбурна, например. Рики не мог найти ключ к загадке о значении ее клички. Почему Филиппа выбрала эту лошадь? Только ли потому, что она звалась Красавица Долли?

Сан-Франциско, Калифорния, 1950 год.

– Так-так, Долли! Ешь! Хорошая девочка! Двенадцатилетняя Кристина сидела за длинным обеденным столом красного дерева и с жадностью уплетала горячий жареный картофель с острой приправой, в то время как ее отец готовил на кухне и разговаривал с ней через открытую дверь. Она рассмеялась, когда взглянула на него: в брюках от смокинга, но без пиджака, с надетым поверх сорочки отделанным оборочками фартуком. В одной руке – сковородка, в другой – лопаточка, и он, пританцовывая, стряпает, то и дело выглядывая из кухни через открытую дверь, чтобы убедиться, что дочь довольна и весела.

– В самом деле, Джонни, – сказала молодая блондинка, сидя развалясь в кожаном кресле у камина и листая журнал «Лайф». – Ты перекармливаешь девочку. Она становится толстой.

– Чепуха! – ответил он, выходя из кузни с миской дымящегося картофеля. – Долли растет! Моя мать кормила меня так же, и это мне ничуть не повредило!

– Мужчина – другое дело, – сказала блондинка, разглядывая свои длинные, покрытые красным лаком ногти. Кристина не обращала внимания на последнюю подружку Джонни. Та вела себя совсем не как гостья, когда пришла: включила телевизор и смотрела Милтона Бёрла, в то время как Кристина пыталась читать, или ставила пластинки Кристины на фонограф без ее разрешения.

– Скажи мне, Долли, – сказал Джонни Синглтон, ставя картофель на стол и делая пируэт перед дочерью, – разве то, что я готовлю, портит мою фигуру?

Кристина засмеялась. Ее отец был такой стройный и живой. Он был на самом деле само совершенство. Она считала, что он выглядит совсем как актер Ричард Конт, если не считать роста. Джонни Синглтон был симпатичный, великодушный, привлекательный мужчина. Он носил сшитые на заказ костюмы-двойки и широкополую мягкую шляпу, такую, как у Честера Морриса в роли Блэки из Бостона. Она представляла своего папочку ухаживающим за Ланой Тернер или Лорен Бэкол, перебрасывающимся ушлыми фразами с Аланом Лэддом и Джорджем Рартом. Когда Джонни водил ее на фильм «Звонить Нортсайд 777», она думала, что люди в кинотеатре вполне могут попросить у него автограф, потому что по виду он был точь-в-точь Ричард Конт. И как настоящий киноактер, Джонни Синглтон всегда был окружен хорошенькими женщинами.

Это помогало ему забыть смерть мамы, говорила себе Кристина. – Что-нибудь не так, Долли? – вдруг спросил он.

Кристина посмотрела на свою тарелку и увидела, что на ней осталось еще несколько ломтиков картофеля. Заметив тревогу на лице отца, она подхватила кусочки прямо руками и с чавканьем съела. Лицо Джонни засияло.

– Вот, ничто, кроме папиных кушаний, не делает маленькую девочку такой счастливой, – сказал он.

Блондинка произнесла что-то вроде «хм…», но Джонни опять скрылся на кухне.

Конечно, Кристина знала, что ее отец – не кинозвезда. Он был бизнесменом, хотя каким именно бизнесом он занимался, она не знала. Когда бы она ни спрашивала его об этом, он только смеялся и просил ее не беспокоиться. Они были богаты, говорил он, а это самое главное. Но порой ей хотелось сказать ему, что лучше бы они не были богатыми, только бы он оставался дома, как отец Марты Кэмп, у которого был офис на Монтгомери-стрит. Бизнес Джонни гнал его из дому иногда на целые недели, и Кристина чувствовала себя ужасно одинокой.

Джонни высунул голову из кухни и спросил:

– Как тебе понравился картофель, Долли? Мой собственный рецепт. Придумал его прошлой ночью.

Она была сыта по горло. Но ей не хотелось разочаровывать его. Ради того, чтобы доставить ему удовольствие, она готова была есть через силу и положила на свою тарелку новую порцию.

Блондинка вздохнула и, выбравшись из кресла, направилась на кухню.

До Кристины доносились лишь обрывки фраз, «…слишком много» – «Она потеряла мать, ради Бога…» – «…позволяешь ей толстеть» – «Это детская полнота, Линда! Все пройдет, когда она вырастет» – «Может быть, ее мать была толстой. Ты ее когда-нибудь видел?» – «Замолчи!». И кухонная дверь с размаху захлопнулась.

Кристина попыталась осмотреть себя. Она не помнила, всегда ли была полной или, как некоторые с умилением говорят, пухленькой. Но в последнее время она явно толстеет – груди стали выпирать из-под блузки, бедра раздались. Кристина начала замечать такие же изменения и у других девочек ее возраста, только у них это выглядит красиво. А у нее – нет, полнота ей не идет.

То, что сейчас сказала блондинка, несколько озадачило Кристину, – ведь все знают, что мама ее была стройной. Вот ее фотография на каминной доске.

– Как тут моя куколка? – спросил Джонни, выходя из кухни. Он снял передник и надел смокинг. Глядя на него, Кристина думала, что он самый красивый мужчина на свете. Он опустился на одно колено рядом с ее стулом и посмотрел на нее. В темно-карих глазах светились нежность и обожание, и Кристина ответила ему таким же взглядом. Джонни взял со стола салфетку и вытер ей подбородок.

– Прости, Долли, но я опять собираюсь уйти сегодня вечером. Обед был хороший, не так ли?

– Да, папочка, – сказала она, почувствовав обиду на блондинку, которая в ожидании стояла у дверей.

– В духовке для тебя сюрприз. Творожный пудинг с карамелью из магазина кулинарии.

Кристина пыталась скрыть свою ненависть к десертам, она ненавидела все сладкое. Это было единственное, чего она не могла есть, даже ради того, чтобы доставить удовольствие отцу. Любые десерты, которые он готовил для нее, она оставляла на «потом» и вываливала в мусоропровод, стоило лишь ему выйти.

Это и еще то секретное, что она думает, когда его нет дома, были ее единственными хитростями.

– Куда ты собираешься сегодня идти, папа? – спросила она, вдыхая запах его одеколона. Большинство мужчин не пользуются одеколоном, это считается не мужским делом. Но ее папочка пользуется, хотя он самый мужской мужчина из всех, кого она знает.

– В клуб «Танго» на Полк-стрите. Мне нужно немного развлечься, Долли. Я работал так много, что теперь мне надо расслабиться, повеселиться.

Она знала, что он, должно быть, действительно много работал, поскольку вернулся домой сегодня утром после трехнедельного отсутствия и выглядел нервным и возбужденным.

– А ты не можешь повеселиться здесь, со мной? – спросила она.

Он засмеялся и притянул ее к себе.

– Моя Долли! Да, мы будем веселиться, ты и я. Но мы сделаем это завтра. Я прокачу тебя по всему городу. Мы поедем на Рыбацкую пристань и поедим горячих креветок и омара. Я свожу тебя в парк «Золотые ворота», чтобы поесть горячих сосисок. А потом мы отправимся в кино – будем смотреть любой фильм, какой захочешь! И получишь столько воздушной кукурузы, сколько сможешь съесть. – Он отодвинул ее от себя и смотрел на нее глазами, полными радости. – Ну как, нравится тебе этот план, моя куколка? – спросил он нежно.

– О, это будет замечательно, папа! – сказала она с восторгом.

Джонни погладил ее по голове. Кристина заметила, что его взгляд стал задумчивым.

– Ты – моя куколка, – ласково сказал он. – Я никогда не забуду день, когда ты родилась, когда тебя положили мне на руки и я чуть не расплакался. Я всегда хотел маленькую девочку. Мальчики… Их можно иметь. Но маленькие девочки – они что-то особенное для отцов. А ты – моя маленькая кукла. С тех пор как умерла твоя бедная мама, я должен заботиться о тебе и сделать тебя счастливой. Ты счастлива, Долли? Нравится тебе твоя новая учительница?

– Она хорошая, – ответила Долли. Но ей всегда хотелось ходить в обычную школу, как остальные дети. Однако Джонни настоял, чтобы у нее были домашние учителя. Кристина никогда еще в своей жизни не ходила в школу. Сколько она себя помнила, у нее были воспитательницы, домашние учителя и телохранители. И куда бы она ни собиралась выходить, всегда ее возили на лимузине с пуленепробиваемыми стеклами, а за рулем сидел один из телохранителей. Отец говорил, что это делается для ее защиты – ведь они так богаты. Он объяснил ей, что некоторые люди обижаются на то, что другие богаты, и поэтому иногда стремятся причинить им вред.

Но Кристина иногда ощущала себя попавшей в капкан, особенно в последнее время, когда ей исполнилось двенадцать и она обнаружила, что в ней просыпается какая-то странная неугомонность. Проводить целые дни в стенах особняка на Ноб-Хилл в компании экономки, учительницы и телохранителей, постоянно играющих в карты, временами казалось Кристине невыносимым. Вот почему она придумала хитрость – то, что она делает по секрету. Она знала, что ей устроят жуткий нагоняй, если ее хитрость когда-нибудь раскроют, ведь она понимала, что отец не одобрит этого. Хотя Джонни великодушен в отношении некоторых вещей, как, например, в том, что касается еды, игрушек, а в последнее время пластинок, покупая любые, какие понравятся, в остальном он очень, очень строг.

– Вот что я хотел тебе сказать, Долли, – продолжал Джонни. – Как ты смотришь на то, чтобы купить новые платья? Я знаю, что красивые платья делают женщин счастливыми. Что скажешь, если завтрашний день мы посвятим покупкам?

Кристина ужаснулась. Делать покупки – означало идти в магазины для полных «Чарлин» на Поуэлл-стрите, куда ходят только толстые девчонки. Ей ненавистна была мысль, что она не может ходить в обычный универмаг и покупать платья, развешанные на манекенах, как это делают другие девочки. Как, например, противная Марта Кэмп, жившая в соседней квартире и воображающая себя особенной, потому что ей тринадцать, потому что она – худая и у нее – так она считает – есть поклонник. Марта всегда высмеивает одежду Кристины, которая состоит в основном из блузок и юбок в складку или прямых платьев с заниженной талией. Туфли с ремешками и короткие носки добавляют мало элегантности к ее нарядам, Поэтому она чувствует себя уродиной, когда идет в этот магазин, пользование которым само по себе означает некую ненормальность. Означает, что ты не такая, как другие девочки.

Но как она может сказать об этом отцу? Еда – это его подарок, знак его любви и внимания, и она не вправе отказываться от еды, если любит его. И так было всегда, сколько она себя помнит.

Одно из ее ранних воспоминаний относится ко времени вскоре после смерти матери, когда Кристина беспрестанно плакала. Джонни приготовил тогда свое коронное блюдо: макароны с сыром. Кристина успокоилась, съев их. Так еда стала залогом их любви.

– Эй, Долли, – сказал Джонни, – я ухожу. Делай уроки, а завтра мы отправимся гулять. Ну, как?

Она вышла из-за стола и встала рядом с ним. Ее удивило, что головой она уже достает до плеч Джонни. Вот те раз! Когда он уезжал, три недели назад, она не была еще такой высокой. Ее охватила паника, и она мысленно стала молить Бога, чтобы он не дал ей вырасти толстой, да еще и высокой. Она и так чувствовала себя достаточно громоздкой и неуклюжей.

Пока Джонни разговаривал шепотом с одним из телохранителей в соседней комнате, Кристина подошла к проигрывателю и взяла одну из своих последних пластинок – Перри Комо и Фрэнки Лейн. Через плечо она взглянула на блондинку, которая стояла перед зеркалом над камином и красила губы. На ней было вечернее платье, открывавшее плечи, а это означало, что она пользуется лифчиками без бретелек, которые Кристина видела в «Вог» и которые ей, видимо, никогда не придется надевать. Блондинка была тоненькая, как манекенщица, и, очевидно, поэтому нравилась Джонни. Это озадачило Кристину, поскольку отец, как ей казалось, хотел сделать свою дочь толстушкой.

Блондинка между тем еще больше озадачила Кристину. Она открыла сумочку, расшитую горным хрусталем, и вынула пузырек с таблетками. Подойдя к бару, она налила в хрустальный стакан джина, положила их в рот и запила. Кристина раньше видела, как она пьет таблетки и подумала, уж не страдает ли подружка Джонни головными болями или еще чем-то.

Кристина посмотрела на отца, стоявшего в большом холле, его фигура отражалась в полу из черного мрамора с золотистыми прожилками. Он разговаривал с человеком, который Кристине не нравился. Было в нем что-то смутно ее тревожившее. Например, эти вечные его попытки завести с ней разговор о том, что есть ли у нее поклонник, кто ее любимый киноактер. Ей становилось не по себе, когда она порой ловила его на том, что он разглядывает ее грудь. У него были странные тусклые глаза и блеклые светлые волосы, подстриженные так коротко, что голова казалась лысой. На лице виднелся шрам, и ей было любопытно, откуда он у него. Его звали Ганс, и он был ее телохранителем последние полгода.

На прощание Джонни крепко обнял Кристину, повторяя свое обещание устроить ей завтра особенный день, а она повисла на нем, будто не собиралась его отпускать. Она смотрела поверх его плеч на блондинку, стоявшую у двери, но та не обращала на нее внимания. В глубине души Кристина почувствовала то, чего раньше не испытывала: ревность и попираемое чувство собственности. Она знала, что осуществит свое тайное дело сегодня же. Потому что уже не в силах удержаться. Осуществить тайное дело – означало уйти из квартиры.

И не так уж трудно это было. Телохранители находились в доме не для того, чтобы ее удерживать, а для того, чтобы охранять квартиру от злоумышленников, поэтому они следили не за тем, кто выходит, а за теми, кто входит. Ей оставалось только дождаться, когда Уилл, сидевший на кухне и охранявший вход на черную лестницу, пойдет в туалет. Телохранители никогда не догадывались, что она ушла, потому что считали, что она в своей комнате, и не беспокоили ее. Проникнуть в квартиру было сложнее, но она нашла выход: когда лифт поднимался на их этаж, Кристина звонила по телефону из лифта, Ганс из прихожей шел в комнату, чтобы ответить на звонок. Кристина в это время проскальзывала в дверь, а Ганс думал, что по телефону не отвечают, так как ошиблись номером.

Она стояла в своей комнате одетая, и только фотографии, вырезанные из журнала и прикрепленные на стены, наблюдали за ней. Под взглядами Вероники Лейк, Риты Хейворт и восемнадцатилетней Элизабет Тейлор Кристина прикрепляла к густым рыжеватым волосам «невидимки», чтобы волосы от вечернего тумана не курчавились. Деньги в ее кошельке, пальто на ней. Надевая обувь, она выполняла последний пунктик своего плана: на одну ногу надевала мокасин, на другую – полуботинок и разнопарные носки. На ней такая комбинация выглядела скорее нелепо, чем смело, как ей бы хотелось.

Она подождала, когда наконец Уилл, пройдя через холл с мраморным полом, направился в туалетную комнату для гостей, стремительно проскочила просторную прихожую, краем глаз увидев в окне сверкающие огни залива Сан-Франциско. Оказавшись за дверью, она остановилась и перевела дыхание. На площадку выходили двери еще двух квартир: одну занимала Марта Кэмп и ее семья, в другой жили бывший сенатор и два его пуделя. Когда она убедилась, что никто ее не заметил, она торопливо подошла к лифту, нажала на кнопку и проскользнула внутрь кабины. Ее сердце бешено колотилось. Если отец когда-нибудь узнает…

Через неделю они отправились на переправу Тайбьюрон, на пароходе пересекли неспокойный серый залив. Стоя на полубаке, замерзшие и дрожащие, они смеялись. Кристина крепко держалась за отца, как будто желая никогда его не отпускать. Она любила ощущать его близость, близость сильного, крепкого мужчины. Когда она вот так крепко держалась за него, к ней возвращались и чувство собственного достоинства, и самоуверенность, которые покидали ее на время его отъездов. Каждый раз, когда Джонни вновь оказывался дома, с ней, Кристина снова начинала ощущать себя реальной, существующей и достойной существования.

– Мы едем вон туда, Долли! – сказал отец, указывая на берег. – Тайбьюрон.

И это название в его устах прозвучало так романтично и обещало столько приключений, как будто это Шэнгриля или Эль-Дорадо, а не просто берег залива Сан-Франциско.

Они захватили с собой пледы, корзину с едой, игру «скрэбл». Все это несли телохранители Ганс и Уилл, не спускавшие глаз с босса, но державшиеся в отдалении. От переправы Джонни и его дочь шли по главной дороге, потом свернули на проселочную и направились вдоль нее в тени деревьев. Воздух был свежий и морозный, пропитанный запахом соли и звенящий от криков чаек. Они искали место для пикника – Джонни выбирал не простое место, а особенное.

Наконец они нашли полянку на холме, где трава была подходящей, цветы – красивыми, ветер – не таким сильным, солнце – теплым и ласковым. Джонни расстелил плед и усадил Кристину, открыл корзину, расставил тарелки, разложил салфетки, вилки и ножи, поставил два хрустальных бокала. Все это он проделывал торжественно, называя ее madam, что очень ее забавляло. Еды было столько, что хватило бы на целую компанию, но они съели все: целого жареного цыпленка, соленые огурцы, вареные яйца, ржаной хлеб с плавленым сыром и выпили две большие бутылки молока, которые Джонни разлил в бокалы.

Пока они ели, Джонни расспрашивал Кристину об учебе. Нравится ли ей учительница? Какой предмет у нее любимый? А Кристина интересовалась его последней деловой поездкой, но, как обычно, Джонни от ответов уклонялся. Они обтерли руки влажным полотенцем, предусмотрительно положенным миссис Лонгчэмпс, после чего принялись играть в «скрэбл».

Устав от игры, они заговорили о том, что обычно оставляли для таких моментов, как этот.

– Расскажи мне еще о маме, – просила Кристина, и Джонни как-то сразу менялся. Веселость покидала его, речь становилась медленнее; он казался мягче и сентиментальнее.

– Она была самой красивой женщиной на свете, Долли, – говорил он, лежа на спине и разглядывая небо, как будто лицо Сары Синглтон можно было увидеть среди проплывавших по небу облаков. – Она всегда была такая хрупкая, как фарфоровая статуэтка, иногда я боялся дотронуться до нее. Я никак не мог понять, что она нашла в таком парне, как я. Когда мы впервые встретились, я был довольно неотесанный. Стоило мне открыть рот, как Бруклин так и пер из меня. И я считал, что грубость – самая замечательная черта.

Он оперся на локоть и посмотрел на Кристину.

– Твоя мама была настоящей леди, Долли. Она была высший класс и сделала из меня джентльмена. Она исправила мою речь, выбирала мне костюмы и водила в оперу. И где бы мы ни появлялись, люди обращали на нас внимание, мы производили на них впечатление.

– Ты все еще тоскуешь по ней, папа?

Он погладил ее по щеке и сказал:

– Для меня это самая большая потеря на свете, Долли. Когда умерла мама, когда рак унес ее, умерла часть меня. Я молю Бога, чтобы однажды он забрал меня на небеса, потому что хочу в загробной жизни быть вместе с мамой.

В этот момент Кристину буквально переполняло чувство любви – к отцу и к маме, которая сделала его таким счастливым.

– Я похожа на нее, папа? – спросила она, потому что по тем немногим фотографиям Сары Синглтон, которые у них хранились, сходство между матерью и дочерью было трудно определить. – Джонни сел и провел рукой по своим волосам.

– Ты похожа на нее сердцем и душой, Долли, а это – самое важное.

Они отправились прогуляться, и Кристина решила воспользоваться моментом и еще раз поговорить с отцом о его работе.

– Что ты конкретно делаешь, папа? – Ей очень хотелось это узнать, потому что Марта Кэмп говорила, будто ее отец называет Джонни проходимцем, гангстером, и ей необходимо было доказать Марте, что это ложь.

Но Джонни только сказал:

– Пусть мнения других людей не беспокоят тебя, Долли. Главное, что мы сами о себе думаем. Уважай себя, и другие будут уважать тебя.

Она вспомнила о других вещах, которые ей наболтала Марта Кэмп: что Джонни – дезертир и не был на войне, как остальные. Однако Кристина знала, что отец записывался добровольцем, но его от службы освободили из-за лопнувшей перепонки в ухе, как у Фрэнка Синатры. Кристина также знала, что Джонни тайно помог одной семье, наполовину японской, наполовину американской, переехать в другую страну, но это она должна держать в секрете, потому что его поступок посчитали бы непатриотическим.

– Не будем терять время на разговоры обо мне, Долли, – сказал Джонни и помог Кристине перебраться через ручеек. – Давай поговорим на мою любимую тему – о тебе. Расскажи, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Это был трудный вопрос, потому что выбор менялся, казалось, каждую неделю, в зависимости от того, какой она журнал в данное время читала или какой фильм только что посмотрела: сейчас она хотела быть, как Мирна Лой в фильме «Лучшие годы нашей жизни», и заботиться о Фредерике Марче. Поэтому она сказала:

– Я хочу выйти замуж, папа. Я хочу иметь мужа, детей и жить в хорошеньком домике.

– Куколка! – ответил отец, – ты можешь стать кем ни пожелаешь. Не надо тебе выходить замуж только потому, что так поступают другие девочки. Ты можешь достичь большего, если захочешь. Посмотри на эту птичку, которая перелетает с верхушки одного дерева на другую. Она не сидит на насесте и не заботится об этом. Она высоко летает. Посмотри!

Девочка, сощурив глаза, посмотрела на небо, увидела птицу, которая, расправив крылья, парила в воздухе, и подумала, что отец похож на эту птицу. И почувствовала, что ее сердце тоже парит. В следующее мгновение она уже знала, кем хочет быть, когда вырастет.

– Я хочу заниматься бизнесом вместе с тобой. Он засмеялся, обнял ее, но она нахмурилась.

– Но… Как ты зарабатываешь деньги, почему мы богаты?

– Я делаю удачные вложения, Долли. Вот и все. Я просто знаю, куда вкладывать деньги. Ты знаешь, что значит делать удачные вложения, Долли? Ты узнаешь, чего хотят люди, и вкладываешь в это деньги.

– Но откуда ты знаешь, чего хотят люди?

– Спрашиваю себя, чего я хочу. Скажи, чего бы ты больше всего на свете пожелала, если бы могло исполниться только одно желание?

Минуту подумав, она сказала:

– Таблетку, которая бы сделала меня худой.

– Хо, Долли! Если бы я мог делать такие таблетки, то стал бы богатейшим человеком в мире. Но почему такая маленькая девочка беспокоится о своем весе? Когда ты вырастешь, то будешь стройной, вот увидишь.

Кристине не терпелось скорее вырасти и стать стройной. Тогда бы Марта Кэмп и ее подруги не смогли бы терзать ее, как в тот раз, когда Кристина стояла в вестибюле и появились девочки; дверцы лифта открылись, и Кристина вошла в кабину, а другие девочки, войдя, вдруг шагнули обратно, сказав, что лифт наверняка сломается, не выдержав такого веса. Дверь лифта закрылась, и она услышала их смех. Когда Джонни увидел мрачное выражение ее лица, он остановился на тропинке и сказал:

– Ты можешь стать кем захочешь, Долли. Ты должна бороться за это, а если это еще и твоя мечта, то борьба стоит того. Я не всегда был богат. Я вырос в бедной семье и боролся повседневно, просто чтобы выжить. Тогда я решил вырваться из нищеты и стал что-то делать для этого. Знаешь, что однажды сказал генерал Эйзенхауэр? Он сказал, что в собачьей драке важен не размер собак, а размер драки в собаках. Верь в себя, Долли и ты добьешься всего, чего захочешь.

Прогулка по лесу кончалась, и когда Кристина поняла, что настроение отца стало серьезным, тревожное чувство сдавило ей грудь, как будто она предчувствовала, что сейчас произойдет. Наконец Джонни сказал:

– Я должен опять уехать, Долли. Прости.

Кристина была подавлена, но не удивилась сказанному. Всю неделю он был рассеянным и встревоженным, часами разговаривал по телефону, надолго уходил из дома. Такое беспокойство всегда охватывало его, когда, как он сам говорил, дело закручивалось. Она отошла от отца, стараясь не расплакаться. Она представила свое ближайшее будущее: пустое и унылое пребывание в доме, когда она ощущает себя такой одинокой, не слыша отцовского смеха, когда пытается есть невкусные диетические блюда, приготовляемые миссис Лонгчэмпс, и большую часть времени проводит, не выходя из своей комнаты.

– Прости, Долли, – отец подошел и обнял ее, – мне это так же не нравится, как и тебе, но дела, которыми я занимаюсь, требуют того, чтобы их делать там, где есть деньги и связи. Когда-нибудь ты поймешь. – Он взял ее лицо в руки. – Но ты должна знать, что я люблю тебя, Долли, и всегда буду тебя любить. Ты – причина того, что я так часто уезжаю, потому что я хочу, чтобы твоя жизнь была самой лучшей. Все другое у нас есть.

Она прижалась к нему, прощая все его деловые поездки, его подружек и ее одиночество. Все будет хорошо, думала она, когда она станет взрослой. Тогда они займутся бизнесом вместе и отец будет брать ее с собой, куда бы ни поехал.

Кристина опять собралась осуществить очередной побег из дома. Знала, что этого делать нельзя, но не могла справиться с собой, чувствовала себя несчастной.

Как только Джонни уезжал, миссис Лонгчэмпс сажала ее на диету, но организм Кристины не привык к усвоению свежих овощей и салатов. Желудок расстраивался, и она пыталась лечить его, готовя еду сама. Сейчас ее мучила ужасная боль в животе.

С понурым видом сидела она в просторной гостиной, где пол был покрыт лаком, а на стенах расположились предметы декоративного искусства. В прихожей тикали часы, и звук их заполнял пустоту гостиной, отчего она еще больше казалась похожей на музей. Кристина мрачно смотрела на последний подарок отца.

Через день после его отъезда в Нью-Йорк к ним в квартиру доставили новый проигрыватель с комплектом пластинок Комо и Кросби. Телохранители Ганс и Уилл установили его в комнате девочки. Поначалу она была в восторге – даже у Марты Кэмп не было такого по последнему слову техники проигрывателя! Но потом восторг прошел. Какое может быть от этого проигрывателя удовольствие, если его не с кем разделить?

Да, только очередной побег исправит ее настроение.

Торопливо одевшись, она уже через несколько минут была на укутанной туманом улице. Быстро дошла до остановки, вскочила в подъехавший трамвай и встала на площадке, держась за поручень, хотя в салоне было много пустых мест. Поездка на трамвае сквозь туман была частью запретного удовольствия.

Она сошла в конце линии и влилась в поток пешеходов на Маркет-стрите, все время торопясь и оглядываясь, чтобы убедиться, что никто за ней не следит. Вот наконец она у цели, окунувшаяся в поток света от тысячи ярких лампочек, чувствующая, как растет возбуждение при одном только виде людей, толпящихся под навесом у входа, показывающих билеты и входящих в фойе кинотеатра.

Настроение поднялось, потому что там, внутри, были ее друзья, они ждали ее. Приобретя билет у женщины в будке, Кристина направилась в буфет, где купила большой пакет хрустящих кукурузных хлопьев (они с Джонни всегда лакомились ими в кино).

Сначала показали «Новости дня» с сюжетом о сенаторе Джозефе Маккарти, предупреждающем президента Трумэна о засилии коммунистов в государственном департаменте, потом показали короткий репортаж о новых моделях фирмы «Кристиан Диор»: в этом году во Франции будут шиком широкие в бедрах юбки, сужающиеся книзу, с кушаком или поясом. И еще хорошие для вас новости, леди. Благодаря современным методам размножения в условиях фермерского хозяйства вы можете иметь норковые палантины, о которых мечтает каждая женщина, по доступным ценам и различных оттенков. Затем показали мультики Вуди Вудпекера, а это означало, что художественный фильм вот-вот начнется.

Кристина сидела в темноте кинозала, счастливая и умиротворенная, чувствуя свою приобщенность к миру кино. Она любила запах кинотеатров и разделяла то состояние приятного ожидания, которое охватывало публику перед началом фильма, залы, заполненные любителями кино, ищущими на экране спасения от жизненных проблем, бегущими, как и сама Кристина, от немилосердной реальности. В отсутствие отца зал кинотеатра становился для Кристины самым любимым местом на свете, он нераздельно принадлежал ей, был ее тайным убежищем, тайным способом выражения неповиновения. Джонни Синглтон не возражал против фильмов, как таковых, просто хотел, чтобы в кино она ходила только с ним. Да, порой он со своим покровительством и со своей опекой хватал через край.

Когда начался фильм, ее сердце забилось от радости: «Копи царя Соломона». Она смотрела его уже шестой раз. Фильмы позволяли ей забыть свое одиночество, забыть жестокие слова Марты Кэмп, магазин «Чарлин» и овощи миссис Лонгчэмпс. Фильмы представлялись ей огромными дверями совсем в другой мир, широко распахнутыми и приглашающими войти, хотя бы ненадолго, чтобы насладиться другой жизнью.

Впервые Кристина сбежала из дома, чтобы самостоятельно сходить в кино, три года назад после очередного отъезда Джонни. До этого он водил ее на фильм «Такая прекрасная жизнь», и в конце они вместе плакали, а потом долго друг друга убеждали, что ангелы и чудеса действительно существуют. Когда горечь от его отсутствия стала невыносимой, она ушла из дома, чтобы вновь, побывав на этом фильме, пережить ощущение близости и понимания, возникающее между отцом и ею. Хотя вскоре она поняла, что ходить в кино одной совсем не так весело, как с отцом, но все же какое-то удовольствие она получила и, возвратясь домой спустя два часа, с удивлением обнаружила, что хотя бы на короткое время стала счастливее.

Теперь, как только Джонни уезжал, Кристина сбегала в кино. В кинотеатре никто не смеялся над ней, не обижал только потому, что она толстая, не смотрел на нее почти с отвращением, как очередная папина блондинка. Персонажи в фильмах принимали ее такой, какая она есть, они заманивали ее и приглашали участвовать в своих приключениях, будь то плавание с испанской армадой и с Эррол Флинн или разгадывание тайн с Бэзилом Рэтбоуном и Найджелом Брюсом. Кристина могла танцевать с Фредом Астором или Джин Келли; она могла быть Уорин О'Хара и целоваться с Корнилом Уайльдом. Но лучше всего быть Валентиной Кортезе в «Воровском шоссе» или Сьюзен Хайворд в «Доме незнакомцев», потому что это были фильмы Ричарда Конта, а он так похож на Джонни.

Сейчас Кристина сидела в темноте, поглощая кукурузные хлопья, и смотрела, как Алан Квартерсмейк охотится на просторах Африки, и хотя она знала содержание фильма и помнила каждую сцену, все равно фильм ее захватывал как и в первый раз. Затаив дыхание, она смотрела на экран, а рука с пакетиком кукурузы прижималась к груди, чтобы унять сердцебиение.

Внезапно до нее дошло, что она действительно чувствует себя плохо; ее встревожила появившаяся в животе боль. Положив пакетик на пол и вцепившись руками в сиденье, она надеялась, что неприятное чувство пройдет. Но спазм усилился, и она вскочила с места и поспешила в туалет. Войдя в кабинку, она задрала юбку и увидела кровь на трусиках. Онемев от шока, она смотрела на пятно. Затем пронзительно закричала. Вошедшая билетерша увидела, как Кристина в истерике крутилась перед зеркалом, пытаясь разглядеть, откуда взялась кровь.

– Я умираю! – вопила она. – О Боже, помоги мне!

– О Господи, – бормотала билетерша, женщина лет пятидесяти, одетая в тесноватую униформу, явно с чужого плеча. – Вы не умираете, сладкая моя. Вот возьмите, сказала она, сложив из туалетной бумаги толстый комок и подавая его Кристине. – Положите это в трусики и вернитесь в зал. Попросите своих спутников отвести вас сейчас же домой.

– Но я пришла без спутников, – с отчаянием в голосе сказала Кристина, – я пришла одна.

– Так поздно и одна! Хорошо, сладкая, тогда идите домой как можно скорее. Мама позаботится о вас.

Кристина засопела.

– У меня нет мамы, – сказала она. Она смотрела на билетершу распухшими от слез глазами. – Вы уверены, что я не умираю?

Женщина вздохнула и сказала:

– Нет, сладкая, вы не умираете. Это случается со всеми девочками вашего возраста.

– Но что это такое?

– Вы должны попросить какую-нибудь родственницу рассказать об этом, тетю или кузину.

– Но у меня нет…

Билетерша подталкивала Кристину к двери.

– Вы должны идти домой.

Кристина бежала всю дорогу до Калифорниа-стрит. Попав в дом, она подбежала к двери спальни миссис Лонгчэмпс и забарабанила. Экономка очень заволновалась, называла Кристину бедным, беспризорным ребенком. Она попыталась объяснить девочке с присущей ей викторианской сдержанностью, что случилось.

– Это замечательно, – повторяла экономка, показывая Кристине, как нужно пользоваться неудобными прокладками. – Это Божье чудо и наш особый женский дар. Это значит, что мы можем иметь детей. Это значит, что мы женщины.

Миссис Лонгчэмпс была не очень убедительна в своих объяснениях, и Кристина не заметила особой радости и гордости на ее лице, пока та говорила. Но, несмотря ни на что, Кристина чувствовала возбуждение, потому что она стала женщиной, а раз так, то это означало, что она взрослая и скоро папа будет брать ее с собой в деловые поездки, а не оставлять дома.

Она читала и перечитывала открытку от Джонни, в которой он писал, как сильно ее любит, но должен еще на какое-то время задержаться. Она сильно прижала открытку к сердцу, как бы пытаясь впитать всю отцовскую любовь. Вдруг она ощутила чье-то близкое присутствие. Она открыла глаза и увидела Ганса, стоящего в двери; его тусклые, бесцветные глаза уставились на нее.

– Я слышал, ты стала большой девочкой, – сказал он, подходя и глядя на нее сверху вниз. Его взгляд, казалось, прилип к ее груди. – Как тебе понравится, если я стану твоим возлюбленным? Я знаю о тебе, Кристина, все, знаю о твоих походах в кино. Я ничего не расскажу твоему отцу, если ты будешь ласковой со мной.

Она села на кровати и сжала колени.

– Что? – спросила она.

– Говорю тебе, я ничего не расскажу твоему отцу, если ты будешь ласковой со мной. – Он закрыл дверь. – У экономки выходной, а Уилла я отослал с поручением. Квартира в нашем распоряжении, малышка.

– Я… У меня есть деньги, – сконфуженно сказала она. – Восемь долларов. Вы можете взять…

Ганс рассмеялся:

– Ты не должна платить мне за это, девчушка. Я дам тебе это бесплатно.

– Что?

Он протянул руку и схватил ее за запястье; она вскрикнула.

– Спокойно, а то я могу быть грубым, – сказал он, поднимая ее с кровати. – Господи, а ты тяжеленная. По правде говоря, мне нравятся пухленькие. Так, сколько тебе лет? Двенадцать? Мне нравятся такие молоденькие.

Кристина пыталась вырваться, но он ухватил и второе запястье и, притянув к себе, быстро обнял за талию. Его лицо оказалось в сантиметре он ее: она заглянула в его бесцветные глаза и ничего в них не увидела.

– Пожалуйста, не надо, – сказала она.

– А вот твой папочка, – продолжал телохранитель, зажав ей руки своей рукой, а другой шаря под блузкой, – твой папочка любит тощих. Как эта белокурая сучка. Но я люблю девочек с мясом на костях. И, детка, ты получишь… – говорил он, стискивая ее груди.

Вот тогда она начала вопить. Он прижал рот к ее губам и расстегнул кофточку, но Кристина продолжала бороться. Она почувствовала, как что-то твердое прижалось к ее ногам. Пистолет! Он пришел убить ее!

Внезапно она вырвалась и побежала к двери, но он поймал ее, развернул и ударил по лицу.

– Я сказал тебе, будь ласковой! – закричал он. – Теперь я буду грубым.

Он засунул руку ей под юбку, но Кристина брыкалась и боролась. Они упали около тумбочки, уронив рамки с фотографиями, на которых разбилось стекло. Она чувствовала его холодные пальцы на голом теле, когда он пытался раздвинуть ей ноги. Его сила начала одолевать ее, она заплакала. И вдруг дверь ее спальни распахнулась. Ганс отлетел от нее, и Кристина увидела Джонни, схватившего испуганного телохранителя и вышвырнувшего его из комнаты в холл.

– Ты ублюдок! – кричал он. – Грязный ублюдок! Кристина, спотыкаясь, вышла из комнаты, запахивая порванную блузку и с ужасом наблюдая, как отец избивает Ганса, как кровь брызгами покрывает пол. Когда Ганс уже безжизненно лежал на полу, Джонни подошел к Кристине и обнял ее.

– С тобой все в порядке, детка? – спросил он. – Все в порядке? Он сделал тебе больно?

Она, рыдая, уткнулась ему в шею, все еще дрожа от страха.

– Папочка, ч-что ты здесь делаешь?

– Миссис Лонгчэмпс позвонила мне. Она рассказала мне о… что случилось в кинотеатре. Я подумал, что должен быть сейчас с тобой. Я хотел сделать тебе сюрприз.

Кристина поразилась, увидев текущие по его лицу слезы.

– Со мной все в порядке, папочка, – сказала она с тревогой.

– Я хочу покончить со всем этим, Долли. Я собираюсь заботиться о тебе и охранять тебя. Никто никогда не посмеет тебя больше обидеть.

В мрачном настроении сидела Кристина в комнате для посетителей монастырской школы святой Бригитты для девочек, потому что поняла, как неправильно истолковала слова отца, сказавшего, что он намерен охранять ее. Она решила тогда, что он собирается остаться дома, она даже представить себе не могла, что он отправит ее в школу. Вошла одна из сестер, молодая женщина, в длинной черной рясе, длинном покрывале и накрахмаленном головном уборе, которые поскрипывали при движении.

– Все в порядке, мистер Синглтон, – сказала она мягким голосом, – Кристина может остаться у нас и немедленно приступить к занятиям.

– Спасибо, сестра, – сказал Джонни. – Можем мы на минуту остаться одни?

Когда монахиня ушла, Джонни повернулся к Кристине. Она подумала, что еще никогда не видела его в таком ужасном состоянии. Его лицо вытянулось и выглядело изможденным, как будто он за сутки постарел. И Кристина чувствовала, что в некоторой степени это ее вина.

– Теперь слушай, Долли, – сказал он очень серьезным тоном. – Это все ненадолго. Я понимаю теперь, что не могу оберегать тебя так, как хотел. Поэтому тебе здесь будет безопаснее, пока я не произведу некоторую реорганизацию своей жизни.

– Они знают… – начала она.

Он вопросительно посмотрел на нее, потом сказал:

– О, нет, Долли, они не знают. Никто не знает, что случилось, кроме тебя и меня.

Кристина не могла выразить словами свои чувства. Она казалась себе дрянной и замаранной. Разделавшись с Гансом, Джонни вызвал врача, но не для Ганса, которого утащил Уилл, а для Кристины, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Именно обследование больше всего расстроило ее, бесцеремонное, без намека на мягкость и доброжелательность. Обследование ее тела посторонним мужчиной показалось ей более унизительным, чем то, что пытался сделать Ганс. У Кристины осталось впечатление, что ее осквернили дважды.

Когда доктор выходил из ее комнаты и шепнул Джонни: «Ваша дочь все еще девственница, мистер Синглтон», – она покраснела от стыда.

– Это моя вина, – сказала она. – Я плохая. Он взял ее за плечи и сказал:

– Никогда не говори так. Ты хорошая девочка, Долли. Ты – особенная, и я горжусь тобой, горжусь, что ты – моя дочь. Я всегда хотел, чтобы ты держала голову высоко, будто ты принцесса, тогда люди будут знать, какая ты особенная.

– Я попытаюсь, – сказала она, плача.

– Ты будешь здесь в безопасности, Долли, – сказал он обнимая ее. – Сестры хорошо позаботятся о тебе, и довольно скоро ты забудешь все, что случилось. Мы начнем все сначала, ты и я.

Она прижалась к нему и заплакала.

– Пожалуйста, не оставляй меня здесь! Пожалуйста, возьми меня с собой!

– Не беспокойся, Долли, – сказал он, ласково вытирая слезы на ее щеках, – это ненадолго. Совсем ненадолго. Скоро мы будем опять вместе. И никогда больше не разлучимся.

Перт, Западная Австралия.

В аэропорт ехали в полном молчании. Чарми сидела рядом, Рики впереди, рядом с шофером. Филиппа достала досье, привезенное Иваном Хендриксом. Она долго смотрела на вырезку с объявлением: «Кто-либо знающий или имеющий сведения о Кристине Синглтон…»

Затем она посмотрела на фотографию Беверли Берджесс, которая, казалось, неохотно дала себя сфотографировать, и все задавалась вопросом, что эта женщина знает о Кристине Синглтон.

Филиппе вдруг стало холодно от кондиционера в машине.

Возможно ли, что Беверли Берджесс знает все?

6

Гудок в трубке телефона раздался четыре раза, когда сонный голос ответил:

– Да?

Голос звонившего шел откуда-то издалека.

– Звонят насчет Филиппы Робертс.

Попугай заклекотал раздраженно, но был немедленно утихомирен.

– Что с ней?

– Она покидает Перт. Собирается в Калифорнию. Планирует неожиданный визит в контору «Старлайта».

Наступила пауза, затем сонный голос зазвучал ясно:

– Неожиданный визит? Значит, она что-то подозревает. Что еще?

– После этого она отправляется в Палм-Спрингс на курорт, называемый «Стар». Она думает, что ее сестра может быть там.

– Хорошо, узнайте, где она остановится в Лос-Анджелесе, с кем увидится, следите за каждым ее шагом, затем доложите мне. Но прежде я хочу, чтобы вы кое-что сделали…

7

Фрида Голдман всегда хотела быть богатой. Не просто состоятельной, а чрезмерно, неприлично, мерзко богатой. Она хотела быть одной из самых знаменитых агентов в Голливуде – суперагентом. Свифти Лазар в юбке. И сейчас, после долгого ожидания, ее желания могут осуществиться.

Когда фуникулер наконец достиг почти вершины горы, Фрида поспешно распрощалась с Кэроул Пейдж и доктором Айзекс, двумя женщинами, с которыми она на машине добиралась из Беверли-Хиллс, и со скоростью, на которую только была способна, добежала до главного здания, похожего на «Замок», откуда так заманчиво светили огни. К тому времени, когда она ступила на лестницу, ведущую к массивным дверям, напоминающим те, что ведут в собор Нотр-Дам в Париже, ее зубы стучали и вся она содрогалась от холода, и ей казалось, что она никогда не согреется. Снег лежал повсюду.

Швейцар, встретивший ее у фуникулера, объяснил, что ее хижина находится в некотором отдалении от «Замка», но что он непременно ее туда доставит, и указал на приспособление, напоминающее тележку для гольфа. Но Фрида очень спешила, ей пока было не до комнаты. Дело – прежде всего. Добраться до телефона, узнать, где ее клиентка, Банни Ковальски, находится, затем пробраться в номер Банни. Она не могла дождаться момента, когда увидит выражение лица девушки после рассказа о предложении Сида Стерна. Эти новости должны вырвать Банни из хандры, которую она на себя напустила.

Главный вестибюль «Замка» заставил ее немного сдержать свой пыл. Фрида ничего подобного никогда не видела. Оформленный под точную копию зала готического замка с каменными стенами, гобеленами, оружием, доспехами, вестибюль «Стар» был залит светом от рождественских декораций. Огонь жарко горел в трех огромных каминах, каких Фрида и не видывала. Люстры напоминали свадебный торт, перевернутый и подвешенный к потолку, а их свет тысячами огоньков отражался в больших увеличенных фотографиях Марион Стар, висевших по стенам. Невидимый скрипач наигрывал что-то сентиментальное, напоминая Фриде «Пальмовый дворик» в гостинице «Плаза» в Нью-Йорке. Огромный плакат с россыпью фотографий звезд, висевший возле гардероба, приглашал на рождественский бал, который состоится через четыре дня.

Она нашла телефоны. В кабинах, обтянутых красным плюшем, стояли аппараты в стиле рококо. Ее руки тряслись, когда она набирала номер коммутатора, – ее знобило не от холода, а от возбуждения. Ей казалось, что своими новостями она собирается произвести вполне реальный взрыв.

Занято.

– На коммутаторе, попытайтесь еще раз, пожалуйста.

Не везет. Телефон Банни до сих пор занят. Хорошо, по крайней мере, это означает, что она в номере, где бы он ни был расположен. Телефонистка отказалась назвать Фриде номер. «Такова наша политика соблюдения секретности, – объяснил веселый молодой голос на другом конце, – но мы будем рады помочь вам дозвониться».

Когда при третьей попытке телефон все еще оказался занят, Фрида решила перезвонить через несколько минут. Пока же она огляделась и увидела указатель, показывающий, где расположены киоски «Лейз Адзер», «Картье», «Бижан», и решила, что первым делом надо пойти купить теплую одежду. Синтетическая блузка и льняные брючки не соответствуют погоде.

Спустя некоторое время она вернулась к телефону, неся на руке длинное норковое манто. Но все четыре телефонные кабинки были заняты. Она немного подождала, решая, не пойти ли в свой номер и попытаться дозвониться оттуда. Она вспомнила, что швейцар сказал «хижина», и Фрида сразу представила сооружение, сделанное из бревен, и сержанта Преснота, нетерпеливо ждущего у входа.

Тонкие ароматы начали наполнять воздух по мере того, как все больше гостей в вечерних туалетах и смокингах собирались в вестибюле и направлялись в обеденный зал. Фрида заметила на столах жареных уток, миски с соусами, свежеиспеченный хлеб и имбирное печенье, и у нее появилось искушение засесть за плотный обед. Она опять начала толстеть и находилась сейчас на жидкой диете: она вспомнила, что положила несколько пакетиков с порошком в чемодан. Разглядывая толпящихся в вестибюле уже состоявшихся и будущих знаменитостей, она заметила Мюриэл Стрип, одетую во все белое и выглядевшую, как ангел, которого водрузят на вершину рождественской елки. Все в толпе выглядели стройными, без лишней унции жира. Киноиндустрия очень придирчива в этом отношении: в Голливуде почти невозможно быть толстым и иметь успех. Во всяком случае, для женщин.

Наконец кабинка освободилась, и Фрида, держа в руках атташе-кейс, чемодан и только что купленное манто, пробралась к телефону. Когда она садилась, из рукава манто выпал чек – двенадцать тысяч долларов. Да, она выложила двенадцать тысяч долларов за манто, которое ей понадобится на один день. Но это ничего не значит, потому что, как только Банни подпишет контракт, Фрида сможет позволить себе иметь по манто на каждый день. Если захочет.

На этот раз телефон Банни был свободен, и через минуту она ответила сонным голосом:

– Хелло.

– Банни! Это Фрида! Я здесь, в «Стар»!

Пауза.

– Фрида, черт возьми, что ты здесь делаешь?

– У тебя все в порядке, Банни? У тебя голос странный.

– Я в порядке. Схватила простуду и чувствую легкую слабость, вот и все.

– Простуду! Вот что делает с тобой депрессия. Ты не бережешь себя. Ты уверена, что все в порядке?

– Фрида, что ты делаешь здесь, в «Стар»?

– Я приехала повидаться с тобой, Банни, – сказала она, пытаясь контролировать себя. Ей так хотелось выпалить все новости. – Какой номер твоей комнаты? Я приду сейчас же.

– О, нет, Фрида. Не сейчас. Я… Я действительно плохо себя чувствую. И жду врача. Врач, который лечил меня, несколько дней назад уехал из «Стар», и мне сказали, что новый должен приехать сегодня. Я жду, что он придет прямо сейчас.

– Это она, – сказала Фрида раздраженно. – Новый врач – она. Она ехала со мной в машине из Беверли-Хиллс. Слушай, я должна прийти сейчас же. Мне нужно обсудить с тобой что-то очень важное.

– Но мне действительно не до общения, а завтра – пожалуйста. Завтра вечером? Уверена, к тому времени мне будет лучше.

Фрида смотрела на телефонный аппарат, сбитая с толку. Она всегда знала Банни как откровенную и честную девушку, казалось, даже испытывавшую некоторый страх перед ложью. Фрида подозревала, что это имеет какое-то отношение к страху Банни перед ее отцом, известным промышленником. Но сейчас она ясно чувствовала, что Банни что-то скрывает. Фриде хотелось спросить: «Что происходит? Почему ты осталась здесь так надолго?» Но вместо этого она сказала и это чуть не убило ее:

– Хорошо, думаю, завтрашний вечер меня устроит. Если это единственный выход.

– Фрида, о чем ты?

– О десяти миллионах долларов и возможности сделать твое имя известным каждой домохозяйке. Я не хочу говорить об этом по телефону. Отдохну, а завтра вечером поговорим.

– Давай тогда вместе пообедаем. Я живу на третьем этаже, в восточном крыле, в самой удивительной комнате. У тебя глаза на лоб вылезут, когда увидишь.

Повесив трубку, Фрида барабанила своими дорогими акриловыми ногтями по крышке чемодана, испытывая смятение и беспокойство. Этого она не ожидала, что-то тут не так. Действительно ли Банни больна? Голос какой-то странный. Фрида тряхнула головой, прическа, покрытая лаком для волос, осталась в порядке. Банни просто не способна лгать. Хорошо, завтра она все узнает.

Теперь появилась проблема: чем заняться? Конечно, можно взяться за телефон, ведь у нее есть другие контракты, другие клиенты. Но контракт с Сидом Стерном занозой сидел у нее в голове, и она знала, что не сумеет сосредоточиться на чем-то другом. Осматривая заполненный людьми вестибюль, она гадала, что все они делают здесь. Вероятно, развлечения здесь обычные: обеды, ужины, танцы, может быть, ночной клуб с выступлениями известных танцовщиц из Лас-Вегаса. Фрида обратила внимание на объявление, информирующее о показе фильмов с Марион Стар в кинозале на сорок мест на втором этаже. Судя по числу людей, толпящихся у стеклянной витрины с выставленными в них личными вещами Марион Стар, многие приехали сюда, чтобы удовлетворить свое любопытство относительно легендарной актрисы. Хотя убийство произошло почти шестьдесят лет назад, интерес к нему не иссяк, главным образом благодаря тому, что с ним связаны секс и Голливуд, два интригующих ингредиента. Но также и потому, что по сей день убийство Декстера Брайанта Рэмси не раскрыто.

Фрида отметила, как много здесь знаменитостей: премированных звезд, продюсеров и режиссеров – целый набор голливудских типажей кружил по вестибюлю. Она наблюдала, как они разыгрывали свое появление, как выбирали места в этом огромном каменном помещении, выглядевшем как декорация из «Робин Гуда», как они отличали или не замечали друг друга – крупные звезды отталкивали плечами менее известных, устанавливая свою иерархию, показывая кто есть кто. Фриде подумалось, что в том, как со своих фотопортретов Марион Стар, когда-то признанная секс-королева экрана, сквозь десятилетия смотрит на новое поколение королевства Голливуд своими страстными, печальными, сексуальными глазами, есть некая ирония.

Интересно, напоминает ли смутный призрак давно умершей и почти забытой кинозвезды всем этим новым богам и богиням, что суета их тщетна, а слова преходящи, что они смертны?

Знаменитости, конечно, все они знаменитости, подумала Фрида. Но сейчас, черт возьми, она – Фрида Голдман – собирается стать самой знаменитой среди них. Как только доберется до Банни.

Глядя на часы и продолжая постукивать дорогими искусственными ногтями по крышке чемодана, стоявшего у ее ног, Фрида чувствовала, что ее прямо распирало от того, что она знает о самой сенсационной новости со времени последней церемонии вручения «Оскаров». Она была уверена, что эта новость вытряхнет Банни отсюда и заставит ее улететь из этого горного убежища быстрее, чем успеешь сказать «продюсер крупный…».

Церемония награждения премиями «Оскар» оказалась причиной, по которой Банни попала в эмоциональный штопор и укрывается в «Стар».

Неожиданное выдвижение на премию за лучшее исполнение роли второго плана двадцатипятилетней, малоизвестной характерной актрисы Банни Ковальски, сыгравшей небольшую, но заметную роль в фильме «Опять дети», встревожило Голливуд. За время между выдвижением кандидатур на премию и объявлением победителей Банни неожиданно для нее и для всех оказалась в центре внимания, на которое не знала, как реагировать. Люди стремились поглазеть на актрису, хорошо сыгравшую хоть маленькую, но заметную роль в популярном фильме, начали интересоваться, кто же она такая, эта маленькая, озорная, не очень хорошенькая актриса, заставлявшая миллионы зрителей смеяться и плакать, сумевшая одним взглядом, одним словом так много рассказать о жизни.

В этот момент Банни Ковальски сияла, сияла, как восходящая звезда. Но премию она не получила. Потому что, несмотря на престиж положения кандидата на «Оскара» и непродолжительную известность, настоящий успех оставался для Банни по-прежнему недостигнутым. Для нее не было ролей. Она была слишком миниатюрной, слишком хрупкой, никто не принимал ее всерьез. Рядом с большинством ведущих актеров ее фигурка терялась, выглядела какой-то игрушечной. «Слишком характерный тип», – заявил один из ассистентов режиссера, ведавший подбором актеров. В конце концов, впав в депрессию и решив, что ее карьера закончилась, так и не начавшись, Банни в качестве подарка от отца – богатого промышленника – получила возможность провести в «Стар» столько времени, сколько она пожелает, чтобы спрятаться ото всех, чтобы отвлечься от неприятностей и обдумать свое будущее в Голливуде.

Уже после того, как надежда Банни на получение «Оскара» отпала, Фрида затратила массу усилий на поиск ролей, любых ролей для Банни, и тоже впала было в отчаяние, как вдруг ей выпал козырь в виде сухопарого молодого режиссера Сида Стерна, нового голливудского вундеркинда. На следующий день после его звонка Фрида уже сидела с Сиднеем Стерном за ленчем в «Поло-клубе». Сид, поглощая заливную рыбу и смешав мартини с русской «Столичной», объяснял Фриде, что заметил появление в кино нового направления, порождаемого ростом спроса на фильмы, сделанные по шаблону сказки о Золушке, вроде таких кассовых гигантов, как «Работающая девушка» и «Хорошенькая женщина». Сид рассказал Фриде, что он изучил социологические данные зрительской аудитории этих фильмов и пришел к выводу, что их кассовый успех определили в основном зрительницы, преимущественно женщины в возрасте от двадцати пяти лет. Пока другие студии все еще ориентируются на подростков и молодежь или делают боевики типа «Рэмбо», привлекающие в основном мужскую аудиторию, острый глаз Сида подметил, что женщины от двадцати пяти лет до пятидесяти, обладающие деньгами и нереализованными фантазиями, представляют собой «золотую жилу».

Теперь дело за Фридой, сказал он, вот почему он пригласил ее на эту встречу. У него есть идея – создать приключенческий сериал с одной героиней, возможно, основанный на Индиане Джонс. Но чтобы это сработало, Сиду нужна актриса особенная, оригинальная, отличающаяся от голливудских стандартов.

Вот почему он подумал о Банни: ему нравится ее озорной вид.

– Она как Пэк в «Сне в летнюю ночь», – сказал он Фриде. – В Банни есть свежесть, ее фигурка, как у куклы и лицо смущенного ребенка полюбятся женской аудитории. Она не похожа на тех, кому женщины завидуют или кого ненавидят, она похожа на одну из них, на женщину, не искушенную в любви, неуклюжую, неспособную к занятиям аэробикой, неизбалованную кино. Она совсем другая, нежели сотни стройных красивых актрис, наводнивших Голливуд, которые неотличимы одна от другой. Внешние данные Банни, – продолжал Сид с энтузиазмом, – уникальны. Он видит в Банни тип новой антигероини, подобной антигероям шестидесятых годов, таким, как герои Джин Хэкмен и Аль Пачино, за которых зрители «болели» из-за их пороков, из-за того, что они оказывались на обочине жизни. Банни Ковальски станут воспринимать так же, – убеждал Сид ошеломленную Фриду, которая так и не притронулась к бифштексу по-татарски, – Банни станет «кассовой» актрисой. – Итак, после двух ленчей и бесконечных телефонных переговоров сделка состоялась.

Но было нечто, что заставляло Фриду непрерывно нервничать в этот снежный зимний вечер накануне Рождества. Фрида прекрасно понимала, что идея Сида – такой столь «жирный кусок», что приоткрой он свои намерения, и на его офис начнется массовое нашествие. О самом замысле сериала и о поисках подходящей актрисы уже сказано. Сказал Сид и о том, что хочет получить Банни, но пока не будет контракта, подписанного Банни, никаких гарантий нет.

Фрида хотела позвонить Банни и без промедления рассказать ей все, но телефон актрисы не ответил. Тогда Фрида опять бросилась к телефону, на этот раз решив дозвониться домой и предупредить, где ее можно найти, – она уехала в такой спешке, что не успела оставить свои координаты.

В этот момент мимо прошел молодой человек в смокинге с красным поясом. Он был высок, хорошо сложен, широкоплеч, с кожей оливкового оттенка и иссиня-черными волосами, подстриженными необычно: коротко надо лбом, по бокам – до уровня ушей, а сзади подлиннее. Фрида наблюдала за ним отчасти потому, что он был невероятно привлекателен, отчасти потому, что вообще приятно видеть молодого человека, не похожего на всех этих парней с висящими грязными патлами. Неужели все молодые суперзвезды, толпящиеся на церемонии вручения «Оскаров», действительно думают, что они сексуально привлекательны только потому, что выглядя так, будто месяцами не моются? Как им понравится, если женщины решат последовать их стилю?

Вдруг молодой человек обернулся и улыбнулся. Фрида тоже обернулась, чтобы узнать, кому он улыбается, но сзади никого не было. Значит, ей-то он и улыбается, видимо приняв ее за другую. Но когда она увидела, что он остановился, как бы ожидая ее и все еще улыбаясь, одна бровь изогнута так, что лицо приняло приглашающее выражение, – Фрида была шокирована. По возрасту она годится ему… ну, да, в тети, и не такая уж она красавица – женщина пятидесяти лет с зубами, как у лошади. Он помедлил, еще раз взглянул на нее с немым вопросом, потом повернулся и скрылся в нарядной толпе. «Что он хотел? – спрашивала себя Фрида, подняв трубку и попросив телефонистку соединить ее с номером: код 310, Беверли-Хиллс.

Ожидая соединения, Фрида рассматривала свое отражение в стекле, разделяющем кабинки, и думала: «Бог мой, я выгляжу, как агент». Для нее это означало – выглядишь слегка мужеподобно, громоздка, как корова, нос длинный. Агенты актрис так не выглядят. На самом деле большинство женщин-агентов в Голливуде были похожи на своих клиенток-актрис: хорошо ухоженные, стройные фигуры, пухлые губы, взбитые волосы. А Фрида… За тридцать лет работы, после того как она представлялась, никто ее ни разу не переспросил: «Не шутишь, ты действительно агент?» Услышав сигнал ответа, она еще раз взглянула на «смокинг-с-улыбкой» и подивилась, что этот красавчик увидел или искал в ней, когда так призывно на нее смотрел.

– Привет, дорогая, – сказала она в трубку. – Это – мама.

– Мам, – ответил ей голос дочери, и в трубке послышался плеск воды в плавательном бассейне. – Где ты? Звонил твой секретарь и сказал, что ты срочно уехала из города.

– Я – в «Стар».

– Это – в Палм-Спрингсе? Что ты там делаешь?

– Я приехала повидать Банни.

– О, мать, – последовал вздох, который Фриде был хорошо знаком. – Когда ты собираешься начать представлять победителей?

Фрида подумала, как это они с Джейком умудрились вырасти такими снобами.

– Там сейчас снег, мама? Ты ведь не переносишь холода.

– Я купила меховое пальто. Мне будет тепло. Что? Конечно, из натурального меха, дорогая.

Дочь Фриды была горячей сторонницей охраны окружающей среды, участвовала в кампании по спасению планеты, что выражалось в агитации за использование быстроразлагаюшихся пакетов в супермаркетах, за сортировку и сбор изделий из стекла, пластика и алюминия, за переработку бумаги и картона, включая использованные почтовые конверты. А главное, она бойкотировала такие изобретения человечества, как пластик, стирофоам и искусственный мех.

– Мам, – сказала она три месяца назад, когда Фрида приценилась к искусственному горностаю, – ты представляешь, сколько полиоктанов и токсинов выбрасывается в окружающую среду при переработке искусственного меха? Они еще хуже, чем стирофоам. И так же, как стирофоам, искусственный мех биологически не разлагается. Когда ты выбрасываешь старое пальто из искусственного меха, то он уходит в землю, загрязняя планету. Настоящий мех, мам, не вызывает загрязнения, когда его перерабатывают, и он биологически разлагается, потому что он – органика, естественная часть окружающей среды. – Но приветствовалось использование меха только животных, выращенных искусственным путем на фермах, никаких капканов.

Что касается Фриды, то свое личное мнение о мехе она оставляла при себе, а натуральную вещь купила просто, чтобы сохранить мир в семье.

– Как долго ты собираешься там пробыть, мам?

– Я еще не знаю, как долго здесь пробуду, дорогая, – сказала Фрида. – Возможно, еще день или два. – Фрида услышала в трубке хныканье ребенка.

– Как Принцесса? – спросила Фрида.

Принцесса – таково было настоящее имя трехлетней внучки Фриды, так было записано и в метрике. Фриде оно казалось несколько напыщенным, пока она не увидела список детсадовской группы Принцессы: там были и Красавица, и Графиня, и Драгоценная.

– Мам, можешь гордиться своей внучкой. Знаешь, кем она хочет стать, когда вырастет? – Фрида напряглась внутренне.

– Кем?

– Неонтологом.[3]

– На прошлой неделе ты говорила, что она хочет приучать лошадей.

– Я брала ее с собой в Сент-Джон[4] посмотреть на новорожденного Морим, который находится в инкубаторе. Принцесса была в восторге от мониторов для новорожденных. Она объявила, что собирается изобрести аппараты лучше этих. Изумительно, правда?

Фрида вздохнула:

– Ей только три года.

– И она очень развитая. Ты вернешься на Рождество, не так ли?

И вдруг он появился снова, этот красавчик в смокинге. Казалось, он кого-то или что-то ищет. Проходя мимо, он опять улыбнулся ей и посмотрел тем же взглядом, что и несколько минут назад. Это смутило Фриду, не привыкшую к вниманию мужчин, особенно таких, которые выглядят так, будто могут получить любую женщину, какую только захотят. И тогда она вспомнила, что говорила ей приятельница об особых «эскортах» в «Стар». Может быть, он – один из этих?

* * *

Она решительно выкинула все мысли о нем из головы. Пусть другие женщины занимаются любовью с незнакомцами, даже платят за нее, но не Фрида Голдман.

– Пока не знаю, – сказала Фрида в трубку, провожая глазами молодого человека и думая о том, по какой статье в отеле записывают полученную плату за эти специальные эскортные услуги. – У меня здесь неотложное дело.

– Ты очень таинственная, мам.

– Вся во внучку, – сказала она, думая, что это Банни очень таинственна. Слишком таинственна. – Я позвоню как только все прояснится.

Она повесила трубку и тут же набрала другой номер, сверяя его по торговой карточке.

– Хорошо, – сказала она, когда ей ответили, – миссис Брэдшоу, пожалуйста. Затем – Привет, миссис Брэдшоу, это Фрида Голдман. Да, прекрасно, спасибо. Меня интересует только одно – «Дьяболо», что я заказала сегодня утром, через мистера Ламборнини, за двести тысяч, есть ли другие цвета, кроме красного, белого и черного?

Доктор Джудит Айзекс знакомилась с маленькой частной клиникой «Стар», отделенной от остальных помещений дверью с надписью «Вход посторонним воспрещается». Медицинские апартаменты состояли из небольшой операционной, комнаты для выздоравливающих, стерилизаторской и подсобного помещения. Она подошла к шкафу с табличкой «Груди» и рассматривала бледно-голубые коробочки, сложенные стопками на полках, когда услышала позади себя голос:

– Эти – для имплантации груди.

Джудит обернулась и увидела женщину лет тридцати, очень худую, с тусклыми темными волосами, в майке и джинсах. Она вошла в комнату с сияющей улыбкой.

– Щеки здесь, – сказала она, выдвигая ящик. – Подбородки и носы в этом ящике. – Она широко улыбнулась Джудит. – Привет, я Зоуи Ларсон, сестра. А вы, должно быть, новый врач?

Джудит пожала протянутую руку.

– Думаю, Саймон Джунг рассказывал вам обо мне. Я – дипломированная сестра, – сказала Зоуи, – с опытом работы с пациентами, а также в операционной. Я здесь уже два года, с момента открытия «Стар». И должна вам сказать, что клиника довольно спокойная, в основном к нам обращаются с растяжениями после занятий спортом, редко с желудочными расстройствами, сыпями, инфекциями. Мы также лечим различные виды гинекологических заболеваний, таких, как воспаления влагалища, других половых органов, – добавила она со смешком. – Что-то в этом курорте есть такое, что настраивает людей на романтический лад. Случаются и респираторные заболевания, потому что отдыхающие забывают, что они находятся на высоте восемь тысяч футов. Здесь, в «Стар», мы имеем дело только с красивыми людьми, а если они не красивы, мы делаем их прекрасными! Три хирурга – специалисты по пластическим операциям из Палм-Спрингса – отбирают пациентов прямо здесь, – продолжала Зоуи, откидывая прядку каштановых волос с лица. – Затем они передают наш список прооперированных и приезжают сюда наблюдать за послеоперационным процессом. Повседневная лечебная работа ложится на врача курорта, которым теперь стали вы, – сказала она с усмешкой. – Добро пожаловать в клинику!

– Спасибо, – сказала Джудит, оглядываясь вокруг и заметив в стерилизаторской пепельницу, полную окурков.

– Если у вас есть вопросы, я с удовольствием на них отвечу, – сказала Зоуи. – Вы когда-нибудь работали на курорте вроде нашего?

– Нет, – ответила Джудит, – не приходилось.

– Клиника совсем не похожа на больницу, скажу я вам. Мы видим здесь столько знаменитостей, кинозвезд и им подобных. Приезжают сюда и настоящие «шишки», потому что курорт такой закрытый. – Зоуи скрестила руки на груди и прошлась по кабинету. – Большинство наших пациентов находятся в этом здании, сразу за холлом. Сейчас у нас их четверо. Скажу вам по секрету, Джудит, – добавила Зоуи с заговорщической улыбкой, – вам досталась приятная работа.

Когда сестра вышла, Джудит взглянула на свое отражение в стеклянной двери. В последнее время она нередко смотрела на себя как бы со стороны, как на незнакомку. Джудит увидела женщину лет под сорок, выглядевшую не так уж плохо, с длинными по пояс волосами, заплетенными в косу. Джудит никогда особо не заботила ее внешность. Гораздо больше занимали ее проблемы интеллекта. Достаточно ли она умна? Каков ее интеллектуальный коэффициент? Способна ли она одолеть медицинский институт, а потом еще успешно завершить четырехлетний курс повышения квалификации? Это для нее всегда было очень важно, и сколько она себя помнила, сталкиваясь с интеллектуальными задачами, она успешно решала их. Физическим совершенствованием она никогда не занималась, дистанция умственного марафона всегда привлекала ее больше. Закончив медицинский институт лучшей на курсе, она блестяще справилась с ординатурой, а затем прекрасно окончила курсы усовершенствования в Мичигане. Вот почему, практикуя в Грин-Пайнс, в Северной Калифорнии, она получила столько приглашений на работу от медицинских центров и медицинских школ по всей стране. Она была молодой женщиной на пути к успеху. Теперь она уже не так молода, но успеха достигла, получив хорошо оплачиваемое место. «Приятное место». Зоуи говорила:

– Ваша работа здесь не будет трудной. Большую часть работы в клинике выполняю я. Постоянный врач здесь нужен в основном, чтобы соблюсти законные требования.

Джудит внимательно посмотрела на Зоуи. У нее было приятное, открытое лицо, она стояла, расслабившись, со скрещенными на груди руками, совсем как дома. Джудит вспомнила, как однажды она спросила у операционной сестры, которая всегда обращалась к ней не иначе как доктор Айзекс, почему некоторые сестры обращаются к врачам-женщинам по имени, если даже встречают их впервые. Сестра ответила: «Я думаю, так они хотят показать свое дружелюбие, дать понять, что врач – не чужая в сестринском круге». Джудит не была в этом уверена. По каким-то причинам сестры всегда принимают как должное авторитет и руководящий статус врача-мужчины, им и в голову не придет обращаться к врачу-мужчине по имени, особенно если они встречают его впервые. Но когда они видят врача-женщину, они ведут себя так, будто встретили просто женщину, а не врача.

Последние слова Зоуи, произнесенные конфиденциальным тоном, все еще звучали в ее ушах, когда Джудит вспомнила о собеседовании при найме в «Стар». Нанимала ее не владелица «Стар», Беверли Берджесс, которую она никогда не видела и с которой до сих пор не встретилась. Функции нанимателя исполнял симпатичный и элегантный Саймон Джунг, генеральный управляющий. Они встретились в «Ритц-Карлтоне» в Палм-Спрингсе, чтобы вместе пообедать и побеседовать.

– Мы ищем врача, который не возражает против изоляции, – сказал Джунг. – Нам предстоит жить на курорте, где может показаться одиноко. Доктор Мидганг, ваш предшественник, счел такую спокойную жизнь слишком скучной, вот почему на этот раз мы решили найти кого-то другого, кто будет доволен такими условиями жизни. А также врача, привыкшего руководить небольшой клиникой. Я знаю, доктор Айзекс, что вы и сейчас живете в альпийской коммуне. Вам, должно быть, привычны лыжные травмы и все такое прочее.

Затем Саймон Джунг просмотрел ее письменное заявление о приеме на работу.

– Я вижу, вы не замужем.

Джудит подумала о Морте, ее муже, и их последнем дне, проведенном вместе после четырнадцати лет брака. Морт смотрел по телевизору футбольный матч. После каждого незасчитанного его любимой команде гола молчание Морта становилось все упорнее. Джудит собиралась поставить кастрюлю в духовку, но вместо этого поставила ее на телевизор и сказала: «Я ухожу от тебя».

Он ничего не ответил, и она собрала свои вещи. Команда «Мишек» проиграла, проиграли и Морт с Джудит.

– Я разведена, – сказала она Саймону Джунгу.

– Дети есть?

Она поколебалась.

– Нет, – ответила она, – детей нет.

– Это действительно прекрасная работа, – произнес кто-то, обращаясь к ней. Она снова увидела тридцатилетнюю женщину в майке и джинсах. – Большинство сотрудников курорта живут в долине и каждый день добираются сюда с первым фуникулером, – продолжала Зоуи. – Но я нахожусь здесь все двадцать четыре часа. Что ж, меня это устраивает. Зарплата большая. А поскольку я одна из немногих сотрудников, которые живут здесь, на горе, то могу пользоваться удобствами курорта, правда, так, чтобы не мешать гостям, если вы знаете, что я имею в виду.

Джудит посмотрела на ее улыбающееся лицо.

Саймон Джунг перечислил дополнительные льготы, которые Джудит получит, работая в «Стар»: квартира в «Замке», питание в обеденном зале, а кухня у них замечательная, горничная, служанка, убирающая комнаты, высокая зарплата и необременительные обязанности.

– У вас есть вопросы?

Джудит поинтересовалась:

– Придется ли мне обслуживать детей?

– Детей? Нет. Детям младше восемнадцати лет не разрешается пребывание в «Стар».

Вот это-то и подкупило ее. Никаких детей, кроме тех, что живут в долине, на восемь тысяч футов ниже.

– Джудит, – спросила Зоуи, – не хотите ли вы встретиться с пациентами?

Джудит ответила согласием и, оглянувшись, снова посмотрела на свое отражение в двери шкафчика с хирургическими инструментами. Кем бы эта женщина ни была в прошлом, кем бы она ни была сейчас, ее больше не существует. Джудит Айзекс – больше не прежняя Джудит Айзекс. Она приехала сюда, чтобы похоронить себя в снегу, и никогда отсюда не уедет.

– Мне бы хотелось кое-что изменить здесь. Начнем с того, что покончим с курением, – сказала она, показывая на переполненную пепельницу. – Я хочу, чтобы убрали табличку, – добавила она, глядя на шкафчик с табличкой «Груди». – Кстати, у вас есть форма сестры?

– Конечно. Но она в общем-то здесь не нужна, – сказала Зоуи, – то есть я имею в виду, здесь не так, как в настоящей клинике. Все пациенты знают, кто я.

– Мне бы хотелось, чтобы вы носили форму во время работы. И, если вы не возражаете, я бы предпочла, чтобы вы обращались ко мне доктор Айзекс. Следует ли мне называть вас сестра или мисс Ларсон?

– Просто Зоуи, – сказала та холодно. – Что-нибудь еще?

– Я хочу навестить пациентов сейчас же.

– Хорошо, доктор Айзекс.

Выйдя из помещения клиники, в котором когда-то размещались спальни для гостей, они направились через темный, отделанный панелями холл. Джудит следовала за Зоуи, неся в руке свой медицинский саквояж. Она вспомнила фильм «Джейн Эйр» и ту сцену, когда Орсон Уэллс в роли мистера Рочестера говорит Джон Фонтейн: «Вы падаете в обморок при виде крови?»

– Пациент первый, – сказала Зоуи, когда они остановились перед дверью номера, и протянула Джудит карточку, – поступил после имплантации грудной клетки неделю назад.

– Вы имеете в виду грудную имплантацию?

– Нет, грудной клетки, пациент – мужчина.

Когда Джудит увидела его, он показался ей знакомым: ну, конечно, герой из популярного телевизионного сериала. Его торс был забинтован, как у мумии, тугими бинтами. Они скрывали силиконовые прокладки, придающие мускулам выпуклость, которые были вшиты в грудь, чтобы торс прооперированного выглядел атлетично и молодо. Эта операция была разновидностью грудной имплантации и слыла последним достижением пластической хирургии для мужчин.

– Следующий пациент, – сказала Зоуи, пока они продолжали свой путь, – поступил три дня назад. Доктор Ньютон сделал ему операцию позавчера, и он весь день страдает от боли. Я послала вызов доктору Ньютону, но он еще не ответил.

Джудит на ходу читала карту пациента. «Мистер Смит», значилось на карте, но это было не настоящее его имя. Когда она прочитала и настоящее, то мгновенно его вспомнила. «Мистер Смит» был легендой экрана, знаменитый в основном исполнением ролей романтических героев в вестернах и приключенческих фильмах.

Джудит выросла на его фильмах. Жившая и учившаяся в маленьких городках, она не привыкла общаться с такими знаменитостями.

– Есть ли у него жар? – спросила она, когда они подходили к его комнате.

– Жизненные показатели час назад были в норме, – ответила Зоуи.

– Испытывает ли он затруднение с мочеиспусканием?

– Нет. Я подозреваю, что у него проблемы с надрезами, но он не позволяет мне осмотреть их.

Джудит снова углубилась в изучение карты. Из записей доктора Ньютона было видно, что мистер Смит – шестидесяти девяти лет, шести футов одного дюйма роста, весит сто девяносто пять фунтов, хорошо упитан и здоров. Лечение: удаление жирового нароста брюшной полости. Зоуи постучала в дверь и сказала:

– Мистер Смит, пришел доктор.

Как и с предыдущим пациентом, Джудит слегка оробела, входя в комнату. Она ожидала увидеть мрачную комнату, уродливую кровать с балдахином и тяжелыми бархатными занавесами. Но эти комнаты не напоминали о том, что находятся в «Замке», не походили они и на больничные палаты.

Бледно-розовые обои и легкие занавеси, белый ковер, мебель, обитая песочного цвета плюшем, акварели на стенах… Но признаки больницы все же были: над кроватью краны для подачи кислорода, розетки для аппаратуры, на потолке – струна для подвешивания занавеси вокруг кровати и, конечно же, кровать, стандартная больничная койка.

Затем она увидела сидящего на кровати человека. Седые волосы, загорелая кожа, шелковая пижама с монограммой на нагрудном кармане. Весь его вид служил как бы дополнительным штрихом к элегантному интерьеру.

На секунду Джудит замешкалась. В свое время этот мужчина был ее киноидолом.

– Кто вы? – спросил он со своим знаменитым шотландским акцентом.

– Доктор Айзекс, новый постоянный врач клиники.

– Я жду доктора Ньютона, – сказал он, показывая рукой, чтобы она ушла.

– Мы пытаемся найти доктора Ньютона, мистер Смит, – сказала Зоуи, – это займет немного времени. Доктор сейчас в Палм-Спрингсе.

Джудит подошла к кровати и сказала:

– Поскольку ваш личный врач в данный момент недоступен, мистер Смит, может быть, я могу помочь. – Подойдя еще ближе, она увидела капли пота у него на лбу, тени страха вокруг глаз.

– Но вы женщина, – сказал он.

– Зоуи говорила мне, что у вас боли.

– Потерплю до прихода доктора Ньютона. Чувствуя на себе взгляд Зоуи, Джудит сказала:

– Очень важно определить источник боли, мистер… – она оборвала себя, чуть не назвав его настоящее имя. – Если боль вызвана чем-то, что связано с кровообращением, то есть опасность отторжения.

– Отторжения? – спросил он, с некоторым удивлением глядя на нее.

– Да, часть тела, не получающая кровоснабжения, может отмереть.

Она сдавила пальцами основание мизинца на своей руке.

– Подобно тому, что случается при обморожении.

Он пробормотал:

– Милостивый Боже. Надеюсь, вы знаете, кто я? – Конец фразы он произнес увереннее.

Да, она знала. Она не могла перестать думать о любимом фильме сороковых годов, в котором он играл пирата, а Ронда Флеминг – его пленницу.

– Вы – мой пациент, – сказала она и добавила ласково – И страдаете от боли. А сейчас, пожалуйста, я только посмотрю и решу, чем могу помочь.

– Мне неудобно, что женщина занимается этим, – сказал он с ноткой грусти.

– Мистер Смит, – ответила Джудит, – годами женщины ходят к гинекологам-мужчинам. Вы, наверное, удивились бы, если бы они начали жаловаться на это.

– Это другое.

– Почему?

Он посмотрел на нее внимательно.

– Вы – настоящий доктор?

Она улыбнулась:

– Конечно. Что за вопрос?

– По своему опыту, а он у меня большой, я знаю, что настоящие доктора не работают в подобных местах. Врачи на пароходах, совершающих круизы, например. Разве они могли бы работать врачами в обычной жизни?

– Видите ли, – сказала она, – в данный момент я здесь единственный врач, настоящий или нет. – Она помолчала, потом добавила: – Я была замужем четырнадцать лет. Это поможет?

Джудит попросила Зоуи выйти из комнаты, затем поставила саквояж на пол и отодвинула одеяло мистера Смита, открыв живот до пупка. Осматривая бинты, опоясывающие его таз обручем, она объяснила, что ищет, нет ли внутреннего кровотечения и признаков инфекции. Все это время Смит смотрел в окно, за которым медленно падали снежинки. Он видел силуэт леса на горах на фоне темного неба. Он так хотел избавиться от боли, но чувствовал смущение. «Я обещаю вам, – говорил ему доктор Ньютон перед операцией, – что вы выйдете отсюда с животом, как у молодого человека.

– Какая пытка, – сказал он теперь со вздохом, – и все это во имя тщеславия.

Джудит ободряюще улыбнулась.

– Все выглядит в порядке, – сказала она, закрывая его одеялом. – Я дам вам болеутоляющее. Если вы почувствуете какой-либо дискомфорт, тотчас вызовите сестру.

Она улыбнулась и дотронулась до его плеча.

– Я знаю, как это все неудобно, и я сделаю все, чтобы облегчить положение. Главная наша забота – не допустить кровотечения и попадания инфекции. Необходимо, чтобы надрезы были чистыми, а перевязка не сползала.

– Я сознаю всю серьезность положения, доктор, – сказал он. – Это все тщеславие не дает мне покоя. Страх, что брюшко испортит мою репутацию. Не то чтобы у меня действительно выросло брюшко, но признаки его появления я замечал. Впервые упражнения не помогли. Могу я узнать ваше имя, доктор?

– Доктор Айзекс, – сказала она и добавила – Джудит Айзекс.

– А можно мне называть вас Джудит?

– Если хотите.

– Сестра сказала, что вы только начинаете здесь, что это для вас новая работа. Знаете, я любопытен. Мне интересно, откуда берутся опытные и по-настоящему компетентные врачи. Конкретнее, например, что у вас за спиной, что дает вам право и основание браться за лечение здешних пациентов, представляющих сливки человечества?

Она провела рукой по волосам, чтобы проверить, не расплелась ли коса, – нервный жест, выдающий смущение. И не ответила ему.

– Вы не возражаете, если я задам вам и личный вопрос, Джудит?

– Как сказать, – ответила она.

– Зачем молодая, хорошенькая женщина забралась в такое уединенное место? Почему вы не там, где идет настоящая жизнь?

– Я уже столкнулась с жизнью, мистер Смит, теперь хочу попытаться делать что-то другое.

Он посмотрел на нее изучающе.

– Вы мне чем-то близки, – сказал он.

А она вспоминала, как в четырнадцать лет впервые увидела его, когда по ночному каналу телевидения показывали старый фильм, где он играл с Оливией де Хэвиленд. Юная Джудит, переживавшая тогда подростковые гормональные проблемы, отчаянно влюбилась в него.

И сейчас тридцативосьмилетняя Джудит внезапно ощутила тот же самый легкий сексуальный позыв.

– Я еще зайду к вам позже, – сказала она, направляясь к двери.

– Извините, если смутил вас, – проговорил он. – Не понимаю, почему вдруг я стал таким любопытным. Обычно я подобных личных вопросов не задаю.

Он обаятельно улыбнулся, хотя гримаса боли несколько исказила улыбку. – Особенно на первом свидании.

Она вернулась к кровати, удивляясь своей реакции и даже несколько испугавшись ее.

– Я буду недалеко, – сказала она спокойно. – Я пообедаю со своей новой хозяйкой, а если вас будет что-нибудь беспокоить или просто захотите пообщаться – позвоните сестре, и она вызовет меня. У меня суточное дежурство. На ночь вам понадобится снотворное.

8

Монастырская школа святой Бригитты,

Тайбьюрон, Калифорния, 1950 г.

Кристина сидела в монастырской приемной среди светлой полированной мебели и ваз со свежесрезанными цветами. Ее единственной компаньонкой в комнате была гипсовая статуэтка святой Бригитты, патронессы Ирландии, установленная в освященной нише с нарциссами у подножия. В открытые окна лился солнечный свет, дул ветерок и слышались голоса девочек, радовавшихся встрече с друзьями и родственниками. Сегодня был седьмой день ее пребывания в школе, и Кристина молча и терпеливо сидела в приемной, ожидая, когда придет отец. Чемодан стоял у ее ног на полу, пальто лежало на чемодане. Она то и дело посматривала на стенные часы. Минутная стрелка словно застыла. Время еще никогда не двигалось так медленно, даже тогда, когда она изнывала от одиночества дома, ожидая возвращения отца.

Кристина подошла к окну и стала наблюдать за дорогой, чтобы поскорее увидеть, как знакомый черный лимузин въедет в ворота монастыря: она была уверена, что отец обязательно приедет сегодня, потому что суббота – единственный день недели, когда разрешаются посещения. Он может приехать каждую минуту и сказать: «Все в порядке, Долли, все получилось, как надо. Купил дом на эспланаде и работаю теперь на Монтгомери-стрит, поэтому мы теперь не расстанемся».

Кристина с завистью наблюдала за девочками, разбредшимися по поляне и саду, разговаривающими и смеющимися среди родителей, братьев и сестер или сидящими на белых узорных металлических стульях, попивая чай и болтая с сестрами-монахинями. Она почувствовала боль, исходившую откуда-то из глубины груди, мучительную боль, не покидавшую ее с того дня, когда отец оставил ее здесь.

Ей не нравилось в школе святой Бригитты. Поскольку она была временной ученицей и пока не зачислена в постоянные, ее поместили не вместе с девочками, а предоставили отдельную комнату в крыле, где жили послушницы, – подальше от учениц, подальше от сестер-монахинь, управлявших монастырем, как будто она была парией или заразной. Крыло, где жили послушницы, было объято тишиной. Молодые женщины в одинаковых одеждах ходили, неслышно шепча молитвы, строго соблюдая запреты: ни с кем не разговаривать, ни на кого не глядеть. Кристина чувствовала себя отрезанной от всего мира. По ночам она часто плакала, стараясь понять, что же случилось, что она такое сделала, что отец поместил ее сюда. Инцидент с Гансом, то, как он напал на нее, что он тогда говорил, его руки на ее теле… Неужели это она подтолкнула его на это? Была ли ее вина в том, что он так поступил? Кристина вспомнила, что однажды услышала, как миссис Лонгчэмпс обменивается сплетнями с консьержкой их дома о женщине, живущей по соседству, которую изнасиловали. «Говорю вам то, что думаю, – шептала экономка, – она сама напросилась на это». «Как женщина может напроситься на это? – думала Кристина. – Разве я просила?»

Раздался бой часов, и Кристина уставилась на циферблат. Время посещения заканчивалось! Она видела, как девочки, прощаясь, обнимают и целуют своих гостей, и ей захотелось закричать: «Нет, не уходите! Мой папа еще придет!»

Группа девочек вернулась в приемную, впереди шла четырнадцатилетняя Эмбер,[5] у которой были волосы цвета меда, большие груди и красивое лицо. Когда девочки проходили мимо Кристины, Эмбер, указывая на Кристину, что-то шепнула одной из них. У Кристины вспыхнули щеки. Впервые Эмбер так нагло себя вела. Кристине было интересно, что такое Эмбер всегда шепчет девочкам, отчего те смеются. Она оглядела свое старомодное платье, которое не скрывало ее полноту. Другие девочки выглядели так изящно в школьной форме, особенно Эмбер, – высокая, стройная, очень женственная, носившая строгую белую блузку и темно-синюю юбку в складку так, будто это самая модная одежда.

Монахиня последней вошла в приемную, деревянные четки постукивали в складках ее свободной черной одежды. Когда она увидела Кристину, одиноко стоящую в полумраке, то сказала:

– Время готовиться к обеду. Пойдем, дитя мое.

Кристина бросила отчаянный взгляд в окно: последние машины посетителей выезжали со двора и ворота закрывались. Увидев эту сцену, полную жестокой завершенности, Кристина почувствовала себя так, как будто ее заперли в клетку. Вздох, похожий на рыдание, вырвался из ее груди, когда она, взяв в руки чемодан и пальто, нехотя последовала за монахиней.

Трапезная представляла собой большой зал с балками под потолком, высокими окнами, украшенными витражами, и каменным полом. Постоянные ученицы сидели за столами, занимавшими всю длину зала, а монахини-воспитательницы сидели на возвышении в конце зала, их столы были поставлены так, чтобы можно было видеть всех девочек. Среди них, в конце стола для воспитательниц, рядом с пожилой сестрой, почти совсем глухой, отвели место Кристине. Пока мать-настоятельница вместе с ученицами читала молитву, Кристина вдруг заметила, что Эмбер, сидевшая за ближайшим столом, наблюдает за ней.

Во время обеда обслуживали послушницы, которых приучали к дисциплине и самопожертвованию. Они вообще выполняли большую часть работы в монастыре, а ели на кухне после того, как заканчивали уборку в столовой. Когда перед Кристиной поставили тарелку, она мрачно посмотрела на ветчину и сладкий ямс. Еда была для нее худшей стороной жизни в монастыре. Каждое утро здесь на завтрак подавали горячий шоколад и вафли в сиропе. Всем, казалось, такой завтрак доставлял удовольствие, Кристина же знала, что если съест эти сласти, к полудню ее станет трясти и появится головокружение. Поэтому она лишь поковыряла в тарелке, чем вызвала неодобрительный взгляд престарелой соседки-монахини, которая пробормотала что-то о плохо воспитанных детях, не ценящих щедрость Всевышнего. К полудню Кристина, оставшаяся без завтрака, была очень голодна, но, увидев, что ленч состоит из фруктового салата и сока, совсем сникла. Под жестким взглядом престарелой монахини Кристина заставила себя съесть ленч. К обеду она была настолько слаба, что чуть не упала в обморок в часовне.

Она успокаивала себя тем, что все это ненадолго, скоро приедет папа и заберет ее отсюда.

Сейчас, с отвращением жуя сладкий ямс, Кристина осматривала шумную трапезную и увидела, что Эмбер снова уставилась на нее, а в ее взгляде она с удивлением прочла признаки враждебности. Кристина понимала, что девочки обижены на нее или завидуют, что она как временная ученица не обязана соблюдать строгих школьных правил. К тому же она не носит школьной формы, а ей разрешена собственная одежда, у нее отдельная комната, а не кровать в общей спальне, она не посещает занятия, а в трапезной сидит за столом воспитательниц. Она была слишком в привилегированном положении, чтобы завоевать симпатию девочек. Как бы в подтверждение ее подозрений Эмбер что-то сказала своей соседке, а та в свою очередь начала глазеть на Кристину.

«Пожалуйста, папа, приезжай, – молча молила она. – Возьми меня отсюда. Я больше никогда не буду плохо себя вести, обещаю».

После обеда и благодарственной молитвы к Кристине подошла монахиня. Это была сестра Габриэла, которая приняла Кристину в школу неделю назад. Кристине нравилась сестра Габриэла, она казалась добрее и понимала ее лучше, чем другие сестры. К тому же она была хорошенькая, что не мог скрыть и строгий монашеский убор. Когда она сказала: «Пожалуйста, пройдем ко мне в кабинет», – сердце Кристины екнуло: папа здесь. Он все-таки приехал.

Но, к ее разочарованию, кабинет сестры Габриэлы был пуст.

– Садись, пожалуйста, – сказала сестра. Голос ее был ровным и мелодичным. – Я пригласила тебя сюда, Кристина, – сказала монахиня, – потому что мы получили указания от мистера Синглтона относительно твоего пребывания здесь. Он прислал плату за комнату и питание на полгода и просит нас включить тебя в список постоянных учениц школы.

Кристина с удивлением смотрела на нее.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Ты поступаешь в школу, Кристина.

– О, я так не думаю. Папа не говорил мне об этом.

– У меня есть его распоряжение.

– Это ошибка. Мой папа говорил, что я пробуду здесь недолго.

– Я понимаю твое замешательство, Кристина, – мягко сказала сестра Габриэла, – я знаю, что ты не планировала остаться у нас надолго. Но вот его письмо нам. Он прислал письмо и для тебя, – добавила она, протягивая ей конверт.

Кристина посмотрела на свое имя, написанное на белом конверте, – это был почерк ее отца. Внутри конверта лежало письмо, две фотографии и стодолларовая бумажка. Сквозь слезы она читала: «…прости, что я поступаю так, Долли, но сейчас это необходимо… Всегда помни, что ты – особенная. Держи голову высоко, как принцесса…»

Как будто откуда-то издалека она услышала голос сестры Габриэлы:

– С тебя снимут мерки для школьной формы и покажут кровать в общей спальне.

Слезы мешали Кристине читать дальше, и она смотрела на сестру Габриэлу, не в силах вымолвить слова.

– Вот что я тебе скажу, – сказала монахиня, обойдя стол и положив руку на плечо Кристины. – Мы пойдем в спальню прямо сейчас, и ты устроишься там. Девочки в часовне, поэтому у тебя есть время освоиться. Я уверена, ты будешь счастлива здесь, Кристина. Я решила поместить тебя с одной из старших девочек, чтобы она помогла тебе приспособиться. Ее называют Эмбер. Вообще-то ее зовут не Эмбер, а Александра Хантингтон, но по давней традиции, установленной девочками, все называют друг друга уменьшительными именами. Думаю, это поможет им чувствовать себя сестрами. Уверена, вы с Эмбер поладите.

Кристина только кончила распаковывать свои вещи и раскладывала их в небольшом комоде, стоявшем в ногах кровати, когда услышала шум шагов в холле. Она оцепенела.

– Прекрасно! – раздался голос с порога. – Что мы здесь делаем?

Кристина обернулась и увидела девочек и Эмбер, возвышающуюся над ними, потому что она была самая высокая, ее волосы цвета меда обрамляли надменное красивое лицо. Девочки столпились вокруг Эмбер, возбужденные, готовые подражать каждому ее движению, следовать каждой ее команде. И вдруг Кристина испугалась.

– Кто ты? – спросила Эмбер. – И что делаешь в моей комнате?

Кристина еще не ответила, как Эмбер вошла в комнату, схватила рубашку из чемодана Кристины, подержала ее, рассматривая, а затем бросила на пол.

– Вполне подойдет для слона, – сказала она, а девочки захихикали.

Эмбер посмотрела прямо в лицо Кристины, уперев руки в бока, и сказала:

– Это моя комната. Я спрашиваю, что ты здесь делаешь?

Кристина пыталась ответить и не могла. Она еще никогда не бывала в окружении стольких девочек, она представления не имела, как вести себя с группой детей. Марта Кэмп – было одно, но шесть или семь толкающихся девочек – совсем другое!

– Я, – начала она. – Я… я…

Эмбер отвернулась, всплеснула руками и сказала:

– Ай-ай-ай! – Ее поклонницы разразились хохотом. Тогда Эмбер повернулась к Кристине и вперила в нее взгляд:

– Слушай, я знаю, что тебя поселили в этой комнате. Поэтому ты должна знать наши правила. Ты видишь, сколько здесь кроватей? Четыре. Вот эта у окна моя. Я здесь главная. И в этом холле тоже. Я устанавливаю порядки. А порядки такие: ты держишь свои вещи на кровати, у тебя нет другого места, ты не можешь пользоваться нашим клозетом, радио тебе запрещено. Если ты захочешь повесить картинки на стену, ты должна сначала спросить у меня разрешения, а я скажу, что ты можешь повесить. А если ты побежишь к сестре Габриэле ябедничать, то будешь наказана очень жестоко.

Эмбер подошла к тумбочке Кристины, двигаясь плавной, раскачивающейся походкой, отчего юбка крутилась вокруг ног, и взяла фотографии в двойной раме, которую поставила Кристина. В одной половине рамки была фотография отца, в другой – матери.

Эмбер долго рассматривала фото Джонни, потом спросила:

– Кто это?

– Мой папа.

– Хм, – сказала Эмбер, презрительно бросая черную пластмассовую рамку обратно на тумбочку. – Чем он занимается?

Кристина посмотрела на нее озадаченно.

– Что?

– Что делает твой отец? Сколько он зарабатывает?

– Я… не знаю.

Эмбер повернулась к девочкам, скорчила гримасу и подмигнула:

– Я не знаю…

Потом обернулась к Кристине.

– Слушай, что я тебе скажу, Толстуха. Не люблю крестьян. Моя мама – графиня. Она сейчас во Франции, отдыхает с королем и королевой Англии. Мы очень богаты и очень знатны, поэтому я не могу позволить себе якшаться с людьми ниже меня по положению. Ты понимаешь?

Кристина ничего не поняла, но сказала:

– Да.

– Как тебя зовут?

– Кристина Синглтон.

– Мы не называем друг друга настоящими именами, Синглтон. У нас есть прозвища. Мое – Эмбер. Тебе тоже надо придумать прозвище.

– Хорошо, – начала Кристина, – мой папа зовет меня Долли…

Глаза Эмбер стали злыми:

– Ты не можешь выбирать себе прозвище, идиотка, – сказала она, и другие девочки зафыркали. – Я выберу тебе имя. Когда я решу, то скажу тебе. А пока у тебя нет имени, это понятно?

Хотя опять Кристина ничего не поняла, она кивнула.

– И еще одно, – сказала Эмбер, и в это время зазвенел звонок, и девочки начали расходиться по своим комнатам. – Клади вещи туда, куда я укажу. – Она подошла к комоду, выхватила оттуда аккуратно сложенные вещи Кристины и бросила их на пол.

* * *

Сестра Габриэла раздала последние письма и посылки и сказала:

– Это все, девочки.

Те, кто ничего не получил, подавленные, стали молча расходиться. Кристина была среди них. Вот уже месяц она жила в монастырской школе и за все это время не получила от отца ни словечка. Не в силах вынести радостный смех и возбужденные разговоры тех, кто получил почту, она вышла во двор, где на клумбах ярко цвели розовые петунии и лиловые анютины глазки. Каждый день она приходила на раздачу почты в надежде получить хоть какое-нибудь известие и каждый день уходила расстроенная. У нее было только то, первое письмо от Джонни, которое ей отдала сестра Габриэла, и сейчас она утешала себя тем, что читала его как только что полученное.

Она прошла к небольшому гроту в конце прекрасного монастырского сада. Внутри грота в маленькой беседке, увитой розами, находился алтарь Пресвятой Девы. Белая статуэтка Девы Марии среди зарослей мха и бугенвилий, фонтан, из которого вода вытекала каплями, – все это создавало атмосферу безмятежности, покоя и всепрощения. Кристина часто приходила сюда и сидела здесь в одиночестве. Но сегодня она с удивлением обнаружила девочку, которую встречала в коридорах монастыря и в трапезной. Невысокого роста, полненькая, с веснушками и с большой шапкой кудрявых волос такого глубокого темно-красного оттенка, который напоминал цвет бургундского вина. Она сидела на мраморной скамейке и плакала.

– С тобой все в порядке? – спросила Кристина. Девочка взглянула на нее.

– О, да, – проговорила она, вытирая нос рукой. – Просто получила плохое известие, вот и все.

Кристина села рядом и протянула ей чистый носовой платок.

– Спасибо, – поблагодарила девочка.

– Фу ты! – сказала Кристина. – Ты извини меня, ну, за то, что я… – Она заметила скомканное, залитое слезами письмо в руке девочки – небольшой клочок бумаги, вырванный из дешевого блокнота, всего с несколькими строчками.

– От моей мамы, – пояснила девочка, вытирая глаза платком Кристины и возвращая его. – Она пишет, что все-таки не приедет на мой день рождения.

– Да…

– Это не мамина вина, правда. Видишь ли, ну, как тебе сказать, после смерти папы мама снова вышла замуж, а ее новый муж, ну, он думает, что я мешаю. Вот почему они послали меня сюда. Они живут на Востоке и не могут часто навещать меня. Мне иногда становится так грустно, понимаешь? – Она попыталась улыбнуться. – Меня зовут Фризз,[6] а тебя?

– Кристина. Тебя и вправду зовут Фризз?

– Нет, так девочки зовут меня здесь. Ты – новенькая, я знаю. Я видела тебя.

– Я тоже тебя видела. Ты та, которой влетело за глупость на уроке истории от сестры Иммакулаты?[7]

– Да, – сказала она с улыбкой. – Это – я. А ты почему здесь? Я имею в виду у святой Бригитты.

– Мой папа много ездит, а мамы у меня нет, поэтому папа решил, что будет лучше, если я останусь здесь. Почему они зовут тебя Фризз?

– Эмбер придумала это из-за моих волос. Она сказала, что они ужасны. Она права. Я ненавижу свои волосы.

– Мне кажется, что они очень красивого цвета. Мои волосы такие обычные. Хотелось бы мне иметь волосы, как у тебя.

Фризз вытаращила на нее глаза, потом сказала:

– У меня здесь нет друзей, а у тебя? Кристина покачала головой. Тогда Фризз спросила:

– Почему бы нам не подружиться?

Когда колокол зазвонил к обеду, они по лужайке пошли к школе, и Фризз сказала со вздохом:

– Даже хорошо, что мама не приедет на день рождения. На меня всегда нападает уныние во время ее посещений, потому что она только и рассказывает о том, как они с отчимом веселятся. Я не люблю его. Он даже не удочерил меня, и поэтому фамилии у нас разные. Он такое ничтожество. А мама вечно критикует меня, никак я не могу ей угодить. На следующей неделе мне будет тринадцать. А тебе сколько лет?

– Двенадцать.

Проходя по коридору в трапезную, они столкнулись с группой девочек, которые с визгом толпились вокруг одной, рассматривая полученную ею фотографию кузена, о котором они говорили, что он – воплощение мечты. Кристина увидела среди них Эмбер.

– Как Эмбер получила прозвище? Это тоже из-за ее волос?

– Я слышала, что она сама выбрала себе прозвище, когда приехала сюда, – сказала Фризз, усаживаясь с Кристиной за стол. – Это все потому, что у нее мать – графиня. Она заявила, что имеет право сама выбрать имя.

– Но почему Эмбер? – спросила Кристина с любопытством. Ее все интересовало о девочке, которая превратила ее жизнь в пытку. Весь жизненный опыт Кристины за последние три недели сконцентрировался до элементарного – умения выжить. Она быстро научилась избегать разговоров с Эмбер. К счастью, они посещали разные классы, и поэтому стычки в течение дня происходили редко. Самыми опасными оставались вечера, когда у учениц было свободное время, а монахини молились. Вот когда Кристине приходилось постоянно быть настороже. В первую же ночь, проведенную в общей спальне, она получила урок, что нельзя ложиться в постель, не проверив ее. Ей подложили безобразную змею из сада, – этого она никогда не забудет. По утрам было тоже опасно. Кристина научилась оттягивать момент подъема до тех пор, пока Эмбер не кончит собираться и не уйдет, а Кристина в это время бежала в общую ванную, расположенную в конце коридора. Это означало, что она вечно торопилась, а потом получала нагоняй от одной или другой сестры за опоздание к завтраку. Но после того как ее однажды утром заперли в туалете, а в другой раз, выйдя из душевой, она нашла платье и полотенце в таком состоянии, что пришлось добираться до комнаты мокрой и голой, Кристина решила, что получать каждое утро нагоняи предпочтительнее.

– Так почему она выбрала прозвище Эмбер? – переспросила Кристина.

– Потому, – заговорщически произнесла Фризз, садясь за стол, – что она хвасталась, будто у нее есть книга «Навсегда Эмбер». Если монахини обнаружат книгу, Эмбер исключат из школы. Как бы там ни было, она всем говорит, что прочла книгу от корки до корки.

Кристина хорошо знала «Навсегда Эмбер», хотя книгу не читала, но пять раз смотрела фильм, снятый по ней, и сразу представила Корнила Уайльда с длинными волосами и голой мускулистой грудью.

Фризз продолжала:

– Эмбер заявляет, что она в точности, как Эмбер из книги. Она воображает, что она быстрая.

– Что ты имеешь в виду?

Фризз наклонилась к ее уху и прошептала:

– Ну, знаешь, в спальне. Эмбер утверждает, что она делала это, как настоящая Эмбер, которая спала со многими мужчинами.

Сестры вошли в трапезную, и девочка умолкла. Благодарственная молитва была прочитана, и послушницы начали разносить тарелки с едой. Увидев свою тарелку, Кристина была потрясена. Тогда как Фризз и другие девочки, сидевшие вокруг, получили тарелки со спагетти, гренком с чесноком и небольшой мисочкой с тертым сыром «Пармезан», Кристине на тарелку положили нарезанную соломкой морковь, сельдерей, прессованный творог и персики.

– О-о, – прошептала Фризз, – видно, мать-настоятельница посадила тебя на диету.

Кристина в ужасе смотрела на морковь и сельдерей, прекрасно понимая, что они вызовут расстройство желудка. Прессованный творог был пресный и невкусный, а персики, как всегда, зеленые.

Услышав сдавленный смешок, она взглянула на Эмбер: та злорадно улыбалась. Другие девочки хихикали, а одна тихо напевала: «Толстик, толстик один, как четыре, не может протиснуться на кухню сквозь дверь…»

Кристина продолжала смотреть на тарелку. Она не могла заставить себя взять вилку. Вкусные ароматы плавали вокруг, девочки ели макароны с большим аппетитом. Слезы навернулись на глаза. «Папочка, – думала она, – где ты? Почему ты мне не пишешь, не звонишь, не приезжаешь, чтобы забрать меня отсюда? Что я сделала, чтобы заслужить такое наказание? Что я сделала?»

Постучав в дверь и получив разрешение войти в кабинет, Кристина спросила:

– Сестра Габриэла, можно мне позвонить папе? Я не буду долго разговаривать. Я знаю, что он в деловой поездке и разговор будет междугородный, но он не пишет мне, даже открытку не прислал, и я очень беспокоюсь.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – ласково сказала сестра Габриэла. – Но твой папа предупредил нас, что некоторое время с ним нельзя будет связаться, а как только у него появится телефон, он позвонит нам и сообщит свой номер. Будь терпелива, моя дорогая. Подожди еще немного.

– Но вы знаете, где он, не так ли? Он, должно быть, дал вам свой адрес, чтобы вы при необходимости связались с ним.

– Кристина, верь мне: ты не должна чувствовать, себя покинутой. Ты мне веришь? Положись на Бога, и скоро все будет хорошо, вот увидишь.

Немного подумав, Кристина сказала:

– Могу я задать вам один вопрос, сестра? Я – толстая, я знаю это. Но чем это плохо? Почему сестра Микаэла прямо с ума сходит оттого, что у меня лишний вес? Почему другие девочки смеются надо мной? Я думаю, а что, если Иисус был толстым? Мы не знаем, как он выглядел. Есть много картин с его изображением, но в Библии нет описания его внешности. Может быть Иисус толстым и веселым? Сестра Габриэла, – продолжала Кристина серьезным тоном, – почему люди смеются над толстыми?

Что, если мы ничего не можем поделать с этим? Люди ведь не смеются над инвалидом в коляске? И чем это худые лучше нас? Худоба почти благочестие?

Молодая монахиня встревоженно посмотрела на нее.

– Кристина, – сказала она. – Бог любит нас такими, какие мы есть. Верь в Него, верь Господу и Его благословенной Матери, и твоя боль утихнет. Они любят тебя, верь мне. Они любят тебя.

Когда Кристина вернулась в спальню, она застала Эмбер, совершающую обычный вечерний ритуал на ее кровати, другие девочки сидели вокруг нее в пижамах: кто накручивал волосы на бигуди, кто мазал лицо кремом. Радио было включено, и слышалась музыка.

– Ба, любимица сестры Габриэлы, – сказала Эмбер. Кристина пыталась не обращать на нее внимания. Подойдя к кровати, чтобы взять ночную рубашку, она увидела, что фотографии ее родителей в рамке нет.

Она подошла к Эмбер, сердце ее сильно билось.

– Это ты взяла фотографии. Где они?

– Откуда я знаю? Почему ты беспокоишься о них? Они тебя никогда не навещают. Ты здесь уже месяц, а к тебе никто не приходит, писем ты не получаешь, и даже по телефону тебе не звонят. Поэтому не все ли тебе равно, где они?

Что-то дрогнуло в душе Кристины.

– Скажи, где они, а то пожалеешь.

– Почему? Что ты собираешься сделать? Побежишь к сестре Габриэле? Я подозреваю, что ты пожаловалась ей как мы к тебе относимся. Ты – жалка!

– А ты? Ты важничаешь, Александра Хантингтон, но к тебе тоже никто не приезжает, и не пишет, и не звонит! Держу пари, что твоя мать вовсе не графиня!

Воцарилось гробовое молчание. Эмбер посмотрела на Кристину уничтожающим взглядом. Затем медленно поднялась с кровати. Встав во весь рост с кровати над Кристиной, она сказала:

– Ты заплатишь за это! Ты очень, очень пожалеешь об этом.

Ганс медленно поднялся с пола. Кровь струилась по его лицу и капала на рубашку. Пошатываясь, он направился к Кристине, держа пистолет в руке и направляя его прямо на нее. Джонни не было видно, он стоял где-то рядом в тени и говорил: «Я не могу сейчас помочь тебе, Долли. Я должен уйти. Мы никогда больше не увидимся…» Ганс выстрелил, и Кристина закричала. Она открыла глаза и осмотрелась. Привыкнув к яркому солнечному свету, она осознала, что находится в спальне, одна. Была суббота, и девочки гуляли во дворе, встречаясь с посетителями. Даже Эмбер, хотя к ней никогда никто не приезжал, всегда приглашали присоединиться к какой-нибудь группе. Но Кристина, которая не могла вынести разочарования из-за того, что и в эту субботу отец не приехал, решила остаться в кровати. Незаметно для себя она уснула, и ей приснился этот кошмарный сон.

Посмотрев на часы, стоявшие на тумбочке, она вспомнила, что подошло время ежедневной раздачи почты. Быстро умылась, причесала волосы и вошла в приемную, как раз когда сестра Габриэла выкрикнула ее имя.

– Посмотри, Фризз! – сказала она, показывая конверт подруге. – Пришло из Италии! Мой отец в Италии! Видишь, какой толстый конверт? Как много страниц!

Когда они вместе вскрывали конверт, ни Кристина, ни Фризз не заметили быстрого, зловещего взгляда Эмбер, наблюдавшей за ними.

Все письмо было посвящено путешествию Джонни, и Кристина, сидя на кровати, громко читала его восхищенной Фризз, которая не получила почты. В письмо Джонни вложил фотографии Рима, Пизы и Флоренции, наклейку от бутылки «Кьянти» и даже билет Миланской оперы. Кристина разложила все это на кровати, и они с Фризз рассматривали, вздыхая и мечтая об Италии.

Наступил вечер, и последние длинные, печальные лучи солнца осветили блестящие открытки. Кристина почувствовала, как новая печаль охватила ее. Она хотела быть с отцом в Италии. Как сильно она скучает о нем…

К тому времени, когда они отправились обедать, радость Кристины сменила тихая печаль. Есть не хотелось, тем более что на ее тарелке опять лежали морковь и прессованный творог. Уставившись в тарелку, она не заметила, что стала центром пристального внимания.

– Эй, Кристина!

Она подняла глаза от тарелки и увидела одну из подруг Эмбер, атлетического сложения девочку по имени Джинджер, которая подняла что-то со своей тарелки.

Кристину как будто током ударило, когда она поняла, что это.

– Хочешь кусочек свиной отбивной? – прошептала Джинджер. Кристина не видела хитрого взгляда Эмбер, не слышала сдавленных смешков других девочек. Она видела только свиную отбивную, толстую и сочную, покачивающуюся в руке Джинджер. И вдруг она ощутила, будто находится опять в своей квартире, за длинным обеденным столом, а Джонни приплясывает на кухне, в фартуке поверх смокинга.

– Но… ты не хочешь ее съесть, Джинджер? – спросила она.

– У меня аллергия на свинину, – сказала девочка, бросая быстрый озорной взгляд на Эмбер. Кристина ничего этого не замечала. Ее взгляд был прикован к отбивной.

– Ну? – спросила Джинджер, покачивая куском мяса как маятником перед лицом Кристины.

– Да, – услышала Кристина свой голос, – если ты не хочешь его есть, то давай.

– Хорошо. Возьми, – сказала Джинджер и положила кусок на тарелку Кристины. Девочка, сидящая справа от Кристины, наклонилась и прошептала.

– Лучше не ешь здесь. Если мать-настоятельница застукает тебя…

– Да, – согласилась Кристина, быстро завернула отбивную в салфетку и положила в карман юбки. Она почувствовала, что волнуется. Съест мясо позже, когда потушат свет и все заснут. Она достанет отбивную и будет есть ее медленно, может быть, целый час, смакуя каждый жирный кусочек, и при этом будет перечитывать письмо Джонни и изучать каждую открытку.

Эмбер провела вечер в другой комнате, слушая пластинки в своем обычном окружении. Кристина осталась в комнате одна, надеясь, что отсутствие Эмбер – это признак того, что та начинает терять интерес к травле Кристины, а может быть, вскоре и вовсе оставит ее в покое. Приближалось время, когда гасили свет. Впервые за два месяца Кристина в хорошем настроении пошла в ванную умыться и почистить зубы. Папа написал ей письмо, а она, когда все заснут, собирается подкрепиться холодной свиной отбивной.

Но, вернувшись в комнату, она застала здесь всех девочек, а Эмбер сидела на кровати, держа в руке отбивную.

– Мы пришли посмотреть, как ты будешь это есть, – сказала она.

Кристина вдруг почувствовала, как тошнота подступает к голу.

– Что?

– Ты слышала. Подойди, поросеночек. Хрю-хрю.

– Пожалуйста, не надо.

– Так ты хочешь отбивную или нет? Если нет… – Эмбер сделала жест, будто хочет выбросить мясо в мусорную корзинку.

– Подожди, – сказала Кристина, – не делай этого.

– Ты хочешь это?

Она посмотрела на отбивную, стыдясь и смущаясь. Эмбер смеется над отбивной, а значит, смеется каким-то образом и над Джонни.

– Тебе хочется, – глумилась Эмбер, – я знаю, что хочется. Поэтому-то ты такая толстая. Ты только и умеешь, что есть, есть, есть.

Эмбер подняла отбивную высоко над головой и сказала:

– Если ты хочешь ее, то должна встать на колени и просить, как собака. Ну, давай, собачка, гав-гав.

– Оставь ее! – закричала Фризз, появляясь в дверях.

– Заткнись ты, – сказала Эмбер, а две девочки преградили дорогу Фризз.

– Пожалуйста, Эмбер, – сказал Кристина, – почему ты так поступаешь со мной?

– Делай, что я говорю, или я ее выброшу. На колени! Начинай поднимать свои лапки, как хорошая послушная собачка.

– Кристина, – закричала Фризз, – не делай того, что она говорит!

Эмбер шепнула что-то стоявшей рядом девочке, та шепнула другой. В следующую минуту они схватили Фризз и втолкнули в комнату, заведя ей руки за спину.

Взяв со стола ножницы, Эмбер медленно подошла к Фризз. Одной рукой она пощелкивала ножницами, другой держала отбивную, покачивая ею из стороны в сторону.

Со страхом и удивлением смотрели девочки, ожидая, что же предпримет Эмбер. Она поднесла ножницы к лицу Фризз и сказала:

– Мне кажется, что у этой девочки слишком много волос. Сейчас я ей их обрежу.

– Оставь ее в покое, – сказал Кристина.

– Съешь свиную отбивную, как хорошая послушная собачка, тогда не буду стричь. Иначе… – Эмбер со злостью помахала ножницами в воздухе.

Кристина смотрела на отбивную, которую Эмбер протягивала ей, но Фризз сказала:

– На делай этого, Кристина. Я не возражаю, пусть она обрежет мне волосы. Я ненавижу их. – В ее голосе послышалось всхлипывание.

Кристина чувствовала, что глаза девочек устремлены на нее. Она, казалось, слышала пугающе громкий стук своего сердца и переводила взгляд с лица Эмбер, полного холодного высокомерия, на расширенные от ужаса глаза Фризз.

– Нет, – сказала она, наконец, – я не буду делать того, что ты хочешь. И ты не смеешь обижать Фризз.

Ко всеобщему удивлению, она с силой оттолкнула Эмбер и оттащила девочек, державших Фризз. Посмотрев Эмбер прямо в глаза, Кристина медленно произнесла:

– Ты больше никогда не будешь обижать нас. Ты – подлая и жестокая, Эмбер, мне жаль тебя. И все, кто водятся с тобой и делают то, что ты им говоришь, вовсе не считают себя хорошими. – Она посмотрела на девочек, но они потупили глаза. – Ты насмехаешься над нами, потому что мы не так хороши, как ты, но по крайней мере у нас есть гордость. Мой папа учил меня уважать себя. Вот это я и собираюсь делать, Александра Хантингтон. Я больше не позволю тебе изводить ни Фризз, ни меня.

9

«Не беспокойся, Долли. Это ненадолго. Скоро мы будем опять вместе».

Голос Джонни эхом отозвался из прошлого. Филиппа отложила ручку и взглянула в иллюминатор частного самолета компании «Старлайт» на звезды и чернеющий внизу океан. После дозаправки на Фиджи они взяли курс на Южную Калифорнию. Кабина самолета освещалась тусклым светом. Чарми, сидя напротив Филиппы, читала, Рики в камбузе готовил кофе и горячие бутерброды для летчиков – вот и все пассажиры на борту.

Когда предчувствия стали вновь одолевать Филиппу, она взяла ручку и попыталась сосредоточиться на работе. Прочла последнюю строчку рукописи: «Два качества необходимы для достижения успеха: обязательность и самодисциплина». Эта фраза будет «затравкой» вводной главы ее книги «План «Старлайт» о сохранении фигуры и красоты из 99 пунктов. К этой главе читатель будет возвращаться снова и снова в поисках душевного подъема. Содержание книги не несет ничего нового, это краткое собрание философских мнений и изречений, которые за многие годы стали фирменным знаком «Старлайта». «Успех знает, чего вы хотите» или «Выигрыш – это решительность».

Филиппа посмотрела на исписанную наполовину страницу, но ручку отложила. Она не могла сосредоточиться. Предчувствие надвигающейся потери отрывало ее мысли от начатой работы и переносило в прошлое, в ту туманную ночь в Сан-Франциско, сорок два года назад, когда она впервые испытала, что такое тяжелая утрата, и в ночь, когда она потеряла все. Не было ни предупреждения, ни предчувствия, никакого другого знака, который подготовил бы ее к внезапному, крутому повороту в жизни.

И еще две трагические утраты были в ее жизни: первая произошла тогда, когда она отправилась в обшарпанную квартирку на задах Китайского театра Граумена в 1958 году, – тогда линия ее жизни была определена навсегда; вторая потеря обрушилась на нее, когда она стояла на мысе Резолюшн и наблюдала, как тонет «Филиппа». Неужели еще один такой поворот в жизни ожидает ее в конце полета? Филиппа попыталась проанализировать свои страхи, она не могла понять, что пугает ее больше: возможность потерять компанию или открытие, что один из друзей предал ее. Пожалуйста, молча молила она черную ночь за иллюминатором, если есть в компании предатель, то пусть он будет не один из наших.

Между ее сиденьем и сиденьем Чарми находился низенький столик, на котором стояло блюдо со свежими фруктами, тарелка с печеньем и хрустальный бокал с «Перрье», в котором плавали ломтики лимона. Отпив из бокала, Филиппа пыталась поудобнее устроиться в кресле. Предстояло еще так много обдумать.

И первая ее мысль была о Беверли Берджесс. Еще в Пере Иван Хендрикс спросил Филиппу: «Фамилия Берджесс вам хорошо знакома?» Она порылась в памяти, но не нашла в своем прошлом никакой Берджесс. Представила журнальную рекламу «Стар», которую Хендрикс показывал ей серебряные звезды на темно-синем фоне. Внутренняя отделка самолета компании «Старлайт» тоже была выполнена в синих оттенках с серебряными звездами, разбросанными по обивке. Филиппу вновь заинтересовала мысль: правда ли, что в жизни близнецов, воспитанных порознь, случаются неожиданные совпадения? Она вспомнила статью на эту тему, прочитанную не так давно, где говорилось о сестрах-близнецах, разлученных сразу после рождения. Они вышли замуж за очень похожих друг на друга мужчин, у них были одинаковые увлечения, они жертвовали деньги в один и тот же благотворительный фонд и даже детям своим дали одинаковые имена. Доказывают ли названия ее компании и отеля на горном курорте, а также их невероятно похожие девизы, что Беверли Берджесс – ее сестра?

– С тобой все в порядке? – тихо спросила Чарми, откладывая книгу и снимая очки, которыми она пользовалась только для чтения.

– Не знаю, – ответила Филиппа. – Очень волнуюсь из-за того, что мы найдем в конце нашего пути. Я не могу перестать думать об угрозе, которая таится в искусственном понижении курса акций «Старлайта», и о том, что в этом принимает участие кто-то внутри компании, кто-то, кто близок ко мне. Ты уверена, что никто не знает о моем приезде?

– Верь мне, у них не может быть этих сведений. Все думают, что я, как обычно в это время, нахожусь в Огайо. Когда ты войдешь в двери офиса «Старлайта», все попадают от удивления.

Именно этого Филиппа и хотела – посмотреть реакцию на ее внезапное возвращение. На лицах виновных обязательно что-нибудь отразится.

– Мне все еще не верится, что я покинула Перт, – сказала она и тут же ощутила внезапную тряску и вибрацию. Пилот предупредил, что самолет может пройти вблизи района тропического шторма.

– Я всегда чувствовала, что, пока живу там, надежда, что он каким-то образом спасся, не покидает меня, и мне все кажется, что он вернется. Но, уезжая оттуда, я будто краду у него этот шанс. Сумасшествие какое-то, правда?

– Нет, не похоже, – Чарми протянула через столик руку и положила ее на плечо Филиппе. – Ты должна время от времени выбираться из Пера. Он бы тоже хотел этого. Он бы хотел, чтобы ты думала о будущем, а не о прошлом.

– Да, ты, конечно, права, – улыбнулась Филиппа. – Эстер так обрадовалась, что я приеду домой, как раз к каникулам. Ей не терпится познакомить меня с ее парнем. В общем, Чарми, я довольна, что ты приехала и вытащила меня из Перта. Если у Эстер действительно серьезные намерения в отношении этого парня, во всяком случае так она говорит, то скоро мы займемся свадебными приготовлениями.

– А потом они быстро сделают тебя бабушкой, – сказала Чарми, с ехидцей посмотрев на нее.

– О Боже! Не слишком ли я молода для роли бабушки?

Чарми отпила из бокала джин с тоником, при этом ее пластмассовые браслеты щелкнули на запястьях.

– Возраст – состояние ума, – сказала она, разглядывая выпуклость на брюках Рики, когда он прошел мимо нее по проходу с чашкой кофе и сел позади.

Филиппа откинула спинку кресла. Теперь она видела Рики за плечами Чарми. Он тоже наблюдал за ней.

– Думаю, надо пойти освежиться, – сказала она Чарми. Туалетная комната в хвосте самолета была немногим больше, чем на коммерческих самолетах, с набором свежих полотенец, запечатанных пачек мыла, флаконами лосьона. Мягкая скамейка откидывалась на унитаз, превращая его в кресло. Не до конца прикрыв дверь, она отвернула кран с холодной водой и плеснула водой на лицо. Промакивая лицо толстым махровым полотенцем, она услышала осторожный стук в дверь, голос Рики спросил:

– С вами все в порядке, мисс Робертс? Она ответила «Да» и притихла в ожидании.

Он распахнул дверь, вопросительно посмотрел на нее, затем вошел и защелкнул замок.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – спросил он тихо.

– Я волнуюсь, – сказала она. Филиппа взяла Рики в путешествие намеренно – существовала угроза потери корпорации, а также возможность, что Хендрикс найдет ее сестру. Рики мог ее поддержать.

– И немного напугана.

– Все будет хорошо, – мягко сказал он.

Затем обнял ее за талию и привлек к себе. Когда они так обнимались, грудь к груди, бедро к бедру, Филиппу всегда удивляло, какой он сильный, какое у него крепкое молодое тело. Она обхватила его руками и спрятала лицо на его шее. Вначале он обнимал ее нежно, поглаживая рукой спину между лопаток, затем его объятия стали крепче. Она провела руками по его длинным волосам, его губы впились в нее, его язык был сладким от выпитого кофе с сахаром. Внезапно ей захотелось его здесь, сейчас. Она крепче прижалась к нему, он застонал. Он опустил ее на край унитаза, спустил трусики, задрал юбку и овладел ею так грубо, с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Засунув руку под блузку и задрав ее он тряс Филиппу, она цеплялась за него, губы крепко прижимались к губам.

Самолет весь дрожал, но они не замечали этого, а когда послышался стук в дверь, Филиппа с трудом пролепетала: «Да?»

Это была Чарми.

– Капитан просит занять свои места. Он говорит, что самолет входит в полосу тряски.

И Филиппа засмеялась, пряча смех в душистых волосах Рики.

Фото Филиппы Дэнни Маккей прикрепил к зеркалу и пока гримировал лицо, стараясь изменить внешность, придумывал различные способы, чтобы отомстить ей. Может быть, он вздернет ее на веревке, чтобы она извивалась, как пойманная на крючок рыба, – ведь с ним было то же самое в тюремной камере. Он даже может позволить ей умереть, как это фактически случилось с ним, а потом оживить, как и его оживили, потому что тюремный врач, которому заплатили целое состояние за причастность к мнимому самоубийству, включил хронометр, выполнил всю процедуру констатации самоубийства, привел его в чувства, а затем объявил, что он умер. Он вновь и вновь вызывал в воображении картину, как она начнет плакать, вопить и умолять отпустить ее. Дэнни хотел насладиться этой сценой, а может быть, когда он найдет ее в Западной Австралии, он не будет торопиться убивать ее сразу. Он может даже подружиться с ней, вот это будет настоящий финт. Тогда, не ведая его планов, она будет с ним ласкова и дружелюбна. Не так ли поступила она, когда сделала вид, что поддерживает его политическую кампанию, вносила деньги и все такое прочее, а сама подготавливала его унижение и уничтожение?

Приклеив бородку, Дэнни не смог удержаться от улыбки при мысли, что, встретив Беверли, или Филиппу, как она себя теперь называет, он заставит ее полюбить себя, пока он будет готовить свой секретный план. Отойдя от зеркала, он критическим взглядом оценивал свою работу. Поскольку его лицо как лучшего проповедника-евангелиста известно миллионам людей по телевизионным передачам или по его избирательной кампании, очень важно настолько изменить свою внешность, чтобы никто его не опознал и ничего не заподозрил.

Удовлетворенный произведенными изменениями внешности, Дэнни методично обошел дом Куинна, отобрал для себя некоторые вещи: журналистский значок, который при случае может пригодиться, кошелек с семьюдесятью тремя долларами и мелочью. Взял папку с надписью «Филиппа Робертс», снял фотографию с зеркала и вложил ее в папку вместе с записями, которые сделал Куинн.

Дэнни осмотрелся – нет ли еще чего-нибудь, что ему пригодится, – его взгляд скользнул на скоросшиватель с надписью «Берджесс – «Стар». Повернувшись к окну, он взглянул на море, над которым уже занимался бледно-розовый восход, освобождая Тихий океан от темноты ночи. Он увидел, что начался прилив, заливая и обмывая песок, покрывая пеной, сглаживая и уничтожая следы трёх могил, которые Дэнни выкопал ночью.

Покидая дом в радужном настроении от ясного утра, от новой жизни и предстоящего наслаждения местью, он думал о тайном списке, который когда-то составил. Он систематически, один за другим разделывался с людьми этого списка. Дэнни пришел к выводу, что удачнее всего провернул аферу в Луизиане с этим краснокожим Кейдженом, который обвинил Дэнни и Боннера в изнасиловании его сестры. Он заявил на них властям, но полиция отпустила молодых Дэнни и Боннера, потому что девчонка призналась, что провела с ними ночь добровольно, как нередко поступают в подобных ситуациях женщины после того, как приходят в себя и получают очную ставку с одним из насильников. Дэнни и Боннер со смехом покинули город, но когда после нескольких месяцев кочевания с евангельскими проповедями они опять оказались в этом южном штате, Дэнни среди ночи прокрался в дом краснокожего, под дулом пистолета стащил его с кровати, вывел на болото и загнал по горло в тину. К тому времени, когда поисковая группа отыскала парня, аллигаторы уже добрались до него.

Нет, подумал Дэнни, заводя мотор «тойоты» Куинна и выжидая момента, чтобы влиться в поток машин на шоссе. Никто не может пересечь дорогу Дэнни Маккею и остаться безнаказанным. Его месть никогда не была примитивной. Дэнни любит проявлять изобретательность, любит все тщательно рассчитать.

Вырулив «тойоту» на шоссе, обогнав «порш» и перерезав дорогу «мазератти», чувствуя себя сильным и неуловимым, – человек не может умереть дважды, не так ли? – Дэнни вспоминал о том времени, когда его тайный список был очень длинным, включая имена как богатых, так и бедных. Теперь этот список стал очень коротким, в нем только одно имя – Филиппа Робертс. И он проявит всю свою изобретательность, разделываясь с ней.

10

– Эй, посмотри сюда!

Лэрри Вольф вышел из ванной комнаты и стоял в гостиной бунгало, держа в руках банный халат.

– Посмотри, что они нам дали! – крикнул он. Андреа Бахман, ассистентка Гольфа, распаковывала вещи в своей комнате и посмотрела на Лэрри сквозь приоткрытую дверь. Она уже видела халат, висевший в ее ванной, – толстый, махровый, с серебристым кантом и такими же звездочками, вышитыми на нагрудных карманах.

– Я не думаю, что курорт преподнес нам их в подарок, – сказала она, – мы можем пользоваться ими только здесь. Их нельзя брать с собой.

– Конечно, мы захватим их с собой. Здесь же нет никаких воспрещающих табличек.

Она не стала спорить. Андреа хотелось сказать: «Лэрри Вольф, ты поразительный тупица, но даже обыкновенную тупость умудряешься сделать значительной». Вместо этого она крикнула:

– Никаких табличек, – и продолжала разбирать свои вещи. Прошли те времена, когда она внимала каждому его слову. – Теперь он начинает раздражать ее.

Но в этом он был прав: такие банные халаты – полная неожиданность. В большинстве гостиниц предоставляют обычные купальные халаты, эти же, в «Стар», – просто класс. Осматривая туалетные принадлежности в ванной комнате, она ожидала увидеть обычный набор пакетиков и бутылок с фирменными знаками – чаще всего фирм «Сассун» или «Фаберже», но была приятно удивлена, обнаружив на розовом мраморе ванной мыло от Пуллмена и Нины Риччи, пенку для мытья «Ночное аромат жасмина» от Жова, шампунь для ванн с миндальным маслом от Кэзуэлл-Масси. Теперь ясно, подумала Андреа, сюда приезжают, чтобы почувствовать, что тебя ценят и балуют по-настоящему.

Спальня также оказалась приятным сюрпризом. Об обычных гостиничных белых простынях здесь не стоит и вспоминать. В комнате Андреа простыни были ярко-малинового цвета, покрывало из набивного ситца фирмы «Лаура Эмми» с гармонирующими по цвету валиками вместо обычных подушек. В вазе на столе были алые гиацинты – это в декабре-то!

Войдя в гостиную, она нашла Лэрри за привычным занятием: одетый к обеду, он разглядывал себя в большом, в позолоченной раме, зеркале над камином. Для Андреа все еще было внове не испытывать сексуального влечения при каждом взгляде на него. И сердце ее больше не замирало при его появлении. Теперь она могла воспринимать его объективно.

Лэрри Вольф сорока четырех лет, темноволосый, с резко очерченным подбородком, красивый, как манекен, как церемониймейстер на балу. Оденьте его в смокинг и суньте ему в руки микрофон – получите точный портрет. Он казался остроумным и тонким, большинство женщин замирали, увидев его. Но мало кто знал, что за его располагающей внешностью скрывается весьма ограниченная личность. Мало того, что Лэрри Вольф был неглубоким человеком, он был настоящим занудой. Однажды Андреа оказалась свидетельницей его разговора с приятелем о его связи с одной известной актрисой. «Она ненавидит слово «трахать», – говорил Лэрри. – Когда я ей сказал: «Давай потрахаемся», она стала как сумасшедшая. Она предпочитает называть это «заниматься любовью» и не позволила мне даже прикоснуться к ней, пока я не взял ее. Как-то ночью я сказал: «Давай займемся любовью», она закрыла глаза, и тогда я трахнул ее».

– Когда Ямато встретится с нами? – спросил Лэрри, глядя на Андреа в зеркало.

– Через четыре дня, – ответила она и взяла манто. Мистер Ямато был богатым японским бизнесменом, выразившим желание финансировать следующую картину Лэрри – историю Марион Стар. Фильм будет первым броском Лэрри в режиссуру. После получения «Оскара» в апреле Лэрри пришел к выводу, что его больше не удовлетворяет положение только сценариста, теперь он хочет сам ставить фильмы. Быть режиссером – более престижно, больше денег, больше власти, доступнее женщины.

– О'кей, пойдем, – сказал он, направляясь к двери и даже не подумав помочь Андреа надеть манто, – Мне нужно выпить. – Он открыл дверь и вышел, предоставив ей следовать за ним. Все это потому, что Андреа, сорокадвухлетняя самоутвердившаяся простушка, уже много лет следует за Лэрри по жизни, как тень. Но теперь этому пришел конец. Усевшись в небольшой электрокар, который она вызвала, чтобы добраться до «Замка», Андреа улыбнулась Лэрри той улыбкой, которая говорила, что он лучше всех и вся, не считая бутылок с завинчивающейся пробкой. Она должна быть осторожной, чтобы не выдать себя. Потому что ждет подходящего момента. Собственно, уже дождалась.

В нескольких ярдах от бунгало Вольфа, в другом бунгало, Кэроул Пейдж заканчивала приготовления к своей первой схватке с Лэрри Вольфом. Она размышляла: некоторые вещи нельзя купить за деньги или взять силой, влиянием. Только с помощью секса. Когда ты очень хочешь что-либо получить, думала она, заканчивая макияж, секс может оказаться единственной валютой. Нет ничего, что нельзя было бы купить за эту валюту. А Кэроул Пейдж, кинозвезда, озабоченная будущим, собирается купить мужчину. И этот мужчина – Лэрри Вольф.

Выйдя из спальни, она прошла в гостиную, где молодой человек с открытой улыбкой, в плотно пригнанной униформе разжигал огонь в камине. У камина стояло блестящее медное ведро, полное сосновых шишек, обработанных воском. Когда они попадали в огонь, то лопались, загораясь яркими вспышками. Это было одно из прекрасных ощущений, которые испытывала Кэроул в ее новом жилище.

Впервые переступив порог бунгало, она почувствовала в воздухе запах апельсина. Пытаясь определить, откуда он исходит, она обнаружила ободок, наполненный апельсиновым маслом, прикрепленный к одной из электрических лампочек в спальне. Это было романтично. Ах, если бы Сэнфорд мог оказаться здесь и разделить ее восхищение!

Но, конечно же, он не может быть здесь, раз она планирует заняться обольщением.

«Мне надо отдохнуть, – уверяла она мужа, когда закончились съемки ее последнего фильма. – Я абсолютно измучена». Кэроул измучилась не столько физически, сколько душевно. Любой знающий человек понимал, что «Девушка с претензиями» – фильм, где она сыграла главную роль, – настоящая «бомба».

Но она понимала, что следующий фильм может оказаться не таким успешным. Когда она прочла, что Лэрри Вольф приобрел найденный дневник Марион Стар с намерением сделать на его основе кассовый фильм, Кэроул усмотрела в этом благоприятную для себя возможность. Она разузнала, что смогла, о сценаристе и пришла к выводу, что он зануда с непомерно развитым эго. Но он был великолепный зануда и, судя по всему, получил кучу японских денег на постановку фильма. Она стала изучать его глубже и выяснила, что Лэрри нравится в женщинах. «Мне необходимо знать, что победа будет за мной, – откровенно признался он в интервью журналу «Пипл». – Женщины, которые бросаются на меня, а таких масса, мне не подходят. Но поставьте на моем пути недосягаемую женщину, и я все преодолею, чтобы добиться ее. Чем это труднее, тем настойчивее я буду се преследовать. Это игра, понимаете? Добиваться и побеждать. Нет большего удовольствия».

Итак, Кэроул выработала стратегию. Она получит Лэрри, заставив его думать, что он добивается ее.

Когда она прочла в колонке Лиз Смит, что Лэрри и его ассистентка Андреа Бахман направляются в «Стар», чтобы получить дневник, за который он предложил высокую цену и на который приобрел права, а также чтобы осмотреть старый особняк с целью возможного его использования при съемках фильма, Кэроул уселась за телефон и организовала свое пребывание в «Стар» на то же время, что и Вольф. Лэрри должен был приехать сегодня. Теперь ей оставалось только узнать, где он остановился, устроить случайную встречу, а затем изобразить полную незаинтересованность.

Нагнувшись, чтобы взять манто из русских соболей, она почувствовала, что кружевной лифчик сдавил грудь. «Могу поклясться, что грудь стала больше», – жаловалась она своему хирургу-косметологу. «Липотомия непрерывно уничтожает жировые клетки, – объяснил ей хирург, – и когда все жировые клетки будут ликвидированы в данном месте, то организм их здесь уже вырабатывать не будет, он просто найдет другое место для накопления жира. В вашем случае, Кэроул, жировые клетки отсосаны на бедрах, поэтому организм посылает жир в другое подходящее место – груди».

Что, конечно же, делает имплантацию грудной железы ненужной.

Закрыв глаза, Кэроул пыталась унять головную боль. Это было легкое похмелье от шампанского, выпитого во время поездки в Палм-Спрингс. «Страх перед фуникулером», – объяснила она своим спутницам Фриде Голдман и доктору Айзекс. Поверили ли они ей? Она сомневалась. Ее передернуло при воспоминаниях об опустошенной бутылке «Дон Периньон». Алкоголь обычно развязывал ей язык, и она благодарила бога, что не сболтнула чего-нибудь вроде: «Я еду в «Стар», чтобы трахаться с Лэрри Вольфом, чтобы он взял меня в свой следующий фильм. Все-таки она не так уж напилась, чтобы проговориться.

Надевая манто, она вдруг с болью вспомнила обложку журнала со своим фото и подпись к нему: «Карьера Кэроул Пейдж окончена?»

После провала трех картин и прощания с сорокалетием, Кэроул как бы заглянула в преддверие ада. И это оставило в душе неизгладимый след. Она чувствовала себя обиженной. Ведь она оставалась хорошей актрисой, все это признают. А пришлось играть в довольно жалких фильмах. Число ролей для «стареющих» женщин быстро сокращается с каждым прожитым годом. Гильдия киноактеров недавно опубликовала жуткую статистику: из всех ролей в художественном кино семьдесят один процент – женщины, причем на долю актрис старше сорока лет в кино и на телевидении приходится менее девяти процентов ролей.

Теперь спасти ее может только одно – сценарий, написанный человеком по имени Лэрри Вольф, самым заметным сценаристом в Голливуде. «Оскар», полученный им в апреле, только подтвердил это. Теперь он собирается сам ставить фильмы, по своим сценариям, а это означает, что выбор актеров будет тоже в его руках. Именно для Лэрри лежали у нее в сумочке презервативы, которые она стащила из дома с целью соблазнить его, чтобы подписать с ним контракт. На выполнение задуманного плана у нее было всего несколько дней. Сэнфорд ждет ее возвращения домой в Беверли-Хиллс к Рождеству, возвращения со всеми ее страхами, морщинами и безутешными воспоминаниями о лучших днях.

Ах, Сэнфорд, ее великолепный, непревзойденный в постели муж… Как долго она еще будет ему желанна!

Подходя к двери, она увидела свое отражение в зеркале: высокая, стройная блондинка, которой можно дать немногим за тридцать. Но такие мимолетные взгляды не в счет: опасным было пристальное разглядывание. Сможет ли она заниматься любовью с Лэрри Вольфом, если ее будет все время преследовать мысль, а не видны ли следы ее маленьких уловок: шрамик там, где вставлялась трубка при липотомии, впадины от удаленных нижних ребер, шрам на животе, над лобком, от подтяжки живота? Кэроул думала об этих следах как о признаках старения. Почему-то на ум пришло сравнение с годичными кольцами деревьев – чем их больше, тем дерево старше. Так у женщины – чем больше шрамов от косметической хирургии, тем она старше. Скоро ей придется добавить шрамы за ушами от подтяжки кожи под подбородком, шрам под волосами от натяжки кожи на лбу, небольшие кратеры, которые останутся после удаления коренных зубов. Все эти изменения задуманы, чтобы она не выглядела сорокалетней. Если все эти следы заметит Лэрри Вольф, то, конечно, отвернется от нее. Или еще хуже – рассмеется ей в лицо и скажет, что она слишком стара для роли двадцатипятилетней секс-бомбы! И что тогда? Ее дни со Сэнфордом сочтены? Если и следующий ее фильм станет неудачей, если ее сочтут слишком старой для новых ролей, если люди начнут ей сочувствовать и она станет вызывать жалость, Сэнфорд, скорее всего, примется за поиски новой красивой, но более молодой кинозвезды. В будущем ее больше всего пугала не перспектива завершения карьеры сама по себе, а возможность потерять Сэнфорда. Кэроул была уже звездой, когда они встретились, и она понимала, что Сэнфорд влюбился в нее главным образом из-за ее славы и положения в кино. Он довольно часто говорил об этом в первое время, продолжает напоминать и теперь. Некоторые мужья не терпят пребывать в тени славы своих жен, Сэнфорд же грелся в этих лучах. Но захочет ли он ее, когда она станет бывшей звездой? «Я хочу, чтобы ты гордился мной, Сэнфорд, любимый, – тихо сказала Кэроул своему отражению в зеркале. – Я не переживу того, что тебе придется наблюдать закат моей звезды в кино, моего превращения в еще одну стареющую актрису которая тщетно надеется хоть на какую-нибудь роль.

Я знаю, что постепенно наши отношения разрушатся и я потеряю тебя. Но если я не смогу жить с тобой, любовь моя, то я вообще не хочу жить».

Когда Андреа Бахман увидела «Замок», он ей сразу напомнил натурные съемки в фильме «Ребекка» – таинственный дом, освещенный лунным светом, и голос женщины: «Прошлой ночью мне приснилось, что я вновь отправляюсь в Мэндерли…»

Пока электрокар, жужжа, двигался по бетонной дорожке, ведущей от бунгало к основному зданию курорта, их юный водитель, закутанный в парку, рассказывал: «Оздоровительный клуб находится вот здесь, крытые теннисные корты по этой дорожке…» – Андреа, не отрываясь, смотрела на особняк. Она находила, что он выглядит романтичным и зловещим одновременно. В «Робин Гуде» Кевина Костнера декорации в чем-то повторяли его башни, башенки и зубчатые стены. Для фильма о Марион Стар даже нет необходимости строить декорации, достаточно провести натурные съемки.

История эта довольно проста по схеме. Преступление, совершенное почти шестьдесят лет назад, 4 июля 1932 года, до сих мор не раскрыто. Убийца Рэмси не найден, так же как и сама Марион Стар. Говорят, что, увидев голое тело любовника, распростертое в ванной комнате – ванной для похоти, как ее окрестили газеты, Марион в истерике выскочила в ночь и затерялась где-то в снегах. Позже, уже весной, когда поисковая партия, составленная из шерифов округа Риверсайд, лесничих и местных полицейских прочесала весь район на многие мили и не нашла ее останков, высказывали предположение, что звери растерзали ее. Убийство окутывали и другие тайны, несомненно мучившие всех, хотя о них не упоминалось в документах, но тем не менее ставшие предметом пересудов – что-то о теле Рэмси, якобы изуродованном каким-то символическим способом.

Два швейцара приветствовали прибывших гостей, когда они подъехали к особняку. Андреа же вновь подумала о том, какой замечательный сценарий получится из истории Марион Стар. Она не могла дождаться, когда потерянный, но недавно найденный дневник звезды, за который Лэрри заплатил огромную сумму, окажется в ее руках и она начнет его читать, вероятно сегодня же ночью.

Один из швейцаров спустился по обледенелым ступенькам, чтобы помочь Андреа подняться на красный ковер.

– Добрый вечер, мадам, – приветствовал он ее, и она обратила внимание, что он – симпатичный молодой здоровяк лет двадцати. Она не могла вспомнить, когда же ее перестали называть «мисс» и стали обращаться «мадам». Хотя ее страх перед возрастом не был столь паническим и столь прагматичным, как у Кэроул Пейдж, тем не менее, отпраздновав сорокадвухлетие, Андреа явственно ощутила холодящее прикосновение грядущей старости.

– Простите, сэр, – сказал молодой швейцар, одетый в тяжелое драповое пальто и меховую шапку в русском стиле – ни дать ни взять Уильям Херт в «Парке Горького». – Вы – Лэрри Вольф, сценарист?

Лэрри со скукой посмотрел на него.

– Да, думаю, что это я и есть.

– Господи, какая честь, мистер Вольф! Вы действительно достойны «Оскара»!

Лэрри прошел за швейцаром, не ответив. Молодой человек торопливо подошел к тяжелой двери, ведущей в «Замок». Открыв ее, он сказал:

– Не дадите ли вы совет начинающему молодому сценаристу, мистер Вольф? То есть я понимаю, что не могу надеяться стать наполовину таким, как вы, но…

Лэрри процедил:

– Я на отдыхе, – и отмахнулся.

– Не принимайте это на свой счет, – мягко сказала Андреа молодому человеку, который выглядел обескураженным и расстроенным.

– Видимо, он никогда не боролся и не нуждался в поддержке.

– Пожалуйста, не надо из-за этого расстраиваться. Мистер Вольф бывает раздражен, когда голоден. – Она вынула из сумочки двадцатидолларовую банкноту.

– Может быть, в другой раз, – сказала она, сунув бумажку в его руку. – Когда у него будет хорошее настроение.

Войдя в ярко освещенный вестибюль, где молоденькие женщины в униформе принимали от гостей манто и шарфы, Андреа наблюдала, как ее красавец-босс любезно улыбался хорошенькой девушке, проявляя к ней внимание, какого швейцар от него никогда бы не дождался. Лэрри Вольф был из тех мужчин, которые привлекали женщин с необыкновенной легкостью, казалось, женщины готовы положить свою жизнь к его ногам. Повсюду в него влюблялись. Когда-то это вызывало у Андреа бесконечную тревогу, еще в те времена, когда она была тайным членом секты этих женщин, когда ее страсть к боссу была безгранична. Была, пока ее глаза не открылись и она не поняла, какой он сукин сын, пока не решила взять реванш. Передавая манто одной из служанок, она мысленно вернулась в тот туманный вечер в общежитие Калифорнийского университета, семнадцать лет назад…

Ночной воздух был горячим и полным запахов, светила оранжевая луна. То тут, то там попадались страстно обнимавшиеся парочки, а двадцатипятилетняя Андреа пыталась не смотреть на них, хотя все ее мысли были заняты тем же – сексом и любовью. Она даже не сразу заметила молодого человека, неожиданно появившегося перед ней на дорожке, и, растерявшись, выронила книги.

– Простите, – сказал он, нагибаясь, чтобы поднять книги, – я не хотел напугать вас.

Андреа вспомнила, что он посещает те же вечерние курсы сценаристов, что и она. Его имя было Лэрри Вольф, и она считала его самым замечательным мужчиной из тех, кого она когда-либо встречала.

– Простите, – повторил он с улыбкой, – я думал, что вы заметили меня. – Она увидела, что прядь черных волос упала на его лоб. – Я – Лэрри, занимаюсь в классе сценаристов, как и вы. Я хотел поговорить с вами.

Это сразило ее. Андреа никогда не питала иллюзий на свой счет, она знала, что во внешности и в личности ее нет ничего примечательного. Парни обычно не назначали свидания Андреа Бахман. Особенно такие красивые и статные, как Лэрри Вольф.

– О чем? – спросила она, думая, как бы поскорее забрать у него книги. Ей нечего было прижать к груди, не за что спрятаться.

– Понимаете, у меня возникла проблема, и я думал, вы сможете помочь мне. Если не возражаете.

Пятнадцать минут спустя они сидели в кафе «Корабль» на бульваре Уилшир, взяв на двоих порцию жаркого по-французски и две чашки кофе. Пока они шли от университета через многолюдный Уэствуд, где парочки прогуливались, взявшись за руки, Лэрри рассказал ей о себе.

Ему было двадцать шесть лет, родился в Южной Калифорнии, работал сторожем на фабрике спагетти в Венеции и мечтал попасть в кинобизнес. Он честно признался Андреа, что не обладает актерскими способностями и не испытывает желания изучать технические дисциплины, такие, как редактура и спецэффекты, и что не хочет тратить время на получение степени по киноискусству.

– В конце концов, я решил, что писать сценарии – самый легкий путь пробиться в кино, – сказал он. – Вот почему я записался на курсы. И когда сегодня наш руководитель так хвалил ваш сценарий, я был поражен.

Андреа покраснела. Она не думала, что Лэрри в тот момент обратил на нее внимание.

– В этом контексте меня интересует то, что они предлагают, – сказал он. – Лучший сценарий курса получит пять тысяч долларов, его покажут ведущим режиссерам и продюсерам. Мне надо выиграть этот конкурс, Алиса.

– Андреа, – поправила она. О конкурсе она знала все, потому что собиралась принять в нем участие. И планировала победить. Ее победа была вполне реальна.

Стеснительная девушка, живущая с родителями в простом оштукатуренном домике в Санта-Монике, Андреа Бахман была поздним ребенком, родившимся в те времена, когда женщине за сорок рожать ребенка считалось чем-то экстраординарным. Всю жизнь Андреа давали почувствовать, что она живет среди пожилых людей: теперь матери было уже семьдесят два, отцу – восемьдесят шесть, поэтому ее немногочисленные приятели думали, что она живет с бабушкой и дедушкой. Она работала неполный рабочий день секретарем страховой компании в Калвер-Сити, где чувствовала себя такой же бесцветной и увядшей, как стены и папки с документами, где ее не замечал никто, даже босс.

Андреа хотела сбежать от всего этого, хотела каким-то образом выделиться, сделаться индивидуальностью. Она всегда мечтала стать писателем, даже продала несколько коротких рассказов в журналы, где ей сказали, что она «многообещающая». Поэтому когда она увидела рекламу сценарных курсов в «Лос-Анджелес таймс», на которые принимали только двадцать студентов, она подумала, что это ее шанс. Сейчас, после семи недель занятий, руководитель курса сказал Андреа в присутствии всех, что ее сценарий обещает потрясающую перспективу. Андреа вся запылала. Прямо как сейчас, от внимания Лэрри Вольфа.

– Я имею в виду, – сказал он, откусывая мясо, – какая это великая профессия. Я читал, что Уильям Голдмен получил четыреста тысяч долларов за сценарий «Мясник Кассили и танцующий на солнце Малыш». Как ты думаешь, за сколько времени он провернул его? Несколько недель, быть может?

Лэрри замолчал и уставился на Андреа, и она неожиданно почувствовала себя увереннее.

– Итак, – начала она, но закашлялась, – извини меня. Так что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Ничего особенного, я не хочу навязываться. Талантливая женщина, вроде тебя, должно быть, очень занята… – Последние его слова улетели с потоком воздуха от кондиционера.

И Андреа влюбилась…

Сейчас, передавая манто служанке в средневековом вестибюле «Замка», она тряхнула головой, избавляясь от этих воспоминаний, и обвела взглядом экспонаты, выставленные в главном зале «Стар», – застекленные витрины с предметами старины и личными вещами Марион: огромные, увеличенные, фотографии актрисы с печальным взглядом, обращенным в вечность.

Когда метрдотель, извиняясь, объяснил, что придется подождать, когда освободится столик, Лэрри тут же дал указание Андреа написать жалобу в управление курорта, а затем отправился в коктейль-бар. За ним, как всегда, последовала Андреа, исполняя свой служебный долг. Ей нужна была эта маскировка еще на несколько дней, поскольку она не хотела вызвать у него подозрения.

Кэроул поднималась по лестнице «Замка», нервно поигрывая цепочкой от вечерней сумочки. Пока не поздно, говорила она себе, надо уйти, вернуться домой в Беверли-Хиллс, вернуться к мужу и разбитой карьере.

– Добрый вечер, мисс Пейдж, – приветствовал ее швейцар.>Она сделала свою известную всем ослепительную улыбку и посмотрела на молодого человека, сияющего от радости: он получил то, что хотел.

Войдя в вестибюль, она сбросила с плеч русские соболя и, отдав их служанке, осмотрелась, здесь ли Лэрри Вольф.

В вестибюле было совсем немного гостей: кто прогуливался по залу, кто стоял у массивных каминов, кто сидел на парчовых диванах и креслах, попивая шампанское, которое разносили миловидные официанты. Она направилась в коктейль-бар, по дороге разглядывая и оценивая собравшихся.

«Кто правит бал в Голливуде?» – думала она, оглядывая знакомые лица киношников.

В баре был романтический полумрак, окна с витражами, на стенах средневековые рыцарские доспехи, щиты кабинки для любителей уединения. Рождественские огоньки помигивали вдоль деревянной обшивки стен, а пианист наигрывал какую-то рождественскую мелодию. Сердце Кэроул екнуло, когда в дальнем углу бара она увидела Лэрри Гольфа и его ассистентку Андреа Бахман.

Минуту она обдумывала, как лучше оркестровать неожиданную встречу, но в конце концов решила пройти мимо, вся блестящая и белая в атласном платье, сделать вид, что случайно заметила Лэрри, и поздравить его с присуждением «Оскара».

Лэрри не видел, как Кэроул вошла в бар, потому что был поглощен своими мыслями. Прежде всего он думал о дневнике Марион Стар, экранизация которого может стать сенсацией и принести ему еще одного «Оскара», на этот раз за лучший фильм, потому что именно режиссер получает премию. Второй навязчивой мыслью была мысль о предстоящей встрече с хозяйкой курорта Беверли Берджесс, которая, как он слышал, была весьма загадочна. Ничего его так не интересовало, как таинственная, недоступная женщина: фактически только с таким сортом женщин он мог общаться и только к таким его влекло. Он выделял женщину из окружения и начинал изучать ее, как неведомый континент, испытывая возбуждение как от процесса исследования, так и от сделанных открытий. Он порой так возбуждался от загадочности женщины, что становился буквально одержимым; чем неуловимее, чем недоступнее оказывалась женщина, тем больше привлекала она Лэрри. Вот поэтому-то, когда приятель-режиссер рассказал ему о владелице «Стар», в Лэрри сразу же проснулся интерес. «Беверли Берджесс, бесспорно, красива, – рассказывал режиссер по возвращении из недельного пребывания в «Стар» летом. – Я только раз видел ее мельком, она мало общается с людьми. Но она именно такая, какие мне нравятся: высокая, тонкая и изысканная. И насколько могу судить – никакого мужчины в ее жизни нет».

Лэрри Вольф многого ждал от предстоящей встречи с элегантной и недоступной мисс Берджесс.

– О, привет, – услышал он бархатный голос рядом с собой. – Вы – Лэрри Вольф, не так ли? Примите мои поздравления с получением «Оскара».

Лэрри взглянул на говорившую и был поражен.

– Привет, – сказал он, глядя оценивающим взглядом на пепельно-белокурые волосы, блеск бриллиантов, глубокий вырез вечернего платья. Его глаза остановились на нитке крупного жемчуга, лежащего между грудями. – Мисс Пейдж, очень приятно. Не присоединитесь ли к нам?

Кэроул колебалась.

– Вообще-то я жду, когда освободится столик в ресторане. – Она обвела взглядом бар и с облегчением увидела, что свободных мест нет.

– Присоединяйтесь к нам, пока вас не пригласят, – сказал Лэрри.

– Ну что ж, – ответила она неуверенно, но все-таки села, проскользнув в кабинку. – Я здесь впервые. У меня изумительное бунгало. Есть даже собственный бассейн.

– Какое совпадение, – сказал Лэрри с улыбкой, какая бывает на рекламных проспектах зубопротезирования. – Я тоже живу в бунгало. Значит, мы соседи. Долго ли вы пробудете здесь?

– Всего несколько дней. Хочу отдохнуть. А вы? Лэрри так углубился в изучение выреза ее платья, что не реагировал на вопрос, и сказал:

– Вы слышали об убийстве, которое произошло здесь, убийство Декстера Брайанта Рэмси, кинорежиссера тридцатых годов? Я собираюсь делать фильм об этом. Написать сценарий и поставить.

– В самом деле? – сказала Кэроул, отказываясь от орешков, предложенных Лэрри. После того как она увидела в вестибюле фото Марион и вспомнила, что той было всего двадцать шесть лет, когда она исчезла, и что прославленная звезда носила изящные, облегающие фигуру платья без лифчика и трусиков, Кэроул поняла, что надо немедленно садиться на диету, чтобы похудеть и сравняться весом с Марион. Ей приходилось и раньше худеть. Любая актриса, чья карьера зависит от внешнего вида, добровольно занимается самоистязанием, чтобы достичь желаемого результата. Между прочим, она уверена, что сегодня ночью, когда Лэрри будет оценивать ее, он подумает, что она выглядит безупречно. Ему не надо знать, через какие мучения она прошла ради всего этого: длинных волнистых волос, тщательно выщипанных бровей, гладкой кожи, подверженной эпиляции, полных губ, форма которых сохраняется с помощью инъекций. Все это несправедливо. Лэрри только на два года старше ее, а все, что ему требуется, чтобы хорошо выглядеть, – это причесать волосы.

– Как идет «Девушка с претензиями»? – спросил он невинным тоном, будто не знал, как обстоят дела. – Слышал, были проблемы с прокатом?

Не проблемы, а стихийное бедствие. Выбор Кэроул на эту роль был ошибкой. Фильм будет демонстрироваться только в Мидуэсте, а затем по каналам кабельного телевидения, после чего он постепенно умрет.

– Слышал, что Сид Стерн собирается делать что-то новое, что потрясет всех, – сказал Лэрри. – Новый характер, похожий на Индиану Джонс, но только женский. Говорят, это будет нечто грандиозное.

Андреа сказала:

– Я слышала, что Сид нашел уже кого-то на главную роль, но не говорит кого.

Кэроул это мало трогало. Новая антигероиня Сида Стерна – роль не для нее. Марион Стар – вот настоящая роль для Кэроул Пейдж.

Она вздохнула, поиграла с тарелочкой для орехов и сказала:

– Мне так хотелось, чтобы Сэнфорд приехал со мной. Это место так романтично.

Лэрри рассмеялся:

– Так почему же вы хотите, чтобы муж был здесь?

Кэроул посмотрела на него холодным взглядом:

– Можно быть замужем и все еще любить.

– В этом вы никогда меня не убедите, – сказал он. – Так почему Сэнфорд не приехал с вами?

– Все эти дни он очень занят с этой своей последней манией – сносить красивые старые дома в Беверли-Хиллс и на их месте строить бетонные монстры в пятьдесят тысяч квадратных футов. А я радуюсь, что тот, кто купил этот красивый старый особняк, сохранил все, как есть.

Лэрри оглядел присутствующих в баре в поисках таинственной Беверли Берджесс. Но ее не было. Тогда он обратил свое внимание на Кэроул:

– Итак, что же вы собираетесь делать здесь в одиночестве?

Она решила принять вид равнодушной, недосягаемой женщины.

– Хочу здесь отдохнуть и побыть наедине с собой. Коль здесь нет Сэнфорда, то никто мне не нужен.

В глазах Лэрри вспыхнул огонек.

Андреа сделала вид, что разглядывает свой жемчуг. Она сотни раз наблюдала, как разыгрывается подобная сцена: Лэрри обольщает равнодушную женщину. Но Кэроул Пейдж была, по крайней мере, лучше всех его обычных девок, намного лучше. Андреа порой восхищалась Кэроул. Она слышала, что «Девушка с претензиями» была сенсацией, а потому ее интересовало, уж не из-за депрессии ли Кэроул оказалась здесь.

К их столику подошел высокий черноволосый, с сединой на висках мужчина в дорогом, явно сшитом на заказ, костюме.

– Извините, мистер Вольф, – сказал он. – Я – Саймон Джунг, генеральный управляющий «Стар». Хотел бы узнать, не желаете ли встретиться сейчас с мисс Берджесс.

Лэрри охватило сомнение, остаться здесь и углубиться в изучение Кэроул Пейдж или пойти на встречу с неизвестной ему Беверли Берджесс. Сработало клише: лучше синица в руке, чем… Он повернулся к Андреа и сказал:

– Почему бы тебе не пойти с мистером Джунгом и не заняться делом? А я останусь здесь и составлю компанию Кэроул.

Картины, изображающие обнаженных мужчин и женщин во всевозможных интимных позах – целующихся, ласкающихся, занимающихся любовью, – покрывали все стены. Андреа была очарована.

Пока она все рассматривала, включая удивительную ванну, в которой был убит Рэмси, – ванна была сделана из обработанного вручную искусственного хрусталя, совсем прозрачная и достаточно большая, чтобы вместить несколько человек, – Саймон Джунг продолжал рассказывать:

– В этом нет похоти, но здесь красиво и в какой-то мере эротично. Моральная атмосфера тридцатых годов побудила прессу окрестить эту комнату таким образом.

Андреа пыталась идентифицировать его акцент. Не французский ли? Он был столь неправдоподобно элегантен, что, будь он актером, она подумала бы, что он исполняет роль аристократа или знаменитого ученого. Ему бы подошел репертуар Кристофера Ли.

Наконец они покинули ванную комнату. Андреа почему-то ожидала увидеть следы крови на ванне и прошла по длинному коридору, украшенному различными рыцарскими доспехами.

– Мистер Джунг, – сказала она, – ходили слухи, что с телом Рэмси после смерти что-то сделали. Он действительно был изуродован?

– Он был кастрирован, – ответил Джунг.

Они вошли в кабинет, где стоял огромный макет «Стар», и Андреа была представлена Беверли Берджесс, которая, к удивлению Андреа, носила большие темные очки.

– Плохо с глазами, – объяснила она. Несмотря на то, что очки прикрывали часть лица, Андреа разглядела, что Беверли хороша собой, а темные волосы причесаны по последней моде. Отдавая Андреа дневник, книгу в старинном кожаном переплете, она объяснила:

– Мы нашли его, когда проводили реконструкцию в северном крыле.

Взяв книгу, Андреа с изумлением подумала, что может найти в ней разгадку нераскрытого преступления.

– Думаю, полиция заинтересуется им.

– Дело закрыто давно, – сказала Беверли, – они пришли к выводу, что Марион убила Рэмси и скрылась где-то в горах.

Андреа открыла дневник на первой странице и прочла написанное тонким быстрым почерком: «Я догадываюсь, что ты сказал, будто я дважды теряла девственность. Или три раза. Или четыре, или пять, как посчитать. В ту ночь оба мужчины обладали мною по очереди, один из них, которого я любила, был сыном другого, который тоже хотел меня. Не могу сказать, кто именно из них лишил меня девственности. Они напоили меня, раздели и держали в спальне, пока не почувствовали себя удовлетворенными. К тому времени, как мне кажется, я теряла девственность несколько раз. Больше я их никогда не видела. Мне было четырнадцать лет».

Андреа закрыла книгу.

Увидев выражение ее лица, Беверли сказала: – Довольно откровенно. И грубо в некоторых местах.

– Да, я вижу, – задумчиво произнесла Андреа. – Хорошо, спасибо, мисс Берджесс. Не буду вас задерживать. Мистер Вольф горит желанием прочесть дневник и начать работу над сценарием.

Это было ложью. Лэрри вовсе не собирался читать дневник и писать сценарий. Но никто не знал об этом. Ни одна душа в мире не знала, что великий Лэрри Вольф был обманщиком и что он и его «ассистент» играли в шарады целых семнадцать лет. Как наивна была Андреа, когда согласилась прочесть сценарий Лэрри, написанный для конкурса…

Она предложила Лэрри встретиться в студенческом клубе при общежитии Калифорнийского университета. Его сценарий был у нее. Он был ужасен. Даже больше, чем ужасен, – отвратителен. И она обдумывала, как бы помягче сказать ему об этом.

Она не могла ему сказать, что надо с этим покончить, надо навсегда забыть о сценариях, потому что у него совершенно нет способностей. Но Андреа была воспитана на принципах и идеалах прошедшей эпохи, в соответствии с которыми девушка всегда должна была бережно относиться к личности юноши. «Восхищайся им, – говаривала ее старенькая мама, – дай ему почувствовать себя королем. Всегда считайся с его суждениями, даже если ты не согласна с ними. У мужчин такая чувствительная душа, и долг женщины заключается в том, чтобы дать мужчине почувствовать себя уверенным. Посмотри на папу». Отцу тогда было шестьдесят девять лет. «Я не всегда соглашаюсь с ним, – продолжала мама, – и некоторые его привычки раздражают меня, но я молчу. В этом мое предназначение, таким оно будет и у тебя, Андреа, когда придет время».

Вот почему, наблюдая, как Лэрри пробирается к ней по переполненному кафетерию, останавливаясь то здесь, то там, чтобы обменяться словами с друзьями, хотя он знал, что она его ждет, Андреа снова и снова обдумывала, как бы поделикатнее сообщить, что его сценарий никуда не годен.

– Привет, Алиса, – сказал он, наконец-то добравшись до нее. – Ну, что ты думаешь о сценарии? – Он наклонился вперед так, что его бицепсы напряглись. Когда он смотрел на нее, два невидимых луча исходили из его серых глаз, напрочь подавляя логический центр ее мозга.

– Понимаешь, – сказала она, вынимая рукопись из конверта трясущимися руками.

– Эй, – сказал он с улыбкой, – не волнуйся. – И положил руку поверх ее руки. От этого прикосновения Андреа, казалось, улетела в поднебесье, но овладела собой и спустилась на землю.

– Ну, что ты думаешь об этом? – спросил он.

Она планировала сказать: «На мой вкус, он слишком мужской, я не понимаю военную тему». Но говорить о недостатках сценария значило для нее говорить о своих недостатках – так учила ее мама. Поэтому она как бы со стороны услышала свой голос, произнесший: – Он – многообещающий…

– Великолепно! Скажи мне, что надо сделать, чтобы он был лучше?

Что сделать? Сжечь его. Но когда она посмотрела на его улыбающееся лицо, то поняла, что если она скажет правду, то больше его никогда не увидит.

– Я думаю, ты должен немного изменить главного героя. Он получился слишком… грубым. Он жесток с женщинами. Начало растянуто, надо начать с какого-то действия, события, поскольку это будет боевик. А затем… – Перечень был бесконечным. – И, хм, поскольку место действия экзотическое, я не думаю, что Ирландия – подходящий фон для пары ветеранов Вьетнама, теряющих голову. Манхэттен в час «пик» больше усилит напряженность.

– Хм, – сказал он, очаровательно нахмурив брови, – похоже, предстоит много работы. А у меня совсем нет времени, потом график работы в ресторане и прочее. – Он наклонился к ней и улыбнулся. – Как ты думаешь, может быть, ты сможешь немного помочь мне? Я буду ужасно благодарен.

– Хорошо, – сказала она, хотя внутренний голос подсказывал: ты в своем уме? И вдруг странная и неожиданная мысль пришла ей в голову: ей – двадцать пять лет, а она все еще девственница.

Что конкретно делать с Лэрри Вольфом и его сценарием она не представляла, но все-таки решила, что обязана ему помочь, хотя бы для того, чтобы снова увидеть его.

– О'кей, я помогу тебе, – сказала она.

– Прекрасно! А что, если я оставлю рукопись тебе, а ты сделаешь с ней, что сможешь? Отдашь ее мне на следующем занятии на курсах, а я свожу тебя закусить в «Корабль». Идет?

Сказав «да», Андреа продала свою душу за гамбургер.

Когда она вернулась в коктейль-бар, то нашла Лэрри все еще пытающегося с помощью обаяния завоевать Кэроул Пейдж. Андреа стояла с дневником в руках, думая о том, как сильно она его любила, когда они были студентами Калифорнийского университета, и как любила его все последующие годы. Но не за те дни, не за те годы замышляла она разоблачить его. А за то, что случилось совсем недавно, из-за чего жжет ее сердце, из-за совсем свежей раны.

За эту рану Лэрри Вольф должен заплатить.

11

Монастырская школа святой Бригитты, 1954 год.

– «Молодому джентльмену было около двадцати двух лет, он был высок и строен. Его фигура была прекрасно и крепко сложена, с квадратными плечами и широкой грудью, нос напоминал римский, глаза большие, карие и блестящие. Его волосы доходили до шеи и слегка курчавились, некоторое количество волос росло и на груди, что придавало ему дополнительную мужественность. Затем его главный механизм, который, казалось, вырастал из зарослей курчавых волос…»

– Его что? – спросила одна из девочек.

– Ш-ш-ш, – зашипели другие.

– Продолжай, Диди, – сказала Кристина, – читай дальше.

– «Сняв рубашку, он тотчас же толкнул ее в сторону кушетки, которая стояла так удобно, что предотвратила ее падение на пол. Ее юбка задралась до подбородка, ее колени были раздвинуты на всю ширину, и между ними видна была щель во плоти, красная изнутри…»

У девочек перехватило дыхание.

– «Молодой джентльмен изменил ее позу, положив вдоль кушетки, но колени ее были все еще раздвинуты, и желанная цель была прямо перед ним. Он опустился на колени между ее ног, и нам представился вид со стороны его неистового механизма эрекции».

– Боже мой! – воскликнула Фризз.

– Ш-ш-ш, – зашипели на нее остальные.

Диди тихим голосом продолжала читать, а девушки, чьи лица высвечивались в колеблющемся свете свечи, слушали, затаив дыхание.

– «Он посмотрел на свое оружие с некоторым удовлетворением и, направляя его рукой в манящую щель, вложил его в ножны влагалища по рукоятку, отчего Полли закричала: «Ох, ох, я не перенесу этого! Это слишком! Я умираю!»– так выражала Полли состояние экстаза».

– Подожди, – вдруг прошептал кто-то. – Мне кажется, я слышу что-то.

Диди быстро спрятала книгу под подушку, пока одна из девочек, скрипнув дверью, не приоткрыла ее и не вгляделась в темноту коридора. Было около полуночи, все в монастыре спали, за исключением членов тайного «Клуба восходящих звезд», встречавшихся в комнате Кристины для чтения в высшей степени эротической книги «Ягодицы». Диди тайно пронесла ее в школу и читала отрывки из нее на каждом заседании клуба.

– Я ошиблась, – сказала девочка, закрывая дверь. – Никого нет.

Все вздохнули с облегчением. Каждый знал, что наказание будет жестоким, если монахини узнают о существовании тайного клуба. В те ночи, когда девочки встречались, они делали вид, что засыпают, потом дожидались, когда полоса света из-под двери сестры Габриэлы исчезнет. По этому знаку они собирались в комнате Кристины.

– Почитай еще немного, Диди, – попросила Лейну Фример. Прозвище Лейны было Мышка – не только потому, что она была самая маленькая в клубе, но и из-за черт лица, мелких, как у мышонка. – Прочитай эту главу снова, особенно то место, где она трется ногами о его голую поясницу.

Девочки хихикнули.

– Думаю, на сегодня достаточно. Джентльмен в конце концов овладел Полли. На следующей неделе мы узнаем, кого еще он получит.

– Одного я до сих пор не пойму, – сказала одна из девочек, – что это там говорится о его главном механизме. Что это?

– Это то же самое, что его «орудие для любовной атаки», – сказала Диди, и некоторые девочки посмотрели с неодобрением на ту, что спрашивала. Только старшие девочки – Кристина, Фризз и Диди – понимали, о чем в действительности эта книга «Ягодицы», но и они некоторые подробности представляли смутно. Но все девочки, даже самые младшие, которым было по одиннадцать, знали, что книга о сексе, и хотя они не понимали многого из того, что происходит, тем не менее все от чтения возбуждались.

«Клуб восходящих звезд» предназначался не только для чтения скабрезных книг. В нем учились экспериментировать с гримом, обсуждали фасоны, накручивали друг другу волосы на бигуди, поверяли друг другу тайны, страхи и мечты. Клуб зародился четыре года назад, вскоре после случая со свиной отбивной, когда популярность Эмбер начала падать и девочки потянулись к Кристине и Фризз. Они начали собираться в комнате Кристины, потому что она теперь делила ее не с Эмбер, а с Фризз, и разговоры их длились часами после того, как гасили свет.

В эту дождливую ночь двенадцать девочек сгрудились в комнате Кристины, где воздух наполняли запахи духов, лака для ногтей и жидкости для завивки «Тони» – все это смешивалось с запахом горящих свечей. Пытаясь распрямить волосы Фризз, Кристина накручивала их на крупные бигуди, используя выпрямитель для волос, который они купили в Ньюберри во время одного из школьных выходов в город. Фризз сидела с полотенцем на плечах, с чавканьем поглощая молочное драже из огромной коробки. Другие девочки делали друг другу маникюр и педикюр, сооружали прически, примеряли нейлоновые чулки, предусмотрительно надев на руки перчатки, чтобы избежать затяжек. Они поедали картофельные чипсы, конфеты и запивали кока-колой – все запрещенные монахинями лакомства. Главным правилом клуба было пользоваться во время клубных встреч только запрещенными предметами. Все, что запрещали сестры, как то: писание писем, глажка, штопка – в клубе было разрешено. И поэтому девочки пользовались продукцией «Коти», «Мейбеллин» и «Хейзел Бишоп» для лица, примеряли украшения и взрослое дамское белье. И все время говорили в основном о мальчиках и о сексе.

Больше всего информации они получали от Диди, которой, как и Фризз, было семнадцать и которая была по-житейски мудра. Она совсем недавно стала членом клуба, потому что приехала в школу только несколько недель назад из Филадельфии, где очень популярна передача местного телевидения «Американская эстрада». Само название шоу ласкало слух оголодавшихся по мальчикам девочек из школы святой Бригитты, которые мечтали о том, чтобы ходить в обычные школы и танцевать с мальчиками на вечеринках по пятницам.

Диди была невероятно смелой, потому что зашила складки на юбке школьной формы и фактически превратила ее в прямую. В Филадельфии у нее был приятель, с которым она «делала все». Хотя Диди никогда не раскрывала деталей своих интимных отношений с Чаком, но девочки почему-то представляли, что они похожи на те, что в книге «Ягодицы»: Диди с задранной до подбородка юбкой и Чак, наступающий на нее со своим «оружием».

– Какого она цвета? – спросила одна из девочек Мышку, которая красила помадой губы.

– Она называется «Торт из малины», – произнесла Мышка своим смешным тоненьким голосом. – Тебе нравится? – Она намазала помаду слишком толстым слоем и даже местами выше линии губ. Она была такая маленькая, черты лица были настолько мелкие, что с намазанными губами она больше походила на клоуна, чем на обольстительницу, но при этом она улыбалась с таким желанием понравиться, что девочки уверяли ее, что она похожа на кинозвезду. Она хихикала и продолжала мазать губы помадой. Но что больше всего нравилось девочкам в этих тайных встречах, так это то, как хорошо они чувствовали себя после. Они собирались вместе, чтобы найти утешение и одобрение у своих сверстниц, успокоить страхи и сомнения, возникающие у подростков, подбодрить друг друга.

Все девочки были согласны, что Кристина Синглтон, которую они называли Чоппи[8] из-за случая со свиной отбивной, когда она выступила против Эммер, была центральной фигурой «Клуба восходящих звезд». Девочки понимали, что Кристина умеет дать им почувствовать себя лучше. Она не позволяла им говорить о себе: «Я – глупая» или «Я – уродина», а если они действительно были тупые и уродины, она говорила: «Давай посмотрим, что можно сделать, чтобы изменить это». Каждая новенькая в группе однажды признавалась, что, узнав Кристину ближе, забывала о ее толстой фигуре.

– И все-таки я не все поняла в «Ягодицах», – сказала пятнадцатилетняя девочка, которая выщипала брови в надежде походить на Одри Хепберн. – Почему мужской член сравнивают с пистолетом или тараном? И что все-таки им делают?

Завязалась оживленная дискуссия, в которой невинные девочки из монастырской школы выдвигали всевозможные возмутительные предположения, однако Фризз, вздохнув и прожевав очередную порцию молочного драже, сказала:

– Я не собираюсь иметь дело с мужчинами, совсем. Я буду делать карьеру.

– Конечно, будешь, – сказала Кристина, смачивая жидкостью прядь волос Фризз и закручивая ее на бигуди. – Я очень верю в тебя.

Фризз поднесла ручное зеркальце к лицу и с недовольством посмотрела на шапку кудрей на голове.

– Ах, если бы я могла что-нибудь с ними сделать. – Что-нибудь изобразим, а если не понравится, попробуем еще что-то сделать.

– Как бы я хотела быть блондинкой, – сказала Диди, покрывая лаком ногти на ногах. Как Мэрилин Монро. Однажды я попыталась вытравить волосы, и мама чуть не убила меня.

– Положи дольки лимона на волосы и постой на солнце, – предложила одна из девочек. Она купила у Вулворта длинные висячие сережки и теперь вертела головой туда-сюда, чтобы посмотреть, как играет на них отсвет свечей.

– А что, если просто отбелить? – предложила Мышка.

– Перекисью водорода, – добавила другая.

– Мэрилин Монро не натуральная блондинка. Как она добивается этого?

– Я бы отдала все, чтобы выглядеть как она, – мечтательно сказала Мышка, переключая внимание с кроваво-красного, измазанного помадой рта на волосы, которые были, по всеобщему признанию, мышиного цвета. Кристина при этом вспомнила Эмбер, которая была натуральной блондинкой и предметом зависти всех девочек в школе. Кристина вспомнила, как однажды ночью она встала, чтобы сходить в туалет, и обнаружила там Эмбер, стоявшую над унитазом. Ее тошнило.

– Ты заболела? – спросила Кристина, и Эмбер резко обернулась.

– Заткнись и не строй из себя недоумка. – Затем она сделала удивительную вещь: засунула палец в рот.

– Почему ты сама вызываешь рвоту? – спросила Кристина, но Эмбер зло бросила:

– Уж не ждешь ли ты, что я стану толстой, как ты? – И Кристина с ужасом подумала: она заставляет себя переносить рвоту, только бы не быть похожей на меня.

Сейчас, закручивая последнюю прядку волос Фризз на бигуди, Кристина думала о том, счастлива ли Эмбер. Она окончила школу в прошлом году. К удивлению всех, на церемонию приехала ее мать, стройная, элегантная женщина. Она приехала на «роллс-ройсе» с гербом на дверце, и монахини обращались к ней «графиня». Значит, Эмбер не лгала, и зависть девочек к ней еще больше усилилась, хотя Кристина видела, что Эмбер выглядела несчастной, когда уезжала из школы.

Мышка сказала что-то смешное, и все девочки засмеялись. Когда Кристина видела, как Мышка вся светится от обращенного на нее внимания, то думала, как отличается эта девочка-дюймовочка от всех членов их клуба. Днем Мышка была такой тихой, что все о ней забывали. Чувство собственного достоинства было ей мало знакомо. В двенадцать лет она выглядела, как подбитая птичка. Мышка была из того достаточно большого количества учениц, которых родители отсылали в школу, чтобы они им не мешали жить.

Именно Мышка придумала название для клуба. Когда она вступила в него год назад, почти сразу после своего появления в школе, то ей понадобилось много времени, прежде чем она осмелилась заговорить. Если другие девочки свободно рассказывали о своих тайнах, пожеланиях и мечтах, то Мышка тихо сидела в углу. Но наконец в одну из ночей, подбадриваемая другими девочками, она пропищала о своей мечте стать восходящей звездой. Вот от этого и родилось название клуба.

– Хорошо? – спросила Фризз, когда все бигуди были накручены.

– В инструкции говорится, что надо подождать тридцать минут.

– Эта жидкость так воняет. Как ты думаешь, она поможет?

– Ты будешь выглядеть сногсшибательно. Кристина пыталась ободрить свою подругу из-за того, что произошло днем.

– Я не могу встретиться с ней одна, – сказала Фризз утром, имея в виду свою маму, которая решила нанести один из редких своих визитов в школу. – Пожалуйста, пойдем со мной, будешь меня морально поддерживать. Я скоро окончу школу, и мне интересно узнать, что она мне скажет. Пожалуйста, помоги мне уговорить ее отпустить меня в Нью-Йорк изучать драматическое искусство.

Кристина согласилась пойти, потому что уже встречала миссис Рэнделл несколько раз и знала, как эта женщина воздействует на свою дочь. А еще потому, что Кристина поддерживала мечту Фризз пойти на сцену. Она считала, что у Фризз прирожденный талант: Фризз была непринужденной и любила участвовать в представлениях, а руководитель школьного драмкружка, светский учитель из Марин, который приходил заниматься с ними дважды в неделю, говорил, что у Фризз настоящие способности и что она может поступить в театральную школу.

Но миссис Рэнделл не хотела даже слушать об этом. Люди, работающие в театре, заявила она, принадлежат к низшим классам общества, и она не желает видеть свою дочь среди этих подонков. К несчастью, настоящий отец Фризз умер много лет назад, и миссис Рэнделл вышла замуж за человека, которого совершенно не интересовала судьба девочки. Поэтому у Фризз не было никого, к кому бы она могла обратиться за поддержкой.

Сидя на освещенной солнцем монастырской лужайке, куда время от времени доносился сквозь деревья соленый запах моря, Кристина поняла, откуда у ее подруги такая индивидуальность. Мать Фризз была яркая женщина, одетая в меха, в бриллиантах и с ярко-красной помадой на губах. Она привлекала внимание каждого. Кристину удивило, что миссис Рэнделл казалась немного смущенной в присутствии дочери, однако о причине этого догадаться не могла. Тетя Фризз, Луиза, тоже приехала – тихая, простая женщина, которая сидела, положив руки на колени, будто присутствовала на церковной службе.

– Ты не сможешь жить с нами, – сказала миссис Рэнделл, – наша квартира слишком мала, и твоему отчиму это не понравится. У нас своя жизнь, и тебе она просто не подходит. Я думаю, тебе надо принять предложение тети Луизы поселиться после окончания школы у нее.

– Но тетя Луиза живет на ферме, мама, – сказала Фризз. – Мне не нравятся фермы.

– Хорошо, но тебе не приходится выбирать, не так ли? Ты не можешь остаться в монастыре после окончания школы. Куда же ты пойдешь?

– Я хочу поехать в Нью-Йорк, мама. Я рассказывала тебе. Я хочу заниматься в театральной школе.

– А я тебе уже говорила, что об этом не может быть и речи. И должна сказать, ты поступаешь очень неблагодарно. Луиза так добра, а ты не ценишь этого.

– Пожалуйста, мама…

– Решено, моя дорогая девочка, и не будем больше об этом говорить.

Наблюдая, как Кристина выливает остатки лосьона на волосы, Фризз сказала:

– Однажды я была в гостях у тети Луизы, когда мне было одиннадцать лет. Она добрая и ласковая, но до чертиков тихая. У нее в доме нет даже радио. Она целыми днями что-то печет, или шьет, или вяжет, а потом продает все это на местном церковном базаре. Она хочет и меня заставить заниматься тем же. Можешь себе представить? Но я умру от скуки!

– Твоя мама не может заставить тебя, правда? – спросила Кристина. – Кроме того, тебе будет уже восемнадцать к окончанию школы.

– О Чоппи, я не такая сильная, как ты. Я не могу бороться с ней.

– Конечно же, можешь, – сказала Кристина с улыбкой. – Ты просто должна поверить в себя и надеяться.

Собственную надежду Кристина черпала из писем отца, которые он регулярно посылал раз в месяц.

Письма приходили из разных экзотических мест, таких, как Лондон и Стокгольм, и всегда были полны живых описаний, особенно еды: «Я обнаружил, какие вкусные улитки, Долли. И лягушачьи лапки, можешь себе представить! Нашпигованные чесноком и плавающие в масле. Я собираю рецепты и в один прекрасный день приготовлю все эти замечательные блюда для тебя». Джонни всегда вкладывал в письма открытки, а иногда сувениры – театральную программку из Лондона, билет в один из музеев Рима. Кристина украшала ими стену у кровати, создавая красочную витрину заграничных пейзажей и памятников.

Она всегда отвечала на его письма, адресуя их на почтовый ящик в соседний Марин, потому что квартиру в городе он сдал. Она рассказывала ему о занятиях в школе, о любимых предметах, о развлечениях, о «Клубе восходящих звезд» и о всех своих подругах.

Письма помогали месяцам переходить в годы, и вот уже она собиралась отметить свое шестнадцатилетие под крышей монастырской школы. Она надеялась, что отец приедет, но он написал из Голландии, вложив пакет с луковицами тюльпанов, которые она отдала монастырскому садовнику. Как бы то ни было, но букет цветов и коробка конфет были получены в школе в день ее рождения из цветочного магазина в Сан-Франциско, а на карточке, подписанной чужой рукой, она прочла: «Счастливого шестнадцатилетия, Долли. От любящего папы». Ей очень хотелось, чтобы он хотя бы раз позвонил или сообщил телефон, по которому можно с ним связаться. За четыре года она ни разу не слышала его голоса.

Оглядываясь на время, проведенное в школе святой Бригитты, она порой с удивлением понимала, как в общем-то легко, после первых трудных месяцев, привыкла к жизни в монастыре.

Когда она написала отцу, что ее посадили на диету и что она от моркови сделалась больна, Джонни послал в школу распоряжение, чтобы его дочери давали ту же пищу, что и остальным. Это вернуло ее к жизни, а лучшими днями стали те, когда подавали макароны с сыром, или жареного цыпленка, или картофельное пюре с подливкой, потому что она получала от них удовольствие.

Но по-настоящему приятной школьная жизнь стала для нее главным образом благодаря дружбе с Фризз.

– О'кей, – сказала она, подняв зеркало и отступая. – Все сделано.

Фризз посмотрела на себя в зеркало, потом на Кристину.

– Я так буду по тебе скучать, Чоппи, когда уеду, – сказала она. – Если бы у меня не было такой подруги, как ты, я не знаю, что бы я делала все это время. Мысль, что мне придется дальше жить без тебя, просто невыносима. Эй! – вдруг сказала она. – У меня прекрасная идея! Почему бы тебе не поехать со мной в Нью-Йорк? Мы бы сняли вместе квартирку, нашли бы работу и стали жить, как сестры.

– Мне нравится твоя идея, Фризз, но я собираюсь жить с папой, когда уеду отсюда. Почему бы тебе не изучать драму здесь, в Сан-Франциско? Ты могла бы жить с нами.

– Будет ли это хорошо? Я имею в виду, что скажет твой папа.

– Большую часть времени он путешествует. Я писала ему о тебе. Уверена, что он не будет возражать против того, чтобы ты была с нами.

– Но у него нет квартиры. Он писал, что сдал ее. Ты ведь пишешь ему на почтовое отделение.

– Тогда мы найдем новую квартиру, которая подойдет для нас троих.

– Боже, это будет здорово! Мы найдем работу и…

Внезапно раздался страшный вопль.

Девочки замолчали и посмотрели друг на друга.

– Откуда крик? – спросила Кристина, вскакивая с кровати. Она осмотрела комнату. – Где Мышка? Кто-нибудь видел, когда она ушла?

Когда они услышали, что вопль повторился, Кристина выбежала в коридор, потом побежала к ванной комнате и влетела туда.

– Помогите! Помогите! – кричала Мышка. Ее глаза были зажмурены, с мокрых волос капала вода. Она, как слепая, ходила по ванной комнате, вцепившись руками в лицо, которое было ужасно красным.

– Мышка! – крикнула Кристина, подбегая к ней. – Что случилось?

Разбитый флакон валялся на полу, и резкий ядовитый запах заполнял комнату.

Обняв девочку, Кристина закричала:

– Фризз! Кто-нибудь! Позовите сестру Габриэлу! Скорее! – Затем она потащила Мышку в душевую, включила холодную воду. – Открой глаза, – сказала она, – Мышка, открой глаза.

Но Мышка была в истерике, махала руками и вопила. Тогда Кристина схватила ее за подбородок и подставила се лицо под струю воды, измазав при этом руки помадой «Малиновый торт».

Другие девочки молча наблюдали, как Кристина держит кричащую Мышку под душем, пытаясь удержать ее лицо под струей воды, а та приплясывает на цыпочках, размахивает руками и воет от боли.

Когда в ночной сорочке пришла сестра Габриэла, неся аптечку, она только взглянула на Мышку и сказала Фризз:

– Беги на кухню и принеси бутылку оливкового масла. Диди, беги и разбуди мать-настоятельницу. Попроси позвонить ее в «скорую помощь».

Поставив аптечку на пол и открыв ее, сестра Габриэла спросила:

– Что случилось?

– Она вылила на себя вот это, – испуганно сказала Кристина, все еще удерживая плачущую Мышку под душем. – Из этого флакона. Она вылила все на голову.

Сестра Габриэла подобрала осколки и пробормотала:

– Боже милостивый!

Во флаконе было новое средство для мытья ванн.

Монахиня встала под душ, не обращая внимания на то, что ночная рубашка и белый чепчик тотчас намокли, и взяла Мышку из рук Кристины.

– Потерпи, моя дорогая, – сказала она. – Держи лицо под струей. Надо смыть это.

Худенькое маленькое тельце Мышки сотрясалось от рыдания. Все лицо было вымазано помадой. Сестра Габриэла ласково сказала:

– Потерпи еще немного, и я наложу тебе на глаза повязку. – Когда она направила на голову девочке струю воды, большая прядь волос упала на пол. Девочки пришли в ужас. Кристина прикрыла рот рукой, почувствовав, что ее тошнит.

Спустя несколько минут вернулась Фризз с бутылкой оливкового масла. Сестра Габриэла вывела Мышку из-под душа, завернула ее в полотенце и закапала несколько капель масла ей в глаза, после чего наложила стерильную повязку на лицо и забинтовала голову девочки.

Кристина и все девочки в ужасе увидели, как при этом крупные пряди волос Мышки падали на пол.

Мать-настоятельницу трясло от возмущения, хотя она и пыталась совладать с собой. Кристина и Фризз видели, как шарф, повязанный на ее голове, дрожал, когда она повторяла: «Понимаете ли вы, что натворили, девочки?» На ее столе были разложены тюбики с косметикой, нейлоновые чулки, флаконы из-под жидкости для завивки – все, что было конфисковано в комнате Кристины. Среди всего этого лежала и захватанная книжка «Ягодицы, или Мемуары женщины-сибаритки». Кристина чувствовала, как ее щеки горят от стыда.

Этот тайный клуб – твоя идея, не так ли, Кристина? – спросила мать-настоятельница. В этот поздний час она надела поверх ночной сорочки клетчатый халат. За ее спиной окно заливал дождь, а голые ветви деревьев стучали о раму. «Скорая помощь» увезла Мышку час назад, они боялись, что она может ослепнуть.

– Вы – позор для нашей школы, Кристина Синглтон, – продолжала мать-настоятельница, ее гнев постепенно утихал. – Вы склоняли других девочек к нехорошим поступкам, вы убедили бедную маленькую Лейну Фример попытаться изменить цвет волос. Вы заставили ее поверить, что ее жизнь переменится к лучшему, если она станет блондинкой. И поэтому вы вылили жидкость для чистки на ее голову, полагая, что это просто осветлитель. Из-за вашего тщеславия, Кристина, случилось ужасное. Если бедная девочка ослепнет навсегда – это будет ваша вина. Мне страшно подумать, какое будущее вас ожидает. Вы – пустая и самонадеянная особа. Вы думаете, что правила существуют только для других. Вы никогда ничего не добьетесь. Мне стыдно за вас. И за вас тоже, – сказала она Фризз. – Итак? Что вы, девочки, скажете в свое оправдание?

– Извините, преподобная мать, – прошептала Фризз, опустив голову. Она сняла бигуди, и теперь ее волосы выглядели еще курчавее.

– И меня простите, преподобная мать, – сказала Кристина. – Мне очень жаль Мышку, правда. И если она ослепнет, я никогда себе этого не прощу. Только, пожалуйста, не говорите моему папе об этом.

– Слишком поздно, он все уже знает.

Кристина уставилась на нее. Дождь за окном, казалось, начал сильнее барабанить по оконным стеклам.

– Вы сказали папе? – спросила Кристина. – Вы разговаривали с ним сегодня ночью? Вы знаете, где он? Пожалуйста, скажите мне, где он.

– Боюсь, что не могу этого сделать, Кристина. Извини, я не должна была этого говорить.

– Что ты собираешься делать? – спросила Фризз, когда они сидели вдвоем и слушали шум дождя. Кристина не смогла ничего больше узнать от матери-настоятельницы об отце, только то, что он каким-то образом убедил мать-настоятельницу разрешить Кристине остаться в школе.

– Они знают, где он, – сказала она. – У них есть номер его телефона, они давно знают номер и не хотят говорить мне. – Была полночь. Она перебрасывала теннисный мяч с руки на руку, а сама смотрела в мокрое окно. – Но я найду его.

– Как?

– Документы находятся в кабинете матери-настоятельницы. Дверь не запирается. Я видела, как она доставала папку с моими документами.

– Боже, это ужасно опасно, Кристина. Тебя могут застать там, тогда что она сделает с тобой?

– Надеюсь, она исключит меня.

– Ты не хочешь этого, Чоппи, потому что тогда твой папа с ума сойдет.

Кристина бросила мячик, и он, ударившись о комод, покатился под кровать Фризз.

– Может быть, мне следовало сделать это давно. Может быть, я смогу заставить его приехать и забрать меня. Итак, я сделаю это сейчас.

– Я пойду с тобой!

Кабинет матери-настоятельницы не был закрыт, и девочки стали просматривать папки с помощью карманного фонарика, который они стащили на кухне. Когда Кристина нашла папку со своими документами, луч фонарика запрыгал по странице, которую она читала: «Кристина Синглтон, место рождения Голливуд, Калифорния, 1938 год. Занятие отца – бизнесмен, мать – скончалась». Здесь был указан телефонный номер Джонни на случай непредвиденных обстоятельств.

– Я нашла, Фризз! – шепнула Кристина и торопливо записала его на бумажку. Но она была озадачена – номер был местный.

– Значит, он – в Сан-Франциско? – спросила Фризз, ее лицо виднелось в бледном свете фонарика. Она искала в документах свою папку, просто из любопытства.

– Не знаю. Ничего не понимаю. Мать-настоятельница сказала, что разговаривала с ним ночью. Если она звонила по этому телефону, значит, он должен быть в городе. – Она стала просматривать другие записи в папке, которые касались ее детских болезней, вакцинаций, отчетов ее различных частных наставников. Наконец она дошла до линованной страницы, заполненной заметками, сделанными почерком сестры Габриэлы. Судя по дате, она писала их в день, когда Кристину приняли в школу четыре года назад. Одно слово бросилось в глаза: «Приемная».

«Формальное удочерение имело место в Голливуде, Калифорния, – писала сестра Габриэла, – когда Кристине было две недели. Мистер и миссис Синглтон взяли ребенка в Сан-Франциско, где они с тех пор жили».

Она уставилась на страницу.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она.

– Что случилось?

Она посмотрела на Фризз.

– Здесь говорится, что мой папа – не настоящий мой отец, что я – приемная!

– О, здесь, должно быть, какая-то ошибка!

Вдруг некоторые вещи стали ей понятны: тогда вечером подружка Джонни сказала: «Может быть, ее мать была толстой. Ты ее когда-нибудь видел?» И другой случай, когда они были на пикнике в Тайбьюроне и Кристина спросила, похожа ли она на маму. «Ты похожа на нее душой и сердцем, Долли», – сказал он тогда. Теперь Кристина поняла, почему не было сходства между ней и неземной красотой Сары Синглтон на фотографии – они не были родными.

– Нет, – прошептала она, – это неправда. Я не верю этому.

– Может быть, ты была сиротой, – сказала Фризз, – может быть, твой папа охранял тебя от чего-нибудь ужасного?

– Да, может быть, – согласилась Кристина, ухватившись за этот проблеск надежды. Если ее настоящие родители умерли и Джонни спас ее, ну, тогда все в порядке, не так ли?

Она просмотрела папку еще раз, тряся ее так, что страницы разлетелись, и она стала собирать их. Она не нашла свидетельство о рождении, никакого упоминания о тех, кто были ее настоящие родители. Но на листе о ее приеме в школу в углу она увидела запись, сделанную рукой сестры Габриэлы: «Общения между настоящими родителями и мистером Синглтоном не было».

Комната внезапно поплыла перед ее глазами.

Общения не было…

Может быть, они еще живы? Ее родители?

Фризз просматривала свою папку и неожиданно сказала:

– Бог мой, Чоппи. Моя мама не дала свой номер телефона для экстренных случаев! Здесь говорится, что она не хочет, чтобы они связывались с ней, если со мной что-нибудь случится! Что они должны сами заботиться обо мне! – Она взяла Кристину за руку. – Моя мама не хочет меня, – сказала она. – Она никогда меня не хотела.

Когда Фризз коснулась ее руки, комната перестала плавать, и Кристина снова посмотрела на это убийственное слово «приемная».

– Моя настоящая мама тоже не хотела меня, Фризз. Она отдала меня, когда мне было две недели.

Две девочки стояли в холодном, темном кабинете, слушая шум дождя, а воздух вокруг них был весь пропитан предательством. Кристина пыталась усвоить все, что она узнала: что Джонни лгал ей с первого дня ее жизни, говоря ей, что он ее отец и что умершая Сара – ее мать. И потом, позже, поместив ее в школу святой Бригитты и пообещав, что это будет ненадолго, что он скоро вернется за ней. Ложь, все ложь.

Она смотрела на дождь и думала, как холодно и пустынно здесь, так же, как у нее на душе.

– Я ухожу, Фризз, – сказала она наконец. – Я не могу здесь оставаться больше. Я покину школу сегодня ночью.

– Как ты сможешь?

У Кристины было немного денег. Содержание в десять долларов выдавалось ей ежемесячно из тех денег, что отец дважды в год присылал в школу, и она складывала их в коробочку из-под обуви, стоявшую под кроватью. Накопилось несколько сот долларов.

– Я пойду с тобой.

– Я должна уйти одна, Фризз. Я отправлюсь искать отца. – Единственный адрес, который она имела, был адрес почтового отделения, но теперь у нее есть номер телефона.

– Я тоже хочу уйти. Мы не должны идти одним путем. Мы расстанемся, как только пересечем залив. Я не выдержу здесь без тебя. У меня припасено немного денег. Я поеду в Нью-Йорк. У меня там кузина, которая поможет мне. Она тоже не любит мою маму.

Две подруги смотрели друг на друга, освещенные тонким лучиком фонарика. И вдруг поняли: они больше не девочки, их детство кончилось.

– Да, – подтвердила Кристина, – мы уйдем вместе. Фризз сказала:

– Я ненавижу мать. Я никого никогда так сильно не ненавидела, как ее. Я не желаю иметь ничего общего с ней. Я хотела бы быть совсем другой. Хотела бы изменить свою личность.

– Возьми мое имя, если хочешь, – сказала Кристина. – В конце концов, это не настоящее мое имя, не так ли?

– А ты можешь взять мое. Возьми. – Фризз вынула свое свидетельство о рождении из папки и протянула его Кристине. – Я родилась в 1937 году, на год раньше тебя, но ты сможешь сойти за семнадцатилетнюю. Итак, теперь я – буду ты, а ты – будешь я.

Они сели на первый паром на рассвете. Дождь прекратился. В руках они несли плащи и саквояжи. Обе переоделись в обычную одежду, оставив форму в школе. Когда паром пристал у Рыбацкой пристани, девочки долго стояли на пронизывающем утреннем ветру, вдыхая соленый запах моря, смешанный с рыбным, исходящим от рыбных торговых рядов, где только началась торговля.

– Никогда не забуду тебя, Кристина, – с серьезным торжественным видом сказала Фризз.

– И я тоже, – ответила Кристина.

– Возьми адрес моей кузины. Пиши мне.

– Буду писать. Друзья навечно.

– Навечно друзья!

Они обнялись, вытирая слезы. Затем Кристина смотрела, как Фризз дошла до конечной остановки троллейбуса, который увезет ее в город, шапка непослушных волос от ветра и тумана распушилась, распавшись кольцами цвета бургундского вина.

Потом Кристина стала искать телефонную будку.

Нашла ее, поставила саквояж и вынула из кошелька монету в пять центов. Ее первый звонок был в городскую больницу Сан-Франциско, куда увезли Мышку.

Несколько минут она уверяла их, что она ее родственница.

– Я ее старшая сестра. Я учась в колледже и только сейчас узнала о случившемся. Я не могу приехать в ближайшие дни. Не могли вы бы сказать, как она себя чувствует?

Наконец медсестра ответила:

– Она потеряла почти все волосы, на лице несколько рубцов, но мы думаем, что зрение будет в порядке.

– Спасибо. Что? Что передать? Да, пожалуйста, скажите ей, что звонила Кристина. И еще скажите, пожалуйста, что… Извините.

Затем она достала листок с номером телефона, который списала в кабинете матери-настоятельницы. Помедлила перед тем, как набирать. Что она ему скажет? Должна ли сразу спросить, почему он так долго ей лгал? Или должна простить его, здесь и сейчас, прикинувшись, что она не знает правды, просто сказать: «Папа, я еду домой!»

Она опустила монетку и набрала номер. Когда мужской голос ответил: «Управление тюрьмы», – она на мгновение опешила.

– Извините, – сказала она, – должно быть, я ошиблась номером.

Она достала еще монетку, набрала номер снова и получила тот же ответ.

Она спросила ответившего ей мужчину, правильно ли она набрала номер, и он подтвердил. Тогда она попросила к телефону Джонни Синглтона.

– Он здесь работает или содержится?

– Простите, что?

– Он работает здесь в штате или находится в заключении?

– Что вы имеете в виду?

– Он работает здесь?

– Да.

– Подождите… Простите, в списке штатных сотрудников Джонни Синглтон не значится. Какая у него должность?

Кристина еще больше растерялась.

– Я не знаю. Он должен у вас значиться. Он мой отец. Этот номер он дал школе на случай крайней необходимости. Вы должны знать, где он работает.

– Минуту, мисс. Я соединю вас с другим номером. Она стиснула трубку, минуту прислушиваясь к тишине, затем другой голос ответил:

– Обслуживание заключенных. Ее страх усилился.

– Я пыталась дозвонится до Джонни Синглтона, – объяснила она. – Но другой человек переключил мой разговор. Что это за место? Куда я попала?

– Это управление тюрем, мисс.

– Да, но где это?

Человек на другом конце помедлил, затем сказал:

– Это государственная тюрьма Сан-Квентин.

Она уставилась на свое отражение в стекле. Человек переспросил:

– Вы сказали, Джонни Синглтон? – И было в том, как он произнес это имя, какая-то бросающая в дрожь фамильярность.

– Да, он мой отец. Я должна поговорить с ним. Он должен здесь работать, но другой человек, видимо, ошибся, сказав, что его нет в списках штата.

– Можете ли вы как-то подтвердить свою личность, миссис?

Она начала плакать.

– Нет, – сказала она каким-то писклявым голосом. – Я… я… Извините. Я, должно быть, ошиблась номером.

Она повесила трубку и, споткнувшись, вышла из будки.

Ее папочка в тюрьме Сан-Квентин. Максимум охраны. За самые тяжкие преступления. Что он совершил, что его посадили сюда? Может быть, Марта Кэмп была права, может быть, Джонни – гангстер?

А как же все эти письма из всех европейских стран, если все это время он был здесь, только пересечь залив, – в этой ужасной тюрьме? Должно быть, кто-то присылал эти письма.

Она подошла к краю причала и вынула фотографию Джонни из сумочки. «Почему ты не рассказал мне все? – тихо спросила она улыбающееся красивое лицо. – Почему ты не доверял мне? Может быть, это все случилось из-за инцидента с Гансом? Ты убил его, поэтому ты в тюрьме? Почему ты опять меня обманул? Вся наша с тобой жизнь основана на лжи. И теперь ничего не осталось, что бы удержало нас вместе».

Она достала фотографии матери и отца, порвала их и бросила в воду. Наблюдая за плывущими обрывками, она снова услышала слова матери-настоятельницы: «Вы никогда ничего не добьетесь». И Кристина подумала: «Она не права. Я докажу вам, я докажу всем. Я стану важной персоной, как Джонни учил меня. Я буду бороться за то, что хочу, и однажды я стану большим человеком».

Наконец, она взял свидетельство о рождении Фризз и подумала: «Я больше не Кристина Синглтон. У меня ничего нет общего ни с Джонни, ни с его именем. Отныне я буду личностью, обозначенной на этом листе бумаги. Я буду Филиппой Робертс. И я собираюсь стать человеком с положением».

ДЕНЬ ВТОРОЙ

12

Телефонный разговор был секретным, так что никто не мог его подслушать.

– Мне сказали, что Филиппа Робертс едет в Лос-Анджелес, где посетит штаб-квартиру «Старлайта». Боюсь, нам придется срочно менять планы.

Ответ, перебиваемый нетерпеливыми криками попугая, прозвучал не сразу.

– За ней следят и регулярно мне докладывают. Мы должны проявить осторожность. Мы должны действовать чрезвычайно внимательно. Что? Нет, уже слишком поздно. Она уже в пути. Она будет здесь через несколько часов. Да, я готов. Учтите – она до сих пор ничего не знает. И никогда не узнает. Это понятно? И вот что я собираюсь сделать…

13

Они были похожи на марсиан, материализовавшихся из воздуха, два однополых изящных существа в яркой оранжево-розовой оболочке. Они были соединены проводами, которые от голов шли к желтому ящичку, находившемуся между ними. Они проскользнули мимо «старлайтовского» лимузина, пересекли шумную улицу и приблизились к огромному шоколадному пончику, прикрывающему трехэтажное здание.

Чарми видела, как молодая пара на роликах подъехала к кондитерскому магазину и что-то заказала в окошечке, расположенном в нижней части пончика. Тела партнеров находились в непрерывном движении, как будто из их общего плейера раздавалась музыка, заставляющая их дергаться. Получив свой заказ, они отъехали, уминая пончики, их ролики скользили по тротуару, как по воздуху.

Чарми покачала головой и засмеялась. «Добро пожаловать в Южную Калифорнию – землю фруктов и орехов!» Теперь поняла, что ты теряла, Филиппа?

Чарми, Филиппа и Рики ехали в лимузине, который встречал их в аэропорту. Перегородка между ними и шофером была поднята, оставляя пассажиров в уютном плюшевом звуконепроницаемом мирке. На столике салона – прохладительные напитки, колотый лед, поднос с холодными закусками и ломтиками хлеба; из динамика, как легкий ветерок, шла мягкая музыка. Пока Чарми сооружала бутерброд из салями и сыра, Рики сквозь дымчатое стекло разглядывал Калифорнию.

– Как ты думаешь, мы сможем встретить кинозвезд? – спросил он, увидев надпись: «До Голливуда 17 миль».

Пока машина мчалась по забитому машинами шоссе, Чарми налила себе диетической кока-колы, стараясь не забрызгать изумрудно-зеленый жакет из искусственного шелка.

– В Лос-Анджелесе все может случиться! – засмеялась она.

Филиппа тоже смотрела в окно, думая, что во всем мире не найдется места, сравнимого с Лос-Анджелесом в декабре: горы со снежными вершинами, чистый, прозрачный воздух, звенящий, как хрусталь; она знала, что чаша города вскоре наполнится яркими, разноцветными рождественскими огнями, здания и люди будут стараться перещеголять друг друга праздничным убранством, улицы наполнятся праздничной толпой и машинами. Декабрь в Лос-Анджелесе – это месяц апельсиновых рощ.

Она почувствовала внезапную радость оттого, что оказалась дома.

Пока лимузин мчался мимо знакомых мест и уличных знаков с названиями, вызывающими у нее приступы ностальгии, Филиппа вдруг поняла, что думает о вещах, о которых давно не вспоминала. Она родилась неподалеку отсюда, в Голливуде, она сделала свой первый вздох в этом городе и надеялась что когда-нибудь и свой последний вздох сделает здесь же. Недалеко отсюда, на улице позади Китайского театра Граумена, она стала женщиной. И «Старлайт» тоже начался здесь, сразу за горами Санта-Моники, – короткая поездка по Сепулведа Пас до городка с невероятным названием Тарзана. Тут же перед внутренним взором промелькнула картина: изображения длинноволосого, почти обнаженного тарзана в схватке со львами или верхом на слоне в джунглях. Эти картинки висели на почте Тарзаны много лет тому назад. Интересно, там ли они еще?

Когда автомобиль одолел подъем и влился в поток машин на автостраде Санта-Моника, Филиппа не отрывала взор от аккуратных улиц Сенчури-Сити и Санта-Моники, усаженных пальмами; вдалеке можно было разглядеть узкую синюю полоску Тихого океана, перламутровой стеной огораживающего Калифорнию. А еще дальше, за тысячи миль отсюда, лежали Перт, и мыс Резолюшн, и то место, куда уезжала Филиппа. Она почувствовала, как невидимые нити протянулись от нее туда, далеко-далеко, связывая ее с человеком, которого она никогда не перестанет любить.

Его она тоже встретила в этих краях, за теми горами, через перевал Сепулведа. Когда-то эти места были и его родиной. Внезапно Филиппа прочувствовала, что значат судьба и жизнь человеческая.

– Может, сначала поедем в гостиницу? – спросила Чарми, когда машина подъехала к Сенчури-Сити. – Тебе стоит немного прийти в себя, прежде чем встретиться с этими акулами.

Хотя у Филиппы все еще был свой дом в Беверли-Хиллс, она заперла его, уезжая в Австралию, чтобы заявить права на доставшуюся ей в наследство виллу. Так что сейчас было проще остановиться в гостинице. Попозже, когда они разберутся со «Старлайтом» и «Мирандой интернейшнл», после того, как выяснят, кто такая Беверли Берджерс, Филиппа решит, что делать дальше: возвращаться в Перт или оставаться здесь.

– Нет, спасибо, Чарми, – ответила она; ее поза выражала крайнюю напряженность: она слегка наклонилась вперед, рука лежала на ручке дверцы, как будто она была готова выпрыгнуть в любую минуту. – Я хочу поехать прямо туда. – Она повернулась к Рики. – После того как я выйду, ты поезжай в гостиницу, оформи наш приезд и закажи обед на час дня.

– Хорошо, мисс Робертс, – ответил он. Филиппа добавила, чуть понизив голос:

– Добро пожаловать в Калифорнию, Рики. Я рада, что ты приехал с нами.

Здание, в котором располагалось административное здание «Старлайт индастриес», возвышалось своими сорока этажами на бульваре Уилшир, на земле, хранившей следы землетрясений. Филиппу всегда восхищал оптимизм Лос-Анджелеса – его небоскребы становились все выше по мере того, как приближалось Большое Землетрясение. Как будто бы они бросали вызов природе: «Давай, тряси нас, мы не боимся».

– Ладно, Чарми, – произнесла она, когда они выходили из лимузина у здания из кирпича и стекла, где бронзовый фонтан извергал мощные потоки воды. Филиппа подняла глаза и увидела, как янтарные стекла верхних этажей сверкали на ярком утреннем солнце. Сейчас для нас наступит момент истины. – Мы пойдем сразу наверх, без всяких предупреждений. Надо внимательно посмотреть на реакцию каждого, когда я войду. Если на предприятии зреет заговор и кто-либо из «Старлайта» в нем замешан, то они обязательно выдадут себя при моем появлении.

«Старлайт индастриес» занимал верхние этажи здания, кабинеты дирекции находились на самом верху. Филиппа и Чарми вышли из лифта в тихий холл, оформленный в спокойных тонах, скрытый свет освещал внушительный фирменный знак «Старлайта», расположенный позади секретаря. Там еще стоял книжный шкаф, за стеклами которого виднелся ряд книг. Это были в основном издания Филиппиных книг в твердых и мягких обложках: «Диета «Старлайт», или Как стать красивой», «Одночасовая диета «Старлайт» и четыре кулинарных книги «Старлайт». Кроме этих популярных во всем мире изданий, почетное место в шкафу занимала и серьезная научная книга Филиппы – «Гиперинсулинемия: причины, симптоматика и лечение диетой», которая также хорошо расходилась.

Секретарша, сидевшая между огромным кустом китайской розы и миниатюрным японским деревцем, работала в «Старлайте» недавно и ни разу не видела Филиппу.

– Миссис Чармер? – воскликнула она. – Мне сказали, что вы уехали на восток на праздники. – Она потянулась к селектору: – Я сейчас предупрежу их, что вы здесь…

Но Чарми возразила:

– Не надо, – и они с Филиппой быстро прошли мимо нее и вошли в широкую дверь, расположенную с другой стороны. Они еще не успели скрыться, как секретарша внезапно сообразила, кто была эта другая женщина. Фотография Филиппы была на книгах, стоявших в шкафу.

Табличка на двери гласила: «Ханна Скейдудо. Модельер». Филиппа и Чарми вошли в большую солнечную комнату, где художники сидели за компьютерами и чертежными столами. Люди сновали туда-сюда, телефоны трезвонили, на ковровом покрытии пола валялись разбросанные бумаги, рулоны тканей высились до потолка, комнату наполнял запах кофе и пережаренных пончиков. Как будто сейсмическая волна ударила Филиппу. Отдел моделирования всегда был ее любимым, с тех самых пор, как она решила заняться моделированием одежды для полных женщин с последующей продажей ее в фирменных магазинах «Идеальный размер». В отделе у Ханны всегда была волнующая, слегка как бы наэлектризованная творческая атмосфера. Войдя сюда, Филиппа мысленно вернулась к тем давним дням, когда они обсуждали модели Ханны в бирюзовой будочке закусочной «Кат-Кост». Теперь эта давняя мечта стала реальностью; они осуществили ее. Неужели существует опасность того, что все это разлетится вдребезги?

Кабинет Ханны выглядел так, как будто промчавшимся мимо ураганом он был выдернут из универсального магазина и уронен здесь. Куски ткани, выкройки, недошитые платья, наброски, сантиметры валялись повсюду, стол Ханны был загроможден массивными каталогами, стопками счетов, грудами писем, пластиковыми стаканчиками с недопитым чаем и сотней фантиков от жвачек.

Когда Филиппа увидела в углу комнаты свою подругу, которая в тот момент набрасывала какой-то мягкий материал на манекен 52-го размера с выражением крайней сосредоточенности на лице, в ее ушах прозвучали слова, произнесенные Ханной тридцать лет назад: «Знаешь, если вместо круглого воротника сделать V-образный вырез, то сразу теряешь десять фунтов». Филиппа почувствовала внезапный приступ нежности, смешанной со страхом. Нет, только не Ханна! Лишь бы не она оказалась предателем.

Чарми сказала:

– Привет, Ханна, – и Ханна Скейдудо обернулась к ней, воскликнув:

– О Боже! – И как бы потеряв равновесие, ухватилась на секунду за манекен, затем повернулась к Филиппе, протянула руки в ее сторону и просияла:

– Филиппа! О Боже! Какой сюрприз!

Они обнялись, но Филиппа успела заметить, как в глазах подруги мелькнул страх.

– Привет, Ханна, – отозвалась Филиппа, осознавая, что эта женщина, которую она знала так много лет, Ханна, невозмутимая Ханна, над которой время, казалось, было не властно, за месяцы ее отсутствия заметно изменилась. В широком, чуть скуластом, со слегка раскосыми глазами лице Ханны было что-то азиатское. Она всегда говорила, что среди ее предков, наверное, были американские индейцы, возможно, поэтому она так хорошо сохранилась. Но сегодня, в это декабрьское утро, когда потоки лос-анджелесского солнца заливали комнату от пола до потолка, Ханна Скейдудо выглядела на свой возраст и ни на день моложе.

Филиппа задумалась. Что-то было здесь не так. По щекам Ханны текли слезы, когда она говорила:

– Ой, Филиппа, не могу сказать, как я рада тебя видеть! Мы так скучали по тебе!

Последний раз Ханна виделась с Филиппой полгода тому назад, когда она с мужем Аланом приезжала в Западную Австралию.

– Я тоже скучала по тебе, – тихо сказала Филиппа, вдруг почувствовав, что больше всего на свете ей сейчас хотелось бы находиться где угодно, только не здесь.

– Чарми! – воскликнула Ханна. – Мы все думали, что ты в Огайо. Почему ты не сказала нам? Мы раньше никогда ничего не скрывали друг от друга.

– Разве мы скрываем что-нибудь друг от друга сейчас, Ханна? – спросила Филиппа.

И опять в темно-карих глазах Ханны промелькнуло выражение страха. Однако она продолжала улыбаться.

– Что ты имеешь в виду, Филиппа?

Их неожиданно перебила Чарми:

– Где у вас здесь можно выпить?

Они прошли через приемную в холл, который в тот момент был пуст. Вдоль одной стены располагался бар с зеркальной стенкой, в которой отражались величественные современные небоскребы и пальмы, поскольку бар был расположен напротив окна. Чарми направилась прямо к бару, взяла бутылку джина и фужер.

– Что будете пить?

– Мне ничего, – сказала Ханна. Она вытянула слегка дрожащие руки и сказала: – Слишком много кофе!

– Я буду пить лимонад, – сказала Филиппа, опускаясь в объятия мягкого дивана. – Так приятно видеть тебя, Ханна. Как детишки? – «Детишки» давно уже выросли и имели собственные семьи. Филиппа была крестной матерью средней дочери Ханны, названной в честь крестной.

Пока Ханна тараторила, посвящая Филиппу в семейные события: «Джекки прекрасно учится в Санта-Барбаре, а мы всегда считали, что она не честолюбива», – Чарми разлила напитки и принесла их дамам, расположившимся на диване. Протянув Филиппе лимонад и пригубив свой терпкий джин, она уселась рядом с Ханной и произнесла:

– Эстер опять влюблена.

– Да, я знаю, – осветила Ханна. – Джекки рассказывала мне. Она говорит, что Эстер и ее парень так и ходят по школе, как сиамские близнецы. – Дочь Ханны была одного возраста с дочерью Филиппы, девочки росли вместе и теперь учились в одной школе.

– Теперь твоя очередь становиться бабушкой, Филиппа! – сказала Ханна.

Потягивая лимонад, Филиппа смотрела на подруг сквозь солнечный луч с пляшущими в нем пылинками. Ханна со своими короткими темными волосами, неизменно в коричневато-бежевых тонах, была похожа на воробья рядом с яркой Чарми, одетой в блестящий ярко-зеленый жакет с вызывающей желтой пластмассовой бижутерией, длинные светлые волосы на макушке были перехвачены шарфиком. И опять Филиппа почувствовала острый приступ ностальгии по прежним дням, по всему тому, что связывало их.

– Ну и как оно – оказаться опять здесь? – спросила Ханна с мягкой улыбкой.

– Еще не знаю, никак не отойду от самолета.

– Сообщи Ханне хорошую новость, – сказала Чарми, позвякивая пластмассовыми браслетами!

– Какую хорошую новость, Филиппа?

Прежде чем Филиппа успела ответить, Чарми произнесла:

– Иван Хендрикс считает, что нашел сестру Филиппы.

– Правда? На этот раз он уверен? – спросила Ханна.

– Но мы не уверены. Иван улетел до нас; он продолжает заниматься этим делом. Она живет в «Стар». Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Я слышала. Ты знаешь Джулиану Ливингстоун, эту важную даму? Я случайно встретилась с ней примерно неделю назад, и в разговоре она упомянула, что получила приглашение на рождественский бал в «Стар». Я так поняла, что это большая честь.

– Почему ее пригласили? Она знакома с хозяйкой?

– Не думаю. Она сказала, что представления не имеет, почему ее пригласили. Но в городские списки приглашенных всегда включают кого-нибудь вроде Джулианы – тех, кто имеет вес.

– Так вот почему ты приехала? – воскликнула Ханна, и в голосе ее явственно прозвучало облегчение. – Потому что Иван, возможно, нашел твою сестру?

Вдруг Филиппа почувствовала себя смертельно усталой. Ей хотелось одного: вернуться в гостиницу и лечь.

– Я вернулась, Ханна, потому, что у нас возникла проблема.

Ханна посмотрела на Чарми, затем перевела взгляд на Филиппу: – Что за проблема?

– Завтра я созываю совет директоров, Ханна. Я хочу встретиться с каждым из руководителей и хочу, чтобы они отчитались по всем отделам, а затем я проверю счета корпорации. Чарми предупредила меня, что там что-то не сходится, я должна разобраться.

Говоря это, Филиппа не сводила с Ханны глаз, и ей показалось, что та несколько переменилась в лице.

– Ведь с твоими счетами проблем нет, не так ли, Ханна?

– Нет, конечно. А что за проблемы?

– Ошибки, несоответствия в цифрах, которые нельзя объяснить. Например, счета от компаний, которых не существует вообще.

Ханна принялась теребить браслет на правой руке.

– Нет, я ничего такого не встречала. Если бы что-то было, я бы доложила. О Боже, – сказала она со смешком, – ты меня просто убила! Так в чем все-таки дело?

– Я объясню на совете директоров, когда у меня будет больше фактов.

– Мы с Аланом собираем компанию на Рождество, ты просто должна прийти. Может быть, и Эстер и Джекки смогут приехать со своими приятелями. И ты тоже, Чарми, если не уезжаешь в Огайо.

– Не могу обещать, – сказала Филиппа. – Смотря как сложатся дела. Но я знаю точно, что через четыре дня я буду проводить совет директоров в Палм-Спрингсе.

– Палм-Спрингсе? Почему не здесь?

– Потому что «Стар» находится в Палм-Спрингсе, а я не знаю, сколько я еще здесь пробуду. Но Палм-Спрингс прекрасен в это время года, – улыбнулась Филиппа. – Я думаю, поездка через пустыню пойдет тебе на пользу. Оторвет тебя от твоего хаоса.

Дверь отворилась, и вошел человек.

– Ханна, вот ты где, – сказал он. – Я искал тебя…

Он уставился на Филиппу, затем широко улыбнулся:

– Филиппа? Как я рад тебя вдеть! Какой приятный сюрприз!

Алан Скейдудо, муж Ханны, был главным финансистом «Старлайт индастриес». Они оба работали в компании с тех же пор, что и Филиппа с Чарми, то есть были среди основателей.

– Ты насовсем приехала? – спросил он, заключая ее в объятия. Алан был не выше Филиппы – пять футов восемь дюймов, – и он добавлял себе рост, нося пятисантиметровые каблуки. Он также вживлял себе волосы, и когда приблизился к ней, она заметила маленькие точки надо лбом.

– Филиппа говорит, что здесь у нас проблемы, Алан, – быстро вставила Ханна. – Она собирает чрезвычайный совет директоров.

– Да, вот эта история с «Мирандой интернейшнл».

– Что тебе удалось узнать, Алан?

– Боюсь, что немного. Я говорил с президентом фирмы по телефону, неким Гаспаром Энрикесом. Он заверил меня, что у них вполне дружелюбные намерения. Однако, когда я спросил, подпишут ли они соглашение о невостребовании долгов, он отказался. Правда, очень вежливо.

– По-моему, здесь дружелюбного мало. Вы подозреваете, что они могут передать права конкурентам?

– Похоже на то.

– Алан, – произнесла Филиппа. – Я хочу, чтобы ты немедленно отправился в Рио и лично переговорил с Энрикесом. Постарайся выяснить, какие у них притязания к нам. И заставь его подписать это соглашение.

– Конечно, Филиппа. Как скажешь. Вылетаю немедленно.

– И еще одно, Алан. Через четыре дня я собираю совет директоров. Нужно, чтобы присутствовали все. Все у нас на месте?

– Да, все, – вступила в разговор Ханна, – кроме Ингрид. – Ингрид Линд занималась закупкой для отдела мод Ханны и работала под ее непосредственным руководством. – Сейчас она в Сингапуре, делает закупки. Она нужна? Я думаю, она вернется не раньше, чем через две недели.

– На совете должны быть все, включая Ингрид. Вызовите ее. Я хочу посмотреть все бухгалтерские отчеты, графики, данные о доходах и затратах за последние пять лет, включая счета и платежные ведомости. Алан, организуй международную ревизию и доложи о результатах на собрании.

– О чем идет речь? – спросил он.

– О миллионе долларов, – ответила она, делая знак Чарми. – А теперь мы возвращаемся в гостиницу, нам надо отдохнуть.

Ханна спросила, вставая:

– Когда ты поедешь в Палм-Спрингс?

– Мы с Чарми завтра вечером должны быть в «Мэриот-Дезерт-Спрингс». Там мы и проведем собрание.

Тогда-то я и узнаю, подумала она с чувством горечи, кто друг, а кто предатель.

14

Голливуд, Калифорния, 1958 год.

Филиппа подняла глаза от работы и увидела, что он опять пришел в закусочную – этот человек с тревожным взглядом.

Что-то было в нем такое, что так привлекало ее внимание, хотя они ни разу не перебросились даже парой слов; она не знала, кто он, где живет и чем занимается. Конечно, интриговал его вид. Брюки военного образца, мешковатый свитер и сандалии, непослушные черные волосы над очень красивым лицом – одно это уже делало его похожим на персонаж из кинофильма. Однако еще больше привлекало лицо: рот, казалось, не знавший улыбки, глаза, как бы вглядывающиеся в какой-то другой, более тревожный мир. Он приходил в закусочную «Кат-Кост» на бульваре Голливуд каждую пятницу, всегда один, и заказывал комплексный обед за девяносто девять центов. Входил с равнодушным видом или стоял, ссутулившись, у стены, не вынимая сигареты изо рта, или же часами, сгорбившись, сидел над чашкой кофе, вглядываясь в сигаретный дым. Казалось, он ищет ответа на какие-то вопросы или же, наоборот, пытается забыть их.

Филиппа первый раз обратила на него внимание, когда она временно заменяла заболевшую девушку, обычно работавшую на раздаче, и с тех пор наблюдала за ним каждую пятницу со все возрастающим любопытством. И вот сейчас, расставляя на полке товар, она смотрела на него и думала, что он, наверное, ужасно одинок, что кто-то однажды сильно обидел его и с тех пор он, как невидимый груз, носит с собой свою боль. Она не могла точно определить его возраст, лицо его было покрыто морщинами, так что ему было где-то около сорока. И когда она увидела, как он проверяет сдачу после оплаты своего дешевого обеда и как просит добавки кофе, пока официантка не объяснила, что нужно доплатить, Филиппа подумала, что кто-то должен помочь ему, позаботиться о нем.

– Филиппа? Мисс Робертс!

Она обернулась.

– Да, мистер Рид. – Мистер Рид, управляющий, который взял Филиппу на работу в эту закусочную четыре года тому назад, считал ее хорошей работницей, надежной, доброжелательной и никогда не раздражался на нее, однако случалось, что она могла замечтаться на работе, и ему приходилось несколько раз звать ее, чтобы она откликнулась.

Филиппа пыталась отделаться от этой привычки; она знала, что мистер Рид и другие считали ее или глуповатой или не совсем от мира сего. Они не знали, что Филиппа – это не настоящее ее имя. Однажды, когда сюда зашла женщина с дочкой и обратилась к девочке со словами: введи себя как следует, Кристина, Филиппа обернулась, подумав, что обращаются к ней.

– Я хочу, чтобы ты сегодня продавала мороженое, Филиппа, – сказал мистер Рид. – Доре пришлось уйти домой, она плохо себя чувствует.

Прежде чем покинуть свой прилавок, за которым продавалась косметика, Филиппа посмотрела на полки с расставленным товаром и взглянула на себя в зеркало. Раньше ее это не очень волновало, но теперь она пожалела, что у нее такие пухлые щеки. Но вот волосы хороши – густые, каштановые, длинные, подхваченные на затылке лентой. Она слегка подкрашивала губы и иногда покрывала лаком ногти, но ничего особенного себе не позволяла. Копила деньги.

Однажды она порвала фотокарточки своих родителей и выбросила их в море. Покинула Сан-Франциско. Поехала прямо с Рыбацкой пристани на автобусную станцию Грейхаунд и взяла билет до Голливуда. Ее мечты и надежды, спрятанные в невидимый чемодан, совершили вместе с ней этот долгий путь. Другие отделения чемодана хранили ее решимость добиться чего-нибудь самой.

«Вы никогда ничего не добьетесь», – заявила ей мать-настоятельница. Но Филиппа собиралась доказать и ей, и всем остальным, что они ошибались.

Приехав в Голливуд, она бродила взад и вперед по улицам в надежде увидеть все то великолепие, о котором мечтала, – кинозвезд, декорации известных фильмов. Вместо этого она увидела аккуратные автостоянки, непритязательные витрины магазинов и пальмы – бесконечные ряды пальм. Она оказалась на тихой улочке позади Китайского театра Граумена. Дома на ней были расположены далеко от тротуара и отделялись от него широкими газонами, сползавшими к улице. У всех домов были большие веранды и острые крыши – позже Филиппа узнала, что такие дома называются «калифорнийские бунгало» и что они были построены в самом начале века. На одном из домов виднелась табличка, извещающая, что здесь сдается комната.

Хозяйку звали миссис Чадвик.

– У меня еще четверо жильцов, – говорила она, с трудом поднимаясь по лестнице, – два школьных учителя, они работают здесь, в Голливуде, парень из бюро путешествий и мистер Ромеро. Говорит, что он сценарист, пишет для киностудий, но я ни разу не слышала, чтобы он стучал на машинке. Он обязательно пригласит вас в свою комнату выпить, но если вы откажетесь, он не очень обидится. Он вполне безобидный. Вы говорите, вам семнадцать?

– Да, – ответила шестнадцатилетняя Филиппа. – У меня есть свидетельство о рождении, если вы…

– Не обязательно.

Поднявшись наверх, миссис Чадвик оглядела девушку с ног до головы.

– Похоже, вы любите поесть, – сказала она. – Да не волнуйтесь, я не осуждаю. У меня самой прекрасный аппетит; должна признаться, я кормлю хорошо. Мои жильцы не голодают, это уж точно. Вот ваша комната. Пять долларов в неделю, деньги за месяц вперед. Ванная вон там.

Комната была небольшая, но очень солнечная, полная воздуха. За окном росли пальмы. Вдали на холмах Филиппа могла разобрать надпись Г-О-Л-Л-И-В-У-Д, сделанную огромными буквами.

В этот же день она отправилась на поиски работы. В тех нескольких ресторанах, куда она обратилась, ей отказали сразу же. «Наша форма на вас не налезет», – сказали ей. Однако в «Кат-Кост» ей повезло, потому что обслуживающий персонал там носил широкие рабочие халаты и никого не волновало, что она такая толстушка. «Кат-Кост» было закусочной современного типа, где можно пообедать, съесть мороженое, купить лекарство и всякую мелочь – от ситечка для процеживания кофе до нижнего белья. Ее тогда взяли с оплатой в семьдесят пять центов в час; в ее обязанности входило буквально все – от уборки до кассы. Или, как сейчас, – продажи мороженого. Стоя за прилавком, она краем глаза следила за этим бедолагой, курившим сигарету за сигаретой у обеденной стойки.

В тот же день, когда она устроилась на работу в «Кат-Кост», Филиппа пошла в голливудскую школу и записалась в вечерний старший класс для взрослых. Через год она получила аттестат, такой же, какой могла бы получить в школе святой Бригитты. Теперь она посещала занятия в местном колледже с надеждой со временем получить степень бакалавра. Когда остальные служащие «Кат-Коста» смотрели на Филиппу или когда жильцы миссис Чадвик завязывали с ней беседу, они видели перед собой волевую молодую женщину, спокойную, замкнутую и очень много работающую. Иногда миссис Чадвик, сидя на крылечке своего калифорнийского бунгало, слышала, как Филиппа стучит на своей машинке, выполняя очередное домашнее задание, и недоумевала, что заставляет эту малышку так себя истязать…

К прилавку подошла женщина и заказала двойную порцию ванильного. Глядя на ее темно-рыжие волосы, Филиппа вспомнила Фризз. Интересно, как она там в Нью-Йорке? Сначала две подруги довольно часто переписывались, и было непривычно отправлять письма на адрес Кристины Синглтон и получать ответы как Филиппа Робертс. Фризз писала ей о своей жизни в Манхэттене, о том, что она вместе с двумя другими начинающими актрисами снимает квартиру, а для заработка работает в магазине деликатесов. Каждое ее письмо заканчивалось словами: «Чоппи, скучаю по тебе безумно. Так надеюсь, что когда-нибудь опять будем вместе». Но прошло какое-то время, и письма стали короче, да и приходить стали реже, и в конце концов, к Филиппиному огорчению, Фризз перестала писать совсем. Ее последнее письмо, полученное почти год тому назад, было чуть длиннее обычной записки. Фризз писала: «Не знаю, смогу ли пробиться. Наверное, мама была права». Филиппа написала ей, пригласив в Голливуд, но ответа так и не дождалась.

Ополаскивая черпачок, она обернулась и вздрогнула, увидев его рядом с собой – этого человека с тревожным взглядом; он читал список сортов мороженого, который висел за ее спиной, в его руках была записная книжка на пружинках. Сердце Филиппы громко стучало, она еще никогда не была так близко от него. Он был необыкновенно красив; такие смуглые лица с волевым подбородком всегда нравились Филиппе.

Она уже готова была спросить: «Могу ли помочь чем-нибудь?», когда двое мальчишек, склонявшихся у стойки с журналами, посмотрели на нее. Один из них сказал: «Посмотри-ка на жиртрест, которая мороженое продает», а его приятель добавил: «Это все равно что мышку заставить сторожить сыр!»

Их хохот был неожиданно прерван этим человеком, который, резко повернувшись к ним, рявкнул:

– А вы не считаете, что это хамство?

Подростки испуганно посмотрели на него и начали что-то бормотать, когда он перебил их:

– А ну, валите отсюда, и поживее!

Они выскочили, бормоча:

– А пошел ты…

Он опять повернулся к Филиппе и сказал:

– Дурачье.

Совсем близко она увидела очень темные глаза, устремленные прямо на нее и, как ей казалось, проникающие прямо в душу.

Она пыталась найти какие-нибудь слова благодарности, но он, слегка улыбнувшись, сказал:

– А, черт с ним, один шарик ванильного. Филиппа очень аккуратно положила ему порцию больше обычной, он взял рожок и бросил на прилавок монетку. Ей показалось, что в его глазах что-то блеснуло, когда он произнес:

– Продолжай в том же духе и разори компанию.

Она смотрела, как он уходит, сбитая с толки нахлынувшими на нее чувствами. Лишь через несколько минут она заметила, что он оставил на прилавке свою записную книжку на пружинках. Она выскочила на улицу, но его нигде не было видно. Она решила, что вернет ее в следующий раз.

На обложке было имя – Риз.

Филиппа рассматривала себя в зеркале в ванной комнате. «А вы не считаете, что это хамство?» Когда мальчишки оскорбили ее, он за нее заступился. И это не все. Его взгляд. Он смотрел не на нее, а внутрь ее.

Он был такой высокий, такой красивый, такой уверенный в себе с виду. Но все же, все же…

Что-то его тревожит.

Когда Филиппа вернулась в свою комнату и попыталась сесть за учебники – надо было подготовиться к занятиям по психологии, – она с трудом могла сосредоточиться. Он не выходил у нее из головы. Она взглянула на его записную книжку. Она не открывала ее до этих пор, однако сейчас, охваченная любопытством, сделала это и прочитала то, что было написано на первой странице. Это напоминало какие-то стихи.

Лавандовый гуталин.

Малютки на Луне.

Поющий горошек.

Закончи Воскресение, когда тебе это нужно.

Она перевернула страницу. «Существование предшествует сущности, – писал он. – Мы создаем себя после рождения. Бога придумали в оправдание, чтобы было на кого свалить вину. Не будь Бога, мы оказались бы за все в ответе. И мы придумали Бомбу».

Филиппе вдруг стало грустно. Она представила себе его красивое лицо с тенью печали, небрежную одежду, взъерошенные черные волосы, грустные черные глаза. Какую боль он носит в себе? Когда он потерял надежду?

Она подошла к окну и стала смотреть на огни Голливуда, мерцающие сквозь туман. Она слышала несмолкающий шум машин на бульваре Голливуд, по которому всю ночь напролет бродят страдающие бессонницей жители, искатели приключений, зеваки и туристы.

Филиппа не позволяла себе думать о парнях и мужчинах, которых она встречала за последние четыре года. Сейчас ей уже было двадцать. С той самой минуты, как она сбежала из школы святой Бригитты, путь был для нее ясен, цель определена и досягаема. Добиться успеха. Она еще не знала точно, чем будет заниматься и к какой конкретной цели ей надо стремиться, но была уверена, что «оно» само к ней придет и она сразу же поймет, что это для нее. А пока она будет готовиться. Она приняла решение работать много и самоотверженно; все ее дни были заняты работой или занятиями, свободного времени практически не было. Когда же все-таки выдавалась свободная минутка и она начинала мечтать о будущем, тут же призывала себя к порядку. В ее жизни не должно быть никаких любовных историй, никаких мужчин – от них одни неприятности.

Иногда, очень редко, она вспоминала Джонни. Хотя и знала, что наступит день, когда она перестанет сердиться на него, когда ощущение, что ее предали, исчезнет, но пока еще не могла простить его за измену и за то, что он бросил ее.

Когда до ее ушей донеслись из комнаты миссис Чадвик слабые звуки музыкальной темы «Час комедии Люси-Дизи», она поняла, что хозяйка закончила свои дела и уселась отдохнуть перед телевизором. Филиппа вернулась к письменному столу, где пыталась погрузиться в учебники. Она отодвинула книги и тетради в сторону и вытащила небольшую изящную книжку с цветами на обложке. Она купила ее в магазине Холлмарка на бульваре в комплекте с небольшой ручкой фальшивого золота. Первое, что она написала там: «Верь в себя и достигнешь всего».

Филиппа считала эту книжку своим духовным наставником, Библией, написанной ею самой. За многие месяцы она добавила к первой записи: «Отношение важнее фактов». «Считай себя побежденным, и ты проиграешь; считай себя победителем, и ты выиграешь». «Побеждают те, кто верит в себя».

Как же сильно, подумала она, отличаются ее записи от тех, что сделал Риз.

Она распаковывала пасхальные коробки и шоколадные яйца, обернутые в пологую фольгу. Мистер Рид знал, что эту работу можно доверить только Филиппе, поскольку все остальные съели бы добрую половину товара еще до того, как он попадет на прилавок. Филиппа же никогда не притрагивалась к сладостям. Была пятница, и она посматривала на обеденную стойку, пока расставляла корзиночки, стараясь, чтобы два одинаковых цвета не оказывались рядом – так красивее и, кроме того, создавалось впечатление гораздо большего выбора, чем это было на самом деле.

И тогда она увидела его.

Она с колотящимся сердцем побежала по проходу. Он только Что сел на свое обычное место у стойки, когда она подбежала к нему и сказала, вытаскивая из большого кармана своего розового халата его записную книжку:

– Простите, мистер Райс?

Он не обернулся, и тогда она положила книжку на стойку перед ним и сказала:

– Вы оставили это здесь на прошлой неделе, мистер Райс.

Он повернул голову, посмотрел на нее: его черные глаза опять пронзили ее.

– Риз, – сказал он негромко.

– Простите, не поняла.

– Мое имя произносится Риз.

– Ой, простите, – она почувствовала, как горят ее щеки. – Мистер Риз…

– Не мистер, – сказал он, чуть приподнимая уголок рта, что должно было означать улыбку. – Просто Риз.

– Да, но вы оставили вот это, и я подумала, что это может быть важно…

– Важно? – переспросил он, глядя на книжку, как будто представления не имел, что это такое. – Слова. Одни слова. – Он опять перевел на нее свои темные глаза, они на секунду задержались на ее лице, как будто пытаясь что-то в нем прочесть, затем опять – эта тень улыбки, и он вернулся к своему кофе.

Это был один из тех душных, напоенных весенним ароматом майских вечеров, когда весь Лос-Анджелес кажется окутанным теплым бархатом. Филиппа задержалась на работе, потому что две девушки заболели. Идя по улице, она думала о тех заданиях по истории искусства, которые ей предстояло выполнить к завтрашнему вечеру. Когда из многоквартирного дома, мимо которого она проходила, кто-то вышел, она не обратила внимания. Но когда этот человек отступил слегка в сторону и на него упал свет уличного фонаря, она узнала его. И остановилась. Риз.

Он, не торопясь, шел по тротуару, держа свою записную книжку в руке, во рту дымилась сигарета. Внезапно Филиппа поняла, что идет за ним, но, однако, держится на достаточно большом расстоянии, чтобы он ее не заметил. Дойдя до бульвара Голливуд, он притулился на ярко освещенной автобусной остановке и, прищурившись, глядел сквозь дым своей сигареты на неоновые огни, ярко горящие вдоль улицы. Филиппа отступила в спасительный полумрак портика «Бэнк оф Амэрика», недоумевая, куда он собрался в такой час. На улице было полно машин, однако пешеходов было немного, лишь несколько туристов бродили по пустынному дворику Китайского театра. Через несколько минут подкатил автобус, который шел до бульвара Сансет. Риз сел на него и уехал.

Филиппа вернулась к дому, из которого он вышел, и прочитала имена на почтовых ящиках.

Ага, вот он: № 10 – Риз.

На следующий вечер, сразу после занятий по истории, она пошла на улицу, где живет Риз, и увидела его, выходящего из подъезда. Она опять последовала за ним и увидела, что он сел на тот же автобус. Она проделала это три раза в те вечера, когда у нее не было занятий, и решила, что он, видимо, ездит на работу, поскольку выходит всегда в одно и то же время и садится на один и тот же автобус.

На шестой вечер она решила пропустить занятия по английской литературе и проследить, куда он едет. Филиппа села за две остановки до той, на которой садился Риз, и забилась в самый конец салона, чтобы он ее не увидел. Как обычно, он стоял на остановке «Хайленд». Глядя, как он садится в автобус и плюхается на сиденье, она понадеялась, что поездка будет недолгой и не придется делать пересадки, поскольку время было позднее и ей было страшно путешествовать по городу в этот час.

Когда автобус остановился на Сансет-Трип, Риз вышел. Филиппа заметила, как он вошел в неприметную дверь, над которой виднелась надпись «Вудиз».

На следующей неделе Филиппа сразу после занятий отправилась домой и села в автобус раньше Риза, затем смотрела, как он выходит у «Вудиза», пока однажды вечером не набралась храбрости и не вышла через две остановки после «Вудиза», а затем вернулась обратно. Она постояла в нерешительности на тротуаре, прежде чем приблизиться к обычной деревянной двери, пытаясь разгадать, что прячется за ней, и не зная, надо ли ей постучаться или же можно просто войти.

Ее сомнения разрешились, когда из-за угла появилась довольно странного вида пара, толкнувшая дверь и исчезнувшая за ней. На мужчине был хлопчатобумажный свитер, брюки хаки и сандалии, женщина была одета в черное трико и мешковатый свитер, лицо у нее было белое, как мел, с сильно подведенными черными глазами. Филиппа поняла, что это битники; она их видела по телевизору, но в жизни встретила в первый раз.

Со страхом, но не переставая думать о Ризе, она толкнула деревянную дверь и вошла внутрь. Ей пришлось немного подождать, чтобы глаза привыкли к полумраку. Пока она стояла у входа, она слышала какие-то непонятные звуки и чувствовала странные запахи. Через секунду она поняла, что звуки исходят от барабанчиков бонго, на которых отбивали какой-то странный ритм. Едкий неприятный запах смешивался с запахом кофе. Когда ее глаза совсем привыкли к полумраку, она увидела лестницу, ведущую вниз в похожую на пещеру комнату, забитую маленькими столиками и стульями.

Она медленно спустилась, опасаясь, как бы кто-нибудь не сказал ей, чтобы она убиралась. При неверном свете множества свечей она заметила, что стены кофейни были из простого кирпича, совершено голые. Пол деревянный, усыпанный окурками, столики крохотные, а стулья казались неудобными. Комната была заполнена бородатыми мужчинами и женщинами с бледными губами и густыми тенями на глазах.

Пробираясь к свободному столику и с трудом усаживаясь на шаткий стул, Филиппа чувствовала, как ее волнение усиливается. Она оказалась в дивном, запретном, перевернутом мире, где все было не так, где, по-видимому, существовали свои правила. Дрожащий свет свечей и барабанный ритм, казалось, забираются под кожу и наполняют все тело чувством опасности и тревоги. Голова ее кружилась от непривычного запаха, который не был похож на запах сигаретного дыма; она видела, что все вокруг пьют кофе и разговаривают, пока мужчина на маленькой сцене отбивал ритм на барабанах.

Она огляделась вокруг, полная напряжения, пульс ее бился в одном ритме с барабанами. Она попыталась разглядеть Риза в толпе, но в помещении было слишком темно и дымно. С трудом в дрожащем свете свечей различала она бледные лица людей, чем-то неудовлетворенных, потерянных, как будто они вышли из ночи, пока обычный мир спал. И вдруг она увидела Риза, он пробирался к сцене, затем уселся на высокий стул. Никто не приветствовал его аплодисментами или как-либо еще; все продолжали курить и пить кофе.

Риз заговорил:

– Решение невозможно, поэтому и действие невозможно. Существование предшествует сущности. Мы потеряны, потому что мы потеряли Бога. Теперь у нас есть Бомба. Мы всего лишь мешки мяса. Мы создали себя, это так, но зачем? У нас нет цели. Родиться, дышать, умереть. Никакого смысла, один хаос. Ни в чем нет смысла. У нас есть бомба. У нас нет завтра.

Филиппа смотрела на лица людей вокруг себя, видела, с каким вниманием они теперь смотрят на Риза, как печальны их лица. Ей вдруг захотелось встать и сказать: «Нет, ты не прав».

Он закончил, и сидящие в зале вместо аплодисментов защелкали пальцами. Когда он спускался со сцены, Филиппа думала, что, возможно, он ее увидел и подойдет к ее столику. Однако Риз исчез. Она допила отвратительный густой кофе, послушала очень странного гитариста и ушла, встревоженная тем, что увидела и услышала.

После этого Филиппа пошла в «Вудиз» еще раз. Она приехала более поздним автобусом, чтобы Риз не увидел ее, и, сидя у дальней стены, слушала, как он проповедует свою странную печальную философию. И в этот вечер он посмотрел прямо на нее.

Читая свои меланхолические стихи, он не сводил с нее глаз, как будто она была единственным слушателем в этой набитой людьми комнате, как будто слова его предназначались только ей, и глаза его, казалось, говорили: «Видишь? Разве я не прав?»

Потом на сцену поднялась какая-то красивая женщина и поцеловала его. Прямо в губы. Они обменялись репликами. Филиппа слышала, как он засмеялся. Затем женщина вернулась к своему столику, а Риз направился к тому месту, где сидела Филиппа.

Он не стал садиться. Он стоял, глядя на нее сквозь дымный полумрак, затем сказал:

– Вам не нужно быть здесь. Это место не для вас.

– Мне хотелось посмотреть, что вы делаете.

Он тихо засмеялся и сел, облокотившись на столик, и она увидела две крохотные свечки, горевшие в его черных глазах. Она подумала, что, наверное, Риз может легко гипнотизировать людей.

– Вы молоды, – сказал он, – я даже не имею в виду возраст. Я не знаю, сколько вам лет. Я имею в виду душу, ваш дух. У вас очень молодая душа, очень ранимая. Вы многого еще не знаете, и, наверное, вам и не надо этого знать. Уходите отсюда. Идите туда, где вы можете быть молодой.

– Я хотела поговорить с вами.

Он покачал головой.

– Сейчас вас кто-нибудь проводит, – сказал он. – Уже поздно, и на улицах опасно. Джо, барабанщик, отвезет вас на своей машине. Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за того, что хотели со мной поговорить.

– Позвольте мне остаться.

Он протянул руку и коснулся пряди ее волос, выбившейся из хвостика. Он потянул прядь к себе, как бы рассматривая ее при свете свечей. Затем мягким движением заправил ей ее за ухо.

– Пойду позову Джо.

Филиппа не могла заснуть. Ей необходимо было видеть Риза. Она должна была объяснить ему, что он не прав, что всегда есть надежда, всегда есть будущее. Однако была и другая причина, более глубокая, как бы идущая изнутри: ей нужно было быть с ним, может быть, просто коснуться его…

Она подождала, пока стало совсем поздно, она хотела быть уверенной, что он уже вернулся из «Вудиза», затем пошла быстрым шагом по пустынной улице, бегом поднялась по лестнице до квартиры № 10, сердце колотилось. Она прислушалась.

И постучала.

Никто не ответил.

– Риз? – сказала она.

Она подергала за ручку. Дверь легко открылась.

– Риз? – Его там не было.

Вид его жилья поразил ее. Всюду были пустые книжные полки, однако книги, целые башни книг стояли по всей комнате. Единственной мебелью были замызганный матрас, лежащий на полу и прикрытый полосатым покрывалом, и маленький столик со старой машинкой на нем. Из расстегнутой спортивной сумки вываливалась какая-то одежда, пепельницы, забитые окурками, пустые бутылки из-под виски валялись повсюду. Стены, к ее удивлению, были абсолютно голыми, если не считать дешевенькой картинки, изображающей Христа, в пластмассовой рамке, под ней кто-то написал на стене: «Жареные ботинки».

Филиппа осмотрелась. Среди разбросанных пластинок – Майлз Дефис и Телонос Монк, Вуди Гитри, «Печальные баллады» и еще одна – с записью длинной поэмы под названием: «Пробное описание обеда для содействия импичмента президенту Эйзенхауэру». Что касается книг, то они все были посвящены восточным философиям, дзенбуддизму и экзистенциализму. Она с удивлением обнаружила четыре экземпляра «Странника» Альберта Камю. На полу лежал журнал «Лайф», раскрытый на серии фотографий, изображающих расстрел советских секретных сотрудников венгерскими повстанцами. Одна картинка была вырвана – с изображением Мэрилин Монро в свадебном платье, угощающей свадебным тортом своего жениха – Артура Миллера.

Филиппа подошла к машинке и увидела, что в нее вставлен рулон плотной оберточной бумаги, страницы не отделялись одна от другой, просто поток сознания. Она посмотрела на последнюю запись: «В этом городе из папье-маше мы вынуждены смеяться над безбожниками, которые смеются над нашими поисками идеального одиночества нежизни, исключительности единичности в сочетании с вечным сущности нерожденного вечного цикла».

На полях была надпись: «В старый город из папье-маше пришел новый дух».

Неожиданно она увидела его, стоявшего в дверях.

– Значит, вы пришли, – сказал он мягко, закрывая за собой дверь. И предложил ей сигарету, которую курил. Сигарета не была похожа ни на «Честерфилд», ни на «Уинстон»; она узнала запах – так пахло в «Вудизе».

– Что это? – спросила она.

– Бяка, – ответил он, кладя сигарету в пепельницу. – Травка.

Она покачала головой.

– Я хотела поговорить с вами.

Он взглянул на нее.

– Так, говорите.

– Риз, вы несчастливы…

– Мы все несчастливы. Я думаю, что и вы тоже, – сказал он спокойно, подходя поближе. – Вас заставляет действовать кто-то или что-то. Но все равно, в конце концов, вам кто-нибудь причинит боль. Скорее всего, я.

Он протянул руку и дотронулся до ее щеки.

– Вам не надо было приходить сюда.

– Почему вы верите во все те мрачные вещи, о которых говорите? – спросила она. В его темных глазах она видела свое отражение, как будто смотрела в два глубоких колодца. Его рука коснулась ее уха, она почувствовала, как его пальцы скользят по нему, как бы обводя его.

– Откуда вы, Риз? Что сделало вас таким?

– Я ниоткуда. Я просто здесь, и все. Я придумал себя.

– Но в этом нет смысла.

Он улыбнулся.

– Мы живем в мире, где воскрешаются плотники, а вы говорите, что в моих словах нет смысла. – Его рука медленно и нежно спускалась к ее подбородку. – Мы существуем. Вот и все. После существования приходит сущность. Мы создаем себя, каждую секунду, каждую минуту. А потом мы прекращаем существование.

От его прикосновений она вся горела огнем. Ей было трудно дышать.

– Вы говорите так, как будто ни в чем нет смысла.

– Конечно. Жизнь бессмысленна. Мы бессмысленны.

– Однажды один человек сказал мне, что я ничего из себя не представляю, – призналась она, и в ее глазах заблестели слезы. – Настоятельница сказала мне, что из меня ничего не выйдет. Но она ошибалась. И вы, Риз, тоже ошибаетесь. У вас неправильное отношение к жизни.

Он покачал головой, его темные глаза были печальны.

– Реально лишь существование, – произнес он, а палец его медленно скользил по ее горлу все ниже и ниже. – Мы существуем какой-то период. Но зачем и как мы существуем? Это бессмысленно. Человечество – это случайность. У нас нет цели. Ни у вас, ни у меня нет цели ни вместе, ни по отдельности. Мы просто есть.

– Это все так мрачно.

– Нет, не мрачно, – произнес он со вздохом. Его палец медленно обводил ее губы. – Это так. Просто это так и есть. Мы рождаемся, дышим, потом умираем.

– И вы ни во что не верите?

– Вера – это только слово.

– Почему вы сдались, Риз? Что заставило вас отказаться от борьбы? Когда я была маленькой и другие дети смеялись надо мной, потому что я была толстая, я бежала к отцу. И вы знаете, что он говорил мне? Мой отец говорил мне, что победители борются за себя, а проигравшие смиряются и сдаются. Не будьте проигравшим, Риз. – Ее голос прервался. – Пожалуйста, не надо…

Он наклонился к ней и закрыл ее рот своим. Он привлекал ее к себе медленно, нежно, как будто давая ей возможность привыкнуть к его теплу, его рукам, гладящим ее волосы, плечи, спину. Он, не переставая, целовал ее, она чувствовала его язык, так нежно ласкающий ее рот, что ей хотелось плакать. Как мог он быть таким печальным и в то же время таким нежным? Она приникла к нему; Она хотела вобрать его в себя всего целиком и не отпускать, пока он не излечится.

Она почувствовала, как его рука скользнула к ней под блузку и расстегнула бюстгальтер. Когда он дотронулся до ее груди, у нее перехватило дыхание.

– Все хорошо, – прошептал он.

Он взял ее лицо в ладони и долго-долго смотрел на нее своей ласковой и печальной улыбкой, как будто прощался. Потом расстегнул ее блузку и поцеловал ее груди, соски.

Она хотела сказать какие-то подходящие слова, но не знала их; она хотела ласкать его, но не знала как. Он взял ее руку и направил ее вниз, и когда она дотронулась до него, он издал глубокий горловой звук.

– Риз, – прошептала она.

Он сказал:

– У нас впереди вся ночь. Первый раз должен быть самым лучшим, потому что первого раза никогда больше не будет.

Он отнес ее на матрас и медленно радел, непрерывно целуя и лаская, и она тоже стала отвечать на его ласки, целовать его страстно и нежно. Он учил ее, и она училась, но она поняла это намного позже.

Уже потом, после всего, он посмотрел на нее с улыбкой.

– Так, значит, в городе из папье-маше живет тигрица. Она провела ладонями по его обнаженным плечам. Ей было удивительно, что он такой мускулистый.

– Я люблю тебя, Риз.

Он поцеловал ее в кончик носа.

– У тебя свой мир, у меня – свой. Твои цели и мои цели никогда не соединятся. Ты никогда не поймешь… – Он замолчал. Он поцеловал ее долгим и страстным поцелуем. Затем сказал: – Я никогда не пойму.

– Что произошло с тобой, Риз? – спросила она. – Что-нибудь случилось давным-давно?

– Давным-давно? Когда я был маленьким мальчиком, со мной произошло нечто ужасное. Это нельзя высказать словами. Но это должно было случиться. А может быть, и нет. Я не знаю.

– Позволь мне помочь тебе. Я хочу сделать так, чтобы тебе было лучше.

Уголки его глаз сощурились, как бы намекая на улыбку.

– Я хочу кое-что написать, – сказал он ласково, – а тебе надо поспать. Когда ты проснешься, я провожу тебя домой…

Он укрыл ее одеялом. Засыпая под стрекот его машинки, она думала: «Я излечу тебя своей любовью».

15

Доктор Джудит Айзекс не могла отделаться от чувства, что здесь что-то не так. С виду все выглядело вполне нормально. Каролин Мейсон, двадцати четырех лет, пришла в клинику «Стар» для обычного дородового осмотра.

– Я приехала сюда немного отдохнуть, – рассказывала молодая женщина перед осмотром. – Мой гинеколог посоветовал мне показаться врачу, когда я буду здесь, просто чтобы убедиться…

– Убедиться в чем? – недоумевала Джудит, стягивая перчатки, стоя спиной к кушетке. Насколько Джудит могла судить, это была вполне нормальная беременность, без всяких осложнений. Каролин Мейсон была на шестом месяце. Прощупывание не выявило никаких патологий у плода, это была девочка. Сама Каролин также не испытывала никаких неприятных ощущений, ни на что не жаловалась. Она пришла в кабинет оживленная и уверенная в себе, болтая о том, как хорош этот санаторий и как бы ей хотелось встретить здесь Рождество, но ей придется уехать через несколько дней. Так что же беспокоило Джудит, сверило в душе, что рождало эту непонятную тревогу, почему ей казалось, что здесь какой-то необычный случай?

Помогая Каролин встать с кушетки, она сказала:

– Теперь можете одеться, мисс Мейсон.

– Все порядке, доктор?

– Все прекрасно. И у вас, и у малыша.

– Да, я знаю, – сказала, улыбаясь, Каролин. – Я чувствую себя прекрасно. И это такой необычный ребенок.

Пока Джудит мыла руки, она просмотрела медицинскую карточку, которую завела на Каролин. Там было совсем немного информации: пациентка работала моделью и жила в Северном Голливуде, у нее было прекрасное здоровье, она была не замужем, и это был ее первый ребенок.

– Я не очень набираю вес, доктор Айзекс?

– Нет. Конечно, вы немного поправитесь, но не надо придерживаться какой-нибудь строгой диеты. Вам обоим нужно хорошее питание.

Каролин натянула ажурный свитер и сказала:

– Ничего, что я вступила в «Старлайт»?

– А что говорит ваш гинеколог?

– Она говорит, что в том, что я слежу за весом, нет ничего страшного, только я должна быть осторожной и действовать по безопасной программе, как в «Старлайте». У них имеется специальная программа для беременных по наблюдению за весом, вы об этом знаете. Это просто ужасно! Я просто помешана на гамбургерах! «Роял Бергер». Вы знаете эти шашлычные? Недавно я слышала по телевидению, что женщина, которая владела сетью «Роял Бергер» – как же ее зовут? – Беверли Хайленд, так говорят, что она все еще жива. Представляете? Как Элвис! С ума сойти. Зачем нужно этой женщине внушать всем мысль, что она умерла? Особенно, если у нее есть все.

Джудит сказала, что не знает, она не очень-то прислушивается к местным сплетням.

– До чего же вам везет, что вы здесь живете, доктор! – воскликнула Каролин, зашнуровывая ботинки. – Это не потому, что я не люблю свою работу. Она мне очень нравится. Но жить круглый год в такой красотище! Держу пари, вы встречаете массу знаменитых людей. Джудит подтвердила:

– Да, конечно, – думая о мистере Смите, ждущем ее в одном из уютных «люксов» пансионата. Она не видела его с их первой встречи вчера вечером.

– Вы уже давно здесь живете, доктор? – спросила Каролин.

– Вообще-то я приехала вчера вечером. Каролин, я хотела вас спросить кое о чем. Скажите, отец ребенка здесь, с вами?

– Да, конечно. Они не позволили бы мне приехать сюда одной. Они никуда меня не пускают одну!

– Они?

– Отец ребенка и его жена. Мы всюду ходим вместе. – Каролин засмеялась. – Это не то, что вы думаете, доктор. Я вовсе не кручу роман с женатым мужчиной, и это не трехчленная семья или что-то подобное. Я же сказала вам, что это совершенно необычный ребенок. И отец тоже необычный. Не потому, что он женат, он еще и мой брат.

Джудит с удивлением посмотрела на нее.

– Это довольно запутанная история, – сказала Каролин, – и я представления не имею, чем все это кончится и что будет после рождения ребенка! Мы с братом очень близки, я бы сделала для него все на свете. После трех лет неудачных попыток иметь ребенка, когда после трех выкидышей его жене сказали, что она не сможет выносить ребенка, я предложила сделать это для них. – Каролин помолчала. Врачи произвели оплодотворение в пробирке, используя сперму моего брата и яйцеклетку его жены. Затем имплантировали мне эту оплодотворенную клетку и провели серию гормонных инъекций, чтобы беременность развивалась нормально.

– Представляете, как здорово, доктор! – продолжала Каролин, расплываясь в улыбке. – Я собираюсь родить свою собственную племянницу!

После того как девушка ушла, Джудит стала искать медсестру Зоуи, недоумевая, куда та могла так недолго исчезнуть. Утром она промелькнула в поликлинике в мятом халате и на ходу сказала, что в одном из коттеджей нужна ее помощь по уходу. Вид у нее был такой мрачный, что Джудит не сомневалась: их ждут нелегкие времена.

Джудит задержалась, чтобы бросить на себя взгляд в зеркало перед тем, как посетить мистера Смита. Расчесывая волосы, она вдруг замерла. Когда же она делала это последний раз, перед тем как посетить больного? Когда она так прихорашивалась? С чувством растущей неловкости Джудит поняла, что ее отношение к Смиту не совсем соответствует отношению врача к его пациенту, оно лежит на более глубоком уровне, уровне отношений между женщиной и мужчиной. Она также знала, что с точки зрения профессиональной не было необходимости этого посещения; доктор Ньютон, его личный врач, прибыл в «Стар» сегодня утром и провел у Смита почти час. Уходя, доктор Ньютон сказал Джудит, что вечером зайдет к своему пациенту еще раз.

Однако, напомнила она себе, проверяя, безукоризненно ли чист ее халат и не имеет ли лишних складок, пока Ньютона здесь нет, за мистера Смита отвечает она.

Она не могла о нем не думать. Не только потому, что он был известным кинокумиром; он был интересен ей как человек с таким пристальным, испытующим взглядом, звучным шотландским баритоном, располагающей манерой с неподдельным интересом смотреть на собеседника во время беседы, когда он расспрашивал ее о ней самой, откуда и почему она приехала, хотя она ясно видела, как ему было больно в тот момент. Джудит вспомнила, как накануне вечером, встречая ее в «Стар», Зоуи сказала: «Что-то есть здесь такое, что настраивает на романтический лад». Джудит подумала, может быть, действительно все это так и объясняется – просто сама атмосфера «Стар» завораживает людей.

Конечно, она уже видела постояльцев, которые показались ей влюбленными, когда она проходила мимо них через холл вчера вечером. И потом, когда она ужинала со своей начальницей мисс Беверли Берджесс и Саймоном Джунгом, она чувствовала, что между ними двумя что-то есть.

Она прекрасно провела эти два часа; Саймон Джунг изображал идеально любезного хозяина и фактически вел беседу один, а мисс Берджесс с удовольствием его слушала. К удивлению Джудит, Беверли была в огромных черных очках, которые закрывали почти половину ее лица. Как она сама достаточно невнятно объяснила, «что-то с глазами». Джудит закончила ужин, так практически ничего не узнав о своей новой начальнице.

Кроме одного: Саймон Джунг несомненно был влюблен в Беверли, однако она по каким-то причинам стремилась не замечать этого.

– Итак, – доктор, – сказал мистер Смит, когда Джудит закончила измерять давление, – как вам здесь? У вас много работы?

Она закрыла свой медицинский чемоданчик и села. Зимнее солнце пробивалось сквозь окно и рисовало слепяще-яркие квадраты на розовом ковре. Ее пациент, легендарный мистер Смит, сидя в кровати в шелковой пижаме с вышитой монограммой, вопросительно смотрел на нее. Что она могла ему сказать? Что пока ей пришлось иметь дело лишь с двумя растяжениями связок у теннисистов и легкой простудой? Не считая этой молодой женщины, носящей в себе зародыш жены своего брата да Фриды Голдман, уверявшей ее, что ее клиентка Банни Ковальски достаточно хорошо себя чувствует, чтобы принимать посетителей. Взволнованный вид Фриды и то, с каким видом она прижимала к себе свой кожаный «дипломат», навел Джудит на мысль, что мисс Голдман приехала сюда для совершения одной из своих астрономических сделок, которыми она славилась в киномире.

– Работы хватает, – сказала она. – Скучать не приходится.

– Среди ваших пациентов есть какие-нибудь знаменитости? Кроме меня, конечно?

– Знаете, я не могу обсуждать своих пациентов. Или вы просто проверяете, буду ли я болтать о вас с другими?

– Признаюсь, это меня тревожило. Нет, не то, что вы будете болтать, а то, что моя тайна станет известной всем. Скажите мне честно, Джудит, что вы думаете о мужчинах моего возраста, делающих подобную операцию? Я имею в виду тщеславие, побуждающее людей пытаться повернуть время вспять. И наверное, это не очень хорошо для того представления, которое сложилось обо мне, для моего образа: настоящие мужчины не прибегают к такому жульничеству, как удаление жира. Не так ли?

– Почему бы и нет? – спросила она. – Если это помогает вам приобрести уверенность в себе.

– Доктор, – сказал Смит, откидывая одеяло, – вы мне не поможете подойти к окну? Я боюсь, что из-за этого бандажа мне чертовски тяжело ходить.

Она обхватила его за талию и помогла пересечь комнату. Несмотря на то что ему было около семидесяти, Смит был в прекрасной форме; сквозь тонкую пижаму она ощущала его спортивное, мускулистое тело. От него исходил тонкий аромат дорогого одеколона, признак того, что человек даже в больнице, даже испытывая боль, не может не следить за собой. И она опять почувствовала приступ беспокойного, неопределенного желания.

– Вы узнаете кого-нибудь из этих людей, доктор? – спросил Смит, когда они смотрели в окно на прогуливающихся в сосновом лесу отдыхающих. – Вон тот парень внизу, который позирует, это Лэрри Вольф, сценарист. Я однажды встречался с ним. Самовлюбленный мерзавец. – Он посмотрел на Джудит с улыбкой. – Вас не шокирует, что я так выражаюсь?

– Представления не имею, кто такой Лэрри Вольф.

– Вам повезло. Если бы он узнал об этом, он бы убил вас. Я слышал, что Лэрри Вольф готовится занять место Господа Бога и уже обращался к нему с просьбой уступить свое место.

Смит продолжал смотреть на укутанный снегом сосновый лес.

– Я помню, как впервые увидел снег, – сказал он тихо, и в голосе его послышались ностальгические нотки. – Это было очень давно, я был еще мальчишкой, и мой отец взял меня с собой на рыбалку в Лиффи Вэлли. Там редко идет снег, но, как я помню, в тот год снег шел. – Он улыбнулся Джудит. – Лиффи – это в Тасмании, я родился там. Вырос я в Шотландии, но моя настоящая родина – это Тасмания. Знаете, там также родился Эррол Флинн. Мы однажды снимались в одной картине: Флинн был хорошим пиратом, а я плохим, но я сражался лучше. Меня всегда удивляло, что так много людей не знает, где находится эта страна – Тасмания. – Он посмотрел на нее с хитрой улыбкой. – А вы знаете, доктор?

– По-моему, это остров где-то к югу от Австралии?

– Вам миллион очков, доктор. А за то, что вы выиграли… – Неожиданно он прикусил губу.

– Болит?

Он оперся на нее.

– Ничего страшного, я… сейчас пройдет.

Помогая ему сесть на стул, она сказала:

– Вот здесь играть в пиратов не обязательно.

Он улыбнулся сквозь гримасу боли, но в тот короткий момент, когда он, опираясь на Джудит, садился на стул и лица их разделяли несколько сантиметров, он сказал:

– Вы знаете, на кого вы похожи? На красавицу Дженнифер Джоунз, когда она играла с Грегори Пэком. У вас такой же цвет лица и волос, такой же незащищенный вид.

Джудит видела бисеринки испарины на его лбу, морщины боли и глаза. Она помогла ему сесть поудобнее, затем подошла к своему саквояжу и открыла его.

Глядя, как она наполняет шприц, Смит сказал:

– Вы, наверное, удивляетесь, что я делал эту операцию тайно здесь, в «Стар», а не в операционной Беверли-Хиллс, а затем не долечивался дома? – Он замолчал и закатал рукав, чтобы Джудит смогла сделать укол.

– Сейчас будет полегче, – сказала она. – Пожалуйста, продолжайте.

– Это из-за того, что я хочу сохранить эту операцию в тайне. Мужчинам с моей репутацией нельзя прибегать к косметической хирургии. По крайней мере такой, как удаление животика, который начал выдавать мой возраст. Я всегда был в форме. Я работал над этим каждый день. Но природа начала брать свое, и когда я понял, что ни диета, ни приседания на сей раз не помогают, я решил прибегнуть к этой последней мере. Остается только молиться Богу, чтобы тайну не раскрыли.

– Почему вы так боитесь этого? Удаление жирового слоя – достаточно обычная операция в наше время.

– Я боюсь, это повредит моему образу. И, кроме того, – он спустил рукав, – если говорить честно, еще того, что женщины, с которыми я захочу иметь дело, сочтут меня недостаточно мужественным за то, что я опустился до такой вещи, как косметическая операция.

– По-моему, вы слишком строго судите. Мужчины тоже делают косметические операции; женщины отнюдь не обладают на них монополией.

– Не моего поколения, доктор. Мне это чуждо. И очень меня смущает.

В эту минуту дверь отворилась и в комнату вошла угрюмая Зоуи с кипой постельного белья.

– Я пришла поменять вам постель, мистер Смит, – сказала она, не глядя на Джудит.

Сестра работала молча, наполняя комнату физически ощутимым чувством ненависти. Смит вопросительно взглянул на Джудит и заметил:

– Эта больница – просто чудесное местечко. Еще минуту назад я не помнил, что нахожусь здесь на излечении после операции. Вся эта комната, да и пейзаж за окном. Если бы все больницы были такими.

Он взглянул на Зоуи, расправлявшуюся с простынями и дергающую за углы с такой яростью, что Смит бросил на Джудит еще один вопросительный взгляд.

– А вы знаете легенду, связанную с этим местом, доктор? – спросил он, стараясь разрядить напряжение. – Я не был здесь в ту ночь, когда убили Декстера Брайанта Рэмси. Тогда я был совсем мальчишкой. Но здесь находилось масса знаменитостей – Гарри Купер, Дуглас Фербенкс, даже Херст – все они вроде бы были среди гостей. Здесь проводился грандиозный прием, и список приглашенных совпадал со списком голливудских королей. Но вот что любопытно: к тому времени, как на следующий день прибыла полиция, все они исчезли и обеспечили себя неопровержимым алиби на ту ночь, когда был убит Рэмси. Это были золотые дни Голливуда.

Он помолчал, задумчиво глядя на Джудит, затем сказал тихо:

– Марион Стар была моей первой любовью. Мне тогда было четырнадцать, и фильмы с ней только-только появились в Тасмании. Роковым для меня оказался фильм «Королева Нила». Один взгляд в эти подведенные печальные глаза – и я пропал. С тех пор я так и не встретил женщины, которая могла бы с ней сравниться.

Он следил взглядом за Зоуи, двигавшейся по комнате с таким деловым видом, что это граничило с шаржем. Она вытряхнула мусорные корзины, наполнила водой графин, затем с кипой свежих полотенец исчезла в ванной.

– Вы любите кино, Джудит?

– Любила, когда была помоложе, – сказала она, едва сдержавшись, чтобы не добавить: и безумно любила вас. Она наблюдала, как утреннее солнце заливает комнату, высвечивая серебряные нити в его волосах. – У нас в Грин-Пайнс нет кинотеатра.

– Современные фильмы просто пугают меня, – сказал он, – сейчас не существует никаких правил, никаких ограничений. Раньше была достаточно строгая цензура. Вы когда-нибудь слышали о Комитете Хейса? Уилли Хейс говорил нам, что можно, а чего нельзя делать в фильмах. Помните, как в сороковых и пятидесятых годах люди спали на отдельных кроватях, даже супружеские пары? Было такое правило, что кровати должны стоять не ближе сорока сантиметров друг от друга. Если на одной кровати находилось два человека, то один из них должен был быть полностью одет – не просто в пижаме, а полностью – в костюме или чем-нибудь в этом роде. И у мужчины одна нога должна была стоять на полу. Сейчас странно даже вспоминать об этом.

Он помолчал и посмотрел на Джудит своими голубыми глазами так, что ей показалось, что он хочет сказать ей что-то личное. Сердце ее на секунду сжалось. Затем он продолжал:

– Контора Хейса отвечала за общественную нравственность. Вы знаете, что концовка пьесы Теннеси Уильямса «Трамвай «Желание» была изменена. В оригинальном варианте Стелла возвращается к Стенли, зная, что он изнасиловал ее сестру, – продолжал Смит, глядя, как Джудит наблюдает за краснохвостым соколом, усевшимся на сосновую ветку у самого окна. – Но в фильме Стелла уходит от него. Так будет лучше для общественной нравственности, уверял Хейс. Разумеется, такое слово, как «изнасилование», не произносилось. В газетах его заменяли на «преступное нападение». В пятидесятых, если женщину зверски избивали и сбрасывали с лестницы, то в газетах писали: на нее было совершено «преступное нападение». Вы знаете, Джудит, ведь Марион Стар была частично виновата в появлении конторы Хейса. Фактически Легион Нравственности был организован как реакция на ее фильмы.

– Неужели они были такими плохими?

– Они были прекрасны. Но мир переживал Депрессию, и многие возмущались ее свободным образом жизни. Поэтому они заявили, что она безнравственна. Сегодня фильмы с ее участием считаются классикой – живые и забавные, напоминающие нам о более благородном времени в кино. Теперь они делают, – он содрогнулся, – «Рэмбо».

Из ванной комнаты вышла Зоуи, бросила использованные полотенца и простыни в корзину и удалилась, не проронив ни слова. Смит сказал Джудит:

– По-моему, между вами и вашей медсестрой не все гладко. Какие-нибудь проблемы?

– Я не знаю. Как вы себя сейчас чувствуете? Помогает ли лекарство?

– Да, немного. Вы не могли бы помочь мне перебраться на кровать?

Когда Джудит вела его к кровати, еще раз обхватив за стройную талию, он сказал:

– Вы говорили, что были замужем в течение четырнадцати лет, Вы и сейчас замужем?

– В прошлом году мы развелись.

– Печально. У вас есть дети?

– Давайте не будем об этом.

Он замолчал, потом улегся на кровать и посмотрел на нее.

– В чем дело? – спросил он. – У вас что-то произошло?

– Ничего не произошло.

– Кажется, вы дама твердая, – произнес он. – Под жесткой оболочкой прячете вашу беззащитность.

Помогая ему удобнее устроиться и накрывая одеялом, она сказала:

– Почему же женщина должна быть жесткой только снаружи? Я вся насквозь твердая. Попробуйте, укусите и увидите, что я жестка, как подошва, до самого позвоночника.

Он покачал головой:

– Нет. Сердцевина у вас мягкая. Это звучит в вашем голосе. Это выглядывает из ваших зрачков. Может быть, вы расскажете мне все?

Джудит села на край кровати.

– Я никогда не знаю, что отвечать, когда меня спрашивают про детей. Вы, наверное, думаете, что я уже заготовила какой-нибудь ответ, но это не так. У меня был ребенок – маленькая девочка. Она умерла два года тому назад. Но когда меня спрашивают, есть ли у меня дети, я не знаю, что отвечать. Ответить «нет», как будто бы ее никогда не было! Или же, если я скажу «да», но не объясню, что она умерла, мне потом придется отвечать и на другие вопросы и что-то объяснять, а это так больно.

– Я не прошу ничего объяснять.

– Да, но вам хочется узнать, а я не собираюсь ничего говорить. Кимми умерла, и все.

– Это из-за этого вы похоронили себя здесь, среди снега, сосен и кинозвезд?

– Теперь вы знаете мою тайну.

– Хотите, я вам кое-что скажу? Я только что понял: то, что я рассказал вам о своей проблеме, о том, почему я действительно захотел сделать операцию здесь, я никогда не говорил доктору Ньютону, я имею в виду истинную причину. Я сказал ему, что хочу восстановить свои силы в тишине и покое, подальше от телефонных звонков и визитов. Я не сказал ему, что все это меня очень смущает, что я ужасно боюсь того, что мой секрет выйдет наружу. Но вам я сказал правду, и вы единственный человек в мире, который знает ее. Это уже о чем-то говорит, не правда ли?

– Все равно, о Кимми я с вами говорить не буду, – тихо сказала она.

– А я вас и не прошу об этом.

Она посмотрела в его глаза и удивилась, увидев в них вызов, этот взгляд не соответствовал мягкой интонации его голоса. Во взгляде была какая-то агрессивность. Он смотрел прямо на нее и как бы говорил: «Ну, давай, начинай!»

Она отвела глаза от этого взгляда, от этого вызова, таящегося в нем. Она отказывалась принять его – это вызов быть женщиной. После смерти Кимми и последующего за ним развода с Мортом – очень болезненного, со взаимными обидами и обвинениями – Джудит почувствовала, что ее сердце ожесточается, как бы каменеет со временем. Она сказала себе, что ее способность любить умерла вместе с Кимми, а Морт убил в ней все естественные желания. С тех пор вот уже два года, как Джудит смотрела на всех мужчин, которых встречала, даже на обходительнейшего Саймона Джунга, с непоколебимым равнодушием.

До сего момента.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Да все как-то недосуг было жениться и обзавестись семьей. Но еще есть время.

– Знаете, мистер Смит, – сказала она, – это действительно несправедливо. Мужчины могут иметь детей на протяжении всей своей жизни, они могут отложить женитьбу и детей на любое время, пока не почувствуют, что созрели для этого. Но женщины ограничены определенным сроком.

– Зато только женщины могут рожать детей, – сказал он. – Кто-то, по-моему Этика Джонг, как-то сказала, что мужчины негодуют по поводу женщин из-за того, что они могут жить своей жизнью, работать и развлекаться и в то же время у них внутри развивается новая жизнь. Она с удивлением посмотрела на него.

– Неужели вы феминист, мистер Смит? Никому не говорите об этом, иначе ваша репутация великого любовника будет навсегда погублена.

– Совсем наоборот. Чтобы быть настоящим любовником, мужчина должен по-настоящему понимать женщин, как это делали легендарные любовники – Казанова, Эррол Флинн. Я знал Флинна, он не был подонком. Он был очень добрым и великодушным по отношению к женщинам. Он искренне любил их.

– А вы? – Джудит неожиданно поняла, что флиртует с ним, но ей было трудно удержаться. – Все это звучит так, что сами вы – человек безответственный и ненадежный.

– Нет, нет, ни то, ни другое. Когда я люблю женщину, я люблю ее страстно и самоотверженно. И когда она со мной, она может быть уверена, что я думаю только о ней.

Внезапно он мысленно представил себе следующую картину: его руки расплетают ее толстую темно-каштановую косу, спадающую на спину, и играют с ее распущенными волосами, перекидывают их вперед, на ее голые плечи и обнаженную грудь. Он был поражен. Когда же он испытывал подобное желание быть с женщиной последний раз?

Теперь эта аккуратная докторская коса сводила его с ума; то, как уютно лежала она, оттеняя белоснежную белизну ее халата. Он еще раньше заметил, что кончик косы был закреплен простой резинкой и слегка касался нижней части ее спины и как бы указывал на аккуратный спортивный задик. Мысленно он потрогал и его.

– Я слышал, что пациенты довольно часто влюбляются в своих врачей, – произнес он. – А бывает наоборот? Влюбляются ли когда-нибудь врачи в своих пациентов?

Их глаза опять встретились, и Джудит неожиданно для себя подумала: интересно, что чувствует женщина, когда ее целует этот человек?

– Только такие, кто верит гладким речам, – сказала она, резко поднимаясь, чтобы он не успел увидеть, как сильно бьется жилка у нее на шее.

– Вы как-нибудь поужинаете со мной, Джудит?

– Я никогда не ужинаю с пациентами, мистер Смит. Кроме того, вы не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь дома. Доктор Ньютон собирается выписать вас через несколько дней.

– Я знаю. На следующий день после бала. Вы собираетесь на рождественский бал, Джудит? Может быть, вы сделаете мне честь и не откажетесь сопровождать меня?

– Посмотрим, как вы будете себя чувствовать к тому времени, – сказала она. – Как мы оба будем себя чувствовать…

– А как насчет ужина? Они могут прислать сюда все, что имеется в ресторане. Куропатка по-корнуэльски здесь великолепна, да и молодая баранина тоже.

Вдруг она представила себе эту картину: стол, накрытый на двоих около камина, горят свечи, в хрустальных бокалах играет вино. Но она знала, что основное здесь не еда и не приятельские отношения – по крайней мере для нее. Для Джудит это станет ловушкой, которая заставит ее влюбиться против своей воли. И она была полна решимости этого не делать.

16

Когда Дэнни Маккей набросил спортивную куртку и повернулся, чтобы взглянуть на себя в зеркало, он был поражен. Однако это продолжалось лишь долю секунды, и продавец не успел заметить его реакцию. Это происходило каждый раз, когда Дэнни видел свое отражение в зеркале или в какой-нибудь витрине на Родео-драйв. Он смотрел на себя и видел незнакомое лицо с аккуратно подстриженной бородкой, черными волосами, очками в роговой оправе.

Ему все время приходилось напоминать себе об этом обмане, о том, что он больше не преподобный Дэнни Маккей, которого боготворили миллионы людей, который чуть не попал в Белый дом. Дэнни едва не выдал себя сегодня утром, когда отделался от дешевой «тойоты» Куинна и купил себе новый «ягуар». Дело было даже не в том, что он платил наличными – продавцы Беверли-Хиллс уже привыкли к невероятным сделкам с наличными, – нет, он чуть было не провалился, когда стал заполнять бумаги. Однако сумел исправить свой промах шуткой и выехал из салона автомагазина с веселым смехом.

Затем он остановился в Уиттоне, чтобы купить кое-какие мелочи, затем короткий визит в магазин для покупки часов «Ролекс» за пятнадцать тысяч долларов, которые он обещал себе; сейчас он находился в магазине Брагга на Родео, где полностью обновлял свой гардероб – от шелковых трусов до кашемирового плаща. И платил только наличными.

Снимая куртку, на которой болтался ценник с цифрой сорок тысяч долларов, и протягивая ее продавцу со словами: «Я беру ее», – он смотрел на незнакомца в зеркале и думал: «Я снова родился, призрак, которому все позволено».

Медленно натягивая на себя кожаный пиджак, купленный раньше, Дэнни перевел взгляд на молоденькую продавщицу, которая делала вид, что наводит порядок на прилавке с шарфами и перчатками. Она смотрела на него уже минут тридцать. Дэнни знал, что выглядит хорошо, и знал, что она думает так же. Он улыбнулся ей своей ленивой обаятельной улыбкой, и она вспыхнула. Однако глаз не отвела.

Разглядывая ее большие груди и думая, что она вовсе не так невинна, как желает показать своим золотым рождественским букетиком, скромно прикрепленным к свитеру, он сожалел, что у него нет времени познакомиться с ней поближе, так как в кармане у него лежал билет первого класса в Австралию и ему надо было мчаться в аэропорт. Кроме того, он не хотел растрачивать свою новую энергию, трахая эту продавщицу.

Дэнни всегда знал, что секс доставляет ему удовольствие лишь тогда, когда связан с насилием; ему казалось, что эти две вещи неразделимы. Его жена – теперь его «вдова» – могла это подтвердить. Если он потащит эту девицу в постель сейчас, то его желание отомстить Беверли Хайленд может уменьшиться. И еще хуже: если он потащит ее в постель, то, возможно, потом ему придется ее убить, а это еще больше уменьшит его энергию, которая понадобится ему, когда он найдет Беверли, или Филиппу, как она себя теперь называет.

Он вышел из магазина. Начал накрапывать дождь, и рождественские огни вдоль бульвара Уилшир казались слегка размытыми. Ожидая, пока его покупки укладывают в багажник, Дэнни заметил молодую женщину, медленно идущую вдоль тротуара и заглядывающую в витрины. У нее были брови дугой, гордый орлиный нос: казалось, что она хочет приподняться над остальным миром. Темнокожий человек в шоферской ливрее следовал за ней; в одной руке он нес пакеты с покупками, в другой – зонтик, которым прикрывал ее от дождя; сам он мок под его струями.

Дэнни улыбнулся. Вот так и надо жить.

Когда все было уложено и служащий удалился, положив сто долларов «на чай», Дэнни сел за руль своей новой дорогой машины и почувствовал, как в него вливается новая сила. Деньги, подумал он, действительно увеличивают потенцию. Он открыл отделение для перчаток и достал вырезанную из газеты фотографию Филиппы, под которой Куинн написал: «Это Беверли Хайленд?» Хотя лицо на фото несколько отличалось от лица Беверли каким он его помнил, Дэнни знал, что ей необходимо было изменить свою внешность. Скальпель хирурга-косметолога был знаком Беверли. Она и раньше пользовалась им, чтобы обмануть Дэнни и весь мир; она не остановится перед этим и еще раз. Затем он дал волю своему воображению и подумал, что, может быть, и не стоит ее убивать, а сделать с ней что-нибудь похуже – например, так изрезать ее лицо, чтобы никакая косметическая операция не смогла избавить ее от шрамов. А может быть, совершить такое, чтобы она навсегда забыла, что такое секс, – это была совсем неплохая идея. Но прежде всего необходимо было ее найти.

После этого у Дэнни будет и свобода, и энергия делать то, что он захочет. Кроме того, он не собирался останавливаться на Филиппе; с тех пор как он уехал из домика Отиса на побережье, он включил в свой список жертв еще несколько человек, и первым среди них был тот ублюдок, выигравший выборы, которые три года назад должен был выиграть Дэнни, – президент Соединенных Штатов. Разделавшись с ним, Дэнни примется за тех, кто предал его, когда разразился тот скандал во время предварительных выборов, когда газеты пестрели заголовками: «Имя Маккея связывают с именем брата Беверли-Хиллс», «Маккей – владелец порножурнала» и фотографиями, вытащенными из древних времен, на которых Дэнни и Боннер сидят в старой ванне во дворе еще с техасской женой-деревенщиной, или Дэнни одной рукой держит банку пива, а другая вызывающе вцепилась в ширинку. Все было подстроено этой дрянью Беверли. Она годами плела паутину против него, чтобы поставить на колени, чтобы заставить его умолять о спасении. Эта стерва вынудила его приползти к ней, и все из-за этого дурацкого аборта, который он заставил ее сделать так давно, что и думать об этом забыл. А потом, когда он все-таки пошел на эти унижения перед ней, она бросила его на съедение этим волкам, и все оставили его – жена, ее отец, этот болтун сенатор… Да, список был бесконечен. Теперь, когда его новая внешность сделала его человеком-невидимкой, он сможет исполнить любой смертный приговор.

Прежде чем направить «ягуар» на оживленную праздничную автостраду, Дэнни решил заглянуть по адресу на Родео-драйв, который и погубил его три с половиной года тому назад и привел «к самоубийству в тюрьме» – «Магазин для мужчин Фанелли» с эмблемой в виде бабочки на фасаде. На втором этаже было помещение, где, по утверждению полиции, Дэнни содержал публичный дом. Хотя Дэнни ничего не знал об этом заведении, поскольку его содержала Беверли Хайленд. Магазин уже не носил имя Фанелли, бабочка исчезла, а указатель на двери дома содержал список всех контор, которые теперь занимали те самые комнаты, которые четыре года назад предназначались для тайных утех. Но исчезновение улики не уменьшает вины. Когда он найдет ее, он напомнит ей и этот адрес, и эту бабочку, которой она тогда дразнила его.

Дэнни включил радио и резко отъехал от тротуара, заставив «кадиллак» рядом остановиться, взвизгнув тормозами. Дэнни со смехом влился в поток.

Автострада Сан-Диего была полостью заблокирована из-за усиливающегося дождя, однако калифорнийцы пытались справиться с ситуацией. Сидя в своей машине позади грузовика, Дэнни чувствовал, что нервы его на пределе; он барабанил по рулю, колено дергалось. Он жалел, что не может вытащить свою пушку и перестрелять всех водителей вокруг себя. Он вполне мог сделать так, если бы это расчистило перед ним полосу.

Ему необходимо было добраться до аэропорта, он должен был попасть в Австралию и найти Беверли. Необходимость отомстить ей вздувалась в нем, как вулканическая лава; ему казалось, что он просто взорвется, если не возобновит движения.

Когда он увидел, что многие водители съезжают с автострады, чтобы найти какие-нибудь обходные пути, он решил сделать то же самое, выехал из своего ряда на обочину с тем, чтобы проскочить перед передними машинами. Не обращая внимания на сердитые гудки, он съехал вниз и ринулся в сторону бульвара Сенчури. Но тут он попал на красный свет и опять застрял, вдыхая выхлопные газы стоящих рядом машин и мечтая избавить мир от лишних людей. Он только было стал рисовать себе радужные картины жизни на малообитаемой планете, где жило бы столько людей, сколько понадобится для его обслуживания, как его внимание привлекло кое-что.

Вывеска на высоком здании: «Старлайт индастриес».

Штаб-квартира компании, которой владела Беверли под именем Филиппы Робертс.

Когда включился зеленый свет, Дэнни неожиданно свернул направо, хотя и находился в среднем ряду, и, промчавшись по улице, затормозил в красной зоне перед зданием. Он не мог поверить своему счастью. Какая блестящая мысль! Ну конечно! Зачем ему мотаться по всей Западной Австралии в поисках Филиппы, когда он может узнать ее адрес прямо здесь?

«Да, милый, это провидение», – сказал он себе. Это все не было случайностью; его привела сюда сама судьба.

Он тихо посмеивался, пока ехал на лифте, глядя на себя в большое зеркало и думая, до чего же неотразимо хорош тот молодец, что смотрит на него из зеркала. От шелковых трусов до потрясного кожаного пиджака это был высший класс. Человека делает его образ, сказал он себе. Будешь выглядеть сильным и станешь сильным. Одевайся за восемь тысяч долларов, и люди станут тебя уважать. В конце концов Дэнни – не пустое место. Не считая того, что он чуть не попал в Овальный кабинет, он написал в шестидесятых этот бестселлер, потрясший всех, – «Почему Господь взял к себе братьев Кеннеди?» Он ездил во Вьетнам как Боб Хоуп и произвел фурор в войсках; он жил в пентхаузах небоскребов Хьюстона и Далласа; он имел всех женщин, которых хотел. Его всегда поражало, сколько же миль и лет отделяло его от тех дней, когда он был маленьким оборванцем, сыном издольщика из Западного Техаса, когда они жили в лачуге, с оклеенными газетами стенами, первая пара ботинок у него появилась, когда ему исполнилось двенадцать лет. Туфли из крокодиловой кожи, которые теперь были на нем, наверное, стоили больше, чем его никчемный папаша заработал за всю свою жизнь… И всего этого Дэнни добился, торгуя религией.

Глядя на свое отражение в зеркале, он улыбнулся своей неотразимой обаятельно-хитроватой улыбкой, которая принесла ему известность. «Бога нельзя подкупить», – тихо сказал он, повторяя слова проповедника, который наставил Дэнни на путь славы и богатства. «Я здесь под охраной», – сказал Билли Боб Магдалейн в ту ночь, когда он поймал двадцатилетних Дэнни и Боннера, пытавшихся выпотрошить кассу его переносной палатки, где он читал свои проповеди. Он схватил их, угрожая дробовиком, когда они пытались улизнуть; Боннер со страху описался, но Дэнни держался хладнокровно. «Вы, две вонючки, послушайте, что я вам скажу про этот религиозный бизнес, – сказал Билли Боб, возвращаясь в свой прицеп. – Во-первых, я напоминаю людям, что Господь так зол на них, что уже отметил в своем календаре тот день, когда у Него дойдут до этого руки и Он их уничтожит. Затем я вроде бы намекаю, что у меня с Ним есть особые отношения, вроде бы Господь ко мне прислушивается. Затем я даю им понять, что за небольшую сумму мог бы шепнуть Господу на ухо пару слов в их пользу. Это всегда срабатывает. Они приходят в мою палатку, как до смерти напуганные грешники, а уходят, чувствуя себя в полной безопасности».

С этого момента и начался взлет Дэнни, после того как они с Боннером стали ездить с бродячим проповедником Билли Бобом Магдалейном. Позже, конечно, они вышвырнули старого проповедника в каком-то заброшенном местечке и сменили вывески этого религиозного шоу на «Дэнни Маккей – посланец Христа».

И разве весь мир не обожал его за это? Разве люди не толпились у его палатки, слушая зажигательные речи? Разве не посылали ему доллары пачками, пока Дэнни не стал миллионером? И разве эта стерва Беверли не поломала все, уговорив сделаться владельцем публичного дома, а потом сдав его полиции?

Она заплатит за все. Когда лифт поднялся на верхний этаж, Дэнни вошел в приемную с хозяйским видом.

– Привет, – сказал он молодой женщине, сидевшей за столом.

Она подняла глаза от книги, которую читала, и, когда увидела Дэнни, на ее лице появилось выражение, которое ему приходилось видеть тысячи раз: ее реакция на него лежала не в мозгу, а рождалась в области таза. Быстро захлопнув книгу и озарив его лучезарной улыбкой, она спросила:

– Чем могу помочь, сэр?

– Я ищу Филиппу Робертс.

– Мисс Робертс здесь нет. Может быть, вы передадите что-нибудь?

Он вытащил репортерское удостоверение Отиса и показал ей.

– Мне бы хотелось написать статью о мисс Робертс; мне бы хотелось побеседовать с ней. Вы не могли бы дать ее адрес?

– К сожалению, нам не разрешают давать подобную информацию. Но если хотите, я все передам секретарю мисс Робертс.

– Просто превосходно, радость моя, – сказал он, демонстрируя техасскую благовоспитанность. Он перегнулся через стол, посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом, затем сказал:

– Вам когда-нибудь говорили, что у вас необыкновенно красивые глаза? Я однажды брал интервью у Шер с ее прекрасными глазами, так вот ей с вами не сравниться. Вы это знаете?

– Ой… спасибо, – сказала она, смутившись.

Дэнни усмехнулся. Он знал, что стоит ему только выйти из комнаты, как она вытащит из сумочки зеркальце и начнет рассматривать свои глаза.

– Так вы точно не можете дать мне адрес мисс Роберте? Меня бы это избавило от множества проблем. И я о вас тоже упомяну в статье. Вам бы хотелось увидеть свое имя в газете? Я расскажу всему миру о ваших прекрасных глазах.

– У меня могут быть неприятности.

– Я понимаю, радость моя. И пусть меня черти разорвут, если из-за меня у вас могут быть проблемы. Забудьте о моей просьбе. Кроме того, в данный момент меня гораздо больше интересуете вы, чем мисс Робертс.

Он медленно повернулся, оглядывая со вкусом обставленную приемную – стеклянные шкафы с книгами, мягкий свет, тихая музыка, льющаяся ниоткуда. Да, тут следовало отдать ей должное: Беверли Хайленд знает, что такое высший класс.

Его взгляд упал на коробку с рождественским набором конфет, лежащую около телефона секретарши. Дэнни улыбнулся и произнес:

– Разве такие вещи здесь не запрещены – вы все-таки связаны с диетами и все такое?

Она покраснела и сказала:

– Я не на диете.

Он смерил взглядом ее фигуру снизу доверху, затем заметил:

– Да уж, конечно, и, пожалуйста, не вздумайте этим заниматься. Вы не возражаете, если я угощусь?

– Простите?

Он взял небольшую конфетку в полосатой красно-белой обертке. – Можно одну? – Да, конечно, берите.

– Знаешь что, радость моя, – сказал он, катая карамельку между губами, – я обожаю сладости. Хотелось бы спросить, не смогли бы вы оказать мне честь и как-нибудь поужинать со мной.

Она вспыхнула.

– Да, с удовольствием.

– К сожалению, сегодня я улетаю в Австралию, чтобы взять интервью у мисс Робертс в Перте.

– Но мисс Робертс сейчас не в Австралии. Она здесь.

Он уставился на нее:

– Она здесь? Ты хочешь сказать, в Лос-Анджелесе?

– Мисс Робертс прилетела сегодня утром. Вы с ней разминулись. Она вернулась в гостиницу.

– Какой приятный сюрприз… Где, по-вашему, я бы мог ее найти?

– Вообще-то она остановилась в «Сенчури-Плаза», но вам надо поторопиться, завтра она уезжает в Палм-Спрингс.

– Палм-Спрингс? Где это?

– К сожалению, не знаю.

– Спасибо, радость моя. Ты мне очень помогла. – Он подмигнул ей. – Скоро встретимся.

С администратором гостиницы «Сенчури-Плаза» Дэнни не повезло.

– Я не могу сообщать номера комнат наших гостей, – заявил молодой человек в клубном пиджаке, – но если вы хотите что-нибудь передать…

Дэнни несколько минут побродил по огромному холлу думая, как бы ему поступить, затем он увидел ресторан и понял, что сейчас обеденное время. Ему в голову пришла блестящая мысль. Не раздумывая, он подошел к распорядительнице, которая спросила у него:

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь, сэр?

– Да, я надеюсь, мэм. Я тут должен встретиться с друзьями, но моя секретарша перепутала время, и я не знаю, заказан обед на час или на два. Может быть, вы смогли бы помочь мне?

– Да, разумеется. На чье имя сделан заказ?

Он чуть было не сказал Беверли Хайленд, затем вспомнил, что она живет под другим именем.

– Робертс. Филиппа Робертс.

Распорядительница пробежала глазами по списку, затем сказала:

– Ага, вот она. Мисс Робертс – заказ на час дня.

Дэнни уселся на стул, обитый розовой парчой, стоящий за пышным фикусом, и внимательно смотрел за всеми входящими в ресторан.

Когда он ее увидел, его как молнией ударило. Это была несомненно она; она была похожа на свою новую фотографию, которую он утащил из пляжного домика Куинна. Вот она, всего лишь на расстоянии протянутой руки, – Беверли Хайленд, женщина, унизившая его, заставившая его ползать перед ней на коленях и умолять о пощаде, уничтожившая его. Из-за этой женщины он болтался на веревке в тюремной камере, умер, затем вернулся к жизни, потеряв часть разума. Только ненависть к ней, жгучее желание увидеть ее страдания помогли ему все преодолеть.

Какой у нее невинный вид, подумал он, как она безмятежна и изысканна, темные блестящие волосы до плеч, простой деловой костюм и портфель. Она не была похожа на кровожадную паучиху. И мало она напоминала ту женщину, которая в тот последний вечер сидела у него в номере со скрученными в тугой узел платиновыми волосами, что придавало ей особенно злодейский вид, – холодную, бесстрастную и смертельно опасную. Теперь в своем новом обличье она казалась мягкой, нежной и безвредной. Но этот фасад не обманывал Дэнни. Она могла обмануть кого угодно, но только не его, не Дэнни, который знал про нее все – это женщина, которая убила его.

И теперь она была здесь, совсем рядом…

Но он сдержался. Нет, еще не время. Он хотел посмаковать это; он хотел представить себе самые различные способы, которыми он будет мстить ей; он хотел довести себя до такого состояния, чтобы его наслаждение от вида ее мучений было изощренным.

Глядя, как она направляется в ресторан, Дэнни почувствовал, что в нем растет сексуальное напряжение. Он понял, что ему необходимо каким-то образом выпустить пар; если он этого не совершит, он не сможет действовать в нужном темпе и сохранять самообладание.

Он вернулся в регистратуру и заказал себе комнату на ночь. Затем смешался с толпой, стоящей перед гостиницей под зонтами в ожидании своих машин. Усевшись в свой «ягуар», Дэнни устремился вперед, в дождливый день, в сторону Беверли-Хиллс, полный энергии и мощи. Он думал о той грудастой продавщице с золотым букетиком в магазине Брагга на Родео. Она еще не подозревала, но этот вечер станет особым в ее жизни. А может быть, и последним.

17

Голливуд, Калифорния, 1958 год.

Филиппу вырвало в ванной. Это было уже седьмой раз подряд, и кто-то из жильцов сказал об этом хозяйке. Поэтому когда Филиппа выходила, миссис Чадвик ждала ее в коридоре.

– В чем дело, милочка? – спросила она. – За завтраком ты ничего не ела, и это уже почти целую неделю. Почему же тебя рвет?

– Может быть, я съела что-нибудь вчера вечером?

– Пойдем-ка ко мне, милочка, мне нужно с тобой поговорить.

Они прошли в квартиру миссис Чадвик со светлой датской современной мебелью на шатких ножках и кухней, в которой сверкали бирюзой наисовременнейшие кухонные приборы. В центре комнаты стоял телевизор, на котором расположились фигурки трех гладких черных пантер, включенный на программу «Сети».

– Можно задать тебе нескромный вопрос? – спросила миссис Чадвик. – Когда у тебя последний раз были месячные?

Филиппа удивилась. Зачем ее квартирной хозяйке знать об этом?

– Я не помню. По-моему, один или два раза я пропустила.

Миссис Чадвик вздохнула:

– Милочка, ты беременна. Ты знаешь об этом?

– Беременна! О, нет, я же не замужем, этого не может быть!

Женщина еще раз вздохнула. Ей не впервой было просвещать своих молодых жиличек по некоторым жизненным вопросам.

– У тебя есть семья? Какие-нибудь родственники? Филиппа подумала о Джонни в Сан-Квентине и покачала головой.

– М-м-м… да… – пробормотала миссис Чадвик. В течение этих четырех лет она не раз задумывалась о своей тихой квартирантке, почему у нее нет друзей ее возраста, нет родственников, почему она никогда не говорила, откуда приехала. Но миссис Чадвик гордилась тем, что никогда не совала нос в чужие дела: если жильцы вовремя вносили плату, соблюдали порядок и чистоту, она в их дела не вмешивалась. Ей нравилась Филиппа Робертс, такая милая, такая положительная. Она даже не раз помогала ей мыть посуду по вечерам, приносила кое-какую мелочь из лавочки, где работала, открытые коробочки с карамельками, которые не подлежали продаже, или протекающие флакончики с духами, которые все равно выбрасывали. Миссис Чадвик с удовольствием принимала эти скромные подарки, с удовольствием же проводила с девушкой те редкие вечера, когда той не надо было идти на занятия. Тогда они вместе сидели у телевизора за мисочкой воздушной кукурузы.

Филиппа была очень разумной девушкой, не сходила с ума, как большинство девиц, которые просто помешались на этом Элвисе. Поэтому миссис Чадвик решила, что на этот раз ей необходимо вмешаться.

– А как твой друг? – спросила она. – Тот, с кем ты встречаешься? – У миссис Чадвик были кое-какие сомнения относительно этого так называемого друга. Он никогда не звонил, никогда не заходил; у нее даже были подозрения, что никакого друга и не было вовсе и что Филиппа придумала его, однако бедняжка явно выглядела влюбленной и почти все вечера проводила вне дома. И теперь еще это. Так что друг все-таки был, однако миссис Чадвик не могла отделаться от мысли, что в этой истории есть нечто подозрительное, что-то подсказывало ей, что этот парень не станет визжать от радости, когда узнает новость.

– Это правда? – спросила Филиппа миссис Чадвик. – Вы уверены? Я хочу сказать, насчет беременности?

– Ну, я не доктор, дорогая, но у тебя все признаки. – Миссис Чадвик положила руки на свои обширные бедра и с сочувствием посмотрела на девушку. Мужчины. Миссис Чадвик знала о них все и свою чашу испила. – Я хочу спросить тебя кое о чем; но вопрос достаточно интимный. Но только так можно узнать. Ты спала со своим приятелем?

Филиппа почувствовала, как краснеет.

– Да, – сказала она.

– Ну что ж, милочка, тогда сомнений нет – у тебя будет малыш, и надо сказать твоему парню об этом.

– Да, – сказала Филиппа, испытывая смешанное чувство страха и возбуждения одновременно. Малыш. Ребенок Риза.

– Я должна это сделать сейчас же! – сказала она и пошла к двери.

Но миссис Чадвик положила руку ей на плечо:

– Послушай, милая. Иногда мужчина… ну, в общем, они не всегда реагируют так, как мы ожидаем. Я вот что хочу сказать… А хочу я сказать, что мистер Чадвик женился на мне потому, что я ждала от него ребенка. Он не хотел этого, но все же сделал это. Мне повезло. В конце концов, у нас был вполне счастливый брак, пока сердечный приступ не унес его. Просто помни, милая, что иногда они воспринимают такую новость вовсе не радостно. Если он поведет себя как-нибудь не так, дай ему несколько дней, пусть он привыкнет к этой мысли, как к новому дивану. Все будет хорошо, вот увидишь.

– Все будет в, порядке, миссис Чадвик, – сказала Филиппа, глаза ее сияли. – Вы не знаете Риза. Он такой нежный. Ему нужен этот ребенок, чтобы он смог изменить свою жизнь.

Филиппа заторопилась, миссис Чадвик смотрела на нее и думала: «Я столько раз это уже слышала».

Филиппа сначала пошла в свою комнату, где только накануне вечером приготовила подарок, который она собиралась преподнести Ризу. Это была книжка в обложке с цветами, в которую она записывала свои вдохновенные мысли. За те два месяца, что они встречались, она все чаще видела его во власти грусти и фатализма; в постели он оставался таким же нежным, внимательным и неторопливым в любви, она всегда испытывала с ним какое-то необыкновенное чувство. Но затем он опять возвращался к своей машинке с рулоном оберточной бумаги, испещренной его пораженческой философией. Она пыталась пробиться к нему, хотела, чтобы он понял свою ценность, свою значимость, но ничего не могла поделать. Может быть, эта маленькая книжка, содержащая ее философию: «Верь и побеждай» или «Всегда помни, что ты особенный» – поможет ему. Она не сомневалась, что он найдет ее нравоучения примитивными, однако к нему необходимо было хоть как-то пробиться. Еще не зная, что именно так потрясло его в детстве, она была уверена, что именно это является причиной его низкой самооценки и его убеждения, что и он, и все другие обречены.

Несколько раз после того, как, предавшись любви, они лежали рядом на его матрасе и он играл ее волосами, она пыталась объяснить ему, что в каждом есть что-то ценное и это дает надежду и создает возможность сделать жизнь лучше. Но он только тихо смеялся и гладил ее по голове, как будто она была ребенком, сказавшим какую-то глупость. Она не могла заставить его относиться к ней серьезно. Но теперь у них будет ребенок. Часть ее, часть его. Может быть, хоть это заставит его понять, что, в конце концов, у жизни есть будущее.

По улице она шла очень быстро, почти бежала: не могла дождаться, чтобы сообщить ему новость. Может быть, миссис Чадвик и была права, и он не очень обрадуется, а может, наоборот, придет в восторг и попросит Филиппу выйти за него замуж. Что бы ни случилось, его жизнь так или иначе изменится. Он закончит свою книгу, отошлет ее в издательство и будет жить для будущего, для будущего своего ребенка.

Бегом поднимаясь по ступеням его дома, она, как ей показалось, услышала резкий автомобильный выхлоп. А когда вошла в здание, увидела, как хозяин дома, мистер Ласло, бежит наверх, перепрыгивая через ступени. У дверей квартиры Риза столпились другие жильцы, которые колотили в дверь и звали его.

Филиппа протиснулась между ними и открыла дверь ключом, который Риз дал ей. Первое, на что она обратила внимание, войдя в квартиру, был резкий запах дыма – но не обычного дыма марихуаны, а какой-то другой. Затем она увидела его, лежавшего грудью на своей машинке, на виске у него краснело странное пятно, как от раздавленной ягоды.

На полу она увидела револьвер, он еще дымился.

– Майн гот! – закричал мистер Ласло…

Когда квартиранты пришли в себя от шока, кто-то позвонил в полицию, кто-то вызвал «скорую». Филиппа медленно подошла к Ризу, глядя на его закрытые глаза, на выражение покоя на красивом лице. Она осторожно оттянула его тело от машинки, голова его неестественно дернулась. Она рассмотрела последнее, что было им напечатано: «Больше нет слов».

Комната, казалось, покачнулась.

Вбежали какие-то люди, казалось, они плавают в ее глазах. Окаменевшая, как будто все ее тело было пропитано новокаином, она стояла в стороне и смотрела, как люди в форме уносят человека, которого она любила, – люди в синем со значками, люди в белом с медицинской эмблемой на рукавах, разворачивающие носилки. К ней подошел кто-то с ручкой и блокнотом и стал задавать какие-то вопросы. Она заметила прыщик у него на подбородке.

– Это его девушка, – сказал кто-то, и по акценту она узнала мистера Ласло. – Она пришла после выстрела. Мистер Риз, он убил себя. Майн гот.

Когда Риза, накрытого простыней, выносили из комнаты, его рука упала, и Филиппа в последний раз увидела эту большую сильную руку, которая так часто ласкала ее, написала все эти грустные слова и в конце концов нажала на курок.

К ней кто-то подходил и говорил какие-то слова, но она продолжала стоять на том же месте. После того как унесли Риза, она услышала, как мистер Ласло говорит:

– У него есть брат в Сакраменто. Я позвонить ему. Да он прийти и забрать его вещи.

Филиппа подошла к машинке, схватилась за кончик бумаги и стала ее вытягивать. Слова не имели смысла, она не могла их прочитать. Но неожиданно она наткнулась: «…пушистая куропаточка в этом городе из папье-маше. Ее лицо своей нежной округлостью напоминает лицо херувима, она вся чистый светлый ангел, когда она начинает говорить, из ее уст льется свет. Ее душа молода. Ей предстоит длинная дорога, прежде чем мудрость искалечит ее. Она лежит в моих объятиях, как маленькая теплая куропаточка…»

Потом она еще помнила, что шел дождь, вокруг нее двигались какие-то огни, она смутно видела фары машин и других пешеходов, кто-то о чем-то спрашивал ее.

Она прошла мимо дома миссис Чадвик и шла все дальше. Она видела, как из туристического автобуса перед Китайским театром выходили люди. В «Голливуде и Войне» за мороженым с меренгами сидели парочки. Газетный киоск на Кахуегге уже закрылся на ночь. В книжном магазине Чероки было темно. Пальмы поникли под дождем. Куда же делось солнце? Какой-то нищий попросил у нее монетку. Под навесом «Золотого кубка» стояла группка беспризорных детей в ожидании, что кто-нибудь о них позаботится.

Затем Филиппа опять оказалась около дома миссис Чадвик, она поднялась по ступенькам крыльца, затем вверх по лестнице в свою комнату, не замечая ни насквозь промокшей одежды, ни хлюпающих туфель, и где-то внутри ее рождался вопрос: «Почему? Почему? Почему?»

Филиппа проснулась от того, что зубы ее стучали. Да и все ее тело сотрясалось так, как будто ей было холодно, однако она чувствовала, что вся горит.

Оглядевшись, поняла, что находится в своей комнате, в своей кровати и на ней ночная сорочка, но совершенно не помнила, как попала сюда. На полу увидела свою смятую одежду – блузку и юбку, в которой она шла рассказать Ризу о радостной новости, и еще увидела маленькую записную книжку в обложке с цветами на своем письменном столе рядом с курсовой работой по истории. И подумала, что по этому предмету провалится.

Она не знала, сколько времени пролежала, ее продолжало знобить, причем так сильно, что она испугалась.

Она помнила, как долго бродила под дождем, но не помнила ничего о Ризе. То, что она увидела, открыв дверь его комнаты и войдя в квартиру… Нет, она не будет думать об этом.

Она вся горела. Ей была очень плохо.

А затем ее тело свело судорогой.

Миссис Чадвик приготовила себе миску этого нового кушанья под названием «Калифорния Дип», без которого сейчас не обходится ни одна вечеринка, положила себе изрядную порцию, добавив в миску жареной картошки. Удобно усевшись в свое любимое кресло, положив ноги в мягких пушистых шлепанцах на табуретку, она увлеченно смотрела свою любимую передачу «Я люблю Люси». Люси только что произнесла: «Рики, ты невыносим», и Рики только что произнес: «Это ты невыносима, а я как раз выносим», когда ей показалось, что около двери послышался какой-то шум.

Миссис Чадвик считала себя очень современным человеком: ее телевизор имел дистанционное управление, при помощи которого она могла приглушить звук, лишь коснувшись определенной кнопки, что она и сделала. Она прислушалась, но слышен был лишь шум дождя, который вот уже три дня изводил Южную Калифорнию, однако потом ей показалось, что она слышит еще какой-то звук. Казалось, что кто-то очень тихо стучит в дверь.

– Кто там? – спросила она, недовольная тем, что ей помешали. Никто из жильцов не осмелился бы потревожить ее во время «Люси», даже если она смотрела повторы.

Слабый стук все продолжался, наконец со словами «О Господи!» она встала и пошла посмотреть, что там такое.

Там стояла Филиппа в одной ночной сорочке, белая как мел.

– Миссис Чадвик, – сказала она чуть слышно, – мне плохо.

Затем она подняла руку, на ней была кровь.

– О Боже! – воскликнула хозяйка. Она подхватила Филиппу, поскольку та готова была рухнуть на пол, и отнесла ее в комнату. Помогая Филиппе войти в спальню, она увидела кровь на ее сорочке и на полу.

– Господи, дитя мое! Что случилось? – воскликнула она.

Филиппа заплакала.

– Он умер, – сказала она. – Он застрелился. Если бы я пришла туда на минуту раньше, я бы спасла его. Это я во всем виновата.

Не вполне понимая, о чем она говорит, миссис Чадвик уложила ее на кровать и подняла рубашку. Увидев кровь, она сказала:

– Я вызову врача.

Но Филиппа с неожиданной силой схватила ее за руку и попросила:

– Нет, пожалуйста, не надо! Врачи все регистрируют.

– Милая, но у тебя выкидыш!

– Пожалуйста. Не вызывайте врача. Я не" хочу, чтобы была заведена карточка… насчет этого…

Миссис Чадвик ненадолго задумалась и затем неохотно согласилась, что, возможно, это одна из ситуаций, где женская тайна должна быть сохранена. И засучив рукава, принялось за работу. Всю ночь во время всего мучительного процесса, который протекал совсем как роды – со схватками, кровотечением и всем остальным, миссис Чадвик не отходила от Филиппы. Но, уважая желание Филиппы, она не вызвала врача, поскольку все шло нормально. Если бы ситуация вышла из-под контроля, телефон был под рукой.

Но в конце концов все закончилось, и миссис Чадвик собрала все полотенца в большой пластиковый мешок и крепко его завязала. Затем она вымыла Филиппу, облачила в свою собственную фланелевую сорочку и уложила спать. А сама задумалась о жизни, которая так не похожа на то, что показывают по телевизору. Затем вернулась в гостиную, увидела, что солнце уже разбросало свои лучи по мебели, и впервые за долгие годы задумалась о том, как бы сложилась ее жизнь с мистером Чадвиком, если бы их ребенок не умер.

Когда на следующий день Филиппа открыла глаза, она первым делом спросила:

– Это был мальчик или девочка?

– Это невозможно определить, дитя мое, – ласково сказала миссис Чадвик, окуная кусочек поджаренного хлеба в яйцо и протягивая его Филиппе. Это был просто комочек. Его даже ребенком назвать нельзя.

– Миссис Чадвик, – сказала Филиппа, наконец-то впервые за долгие часы пришедшая в себя. – Я не смогла помочь Ризу. Он не воспринимал меня всерьез.

– Не разговаривай, милая, ешь. Филиппа отвела руку миссис Чадвик.

– Нет, я должна сказать вам. В школе, где я училась, была девочка – бедняжка Мышка, – она хотела изменить свою внешность и чуть из-за этого не ослепла. Потом еще была Фризз, которая ненавидела свою внешность, верила другим девочкам, что у нее безобразные волосы. Даже Эмбер, которая ненавидела себя до рвоты за то, что такая жестокая.

Миссис Чадвик кивнула, хотя и не совсем понимала, о чем толкует Филиппа.

– А теперь Риз, – продолжала Филиппа. – Он ненавидел себя тоже. Я пыталась заставить его посмотреть на мир по-другому, чтобы он оценил себя, принял себя таким, каков он есть, но он видел только смерть. Он был обречен. Я не могла пробиться к нему.

– Я уверена, что ты сделала все, что могла, милая.

– Помогите мне встать, пожалуйста, – попросила Филиппа.

Она подошла к окну. Ослепительно яркий утренний свет заливал Голливудские холмы. Филиппа подумала, что, наверное, родилась где-то поблизости: в ее школьном деле место рождения было указано «Голливуд». Может быть, ее настоящая мать все еще живет где-нибудь здесь, совсем недалеко, и сейчас тоже смотрит на залитый солнцем и умытый дождем город.

– Риз не воспринимал меня серьезно, частично из-за того, что я толстая, – сказала она. – Он называл меня пухлой куропаточкой, ребенком с молодой душой. Никто не воспринимает всерьез толстушек. – Она повернулось к миссис Чадвик. Но я собираюсь все изменить. Я думаю, мне придется это сделать, если я хочу влиять на людей и каким-нибудь образом помогать им. Таким, как Мышка, и Фризз, и… – Ее голос осекся. – И Риз, которых еще много в этом мире. Я собираюсь похудеть, чтобы люди меня слушали. Я должна стать кем-то значительным в этом мире. И я никогда больше не буду толстой.

18

– Уверяю тебя, Сильви, в жизни не получала от секса столько удовольствия.

Фрида Голдман резко открыла глаза. Она находилась в одном из массажных кабинетов салона «Старлайта» в центре здоровья «Стар», лежала на полотенце, стараясь расслабиться, пока Марсель, настоящий француз, втирал в ее упругое тело смесь из масла гвоздики, жасмина, лаванды и базилика. Марсель был из Франции, где серьезно занимаются лечением стресса и некоторых недомоганий с помощью ароматных веществ, прозванных «арома-терапевтом». Фрида решила воспользоваться этой услугой до своего свидания с Банни; она была так возбуждена, что не спала ночь накануне, и, хотя все утро провела на телефоне, решая всевозможные дела, договариваясь о контактах, работа не оказала на нее обычного терапевтического эффекта.

Позвонил Сид Стерн.

– Ты заставила ее подписать? – спросил он резко.

– Сегодня обязательно, – пообещала Фрида, чувствуя во рту медовый привкус таблеток Миланта.

Поскольку Фрида редко пила до наступления вечера и давным-давно бросила курить, она решила пойти в центр здоровья размять свои пятидесятитрехлетние косточки. Пока Марсель своими волшебными пальцами творил чудеса, втирая гвоздичное масло в шею, чтобы сделать мускулы более эластичными, а лавандовое – в виски, чтобы не было головных болей, ее покой был потревожен двумя подошедшими по коридору к ее кабинке дамами, болтающими о сексе.

Затем она услышала, как кто-то встал на весы, передвинул гирьку. Затем опять:

– Нет, серьезно, Сильви. В жизни не получала такого наслаждения.

Фрида попыталась мысленно отключиться от них; ей необходимо было кое-что обдумать, нервы ее были на пределе, она чувствовала себя, как ружье, которое вот-вот выстрелит.

– Ну как же ты можешь ложиться с совершенно не знакомым человеком? – спросила Сильви.

– Это, конечно, противно, но надо же кому-то это делать, – ответила другая. Они обе засмеялись.

– Но серьезно, как это делается? То есть ты как-нибудь платишь ему или что?

Опять кто-то взошел на весы, поехала гирька, затем что-то звякнуло, и кто-то промычал: «Ого!»

– Нет, все очень прилично. Никаких мерзостей. Ты просто даешь понять администрации, что ты здесь совершенно одна и не возражаешь против хорошей компании на вечер. Затем они звонят тебе и сообщают, что у тебя есть с кем поужинать. Я спускаюсь в ресторан, и меня там ждет великолепный мужик, лет около тридцати. И если я говорю великолепный, это действительно так – черные волосы, плечи – вот такие, обращается со мной, как с принцессой. Мы ужинаем, немного выпиваем, болтаем о всяких пустяках, затем я спрашиваю его, не хотел бы он зайти в мою комнату выпить перед сном.

– Ну а потом? Потом? – спрашивала Сильви.

– Ну, остальное ты можешь вообразить сама.

– Ну как же ты расплачиваешься за это?

– Они включают это в счет. После уборки номера.

– И ты знаешь, сколько это может стоить?

– Представления не имею. И вот что я тебе скажу, Сильви, – мне наплевать. За такое наслаждение – представляешь, всю ночь напролет – я могу заплатить все, что угодно.

Несколько секунд молчания.

– Но ты не чувствуешь себя виноватой? Я имею в виду по отношению к Гари?

– А что Гари? Он знает одно: каждый раз, когда я возвращаюсь отсюда после недельного пребывания, я жизнерадостна, у меня прекрасное настроение, со мной легко. Нет ничего лучше, чем вдохнуть жизнь в старые отношения!

Они опять засмеялись, затем ушли, а Фрида, лежа под ласкающими пальцами Марселя, думала о молодом человеке в смокинге, который так смотрел на нее накануне вечером и на которого она наткнулась сегодня утром в холле в «Замке». Он опять улыбнулся ей своей обворожительной улыбкой, и, к своему удивлению, она почувствовала какое-то томление в низу живота. Интересно, не он ли был с приятельницей Сильви за ужином?

Интересно, а каков он в постели? И всю ночь напролет…

Она даже представить себе этого не могла.

Секс, подумала Фрида и чуть не рассмеялась вслух. Когда же она занималась этим последний раз?

Затем они вернулись – Сильви и ее приятельница. Фрида слышала, как текла вода из крана, не заглушая разговор двух женщин.

– Между прочим, ты знаешь, что здесь Лэрри Вольф, сценарист? Это большая шишка. Ему место перед камерой, а не позади нее.

– Я слышала, он приехал, чтобы написать сценарий о жизни Марион Стар. Я вообще-то не в том возрасте, чтобы это помнить, но слышала, что ее любовник был убит здесь в знаменитой ванной комнате. Ты еще не видела этой комнаты? Все это так щекочет нервы.

Фрида опять попыталась от них отключиться. Последняя работа Лэрри Вольфа не интересовала ее – роль Марион Стар явно не для Банни.

– Послушай, знаешь, кого я встретила здесь сегодня утром? Джея Стоунхоккера – знаешь, этот дешевый режиссер, который лепит эти жуткие фильмы с каратэ? Ну, мы все-таки разговорились, и он сказал мне, что Сид Стерн – ты его знаешь, такой типичный киношник, – так вот он собирается ставить целую серию приключенческих фильмов с главной героиней – молодой женщиной по имени Индиана Джонс. Сейчас он ищет исполнительницу главной роли.

Фрида насторожилась.

– Знаешь, кто бы хорошо подошел для нее? – спросила Сильви. – Моя племянница. Она сейчас учится в актерской школе. А мой муж достаточно хорошо знаком с Сидом: они вместе играют в гольф. Если я попрошу, он посмотрит ее. Я собираюсь позвонить ему.

Фрида выскочила из кабинки, прежде чем Марсель успел втереть базилик в ее икры.

– Все в порядке, Банни, – сказала Джудит Айзекс, закрывая свой медицинский чемоданчик. – Можно опять жить нормальной жизнью.

– Ну, слава Богу, – сказала Банни. – Мой агент находится здесь, она позвонила несколько минут тому назад, прямо перед вашим приходом. Она горит от нетерпения увидеть меня. Мы должны были ужинать вместе – сегодня вечером, но она желает меня видеть сейчас.

– Да, сегодня утром я говорила с миссис Голдман. Она очень беспокоится о вас, но я заверила ее, что все в порядке и ничто не мешает вам сегодня встретиться.

– Не понимаю, почему она здесь, – сказала Банни, завязывая пояс махрового халата и беря в руки стакан с апельсиновым соком. – Фрида говорит, что ей необходимо обсудить со мной нечто очень важное. Обычно она достаточно откровенна, так что я полагаю, что речь идет о роли в кино, – я просто молюсь, чтобы так и было.

Потянувшись за флаконом с витаминами, стоявшим на тумбочке возле кровати, Банни взглянула на фотографию, лежавшую среди пачек бумажных салфеток, микстур от кашля, полосканий и таблеток от бессонницы. Банни была сфотографирована с отцом – богатым промышленником, который и оплачивал весьма недешевое ее пребывание в «Стар». Снимок был сделан четыре года назад, когда господин Ковальски взял свою дочь в кругосветное путешествие.

Они стояли на палубе океанского лайнера, несколько напряженно улыбаясь в объектив, стараясь выглядеть любящими и близкими друг другу. Банни была тогда сравнительно худой, поскольку только что провела до этого три месяца в специальном и весьма дорогом заведении для желающих снизить вес, одном из многих, где ей пришлось провести свою юность. Но она довольно быстро набрала прежний вес, да еще добавила во время круиза.

И отец ее был очень этим недоволен.

Вообще, сколько она себя помнила, отец всегда был ею недоволен по той или иной причине. Берни Ковальски был человеком, которому она никогда не могла угодить. Иногда он долго смотрел на нее с каким-то особенным выражением лица, затем говорил: «Как мог я, богатый, образованный, могущественный человек, породить такое ничтожество!» Ее роль в фильме «Опять дети», хорошо принятая как критикой, так и публикой, озадачила его. Когда Банни не получила «Оскара» за лучшее исполнение роли второго плана, отец заявил, что это прекрасно, так как, может быть, после этого она придет в себя и откажется от этих идиотских голливудских мечтаний.

Даже когда была моложе, она не могла угодить ему. Он все время смотрел, будто она в чем-то его подвела. Банни не могла понять, как Господь помог ей чего-то добиться. В школе ее звали Коротышка, хотя на самом деле она вовсе не была маленького роста, просто из-за пышной фигуры всегда казалась ниже. Грудь у нее начала наливаться раньше, чем у ее сверстниц. Но именно этот ее образ пупсика привлек к ней такое внимание в последнем фильме и, как говорили, именно благодаря ему она и была включена в список претенденток на «Оскара». «Прекрасно, – сказал отец, когда она показала ему рецензии. – Значит, теперь ты будешь делать карьеру на своей неуклюжести и полноте! И ты думаешь, у тебя будет много ролей такого рода? Нет, моя дочь не будет унижаться, исполняя карикатурные роли, от которых отказываются приличные артистки».

Когда Банни увидела, что Джудит собирается уходить, она заметила:

– Должно быть, здесь здорово работать, доктор Айзекс, – пытаясь задержать ее хоть на несколько минут. За последнее время Банни мало с кем общалась, ей иногда просто хотелось выть от одиночества.

– Не знаю, подходит ли слово «здорово», – сказала Джудит с улыбкой, – но зато интересно.

– Наверное, вам приходится иметь дело со знаменитостями. Доктор Митгэнг, который работал здесь до вас, рассказывал о многих шишках, которые приезжают сюда тайно делать пластические операции. Вы таких здесь видели? И как вы к ним относитесь?

Джудит подумала о мистере Смите. Что она может рассказать Банни? Что по каким-то непонятным причинам он физически притягивает ее, в то время как разум диктовал ей держаться от него как можно дальше.

– Простите, но я не обсуждаю своих пациентов.

– Ну, конечно. Я понимаю. Черт побери, я не хотела, чтобы вы разговаривали с другими обо мне. – На кофейном столике лежала местная газетенка, и Банни, указав на нее, сказала:

– Я знаю, ее читают лишь в очередях в магазине, но мне интересно быть в курсе голливудских сплетен. Однажды я тоже попала в эту газету. – Все это Банни проговорила скороговоркой, пытаясь скрыть свой страх. Скоро появится Фрида. Интересно, она здорово разозлится, когда увидит, что Банни скрывала это от нее, фактически лгала ей? И Банни даже не могла себе представить реакцию отца, когда он узнает, что она сделала. – Они напечатали здесь про меня статью, когда меня выдвинули на «Оскара». Там было написано про эту жуткую диету, на которой я сидела перед съемками фильма. За пять недель я потеряла восемь килограммов, для здоровья это ведь не очень хорошо, правда? Масса женщин писали мне письма с просьбой поделиться секретом. Но все, что я делала – это голодала. В буквальном смысле этого слова. Ни крошки во рту за тридцать пять дней. А потом мне было ужасно плохо. Вся история моей жизни – голодать, а потом мучиться. После окончания съемок я набрала весь свой вес. – Банни помолчала, думая, что бы еще сказать, чтобы Джудит задержалась еще немного. Она очень нервничала. – Вы не могли бы порекомендовать мне какую-нибудь особую диету, доктор?

– По-моему, у «Старлайта» есть очень хорошие программы.

– Да, я ем их замороженные ужины.

– Если у вас будут еще какие-нибудь проблемы, – произнесла Джудит, – позовите меня, – и удалилась.

Банни закрыла дверь и огляделась. Ее покои были оформлены в роскошно-импозантном стиле. В спальне, больше напоминавшей будуар, стояла огромная кровать под балдахином и цветастыми занавесами; такого же цвета – мелкие цветочки пастельных тонов на кремовом фоне – были и покрывало, и подушки, и накидки. Прямо детская – вся пестрая и цветастая, подумала Банни, от симпатичных настольных ламп до бантиков на подушках. Занавески на окнах были бледно-розовые, как и некоторые цветы на драпировочной ткани; ковер был темно-бирюзовый, этот же цвет был и на ткани. Гостиную украшали три пуфика, обитые розово-голубой парчой, стоящие у камина. В центре комнаты располагался мраморный кофейный столик, его резные ножки покоились на ковре столь изысканного орнамента, что его могла бы выбрать для себя и Мария-Антуанетта. Пухлые херувимы с абажурами на головах и картины с изображениями людей в напудренных париках довершали убранства.

Это была уже четвертая комната, которую Банни занимала со дня приезда в «Стар». Она переезжала из-за скуки и пришла к выводу, что в «Стар» нет двух одинаковых номеров. Сюда можно было приезжать многократно, и каждый раз все будет по-другому.

Пора было подготовиться к разговору с Фридой.

Набирая воду в ванну, в которой вместо обычных кранов были золоченые лебеди, Банни чувствовала волнение и страх. Наверняка Фрида отнесется к ее новости благоприятно. Но отец, которого она боялась до смерти, – от него всего можно было ожидать. А он обещал приехать и забрать ее на Рождество домой. «Домой» – это в квартиру в большом совместном комплексе, построенном в семидесятых, четыре бесцветные комнаты на тридцатом этаже в Сенчури-Сити, где Берни Ковальски бывал, наверное, не чаще десяти раз в году.

Сидя в горячей ванне, Банни вспоминала, когда же она видела отца в последний раз – да, это было за неделю до «Оскара», когда она умоляла его пойти на церемонию и присутствовать в зале. Берни Ковальски и не подумал сделать это, полагая, что производство фильмов – это жульничество, а все актрисы – шлюхи. В общем, она даже была рада, что он не пришел, потому что она «Оскара» все-таки не получила; она была еще более рада, что он не присутствовал с ней на приеме, посвященном вручению «Оскара», когда все мужчины крутились около гибких и стройных актрис, совершенно игнорируя пупсика Банни.

Разумеется, Банни и не помышляла вступать в конкуренцию с такими именитыми гостями, как Мадонна, или Майкл Джексон, или с кем-нибудь еще, чьи портреты уже лет пять заполняли страницы «Нэшнл инквайрер». И Банни, конечно же, не надеялась получить приглашение на более интимные приемы для узкого круга, также посвященные «Оскару», такие, как у Кевина Костнера, на который приглашался настолько узкий круг, что после шоу приглашенным приходилось звонить друг другу, чтобы узнать место его тайного проведения. Но, в конце концов, она была выдвинута, она получила прекрасную прессу – и Сискей, и Эберт очень хорошо отозвались о ней, поэтому она надеялась получить какую-то долю комплиментов и ухаживаний. Но нет, она так и простояла одна у стены, запихивая в рот предлагаемые закуски, даже не чувствуя их вкуса и желая быть где угодно – даже со своим отцом, – только не здесь.

Фрида пришла, когда Банни была в ванной, накладывая косметику.

– Войдите! – крикнула она. – Открыто!

Фрида вошла, несколько оторопела, увидев столь пышное убранство, затем, закрыв за собой дверь, спросила:

– Ты в порядке?

– Одну минуту, сейчас оденусь. Чувствуй себя как дома.

– Ну, положим, дома у меня никогда не было так шикарно. Я принесла бутылочку твоего любимого – «Мандарин Наполеон».

– Фрида, он же ужасно дорогой.

– И мы с тобой дорого напьемся!

– Так в чем все-таки дело?

– Скажу, когда выйдешь, – Фрида озадаченно посмотрела на картину, изображающую двух ангелочков, поливающих водой какую-то богиню в пруду. – У меня для тебя сюрприз.

– А у меня сюрприз для тебя!

Фрида прошла между столиком, покрытым до полу тяжелой скатертью, и высокой мраморной подставкой, на которой был водружен какой-то римский бюст. Да, интерьер здесь был шикарный.

– Прекрасно, – Банни наконец-то отозвалась из ванной, – вот и я!

Банни вышла, и Фрида, обернувшись, уставилась на нее.

– Ну? И что ты думаешь? – спросила Банни, поворачиваясь во все стороны. Одетая в облегающее белое платье с открытой спиной, она казалась высокой. У нее была тонкая талия, небольшие груди, стройные ноги, длинные густые светлые волосы, чуть вздернутый нос, изящный подбородок и полные губы. Это была Банни, но все же это была не она. Пропала ее пышность, исчезла невзрачность, она была воплощением захватывающей дух женственности и блеска. Вообще-то она стала похожей на многих других актрис Голливуда.

– Ну, и что ты думаешь? – спрашивала она возбужденно, продолжая демонстрировать Фриде себя, чтобы она в полной мере оценила эти три месяца пластической хирургии. – Я сделала все, даже больше, чем Шер, можешь поверить! Удаление жирового слоя, убрала ребра, удалила задние зубы – теперь никто не назовет меня толстой и неуклюжей. Все, больше никаких пупсиков в кино! Ну, что ты думаешь, Фрида? Ты удивлена?

Она обернулась и увидела, что Фрида лежит в глубоком обмороке.

19

«Корвет» пролетал опасные повороты дороги в каньоне на очень высокой скорости, так что раздавался визг шин, трущихся об асфальт. Корпус машины цвета электрик блестел, попадая в круги света от уличных ламп.

Ханна Скейдудо в отчаянии вцепилась в рулевое колесо, ее глаза внимательно следили за каждым крутым поворотом, который ей предстояло преодолеть, в то время как «корвет» постоянно пересекал центральную линию и возвращался в свой ряд. Тело Ханны было напряжено, чтобы противостоять удару, который мог случиться в любой момент и смять хрупкий корпус ее машины, изготовленный из фибергласа, и раздавить ее саму, сидящую в этой машине. Она вела гонку со временем, пытаясь догнать его и поставить на дыбы, подобно понесшей лошади, задержать и вернуть часы и дни, которые убегали от нее. Филиппа сказала: «Четыре дня». Через четыре дня состоится важное собрание правления, где должны отчитаться все члены и будет произведена тщательная проверка состояния бухгалтерских дел компании.

Что собиралась обнаружить Филиппа? Почему она вернулась? Расхождения в данных бухгалтерских книг не обязательно обозначали какие-то правонарушения; в этих случаях стоило просто провести аудиторскую проверку, которая может обнаружить ошибку и внести поправки. Что же касается «Миранды интернейшнл», то с этой проблемой вполне можно было справиться, не выезжая из Австралии. Относительно так называемой сестры в Палм-Спрингсе – Иван находил «сестер» и до этого, и Филиппа никогда прежде не летала, чтобы взглянуть на них. По крайней мере, с другого конца света. Неожиданное и необъявленное возвращение Филиппы могло означать только одно: она подозревала, что в компании ведется какая-то грязная игра, что кто-то из работающих в ней оказался предателем. Ханна вжала до упора педаль газа. Четыре дня – хватит ли времени?

Когда высокие кованые железные ворота ее поместья в Бель Эйр внезапно замаячили в свете фар, она нетерпеливо нажала кнопку инфракрасного устройства под козырьком, которое открывало ворота, и погнала спортивную машину через ворота еще до того, как они полностью открылись, так что поцарапала крыло с противоположной от себя стороны. Добравшись до конца длинной подъездной аллеи и въехав на вымощенный круг перед домом, она нажала на тормоза столь сильно, что «корвет» сделал почти полный круг. Когда машина наконец резко остановилась, Ханна закрыла глаза и положила голову на рулевое колесо.

Чувствуя, как резко стучит в груди сердце, Ханна вспомнила, что доктор Фирман сказал после того, как в последний раз тщательно обследовал ее: необходимо несколько снизить темп жизни, помня, что ее мать, Джейн Район, умерла в сорок восемь лет от сердечного приступа, ей было на шесть лет меньше, чем Ханне теперь. Но Ханна не могла быть спокойной, у нее просто не было для этого времени.

«Филиппа, Филиппа! – молча восклицала она, – Ну почему ты должна вернуться именно сейчас?»

Ханна подняла голову и посмотрела на дом. Элегантная вилла в стиле Средиземноморья была построена в сороковых годах. Она состояла из шестнадцати комнат, закрытого бассейна, кегельбана. Дом оценивался в восемь миллионов долларов, Красивые рождественские огни светились в окнах нижнего этажа, серебристые огоньки мерцали на деревьях и кустах, обрамлявших внушительный полукруглый вход. Это был прекрасный и гостеприимный дом, но Ханна не могла заставить себя войти внутрь. Она была еще не готова. Ей следовало успокоиться, обрести какое-то подобие нормального состояния, иначе она вызовет подозрения.

Интересно, Филиппа подозревает ее? Поэтому она внезапно вернулась, никого не предупредив? Ханна чувствовала себя преданной. Чарми уверила всех, что поехала в Огайо, как обычно ездила в это время года, чтобы провести праздники с сыном и его семьей. Вместо этого она потихоньку сбежала в Австралию и привезла с собой Филиппу. Тот факт, что Чарми не сообщила Ханне о своих планах, не поделилась с ней после почти тридцати лет близких отношений – между ними не было секретов, – сильно задел Ханну. Это означало, что Чарми и Филиппа – ее самые близкие друзья – больше ей не доверяют.

В то время как Ханна сидела в машине и дрожала больше от страха, чем от холода, она поняла: сильнее всего ее пугает, что станет с их дружбой после того, как Филиппа обнаружит правду.

Прежде чем выйти из машины, Ханна быстро оглядела себя в зеркале. Ее волосы были в полном порядке, седые нити не были видны после мытья оттеночным шампунем, крохотные золотые сережки-колечки отражали в себе рождественские огоньки. Она надеялась, что они ее молодят, что ей нельзя дать ее пятьдесят четыре года. Но особенно Ханне хотелось увидеть обычное, нормальное выражение своего лица. Ситуация была слишком деликатной, для нее было очень опасно каким-либо образом выдать себя.

Горничная приветствовала ее у входа: «Добрый вечер, мадам». Она взяла пальто и сумку Ханны.

– Добрый вечер, Рита. Мистер Скейдудо уже дома?

– Нет, мадам.

– Найди мисс Релстон и попроси ее зайти в библиотеку.

Библиотекой служила комната, обшитая темными панелями, с полом из испанских изразцов, кожаной мебелью и кованой люстрой с настоящими свечами, которые бросали мерцающий свет на мексиканские поделки и доколумбовые произведения искусства. Ханна сразу подошла к бару и приготовила себе «Кровавую Мэри», налив много водки.

Мисс Релстон вошла в комнату. Это была деловая женщина, около шестидесяти лет. Она никогда не была замужем и жила одна. Почти десять лет она служила личным секретарем Ханны, внимательно следила за весьма насыщенным графиком общественной жизни Скейдудо, что компенсировалось прекрасной зарплатой и новой машиной раз в два года.

– Добрый вечер, миссис Скейдудо, – поздоровалась мисс Релстон, приготовив подставку, открывая желтый блокнот и раскладывая письма. Ханна давно пыталась добиться, чтобы они обращались друг к другу по имени, но мисс Релстон предпочитала сохранять некоторую официальность в их отношениях.

Когда Ханна поднесла стакан с коктейлем к губам, она поняла, что у нее трясутся руки. Заметила ли это ее секретарь?

– Подготовка к приему гостей идет полным ходом, миссис Скейдудо, – сказала мисс Релстон, доставая ручки и сверяясь со своим блокнотом. – Представитель фирмы, обслуживающей банкеты, приходил утром, он осмотрел кухню и сказал, что в отношении специального десерта, который вы заказывали, не будет никаких проблем. Кухня достаточно просторна, чтобы его персонал мог там нормально работать. Я подтвердила наш заказ в цветочном магазине…

Пока мисс Релстон перечисляла множество деталей, касающихся предстоящего приема по поводу Рождества, Ханна с трудом сдерживала себя. Она стремилась подняться наверх и остаться одной. Ей необходимо было позвонить. Срочный телефонный звонок – вопрос жизни и смерти.

– Почти все прислали подтверждение о своем присутствии на празднике с благодарностью, – продолжала мисс Релстон в своей обычной четкой манере. – Только три пары заявили, что они не смогут прибыть. Всего гостей ожидается сто семьдесят пять человек.

Снова поднеся стакан к губам, Ханна очень удивилась, обнаружив, что он пуст. Стараясь, чтобы не дрожали руки, смешала себе новую порцию, добавив в этот раз еще больше водки. Ханна сдержалась, чтобы не осушить стакан залпом, и посмотрела на часы.

Почему Филиппа назначила собрание в Палм-Спрингсе? Почему нельзя было провести его в офисе «Старлайта», это было бы так удобно и близко для всех? Поездка в Палм-Спрингс занимала почти весь день, как минимум два часа езды только в один конец.

Она хочет, чтобы мы оказались на нейтральной территории, подумали Ханна. Она хочет вытащить нас из знакомых и безопасных офисов, чтобы у нас не было никаких преимуществ. Она хочет проверить, как мы выживем вдали от наших комфортабельных корпоративных условий.

Ханну привели в ужас свои собственные мысли. Они казались такими циничными, такими неблагородными. Но разве не таким же выглядит неожиданное возвращение Филиппы в Лос-Анджелес? Как будто все в «Старлайте» – ее друзья – были преступниками?

О Боже, подумала Ханна, сжимая стакан. Пусть все это окажется связанным с «Мирандой интернейшнл», из-за этого она и вернулась. Нельзя, чтобы это было чем-то другим – хотя бы до тех пор, пока я сама не разберусь с проблемой.

Мисс Релстон говорила:

– Уже готовы специальные рождественские украшения, которые вы заказали у Сакса, миссис Скейдудо. Также была зарезервирована шестиметровая елка, которая прибудет утром в день праздника.

Ханна замерла со стаканом в руке, поняв, что ее секретарь смотрит на нее, ожидая ответа на вопрос, которого она не слышала. Так много нужно было сделать – рождественский прием, ее дети и их семьи, которые приезжали на праздник, специальный сюрприз, который она планировала для Алана…

Она резко поставила стакан:

– Да, все очень хорошо, мисс Релстон. Благодарю вас. Я должна подняться наверх на несколько минут. – Она снова посмотрела на часы. – Скоро приедет мистер Скейдудо. – «Я должна позвонить до того, как он приедет домой». – Если вы сможете обойтись без меня несколько минут…

Прежде чем мисс Релстон смогла вымолвить слово, Ханна уже вышла из библиотеки.

Она поднялась по огромной лестнице и прошла через холл к спальным апартаментам хозяев дома. Здесь она тщательно закрыла двойные двери, включила свет и оперлась о дверь, пытаясь успокоиться. Действительно у нее что-то сжималось в груди или это только ее воображение? Быстро пройдя по мягкому ковру, она взяла телефон, который стоял на вычурном письменном столе стиля Людовика XV. Трясущимися руками набрала номер. Поняв, что набрала неправильно, повесила трубку и набрала еще раз. Прислушиваясь к звонкам на другом конце провода, Ханна испугалась, что не услышит ответа – так сильно колотилось ее сердце.

Тихо, чтобы ее нельзя было подслушать, она сказала:

– Мы должны произвести трансфертные операции сейчас же. Филиппа что-то подозревает. Она вернулась в Лос-Анджелес и созвала собрание правления. Она собирается проверить все. Пожалуйста, мы должны проделать все как можно скорее, пока она ничего не обнаружила.

Ханна выслушала ответ. Затем на другом конце повесили трубку. Подавив рыдание, она положила трубку и огляделась вокруг.

Ей не показалось странным вдруг подумать сейчас, после того как прошло столько лет, о другой спальне, в другом доме; спальне, которая составляла одну шестую теперешней, с бугристой двуспальной кроватью, покрытой изношенным тонким покрывалом, с плетеным ковриком на полу и подержанным туалетным столиком, починенным Аланом. Эта же спальня в особняке на Бель Эйр могла похвастаться огромным круглым ложем с атласным балдахином, свисавшим с потолка, подобно тем, которые встречаются только в сказках. Ковер был настолько толстым, что в нем оставались отпечатки ног, Мебель была сделана на заказ и привезена издалека. Никакого сравнения между крохотной, убогой спаленкой, в которой они обитали много лет назад, и этими апартаментами, которые подходили особам королевской крови. И все же Ханна хотела бы оказаться сейчас именно в старой комнате.

Слезы обожгли глаза, и Ханна подумала, что никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной и затравленной, как сейчас. Через четыре дня состоится заседание правления и будут проверяться дела компании. И каждый член правления, включая Ханну и ее мужа, должен быть готов ответить на вопросы.

Она снова пришла в ужас, ее обуяла паника. Она подбежала к стене, где висела большая картина в золотой раме. Отодвинув картину и направив свет на маленький стенной сейф, спрятанный за картиной, Ханна быстро набрала комбинацию цифр, но ошибалась несколько раз, прежде чем набрала ее правильно. Когда сейф открылся, она вытащила металлический ящик, небольшой кожаный ларец с медными застежками, несколько больших конвертов, связанных лентой, и наконец из самой глубины – портфель, изготовленный из черно-зеленой кожи угря, отполированной до такой степени, что она могла видеть в нем свое отражение.

Она подошла к кровати и вывалила все содержимое на шелковое покрывало. Акции различных цветов, каждый цвет обозначал различную стоимость. Самые ценные – серебряные сертификаты – стоили тысячу акций каждый. Ханна разложила их так, чтобы она могла прочитать свое имя на каждом из них. Все они были с подписью и датой, самые старые – двадцатилетней давности. Всего здесь было сто тысяч акций – компания «Старлайт».

Конечно, люди сейчас не хранят сертификаты акций, но Ханна очень дорожила этими сертификатами, которые представляли только часть ее интересов в корпорации, потому что это были специальные сертификаты. Это были подарки в течение многих лет, которые делал ей муж на дни рождения и другие памятные даты. Сертификаты на тысячу акций она получила от Филиппы. Все вместе они значили много больше, чем деньги или лакомый кусочек компании, стоящей сотни миллионов. Они символизировали важную часть ее жизни, возможно самую важную часть. И сейчас она собиралась расстаться с ними.

У нее было такое ощущение, как будто она продает ребенка.

Как же это все случилось, подумала она огорченно, вспоминая об убогой, маленькой спаленке в Сан-Фернандо Вэлли, где она и Алан проводили множество необыкновенных ночей, любя друг друга. Ей хотелось бы снова очутиться там, на скрипящей подержанной кровати, где они крепко обнимали друг друга. Тогда у них часто не было денег, чтобы заплатить по очередным закладным. А сейчас она отдала бы все – дом в Бель Эйр, прислугу, даже ее великолепный «корвет», – только чтобы разделаться с той грязью, в которую она вляпалась.

Но невозможно вернуться назад. Катастрофа, которая давно зрела, была готова разразиться, и Ханна бессильна остановить ее.

Когда раздался телефонный звонок, она вздрогнула. Секунду смотрела на аппарат. Может быть, это?..

– Алло?

– Мам, привет, – зачирикал веселый голосок. Ее младшая дочь, Джекки, звонит из колледжа.

Ханна постаралась, чтобы ее голос звучал как обычно весело.

– Джекки, дорогая, как хорошо, что ты позвонила. У тебя все в порядке?

– Все просто чудесно, мам! Мы с Винсентом решили пожениться.

– О, это просто чудесно… – Ханна прижала сердце рукой, оно на секунду сбилось с ритма, а затем снова забилось ровно.

– Я хочу свадьбу в июне, – сказала Джекки, – на открытом воздухе. Это будет самая прекрасная свадьба в мире! Эстер будет моей главной подружкой, а четыре мои знакомые по землячеству в колледже будут подружками невесты, так же как и Сью и Полли. Угадай, что я хочу тебе сказать! Родители Винсента собираются подарить нам свадебное путешествие на юг Франции! У них там есть вилла, и мы с Винсентом подумали, что могли бы…

Ханна слушала возбужденный рассказ дочери, ее глаза остановились на коллекции фотографий в разных рамках, стоящих на ее письменном столе, на туалетном столике, на прикроватной тумбочке. Большинство из них были фото ее детей в младенческом возрасте, в день первого посещения школы, одетых в маскарадные костюмы в День всех святых, после окончания школы и, наконец, колледж. Но там были и более старые фотографии – очень молодая Ханна застенчиво держит Алана за руку, любовь сияет в их глазах. На ее прикроватной тумбочке стоял портрет Алана, сделанный два года назад, с надписью «Ханна, моя любовь навсегда». И наконец, черно-белое фото трех молодых женщин, строивших рожицы в камеру, – Ханна, Чарми и Филиппа – им было по двадцать, они были нищи и готовы на все, вели упорную борьбу за выживание, но были полны надежд. Ханна всегда думала о Филиппе, как о связке, которая держала их всех вместе.

Продолжая слушать болтовню дочери, она оглядела фотографии и поняла, что должна будет бороться, чтобы все вернулось на круги своя. Она никогда не верила, что чего-то можно добиться, не прилагая усилий, эта вера и подружила их с самого начала – ее, Филиппу и Чарми. Они твердо решили преодолеть все трудности и свои недостатки и победить весь мир. Но предстоящая борьба будет вестись не только за сохранение ее дружбы с Филиппой и Чарми. Это будет борьба и за Алана, за ее детей, за то, чтобы они продолжали гордиться ею. Ханна однажды случайно слышала, как ее дочь говорила своим друзьям: «Моя мама – величайший модельер всех времен и народов. Она первая открыла крупным женщинам возможность носить ткани ярких красок и дерзких рисунков. Она освободила их от темного цвета и бесформенных хламид». Ханна не хотела разрушать свой имидж.

Она вздрогнула: ей показалось, что пока она смотрела на дорогие ее сердцу вещи в комнате, они начали одна за другой исчезать – фото с туалетного столика, письменный прибор со стола, нож для разрезания бумаг с ручкой, отделанной аметистами. Исчезают свидетельства ее жизни, вещи, которые сотворили Ханну Скейдудо. Она протерла глаза и огляделась: все, разумеется, стояло на месте, как и должно было быть, это только ее испуг, ее воображение, которое отправило эти бесценные воспоминания куда-то в пустоту, в вакуум. Ее жизнь медленно ускользала прочь, пока она сама тоже не исчезла, а мир продолжал жить, как будто она никогда не существовала в нем…

– Ну, мам, мне нужно бежать! – сказала Джекки, напомнив Ханне, что она продолжает стоять с телефонной трубкой, прижатой к уху. – У нас должен состояться колоссальный прием – барбекю на пляже. И полночный заплыв для самых храбрых. – Джекки специализировалась в биологии моря в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. – Пока! Увидимся через несколько дней.

Ханна положила трубку и попыталась прочувствовать новость: Джекки, последняя из ее детей, наконец собралась замуж. И конечно, у них состоится сама крупная и сенсационная брачная церемония, которую только видел мир, или хотя бы Бель Эйр. Для Джекки нельзя ничего жалеть! Ничего!

Услышав звук колокольчика внизу, сигнал, что автомобиль проследовал через главные ворота, Ханна поспешила к окну и раздвинула драпировки. Задержав дыхание, она смотрела на длинную подъездную аллею, которая опоясывала подъем, начиная с улицы. Спустя несколько секунд увидела свет передних фар, который пробился из-за деревьев, освещая красные плитки аллеи, затем сияющий бампер «мерседеса» Алана. Она подбежала к кровати и стала судорожно собирать сертификаты, роняя их. Ханна, спотыкаясь, старалась как можно быстрей собрать их и запихнуть в сейф, Алан не должен знать, он не должен знать. Она услышала, как хлопнула дверь внизу, заглушенные голоса. «Добрый вечер, Рита, миссис Скейдудо уже пришла?» И затем шаги по черно-белым плиткам внизу, в фойе.

Она запихнула в сейф последний сертификат и заторопилась втолкнуть туда все остальное. Вещи не входили. Она вытащила все и попробовала аккуратно вложить металлическую коробку, кожаный футляр, связанные лентой конверты. Ханна представила, как Алан прошел по холлу и приблизился к дверям их апартаментов. Она, нервничая и роняя вещи, оглянулась на дверь. Вот его рука протягивается к золотой дверной ручке… Наконец она захлопнула сейф и резко повернула картину, чтобы она закрыла сейф.

Дверь спальни отворилась.

– Ты здесь, дорогая? – сказал Алан, улыбаясь. Она резко обернулась.

– Алан!

– Прости, – улыбка на его лице медленно сменялась удивлением. – Я не хотел испугать тебя. Я решил, что ты слышала, как я подъезжал к дому.

– Я… я как раз собиралась принять ванну, – сказала Ханна, быстро отходя от стены.

Алан посмотрел на несколько покосившуюся картину. Затем на покрывало, которое также было в беспорядке.

– Ханна, все нормально? – спросил он, входя и закрывая дверь. – Ты что-то бледна.

– Все нормально, – ответила она, включая свет в ванной. – Просто так странно было увидеть Филиппу сегодня. Я не ожидала ее, а ты?

– Нет, я тоже ее не ждал. Но должна же она возвращаться домой иногда. Я знал, что она не сможет постоянно оставаться в Австралии. Милая, ты уверена, что с тобой все в порядке?

Она высунула голову через открытую дверь ванной и тепло улыбнулась.

– Конечно, со мной все в порядке. Но у нас мало времени. Мы должны довезти тебя до аэропорта. Мне бы не хотелось, чтобы ты летел в Южную Америку сегодня. Мы должны кое-что отпраздновать. Джекки сообщила прекрасные новости! – И она снова исчезла в ванной.

– Что там с Джекки? – спросил Алан, но она не услышала – его голос заглушал шум льющейся воды.

Он бросил газету и кейс на скомканное покрывало, подошел к картине, внимательно посмотрел на нее, затем поправил. Ханна внезапно подошла к нему сзади, обняла, положила голову на плечо и сказала:

– Я люблю тебя, Алан. Я очень люблю тебя.

– Эй, – проговорил он, тихо смеясь, поворачиваясь и обнимая ее. – В чем дело?

– Я просто очень счастлива с тобой, – прошептала Ханна, дыша ему в шею. – Нам так хорошо вместе. Я буду скучать по тебе, пока ты будешь в Рио. А ты?

– Ты же знаешь, что буду.

– Алан, ты любишь меня, правда?

– Конечно, я люблю тебя, милая.

Она тесно прижалась к нему, закрыла глаза и подумала: я не могу потерять любовь Алана, я не могу его потерять. Если это случится, мне незачем будет жить. Этого не может случиться после того, что мы вместе пережили, после всех этих лет.

20

Сан-Фернандо Вэлли, Калифорния, 1959 год.

Ханна Райян подумала, что брюки уж слишком плотно обтягивают ягодицы Алана Скейдудо, так что это становится просто неприлично.

Но ей это нравится.

Она только что пришла, вся промокшая, с нее так и лило. Она принесла заказанный ленч из кулинарии Баумгартнера. Идти было совсем недалеко – в солнечный день прогулка от «Хелливелл и Катц» до Баумгартнера на бульваре Вентура занимала три минуты. Но под одним из редких проливных дождей в Южной Калифорнии казалось, что она длится вечность.

Она быстро прошла по проходу между двенадцатью столами брокеров, стоявших таким образом, чтобы видеть на табло котировки акций по Доу-Джонсу. Ее туфли хлюпали, когда она раздавала сандвичи. Она собирала деньги по мере того, как проходила между столами. Как только она дошла до мистера Дрисколла, начались проблемы. Он заказал копченое мясо со специями и ржаной хлеб, но сейчас смотрел на него с подозрением и заявил, что мясо холодное. Затем он сказал, что у него нет мелочи и что отдаст деньги позже. Ханна продолжала стоять возле него, протягивая руку за деньгами, вода с рукава ее дождевика капала на его «Уолл-стрит джорнэл». Он все же залез в карман, достал мелочь и, отсчитав точную сумму, сунул в ее ледяную ладошку.

Наконец она подошла к столу мистера Скейдудо, возле которого он стоял, нахмурив свое мужественное, как считала Ханна, которой уже исполнилось двадцать один год, лицо, и читал распечатку, только что поступившую с телетайпа. Она была тайно влюблена в мистера Скейдудо, он учился, чтобы стать дипломированным бухгалтером.

– Вот ваш заказ, – сказала она, подавая ему завернутые в вощеную бумагу помидор и лук с мягким сыром на немецкой булочке, щедро покрытые майонезом. – Сорок два цента, прошу вас.

– Спасибо, – сказал он, даже не посмотрев на нее и не беря сандвич. Она аккуратно положила его на захламленный стол, заваленный записками с сообщениями о телефонных звонках и уведомлениях. – Господи, – сказал он, – «Интернейшнл петрокемикал» объявил разрыв два к одному. Я так и знал.

Он рассеянно полез в карман, отсчитал мелочь и подал ей. Когда деньги, все еще теплые от соприкосновения с его телом, упали Ханне в руку, вожделение охватило ее, жаром запылали даже уши, она ощущала стук сердца, затем вся страсть переместилась ниже, в ее желудок, где она стучала, как маленькая энергичная машина, что случалось всегда, когда она находилась недалеко от мистера Скейдудо. Она могла стоять подле него вечно, вдыхая аромат «Олд Спайс», но ей нужно было разнести сандвичи другим служащим.

Когда она наконец направилась к комнате для отдыха, она мечтала обогреться и обсушиться. Проходя мимо кабинки кассира, она увидела миссис Фолкнер, начальницу офиса, разговаривавшую с молодой женщиной, которая ей сказала: «Все это так интересно для меня! Мои знания в отношении биржевого рынка равны нулю».

Ханна подумала: новый счет, так как открывать новые счета было одной из многих обязанностей миссис Фолкнер.

В комнате отдыха Ханна сняла дождевик, туфли и принесла полотенце из дамской комнаты. Вытирая свои коротко остриженные волосы, она с трудом сдерживала возбуждение. После работы у нее была назначена встреча с консультантом Художественной академии Гриба в Глендейле, небольшом, но очень престижном учебном заведении, в котором имелось престижное отделение модельеров. Учиться там было дорого, и ни сама Ханна, ни ее родители, с которыми она все еще жила, не могли оплачивать обучение, но Ханна подала заявление на получение стипендии, что могло бы покрывать половину ее расходов. Консультант позвонил прошлым вечером и сообщил хорошие новости: она зачислена на стипендию. На встрече сегодня днем нужно было заполнить вступительные формы и разработать расписание занятий, которое позволит Ханне продолжать работу в «Хелливелл и Катц», потому что ей все равно нужно было оплачивать половину стоимости обучения. Именно поэтому она настаивала, чтобы мистер Дрисколл заплатил ей за сандвич. Каждый пенни, который она зарабатывала, поступал на специальный счет, за которым она очень внимательно следила. Ханна не спала всю ночь – так она была взволнована. С тех пор как она себя помнила маленькой девочкой, она мечтала стать дизайнером одежды. Но она хотела создавать специальную одежду – одежду для полных женщин.

Ханна была толстой, себя она помнила только такой. Со стороны матери в ней текла французская и, видимо, индейская кровь. Отец же был чистокровным ирландцем. Многие из ее родственников были эмигрантами, прибывшими сразу после войны, когда на старой родине были введены карточки. Они всегда помнили о голоде. Здесь, в США, где было много продуктов питания, если вы не обжирались на семейных праздниках, вас считали просто неблагодарным. Детей заставляли все доедать, пока они чуть ли не лопались от сытости. Ханна не могла вспомнить – была ли она когда-нибудь тоненькой. Ее мать была толстой, такими же были все ее тетки и двоюродные сестры. У них была одна общая сложность – им было трудно подбирать себе одежду. На Шерман Уэй был единственный магазин «Моника для полных», одежда там была немодная, и выбор очень небольшой.

Но у Ханны была мечта. Существовала острая необходимость в другой одежде, и она собиралась заполнить эту нишу. Ханна научилась шить, еще учась в начальной школе. Она также попыталась узнать кое-что о материалах – какие из них хорошо драпировались и какие могли скрыть небольшие недостатки фигуры. Она начала шить одежду для себя и своих родственниц, все были довольны и считали, что у нее талант. Но нужно было двигаться вперед – следовало учиться дальше. И Грир предлагал подобную возможность.

Единственным препятствием было отсутствие денег. Хотя ее семья и не считалась бедной, они могли оплачивать только обучение ее братьев в колледже, и даже со стипендией Грира и ее накопленными деньгами ей все еще не хватало средств для получения желанного образования. Но эти проблемы, видимо, в скором времени должны быть решены, именно об этом она собиралась сообщить консультанту во время сегодняшней встречи, чтобы быть уверенной, что они точно примут ее.

Когда волосы высохли, Ханна внимательно посмотрела на себя в зеркало. На ее лице четко выступали скулы индианки, но люди говорили, что она была бы просто хорошенькой, если бы не ее полнота. В туалетную комнату освежить свой макияж вошла Мадлен.

Мадлен была личным секретарем мистера Катца, то есть занимала именно то место, на которое претендовала Ханна два года назад. Но не получила его, так как ей сказали, что она слишком молода и не имеет нужного опыта – ей было девятнадцать и она только год назад закончила школу. Тем не менее когда ей предложили менее престижную работу служащего офиса за две сотни долларов в месяц с возможностью со временем получить место секретаря, она согласилась. С тех пор, однако, заманчивая честь работать для мистера Катца уже досталась четырем разным женщинам. Мадлен была последней, и каждый раз эту должность даже не предлагали Ханне, а объясняли, что мистеру Катцу необходима более опытная секретарь.

И вот наконец Мадлен уходит. Ханна даже не старалась делать вид, что жалеет об уходе этой хорошенькой блондинки, – она получит освобождающееся место. Это станет ее входным билетом к Гриру.

Дверь открылась, и мгновенно в комнату ворвались звук трещащего телетайпа и выкрик мистера Дрисколла: «Ну вот опять этот Кодак!» Миссис Фолкнер закрыла за собой дверь, и в комнате отдыха опять стало тихо.

– Ну, леди, нам снова предстоит тяжелый день, – сказала она, тяжело опускаясь на один из диванчиков и располагая рядом свой кошелек и пакет с ленчем. – Я могу держать пари, что речь будет идти о двадцати миллионах к концу дня.

– Угу, – сказала Ханна. – Это также означает переработку по подтверждению уведомлений.

Ардет Фолкнер открыла свой пакет с ленчем и достала огромный сандвич из мясного рулета, фритос, шоколадку «Марс» и сказала Ханне:

– Я видела, как ты заставила мистера Дрисколла заплатить за его сандвич. Молодец! Он всегда старается обдурить людей. Гнусный жмот!

– Это мои деньги, – ответила Ханна, открыла холодильник и вынула оттуда творог и фруктовый коктейль, который она купила для ленча. – Я не могу себе позволить оплачивать ленч человеку, который зарабатывает в десять раз больше меня.

– Ты действительно так сильно хочешь посещать эту школу модельеров, не так ли?

– О, – взволнованно сказала Ханна, поливая творог фруктовым коктейлем. – Я не могу думать ни о чем другом, я хочу стать только дизайнером. Я встречаюсь сегодня с моим консультантом.

Дверь комнаты отдыха снова открылась, и вошел Алан Скейдудо, служащий конторы, к которому Ханна пылала страстью.

– Ух, – сказал он, подходя к кофейнику и наливая кофе в пластиковый стаканчик. – Сегодня очень много работы. Всем нам придется работать сверхурочно!

– Мне все равно, – сказала Ханна, глядя на него. – Мне эти деньги очень пригодятся.

Он повернулся, кладя заменитель сахара в стаканчик. Молодой человек в очках, с густыми волосами, добрыми карими глазами и приятной манерой общения. Судя по ней, можно было предположить, что он всегда дает приют потерявшимся животным. Он был невысок, но Ханну это абсолютно не волновало.

– Ну, а мне совсем не хочется работать допоздна.

Когда он это сказал, сердце Ханны зачастило. У него, наверное, сегодня свидание, подумала она.

Прежде чем выйти, он остановился и внимательно оглядел Мадлен. Ханна это заметила. На душе у нее стало еще хуже. Снимите платье с вешалки и наденьте его на Мадлен – все равно оно будет выглядеть так, как будто все еще висит на вешалке. Мистер Скейдудо, видимо, любит тощих женщин.

После его ухода Ардет спросила Ханну:

– Тебе он очень нравится, да?

– Неужели это так заметно?

– Мне – да.

Мадлен молча уставилась на себя в зеркало. Ардет и Ханна обменялись взглядами и затем отвели глаза: им было неудобно за себя и за Мадлен.

Секретарь мистера Катца покидала «Хелливелл и Катц» с позором. Проще говоря, ее уволили.

– Ты сама знаешь, что с ней случилось, – сказала миссис Фолкнер, отводя Ханну в сторону несколько дней назад. И когда Ханна сказала, что ничего не знает, Ардет прошептала: «Она беременна!» Мадлен не была замужем. – Мы уважаемая фирма, – сказала шестидесятилетняя Ардет, уничтожающе фыркнув.

Мадлен наконец оторвалась от зеркала, взглянула сначала на Ханну, потом на миссис Фолкнер, помедлила, как будто хотела что-то сказать, и потом тихо вышла.

На миг перестав жевать творог, Ханна спросила:

– Когда Мадлен работает последний день? – Ей это было важно: ведь инструктор колледжа захочет узнать, с какого времени у Ханны улучшится финансовое положение.

Тщательно очищая яйцо, сваренное вкрутую, избегая взгляда Ханны, Ардет ответила:

– Мистер Катц предупредил ее за месяц.

– Хорошо, – сказала Ханна. – Я давно готова! – Она подсчитала, что через три недели ее зарплата станет вдвое выше.

Сначала Ханна не обратила внимания на то, что ее собеседница не смотрит на нее. Только тогда, когда она слишком уж внимательно начала разглядывать свой мясной рулет, Ханна поняла, что что-то не в порядке. После неловкой паузы Ардет наконец посмотрела на нее и сказала:

– Мне очень жаль, Ханна, но ты не получишь это место.

Ханна удивленно уставилась на нее.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу тебе сказать, – миссис Фолкнер посолила яйцо и продолжила – Что я уже нашла замену Мадлен. Ты ее видела. Молодая женщина, которая стояла со мной некоторое время назад.

– Вы имеете в виду ту самую, которая сказала, что она ничего не понимает в биржевом рынке? Я думала, что она просто открывает новый счет. Как вы могли нанять ее, отодвинув меня? Вы ведь не можете сказать, что у нее больше опыта? Ардет, это по нраву мое место.

– Я знаю, – у миссис Фолкнер был несчастный вид. – Просто мистер Катц…

– Ардет, вспомните, когда я заменяла Мадлен во время ее двухнедельной болезни, мистер Катц хвалил меня именно за мою хорошую работу. Вспомните, я обнаружила, как плохо и неряшливо Мадлен вела текущие дела, а подготовленные ею письма были полны ошибок. Ардет, она почти не владеет стенографией! Мистеру Катцу так понравилась моя работа, что он даже сказал вам об этом. Он определенно захочет, чтобы я заняла ее место.

Ардет посмотрела на свой сандвич так, как будто он внезапно испортился, затем нервно завернула его в вощеную бумагу, засунула обратно в коричневый пакет и посмотрела Ханне в глаза:

– Послушай меня. Я хочу, чтобы ты знала, что я не имею к этому никакого отношения. Я знаю, что ты хороший работник, я знаю, что тебя напрасно держат на второстепенной работе. Но мистер Катц ясно сказал, что он не хочет, чтобы ты была его секретарем.

– Он не хочет? Но почему?

Ардет пыталась найти было слова, чтобы выразить мысль помягче, но, видимо, не нашла и призналась:

– Он сказал… он сказал, что ты слишком толстая. Ханна замерла.

– Извини, – сказала Ардет. – Мне очень жаль. Если бы от меня что-то зависело…

– Но разве вы ему не сказали, что моя квалификация весит больше, чем мои фунты? Почему вы не сказали ему, что это место мое? Я выполняю всю работу, которую никто, кроме меня, не хочет делать, изучила биржевой рынок и в результате заслужила подобную награду?

– Ханна, для меня так же тяжело было сказать тебе это, как для тебя выслушать…

– Но, Ардет, мне необходимы эти деньги!

– Послушай меня! Ты не получила это место два года назад из-за своего веса. Первая девушка, с которой вы боролись за это место, провалила все тесты, но мистеру Катцу нравилась ее внешность. Он сказал, что ему не нужна толстая секретарь.

Ханна была просто в шоке. Она крепко сжала губы и очень старалась не заплакать.

– Он так сказал? – прошептала она. – Мистер Катц действительно так сказал? Они все так обо мне думают, и брокеры, и все в офисе? Они все считают меня толстухой? – спросила она, вспоминая и внезапно понимая то, чего раньше не могла понять: тесты, через которые она прошла, так и не получив ни одного приглашения на работу; интервьюера, который спросил, сколько она весит, и записал цифры в уголке на ее заявлении; вроде бы шутливое обвинение мистера Дрисколла, что она съела целую коробку общественных пончиков, хотя Ханна вообще к ним не прикоснулась. И наконец, слова мистера Риордана, который пытался уговорить клиента купить акции, а когда клиент спросил его: «Это действительно хорошая инвестиция?» – Риордан ответил: «А что, толстые девицы трахаются?»

– Ардет, именно так все и воспринимают меня? – спросила она напряженным голосом. – Они все видят во мне лишь толстуху? Не понимают, кто я, не видят меня настоящую?

– Ханна, – миссис Фолкнер старалась быть объективной. – Секретарь мистера Катца имеет дело с важными клиентами, она первое лицо, которое они видят, она представляет фирму перед публикой, очень важно, как она выглядит.

– А что я? Разве я хожу в неглаженой одежде? От меня плохо пахнет? Боже мой, Ардет! Я обращаю много внимания на свою внешность, я всегда тщательно слежу за собой. Я не покупаю готовое платье и шью все мои наряды. Вы всегда говорили, что я хорошо одета. – Ее подбородок задрожал, ей никогда еще не было так стыдно. – Ардет, вы себя ведете так, как будто вы с ними согласны.

– Это не так, Ханна. Честное слово! Но если бы ты смогла хоть немного похудеть…

– Похудеть! Вы, наверное, никогда не были толстой! Как вы можете знать, что я чувствую? Если вы никогда не стремились похудеть, если ни разу в жизни, ни одного дня вы не добивались этого, что вы можете об этом знать?

Ардет смятенно молчала. Она действительно всегда была стройной, и ей не было нужды соблюдать диету. Она считала, что толстые – это те, кто слишком много ест.

– Ардет, я всегда была толстой, с самого детства. Мои родители тоже такие. Я точно знаю, что ем гораздо меньше вас. Сравните ваш ленч с моим.

– Мне очень жаль, Ханна, – сказала Ардет, досадуя, что Катц поставил ее в такое неприятное положение.

– Скажите, неужели все, кто видит меня, думают обо мне лишь как о толстухе? О Боже, и мистер Скейдудо…

– Разреши, я тебе кое-что посоветую, Ханна, – твердо и несколько нервно сказала Ардет. – Прежде всего, если ты хочешь продвинуться в этом мире – немного похудей. Такова жизнь, и с ней не поспоришь. И еще я должна тебе честно сказать: ты хочешь стать модельером, но ты должна понять, что никто не станет принимать всерьез толстого модельера. – Она откусила кусочек яйца и с полным ртом подытожила: – Это так, не правда ли?

Женщины сидели на пластиковых стульях, которые выглядели слишком хрупкими, чтобы выдержать их вес. Они листали журналы или вязали, стараясь не выглядеть так, как будто они находятся в зале ожидания «Клиники для тучных в Тарзане». Филиппа, подойдя к регистратору, посмотрела на пациентов: их было восемь – в возрасте от двадцати лет, как и она сама, до женщины, которой, по ее мнению, было не меньше семидесяти. У них всех был лишний вес, некоторые были очень полные. Ей стало интересно, что они пытались делать до того, как прибегли к последнему средству и пришли сюда.

В течение года, после того как она потеряла ребенка и решила поменять свой имидж, Филиппа пробовала многие диеты для похудения. Первую она увидела в журнале: «Гарантируем успех, если вы будете точно следовать нашей диете». По этой диете каждый день начинался с половинки грейпфрута, клубники и стакана обезжиренного молока. К середине утра Филиппу начинало трясти, возникало предобморочное состояние, тело покрывалось потом. Тогда она съедала свой ленч, состоящий из творога и половинки персика. Но к полудню ее снова начинало трясти от голода, ей становилось так плохо, охватывала такая слабость, что она едва могла стоять. Так как ее ленч уже был съеден, она была вынуждена есть что попало, и вся диета шла насмарку.

Затем она купила бестселлер Хермана Толлера «Калории не считаются». Здесь рекомендовалась пища с большим содержанием жиров: бифштексы и мясные рулеты, бекон, сардины и тунец, сыр, яйца и маргарин для жарки. Дополнительно предлагалось выпивать две столовые ложки масла перед каждой едой. При этой диете шестьдесят пять процентов ее пищи должно было состоять из жиров, что значило, что она должна была съесть сто тридцать граммов мяса во время ленча и двести граммов мяса в обед, вместе с жареными яйцами и жареной картошкой и ложками растительного масла. Ее все время тошнило, и она была вынуждена отказаться от этой диеты. Потом она пыталась пить лимонный сок, дело кончилось повышенной кислотностью. Дошла очередь и до слабительного – эксперимент длился только половину дня. Диета – яйцо и грейпфруты – была такой занудной, что она отказалась от нее спусти неделю. Затем она просто ограничила себя пятьюстами калориями в день и едва не грохнулась в обморок на работе. Год спустя после смерти Риза и потери ребенка, после того как она месяцами сидела на диете, она прибавила два килограмма. В отчаянии она наконец решила последовать совету миссис Чадвик и прибегнуть к профессиональной помощи. К сожалению, помощь можно было получить только у частных врачей, а они брали огромные деньги.

Когда она села и стала ждать своей очереди, Филиппа огляделась и начала размышлять относительно других женщин в этой комнате: кто они такие, что заставило их прийти сюда. Вот эта, в неидущих ей фиолетовых брюках и панцирном, облегающем топе, например, почему она здесь – может, ее муж устал от нее? Она ему надоела? Или эта – в плохо сидящей юбке и желтой блузке: может быть, приближается встреча ее бывшего класса в честь двадцатилетнего юбилея? Филиппа старалась не смотреть на них слишком пристально, но любопытство заставляло ее тайком изучать их лица, хотя она делала вид, что читает журнал. При всем разнообразии выражений лиц было в них и нечто общее: подавленность, что обычно свидетельствует о низком уровне самоуважения. Что же, подумала она, собрало их здесь вместе?

Сцена, казалось, обладала почти сюрреалистическими признаками. В реальном мире, например, в аптеке-закусочной под названием «Сниженные цены», где она работала, или в Уэст Голливуд Джуниер колледж, где она училась по вечерам, чтобы, окончив курс, получить степень, люди представляли настолько широкие круги общества, что все они легко смешивались в одно целое. В ее группе политических наук занимались и достаточно взрослые люди, и несколько совсем молодых, которые оставили другие школы и колледжи, были и испаноговорящие юноши и девушки; некоторые из учащихся были очень толстые, а другие, наоборот, совсем худые, была одна женщина крошечного роста. Никто из этих людей не выделялся. Толпа, масса – это великое средство сравнять всех.

Но здесь, в этой маленькой комнате, где восемь женщин сидели, страдая от чувства неловкости, как будто они ждали пробы на роль толстухи в каком-то фильме, атмосфера была весьма необычной. В комнате ожидания воздух, казалось, был насыщен выражением извинения. Восемь женщин как бы генерировали одну мысль: простите меня за то, что я оскорбляю ваши чувства. Все сидели, потупив глаза, с опущенными плечами, которые как бы символизировали неприязнь к себе. Это заставило Филиппу вспомнить о Мышке, маленьком, плохо развитом создании, которое почти ослепило себя во время безуспешной попытки стать нормальным существом. Мышка подавала тот же сигнал-извинение за то, что она такая, какая есть.

Филиппа с интересом наблюдала, как очень крупная женщина в некрасивом платье грязно-коричневого цвета с остервенением вязала колоссальную шаль, старательно вывязывая оранжево-коричневые зигзаги. Она работала так быстро и нервно, что ее крючок мелькал, как синяя молния. Другая женщина тайком быстро сунула в рот плитку шоколада «Три мушкетера». Плитка, по мнению Филиппы, была слишком большая. Когда эта женщина открыла сумку, чтобы сунуть туда обертку, Филиппа заметила там еще несколько скомканных оберток. Интересно, это было итогом только сегодняшнего утра или они скопились за неделю?

Ей стало жаль всех этих женщин. Ей даже захотелось что-нибудь сказать, чтобы как-то облегчить тот неумолимый процесс, который происходил в этой маленькой комнате. Но она не знала, что сказать. Она поняла, что все эти женщины обречены, как был обречен Риз; они устремились в направлении неостановимого саморазрушения. Ей стало страшно.

В этот момент дверь, ведущая в кабинет врача, распахнулась и из нее вышла, почти выбежала, молодая женщина. Ее щеки пылали, а глаза сверкали. Когда она швырнула свой кошелек на стол регистратуры, все вздрогнули и посмотрели на нее. Между ней и регистраторшей произошел резки разговор.

– Эта цена резко отличается от той, которую вы мне назвали но телефону.

Регистратор, испытывая неловкость, тихо пояснила:

– У нас существует дополнительная наценка за меню на неделю.

– Но доктор ничего не сделал. Он меня не осмотрел, он даже не померил давление! Он едва взглянул на меня, и он не ответил ни на один мой вопрос. Послушайте, я была у него меньше десяти минут!

– Простите, мисс Райян, но…

– И сверх всего, я еще должна платить за автобус в оба конца, так как я живу в Вудленд-Хиллс. Я просто не могу себе этого позволить. – Когда она начала рыться в кошельке, чтобы найти бумажник, ее сумочка упала.

Помада, карандаш для бровей, компактная пудра, мелкие монеты, бумажные салфетки разлетелись в разные стороны. Филиппа, сидевшая недалеко от регистратуры, помогла ей собрать вещи и негромко предложила:

– Если вы подождете меня, я с удовольствием подвезу вас домой.

– Если только вам по дороге, – согласилась Ханна, ее глаза блестели от непролитых слез. – Я вам буду очень благодарна.

Через минуту Филиппу вызвали.

Кабинет доктора Хира не походил ни на один из прежних виденных ею кабинетов. Стены были завешаны фотографиями женщин, толстых и худых, – до и после лечения. Филиппа поняла это после того, как пригляделась к ним. Висели и благодарственные письма в рамочках. Все было загромождено: стопка медицинских журналов едва не падала со стола на пол. Растения и безделушки, казалось, были расставлены рукой рассеянного декоратора. Подъемные жалюзи, сквозь которые можно было видеть горизонтальные срезы бульвара Вентуры, совсем запылились.

Когда доктор Хир вошел в кабинет, он словно заполонил его совсем. Это был крупный мужчина, с кустистыми бровями, пухлыми щеками, в белом халате, который с трудом застегнулся на его животе.

Он взял ее руку в свою огромную лапу, крепко пожал и прогудел:

– Так, Филиппа, вы хотите похудеть. Вы пришли по правильному адресу. В мире не существует диеты лучше той, которую разработал я. Посмотрите на эти фотографии, – сказал он, указывая на фото толстых и худых женщин, висевшие по стенам. Многие из них были подписаны: «С самой огромной благодарностью» или: «Я не могла бы это сделать без вашей помощи».

Доктор Хир сказал:

– Вот это мои девушки! Не правда ли, они прекрасны?

Некоторые из его девушек были значительно старше его, заметила Филиппа.

Он открыл ее историю болезни и прочитал то, что она написала.

– Я вижу, Филиппа, – сказал он, – что ваш рост метр семьдесят и вы весите девяносто девять килограммов – то есть лишние двадцать семь килограммов в соответствии с медицинскими данными. – Он посмотрел на нее. – Сколько вам лет?

– Двадцать один.

Он стал разглядывать ее поверх очков.

– Вы написали, что едите раз в день – только обед. Это правда?

– Да.

– И я не удивлен! – прорычал он, испугав ее. – Видите ли, моя крошка, совсем необязательно, чтобы тучность вызывало именно переедание. Ее может вызвать и неправильное питание. Вы все, молодые девушки, грешны именно в этом. Но не надо волноваться. Я изобрел прекрасную диету, она гарантирует вам похудение до того веса, который вы должны иметь. Это не обычная диета, должен вам сказать. В течение многих лет я разрабатывал и усовершенствовал ее. Я уверен, что вы уже пробовали многие десятки диет: все вы девушки одинаковы. Для вас это просто хобби. Самое приятное в моей диете – вам не нужно считать калории. – Он наклонился вперед и уставился ей прямо в глаза. – Но вы должны сделать одну вещь: точно следовать диете. Вам ясно?

– Да, доктор.

– Я собираюсь давать вам меню на каждую неделю, а вы должны точно его придерживаться. Я имею в виду, в нем ничего нельзя изменять.

– Да, доктор.

Он помолчал, посмотрел на нее и затем сказал:

– Вы знаете, вы ведь очень хорошенькая. Жаль, что вы такая толстая. Но мы об этом позаботимся. Я постараюсь вам помочь.

Он встал, показывая этим, что разговор закончен.

– Филиппа, вам поможет моя диета. Я потратил годы, разрабатывая ее. Я знаю, что она поможет. Только посмотрите на моих счастливых девушек, – сказал он, снова указывая на фото, развешанные по стенам. – Но при одном обязательном условии: есть только то, что указано в методике, – сказал он, подавая ей листочек, переснятый на ксероксе. – Не пытайтесь ничего там изменять. Когда вы снова придете на следующей неделе, вас взвесят, и я дам вам следующее меню. Вы видите, как все просто? Если вы не снизите вес, – добавил он, – это значит, что вы нарушали диету, я всегда могу узнать об этом.

Выходя из офиса, Филиппа просмотрела первую страничку: завтрак каждый день состоит из фруктов и фруктового сока. Перекусить в середине утра можно яблоком. Она с разочарованием увидела, что вся диета была переполнена фруктами. Она уже поняла, что ей снова придется страдать от полуобморочного состояния и трястись от голода.

Прежде чем она покинула офис доктора Хира, он сказал:

– И еще одно, моя милая леди. Главное и самое трудное – это то, что вы должны отказаться от сладостей, пока являетесь моей пациенткой. Вы поняли?

– Но я не… – начала она отвечать. Он поднял руку.

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, все девушки говорят одно и то же, – засмеялся он, – что один пончик утром или же кусочек пирога после обеда ни на что не может повлиять. Но вы должны отказаться от всего сладкого – торты, печенье, конфеты, мороженое. Сначала будет очень трудно, я это знаю! Но если вы сможете выполнить только этот мой совет, вы увидите, как начнете худеть. Ну, миленькая, – сказал доктор Хир, обнимая Филиппу за плечи, – придерживайтесь этой диеты, и вы добьетесь потрясающих результатов. Некоторые из девушек иногда худеют на три с половиной или четыре килограмма в течение первой недели. Но только если вы ничего не меняете в диете, не производите замену продуктов, не меняете порядок распределения приема пищи. Все ясно?

Филиппа в это время читала, что она будет есть на ленч на пятый день – вареный гамбургер, – и как раз думала, как же она сможет сварить гамбургер на электроплите в комнате отдыха для персонала у себя на работе.

Но она сказала: «Да, доктор», – и вышла.

Молодая женщина, которая уронила сучочку, ждала ее, и вместо того чтобы ехать прямо в Вудленд-Хиллс, они решили зайти в аптеку-закусочную и что-нибудь там перекусить.

Девушка сказала, что ее зовут Ханна Райян. Как только они уселись в одну из кабинок ярко-голубого цвета в задней части закусочной, по другую сторону перегородки, через которую продавали продукты на вынос, она снова шлепнула своей сумочкой так же, как сделала это в регистратуре и воскликнула:

– Они не имеют права драть так дорого! – Я просто вне себя от злости! Я думала, что они собираются помочь мне! Я была совершенно уверена в этом. Что я только ее пыталась предпринять, даже пробовала эту противную диету – грейпфрут и яйца, но мне ничего не помогает! Я просто в ужасе, вы меня понимаете? – сказала она, внимательно глядя на Филиппу.

– Да, конечно, – ответила Филиппа и призналась, что тоже не удовлетворена визитом к доктору Хиру.

– Он называл меня «девчоночка», – сказала Ханна. Я просто этого не терплю. Я совершено уверена, что, если бы я сейчас туда вернулась, он бы меня не узнал. Почему мы должны ходить туда? Что они нам могут предложить? Эти дурацкие листочки с меню, похожим на любую низкокалорийную диету. – Она потрясла ксерокопией диеты, которая состояла из бесконечных повторений – яйцо, творог, фасоль и фрукты. – Так за что же мы платим такие бешеные деньги?

– Стимул, – сказала Филиппа. – Мы наняли себе полицейского. Доктор Хир может заставить нас придерживаться диеты. Мы платим за наши еженедельные взвешивания, которыми будет заниматься кто-то другой, а не мы сами. Обязательства, которые мы берем, как ни странно, перед кем-то другим, а не перед самим собой. Мы не можем сами выполнить эти обязательства. Мне так кажется. Нам будет неприятно, когда доктор Хир начет нас отчитывать, если мы за неделю не похудеем. И мы будем рады еще похвале, если все же похудеем. Именно за это мы и платим.

– Мне кажется, что вы правы, – сказала Ханна более спокойным тоном. – Я, честно говоря, всегда обманываю, когда сижу на диете, а потом просто прекращаю ее. Я знаю: мне нужен или надзиратель, или успех, чтобы меня хвалили, – все равно что. И наверное, еженедельное меню. Черт возьми, но это так дорого? Наверное, ничего другого нельзя придумать, не так ли? Я пыталась ходить на занятия спортом в Резеде, они предложили мне эту ужасную диету из морковного сока и проросших зерен пшеницы, а потом полчаса гимнастики. Но это так дорого стоило, что я отказалась. Мне приходится очень экономить деньги, потому что я собираюсь заниматься у Грира.

Подошла официантка, чтобы принять заказ. На ней была выцветшая бирюзовая униформа с большим накрахмаленным платком в кармане блузы. Филиппа подумала о своей аптеке-закусочной на холме в Голливуде, где она уже пять лет работала заведующей хозяйством, ее не ставили за прилавок, так как не было формы ее размера. Филиппа и Ханна заказали фирменный салат и два стакана холодного чая со льдом. Когда им все подали, Ханна рассказала Филиппе о своей мечте стать модным дизайнером и решении поступить в художественную школу Грира.

– Но я не смогу этого сделать, если не похудею на двадцать килограммов в течение пяти месяцев. Вот так-то…

Она покачала головой, и Филиппа в первый раз заметила крохотные золотые сережки, почти невидимые под шапкой коротких густых волос.

– Так много минусов работает против меня, – сказала Ханна, беря соломинку из пластикового контейнера, который стоял у них на столике. Она освободила ее от обертки и затем медленно завернула снова. – Как преодолеть наследственность? Все женщины в нашей семье толстые. Мои бабки и прабабки были толстыми. Черт, я сама была толстым ребенком! Поэтому я не могу понять, как диета доктора Хира может помочь любой. Я ожидала, что предлагаемая диета будет рассчитана на определенного человека, что доктор анализирует здоровье каждой из нас и предлагает индивидуальную диету. Одна из женщин в зале ожидания рассказала мне, что всю жизнь была худой и пополнела только после того, как родила двоих детей. Она сразу же набрала тринадцать килограммов и никак не может похудеть. Но ее метаболизм отличается от моего, не так ли? Ей, наверное, легче будет похудеть. Я училась в школе с Марией Монокандилос из Греции. Она пустилась в разгул в одиннадцатом классе и очень потолстела. В двенадцатом классе у нее появился дружок, она начала нормально питаться и спустила весь жир. Вы ведь понимаете, что каждая из нас – особый случай, – сказала она, снова снимая обертку с соломки и опять заворачивая ее, – И какое жуткое название – «Клиника для тучных в Тарзане». Название нас унижает, оно звучит как наказание и обвинение. Клинике следовало бы дать более обнадеживающее название.

Филиппа аккуратно разложила свою ложку, нож и вилку на бумажной салфетке, а потом сказала:

– Как насчет… «Общество красоты для прелестных леди»?

Ханна засмеялась:

– «Юные принцессы Америки»! – Она улыбалась. – Простите, я просто не закрывала рта. Я была очень зла.

– Все в порядке. Вы высказали вслух те соображения, которые и мне пришли на ум.

– Вы замужем, Филиппа?

Перед ее мысленным взором пронеслась картина: Риз скорчился над своей пишущей машинкой, как будто заснул, на виске темная отметина, как мазок пепла, когда мажут пеплом лоб в среду, при начале великого поста – последнее благословение. Оправившись после выкидыша она снова вернулась в квартиру Риза, но от него там не осталось ни следа. Мистер Ласло сказал ей, что приходил его брат и забрал все вещи Риза. Он увез его тело домой на север, так что здесь не осталось даже могилы, куда бы она смогла прийти и попрощаться с ним. Было так, как будто ни Риза, ни ребенка никогда не существовало.

– Я живу одна, – сказала она, – живу в пансионе. Это одна из моих проблем. Хозяйка великолепно готовит. Она очень обижается, если не есть все, что она готовит. У меня нет сил отказываться от ее яств, она относится ко мне, как родная мать. Мать, которой у меня никогда не было, как мне кажется.

В ответ на удивленно поднятые брови Ханны Филиппа добавила:

– Меня удочерили еще крошкой. Я не знаю своих настоящих родителей.

– И у вас нет никакой семьи?

– Нет. У меня нет ни братьев, ни сестер, никаких родственников.

Ханна не могла себе представить подобного положения, ее собственная семья была такой обширной, что она иногда думала: в числе ее родственников половина населения земного шара. Она могла узнать родственника мгновенно, ее мегасемья обладала двумя наборами генов – юноши наследовали наклонности Райянов к разгульной жизни, а девушки – индейские глаза Ла Кроссов.

– Когда я была ребенком, так унизительно было быть толстой, – сказала Ханна. – Ребята выбирали свои команды, и я всегда оставалась одна. Когда учитель назначал меня в какую-либо команду, они все начинали стонать.

Филиппа рассказала ей о школе святой Бригитты и как рвало Эмбер.

– Как вы думаете, в чем тут дело? – спросила Ханна, когда им подали заказанное. – Может быть, все дело только в сексе? Девушки хотят похудеть, чтобы заполучить своего мужчину, не так ли? – сказала она, думая об Алане Скейдудо и о том, как плотно обтягивают брюки его ягодицы. Иногда, когда она позволяла себе переменить свой взгляд, она замечала, что спереди его брюки также плотно облегали Другие части его тела. – Мужчины действительно предпочитают только худых женщин? Если бы они были так же невосприимчивы к объемам, как многие из них не различают цвета!

Они обе рассмеялись и начали есть.

– Я чувствую себя гораздо лучше, – сказала Ханна после того, как она добавила много сахара в чай и положила слишком много майонеза в салат. Она атаковала пищу с энтузиазмом, к которому ее приучили с детства.

– Вы заметили, что сам доктор Хир не такой уж тощий, – заявила Ханна, продолжая хрустеть салатом. – Ему и не надо быть тощим, он же мужчина. Мужчин не волнует то, из-за чего мы переживаем. Интересно, их вообще что-нибудь волнует?

– Мне кажется, что у них есть свои проблемы, – ответила Филиппа, вспоминая Риза.

– Я думаю, вы правы. Мне кажется, их волнует, если они маленького роста, или же начинают лысеть, или не могут проявить себя суперменом в постели. – Она снова вспомнила мистера Скейдудо. – Там, где я работаю, есть один мужчина. Он примерно моего возраста, может быть, ему двадцать два или двадцать три. Он маленького роста, но это его, по-моему, не волнует. А мне нравятся мужчины маленького роста. Он очень спокойный и приятный человек. Он занимается по вечерам, чтобы сдать экзамен и получить диплом бухгалтера. Я мечтаю о нем все время, но я не думаю, что он обращает на меня внимание, что я вообще существую для него на белом свете. Как вы думаете, мог бы он заметить меня, если бы я стала худой?

Внезапно салат показался слишком зеленым. Цвета стали неестественными под загоревшимся ярким и резким светом ламп дневного света. Ханна отставила тарелку и взяла чашку двумя руками, держа ее перед собой, как свадебный букет.

– Когда я уже заканчивала школу, у меня никого не было, кто бы хоть как-то был похож на знакомого парня. Моя сестра пожалела меня и договорилась о свидании для меня с другом своего ухажера. Она и ее приятель заехали за мной, и мы поехали за Эрни. Он уже влезал в машину, сказал «Привет» и все такое, но когда он увидел меня, у него так отвисла челюсть, что было слышно, как она стукнулась об асфальт. И я видела, как он колебался, прежде чем войти в машину, как будто решал, сможет ли избежать свидания, если сбежит прямо сейчас…

Она выловила из стакана ломтик лимона, стала топить и ловить его снова чайной ложкой.

– Он все-таки выдержал свидание, храбрый парень! Мы поехали в открытый кинотеатр в Резеде, чтобы посмотреть, сидя в машине, зарубежный фильм «Дорога», который никто из нас не понял. Моя сестра и ее друг имели наглость начать развлекаться прямо перед нашим носом. Эрни не сказал мне ни слова, он не смотрел на меня и притворялся, что весь поглощен картиной. Когда он и друг моей сестры вышли в закусочную во время перерыва, я слышала, как Эрни сказал:

– Господи, Дон, ты мне не сказал, что сестра твоей подружки… – я не слышала окончания фразы, но могу себе представить, что он сказал.

– Вот ужас, – заметила Филиппа.

– Ну а как вы? Вам везло с парнями?

– Мне было еще хуже. Я никогда не обжималась в открытых кинотеатрах.

Ханна наклонилась вперед и тихо сказала:

– Мне уже двадцать один год, а я все еще девушка. Разумеется, я не замужем, но чувствую себя в какой-то степени ущербной. Может быть, у Грира будут какие-нибудь подходящие парни. – Она откинулась на спинку стула и добавила: – Если я только когда-нибудь попаду туда. Господи, я начинаю ненавидеть себя. Я начинаю верить, что во всем виноват вес… Может быть, пропаганда снижения веса права, а я ничего хорошего не стою, потому что жирная…

– Вы не правы, – ответила Филиппа, – нельзя так говорить.

– Именно так к нам отнесся доктор Хир. Он заставил нас почувствовать вину. Как все остальные женщины, которые ждут приема, могут мириться с подобным отношением?

– Ханна, когда мне было двенадцать лет, я почти поддалась этому чувству унижения, потому что верила, что я его заслужила, считала себя никчемной. Но в последнюю минуту я выпрямилась и постояла за себя. Эти женщины еще не научились этому, они не нашли способ верить в себя. Они все еще верят в свою никчемность и потому заслуживают любого отвратительного отношения к себе.

– Я не могу вернуться в эту жуткую клинику. Я просто не могу себе этого позволить. Если я буду посещать клинику, я не смогу посещать академию Грира. Но если я не сброшу вес… Черт, но что же делать? – воскликнула Ханна, глядя на тарелки за прилавком. Там лежало несколько кусочков заветренного пирога. – Я пускаюсь в разгул и съем творожный пудинг. Моя мать всегда так делает, когда у нее плохое настроение. Как насчет вас? Я угощаю!

– Я не ем творожный пудинг, – ответила Филиппа. – Я вообще не могу есть ничего сладкого. Мне становится плохо. Я не знаю, в чем дело.

– Может быть, у вас какие-нибудь проблемы с метаболизмом, ну, вы знаете, типа диабета. Вы меня понимаете? Поэтому, я считаю, что доктор Хир должен был сделать анализы крови или еще какие-нибудь анализы, чтобы знать о наших индивидуальных особенностях. Вот подонок!

Пока они ждали, когда Ханне принесут пудинг, а Филиппе – кофе, Ханна сказала:

– Вы знаете, если бы вы поменяли этот овальный воротник на вырез мысиком, вы бы казались худее.

В ответ на удивленный взгляд Филиппы Ханна пояснила:

– Простите, я не хотела вас обидеть. Моделирование – это мое хобби. Я этим занимаюсь с тех пор, когда была еще ребенком. Толстым ребенком. Я давно поняла, как сделать, чтобы одежда помогла мне выглядеть худее. – Она слегка покраснела. – Я ведь не выгляжу, как должен выглядеть модельер, не так ли? Я имею в виду, что дизайнеры одежды не могут быть толстыми. Но вы знаете, что сказала Коко Шанель? Она сказала, что, если вы плохо одеты, люди запомнят вашу одежду. Но если вы хорошо одеты – они будут помнить женщину. Вы знаете, я, кажется, понимаю, что может вам помочь, – добавила она. – Потому что в действительности само платье очень хорошее. Только круглые воротники делают лицо более пухлым. – Она сняла с себя толстую золотую цепь с висящим на ней тяжелым медальоном – круглый диск со стилизованной птичкой на нем. Надела медальон на Филиппу и выровняла цепочку у нее на груди. – Вот так. Медальон смягчает закругление воротника, продолжает вертикальные линии, вы выглядите гораздо тоньше. Шарфы и крупные бусы также могут помочь, зрительно смягчить тяжелый верх.

Филиппа повернулась и попыталась разглядеть свое отражение в пластиковой стенке.

– Вы правы, действительно так лучше. Я должна помнить это, – сказала она и начала снимать медальон.

– Оставьте это себе, – сказала Ханна. – Это недорогая безделушка. Это ведь не настоящее золото!

– Но медальон очень милый. Я правда не могу его принять!

– Филиппа, вы мне помогли тем, что выслушали. Мне сейчас гораздо легче. У меня нет никого, кому я могла бы все высказать. Все мои друзья – худые, а моя семья считает, что ничего плохого в моей полноте нет.

Когда она взглянула на улыбку Ханны и почувствовала вес тяжелого медальона, который «продолжал вертикальную линию» и делал ее на несколько килограммов худее, на Филиппу внезапно нахлынули ощущения, которых она не испытывала со времени своего тринадцатилетия, Когда Фризз устроила ей сюрпризом полночное празднование ее дня рождения в спальне. Пришли девять девочек и принесли небольшие подарки, а умница Фризз, зная, что Филиппа не может есть сладости, каким-то образом потихоньку на кухне смогла приготовить ей именинный пирог из ветчины. На нем даже были именинные свечки. Филиппа поняла, что они с Ханной Райян станут друзьями.

– Послушайте, давайте встретимся здесь через неделю, в то же время. В течение семи дней мы с вами будем придерживаться диеты доктора Хира. Будем просто молиться на нее. Если почувствуем, что не можем ее выполнять, давайте позвоним друг другу. А на следующей неделе взвесимся на этих весах.

Она показала на весы, которые стояли у входа в закусочную.

– Давайте служить друг другу стимулом. Вам не нужно будет приходить в клинику, я пойду туда и принесу меню на следующую неделю и передам его вам. Таким образом вы сможете сэкономить. Что вы об этом думаете?

– Да, – согласилась Ханна. Она сразу же представила себе: прелестная территория академии Грира с ее тенистыми дубами, и великолепно вылепленный зад мистера Алана Скейдудо.

21

– Так, это именно те факты, которые относятся к нераскрытому убийству Декстера Брайанта Рэмси, – сказала Андреа, читая свои записи Беверли Берджесс. – Жертва получила одну пулю в голову, хотя свидетели приводили разные данные о числе слышанных ими выстрелов. Слуги доложили, что во время происшествия в резиденции было около тридцати гостей, но к тому времени, когда прибыла полиция, не осталось ни одного. Полиции не сообщали почти четырнадцать часов после того как произошло преступление. Оружие так и не было найдено. И… – здесь она посмотрела на Беверли Берджесс, – Рэмси был кастрирован после смерти. Ну что, все?..

Беверли проводила для Андреа Бахман небольшую экскурсию по крылу «Замка», которое сохранилось в том виде, каким оно было шестьдесят лет назад. Экскурсии предлагались посетителям один раз в день, в утренние часы. Гиды щекотали им нервы совершенно невероятными историями, в то время как посетители осматривали частные апартаменты, где когда-то останавливались звезды кино. Воздух в холле был спертым, наполненным запахом пыли, засушенных роз и старых духов, мебель – тяжелая, темных тонов, написанные маслом портреты людей, которых уже давно не было в живых, обрамляли стены. Все создавало атмосферу загадочных явлений и романтических трагедий.

– Да, – сказала Беверли, – мне кажется, что это все.

Так как это крыло не отапливалось, она и Андреа были тепло одеты: на Андреа был свитер с капюшоном, твидовая юбка и сапоги, Беверли – в коротком жакете из чернобурки и в свободных брюках из тонкой шерсти. Несмотря на то что они находились в помещении, на ней были также огромные солнечные очки.

Андреа пролистала свои заметки. «Одна из горничных заявила, что она видела, как кто-то выбежал из дома сразу после того, как прогремели выстрелы. Она также сказала, что не может утверждать – был ли это мужчина или женщина». Она посмотрела на Беверли.

– Полиция считает, что это была Марион, но вообще-то это мог быть кто-то другой, не так ли? Может быть, кто-то из гостей?

Беверли кивнула.

– Это именно то крыло, где размещались гости в тот вечер, – сказала она, когда они проходили мимо закрытых дверей. – Они все жили в этих комнатах. Все могли зайти в ванную комнату, где был убит Рэмси. – Она нажала на ручку, и дверь бесшумно отворилась, открывши взорам потрясающую комнату, оформленную в восточном стиле, с черной лакированной мебелью, японскими ковриками татами, шелковыми подушками, лампами с абажурами из рисовой бумаги и парой великолепных японских кимоно, которые, защищенные от пыли стеклом, висели на стене.

– Жуткое впечатление, – сказала Андреа шепотом, как будто она боялась потревожить обитателя комнаты, хотя в комнате никого не было. Никто не спал в этой комнате с 1932 года, с той ночи, когда был убит Рэмси.

– Интересно, кто из знаменитых гостей Марион спал в этой кровати? Кларк Гейбл? Кэри Грант? Они ведь были здесь, не так ли?

Она подошла к окну, раздвинула легкие прозрачные занавески и посмотрела на зимний сосновый лес, окружавший «Замок». Ночью выпал снег, окутав все свежей, ослепительной белизной; солнечный свет был настолько резким и четким, что Андреа могла различить Палм-Спрингс и другие поселки внизу, расстилающиеся зелеными и песочными заплатами до самой огромной пустыни вдали.

Она повернулась к Беверли, которая рассматривала синюю фарфоровую чашу. Опять эти огромные солнечные очки, в которых она была вчера вечером, когда ее встретила Андреа.

– У меня осложнения с глазами, – сказала Беверли. Тогда почему у Андреа создалось такое странное ощущение, что Беверли скрывается за ними?

В действительности Андреа было ясно, что Беверли Берджесс вообще скрывалась; владелица этого курорта явно старалась не показываться на людях. Поэтому Андреа была так удивлена, когда утром раздался звонок от отшельницы мисс Берджесс, которая предложила лично показать Лэрри Вольфу и его ассистенту апартаменты Марион Стар. Лэрри, конечно, это не интересовало, его первые слова, когда он ел бекон и яичницу, были: «Я пойду посмотрю, как обстоят дела с лыжами, и, может быть, немного займусь теннисом. Здесь можно еще поплавать». Иными словами, он собирался искать Кэроул Пейдж, которая оставила его, жаждущего ее, в коктейль-ном зале прошлой ночью, после того как ясно дала ему понять, что и ему следует оставить ее в покое.

Поэтому Андреа нашла мисс Берджесс в ее офисе, где Беверли обсуждала дневное меню с шеф-поваром. Андреа отметила, насколько комфортно чувствовала себя Беверли, отдавая приказания, – эта женщина, несомненно, привыкла командовать. Но кто же она была на самом деле? Откуда появилась? Какова была история ее жизни? Как она могла позволить себе завладеть подобным местом и затем превратить его в роскошный курорт? Неожиданно Андреа показалось забавным, что Беверли Берджесс, загадочная женщина, живет в доме другой, не менее загадочной женщины.

– Вы не думаете, что здесь кого-то прикрывали? – спросила Андреа. – Я имею в виду, что все гости на огромном приеме Марион действительно голливудские знаменитости, но никого из них здесь не оказалось, когда прибыла полиция. И полицию вызвали только спустя долгих четырнадцать часов после совершения преступления, и в эти часы другие люди приезжали и уезжали отсюда – глава студии Рэмси, два известных продюсера, юрист студии и брат Рэмси. Всем им кто-то позвонил рано утром, и кто-то проделал длинное путешествие из Лос-Анджелеса по горной дороге, чтобы позаботиться о том, о чем было необходимо позаботиться перед тем, как прибыли представители официальных властей. – Она остановилась. – Как, например, убрать оружие, которым было совершено преступление, или что-то сделать с вещественными доказательствами.

Они покинули восточную спальню и продолжили прогулку по холлу, следуя плану, который набросал Саймон Джунг. На нем было обозначено положение офисов управляющего, зала для танцев, столовых, сувенирных киосков, театра на сорок мест, медицинского кабинета и комнаты для пациентов. Другое крыло состояло из помещений, где жили управляющие и постоянные служащие, а на третьем этаже были расположены ультрароскошные гостевые апартаменты. Андреа остановилась посреди холла и нахмурилась, обратив взор на потолок.

– Как странно, – сказала она. Беверли взглянула на нее.

– Что странного?

– Этаж, который над нами, – он не обозначен в плане. Что там находится?

– Просто пустые комнаты, – ответила Беверли. – Мы используем их в качестве склада. Нет необходимости включать их в план.

Андреа посмотрела на нее и только собралась что-то сказать, как Беверли открыла обитые двери с медными накладками и вошла в богатство безумного «Арт-деко» – стиля, весьма модного в двадцатых и тридцатых годах. Бледно-персиковый и цвет морской волны были доминирующими цветами необозримой спальни: ее стены были заполнены потрясающими фресками летящих гоночных машин, мчащихся борзых собак и разящих молний, что создавало головокружительное ощущение огромных, скоростей. Кровать Марион стояла на поднятой над полом платформе, и четыре статуи, четыре обнаженные стройные фигуры с длинными волосами, струящимися по их спинам, служили кроватными столбиками.

– Это потрясающе, – сказала Андреа, медленно оглядываясь вокруг. – Как кто-то мог спать в таком месте?

Беверли нажала кнопку у дверей, и паркет начал сдвигаться.

Или это только так показалось? Андреа инстинктивно схватилась за драпировки кровати, в то время как пол откатывался из-под нее, оставляя ее на прозрачной стеклянной поверхности.

– Вот это мне совсем не нравится! – засмеялась она, глядя на зал под ней, где был огромный плавательный бассейн, наполненный мерцающей зеленой водой.

Андреа осторожно прошла в центр комнаты, испытывая одновременно и страх и возбуждение, как будто она шагала по воздуху.

– Мистер Джунг показал мне это вчера вечером. Можете вы себе это представить? Люди отсюда могут смотреть на пловцов внизу, а люди снизу могут наблюдать, что происходит в спальне. В картечи можно сделать незабываемую сцену.

Когда они наблюдали, как некоторые из посетителей плавают в бассейне, не имея понятия, что за ними наблюдают, Беверли сказала:

– Могу я вас спросить кой о чем, мисс Бахман? – Та обратила темные очки в ее сторону, и Андреа увидела двойные отражения себя самой, которые смотрели на нее. – Когда мистер Вольф напишет свой сценарий о Марион Стар… он никак не исказит ее образ?

Андреа не знала, как на это реагировать, она не ожидала подобного вопроса. Она, конечно, не могла сказать мисс Берджесс, что инструкции Лэрри сегодня утром были: «Посмотри, что ты можешь узнать насчет порноколлекции Марион. Я слышал, что у нее было много неприличных фильмов и книг. Постарайся также как можно больше разузнать про оргии и разгул с опием, про которые также много болтают. И эта история о футбольной команде, которую она принимала в своей спальне, узнай, как она это делала. Я имею в виду, были ли все игроки в спальне, наблюдая, как каждый из них трахает ее, или же она вызывала их по одному?»

– Это так важно? – спросила Андреа.

Беверли подошла к камину, он был гораздо выше ее, и провела рукой по лепным украшениям, которые изображали обнаженных женщин, солнце и планеты. С этого расстояния Беверли выглядела стройной, у нее была хорошая осанка, и она казалась Андреа женщиной лет тридцати. Только стоя рядом с ней можно было разглядеть морщины у рта и на лбу, серебряные пряди, выделяющиеся в ее густых волосах темной шатенки. Андреа решила, что Беверли около пятидесяти, ей было интересно, была ли она когда-нибудь замужем. Женщина, подобная ей, явно очень богатая и хорошего происхождения, должна была иметь интересное прошлое. И тем не менее, как это казалось Андреа, Беверли Берджесс не имела ни прошлого, ни каких-то связей с ним.

– Важно ли это? – повторила Беверли. – Да, конечно. Мне было бы неприятно, если бы из жизни Марион сделали сенсацию. Мне не хотелось бы, чтобы ее… ее жизнь каким-то образом могли эксплуатировать или сделали ее тривиальной. Может ли мистер Вольф проделать честную работу?

Андреа удивилась еще больше. Почему это так волнует Беверли?

– Я принимаю определенное участие в каждом проекте мистера Вольфа, – сказала она. – «В действительности я делаю всю работу». – Я осмотрю, что я смогу сделать.

Она чувствовала, что Беверли наблюдает за ней из-за темных очков. Казалось, они давали ей возможность заглянуть внутрь человека. Андреа испытывала неприятное ощущение, что Беверли известно о ее настоящих отношениях с Лэрри. Но, конечно, никто не мог знать этого точно, так как Андреа очень старалась скрыть правду. Ей стыдно было теперь, оглядываясь в уже древнее прошлое, сознавать, как же она была легкомысленна, как остро хотелось ей привлечь его внимание, как напоминала она комнатную собачонку, не имеющую гордости.

Когда Андреа узнала, что Лэрри Вольф победил в конкурсе на лучший сценарий и получил высшую оценку в их сценарном классе, она совсем не удивилась. Это был хороший сценарий: Андреа сама написала его. Что ее удивило, так это то, что он не зашел и не сказал ей об этом, – она узнала о победе из школьной газеты.

Андреа было неудобно звонить молодому человеку, хотя ей уже было двадцать пять. У нее совсем не было опыта, и ее мать всегда говорила ей, что порядочные девушки этого не делают.

Но по мере того как проходили дни и недели и она так и не дождалась весточки от Лэрри, Андреа наконец собрала все свое мужество и набрала его номер.

– Эй, Алиса! – сказал он. – Так ты слышала мои новости? Вот здорово, правда? Я бы не смог этого сделать без тебя. Я всем рассказал об этом. Я рад, что ты позвонила, я потерял твой номер телефона. Я просто умираю, так хочу тебя видеть. Я хочу тебе предложить встретиться и отпраздновать это событие!

Сердце Андреа стучало в горле, ее невинность пряталась где-то за ним. Обе ее ноги стали двумя облачками, пушистыми и легкими, она знала, что они никогда больше не коснутся земли.

– Да, – сказала она. – Я с удовольствием. Где?

– Как насчет нашего обычного места, у Шипа? Ты свободна?

Наше обычное место… Ты свободна?.. Это звучало так, как будто у них уже сложились какие-то отношения. Именно так и происходило между людьми, вот на что была похожа любовь. Волнение любви! Неожиданное жгучее желание!

Лэрри прибыл с опозданием на сорок пять минут, но Андреа не обиделась. Любовь означает прощение, решила она, а сексуальное желание означает терпение. Я буду вечно ждать тебя, подумала она, когда бежала к его машине, после того как он ей посигналил.

Вместо того чтобы отправиться прямо к Шипу, они поехали в Малибу, где сидели в машине и смотрели, как волны набегают на залитый луной пляж. Вода светилась зеленым сиянием. В «шевроле», припаркованном рядом с ними, окна были затуманены, и машина раскачивалась.

Они слушали радио, и Лэрри рассказал ей все о себе. Она слушала его, раскрыв рот, и пыталась не обращать внимания на «шевроле». Пока Лэрри уминал пакет миндаля и подробно разбирал такую интересную тему, как Лэрри Вольф, Андреа пыталась понять, привез ли он ее сюда, чтобы обжиматься с нею? Поцелуют ли ее наконец в первый раз в жизни? Пойдут ли они дальше этого, как пара в соседней машине?

Она знала, что множество девушек распрощались со своей невинностью в машинах. Может быть, именно такое прощание происходило прямо сейчас, в этом ходящем ходуном «шевроле»? Когда Лэрри протянул руку вдоль спинки сиденья, у нее замерло сердце. Он собирается начать действия!

– Я привез тебя сюда, Алиса…

– Андреа.

– …рассказать тебе о моих великолепных новостях. Я продал сценарий продюсеру. Он хочет сделать картину.

– О, Лэрри, как прекрасно!

– Да, но, к сожалению, они просят меня переписать некоторые части.

– Переписать? Какие части?

Он глупо улыбнулся.

– Ну, сказать тебе по правде, я не знаю, потому что я не читал его.

– Ты его не читал? Ты имеешь в виду, что ты отдал сценарий, не просмотрев, что я с ним сделала?

– Эй, я ведь доверяю тебе!

Андреа была в замешательстве. Она так много работала над этим сценарием, задерживалась допоздна, пропускала занятия, ссылаясь на мнимые болезни, литрами поглощала кофе, вынашивая замысел и характеристики главных лиц. Она стремилась сделать хорошую работу. Ее обуревали фантазии: он будет ей так благодарен, может, даже обнимет и скажет, что она просто прелесть. Она очень много сил отдала сценарию, и у нее почти не осталось ни времени, ни творческой энергии, чтобы хорошо поработать над своей темой, и в конце концов она получила посредственную оценку. А сейчас он признался, что даже не прочитал сценарий!

– Ты мне поможешь? – спросил Лэрри, и когда она замешкалась, добавил – Ничего, я понимаю. Эй, я все еще должен тебе – обед. Поехали, давай отпразднуем.

Они поехали к Шипу. Была пятница, и там собралось много ребят из колледжа и киношников. Лэрри не мог спокойно сидеть на месте. Он откусывал кусочек от своего гамбургера, потом вскакивал, чтобы подбежать и поговорить с кем-то, кто приходил или уже уходил. Андреа сидела в шуме, сутолоке и ярком свете кофейни, чувствуя, как ее обтекают волны жизни. Люди протискивались мимо нее, смеялись и бесцеремонно обращались друг к другу. Ее рубленая говядина совсем остыла, пока она наблюдала, как ее обалдело прекрасный спутник очаровывал народ за другими столиками. Она положила хлеб с изюмом в тостер и в конце концов сожгла его, потому что не могла глаз отвести от Лэрри. Его энергия заражала всех, она все больше влюблялась в каждый его жест и поворот головы, ей хотелось, чтобы этот вечер вообще не закончился – а вдруг она последний раз вместе с Лэрри. К тому времени, как он вернулся к их столику, чтобы прикончить свой гамбургер, Андреа осознала, что убеждает его в том, с каким удовольствием поможет ему подправить сценарий.

Но Андреа обнаружила, что ее согласие помочь Лэрри вовсе не означает совместную работу с ним, хотя она надеялась именно на это. Ей пришлось забрать сценарий и переделать его по своему разумению. Но она не возражала: наконец в ее жизни появился настоящий мужчина, и перспектива новой встречи с ним питала ее творческую энергию, когда она сидела за машинкой.

Они снова встретились у Шипа. Местные клиенты из колледжа очень ценили, что на каждом столике стоял индивидуальный тостер, это было последним писком. Андреа приготовила для Лэрри тост из дрожжевого хлеба и объясняла, как она изменила сценарий.

Он съел тост, сердечно поблагодарил ее и пообещал позвонить.

Но не позвонил. Прошло три месяца, телефон зазвонил, и Андреа, подняв трубку, услышала голос из своей романтической фантазии, который произнес: «Привет, это я!», как будто они только вчера провели вечер у Шипа.

– Мне очень неудобно, что я не звонил, но я был безумно занят. Я уволился с фабрики спагетти и арендовал квартиру в Голливуде на Фаунтин-авеню.

Он рассказал ей, как обстоят дела со сценарием.

– Они собираются выпустить фильм где-то в следующем году летом. Эй, угадай, что я хочу тебе сказать! Они хотят, чтобы я написал продолжение!

– О, Лэрри, это же прекрасно!

– Подруга, я даже не могу себе представить, что я буду делать без тебя. Ты понимаешь? Я уже серьезно думаю о тебе и обо мне, как об одной команде. Что ты скажешь, если мы объединимся и станем партнерами?

Андреа не могла поверить тому, что она слышала: «команда», «партнеры» – это звучало почти как предложение выйти замуж.

– Да, – сказала она так быстро, что почти задохнулась. – Да, я буду твоим партнером.

* * *

– … Видите ли, мисс Бахман, – сказала Беверли из-за своих огромных очков. – Марион Стар предали. Ее предал Голливуд и те мужчины, которые пользовались ею. Мне бы хотелось, чтобы картина мистера Вольфа обелила ее.

Андреа, которая так хорошо все знала о предательстве, подумала: почему Беверли Берджесс так волнует эта тема? Может быть, Беверли тоже когда-то предали?

– Я постараюсь сделать все, что только возможно, – заверила ее Андреа, удивленная страстной защитой со стороны Беверли Берджесс женщины, которую она никогда не встречала.

«Я выросла, постоянно слыша звуки совокупления из спальни моих родителей, – эти слова были написаны выцветшими чернилами. – Мой отец Эрл Винклер обладал ненасытным аппетитом, моя мать должна была просто подчиняться ему». Андреа читала дневник Марион Стар, сидя в маленькой, спокойной, похожей на библиотеку комнате в «Замке», которая называлась «Китайской». Здесь Марион Стар и ее гости играли в «маджонг». Хозяйка с Мэри Пикфорд и Кларой Боу надевали шелковые кимоно и обычно играли всю ночь. Изюминкой комнаты была двадцатисантиметровая скульптура из нефрита в стеклянном футляре: она изображала эрегированный член. Говорят, что это был подарок Марион от Аллы Назимовой, экзотической звезды немого кино. Гости Марион приходили в Китайскую комнату, чтобы поглазеть на экзотическую безделушку или писать письма за письменным столом. Или почитать, как это делала сейчас Андреа, свернувшись клубочком в кожаном кресле.

«Я не могу вспомнить, как выглядела моя мать, когда она не была в положении. Ее тело всегда было распухшим и огромным, она его скрывала под мешковатой одеждой. Интересно, была ли она хоть когда-нибудь стройной, была ли у нее хорошая фигура, была ли она женственной? Я помню ее всегда прихрамывающей и такой усталой, что я должна была выполнять большинство работы по дому и приглядывать за моими братьями и сестрами. После того как родился Джой, я случайно слышала, как мать умоляла отца оставить ее в покое. Он этого не слышал, и она родила еще троих после Джоя. Ей было двадцать восемь, когда она умерла после осложнения от выкидыша. Это случилось в том году, когда я убежала из дома. Мне было пятнадцать, и я все знала о сексе. И о власти, которой он обладает.

Только спустя несколько лет я узнала, что выкидыш у моей матери произошел не самопроизвольно. Она его вызвала».

В Китайскую комнату вошла парочка и отвлекла Андреа, проходя мимо нее к нефритовой игрушке. Мужчина прошептал своей спутнице: «Я слышал, что Джон Барримор однажды…» Он зашептал еще тише и затем добавил: «В этой самой комнате». Его подружка захихикала. Андреа перевернула страницу и продолжала читать.

«Мне было семнадцать, когда я встретила знаменитого режиссера Декстера Брайанта Рэмси. В Лос-Анджелесе температура была девяносто градусов по Фаренгейту, и я чуть не замерзла насмерть, когда не могла вылезти из огромного блока льда.

Когда я впервые приехала в Голливуд, то получила комнату в гостинице для женщин, которую содержала. Армия спасения на Гоувер-стрит. Моя соседка по комнате Грета пыталась пробиться в кино, это она предупредила меня насчет ассистентов, которые подбирали актеров. «Любому мужчине в этой профессии нужно только одно». Грета работала в Коконат-Гроув и устроила меня туда гардеробщицей, но я недолго работала там, потому что перешла в шоу. Коконат-Гроув давал великолепные шоу. Почти обнаженные девушки появлялись на изысканно оформленных плотиках. Они не танцевали и вообще ничего не делали. От них требовалось только одно: сидеть или стоять в соблазнительной позе.

В ту ночь, когда Рэмси спас мне жизнь, я должна была плыть на плотике, замурованная в блок льда и совершенно голая. Они уверяли меня, что все будет в порядке, потому что полый центр льдины должен был обогреваться скрытым обогревателем. Я очень боялась, но мне сказали, что лучше не отказываться и не протестовать, так как я стану звездой шоу. Мне не нравилось выступать обнаженной, но и на всех остальных девушках не было другой одежды, кроме трех цветочков.

Итак, я поднялась по лестнице и опустилась в глыбу льда. Мне было страшно и очень холодно. Грета подбодрила меня, она сказала, что, хотя лед прозрачный, все равно сквозь него ничего не видно. Шоу началось, и плот направили на сцену. Зрители просто взбесились, когда увидели меня. Мужчины буквально выпрыгивали из своих мест, когда они поняли, что на мне ничего не надето. Зрелище вызвало такой шумный прием, что никто не заметил, как жутко я дрожала от холода. Электроприбор не работал, и я начала замерзать. Моя голова была поверх глыбы льда, но когда я попыталась позвать на помощь, меня никто не услышал, потому что громко играл оркестр и толпа кричала и свистела.

Плот медленно повернулся, и мне стало еще страшнее. Я не чувствовала ног, и там, где моя кожа касалась льда, она просто горела. Я начала кричать. Я пыталась оттуда вылезти, но там не было места для рук. Зрители смеялись и аплодировали, представление их возбуждало, и я с ужасом поняла, что замерзну прежде, чем закончится шоу.

И вдруг внезапно человек начал взбираться на плот, расшвыривая девушек с их цветочками. Он влез на глыбу, наклонился, обхватил меня под мышками и вытащил оттуда, быстро закутав в свое толстое пальто. Толпа просто взбесилась. Они, наверное, подумали, что так и было задумано. Я помню, как он бежал между столиками, неся меня на руках, затем выбежал через боковой выход, потом мы уже сидели в его лимузине. Я не могла унять дрожь и слышала, как стучали мои зубы. Он дал мне немного бренди из своей серебряной фляжки и все повторял: «Ну, ну, все в порядке». У него был роскошный красивый густой голос. Затем он приподнял мое лицо и, казалось, пытался понять его. Он сказал: «Боже». И я заплакала.

Я не знала в то время, что мой спаситель был одним из самых значительных людей в Голливуде. Я видела его фильмы дома, во Фресно. Декстер Брайант Рэмси был известен тем, что он делал дорогостоящие спектакли с огромным количеством костюмов и декораций и тысячами статистов. Когда я проснулась на следующее утро в его доме в Бенедикт-Каньоне, на большой кровати с атласными простынями с монограммами, он принес мне завтрак – икру и шампанское! – и сообщил, что я спала одна, что он провел ночь в комнате для гостей. Он сел на край кровати и сказал: «Ты очень красивая, ты это знаешь?» И затем добавил то, о чем мечтает каждая семнадцатилетняя девушка: «Я собираюсь сделать тебя звездой».

После этого Декстер везде был со мной, он водил меня на сеансы в дом Рудольфо Валентино, где дух Черное Перо говорил с нами; на суда, где происходила карточная игра. Эти корабли стояли на якоре в трехмильной зоне от Санта-Моники. Он брал меня по вторникам в Трокадеро, а по утрам в воскресенье мы смотрели, как играют в поло в Брентвуде. Он ввел меня в мир, куда я даже не мечтала попасть, где вечернее платье стоимостью в три тысячи долларов и вручную вышитое бусинками надевалось только на один вечер, а затем о нем забывали; в мир, где обивка сидений у машин была из шкур редкого снежного леопарда, а сиденья в туалетах были сделаны из настоящего золота.

Рэмси изменил меня. Он нанял лучшего художника Голливуда по макияжу, чтобы создать мой имидж. Этот человек отточил свой талант, готовя самых дорогих проституток Сан-Франциско для богатых клиентов. Они с Рэмси решили, что я стану секс-символом. Как Мэри Пикфорд должна была сохранять свой образ наивной невинности на экране и вне его, так и я должна была распространять ауру голой сексуальности и отсутствие морали. Именно тогда Рэмси придумал мне новое имя – Марион Стар, потому что он сказал, что Гертруда Винклер не ассоциируется с зажигательной женщиной. Везде, куда мы ходили – в рестораны, на приемы, на премьеры картин, – Рэмси наблюдал, как на меня реагировали мужчины, и вел записи. Когда мы возвращались домой, он учил меня, как нужно ходить или говорить. Сколько бы я ни спрашивала его, когда он собирается начать снимать меня, он неизменно отвечал: «Подожди!»

Слово «ждать», когда вам восемнадцать, звучит как иностранное. Я хотела быть актрисой, но еще больше хотела, чтобы мой красавец Декстер Брайант Рэмси любил меня. Все это время, хотя я и жила в одном с ним доме, он даже не прикоснулся ко мне. Так что я уже начала сомневаться, проявит ли он когда-нибудь инициативу».

Андреа закрыла книгу. Ей неожиданно захотелось посмотреть, как же выглядел автор этого необычайного дневника. Она вспомнила о небольшом кинозале на втором этаже, где постоянно показывали картины с участием Марион Стар. Она собрала свои вещи и вышла из комнаты.

Андреа смогла выдержать лишь десять минут классического немого фильма «Ее озорные привычки», после чего с отвращением покинула зал.

В сцене, которая вынудила ее уйти, восемнадцатилетняя обнаженная Марион принимала ванну в некоем совершенно прозрачном и наполненном шампанским сосуде. Ее окружали одетые мужчины. Считалось, что она изображает «раскованную» молодую женщину, которая получает удовлетворение от того, что дразнит мужчин. Когда камера снимала ее крупным планом, предполагалось, что Марион должна была выглядеть застенчивой и одновременно завлекающей, но в ее глазах был ясно виден отсвет страха.

Андреа в ярости вышла в холодную ночь. Она шагала по узкой мощеной тропинке от «Замка» к своему бунгало, согнувшись от резкого горного ветра и обдумывая то, что узнала сегодня от Беверли Берджерс, из дневника Марион и из ее картины. Теперь она поняла, почему Беверли так хотела, чтобы в сценарии Лэрри к Марион отнеслись с уважением. Андреа трясло, когда она вспоминала «Ее озорные привычки». Такая беззастенчивая эксплуатация! Бедная девушка, которую так жестоко использовал, манипулируя ею, проституируя ее, человек, которого она беззаветно любила.

Андреа едва сдерживалась, чтобы не пойти к Беверли и не сказать: «Послушайте, не надо волноваться. Лэрри не будет писать этот сценарий. Этим буду заниматься я. И я постараюсь рассказать правду о Марион».

Но она не могла сказать Беверли правду до тех пор, пока замысел ее отмщения Лэрри, который она лелеяла многие месяцы, не достигнет кульминации. Мистер Ямато прибывал из Токио через четыре дня и привозил щедрую финансовую поддержку для фильма Лэрри. Они должны были встретиться здесь, в «Замке». Андреа нужно подготовить свои предложения. Но ни мистер Ямато, ни Лэрри не знали, что их ожидает сюрприз.

Все из-за того, что Лэрри сделал восемь месяцев назад. Порыв ветра был настолько сильным, что Андреа повернулась к нему спиной. И когда она мельком глянула на «Замок», ей показалось, что сквозь сильный снегопад она различает на необозначенном на плане этаже фигуру, стоящую у окна.

22

На этот раз трубку подняли после первого звонка – этого звонка ждали. Звонили по специальной линии, это был специальный номер, только двое людей в мире могли пользоваться им.

– Филиппа остановилась в отеле «Сенчури-Плаза», – произнес голос. – Но завтра она уезжает в Палм-Спрингс. Она созвала специальное совещание правления. Все должны там присутствовать.

– Она что-нибудь подозревает?

– Я не думаю… нет, пожалуй.

– Сделайте так, чтобы положение не изменилось. Постоянно наблюдайте за ней, не потеряйте ее из виду. И если у вас нет оружия – достаньте его.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

23

Сан-Фернандо Вэлли, Калифорния, 1959 год.

– У меня не было оргазма вот уже восемь месяцев, – неожиданно объявила Ширли.

Спицы и журналы, которые листали женщины, замерли; все, кто был в зале ожидания, посмотрели на Ширли.

– Я не знаю, в чем проблема, в моем муже или во мне, – продолжала Ширли с обезоруживающей откровенностью и даже напористостью. Ширли весила сто тридцать килограммов, она посещала «Клинику для тучных в Тарзане» один месяц.

– Дик и я вели такую потрясающую сексуальную жизнь. Мне всегда было несложно кончить, но сейчас – ничего.

Все уставились на нее. Они спокойно беседовали уже минут двадцать, с того момента, когда Филиппа вошла в комнату и сказала:

– Привет, у кого-нибудь еще есть трудности с этой диетой, как у меня? – И они начали высказываться. Но признания касались только безопасных тем: одна женщина сказала, что ей хочется красиво одеваться, другой хотелось выглядеть фотогеничной. А вот заявление Ширли нарушило неписаное правило, и никто не знал, как на него реагировать.

Некоторые женщины вообще не понимали, что она имеет в виду, как, например, семидесятилетняя миссис Перси, которая страдала от артрита так сильно, что ее руки были похожи на клешни.

– Я не знала, что женщины тоже испытывают оргазм, – призналась она. И некоторые женщины поддержали ее.

– Золотко, мы испытываем оргазм, – уверила Ширли, – и я бы очень хотела знать, в чем тут дело. Я хочу сказать, что Дик и я продолжаем заниматься любовью так часто, как нам это удается, но имея пятерых ребятишек и набирая вес после каждого из них, я вся раздулась, как воздушный шар, и передо мной встала трудная проблема. Я пыталась узнать у него, – сказала она, кивая своей растрепанной головой в направлении кабинета доктора Хира, – но он сказал, чтобы я не волновалась.

Она подумала секунду, глядя на плакат на стене, изображающий полную женщину, которая собирается отправить в рот большой кусок торта, надпись на котором гласит: «Сначала подумай!» Потом она добавила более спокойно: «Я думаю, может, дело во мне. Мне не нравится, как я выгляжу, я имею в виду – тело. Когда мы вместе, я чувствую, что начинаю зажиматься. Я начинаю комплексовать из-за моего жира.»

Кесси Мэри была следующей.

– У меня жуткие спазмы каждый месяц. Они такие сильные, что иногда я не могу встать с постели. Мой гинеколог думает, что они прекратятся, если я похудею. – Кесси Мэри весила восемьдесят шесть килограммов, только пять минут назад она сказала, что хочет хорошо выглядеть на фото.

– Я работаю в закусочной, – сказала Филиппа, и восемь лиц с выражением симпатии повернулись к ней.

– Давай, дорогая, рассказывай.

– В основном в отделении косметики. Недавно девушки никак не могли решить, какую пудру им лучше купить, и я попыталась помочь и посоветовать им. После пяти лет работы я хорошо разбираюсь в косметике. – Она пожала плечами. – Они просто уставились на меня, затем ушли, хихикая.

– Конечно, – сказала Ширли. – Как может толстая девушка что-нибудь знать о чем-то! Особенно, как хорошо выглядеть!

Все одобрительно кивали, а Филиппа вспомнила Риза, как он гладил ее по голове, когда она пыталась объяснить ему что-нибудь. Слушал бы он ее, если бы она была худой? Может, он был бы до сих пор жив, если бы у нее не было лишних двадцати четырех килограммов?

Бобби Зиглер была единственной, кто еще пока не сказала ни слова. Она работала в «Бэнк оф Америка» на этой же улице. Наконец и она включилась.

– Моя мать умерла, когда ей было сорок пять. Она весила девяносто семь килограммов. Мне сорок четыре, и я вешу сто три килограмма. Я просто в ужасе.

– Мне кажется, что мы все так или иначе чего-то боимся, – ответила ей Кесси Мэри и набросилась снова на свое коричнево-оранжевое вязание.

Филиппа посмотрела на часы. Прошла неделя после ее первого визита в «Клинику для тучных в Тарзане», и она боялась сурового осуждения доктора Хира.

Как она и думала, первая неделя этой диеты была просто ужасной: головокружение, трясущиеся руки и постоянная потливость. Временами, в полдень, она просто боялась, что упадет в обморок, так ей было плохо. Но она упрямо заставляла себя точно следовать указаниям доктора Хира, ей было необходимо похудеть. Когда боли в желудке и диаррея уж очень доставали ее, она думала о своей новой подруге, Ханне Райян, которая точно так же страдала, но ела именно то, что было указано в меню доктора Хира, и в нужное время. Но к концу седьмого дня Филиппа потеряла только пятьсот граммов!

Она спросила остальных женщин, чего они добились в первую неделю, у всех были внушительные результаты. Мили Финк сказала, что она сбавила около четырех килограммов. Зная, что доктор Хир обвинит ее в том, что она обманывает его, Филиппа с ужасом ждала вызова. Ей было интересно, как дела у Ханны. Они не перезванивались после их совместного ленча неделю назад, но они должны были встретиться после того, как Филиппа побывает у Хира и взвесится на весах в закусочной.

Доктор Хир посмотрел на Филиппу строгим взглядом, но в его глазах была ухмылка: он как бы старался показать, что заботится о ней ну прямо как отец родной и понимает небольшие слабости женщин.

– Дорогая моя девочка, вы обманывали меня.

– Нет, – ответила Филиппа, – я точно следовала диете.

– Ну-ну, – сказал он. – Я что-то в этом сомневаюсь. Вы, видимо, думали о другом – наверное, о молодых людях. Вот беда с вами, девушками. Вы не можете сконцентрироваться. Вы не можете посвятить себя чему-либо одному. Я говорю, Филиппа, вы нарушаете всю мою диету!

– Я этого не делала!

Он засмеялся:

– Вы не можете меня обмануть. Результаты налицо. За эту неделю вы должны были похудеть больше, чем на полкило. В среднем теряют килограмм двести – килограмм триста. Итак, расскажите мне, – сказал он, наклоняясь вперед, как добрый дядюшка, которому она должна была сделать признание, – что же вы сделали? Потихоньку съели пончик? Купили мороженое по дороге домой?

– Доктор Хир, я совершенно точно следовала вашей диете. Я как раз хотела бы знать, почему я так ужасно себя чувствую?

Он опустил свои кустистые брови, и они почти закрыли его глаза.

– Вы не можете плохо себя чувствовать, сидя на моей диете. Вы должны чувствовать себя абсолютно здоровой. Что вы имеете в виду под словом «плохо»?

Когда она описала симптомы, он спросил:

– Вы когда-нибудь проверялись на диабет? – Нет, я не помню этого.

– Не обязательно существует какая-то связь, но в ней может лежать корень вашей проблемы. Все эти фрукты – фруктоза, вы знаете, это вид сахара. Хорошо, давайте будем осторожны. Вот меню на вторую неделю. Если вам плохо от фруктов, давайте заменим их овощами и посмотрим, что будет. В приемной запишитесь у сестры на анализ на сахар.

– Это все благодаря тебе! – сказала Ханна, когда они уселись в свою кабинку и Филиппа отдала ей меню на следующую неделю. Столешница была липкой, и они видели отпечатки там, где по ней прошлись влажной тряпкой.

– Я похудела на килограмм триста! Я даже не представляла себе, что это возможно! Спасибо, Филиппа! Надо бы это отметить, – сказала Ханна, она посмотрела на творожный пудинг, потом глянула на Филиппу:

– Мне, видимо, не следует этого делать, да? Филиппа улыбнулась.

– Ты была права, – сказала Ханна, подпрыгивая на стуле, ее маленькие золотые сережки отбрасывали яркое отражение. – Сидеть на диете вместе с подругой гораздо легче! Всю неделю я хотела схитрить, но думала о тебе, как ты сидишь за великолепным столом своей хозяйки и ешь творог и вареный гамбургер. Я думала об этом дне, о весах у входа в закусочную. Ты знаешь? Я не могла тебя разочаровать. Вот бред! Я не хотела, чтобы ты подумала: а-а, с Ханной каши не сваришь. Поэтому я терпела. Килограмм триста!

Образ Алана Скейдудо танцевал вальс в ее воображении.

– Но теперь мы должны разобраться в твоей проблеме, – сказала она, несколько успокаиваясь. – У меня ни разу не кружилась голова, и меня не трясло, напротив, я никогда так хорошо себя не чувствовала. А что, если у тебя диабет?

– Тогда я должна буду заняться этим. У тебя вообще не было никаких проблем?

– Ну, моя мать разозлилась на меня, – сказала Ханна. – Она воспринимает мою диету как персональное оскорбление, потому что мы очень похожи, одинаково коренастые. Она решила, что если мне не нравится мое тело, ясно, что мне не нравится и ее. Стало быть, я ее таким образом как-то унижаю.

Она посмотрела меню доктора Хира на вторую неделю и сказала:

– Капуста вечером во вторник и в четверг, так. Есть столько, сколько вам хочется. Ничего себе! Теперь мы можем съесть один кусочек белого хлеба в день. Хорошо. Но все равно много фруктов. – Она посмотрела на Филиппу. – Что ты собираешься делать?

– Ну, я буду продолжать, буду есть больше овощей и меньше фруктов. Может быть, анализ что-нибудь покажет?

Вечером Филиппа достала маленькую записную книжку в матерчатой обложке, ту самую, которую она хотела подарить Ризу в надежде, что та мудрость, которая в ней содержится, сможет спасти его, и записала: «Никто не хочет быть толстым специально».

Затем она описала других пациентов клиники. В маленькой книжечке она называла их «сестрами». Она начала с Ширли и ее сексуальных проблем, уделила место и миссис Перси, которая надеялась, что ей полегчает с артритом, если она похудеет; и Кесси Мэри с ее изнуряющими спазмами. Она добавила сведения о Ронде, телефонистке, которая хотела хорошо выглядеть к свадьбе своей дочери, чтобы не ставить ее в неудобное положение; о Милли Финк, пятидесятилетней владелице зоомагазина, которая только что развелась и хотела найти себе нового мужчину; о Тельме, считавшей, что муж обманывает ее; об очень замкнутой Дотти, которая после поддержки со стороны остальных женщин сделала болезненное признание, что муж не прикасался к ней в течение многих лет…

Когда Филиппа обдумывала список, почти не слыша тему «Дрегнет», которая доносилась из комнаты миссис Чадвик, она начала понимать некоторые хотя и скрытые, но весьма серьезные последствия лишнего веса. В зале ожидания доктора Хира она ощутила подспудные течения злобы, страха, депрессии и самое страшное – обреченности на поражение.

За вторую неделю Филиппа потеряла килограмм триста граммов, побочное действие диеты хотя еще сказывалось, но резко ослабло. Однако, когда она пришла в следующую субботу в клинику и попыталась все объяснить доктору Хиру, он сказал:

– Анализ нормальный. У вас нет диабета и гипогликемии, с кровью вообще нет никаких проблем. Я хочу, чтобы вы съедали полную норму фруктов.

– Но я плохо себя чувствую, доктор. Я с трудом работаю. У меня на работе все это заметили.

– Это вам все кажется, девушка. Вы должны мне верить. Ваш организм приспособится, и вы мне будете благодарны за то, что я был с вами строг.

Когда Филиппа в следующую субботу встала на весы после ужасной недели плохого самочувствия, постоянного чувства голода и головокружения, она с растерянностью обнаружила, что похудела только на семьсот граммов.

Она уселась в приемной Хира, рядом с уже знакомыми, и обратилась сразу ко всем.

– Привет! – пытаясь скрыть свое разочарование. – У кого-нибудь еще эта диета вызывает проблемы? Я не могу есть фрукты. И худею меньше, чем вы все остальные.

– У меня точно есть проблемы, – сказала Ширли, глядя на медсестру, которая в этот момент взвешивала кого-то. – Я не могу есть грейпфруты, у меня начинает болеть желудок. Я сообщила доктору Хиру, но он ответил, что это мне кажется. Я продолжаю есть грейпфруты.

– Моя проблема – шпинат, – сказала Кесси Мэри, ее коричнево-оранжевое вязание было почти окончено, так быстро она вязала. – Я его просто не могу есть. Но ем, ведь от нас требуется именно это, не так ли?

– Вы знаете мою проблему, – сказала новенькая по имени Мириам, весившая более ста тридцати пяти килограммов и вышивавшая на суровом полотне, закрепленном в пяльцах. Она посещала клинику уже шесть недель и сменила свой день с четверга на субботу. – Я все время что-то перехватывала и ничего не могла с собой поделать. Но поскольку на этой диете категорически не разрешают никаких закусок, я уже сбросила около тринадцати килограммов и просто счастлива. Но все же это такая тоска. И во сне все время хочется есть между приемами пищи.

– Но в этой диете есть свои положительные стороны, – сказала миссис Перси с оптимизмом, скрюченные руки лежали у нее на коленях. Нам не приходится считать калории. Я это всегда ненавидела.

Когда Филиппа встретила Ханну в закусочной, подруга сказала, что похудела еще на девятьсот граммов, она была просто в восторге.

– Это все ты! Все благодаря тебе! Филиппа, ты была права насчет полицейского. Мне только хочется, чтобы и у тебя дело наладилось!

– Все будет нормально, – сказала Филиппа, – как только я пойму, в чем же моя проблема.

– Между прочим, одна из моих двоюродных сестер, которая весит еще больше, чем я, хотела бы присоединиться к нам на следующей неделе. Ты не против?

Филиппа была не против. Она даже думала, не пригласить ли двух «сестер» из клиники Ширли и Кесси Мэри на посиделки в закусочную.

– Я думаю, что им бы тоже пригодилась небольшая помощь от нас, – сказала она, улыбаясь.

Филиппа с неудовольствием поняла, что диета стала смыслом ее жизни. Она думала только о еде. Раньше, перед тем как сесть на диету, она могла не есть весь день и даже не чувствовала голод до самой середины дня, когда начинала мечтать об обеде. Но сейчас, начиная день с фруктового сока, кусочка тоста и какого-нибудь фрукта, к девяти часам утра она просто умирала от голода. Она проводила следующие три часа, думая о твороге и яйце, сваренном вкрутую, которое ожидало ее в холодильнике в комнате отдыха. Обед был самым лучшим событием в диете доктора Хира, потому что можно было съесть сто восемьдесят граммов мяса – он всегда указывал, какого мяса – баранья отбивная в один день, гамбургер – на следующий день, и практически безграничное количество овощей. Филиппа поняла, что она возмещает себе потери этими овощами, затягивая еду до самого вечера, прожевывая морковку и зеленую фасоль все время, пока занимается, выполняя домашнее задание.

Ханна привела на следующий ленч в закусочную свою кузину, и три пациентки из «Клиники для тучных в Тарзане» пришли вместе с Филиппой. Они попросили посадить их в самую большую кабинку, и все равно было тесно. Они поделились своими секретами, а затем решили, что чувствуют себя гораздо лучше после того, как побывают в клинике доктора Хира.

На следующей неделе все восемь «сестер» Филиппы захотели пойти с ней в закусочную, и кузина Ханны, которая также начала следовать диете и потеряла килограмм двести граммов, в качестве стимула привела двух своих подруг. Они должны были перенести ленч к Дэнни, в закусочную на этой же улице, где несколько столиков были составлены, чтобы усадить такую компанию. Ханна пообещала перепечатать меню для тех, кто не ходит в клинику, – у нее на работе была хорошая электрическая машинка.

На пятой неделе голодания, когда Филиппа похудела только на семьсот граммов, она обратила внимание, что, хотя предполагалось, что доктор Хир каждую неделю обновляет меню, оно было все тем же – скучным и невыразительным повторением – творог, овощи и фрукты, небольшое количество хлеба и мяса, но всегда белый хлеб и всегда гамбургер или баранья отбивная. Главная трудность, которую испытывала вся субботняя группа, состояла в том, что все они страстно желали что-нибудь пожевать между приемами пищи. «Я лучше умру, чем буду так жить», – сказала одна из женщин, собираясь прекратить посещения клиники, хотя вся группа уговаривала ее остаться. Филиппа тщательно решила проанализировать диету «Клиники для тучных в Тарзане».

После анализа стало ясно, что это обычная диета для похудения с приемом тысячи двухсот калорий ежедневно.

Чем же она была хороша? Что же делало меню доктора Хира таким эффективным?

Филиппа продолжала анализировать диету. Она обнаружила, что вся пища делилась на пять групп: фрукты, овощи, молочные продукты, мясо и хлеб. Филиппа стала рассматривать диету более детально. Сверяясь со счетчиком калорий, который она купила, Филиппа поняла что хотя порции продуктов в различных группах были разные – например, около двухсот пятидесяти граммов тертой свеклы, которую вы могли съесть на ленч в один день, и только одна морковка на ленч на следующий день, – но составляли они равное количество калорий.

– Они уже просчитали для нас калории, – рассказала она в группе, которая увеличилась до четырнадцати человек в следующую субботу. Заняв половину столовой в закусочной Дэнни, они ели салаты и творог, пока Филиппа развлекала их рассказом о своих открытиях. – В этом одна из причин, по которой легко придерживаться диеты доктора Хира. Нам не нужно считать калории.

– Но все равно существуют определенные проблемы, – заметила Ханна, которая испытывала трудности с потреблением капусты. У нее был один очень неприятный момент: в присутствии мистера Скейдудо и телетайпа она молила Бога, чтобы он подумал, что именно машина была виновата в некоем грубом звуке.

– Я знаю, – сказала Филиппа, – поэтому я пошла несколько дальше. Я подумала, а что, если вы будете есть зеленую фасоль на обед вместо капусты – ведь у них одинаковое количество калорий! Что случится, если на третий день вместо половины грейпфрута по диете вы съедите половину апельсина? И почему неограниченное количество овощей во время обеда не растянуть на весь день? В этом есть смысл, не так ли?

И они все решили поэкспериментировать.

На следующий день Ханна пришла на работу на час раньше. С помощью электрической машинки в офисе новой секретарши мистера Катца она отпечатала список пяти групп продуктов, которые можно было принимать согласно этой диете, с указанием порции каждого продукта.

Что касалось хлеба – этот раздел был самым коротким. Там было сказано: «Белый хлеб, один кусок».

Самым длинным был список овощей, в него входило двадцать вариантов, на выбор. Перепечатывая заметки Филиппы, Ханна указала, сколько продуктов из каждого списка можно потреблять каждый день, такие, как два кусочка хлеба, три вида фруктов, два варианта из предложенного списка мясных и рыбных блюд и т. д. После того как она все прочитала, Ханна поняла – это все еще была диета доктора Хира, Филиппа была права, но она стала весьма гибкой и более удобной. Кроме того, были возможны варианты.

Она принесла копии в группу в следующую субботу, когда шестнадцать женщин встретились у «Кат-Кост» для очередного взвешивания, а потом отправились к Дэнни на, как они теперь это называли, «встречи за ленчем». Они все согласились попробовать измененную диету и посмотреть, что из этого получится.

Но все еще оставались проблемы с состоянием депрессии и недостаточными стимулами. У некоторых из них похудение шло недостаточными темпами, у других – потеря веса не разрешила личные проблемы или не принесла счастья, как они этого ожидали. Многие в группе опирались на следующую философию: «Если бы я только смогла похудеть, тогда… я бы получила эту работу, я бы вышла замуж, разбогатела, стала счастливой». Другие привыкли ненавидеть себя. Мираим просто не могла выдержать, что весы постоянно показывали сто тридцать пять килограммов, поэтому она забрала свою вышивку и отправилась домой. Тельма тоже перестала посещать собрания и сказала, что пойдет к консультанту по матримониальным делам. Миссис Перси заявила, что она слишком стара, и отказалась от диеты.

Кода Филиппа и Ханна выбирали нижнее белье в магазине для полных женщин, с подозрением глядя на пояса и бюстгальтеры – единственные вещи, которые Ханна не шила сама, – Филиппа сказала:

– Чего-то не хватает. Совершенно недостаточно иметь меню диеты. Мы должны придумать что-то еще, что-то, что поможет нам продолжать, когда мы уже готовы сдаться.

Они остановились у прилавка, где висели изготовленные из синтетики пояса для чулок большого размера, белые и плотные, они выглядели совсем не соблазнительно.

Новое модное белье все в кружевах еще долго не появится у Моники.

– Я кое-что заметила, – сказала Ханна, размышляя, может ли она себе позволить новый пояс. Она всегда ходила в поясе, потому что все женщины, даже очень худенькие, не мыслили себе выйти из дома без него, пояс сильно подтягивал фигуру. – Когда ты выступаешь перед группой и стараешься их обнадежить насчет того, что нужно верить в себя и т. д., они уходят в состоянии подъема, они хотят всего достичь и верят, что смогут. Но в следующую субботу из них выпущен весь пар. Почему бы нам не написать несколько слов, которые бы нас подбадривали? Мы могли бы носить их с собой, как мы носим карточки с меню.

Так Филиппа выбрала подходящие цитаты из своей книжки и отдала их Ханне, которая в обеденный перерыв напечатала их на карточках. Когда мистер Скейдудо, проходя мимо, заметил: «Какая у нас старательная мисс Райян», сопроводив замечание улыбкой, Ханна, покраснев, поняла, что он просто начал заигрывать с ней.

На встрече за ленчем у Дэнни, где официантка уже привыкла к большому количеству народа и спокойно разносила салаты и диетические блюда, Ханна раздала меню тем, кто не был в клинике, а Филиппа распределила маленькие карточки, на которых было напечатано по три предложения:

«Верьте в себя».

«Вы – особенный человек».

«Вы можете изменить свою жизнь, если измените свое отношение».

Кесси Мэри сказала:

– Я использую мою половинку грейпфрута в качестве десерта. Я посыпала его корицей и на минуту поместила в скороварку. Получился полный разврат.

Все сразу стали предлагать рецепты, с которыми они экспериментировали. Кстати, никто не выходил за рамки диеты. Все женщины до этого боялись признаться в своих опытах. Ханна подумала, что так, наверное, и началось чудо с хлебом и рыбами. Она записала все рецепты, чтобы потом отпечатать и раздать «сестрам» на следующей неделе.

Филиппа снизила прием фруктов до одного яблока вечером. Она потеряла килограмм триста в первую неделю и килограмм на следующей. Она ела овощи с утра до вечера.

Ардет Фолкнер подошла к шкафу с папками у стола Ханны, кисло посмотрела на нее и сказала:

– Я никогда не видела, чтобы ты так много ела. Я думала, ты хочешь похудеть. Ты никогда этого не добьешься, если будешь постоянно что-то жевать.

Ханна доставала из пластикового контейнера морковь и черенки сельдерея. Уже пошла вторая неделя их экспериментальной диеты, и она потеряла кило триста. Но она ничего не ответила. Она смотрела на мистера Скейдудо, который наклонился над столом, держа у уха телефонную трубку, и взволнованно говорил о продающихся в розницу акциях, которые только что поднялись на два пункта. Видимо, у него были эти акции. Ардет что-то говорила насчет того, что «постоянная еда делает вас толстой», а Ханна думала только о том, что придет день, когда мистер Скейдудо наконец обратит внимание на ее стройность. У него хорошие губы, подумала она. Хотя ее опыт поцелуев был весьма ограниченным и сводился лишь к неудачным танцам в одиннадцатом классе, на которых она бывала с постоянно потеющим братцем по имени Элвин, ее воображение подсказывало, что поцелуи могут быть очень приятными, если партнер знает, что нужно делать. Поэтому она не обращала внимания на Ардет и продолжала хрустеть морковкой, поглядывая на обтянутый тесными штанами крепкий зад мистера Скейдудо.

Следующая субботняя встреча состоялась в доме у Ханны, так как шесть членов клуба, добившиеся явных успехов, привели с собой друзей, и Дэнни уже не мог принять всю компанию. Все пришли к выводу, что экспериментальная диета, хотя и была очень эффективной, вызвала тоску. Филиппе пришлось поломать голову, она разработала несколько вариантов, добавив двести пятьдесят граммов клубники и четверть ананаса, а также новые сорта белого хлеба, чтобы было какое-то разнообразие.

На следующей неделе она похудела на девятьсот граммов, Ханна на семьсот, и вся группа, которая теперь насчитывала двадцать два человека, была настолько обрадована такой диетой, что Филиппа в течение пяти минут не могла утихомирить восторги.

Филиппа наконец сказала доктору Хиру, что больше не будет пользоваться его услугами. Тот факт, что Дотти и Милли Финк и другие уже перестали его посещать, видимо, его не смущал, так как зал ожидания опять был полон новеньких, которые с надеждой смотрели в будущее.

– Ну, – сказал он благодушно, – у меня к вам нет претензий. Вы, девушки, всегда думаете, что сами можете все сделать. Вы не понимаете, что вам нужен кто-то, кто сможет направлять вас, чтобы вы не жульничали.

– Но я худею, доктор Хир. И я несколько изменила диету.

– О, я сомневаюсь. Сейчас все считают себя специалистами.

Когда она попыталась показать ему свою новую диету, он добродушно отмахнулся и сказал:

– Вы еще вернетесь. Я вам гарантирую, что вы снова будете сидеть в этом кресле, и очень скоро.

Однажды в ноябре, когда биржевая активность была очень велика и офис «Хелливелл и Катц» на бульваре Вентура лихорадочно кипел, Ардет Фолкнер подошла к столу Ханны и сказала:

– Ты знаешь, дорогуша, ты только не перестарайся с этой твоей диетой. Ты прекрасно выглядишь. И тебе нужно сейчас остановиться. Тебе не следует терять слишком много.

Затем Рената, телефонистка, проходя мимо, сказала:

– Ты слишком похудела. Тебе следует подумать о своем здоровье.

И Ханна подумала: прекратить диету сейчас? Когда я вешу семьдесят девять килограммов?

Ей нужно было похудеть еще на двенадцать килограммов.

По другую сторону гор Санта-Моники, Шери, официантка, которая зарабатывала в два раза больше Филиппы только потому, что могла влезть в форму, подошла к ней в отделе средств от простуды, где она складывала аспирин в аккуратный ряд, и сказала:

– Ты что, больна? Ты так худеешь. Тебе нужно сходить к врачу.

В следующую субботу, когда двадцать девять женщин разного возраста, разных размеров и с разными фигурами промаршировали через кухню в доме Ханны мимо изумленной матери, чтобы взвеситься и затем радостно объявить о своих победах, Ханна и Филиппа обменялись своими удивительно похожими историями. Ширли сказала:

– Им нравилось, когда мы были толстыми, потому что они могли смотреть на нас свысока.

Ширли сбросила одиннадцать килограммов, и ее золовка перестала с ней разговаривать. Но зато она снова начала испытывать оргазм!

Как-то раз, когда Ханна проходила мимо мистера Дрисколла, который когда-то пытался надуть ее и не заплатить за сандвич, он схватил ее за руку и сказал:

– Детка, ты прекрасно выглядишь!

К этому времени Филиппа добавила новый выбор к списку хлебных изделий – половинку рогалика и половинку булочки; к молочным изделиям она добавила тридцать граммов сыра «Чеддер», а перечень мясных продуктов теперь включал свиную отбивную и сосиску. Все изменения помогали легче следовать диете, и она начала называть эти взаимозаменяемые порции «обменными». В группе все были довольны, не было больше проблем с капустой, которую кто-то не мог переварить, или с фруктами, от которых падали в обморок. И если у них иногда снижался боевой дух, они перечитывали доморощенные афоризмы Филиппы, например: «Как ты решишь, так оно и будет!», и продолжали худеть.

Ханна преуспевала в этом. Вырвав у мистера Дрисколла руку, она пошла на свое рабочее место и заметила, что мистер Скейдудо наблюдает за ней.

Когда Филиппа похудела на двадцать три килограмма, она пошла к мистеру Риду, своему начальнику в закусочной «Кат-Кост», и попросила прибавку к жалованью. Она сказала ему, что работает здесь уже почти шесть лет, заработала прибавку и что бежево-розовая форма клерка просто болтается на ней. Он ответил «нет», и она уволилась, отдав ему свою форму.

Ханна пошла в бюро занятости и оставила там свое заявление. Она похудела на двадцать один килограмм и собиралась сбросить еще около шести. Через неделю она прошла тестирование на место старшего секретаря в фирме «Макмастерс и сыновья» в Резеде, на Шерман-Уэй. Они предложили ей четыреста пятьдесят долларов в месяц, если она сможет приступить к работе через две недели. Это было больше, чем получала секретарь у мистера Катца. Ей не хотелось покидать мистера Скейдудо, но ей нужны были деньги, если она собиралась поступать к Гриру. Она целый день обдумывала положение, и задница Алана потерпела поражение.

Ханна и Филиппа решили вместе снять квартиру в Вэлли, потому что все члены группы, которых теперь было более тридцати, жили в Энцино, Тарзане или в Вудленд-Хиллс.

Филиппа получила работу заместителя менеджера в аптеке – закусочной Фокса на улице Уайт-Оак в Энцино, и ей наконец пришлось сказать миссис Чадвик, что она отказывается от комнаты.

Миссис Чадвик, которая ждала этого, после того как Филиппа похудела на первые десять килограммов, обняла ее, подарила бледно-голубого пуделя с желтым бантом на шее и сказала:

– Ты далеко пойдешь, детка. Не забывай меня. Мне бы хотелось, чтобы ты меня хотя бы иногда навещала.

На первое субботнее собрание в их новой квартире на Коллинх-стрит за бульваром Вентуры явилось тридцать четыре женщины, большинство из которых встречалось уже несколько месяцев, остальные были друзья и знакомые, присоединившиеся позже. Все сильно похудели и выглядели счастливыми.

Знойный вечер был напоен благоуханием цветов апельсина. Женщины сидели на стульях, на диване, на полу, стояли у стен. Они все уже успели взвеситься. Филиппа передала диету новеньким, а Ханна раздавала рецепты и последнее вдохновляющее послание («Высоко держите голову, пусть люди знают, насколько вы необыкновенны!»). Атмосфера была пронизана бодростью, решимостью действовать и предвкушением будущих потрясающих успехов.

– Нам необходимо название, – сказала кузина Ханны. Она была с ними с самого начала, сбросила почти восемнадцать килограммов и нашла себе мужчину. – Мы не можем и дальше называть себя «группой».

В разговор вступили остальные, перебивая друг друга, вносили одно предложение за другим. Прошла минута или больше, прежде чем Филиппа услышала звонок.

Она подошла к двери и увидела полную молодую женщину с ребенком, который сидел верхом на ее бедре, и с большой парусиновой сумкой, свисавшей с плеча. Ее желто-соломенного цвета волосы образовывали в свете фонаря на крыльце сияющее облако вокруг головы, и ночной ветерок шуршал ее просторным мешковатым платьем ослепительно-лимонного цвета. Филиппа подумала, что она хочет присоединиться к группе. Она уже собиралась пригласить новенькую, но что-то заставило остановиться и внимательно вглядеться в нее.

Женщина на крыльце тоже смотрела на Филиппу. Затем она нерешительно спросила:

– Чоппи?

– Фризз?

Затем они хором воскликнули: «О Боже!» и попытались обнять друг друга, но им мешали ребенок и огромная сумка.

Они смеялись, и плакали, и говорили одновременно: «Когда…», «Где…», «Я писала…», «Ты перестала отвечать…»…

– Как ты меня нашла? – спросила Филиппа.

– У меня все еще был твой адрес в Голливуде. Я поехала туда, и твоя хозяйка рассказала мне, куда ты переехала.

– Фризз, я просто не могу этому поверить. Проходи!

– Нет, у тебя гости и мой муж ждет меня…

– Муж?

– Я вышла замуж. У нас ребенок. Это Натан. Фризз подала Филиппе булькающего ребенка, и та взяла его. Ее поразили поток эмоций, которые она испытала, нежность, которую ощутила. Однажды она посчитала, что между тем, как миссис Чадвик сказала ей, что она беременна, и выкидышем прошло лишь двенадцать часов. «У меня был ребенок, в течение двенадцати часов я была матерью».

– Ты в Калифорнии временно или как? – спросила она, опасаясь держать малыша Фризз слишком долго.

– Мы сюда переехали! Рон, мой муж, был переведен сюда его компанией. Мы живем в Тарзане, на Авенида Гасиенда. О, Чоппи, как это прекрасно, да! Боже, ты просто великолепно выглядишь!

– А ты! Ты теперь блондинка! Какие у тебя волосы!

– Я нашла средство, чтобы их выпрямить и избавиться от моего натурального ужасного цвета!

Хотя Фризз сильно пополнела, у нее было очень красивое личико.

– Ты прекрасно выглядишь, Фризз, – сказала Филиппа искренне.

– Я выучилась в драматической студии накладывать грим. Я теперь так хорошо умею это делать, что даже такую страшилу, как я сама, могу сделать вполне симпатичной!

– Ты никогда не была страшной, – сказала Филиппа, заметив с некоторым запозданием, что у Фризз под глазом сквозь наложенный крем проглядывал кровоподтек. А выше локтя виднелся отпечаток большого пальца, синяк уже изменил свой цвет и стал желто-зеленым.

– Что случилось, Фризз?

– О, я такая неловкая! Я упала и пересчитала ступеньки!

В этот момент из потрепанного «форда», припаркованного на улице, послышался мужской голос:

– Ну, ты, жирная! Поторапливайся! Я не собираюсь ждать тебя весь вечер!

– Кто это? – спросила Филиппа.

Фризз выдавила из себя улыбку, ей было очень неудобно.

– Это мой муж, Рон. Я была тоненькой, когда мы встретились. Но после рождения ребенка я набрала вес.

Филиппа посмотрела на свою подругу. «Жирная» – так ее называет муж.

– Ну, – сказала Фризз, забирая ребенка, – он прав, я стала коровой.

– Фризз, пожалуйста, зайди.

– Нет, – отказалась она, но ее лицо, когда она заглянула в комнату, полную болтающих, смеющихся женщин, выразило совсем другое желание. – У тебя гости, – добавила она.

– Это наша группа. Мы все сидим на диете.

– Ты не шутишь? Группа диетчиц? Прекрасная идея. И что, это помогает? Мне кажется – да. Посмотри на себя, ты как былинка!

– Почему бы тебе не присоединиться к нам?

– Я не знаю, – ответила Фризз, нервно глядя на машину у бровки тротуара.

– Мы как раз пытались сейчас придумать название, – сказала Филиппа.

– Эй, ты помнишь нашу группу «Старлетс»? Мы всегда хорошо придумывали названия, и собирали людей вместе, и старались их разговорить. Но ты не можешь назвать эту группу «Старлетс».

– Нам нужно что-нибудь, чтобы звучало красиво, – сказала Филиппа. Ей хотелось, чтобы Фризз осталась, чтобы она принесла с собой в группу свой мягкий юмор и закутанного младенца.

– Как насчет «Старлайт»? – со смешком спросила Фризз, напевая мелодию «Стелла в звездном свете».

– Эй, жирная! Мне надоело ждать! – послышался голос из машины.

– Мне нужно идти. Вот мой номер телефона, – сказала Фризз и сунула клочок бумаги в руку Филиппе. – Позвони мне. Но не раньше вторника. Ладно?

– А что будет во вторник?

– Рон уедет.

– О, Фризз, – мягко сказала Филиппа.

– Знаешь что? Мне не хочется, чтобы ты меня так называла. Фризз больше нет. Ведь это правда, это уже не я!

– Да, – кивнула Филиппа, – извини. – И потом она подумала, что им делать с именами, которыми они обменялись шесть лет назад. – Как же тебя теперь называют? Кристина Синглтон?

– Нет. Я называлась так некоторое время, но потом перестала быть Кристиной. Когда я выходила замуж, мне понадобилось свидетельство о рождении. Я посылала домой за ним. Мое законное имя до сих пор, наверное, Филиппа – вот странно, – но все мои друзья в Нью-Йорке дали мне прозвище, которое мне даже нравится. Они обыграли мою фамилию по мужу – Чартер – и называют меня Чарми.

24

Так как он был Очень Важным Лицом (ОВЛ) – практически президентом США, черт возьми, – у Дэнни была специальная камера на одного, кроме того, он пользовался некоторыми привилегиями, как-то: ему разрешали ходить в собственной одежде, включая пояс и галстук. Именно галстуком и поясом он и воспользовался сейчас, привязав их к шнуру свисавшей с потолка лампы, чтобы сделать скользящую петлю. Он надежно закрепил ее вокруг шеи, посмотрел на часы и, когда услышал шаги по коридору, вытолкнул из-под себя стул.

Он был поражен, как быстро петля прекратила доступ воздуха в легкие и сжала вены на шее. Спустя мгновение после того, как стул выскользнул из-под ног и он начал болтаться в воздухе, Дэнни пришел в ужас. Боже, он и не представлял, что это будет именно так! Хотя знал, что помощь стоит уже за дверью и доктор Фортунати перережет веревку, инстинкт одержал верх. Он начал крутиться на веревке, ноги забили по воздуху, руки тщетно рвали петлю на шее.

Легкие были закупорены, и он не мог дышать. Он в ужасе попытался вдохнуть воздух, но ни глотка не попадало в легкие. Боже, подумал он, я же себя убиваю! Я действительно могу умереть!

Дэнни сел в кровати, его разбудил собственный хриплый крик. Весь в поту, простыни скрученные в ком, он дико оглядел комнату, пытаясь вспомнить, где он и кто он.

Комната была похожа на гостиничный номер – дорогой номер. Как назывался отель? В каком городе? Он встал, подошел к окну и раздвинул драпировки: яркий солнечный свет резанул по глазам.

– Черт возьми, да где же я?

Он попытался вспомнить. Какой сегодня день? И какой нынче год?

Он быстро отошел от окна, боялся, что его увидят, хотя и не знал, чего же он боялся. Где, черт возьми, был Боннер? Почему его здесь нет, он же должен заботиться обо мне! Дэнни вернулся к кровати и негнущимися руками взял будильник со столика – был полдень!

Он вдруг понял, что совершенно наг. Он обычно спал в шортах, иногда надевал майку, но нагишом никогда. Его сердце дико стучало, как будто он действительно задыхался. И потом он обнаружил, что у него сильно воспален член. Черт возьми, так что же случилось?

Дэнни обхватил голову руками, нажал ладонями на глаза, пока ему не стало больно. Он пытался вспомнить, причиняя себе боль.

И затем внезапно действительно вспомнил. Он был в апартаментах отеля «Сенчури-Плаза», в Лос-Анджелесе, потому что он выслеживал Беверли Хайленд, известную под именем Филиппа Робертс.

Ему просто приснился плохой сон. Очень реальный, но все же только сон. Боже… Он никогда не переживал такого ужаса в жизни.

Подойдя к бару, он налил себе виски «Джек Даниэлс». Только припоминая этот ужас, когда он висел на поясе, он понял свою ошибку: шаги, которые он слышал в коридоре, не были шагами Фортунати, они принадлежали кому-то другому; и их расписание каким-то образом не стыковалось. Когда Дэнни плясал в петле, сделанной из его собственного галстука и пояса, и чувствовал, как на него со всех сторон наваливается чернота, он понял, что действовал слишком поспешно и что в действительности почти покончил с собой. Затем прибыл Фортунати, применил искусственное дыхание, объявил, что он мертв, и забрал его тело из тюрьмы. Дэнни был освобожден.

Он так задрожал, что разлил свое виски. Беря салфетку, он увидел газету на крышке бара. Он не помнил, чтобы покупал или читал ее, но когда увидел дату, замер. На газете стояло завтрашнее число. Это означало, что у него снова был провал памяти, на этот раз почти на сутки.

Дэнни попытался вспомнить, что с ним было, реконструировать свои действия, но тщетно. Последнее, что он помнил, это была Филиппа Робертс, входящая в ресторан отеля во время ленча. Затем он поехал в Беверли-Хиллс пригласить грудастую продавщицу на обед. Но что было после этого? Согласилась ли эта девица поехать с ним? Куда они поехали? Трахнул ли он ее, как и собирался? Может, он потом ее убил? Но где? Что он сделал с телом? Не оставил ли свидетелей?

Дэнни ничего не помнил. Его мозг не содержал никакой информации. Все из-за этого подстроенного самоубийства и из-за Фортунати.

Но Фортунати хорошо заплатил за свою ошибку. В газетах сообщалось, что доктор Фортунати, его жена и четверо детей погибли от угарного газа, а потом сгорели так, что трупы с трудом можно было опознать. Пожар неожиданно возник в их особняке на Холмби-Хиллс ночью. Дом весь выгорел, тоже случилось и с гаражом, в котором хранилась его коллекция автомобилей старых моделей. Но они не погибли от угарного газа, их заживо сожгли, всех шестерых, включая шестимесячного младенца. Их связали и заставили смотреть, как Боннер ходил из комнаты в комнату и поджигал дом. Это произошло после того, как Боннер и Дэнни поразвлекались с миссис Фортунати и, конечно, с их двенадцатилетней дочерью.

Боннер, Боже! Он внезапно вспомнил. Боннер был мертв. Но как?

Я убил его. Я убил моего лучшего друга.

Дэнни начал громко плакать. Он не хотел оставаться там, где был, он хотел вернуться. Завернуть годы, как проношенный ковер, и найти себя в самом начале, прежде чем он обрел богатство и власть. Прежде чем проповедовал в палатке. Прежде чем встретил худенькую беглянку, Рэчел, которую сейчас называют Филиппа Робертс, прежде чем она вошла в его жизнь. Он хотел снова стать маленьким и босоногим парнишкой в таком возрасте, когда он не знал, что его лохмотья означали позор. Когда он не стыдился своего неграмотного, рычащего, как собака, отца. Какой весь мир – и солнце, и звезды – был собран в одной прекрасной женщине, его матери, которую он называл своей Розой Техаса.

– Извини меня, мама, – мягко сказал он, – я не хотел подвести тебя. Я пытался стать нормальным человеком. Я почти добрался до самого верха. Я почти обладал властью.

Внезапно Дэнни начал вспоминать день, когда он в первый раз понял, что такое власть. Ему и Боннеру было по девятнадцать лет, и они шиковали в Сан-Антонио. Они накачались с приятелем и решили ограбить копилку для бедных в местной церкви. На самом деле это была идея третьего парня, а Дэнни и Боннер поддались его уговорам. При выходе из церкви три девятнадцатилетних дурня остановились и стали мочиться на ступени церкви, и полиция сцапала их. Парня отпустили, а Дэнни и Боннер были осуждены. Они должны были работать на ферме, а их дружок остался на свободе, потому что его папочка был начальником полиции.

Власть. Дэнни думал об этом после привода в полицию, потом, когда Боннер и он сумели удрать. Вот что власть могла делать для вас. Приказываешь, и люди начинают танцевать. Только пошевелишь пальцем, и они начинают действовать. Надо только контролировать связи и отдавать приказы. Это и есть власть, настоящая власть. Именно тогда, когда он исходил потом под немилосердным техасским солнцем, под присмотром отвратного, злобного охранника с ружьем, именно тогда Дэнни пришел к решению добиваться власти во что бы то ни стало.

Вскоре, пока дурнушка Рэчел расставляла ноги для каждого в борделе Хейзел, чтобы у Дэнни были деньги, он наткнулся на книгу, которая перевернула его жизнь. Она все еще была с ним. Он подошел к чемодану и вытащил ее старый зачитанный томик, который он практически знал наизусть. Самые важные места были подчеркнуты: «Человек, который собирается стать принцем, не должен быть стеснен моралью и принципами этики, он должен стать частично львом и частично – лисицей. Человек, который стремится к добру во всем, что он делает, обречен на неудачу. Зато принц, который хочет выжить, должен выучиться стать плохим. Существует только один способ сохранить покоренный город – это разрушить его». На полях Дэнни написал: «Это же относится и к людям!»

Книга называлась «Государь», ее написал Макиавелли. Она-то и стала Библией Дэнни.

Хорошо знакомые слова каким-то образом помогли Дэнни вспомнить о том, кто же он, и о его цели в жизни.

Поймать ее и наказать так, как он еще никого и никогда не наказывал. То, что он сделал с семьей Фортунати, что он сделал с сыном начальника полиции, покажется церковным пикником в сравнении с тем, что он собирается сделать с Рэчел.

Приободрившись и обретя силу, он перестал беспокоиться о том, что же случилось с грудастой продавщицей, с которой он, видимо, провел ночь. Дэнни подошел к телефону и приказал, чтобы ему принесли блины с маслом и сиропом, яичницу, колбаски по-деревенски и много кофе. Только Макиавелли мог вызвать у него такой аппетит!

Затем он позвонил регистратору и попросил соединить его с комнатой Филиппы Робертс. Телефон был занят.

Она все еще была здесь, не уехала в Палм-Спрингс.

Дэнни подошел к бару и налил себе еще виски. Он тихо рассмеялся. Ужас ночи уже исчез, он снова чувствовал себя нормальным чертовым сукиным сыном! Вернувшись к раздвигающейся стеклянной двери на балкон, он посмотрел сверху на Лос-Анджелес, похожий на ненастоящий город, сооруженный из киношных декораций. Это место, которое никто не мог воспринимать серьезно.

Дэнни снова засмеялся. Ну и что из того, что он не может вспомнить, чем занимался последние сутки! Это просто сделало его на один день ближе к встрече с Филиппой Робертс.

25

Сан-Фернандо Вэлли, Калифорния, 1961 год.

«Чтобы мужчина обратил на вас внимание, вы должны быть сексуально привлекательной, – писала Ханна. – Быть сексуально привлекательной – это значит правильно одеваться». Она остановилась и посмотрела из окна кухни, как некоторые жильцы развлекаются в бассейне. Была весна, вечерний воздух пьянил, незамужние мужчины и женщины, которые жили в пятидесяти квартирном комплексе, отчаянно флиртовали, собравшись во дворе с упаковками пива и газированных напитков, с портативными радиоприемниками. Ханна пыталась написать ее еженедельную страничку, посвященную моде для «Старлайта», но не могла сосредоточиться. Весеннее настроение достало и ее, и она продолжала сладострастно вспоминать об Алане Скейдудо.

Прошел уже почти год с тех пор, как она ушла с работы в «Хелливелл и Катц» и получила лучшую работу у «Макмастерс и сыновья». Если сказать точно, то одиннадцать месяцев она не видела Алана. Ханну удивляло, что она все еще по нему скучала, часто вспоминала о нем и рисовала его в своих фантазиях. Она могла печатать деловое письмо или открывать чек на дивиденды и вдруг обнаруживала, что мечтает о том, как он будет любить ее, пытаясь представить себе, что почувствует, когда он проникнет в нее. Конечно, Ханна могла представлять себе это, исходя только из своего воображения, так как, хотя ей было уже почти двадцать три, она все еще оставалась девушкой, ей только еще предстояло познать сексуальную связь с мужчиной.

Как бы много она ни думала о сексе, она ни с кем не могла поговорить об этом. Уж конечно, не с матерью, которой пришлось примириться с похудением Ханны. У матери теперь были проблемы с сердцем. Ханна также не могла поговорить об этом со своими бесчисленными кузинами – ни одна из них не могла что-то держать в секрете, даже если бы от этого зависела их собственная жизнь.

Она иногда думала: может быть, ей стоило поговорить об этом с Филиппой, у которой не было дружка? Но Филиппа, как, кажется, совсем не страдала от отсутствия мужчины; они никогда не обсуждали друг с другом свою сексуальную жизнь.

Но в клубе состояли некоторые женщины, которые это делали. Чаще это была вечерняя группа в понедельник, которая желала беседовать об этом; Ханна даже предположила, что там собрались сверхсексуальные женщины. Очень интересно было наблюдать за ними, думала Ханна. Все женщины в группах «Старлайта» были разными: группа в понедельник была ориентирована на мужчин и секс; группа в среду была против кулинарных рецептов, пятничная группа особенно требовала от Чарми демонстрации приемов наложения косметики. И еще была особая группа в четверг, она была очень маленькой, так как по четвергам демонстрировали по ТВ «Неприкасаемые» и всех женщин было невозможно оторвать от экранов телевизора и от Роберта Стека. «Старлайт» вырос до такой степени, что далеко вырвался из прежних рамок, когда встречались в полдень по субботам: сейчас «Старлайт» состоял из одиннадцати групп – по одной с понедельника по пятницу, три в субботу и три по воскресеньям – всего триста сорок два члена. Все это произошло в течение одного года.

Сведения о группе передавались из уст в уста, и число членов продолжало расти. Родственница, подруга или просто знакомая могли, посмотрев на члена группы, спросить: «Как вам удалось сбросить вес?» В ответ они слышали рассказы о диете, которая была достаточно простой, доступной и даже приятной. Диета, которая позволяла весь день что-то жевать, если вам этого хотелось. Диета, которую вы могли изменить так, чтобы она соответствовала вашему стилю жизни или желанию.

Они встречались каждую неделю без мужей и детей, с женщинами, которые находились «в той же лодке». Были разговоры и смех, можно было просто поделиться своими проблемами, рассмотреть или подобрать себе новый фасон или узнать что-то новое о косметике, наконец, получить небольшую карточку, в которой содержалось несколько слов, которые могли подбодрить вас, помочь продержаться еще неделю. Нередко услышав все это, родственница, подруга или просто незнакомая спрашивали: «Как я могу присоединиться к этой группе?»

Уже образовалась очередь, и Филиппа, Ханна и Чарми, когда Рона не было в городе, должны были думать, как им действовать дальше. Сейчас у Ханны и Филиппы было по четыре группы, и у Чарми три. Но когда Рон был в городе, Ханна и Филиппа должны были принимать группы Чарми. Все это занимало много времени. Нужно было готовить обзор фасонов, послания Филиппы. Нужно было просматривать немало материалов, чтобы все данные были свежими и интересными.

Кроме того, они были заняты полный день на своей работе у Фокса и у «Макмастерс и сыновья». Разумеется, все это практически не оставляло времени для личной жизни.

Для Алана Скейдудо.

Ханна попыталась напечатать еще одно предложение, но из этого ничего не вышло. Она не видела мистера Скейдудо в течение почти целого года, но ее заинтересованность в нем не остыла ни на один градус.

Проблема состояла в следующем: так как она уже не работала в «Хелливелл и Катц», она не могла сделать вид, что они встретились совсем случайно. Она просто должна увидеть его…

Поняв, что уже поздно – она, Филиппа и Чарми должны были встретиться на час раньше перед вечерней группой, – Ханна заставила себя продолжить работу над новостями моды недели «Как сделать, чтобы на тебя обратил внимание мужчина». Она напомнила себе о стоящей перед ней задаче: учиться в Художественной академии Грира в Глендейле.

Хотя Грир отдал ее стипендию и место кому-то еще, Ханна собиралась достичь карьеры мастера-модельера. Она уже почти год имела хорошо оплачиваемую работу и откладывала большую часть своего месячного заработка. Она скоро будет в состоянии полностью оплатить свою учебу. Но придется пойти на некоторые жертвы. Когда она начнет учиться в колледже, ей придется сократить занятия в «Старлайте», возможно, на некоторое время прекратить занятия с группами. И если у нее не останется времени для «Старлайта», то откуда она возьмет его на личную жизнь?

«Нет, – сказала она себе, продолжая энергично печатать и пытаясь лучше выразить свои мысли. – Забудь Алана Скейдудо. Тебе он не нужен. И его великолепный зад тоже».

– Где Чарми? – спросила Филиппа, подходя к двери и выглядывая наружу в пятый раз за последний час. – Она опаздывает, хотя должна была принести листовки.

Они с Ханной ждали в комнате для отдыха их многоквартирного дома, расставляя стулья; они принесли кофе, чай и диетические малокалорийные напитки для субботней вечерней встречи.

– Мне кажется, я не должна была давать ей это задание, – сказала Филиппа, раскладывая копии последнего поднимающего дух послания: «Верьте в себя, и вы сможете достигнуть, чего желаете». Этот афоризм она записала в свою книжечку много лет назад. Они с Ханной знали, что на Чарми не во всем следует полагаться.

Это, конечно, была не ее вина, каким-то образом ее отсутствие было связано с ее мужем – Роном, хотя ни Филиппа, ни Ханна точно не знали, в чем тут дело. Фризз, которая упорно настаивала на том, чтобы ее называли Чарми, никогда не была уверена, сможет ли она прийти в следующий раз, потому что никогда не знала, когда Рон уедет из города. Он работал представителем компании, занимающейся запчастями для автомашин; и из месяца в месяц не знал, где ему предстоит оказаться на следующей неделе. Могут прийти заказы, его босс позвонит ему, Рон соберет чемодан и поедет в Сан-Диего, или Бейкерсфилд, или еще дальше на север, в Портланд, Орегон и останется там на несколько дней, а иногда и недель. В этих случаях Чарми будет присутствовать на каждом собрании, оживленная, веселая, внося свою лепту, свой вкус, знание основ косметики и интуицию в отношении стиля одежды. Всего этого она набралась за те два года, когда работала в театре в Нью-Йорке. «Продемонстрируйте чувство уверенности, и вы станете действительно уверенным в себе человеком», – советовала она смущенным, неуверенным женщинам. Она проводила показы, как нужно накладывать грим, принося с собой собственную косметику, и учила, как «уменьшить эти детские пухлые щечки и выделить скулы, подобно фотомодели». Когда она присутствовала, Чарми пользовалась огромным успехом. Но она присутствовала только тогда, когда Рона не было в городе, потому что он ненавидел этот клуб, объединяющий женщин, которые хотели бы похудеть. По некоторым причинам, которые были известны только ему одному, он не хотел, чтобы его жена принимала участие в работе клуба.

Как только ему представлялась такая возможность, Рон старался унизить Чарми перед всеми присутствующими. Он выхватывал еду из ее рук, попрекая весом, называл «пухленькая» и «жирная» в присутствии всех женщин. Как однажды призналась Чарми, он зашел так далеко, что сказал ей: «Ты мне отвратительна, потому что такая толстая». Но стоило ей сесть на диету, он весь закипел от злости и заставил ее отказаться от режима питания.

Этим роскошным, душистым вечером, который просто требовал романтики и секса, когда звуки смеха и плеска воды доносились из соседнего бассейна и аромат жарящегося на свежем воздухе мяса просто сводил с ума, Филиппа попросила Чарми привезти тексты памятки, которые они отдавали в печать. Сейчас было ясно, что Чарми не смогла выполнить просьбу. Опять!

Филиппу так беспокоило подобное положение, что она даже попыталась выяснить у Чарми правду. Это было шесть месяцев назад, когда Чарми появилась на встрече с левой рукой в гипсе. Она что-то пробурчала насчет того, что споткнулась о бровку тротуара: «Я такая неловкая!» Филиппа сразу подумала о других случаях, когда после нескольких дней отсутствия Чарми появлялась с заклеенным пластырем лбом, признаваясь: «Я просто запуталась в коврике и упала», или с крестообразной повязкой на лодыжке: «Подвернула ногу в саду». Но когда Филиппа попыталась расспросить ее об этом, Чарми сделала каменное лицо, как будто хотела сказать ей: «Будь моим другом, но не пытайся лезть в это», – Филиппе пришлось отступить.

Наконец Чарми прибыла перед самым началом собрания. Она впорхнула в развевающемся лиловом широченном платье, которое должно было скрывать ее полноту. Чарми совсем не похудела с тех пор, как присоединилась к группе. И как всегда, несмотря на то, что она вся запыхалась, а ее бежево-желтые волосы выбились из-под лилового шарфа, грим у Чарми оставался на высоте. Весьма странное сочетание: прекрасное лицо и бесформенное тело.

Чарми научила Филиппу и Ханну, как накладывать грим, чтобы он выгодно подчеркивал наиболее привлекательные черты лица, но они никогда не могли достичь того же эффекта. В пальцах Чарми заключалось волшебство – когда она затеняла щеки и придавала дополнительную выразительность лбу, она действовала, как скульптор, но не резцом, а карандашом, помадой и румянами. Результаты были просто поразительными: лицо словно преображалось.

– Извините, я опоздала, – выпалила она, впархивая в пока еще пустую комнату. – Кругом заторы. Вот наши листовки, Филиппа. Они великолепны! Привет, Ханна!

Они помогли ей поставить тяжелые пакеты с листовками.

– Где малыш? – спросила Филиппа. Чарми иногда привозила с собой Натана, и тогда двухлетнего малыша баловали все собравшиеся «тети».

– Я оставила его с приходящей няней. Он капризничает. Филиппа, у меня родилась грандиозная идея! Послушай меня: я собираюсь нарисовать разные типы лица, ну, ты знаешь – круглое, овальное, и так далее. Затем я раздам эти рисунки и когда буду демонстрировать разные типы грима, члены группы смогут раскрасить рисунки, как нужно для их собственного типа лица. Ведь правда, это гениальная идея?

– Мне она нравится, – сказала Ханна. – Ты можешь продемонстрировать свою идею на мне? У меня такое квадратное лицо!

– Ну, конечно. У тебя совершенно необыкновенны скулы. Многие женщины были бы счастливы, если бы у них были подобные скулы!

Чарми вытащила из огромной сумки толстую папку и положила ее на столик, где уже лежали листовки.

– Это подсказки по гриму на эту неделю, – сказала она. – Я едва успела их написать, так как у малыша была температура и он очень капризничал.

– Но сейчас с ним все в порядке? – спросила Филиппа, читая то, что напечатала Чарми: «Советы по гриму на эту неделю. Если вы пользуетесь пудрой, не употребляйте прессованную, она содержит воск (именно поэтому ее можно прессовать), она образует пленку на лице и выглядит слишком толстым слоем».

– С малышом теперь все в порядке, – ответила Чарми. – Я хотела провести сегодняшнюю демонстрацию грима, пытаясь сделать скулы более выразительными с помощью румян, но я не уверена, что у меня их достаточно, а эта группа самая большая. Ханна, ты уже видела листовки? Они оказались более яркими, чем я ожидала.

Они открыли пачку и вытащили листовки, которые написала Филиппа, она же оформила их. Обложки были голубого цвета с белыми звездами, внутри были советы, такие, как «Жди лучшего и пытайся добиться этого» и «Знай, чего ты хочешь добиться». Они содержали и «Четыре стадии плана для достижения успеха», который также составила Филиппа. Там значилось:

«Определи свою цель».

«Установи приоритеты».

«Реши, какие жертвы ты готова принести для достижения успеха».

«Начинай работу».

Ханна сказала:

– Эти листовки просто чудесны! Сейчас, когда я смотрю на них, мне кажется, что мы не должны отдавать их по пятьдесят центов. Доллар – совершенно нормальная цена, принимая во внимание, какую пользу они могут принести всем.

Стало необходимо взимать плату, когда их воскресная группа так разрослась, что пришлось проводить занятия в комнате отдыха их дома. За комнату нужно было платить, и так как Ханна и Филиппа снабжали всех кофе и чаем и диетическими напитками, кроме того, сюда прибавлялись стоимость ксерокопирования всех диетических меню, еженедельных посланий Филиппы и советов по фасонам, которые готовила Ханна, – они поняли, что придется брать по доллару с каждого, кто посещает собрания. Теперь они не только покрывали затраты, составляющие больше тысячи долларов в месяц, но у них еще оставались деньги.

– Нам звонят все больше людей, – заметила Филиппа, продолжая расставлять складные стулья и располагая их у карточных столиков. Вечер был таким теплым, что на ней были шорты, самые первые шорты в ее жизни! Она купила их год назад, когда ей исполнилось двадцать два, в обычном магазине Пенни, как это делали все другие люди. – Звонки отовсюду. В Нортридже тоже есть группа. Они слышали о нашем клубе и хотят, чтобы мы приехали туда и показали им, как следует работать.

– Моя кузина Нэнси, сбросившая у нас почти пятнадцать килограммов, сказала, что все учителя в ее школе очень заинтересовались нашей методикой плюс некоторые мамаши девочек-скаутов и члены ее женского клуба. Но они находятся в Торрансе. Она говорит, что может гарантировать присутствие пятидесяти человек и предоставить нам для работы помещение клуба, – сообщила Ханна, заправляя огромный кофейник.

– Мы не можем удовлетворить всех, – ответила Филиппа.

– Группы очень разрослись, – заметила Чарми. – Я не могу показывать, как накладывать грим на лицо одновременно сорока женщинам.

Год назад, когда они просто встречались по субботам, женщины в основном обсуждали диеты, способы похудеть.

Но Филиппа постоянно отвлекала их внимание от одной лишь проблемы снижения веса. Она просила Ханну давать всем советы, как правильно выбирать одежду, которая подчеркивала бы достоинства фигуры («Избегайте юбок в сборку»), и Чарми – советы по поводу грима («Когда вы подводите брови, старайтесь, чтобы они были на одном уровне»). Цель состояла в том, чтобы женщины задумывались не только о способах снижения веса, но и обо всем комплексе проблем женственности. Идея полностью оправдала себя, но теперь у них возникли трудности с организацией, так как группы сильно разрослись и стали неуправляемыми.

– Может, нам стоит ограничить членство, – предложила Ханна, прикидывая, хватит ли на сегодня сорока пластиковых чашек. – Просто придется закрыть крышку прямо сейчас и заявить: «Прием окончен».

– Это будет нечестно, – сказала Филиппа. Как может она отказать отчаявшимся женщинам и лишить их шансов на достижение успеха и счастья, которых сама достигла с помощью маленького клуба «Старлайт». Ведь она может теперь войти в обычный магазин, пересмотреть все платья, примерить любое из них, спокойно осмотреть себя в зеркале и не ненавидеть себя в нем, радоваться возможности выбрать – так много фасонов для стройных женщин! Как она может, пользуясь всем этим, живя полноценной жизнью, сказать тем женщинам, которые страдают так же, как и в свое время страдала она: «Нет, вам это недоступно!»

Она вспомнила о некоторых женщинах, уже закончивших курс, таких, как Кесси Мэри, которая недавно вышла замуж в платье сорок четвертого размера, или юная девушка по имени Джульетта, которая весила свыше ста сорока килограммов и была на грани самоубийства, но похудела до пятидесятого размера и снова вернулась в школу.

Филиппа всегда вспоминала о Ризе, как только кто-то в «Старлайте» достигал определенного успеха. Каждый раз, когда женщины подходили к ней и говорили: «Я ненавидела себя, а теперь я стала вот такой», его спящее лицо приходило ей на память.

«Нет, – подумала она, – я не могу ни перед кем закрыть двери».

– Боже, – сказала Чарми, – люди уже приходят, даже раньше назначенного времени. У нас достаточно материалов, чтобы раздать их женщинам? Как ты считаешь?

– У нас их достаточно, – ответила Филиппа. И вдруг перед ее мысленным взором начала возникать картинка. Этой картины не было еще секунду назад, но сейчас она появилась, с каждым ее вздохом становилась все более четкой, как картинка на телеэкране, когда телевизор разогревается.

Все в комнате были заняты: Ханна сидела за первым столиком и записывала прибывших, рядом с ней Чарми собирала по доллару и раздавала материалы, Филиппа взяла блокнот, в котором она записала несколько фраз для своей вступительной речи, и начала быстро писать. Кесси Мэри установила в маленькой прихожей, которая служила баром, когда в комнате отдыха отмечали юбилеи и другие праздники, весы и взвешивала каждую женщину, отмечая ее достижения или неудачи, вызванные плохим выполнением правил режима. Филиппа, продолжая сидеть за отдельным столиком, лихорадочно писала. Перо просто летало по бумаге. Новая картина в ее мозгу стала ярче, лакуны заполнялись, ей приходили на ум новые дополнительные детали. Филиппа была так взволнована, что ручка выскочила из руки и пришлось ее поднимать.

Комната была заполнена глухим шумом разговоров: «Похудела на восемнадцать килограммов…», «Она стала носить сороковой размер…», «Я храню мою замену в виде хлеба для обеда…», «Вы будете часами есть замороженные виноградинки…», «Чарми права, голубые тени следует просто запретить…». Филиппа слушала их вполуха, часть ее сознания была занята тем, чтобы срочно записать на бумагу новые идеи, пока они не исчезли, другая же часть отмечала, как далеко продвинулась ее группа всего за одиннадцать месяцев.

Она старалась, чтобы миссис Чадвик тоже присоединилась к ним, не столько для того, чтобы похудеть, сколько для компании. У ее старой хозяйки не было иного друга кроме телевизора. Филиппе становилось грустно, когда она думала об этом. Она так хотела хоть как-то отблагодарить старую женщину за то, что та сделала для нее. Но миссис Чадвик была счастлива у себя дома, готовила сытные обеды для своих довольных постояльцев и затем садилась перед телевизором, чтобы смотреть вечернюю передачу «Цирковые представления Армстронга».

Дотти, которая когда-то подозревала, что ее муж погуливает от нее, но вернула его после того, как похудела на двадцать килограммов, подошла к Филиппе:

– Большинство женщин привели с собой гостей. У нас нет стульев, чтобы рассадить их всех.

Филиппа взглянула на Дотти, а затем уставилась на свой блокнот: она была поражена – оказывается, полные четыре длинные страницы были исписаны совершенно нечитаемым почерком. Руку свела судорога.

– Запишите всех, и пусть они стоят у стены, – сказала она. – Мы распространим бланки для записи, чтобы сформировать новые группы.

– Новые группы! Как же мы справимся с ними? – воскликнула Дотти.

Думая об интригующей картинке, которая только что возникла в ее воображении, Филиппа сказала:

– Мы справимся!

Наконец она призвала всех к тишине. Последние женщины, которые должны были записаться и взвеситься, пробрались к своим местам или встали вдоль стен. В комнате в течение нескольких секунд еще слышался гул, как в пчелином улье, затем наступила тишина.

Филиппа подождала секунду, оглядывая лица, которые с надеждой повернулись к ней. Как цветы к солнцу, несколько напыщенно подумала она. Ее сердце сильно билось, она хотела прямо сейчас выпалить им, как ей видится будущее и каким образом она собирается начать работу по претворению ее замысла в жизнь. Нельзя было терять ни минуты. Ее голос зазвенел, когда она представилась сама, представила своих помощниц и коротко объяснила, чем же занимается «Старлайт».

– Настало время отказаться от мифов и неверных представлений по поводу того, что значит быть полной. Общество приравняло толстых к недостаточно умным людям. Мы обладаем нормальным разумом. Мы должны избавиться от нашего прежнего имиджа, – продолжала она, стройная женщина, которой завидовали все толстухи в этой группе – по ней никак нельзя было сказать, что она похудела почти на тридцать килограммов! – И не разрешать другим людям пользоваться преимуществами перед нами смотреть на нас сверху вниз или заставлять нас чувствовать себя никчемными. Ральф Уолдо Эмерсон когда-то сказал: «Побеждает тот, кто верит в победу». Каждая женщина в этой комнате может достичь всего, что она сделает своей целью. Верьте в себя, и вы сможете всего достичь!

Когда утихли аплодисменты, одна из женщин подняла руку, встала и сказала:

– Мне кажется, что мы должны начинать каждое собрание с молитвы. Я знаю, что большинство из нас принадлежит к церкви Милосердной Божией Матери.

– Но многие из нас к ней не принадлежат! – воскликнула Беки Баумгартнер.

Пока все смеялись, Филиппа заметила вновь прибывшего, которого она прежде не встречала, но которого тут же узнала, – это был Рон Чармер.

Холодок страха охватил ее.

Она поискала глазами Чарми, но та была в конце зала, готовя свои косметические принадлежности для показа. Другие члены группы вставали, чтобы высказаться.

– Когда я весила девяносто четыре килограмма, – сказала Ронда, одна из первых посетительниц «Клиники для тучных», – первое, что я делала, входя в комнату, полную людей, – оглядывалась и пыталась найти кого-нибудь, кто толще меня. Если я оказывалась самой толстой, у меня сразу портилось настроение. Но если там был кто-то, кто весил больше меня, я чувствовала себя нормально. Прости меня, Боже, я даже испытывала удовлетворение!

Пока женщины выражали свое согласие и симпатию Ронде, которой потребовалось мужество, чтобы сделать подобное признание, Филиппа следила за Роном Чармером. Ей не нравилось, как он тихо пробирался через толпу женщин, по периметру комнаты, у нее мурашки побежали по коже. Рон был тощим мужчиной в облегающей трикотажной майке, с татуировками на обеих руках; его напряженное лицо вызывало ответный страх тревоги в ее мозгу.

Одна из женщин говорила: «Я только хочу сказать, что «Старлайт» дал мне возможность снова вести нормальную жизнь. Я была такой толстой, что однажды, когда мы с мужем пошли в ресторан, я не могла пролезть в кабинку, чтобы сесть за стол. – Шепот соболезнования и понимания пробежал по комнате. – Все было прекрасно, пока не настало время уходить. Я встала, и стул поднялся вместе со мной. Все в ресторане начали смеяться. Мне хотелось умереть прямо там, в ресторане.

Все зааплодировали, когда эта женщина уселась на место, а Филиппа продолжала наблюдать за Роном Чармером, который тем временем добрался до передних мест.

Чарми появилась из задней части комнаты, вытирая руки, готовая начать демонстрацию. Она улыбнулась Филиппе, села на стул, оглянулась вокруг и вдруг увидела своего мужа.

– Боже, это Рон, – сказала она, становясь белой даже под гримом.

Он подошел к ней и схватил ее за руку – Чарми поморщилась от боли. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только звуком работающих вентиляторов.

– Нянька сказала мне, где тебя искать, – произнес он тихо, но его слышали все в комнате.

– Пожалуйста, не надо, – сказала Чарми, пытаясь освободиться.

Филиппа видела, как глубоко его пальцы впились в ее тело. И затем она услышала, как он сказал: «…это шоу для ненормальных», и грубо поднял Чарми на ноги. Ее стул опрокинулся.

Ханна встала:

– Простите, секундочку…

– Все в порядке, – сказала Чарми, – он прав, мне лучше уйти.

Она повернулась к Филиппе с выражением острого стыда на лице:

– У ребенка температура, мне нужно идти. Простите, если я принесла вам…

Но Рон уже тащил ее к двери. Чарми спотыкалась, потому что один ее пластиковый тапочек слетел с ноги.

Ханна была обнажена. В то время как Алан Скейдудо нежно положил ее на атласные простыни, она увидела себя всю: ее бархатистая кожа сияла, а тело было стройным. Алан встал на колени между ее ног и нежно развел их в стороны. Он тоже наг, с прекрасно развитыми плечами и волосатой грудью. Он стал ласкать ее большую грудь и прошептал: «Ты прекрасна!» Ханна протянула к нему руки и притянула его к себе. Она просто не могла больше ждать, так долго мечтая сжать ладонью его восхитительный зад…

Внезапно она проснулась. Среди смятых, влажных простыней ее ночная рубашка сбилась до пупка. Это был шестой эротический сон, который она видела в этом месяце. Нет никаких сомнений в том, что ей следует собрать все свое мужество, чтобы как-то устроить встречу с ним.

Она позвонила Чарми и сказала:

– Помоги! – Затем в течение двух часов выбирала туалет. Хотя Ханна стала теперь худенькой, у нее еще оставались рудименты мышления «толстых» – свитер обязательно должен быть с рукавом реглан – так выглядишь худее, воротник – большим и драпированным, на юбке должны быть застроченные складки, и она должна несколько расширяться книзу, совершенно необходимы простые «лодочки» на среднем каблучке.

Когда прибыла Чарми со своим профессиональным набором косметики, Ханна сказала:

– Мне нужно поймать на крючок мужчину. Я хочу выглядеть, как Элизабет Тейлор.

– Ты красивее ее. Успокойся, ты будешь просто великолепна!

Когда Чарми накладывала ей потрясающий грим, Ханна хотела спросить, что же случилось после того, как Рон увел ее с собрания «Старлайта» накануне вечером. Но они с Филиппой знали, что лучше не касаться этой больной темы, они уважали ее чувство собственного достоинства.

Когда подруга стала выглядеть просто потрясающе, Чарми сказала:

– Иди и завоюй его!

Ханна несколько мгновений колебалась, в двадцать три года комплекс неполноценности на миг вновь вернулся к ней. Но, увидев себя в зеркале – тонкая талия, длинные ноги, высокая грудь – и вспомнив девиз «Старлайта»: «Верить в себя!» – она торопливо обняла Чарми и выскочила на улицу.

Так странно было снова войти в «Хелливелл» уже не в качестве служащего, а посетителя, даже, может быть, и клиента, подойти к стойке и ждать, когда на тебя обратят внимание. Ардет Фолкнер подлетела со своей фальшивой улыбкой.

– Могу ли я чем-нибудь помочь? – Но когда она узнала Ханну, у нее перекосилось лицо. По нему, сменяя одно другое, пробежали сразу два выражения: первое – радостного удивления, затем так хорошо знакомое Ханне – негодования. Ханна оставила на Ардет всю самую дрянную работу, которую сама она разгребала для «Хелливелл и Катц» в течение трех лет.

– Мне нужно повидать мистера Скейдудо, – холодно сказала Ханна. – Он сейчас здесь?

– Алан ушел отсюда шесть месяцев назад. Он больше здесь не работает.

Ханна постаралась скрыть свое разочарование. Она не может позволить Ардет ранить ее еще раз.

– Ушел? И куда же он ушел?

– Работает в какой-то бухгалтерской фирме. Он получил диплом бухгалтера, и мы сразу стали слишком малы для его нового размаха, – сказала Ардет, явно намекая и на других, которые думают, что «Хелливелл и Катц» уже их не устраивает.

Ханна вернулась в свой офис у «Макмастерс», удивленная и разочарованная. Она слишком долго откладывала встречу, а сейчас, похоже, совсем его потеряла! Как, черт возьми, может она его найти? Что, если он уехал из Вэлли? Или вообще из Калифорнии?

Она посмотрела на часы, и вдруг ей стало страшно. До ленча оставалось два часа, два невозможно длинных часа. За это время до того, как она собирается начать его поиски, след Алана мог окончательно потеряться. Ханна с остервенением накинулась на работу, чтобы скорее прошло время. Она начала мысленно разрабатывать план действий. Надо взять телефонный справочник Вэлли и обзвонить все указанные там бухгалтерские фирмы. Если она не найдет Алана Скейдудо, она примется за справочник Лос-Анджелеса и все остальные телефонные книги Южной Калифорнии, которые только окажутся под рукой. И зачем ждать перерыва, если ее босса сейчас нет на месте?

Достав справочник, она принялась искать телефоны бухгалтерских фирм. В это время зазвонил телефон.

– Черт, – сказала она и затем вежливо ответила в трубку:

– Доброе утро, офис мистера Макмастерса.

– Привет, – послышался голос, который вполне мог выбить из-под нее стул, если бы у нее на коленях не лежал противовес в виде толстенного телефонного справочника. – Это говорит Алан Скейдудо. Вы меня помните?

Этого просто не могло быть. Это был сон, хотя и не очень эротический. Она ущипнула себя.

– Здравствуйте, мистер Скейдудо.

Он объяснил, что только что позвонил своему брокеру в «Хелливелл и Катц», Ханна готова была надавать себе пощечин, у него же был там счет; мистер Дрисколл точно знал, где его можно было найти! – и Дрисколл упомянул, что видел, как Ханна несколько минут назад разговаривала с Ардет.

– Я позвонил Ардет, и она сказала, что вы спрашивали обо мне. Я помнил, что вы работаете у Макмастерса.

Ханна что-то пробормотала, потом она никак не могла вспомнить, что именно. Она не могла поверить своим ушам, когда Алан спросил, не хочет ли она сходить с ним куда-нибудь. «Ну, вы понимаете – в кино, или пообедать, или что-нибудь еще. Вы свободны?»

Проводя занятия в «Старлайте», Чарми обычно оставляла своего сынишку, Натана, у миссис Манси, которая жила на той же улице, у нее было двое маленьких детей. Когда она, радостная после встречи с сегодняшней группой из шести новых членов, на которой присутствовал журналист из местной газеты, готовивший о них статью, ехала вниз по Авенида Гасиенда, то сначала не заметила машину мужа. Но Рон был дома, хотя предполагалось, что он задержится в Санта-Барбаре еще на два дня.

Ей стало сразу нехорошо. Когда он вытащил ее с собрания в прошлую субботу, Чарми тряслась от страха все время, пока они молча ехали домой, она боялась, что он расправится с ней. Но Рон только нанес ей несколько гнусных оскорблений, напился и завалился спать. На следующее утро он уехал, с ним исчез его чемодан с образцами запчастей. В кухне на столе лежала записка: «Золотце, прости меня за прошлый вечер. Не знаю, что со мной было. Вернусь в пятницу».

Но от его машины, припаркованной у дома, внезапно повеяло угрозой. Решив пока оставить Натана у Манси, она вошла в дом.

Он был на кухне и жевал холодного цыпленка, которого нашел в холодильнике; цыплячья ножка в одной руке и банка пива – в другой. По его виду было ясно, что это не первая банка.

– Привет, – сказала она весело, как только смогла, она боялась выдать свой страх. Хотя он и не наказывал ее за субботний вечер, он орал, чтобы она не смела посещать эти «дурацкие представления жирных баб», и ей пришлось пообещать, что она больше никогда не будет ходить в «Старлайт».

– Что случилось? Почему ты уже дома?

Он поднял на нее тупой взгляд:

– Г-где ты была? Где мой сын?

Мороз пробежал у нее по позвоночнику. Давно, в Нью-Йорке, когда он пил еще не так сильно и они только женихались, при виде Рона ее тоже пробирали мурашки – но то было совершенно другое ощущение. Она считала его очень возбуждающим, хотя он был грубым и не стеснялся в выражениях, отбрасывая от себя мир, как пушинку с рукава. Вернувшись из армии, он пустился в разгул, чтобы отметить вновь обретенную свободу, постоянно подшучивая над военной формой и привычкой отдавать честь. В эти первые недели знакомства они много смеялись, занимались любовью и совершали сумасбродные поступки.

Они тесно прижимались друг к другу, как бы компенсируя себя за прошлое одиночество: у отца Рона было не больше времени для своего сына, чем у матери Чарми для ее дочери. На какое-то время они стали лекарством друг для друга. Но когда Чарми забеременела, Рон изменился. Ему пришлось искать работу, и он быстро дал ей понять, что недоволен. Он не хотел ребенка, и они много ссорились по поводу аборта. Как Чарми удалось сохранить ребенка, она порою не могла понять. Ее поддерживала только искра надежды – надежды, что малыш поможет Рону измениться и понять, что не все семьи так жестоки к своим детям, как была жестока к нему его семья.

– Ну, – сказал он, поднимаясь из-за кухонного стола, швыряя пиво и ножку цыпленка. – Я задал тебе вопрос. Г-где ты была?

– Рон, ты пьян.

Он резко ударил ее по лицу:

– Ты опять ходила к этим жирным коровам, так? Так или нет?

– Пожалуйста, не надо…

Хотя Чарми весила больше его, он был гораздо сильнее. Больно схватив ее за руку, он сказал:

– Пора преподать тебе урок.

– Рон, ты…

– Продолжай, – заревел он, – Ну-ка, шагай, – и он толкнул ее к двери.

Он толкал ее и орал:

– Иди сюда! Я покажу тебе, кто здесь хозяин! Боже, как это меня угораздило жениться на такой свинье, как ты!

Она заплакала. Он снова толкнул ее, и она ударилась о стену, разодрав плечо о торчащий крючок.

– Пожалуйста, – кричала она. – Прости меня!

– Иди сюда! – рявкнул он и ударил ее ногой в бедро, так что она споткнулась, влетела в спальню в ужасе от того, что последует дальше. Он проделал уже это с ней в мотеле, когда они ехали через всю страну. Она даже не могла назвать свое настоящее имя врачу из близлежащего городка.

– Давай, – рычал он, срывая с нее розово-сиреневое широкое платье. – Снимай с себя эти тряпки.

– Пожалуйста, – сказала она, – разве мы не можем просто… – Еще один удар по лицу заставил ее замолчать.

Она пыталась раздеваться медленно, чтобы выиграть время, надеясь, что алкоголь постепенно подействует усыпляюще и Рон отключится. Иногда ей удавалось спастись подобным образом. Но он стоял рядом, шатаясь и злобно глядя на нее красными, полными ненависти глазами.

Сняв всю одежду, Чарми попыталась прикрыться. Они бывали обнаженными друг перед другом много раз; раньше они вместе принимали душ. Но сейчас, когда она стояла перед ним голая и дрожащая, а он не собирался раздеваться, она почувствовала, что сгорает от стыда.

– Ложись, – сказал он.

– Нет, Рон, пожалуйста. Я обещаю, что я не… Он повалил ее, Чарми растянулась на покрывале.

– Господи, какая же ты жирная! – заорал он, начиная расстегивать ремень.

– Рон! Нет! – Она попыталась отползти от него, но он подскочил к изголовью кровати, схватил кисти ее рук и вытянул их у нее над головой. Невзирая на ее рыдания и мольбы, он связал ее руки ремнем и затянул его за украшения медного изголовья кровати.

Она так сильно рыдала, что слезы попали ей в горло и она начала, захлебываясь ими, кашлять. Потом она почувствовала, как дрогнула кровать, когда он опустился на колени у ее ног.

Крепко зажмурив глаза и сжав руки в кулаки, Чарми поняла, что он начнет жестоко ее насиловать. И когда мука началась, он грубо проник в нее, она заскрипела зубами, чтобы не закричать во весь голос. Он начал вбивать свой член в нее, обдавая гнусным вонючим дыханием и похрюкивая, как настоящая свинья. Чарми стало так тошно, что она побоялась, что ее тут же вырвет. Она отвернула от него голову.

В этот раз насилие продолжалось не так долго, как это случилось в мотеле во время их поездки, когда наконец он остановился. Она стала молить Бога, чтобы на этом все закончилось и он вернулся бы к своему пиву и оставил ее в покое.

Но он все еще не был удовлетворен. В ужасе она наблюдала, как он развязывает ее руки. На его лице было такое выражение, которого она никогда не видела прежде. Она подумала: на этот раз он меня убьет!

Схватив ее за волосы, он выволок ее из кровати и молча потащил из спальни по коридору. Резко открыв дверь в кладовку, он втолкнул ее туда. Чарми споткнулась о какие-то старые вещи. Ударившись о сломанную теннисную ракетку, Чарми почувствовала резкую боль в ребрах и услышала слабый треск.

– Подожди… Пожалуйста, не оставляй меня здесь… – умоляла она, когда он закрывал дверь.

Но она услышала, как дверь захлопнулась и ключ повернулся в замке.

– Рон! – закричала Чарми. – Не оставляй меня здесь!

Лампочка в кладовке очень давно перегорела, но Чарми все равно не смогла бы дотянуться до выключателя. Рон так захламил кладовку, что там невозможно было повернуться. У нее при каждом вдохе сильно болела грудь. Эта боль, однако, не была более ужасной, чем боль между ногами. И не столько физическая боль, сколько душевная мука…

– Рон, – проскулила она, – мне плохо. Я умираю. Пожалуйста, не оставляй меня здесь.

Но она услышала стук захлопнувшейся входной двери, звук разогревавшегося мотора, и потом машина отъехала от их дома.

Алан поехал с Ханной в Пасифик Оушен-парк, парк развлечений, где они смешались с толпой. Они восхищались теплым вечером, яркими огнями, соленым морским воздухом и буйным, неудержимым весельем. Их свидание началось весьма скованно: они избегали касаться друг друга, когда шли по дороге, слушая крики зазывал, наблюдая, как молодые люди гордо прижимали к себе огромные мягкие игрушки, которые они выиграли на аттракционах для своих девушек. Романтика буквально окутывала их, как причудливое пульсирующее облако. Они мало говорили о себе.

– Ты знаешь, Ханна, ты мне всегда нравилась! – признался Алан, когда они ели кукурузные гамбургеры, густо намазанные горчицей. – Но я никогда не мог набраться смелости и поговорить с тобой. Когда миссис Фолкнер сказала, что ты интересовалась мной, я был поражен. Набрался храбрости и позвонил тебе. Иначе я бы никогда не осмелился пригласить тебя. – Он пожал ее руку.

Ханна всегда знала, что мистер Скейдудо небольшого роста, но до сих пор не понимала, что он ниже ее. Ей было все равно; под тесной мадрасской рубашкой и такими же тесными брюками угадывалось его великолепное физическое развитие.

Они доели свою кукурузу и купили два стаканчика мороженого: один – с вишневым, а другой – с лимонным. Когда стаканчики начали подтекать, Алан и Ханна выбросили их и купили леденцы из хлопкового сиропа. На самом деле никому из них есть не хотелось, в них зрел аппетит совершенно другого рода. Но они оба были слишком застенчивыми, чтобы сделать первый шаг.

Решили прокатиться по воздушной дороге от одного конца пирса до другого, но когда они висели в маленькой кабинке высоко над океаном, Алан обнял Ханну. Она вся напряглась, но не стала протестовать. Потом пошли кататься на детской железной дороге, и когда их вагончик ринулся вниз, прямо в черные бушующие волны Тихого океана, Ханна завизжала и прильнула к Алану, и его рука как бы незаметно соскользнула к ее груди, где и оставалась все время, пока они катались. На «Октопусе» Алан совсем расхрабрился и стал продолжать свои исследования, пока кабинки взмывали высоко в небо, а затем резко спускались вниз. Ханна не протестовала, и он забрался под ее свитер, его пальцы начали ощупывать застежку ее бюстгальтера. Но только на аттракционе «Титл-э-Вилт», где их то почти опрокидывало, то начинало крутить, так что замирало сердце, он решился полностью забраться Ханне в лифчик и взять в руку ее большую, крепкую грудь.

Их кабина кружилась, поднималась и опускалась, быстро меняющаяся центробежная сила прижимала их друг к другу. Ханна крепко прижималась к Алану, а он так же крепко держался за ее грудь. Они начали целоваться. Когда она сжала его напрягшийся член, Алан подумал, что он взорвется прямо там, в этом бешено крутящемся колесе.

Наконец аттракцион остановился, они вывалились из него с кружащимися больше от сексуального напряжения, чем от того, как только что их бросало вверх и вниз, головами. Алан крепко обнимал Ханну за талию, когда они оцепенело шли через толпу, не обращая внимания на огни, на музыку, на аромат горячих сосисок и угар выхлопных газов. Они дошли до водоема, где помещались тюлени и люди бросали рыбу в вонючую воду. Ханне удалось отлепиться от Алана, она пробормотала:

– Секундочку, я сейчас вернусь.

Он видел, как она исчезла в сером каменном здании с надписью «Леди» над дверью. Ханна через минуту появилась в дверях, и он сразу же заметил, что она сняла бюстгальтер. Когда он увидел, как колышутся под свитером эти роскошные груди, Алан почувствовал, что больше терпеть не может.

– Боже, – сказал он хрипло, беря ее за руку. – Пошли!

Вход в «Комнату ужасов» выглядел весьма сексуально. Огромный, раскрытый, задрапированный красными занавесами, с темной дырой в самом центре. Алан вытащил доллар, чтобы заплатить за вход. Они вошли внутрь, все еще крепко цепляясь друг за друга, как делали на колесе «Тилт-э-Вилт», словно сиамские близнецы, которых невозможно разделить.

Они на секунду остановились, чтобы глаза привыкли к темноте. Шум внутри просто оглушал: было трудно определить, что они слышат – музыкальные аккорды, смех или пулеметную стрельбу. Проходя по огромным светящимся следам на полу, они миновали парочку в тени, которая как бешеная занималась любовью.

В комнате ужасов было много разных глупостей, они были больше смешными, чем страшными. Но Ханна все равно жалась к Алану, и он храбро защищал ее от висящих скелетов, подвешенных голов и поддерживал на скользком полу, где были разлиты газированные напитки. Они подошли к кривым зеркалам и посмеялись над своими искаженными изображениями – перекошенными и меняющимися по мере того, как они начинали двигаться. Но когда Алан увидел, каким высоким он казался в одном из зеркал – даже выше Ханны, – он уже не смог больше терпеть.

Он крепко обхватил ее и начал так целовать, что она задохнулась. Ханна совсем не сопротивлялась. Они покачнулись и оперлись о стену у входа в комнату кривых зеркал. Жадно целуясь и неистово прижимаясь друг к другу, они влетели в нее. Одна зеркальная стена как бы отбросила их, и они рикошетом влетели в другую. Они не видели сотни изображений, которые появлялись в зеркалах. Сияющий сверху пульсирующий свет делал их похожими на сумасшедших актеров в старой немой картине.

Они прислонились к прозрачной стенке. Алан нырнул ей под юбку и поднял ее, Ханна помогала ему, – она лихорадочно стянула свои трусики. Люди рядом, почти ослепленные вспышками огней, пробирались, как ночные бабочки, через какой-то стеклянный туман. Алан быстро расстегнул свою «молнию» и проник в нее во время паузы между двумя вспышками. Ханна обхватила его одной ногой, они откинулись на стену, и Алану удалось поднял свитер и обнажить ее грудь. Для проходящих мимо хохотавших людей, ударявшихся носами о прозрачную стену, о которой они прежде не имели представления, Алан и Ханна были просто еще одной обнявшейся парой, которая занималась любовью.

Все было кончено через несколько минут. Алан сильно задрожал, и Ханна вскрикнула. Затем она быстро опустила юбку и натянула свитер – не дай Бог кто увидит. Алан застегнул «молнию». Они повисли друг на друге, почти падая.

– Боже, – сказал он, смеясь, – именно поэтому они называют эту комнату еще и комнатой смеха и удовольствий! – Он посмотрел на Ханну и поцеловал ее долгим поцелуем. – Ханна, давай поженимся, – добавил он.

Учащенно дыша, Ханна чувствовала, как теплая липкая жидкость бежит по ее ногам, но ей было приятно чувствовать это.

– Вот так вдруг? – спросила она, задыхаясь.

– Мы нравились друг другу более трех лет. Мне кажется, что это достаточно долгое обручение.

У нее в голосе замелькали мысли и воспоминания: академия Грира, ее собственные занятия моделированием одежды, ее растущие связи со «Старлайтом», ее стремление к независимости. Но самым главным был Алан.

– Да, – сказала она, – давай поженимся!

– Скажи мне, – спросил он спустя несколько минут, когда они выходили из комнаты смеха, стремясь побыть где-нибудь вдвоем. – Что тебя привлекает во мне больше всего?

Ее рука скользнула вниз по его спине и обхватила ягодицу совершенной формы.

– Твоя улыбка, – ответила Ханна.

Филиппа была совершенно измочалена, но настолько заведена и взволнована, что не могла сидеть спокойно. Часы на кухне показывали, что она проработала почти всю ночь. Скоро будет светать, ей, видимо, нужно лечь и немного поспать, так как старый мистер Фокс дела в аптеке-закусочной все больше и больше стал передавать ей. Ей нужно обрести свежесть и бодрость для работы, но она не могла заснуть.

Она посмотрела на беспорядок, в который привела всю квартиру, и рассмеялась. Кругом валялись заметки, диаграммы, картинки, вырезанные из журналов. Они были везде, Филиппа взяла пастельные карандаши и блокнот, которым пользовалась Ханна для разработки своих фасонов, разбросала цветные картинки по всей квартире как модные подушки. Она использовала почти половину пачки бумаги для счетных машин; колонки цифр вылезали из машинки и свисали прямо на пол. Раздел газеты «Лос-Анджелес таймс» с объявлениями о сдаваемых в Вэлли помещениях был аккуратно вырезан и лежал рядом с телефоном. Маленькие красные кружочки показывали, какие магазины хотела бы арендовать Филиппа. Утром она начнет звонить. Потому что после той сумасшедшей ночи, когда она так и сяк переставляла цифры, складывала их и записывала разными чернилами образы, которые мучили ее уже несколько дней, Филиппа поняла, что ее план начинает жить.

Она собиралась превратить «Старлайт» в настоящий бизнес.

Филиппа подошла к холодильнику, достала коробочку творога и несколько персиков. Ханна все еще не вернулась после свидания с Аланом. Она улыбнулась. Видимо, ее соседка наконец нашла свою любовь!

Раздался звонок. Филиппа, вздрогнув, побежала к телефону. В этот час телефонный звонок мог означать только какую-то неприятность.

– Филиппа! – задыхаясь, сказала Ханна. – Угадай, в чем дело? Я выхожу замуж!

– Что?

– Алан и я. Мы поехали в Лас-Вегас! О, Филиппа, мы поженились!

Филиппа не могла поверить своим ушам.

– Я еще не сказала маме, – добавила Ханна. – О Боже, она же хотела устроить для меня шикарную свадьбу. Но Алан и я просто не могли ждать! О, Филиппа! Я так счастлива! Мы будем дома через несколько дней. Боже, просто не верится!

Повесив трубку, Филиппа почувствовала прилив энергии. Замужество в Лас-Вегасе! Как прекрасно и как необычно!

И затем: Чарми! Она должна рассказать это Чарми!

Телефон звонил и звонил в доме Чармеров, но никто не отвечал. Это было странно. Филиппа знала, что Рона нет в городе и что Чарми должна была провести занятия с сегодняшней группой. Но ей уже давно пора быть дома. Уже так поздно, что, по сути, настало завтра. Где она может быть?

Набрав номер еще раз и не получив ответа, Филиппа внезапно похолодела от испуга. Это было совсем не похоже на Чарми, она спала очень чутко, должна была давно ответить на звонок. Если ее не было дома, где же она? И где ребенок?

Накинув жакет, Филиппа схватила ключи от машины и выскочила на улицу.

– Чарми! – кричала Филиппа, нажимая на звонок. – Чарми!

Она прислушалась, но ничего не услышала, из дома не доносилось ни звука. На Авенида Гасиенда было тихо, только время от времени шлепались газеты на крылечки, и разносчик продолжал на велосипеде свой путь. Рассвет только занимался над верхушками старых дубов, которые росли вдоль улицы. Машина Чарми стояла у дома; автомобиля Рона не было видно.

Она снова нажала кнопку звонка, затем постучала: «Чарми!» Филиппа стала колотить в дверь: «Фризз, ты меня слышишь?» Внезапно она обнаружила, что дверь не заперта. Войдя внутрь, она увидела разбитую вазу, опрокинутый стул, и ей стало не по себе: «Фризз! Чарми! С тобой все в порядке?»

Она прислушалась. Ей показалось, что она слышит какой-то стук, Филиппа пошла в направлении звука, останавливаясь, чтобы снова послушать. Да, это был слабый прерывистый стук.

– Чарми! – закричала она. – Где ты?

Спальня была пуста, она увидела смятые простыни, ремень, привязанный к медному изголовью. По звуку она добралась до кладовки. Что-то скреблось внутри. Филиппа повернула ручку, дверь была заперта, но она заметила, что старинный ключ лежал рядом на столе.

Открыв дверь и увидев Чарми, голую, скрюченную среди всякого хлама, она воскликнула: «О боже!»– и протянула к ней руки.

– Филиппа, – слабым голосом проговорила Чарми. – Помоги… мне подняться, пожалуйста.

Когда Филиппа попыталась обнять ее, она закричала от боли, у нее было поверхностное дыхание, и она рукой придерживала грудную клетку. Филиппа побежала в спальню, нашла халат, помогла Чарми надеть его.

– Я вызову врача.

Но Чарми сказала:

– Нет. – Она пошатывалась, облокачиваясь на Филиппу, пытаясь не потерять равновесие. Ее лицо распухло, под глазами синяки, верхняя губа разбита. – Нет, не надо доктора. Пожалуйста… помоги мне дойти до кухни… воды…

Филиппа начала было протестовать, но затем, вспомнив, как она сама когда-то умоляла миссис Чадвик не звать доктора, замолчала.

– Боже, что случилось? – спросила Филиппа, посадив Чарми на стул на кухне.

– Рон поймал меня, когда я возвращалась с собрания, – ответила Чарми, принимая от Филиппы стакан воды. Залпом проглотив воду, она сказала: Господи, как у меня все болит. Я, наверное, сидела в кладовке несколько часов. Который час? Почему ты приехала сюда?

Филиппа завернула лед из холодильника в полотенце и дала Чарми, чтобы та приложила его к лицу. Затем она поставила чайник, достала чашки и заварку. У нее от волнения и ярости тряслись руки. Стараясь казаться спокойной, она сказала:

– Звонила Ханна. Они с Аланом Скейдудо помчались в Лас-Вегас и поженились. Я пыталась дозвониться тебе, но ты не отвечала.

– Лас-Вегас! Боже… – Она поморщилась от боли. – Филиппа, мне так плохо!

Филиппа нашла в ванной аспирин, флакон йода, антисептические наклейки «Бэнд-Эйд» и сделала все возможное, чтобы хоть как-то помочь Чарми. Когда чай был готов, она расставила чашки и села напротив Чарми.

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

– Нет!

– Тогда не надо, – сказала Филиппа, и ей стало больно от бессилия и жалости к подруге.

– Это просто… – начала Чарми. – Боже, какой кошмар! Как же могло подобное случиться?

При звуке открывающейся входной двери они обе замерли. Рон ввалился в кухню. Он ужасно выглядел, и от него несло перегаром.

– Милая, – сказал он, когда увидел распухшее лицо своей жены. – Прости меня. Что я наделал?!

Он зарылся лицом в ее колени, рыдая, как ребенок.

– Прости меня. Я просто не знал, что я делаю! Прости меня. Я прошу, прости меня! Я обещаю, что никогда подобное не повторится! Как я мог обидеть тебя! Я люблю тебя!

Когда он поднял залитое слезами лицо, Чарми погладила его по голове.

– Я клянусь, я все сделаю для тебя. Может, мы съездим куда-нибудь отдохнуть? Может, нам с малышом съездить в Диснейленд? Ты знаешь, как он любит Микки Мауса? Мы ведь можем туда съездить?

– Конечно!

– Послушай, в этот раз я действительно хочу съездить. Я собираюсь бросить пить. Я пойду лечиться. Я все сделаю. Мы будем вместе, детка, правда!

– Все нормально, – сказала Чарми. – Пойди поспи пока. Мы потом поговорим.

Он пошел в спальню, не обратив никакого внимания на Филиппу.

– Чарми, ты не должна разрешать ему так обращаться с собой, – сказала Филиппа.

– Филиппа, пожалуйста, не лезь не в свое дело, – устало сказала Чарми, перекладывая лед к другой щеке. – Ты не можешь понять!

– Но почему ты ему разрешаешь так избивать себя?

– Ты не понимаешь, Филиппа, – сказала Чарми, делая короткие вздохи, потому что ребро невыносимо болело. – У тебя никогда не было мужчины. Ты никогда не любила.

– Это именно то, что называют любовью? Когда тебя запирают в кладовку?

– Вот что я тебе скажу: в первый раз, когда Рон сделал это, я вернулась домой к матери. Ты знаешь, что она сказала? Она сказала, что не может приютить меня, потому что это создает ей неудобства. Я всегда была для нее только неудобством. Я уверена, что если бы аборт был разрешен в 1937 году, меня бы просто не было!

– Это совсем не причина, чтобы оставаться с истязающим тебя мужем!

– Филиппа, для Рона я не неудобство. Я ему нужна! Он меня любит!

– Чарми, послушай, – быстро сказала Филиппа, ее охватил страх. – Я разрабатываю новые привлекательные идеи в отношении «Старлайта». Идеи очень интересные! Но мне нужна твоя помощь! Я не могу все сделать одна. Мы так много можем вместе…

– Я не вернусь, Филиппа.

– Ты не можешь так думать!

– Мне не нужен «Старлайт». Я не страдаю от того, что не могу стать худой, как ты и Ханна. Мой муж любит меня такой, какая я есть!

– Но он же называет тебя «жирняк»! Он унижает тебя в ресторанах, перед твоими друзьями! Чарми, неужели ты не понимаешь? Он использует твой вес в качестве своего оружия против тебя! Он подчиняет тебя тем, что не разрешает похудеть! Он старается, чтобы ты чувствовала себя бесполезной и думала, что ты заслуживаешь его надругательства!

– Я заслуживаю то, что получила. Филиппа в шоке уставилась на нее.

– Рон запретил мне ходить в «Старлайт», – сказала Чарми, не глядя на нее, – но я продолжала ходить туда потихоньку, за его спиной. Я заслужила наказание!

– Чарми, это же неправда! Никто никого не имеет права так избивать!

Неожиданно Чарми встала, морщась от боли и прижимая руки к ребрам.

– Я не желаю об этом больше разговаривать. Это наше личное дело, и оно тебя не касается!

– Может быть, и нет, Чарми, но я твоя лучшая подруга. Вспомни, как мы когда-то смогли противостоять Эмбер…

– Да ради Бога, перестань жить прошлым!

– Необходимо всегда помнить прошлое! Как ты и я однажды…

– Я сказала – прекрати!

Филиппа попыталась взять себя в руки.

– Пожалуйста, пойдем со мною прямо сейчас. Я помогу тебе. Мы заберем с собой малыша, и ты сможешь пожить со мной и Ханной. У меня такие огромные планы насчет «Старлайта», и мне необходима твоя помощь.

– Тебе не нужна моя помощь, Филиппа. Тебе никогда не была нужна ничья помощь. Ханна и я следуем за тобой, как парочка преданных собак, в то время как ты проповедуешь свои странные рассуждения и понятия. Как ты считаешь правильным, так и должно быть. Боже… Ты действительно считаешь, что все с радостью все это глотают?

Филиппа не переставала смотреть на нее. Ее начало трясти. «Я теряю Фризз. Именно так, как я потеряла Риза».

– Пожалуйста, Фризз. Ты делаешь мне больно…

– Не снисходи до меня! И прекрати меня так называть. Давай выматывайся отсюда! Ты, тощая проповедница! Дай мне жить так, как я хочу! Поняла?

– Чарми…

– Убирайся, – устало сказала она, выходя из кухни и направляясь в спальню, откуда были слышны всхрапывания Рона.

– И сделай мне одолжение, Филиппа, Ладно? Не звони мне больше. И не приходи ко мне!

26

Джудит сняла трубку после первого звонка:

– Доктор Айзекс. – Когда она услышала голос на другом конце провода, ей стало дурно.

Глядя через плечо на Зоуи, которая убирала операционную после того, как Джудит провела небольшую операцию, она понизила голос и спросила:

– Как ты меня отыскал?

Слушая этот знакомый голос, она смотрела на тщательно простерилизованные хирургические инструменты, которые сушились у раковины, и пыталась собраться с мыслями. Джудит приехала в «Стар», чтобы скрыться и убежать от прошлого. И теперь, всего лишь на третий день ее пребывания здесь, он ее нашел.

– Бесполезно, – сказала она, глядя на Зоуи и стараясь, чтобы сестра ничего не слышала. – Нам больше нечего сказать друг другу.

Неужели никуда не удастся скрыться от прошлого? Разве она была приговорена тащить его за собой, куда бы она не скрылась? Подобно духу Якоба Марли и его цепей? Джудит подумала: может быть, она совершила ошибку, приехав в «Стар»? Может, горы и расстояние все же не смогут защитить ее? Может, было бы лучше скрыться в анонимности большого госпиталя в огромном городе – «Дженерал» в Массачусетсе или «Седарс-Синай» в Лос-Анджелесе…

– Да, я все еще здесь, – сказала она. – Вы не должны были мне звонить…

Загорелся сигнал на панели над дверью холла перед операционной. Каждая из пяти лампочек указывала на комнату больного. Сейчас сигнал показывал, что ее вызывали к мистеру Смиту. Джудит не смогла навестить его утром.

Зоуи увидела сигнал, и Джудит подождала, пока она не вышла из комнаты, а потом сказала в трубку:

– Я не хочу, чтобы ты мне звонил. Я ничего не могу сказать тебе ни сейчас, ни в будущем. – Она услышала, как задрожал ее голос. – Пожалуйста, – сказала она, не делай этого. Я пытаюсь начать новую жизнь. Я распрощалась с прошлым.

Она послушала еще мгновение, рука плотнее сжала трубку.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она. – Нет, ты не должен сюда приезжать. Оставь меня в покое!

Она подняла голову и оторопела, увидев Зоуи, которая стояла в дверях.

– Мистер Смит просит, чтобы вы пришли к нему, – холодно сказала сестра.

– Да, благодарю вас, Зоуи. Извините, – сказала она в трубку, снова вернувшись к тону профессионального врача. – У меня нет времени разговаривать с вами. – Она повесила трубку, только позже поняв, что не попрощалась, тем самым придавая звонку подозрительный характер.

– Я буду у мистера Смита, если понадоблюсь, – сказала она сестре, беря с собой свой медицинский саквояж.

– А если вам позвонят, доктор?

Джудит была в затруднении, может, Зоуи все-таки слышала часть ее телефонного разговора? Ее отношения с медсестрой все ухудшались со времени ее приезда сюда. Джудит пришлось столкнуться со многими проблемами в клинике: запасы стерильных материалов имели давно просроченный срок годности, пыльные полки, небрежно ведущаяся книга записи наркотических средств, – и напряжение между врачом и медсестрой все время росло. Джудит даже подумывала о том, может ли она полностью доверять Зоуи?

– Если будет неотложный вызов, вы меня позовите.

Проходя через холл, заставляя себя не думать о телефонном звонке и о том, как он испортил ей настроение, Джудит пыталась сосредоточится на мистере Смите, гадая, зачем он захотел ее видеть. Она недолго пробыла с ним вчера вечером и ушла, когда этот визит стал тревожаще затягиваться. Он и так длился значительно дольше, чем требовала необходимость. Смит спросил ее, любит ли она кататься на лыжах, и, когда она ответила утвердительно, рассказал о великолепных лыжных курортах в Европе, добавив: «Вам бы там понравилось, Джудит!» В его устах это звучало почти как приглашение. Утром Смита осмотрел доктор Ньютон, который провел у него десять минут, и затем сообщил Джудит, что рана заживает хорошо. Тогда почему он ее вызывает?

Она постучала в дверь, и ей открыл молодой человек. Джудит невольно остановилась на пороге. Комнату заполняли цветы, воздушные шарики, мягкие игрушки, корзины фруктов, огромные коробки конфет. На диване и на стульях, сгруппированных вокруг камина, сидели трое мужчин и сортировали почту, которую доставали из огромного мешка.

– Входите, – пригласил Джудит мистер Смит, сидя на кровати, которая была буквально погребена под письмами и открытками. – Меня обнаружили!

– Видимо, так оно и должно было быть! Но мне казалось, что вы не хотели, чтобы вас посещали! – сказала она, глядя на мужчин у камина и заметив тарелки с сандвичами и стаканчики кофе на столе перед ними. Она подумала: почему Зоуи не доложила ей об этом?

– Это не посетители, доктор, – сказал Смит, приподнимаясь с постели, – письма и открытки водопадом посыпались на пол. – Они у меня работают. – Три человека – секретарь Смита, его рекламный агент и камердинер – были представлены Джудит, быстро с ней поздоровались и продолжали разбирать почту.

– Вы хотели меня видеть? – спросила Джудит, ставя свой саквояж на пол рядом с одной из корзин красных гвоздик. Цветы были разные – от одиночной розы в хрустальной вазе до сложно оформленных букетов и корзин. Джудит могла прочитать некоторые имена на приложенных к ним карточках: супруги Пол Ньюман, Джеральд и Бетти Форд, Боб Меки. Огромное чучело панды с розовым бантом и большим количеством подписей на карточке. Были корзинки и с апельсинами, грушами, манго, киви. Модные пакеты с деликатесами и бутылками вина, несколько золотистых коробочек «Годива» с шоколадом.

Смит взял с ночного столика газету и передал Джудит.

– Все все знают, – сказал он зло. Она еще не слышала, чтобы он так говорил – тоном человека, который пытается обуздать свою ярость.

Это была популярная газетка супермаркета. Главный заголовок гласил: «Легенда экрана был подвергнут таинственной операции ниже пояса!»

– Боже! – воскликнула она.

– Операция была у меня только пять дней назад, – мрачно заметил Смит.

Джудит просмотрела заметки, и ей стало не по себе. Там также были помещены фотографии мистера Смита. На них он был гораздо моложе и выглядел весьма энергичным. Это были кадры из фильмов, где он играл пиратов, Робин Гуда и вообще сногсшибательных героев. Единственный снимок не в роли был совсем неудачным, на нем мистер Смит выглядел изможденным, в чем, возможно, было повинно плохое освещение.

– Если даже статья и объясняет, что мне удалили небольшую липому на животе, – сказал он, – заголовок явно предполагает, что операция была более интимного свойства. Люди, прочитав статью, начнут задумываться, что же такое случилось с этим человеком, как это связано с сексом? Я опасался, что пострадает лишь мое тщеславие, но все оказалось гораздо хуже! Как вы считаете, как могла произойти такая утечка информации, доктор?

– Не имею ни малейшего понятия! – ответила Джудит. Ей было ясно, что он хотя и контролировал себя, но прямо сгорал от ярости. – Основной закон «Стар» – это защита личной жизни гостей, персонал присягал в этом. Особенно это касается гостей, которые прибыли сюда по медицинским показаниям. В вашем случае только руководство – Беверли Берджесс и Саймон Джунг – знало, кто вы на самом деле. Люди в регистратуре об этом не осведомлены.

– Так, а телефонистка сказала, что в среднем мне звонят двенадцать раз в час!

Джудит посмотрела на него.

– Так, значит, она знает, кто вы такой!

– Да, и я уже говорил с моим адвокатом по этому поводу. Мы собираемся подать в суд на эту грязную газетенку. После всех лет, когда я изо всех сил старался, чтобы ничего не было известно о моей личной жизни… С того времени, когда я начал работать в кино в начале сороковых, мне это в основном удавалась. И все-таки случилось! Вы знаете, доктор, это может звучать довольно странно в устах «легенды кино», но я очень замкнутый человек. Моя актерская карьера с неизбежной газетной шумихой вокруг нее и стремление сохранить в тайне личную жизнь, уберечь ее от репортеров – это равносильно желанию примирить две противоположности. В любое мое любовное приключение обязательно стремились вторгнуться вездесущие журналисты. Но утечка информации из «Стар» уже выходит за рамки приличия и общепринятой этики!

– Даже не знаю, что сказать. Мне очень неприятно!

– Это не ваша вина, – сказал Смит, с отвращением швыряя газетку на пол. – Мне кажется, что истории, подобные моей, всегда становятся достоянием гласности. – Он обвел рукой комнату. – Посмотрите, что мне прислали! Я и не знал, что меня продолжает любить так много людей!

– Конечно, они вас любят! – сказала Джудит, чувствуя, как растет ее возмущение. Как же произошла утечка информации?! – И если бы я была там, «на воле», и услышала о вашей госпитализации, я тоже послала открытку с пожеланиями всего наилучшего. Вы хотели меня видеть именно поэтому? – спросила она.

– Я думаю, что вам следует об этом знать!

Она внимательно посмотрела на него и увидела, что морщинки на лбу и в уголках рта углубились. Видно было, как он переживает.

– Вы не против, если я попрошу ваших людей на несколько минут оставить нас одних?

– Зачем? Мой врач уже осматривал меня!

– Я знаю, но, когда его нет, я должна заботиться о вас. Мне кажется, что вы очень расстроены!

– А если бы ваша тайна была опубликована в такой помойной газетенке? Да еще с заголовком, полным грязных измышлений! – Он попросил, чтобы его служащие вышли. После того как они ушли, забрав с собой мешок с письмами, Джудит стала мерить ему пульс.

Он начал успокаиваться.

– Я смотрю, что на вас все это не производит впечатления, не так ли? Я имею в виду цветы, подарки!

– Напротив, мистер Смит. Я просто потрясена!

– Нет, я имел в виду этот аспект шоу-бизнеса. Вы не в восторге от этого!

– Я видела много цветов в больничных палатах и раньше, – ответила она. – Ну-ка, померяйте температуру, – сказала она и положила ему под язык градусник.

– Доктор, – сказал он, вытаскивая градусник. – Вы просто без ума от меня, признайтесь! Вы влюблены в меня, как кошка! Вы любите меня с двенадцати лет.

– С четырнадцати! Не вынимайте градусник. Мы всегда боимся инфекционных осложнений, поэтому я должна внимательно следить за вашей температурой. – Она присела на краешек кровати, закатала ему рукав и обернула манжетку аппарата для измерения давления вокруг его на удивление хорошо развитой мускулистой руки.

Давление было нормальным, она сняла манжет, проверила температуру, записав все в карту. Потом сказала:

– Все в норме.

– Очень профессионально, не так ли?

– Я же врач. – Она начала было вставать, но он задержал ее за руку и сказал:

– Одну минуту, пожалуйста!

Она была поражена, как отреагировало ее тело на его прикосновение. Она почувствовала, что вся ее защита, тщательно охранявшийся профессиональный фасад начали разрушаться. Она испугалась, что слабость овладеет ею и он поймет, как она к нему относится и что чувствует.

– Хорошо, – ответила Джудит. – Я останусь на несколько минут, если вы хотите этого.

– Выпейте со мной. Мне не давали обезболивающего уже очень давно!

– Вы можете выпить. Но я все еще на работе. Смит взял бордовый шелковый халат, который лежал в ногах его кровати, надел его и даже с трудом встал. Но Джудит видела, как он морщится от боли и сильно побледнел. Она помогла ему, когда он покачнулся.

– У меня все в порядке, – сказал он, прикладывая руку к животу. – Я даже не представлял себе, что операция такая болезненная. Вы меня просто доведите до бара, и мне станет совсем хорошо!

Он налил себе «Наполеон» в коньячную рюмку, сел на стул, на котором раньше сидел кто-то из его служащих, и попросил, чтобы Джудит присоединилась к нему.

– Я хочу, чтобы вы мне что-то сказали, – произнес он. – Мне предложили сделать телесериал. Как вы считаете, должен ли я принять их предложение?

– Почему вы спрашиваете меня? – Она покачала головой, когда он предложил ей рассыпчатые масляные печенья.

– Шотландское песочное печенье, – сказал он, откусывая кусочек. – Моя самая большая слабость. Я вас спрашиваю потому, что ценю ваше мнение. Вы не похожи на остальных женщин, с которыми я встречался, и я знаю, что вы будете откровенны со мной.

Поймав ее скептический взгляд, он сказал:

– Я с вами не кокетничаю, Джудит. Это – правда. Видите ли, вы первая женщина-врач, к профессиональным услугам которой мне пришлось обратиться. Я никогда не посещал женщин-врачей. Здесь у меня не было выбора, я зависел от вас. Это делает вас уникальной женщиной в моих глазах.

– Я не уверена, что правильно вас понимаю.

– У меня было немного женщин, с которыми меня бы связывали серьезные отношения, Джудит. Но как бы мы ни были близки, я никогда не открывал все мои секреты, всегда хранил свою тайну. Это было частью моего очарования. – Он улыбнулся, и Джудит заметила, что он слегка покраснел, когда упомянул о своем очаровании. – Но от вас, доктор, у меня нет секретов. По крайней мере, относительно того, почему я нахожусь здесь. Кроме того, вы единственная женщина, которая видела мою уязвимость. Кроме моей матери, но то было много лет назад. Я никогда не разрешал женщине видеть, как я страдаю. Ни одна женщина не обладала этой властью надо мной.

– Я совсем не чувствую, что обладаю властью над вами, мистер Смит.

– Я знаю, – он испытующе посмотрел на нее. – И это делает вас еще более замечательной. Вы здесь не для того, чтобы манипулировать мною, но чтобы обеспечить мне комфорт. Вам близки мои интересы, а не ваши собственные скрытые мотивы. В этом еще одна причина вашей необыкновенности.

Она боялась это слушать. И тем не менее ей хотелось это слышать.

– Мистер Смит, – сказала Джудит. – Вам следовало бы сходить к женщине-врачу раньше, и вы бы узнали, что я совсем не уникум.

– Сомневаюсь. Так что, мне следует сделать это? – сказал он.

– Сделать что?

– Телевизионный сериал?

– Боюсь, что я не смогу дать вам совет. Я редко смотрю телевизор.

– А как вы развлекаетесь?

– В основном я читаю книги. Я веду отвратительно спокойную и скучную жизнь.

– От чего вы бежите, Джудит?

Она отвернулась.

– Мы говорили о вас.

– Я обратил внимание, как вы выглядели, когда вошли сюда. Что-то вас расстроило. Что случилось?

– У меня был неприятный телефонный разговор, но я не хочу говорить об этом.

– Тогда расскажите мне о вашей дочери.

– Нет.

– Вы знаете, мне бы хотелось, чтобы у меня были дети. Но когда я был моложе, мысль о семье никогда не приходила мне в голову. Мне казалось, что это не мой стиль жизни. Кроме того, мне нужно было не разрушить свой имидж плейбоя. – Он улыбнулся. – Я никогда не думал о женитьбе.

– Но сейчас вы думаете о том, чтобы жениться.

Он с удивлением посмотрел на нее. Она не задала вопрос, это было утверждение.

– Да, – сказал он. – Я действительно думаю об этом. Как вы узнали?

– Не знаю. Это просто предположение. Как результат нашего разговора, мне так кажется. И кто же будет счастливой невестой?

– Я еще не решил. А как насчет вас? Вы выйдет за меня замуж, Джудит?

– Если я не буду занята в этот день.

– Я очень богат. У меня есть дома в Беверли-Хиллс, Палм-Бич, Манхэттене и в Риме. Я вполне здоров, как вы знаете, и у меня относительно нормальная внешность. И сейчас все в порядке с моей фигурой, – добавил он, трогая свой втянутый живот. – Это была бы интересная жизнь…

Она засмеялась, затем посерьезнела.

– Я никогда не выйду замуж еще раз, мистер Смит. У меня не будет больше детей.

– Вы имеете в виду, что вы не можете их иметь?

– Я имею в виду, что я не хочу.

– Так-так, – сказал он и умолк.

Джудит снова оглядела захламленную комнату, все эти открытки и карточки, письма и корзинки с фруктами, букеты цветов с красными лентами, на которых золотыми буквами были написаны пожелания здоровья. Здесь, наверное, представлены тысячи людей, подумала она. Даже больше, вот картонка, на которой написано: «Наши молитвы и пожелания всего наилучшего от города Эскондидо».

Джудит попыталась вообразить себе жизнь мистера Смита – дома, о которых он только что упоминал, наверное, просто верх совершенства. Человек, сделавший пятьдесят четыре удачных фильма и получивший двух «Оскаров», должно быть, сказочно богат и имеет миллионы поклонников и друзей. Какая великолепная жизнь, подумала Джудит, вдруг увидев свою собственную в виде маленького размытого кадра: детство в Сан-Хосе, затем колледж и медицинский институт, потом спокойное замужество с Мортом в маленькой горной деревушке, где Джудит встретила единственную знаменитость в лице Мисс лесозаготовок Северной Калифорнии 1979 года.

– Я расстроил вас, – сказал он тихо.

Она посмотрела на Смита. Где только не висели портреты этого красавца – в спальнях скольких женщин, они также стояли на столах и висели в отдельных шкафчиках в раздевалках. Как много женских сердец замирало при виде его. Это же происходило и сейчас. Почти все письма с пожеланиями скорого выздоровления были написаны женщинами.

– Нет, вы меня не расстроили, – ответила она. – Я просто кое о чем думаю.

– Если хотите, вы можете мне все рассказать. Я прекрасно умею слушать.

Она посмотрела в его темно-синие глаза, окруженные морщинками возраста и мудрости, затем на все еще широкие плечи, на его руки – красивые и крепкие. Джудит внезапно подумала о том, что бы было, если бы она была не его врачом, а просто женщиной, у которой появилась возможность покориться ему. Ей хотелось, чтобы ее сбило с ног сильное чувство, чтобы ее обнимали и любили эти сильные руки. Она хотела слышать этот шотландский баритон, который бы успокоил ее и заверил, что все будет в порядке, что он станет охранять ее и очень беречь.

Удивляясь своим мыслям и внезапно поняв, что у нее горят щеки, Джудит встала и сказала:

– Мне нужно идти. Меня ждут другие больные.

Он тоже поднялся, на этот раз с меньшим усилием, видимо, ему не было так больно, как раньше.

– Пожалуйста, пообедайте со мной сегодня, Джудит, – попросил он.

Боже, как ей нравилось, когда он произносил ее имя, в его устах оно звучало как-то необыкновенно и с особым аристократическим шиком! Казалось, что ему самому нравилось произносить «Джудит!». Она поражалась тому, как он прекрасно держится, какой он высокий. Она вспомнила о своем бывшем муже, Морте, который в сорок шесть лет уже проявлял признаки старости и дряхлости – у него появился животик и он начал сутулиться. Морт был тем типом полуантиобщественного художника, который обычно живет в альпийских городках. Он проводил свои дни в сырой студии, склонившись над кусками глины или брусками дерева, создавая потрясающие скульптуры, которые должны были прожить и остаться неизменными вечно, пока их созидатель становился все толще и короче. Мистер Смит, напротив, был воплощением пожизненных атлетических достижений. Джудит вспомнила, как она видела его фотографию в «Лос-Анджелес таймс» два года назад, когда он играл в поло, будучи в это время уже шестидесятисемилетним.

Ей больше всего на свете хотелось пообедать с ним. Но он покидает «Стар» через три дня, и она его никогда больше не увидит. Как бы ни росло взаимное притяжение между ними, нельзя позволить, чтобы симпатия выросла во что-то более сильное. Он ведет блестящую светскую жизнь, у него огромное состояние, четыре дома. Кроме того, у него были планы жениться и дать жизнь ребенку. В этом блестящем фильме не было роли для обычного провинциального врача.

– Джудит, я приглашаю вас не из-за одиночества, – сказал он, стоя совсем близко к ней. – Мне бы хотелось пообедать с вами, потому что мне нравится быть с вами. Более того, я хочу проникнуть в вашу душу и извлечь оттуда вашу грусть. Может быть, попытаться вылечить вас таким образом, как вы пытаетесь вылечить меня. Пожалуйста, дайте мне шанс сделать это!

Она едва не ответила «Да», когда зазвонил телефон, который испугал их обоих.

– Извините, – произнес он. Это был его адвокат, и пока Смит обсуждал с ним статью в желтой газетке и условия процесса против нее, Джудит собралась уходить.

Смит сказал:

– Подождите, – и положил трубку.

Он вынул ярко-красный светящийся бутон розы из изящной вазы и подошел к ней.

– Чтобы вы вспоминали обо мне, – тихо сказал он, прикрепляя цветок в петличку ее белого халата.

27

Ингрид Линд посмотрела танец Тигриного Бога, а затем вернулась в свой отель, где занялась с ним любовью. Это стало ее традицией: в конце каждой закупочной поездки щедро вознаграждать себя в Сингапуре обжорством (следы пиршества в виде пятен соуса кэри украшали все столы в ее апартаментах), ювелирными украшениями (не сумев перебороть этой своей страсти, она обогатила свою и без того обширную коллекцию редким черным нефритом) и, наконец, сексом.

Когда Ингрид была в Сингапуре предыдущий раз, она посетила празднество в честь дня рождения Бога Обезьян, а потом тоже очутилась в постели с одним из его участников – неугомонным меднокожим молодым малайцем, который изумил ее своей сексуальной акробатикой. Тигриный Бог не был столь изобретателен, зато обладал большей выносливостью, и теперь, когда экваториальное солнце затопило номер возбуждающим светом, Ингрид впервые за долгое время почувствовала себя вполне умиротворенной и раскрепощенной.

Вот почему, когда зазвонил телефон, она решила не отвечать. Хотела еще поваляться на скомканных простынях, повспоминать некоторые прекрасные моменты, испытанные с Тигриным Богом, который теперь крепко спал рядом с ней. Его длинные черные волосы разметались по подушке, одна прядь спадала почти до пола. Все-таки, решила она, никто так не силен в постели, как танцоры.

Не в силах больше выносить назойливый трезвон, она подняла трубку.

– Слушаю, – лениво произнесла Ингрид, откинув прядь волос со лба и нащупывая пачку сигарет на ночном столике.

– Ингрид, – послышался голос на том конце линии, – это я, Алан.

– А… привет, Алан, – прижав трубку подбородком, она извлекла из пачки «Галуаз» сигарету, прикурила ее от «Ронсона» со своими золотыми инициалами и выпустила струю дыма навстречу солнечным лучам.

Ингрид остановилась в «Раффлесе» – одном из самых дорогих и едва ли не самом богатом историей отелей в мире. Приятной привилегией закупщика такой богатой корпорации, как «Старлайт индастриес» – еще одна из причин, по которым Ингрид нравилась ее работа, – были путешествия. Ингрид объездила весь мир в поисках тканей и фасонов для магазинов одежды «Перфект сайз Старлайт».[9] В Северной Африке она закупала марокканские тюрбаны и налобные повязки, в Египте хлопковые ткани и полотно, в Пакистане батик, в Индии шелк…

Заканчивались поездки в Сингапуре, этом перекрестке импорта и экспорта Юго-Восточной Азии, где она завершала закупки для последнего направления в деятельности фирмы «Перфект сайз интернейшнл» таких экзотических аксессуаров, как сумочки из кожи рептилий, ювелирные украшения с перегородчатой эмалью и парики из натуральных волос.

– Что стряслось, Алан? – спросила Ингрид, откинувшись на подушки и выпуская дым теперь в сторону лениво вращающегося под потолком вентилятора. Даже утром было уже жарко. В Сингапуре, где и ночью температура редко опускается ниже семидесяти градусов,[10] жарко круглый год.

– Я звоню из Рио.

– А-а! Дело в «Миранде интернейшнл»… Я слышала.

– Знаешь, Филиппа вернулась.

– Да, я знаю.

– Вот как! Откуда?

– А в чем проблема?

– Она созывает экстренное заседание команды через три дня и хочет, чтобы все присутствовали.

– Сожалею, но я не успею.

– Я бы советовал тебе успеть.

– А в чем дело?

– Она обнаружила расхождение в отчетности. Очень серьезное.

Ингрид похолодела:

– В моем отделе?

– Нет, в продовольственном. Но возвращайся в любом случае. Быстро.

Ингрид закрыла глаза и выругалась про себя. Так твою мать…

Тигр зашевелился возле нее, глубоко вдохнул, вытянул длинные руки. Ингрид перекатилась через него, удержала, чтобы он не свалился. Тигр тихо застонал.

– Ингрид, – донесся нетерпеливый голос Алана, – у тебя что, кто-то там есть?

– Ага! Торговец шелками, – ответила она со смехом. – Пока!

Ингрид повесила трубку и тут же очутилась в объятиях Тигриного Бога…

Но она втолковала своему прекрасному божеству, что ему пора отправляться домой. Звонок Алана встревожил Ингрид, как ни пыталась она убедить себя, что это ее не касается.

Когда малайский танцор ушел, Ингрид долго стояла под холодным душем, смывая с себя последствия пирушки прошлого вечера на Арабской улице в малайском квартале. С группой американцев она любовалась красочной процессией на празднике возмужания Бога Тигров. Шумная группа поглощала овощи на банановых листьях, пила настоящий сингапурский слинг,[11] а затем Ингрид затащила ведущего танцора в свой номер в «Раффлесе».

Выключив душ и вытерев махровым полотенцем свои естественные белокурые волосы, Ингрид облачилась в малайский саронг, сшитый для нее на заказ из дорогого, ручной раскраски, батика. Большинство платьев Ингрид шила только на заказ, потому что она была крупная женщина, не толстая, но со скульптурными формами, шести футов с дюймом роста и весом в сто восемьдесят фунтов.[12]

Почти всю жизнь Ингрид испытывала затруднения с одеждой, и у нее развился хороший вкус и острое чутье на то, что идет и что удобно женщинам ее комплекции. Собственно, именно поэтому семь лет назад Ханна Скейдудо и пригласила ее работать в отдел мод «Старлайт индастриес». Ей было тогда двадцать лет, она была одинока, честолюбива и обуреваема многими страстями, главными из которых были еда, ювелирные украшения и секс. Ингрид изучила ассортимент «Перфект сайз» и заявила, что он нуждается в большем разнообразии, в привлечении чего-то экзотического, что отличало бы магазины моды «Старлайт» от других магазинов одежды больших размеров, множество которых развелось повсюду. Так, благодаря созидательным идеям Ингрид, Ханна Скейдудо создала новое, более дорогое направление – «Перфект сайз интернейшнл», которое должно было добиться большого успеха.

Балахоны в бедуинском стиле, египетские национальные платья с большими ювелирными украшениями предлагались крупным женщинам, которые находили просторные, развевающиеся одежды удобными, к тому же выглядящими оригинально и богато. Новые дорогие фасоны Ингрид мгновенно завоевали признание и сделали «Перфект сайз интернейшнл» весьма прибыльным предприятием, а Ингрид за короткий срок работы в «Старлайте» – незаменимой. Знание нескольких языков и скандинавская красота способствовали ее успеху, поскольку Ингрид ездила в основном в страны с темноволосым населением, где блондинки были в редкость и высоко ценились, особенно бизнесменами, которые охотно вели с нею дела. В Каире богатый египетский экспортер по имени Ахмед Рашид однажды срезал прядь ее золотистых волос и заплатил за это сто фунтов. Причем это было еще до того, как она пригласила его в свои апартаменты в «Нил-Хилтон», где они всю ночь занимались любовью.

Ингрид позвонила в бюро обслуживания, заказала чашку черного китайского чая и фрукты, потом подошла к окну и раздернула тюлевые занавески. Над Сингапурской гаванью разгоралось сияние, нежно-опаловые лучи делали море похожим на внутреннюю поверхность раковины-жемчужницы. Ингрид закурила новую сигарету и облокотилась о подоконник, чтобы полюбоваться пальмами и экзотическим садом, окружающим знаменитый отель со столетней историей. Увидев где-то внизу всполох красного и зеленого – это взлетел попугай, – она поняла, что не хочет покидать это чудесное, умиротворяющее место. Особенно не хотелось ей расставаться с величайшими благами Сингапура: богатейшей в мире кухней, золотыми и серебряными изделиями, изумрудами и рубинами, способными ублажить даже ее, и, наконец, с маленькими, темнокожими, сексуально артистичными мужчинами, которые ценят блондинок со скульптурными формами.

Но голос Алана продолжал звучать в ее ушах, как назойливо привязавшаяся песенка. Ей не понравился его приказной тон, он не был ее боссом. Только Филиппа и Ханна могли командовать Ингрид, и то, самодовольно подумала она, должны были держать себя в рамках.

Неожиданно внизу кто-то из постояльцев отеля нырнул в бассейн, мягко прорезав сине-голубую воду, его тело скользнуло под сверкающей гладью. Ингрид захотелось присоединиться к нему, она так бы и сделала, если б не звонок Алана. Теперь, когда деловая часть поездки была завершена и новые ткани уже отправлены в Соединенные Штаты, Ингрид намеревалась понаслаждаться вдосталь этим азиатским раем. Она обещала одному богатому англичанину, банкиру, полететь с ним сегодня в Куала-Лумпур, чтобы осмотреть пещеры Бату. Еще был мистер Чанг, владелец знаменитого «Дома нефрита», с которым она планировала совершить экскурсию в Бруней. Чанг говорил, что тамошний султан его друг. Но теперь, похоже, ей придется изменить свои планы. Все планы, включая секретные финансовые дела, над которыми она работала вместе с банкиром и мистером Чангом.

Теперь все придется отложить из-за Филиппы…

В душе у нее шевельнулось легкое чувство тревоги, но Ингрид быстро подавила его. Ей не о чем беспокоиться – пока. Но все же звонок Алана заставил ее призадуматься над тем, насколько независимо ее состояние, если придется покинуть «Старлайт» только потому, что ее планы разрушит несвоевременное и неожиданное возвращение главного исполнительного управляющего компании. Ингрид надеялась, что Филиппа застрянет в Западной Австралии в надежде, что ее поиски увенчаются успехом. С чего это Филиппа так взвилась, словно огонь разгорелся у нее под ногами? И что более важно, сможет ли она вовремя остановиться?

Быстро загасив сигарету, Ингрид подняла трубку телефона, набрала номер и услышала, как в соседнем номере раздался звонок. Когда помощник ответил, она сказала:

– Кое-что произошло. Мы должны прямо сейчас вылететь в Штаты. Аннулируй все мои оставшиеся приглашения и встречи в Сингапуре, зарезервируй места на первый же рейс в Лос-Анджелес. Сообщи управляющему, что мы выписываемся раньше срока. Ах, да! Пошли бутылку «Гленливе» мистеру Чангу с моим приветом. И еще, Стив, кто бы ни был сейчас в твоем номере – выпроваживай.

Филиппе потребовалось какое-то мгновение, чтобы осознать значение того, что она рассматривает. Перед ней на столе лежала журнальная реклама. Заголовок гласил: «Я вместилась в десятый размер всего за 29 недель». И две фотографии – до и после – миссис Д. из Де-Мойн, Айова. Первая сделана, когда она весила триста фунтов, а вторая – сто двадцать пять.[13]

Филиппу поразил не первый снимок, а последующий: как могла женщина в здравом рассудке сбросить сто семьдесят пять фунтов за двадцать девять недель? Сбрасывать каждую неделю по шесть фунтов не только неправдоподобно, но и опасно. А может, все вранье?

– Это один из наших самых беззастенчивых конкурентов, – сказала Ханна Скейдудо, вручая Филиппе справку о некоем диетологическом центре. – Люди находят такое быстрое похудение очень привлекательным. И заметь, с какой гордостью они рекламируют, что не требуется никаких упражнений, никаких встреч для обследований, никаких обязательных лекций. Иными словами, – добавила Ханна, – они намекают, что они не «Старлайт».

– Но эта диета смертельно опасна, Ханна, – сказала Филиппа. – При такой скорости похудения женщина не может отделаться только потерей жира, она обязательно утратит также мышечные ткани и не только мускулы скелета, но и сердечную мышцу! Как они этого добиваются?

Филиппа быстро пробежала информационную справку и нашла ответ:

– Бог мой! Они впрыскивают своим клиентам гормональные препараты! И те теряют массу воды, гликогена, иссушают сердечную мышцу, но сохраняют мышечную ткань!

– Да, и в конце курса выглядят, как тростинки! Настроение Филиппы ухудшалось с самого утра, с того момента, как Ханна явилась в офис с целой охапкой дел на конкурентов «Старлайта».

За тот короткий срок, что Филиппа находилась в Австралии, в диетической индустрии Соединенных Штатов разразился настоящий бум. Центры похудения расплодились в каждом городе, как грибы, бесчисленные виды таблеток и порошков от переедания распродавались миллионами, все больше врачей рекламировали свою помощь тем, кто неправильно питается, супермаркеты предлагали тысячи видов «природных» продуктов.

– Вот еще один жесткий конкурент, – Ханна раскрыла папку и передала Филиппе пачку копий рекламных объявлений, графиков, программ похудения с расценками и демографическими выкладками.

– Обрати внимание, что эта компания строит основу своего успеха на легкости диеты. Клиент раз в неделю является в центр, там и покупает все необходимые продукты. Они уже расфасованы или заморожены, что облегчает взвешивание и измерение рациона. Просто замечательно для людей, у которых не хватает времена, или для тех, кто не хочет долго возиться на кухне.

– Очередной тайный подкоп под «Старлайт», – отозвалась Филиппа. По мере того как на столе перед ней росла груда книг, описывающих бесчисленное множество диетических программ – от сокращения приема жидкостей до «Анонимных обжор», – она все яснее понимала, что у «Старлайта» много больше конкурентов, чем можно было подозревать. А когда Филиппа подумала о сотнях книг по диетологии, которые она увидела утром в местном книжном магазине, о нарастающих требованиях публики получать рецепты быстрого гарантированного похудения, она испытала настоящий страх: не угрожает ли «Старлайту» опасность выродиться в какого-то ископаемого динозавра?

По селекторной связи Ханне сообщили из ее приемной о важном звонке. Она быстро встала.

– Я пойду в свой кабинет.

Но Филиппа предложила ей переговорить отсюда и передала трубку. Ханна, секунду поколебавшись, трубку приняла.

– Ханна Скейдудо, – сказала она осторожно, но тут же с облегчением вздохнула, услышав голос на другом конце.

– Здравствуйте, миссис Скейдудо, это из галереи Эмерсона.

На какое-то мгновение Ханна испугалась, не ответный ли это звонок от кого-то из тех людей, которым она звонила накануне вечером. Она просила их встретиться как можно быстрее, но ответных звонков тогда не последовало. Она собиралась снова перезвонить им сегодня вечером, чтобы ускорить ход событий. До совещания в дирекции оставалось всего три дня, конечно, они должны быть благоразумны…

– Полагаю, у вас для меня хорошие новости, – сказала она в трубку, надеясь, что Филиппа не заметит ее нервозности.

– Мы все для этого сделали, миссис Скейдудо. Мы нашли продавца, который согласился с вашей ценой.

– Правда? Это замечательно! Могу я в таком случае ожидать доставки? Это будет прекрасным сюрпризом моему мужу…

Выслушав ответ, она подытожила:

– Да, конечно. Я условлюсь с моим банком, чтобы деньги тотчас перевели. Благодарю вас. Да… Вам также счастливого Рождества.

Ханна повесила трубку и прошла к столику, на котором оставила свою самочку.

– Это из галереи, где я искала скульптуру Фрейндлиха, о которой писала тебе в последнем письме, – сказала она Филиппе. Раскрыв сумочку, она вынула оттуда флакончик с таблетками и проглотила одну без воды. Уловив недоуменный взгляд Филиппы, Ханна улыбнулась:

– У меня разболелась голова.

Она побыстрее засунула флакончик поглубже в сумочку, чтобы никто не успел прочитать надпись на этикете. Эти таблетки ей прописал доктор Фриман и велел принимал по одной в случае сбоя в сердцебиении. Сейчас ее сердце металось в груди, норовя выскочить наружу. В последнее время оно слишком часто сбивалось на какой-то сумасшедший темп, вместо того чтобы биться ровно, не спеша, и Ханна каждый раз в страхе замирала, а вдруг оно не вернется в нормальный ритм. У ее матери были точно такие же симптомы перед тем, как она в сорок восемь лет умерла от сердечного приступа. Мать никогда не обращалась к врачам и, следовательно, не лечилась. «Это все твое воображение, – каждый раз говорил отец Ханны, когда жена жаловалась на какой-то дискомфорт в груди. – Вы, женщины, вечно жалуетесь на что-то…» В результате миссис Райян приучилась помалкивать о своем недомогании, пока, наконец, не замолчала навеки…

– И они нашли? Как ты сказала называется это произведение?

– «Феникс». Это прелестная скульптура Хельмута Фрейндлиха, одного из самых любимых художников Алана. Я боялась, что не сумею достать ее, но галерея разыскала владельца.

Ханна положила руку на грудь и произнесла, отдышавшись:

– Всего шестьдесят пять тысяч долларов! Надеюсь, Алан будет доволен!

Пока Ханна, опираясь на столик, выжидала, когда лекарство начнет действовать и сердце успокоится, она незаметно изучала себя в зеркале, притворяясь, что поправляет прическу. Она была одета в импорт от Ингрид Линд: прелестный, цвета бурой ржавчины, тунисский балахон с поясом из толстой веревки и медными украшениями, которые очень шли к ее высоким скулам и индейским глазам. У Ханны уже не было проблем с весом, но она придерживалась принципа: никогда не предлагать другим женщинам ничего такого, чего она не могла бы надеть сама. Вот почему она носила фасоны «Перфект сайз», только в уменьшенном варианте.

Ханна разглядывала тяжелое медное ожерелье в глубоком вырезе на груди балахона, ей казалось, что она видит, как оно подрагивает при каждом ударе сердца. «Я не должна последовать за своей матерью, – подумала она с отчаяньем. Уже хорошо, что я на шесть лет ее пережила. У меня так много всего, ради чего я должна жить: обручение Джекки, дети и внуки, уход на покой, когда мы с Аланом наконец совершим кругосветное путешествие…»

Ханна вспомнила, как они ночью занимались любовью с Аланом, прежде чем он умчался, чтобы поспеть на самолет в Рио. Показалось ли ей или же и в самом деле он был более внимателен, более нежен, чем в последние несколько лет? Все совершалось так, как будто бы они снова молодые любовники, а не супружеская пара накануне тридцатипятилетия своего брака. Алан был столь нежен и чуток, и ее страхи, что он может заподозрить что-то, немного поутихли. Конечно, она должна действовать быстро и вернуть сертификаты акций в сейф, пока Алан ничего не заметил. Потому что, если бы он понял, что она собирается сделать, между ними все рухнуло бы.

Между тем появился Рики с подносам. Он принес чай, хрустящие тосты, нарезанные ломтиками персики, а также свежий номер «Уолл-стоит джорнэл», который положил перед Филиппой.

Ханна внимательно оглядела красивого молодого человека, оценила его хорошего кроя, сшитые на заказ, брюки и рубашку, нарядный галстук и запонки, прическу «конский хвост», спадающий на спину между лопатками. Уловив мимолетные взгляды, которыми обменялись Филиппа и Рики, она вновь призадумалась, не выходят ли их отношения за рамки официальных.

– Мистер Хендрикс звонил, мисс Робертс, – сказал Рики. – Он в Палм-Спрингсе и начал дополнительные расследования о Беверли Берджесс. Он сказал, что предоставит вам отчет завтра в «Мэриот-Дезерт-Спрингс».

Было отчего голове пойти кругом! Уменьшение числа клиентов в салонах «Старлайта», угроза общего сокращения персонала, растрата в миллион долларов и вероятность того, что Иван Хендрикс наконец после многих лет поисков нашел ее сестру.

– Спасибо, Рики, – сказала Филиппа, бегло просматривая принесенный им журнал. – Бог мой! – воскликнула она мгновением позже. – «Миранда интернейшнл» прикупила еще два процента акций «Старлайта»! Они уже замахиваются на то, чтобы влиять на интересы компании. Я молюсь, чтобы Алан оказался способным начать диалог между нами и «Мирандой». Я хочу знать, кто они такие и почему подбираются к моей компании. И самое главное – хочу знать их слабости, чтобы найти способ предотвратить самое худшее, иначе они могут взять верх.

– Но, Филиппа, – заметила Ханна, – если даже они скупят все акции, находящиеся в обращении, все равно им не дотянуться до нас. Мы все еще владеем контрольным пакетом.

– Меня не волнует то, что предлагается в свободном обращении, – возразила Филиппа, глядя на подругу. – Но если «Миранда» доберется до одного из нас, это коснется всех.

Ханна поежилась:

– Ты имеешь в виду меня и Алана, себя и Чарми? Контрольный пакет принадлежит нам, и до кого из нас, ты полагаешь, может дотянуться «Миранда»?

– И Ингрид, – сказала Филиппа. – Не забывай об ее пяти процентах.

Несмотря на невероятный успех, которого «Старлайт» достиг с международными фасонами Ингрид, кипучая мисс Линд оставалась камнем преткновения для руководителей корпорации. Когда Ханна семь лет назад решила привести молодую женщину в «Старлайт», Алан был настолько против, что в их семейной жизни возникли жестокие раздоры. Но вмешалась Филиппа: Ханна и Ингрид победили. Тем не менее, Алан продолжал публично выказывать свою неприязнь к главной закупщице Ханны, он даже сумел тонко посеять зерно сомнения и в голове Филиппы.

– Я доверяю Ингрид, – сказала Ханна, – я верю, что никто из нас не продаст, – добавила она, стараясь, чтобы ее слова звучали убедительно, и отгоняя от себя картину ее собственных сертификатов акций, разложенных на кровати, чтобы перейти к новому владельцу.

– Ну, я пошла, – сказала Филиппа, вставая и забирая свои сумочку и портфель. – Рики, будь любезен, съезди на такси в отель и рассчитайся. А я должна совершить одну поездку, прежде чем мы отправимся в Палм-Спрингс. Мне нужно кое-что посмотреть.

Стеклянная дверь, еле слышно скрипнув, закрылась за Филиппой мгновенно, как отрезав шум уличного движения деловой части Беверли-Хиллс.

Молодая женщина, сидевшая за столом приемного холла салона, поднялась ей навстречу.

– Добро пожаловать в «Старлайт»!

Филиппа заранее подготовила слова, которые намеревалась сказать:

– Спасибо, я еще не член клуба, но собираюсь вступить. Можно ли мне будет сначала посмотреть, как тут у вас?

Девушке из приемной было лет двадцать, стройная, хорошо одетая, со значком, на котором напечатано ее имя: Мэнди.

– Конечно. Я покажу вам салон и объясню аспекты всех программ «Старлайта».

Филиппу провели в главный зал салона – большое помещение с удобными креслами. Оно было декорировано в мягких голубых тонах, ненавязчиво звучала тихая музыка.

К залу примыкали комнаты для занятий, отдельные массажные кабинеты, баня с минеральными водами и парильней, парикмахерский и косметический салоны – все в тех же голубых тонах, с мягким освещением, повсюду кадки с цветами. Да, место, где можно отдохнуть и понежиться.

– У нас занимаются три группы в день, в удобные часы, – объясняла Мэнди по ходу осмотра. – Занятия включают беседы о диете, классы красоты и моды. Мы также предлагаем классы аэробики и индивидуальной красоты: общий массаж, массаж лица, маникюр, педикюр.

По мере того как Мэнди подробно описывала обслуживание групп, воздействие диеты и прочее, Филиппа все больше поражалась тишине, царившей в помещении. Ванны с минеральной водой принимали всего несколько женщин, была занята только одна массажная, инструктор по аэробике томилась в ожидании, когда соберется ее группа. Филиппа также не нашла разумным то, что для занятий по диете предлагалось только три группы: утром, днем и вечером. А как быть женщинам, у которых свободны лишь час перед работой, или перерыв на ленч, или, к примеру, поздний вечер? Еще более ее обеспокоило сообщение, что во всех группах, кроме субботних, есть вакансии.

Этот салон «Старлайта» на Роксбюри-драйв в Беверли-Хиллс был олицетворением того, о чем мечтала Филиппа много лет назад. Тогда это было потрясением: вместилище красоты и элегантности, где женщина могла насладиться мгновениями покоя, отвлечься от стрессов повседневной жизни, встретить дружелюбие и расположение тех, кто был озабочен аналогичными проблемами. Здесь учили, как усовершенствовать душу и тело, как понравиться самой себе и обрести самоуважение. Это было почти революционно, но даже в те годы роста, при невероятном преуспеянии салоны не могли обслужить всех желающих. Так почему же этот салон выглядит таким пустым? Неужели так изменились потребности женщин? Или так изменилась сама жизнь?..

Филиппа вспомнила, что говорила Чарми: «Сегодня люди спешат, им подавай результат немедленно. Они не заинтересованы в том, чтобы тратить время и энергию, впутываясь в программу, подобную нашей. Это работало в былые годы, потому что домохозяйки располагали временем. Но теперь мы должны ориентироваться на деловых женщин, которые зачастую еще и матери-одиночки. Им нужна гибкая система плюс возможность быть независимыми».

Служащая, как Мэнди, с энтузиазмом убеждала ее, посетительницу с улицы, вступить в «Старлайт», пытаясь внушить, что «для достижения результатов по такой программе стоит потратить время и усилия». Филиппа начала осознавать проблему, а также нащупывать путь к ее решению. «Старлайт» должен воспрянуть со временем.

Когда, поблагодарив девушку, Филиппа ушла с подаренной брошюрой в глянцевой обложке, она уже зримо представляла, какие изменения надо произвести. Она чувствовала, как возвращается прежнее возбуждение, дрожь от предстоящей встречи с вызовом…

Но это опасное препятствие!.. Филиппа должна найти того или тех, кто обворовывает компанию. И найти быстро. Только тогда можно будет пресечь враждебную деятельность «Миранды интернейшнл». Если «Миранда» установит здесь свой контроль, то все эти годы, все мечтания и замыслы, вся тяжелая, упорная работа пойдут прахом.

Филиппа поспешила к лимузину и велела водителю отвезти ее обратно в главный офис «Старлайта», потом подняла трубку и набрала номер частного телефона Ханны. Когда лимузин влился в поток машин на Уилшир, ни Филиппа, ни водитель не заметили, что за ними следует ухоженный черный «ягуар».

28

Тарзана, Калифорния, 1963 год.

– Знаешь, в чем ты нуждаешься, Филиппа? Тебе нужен мужик. Я имею в виду, ты здоровая двадцатипятилетняя женщина… Тебе когда-нибудь попадался… – он насупился на нее, – «мозолистый»?

Она улыбнулась кузену Ханны и покачала головой:

– Макс, я не собираюсь снова этим заниматься с тобой, тем более нынешним утром и на виду у всех этих людей.

Небольшая группа собралась на тротуаре перед главным входом в Канога-парк. Стояло свежее ноябрьское утро, и солнце сражалось с серыми облаками. В данный момент побеждало солнце.

– Я имел в виду, Фил… – продолжил было он, следуя за ней к месту, где стояли Ханна и Алан. Алан держал на руках младенца, Ханна любовно поглаживала восьмимесячный живот – она ждала второго ребенка.

– Ты не хочешь посидеть? – спросила ее Филиппа.

– Со мной все в порядке, – Ханна переступила с ноги на ногу. – Кажется, можно начинать церемонию, не так ли?

Филиппа бросила взгляд через плечо.

– Ну, разве это не волнует? Наш тридцатый салон! Все соответствовало ее предсказанию, сделанному два года назад, в тот вечер, когда Ханна выходила замуж, вечер, когда Чарми оставила «Старлайт». Ханна легонько обняла ее за плечи.

– Хм… Макс снова идет сюда и смотрит на тебя сумасшедшими глазами. Хочешь, я прогоню его?

Филиппа засмеялась:

– Я вполне могу справиться с Максом сама.

– Здесь вся моя семья, – сказала Ханна со вздохом. Приблизительно половина людей, собравшихся этим утром, чтобы отметить открытие тридцатого салона «Старлайта», принадлежала к многочисленному клану Ханны.

Единственной гостьей от «семьи» Филиппы была миссис Чадвик, одетая в свое выходное платье и новую шляпку с шелковой гвоздикой, то плачущая, то рассказывающая окружающим, что она знала Филиппу, еще когда та работала всего лишь приказчицей в закусочной. «Но я всегда знала, что ее ждет большой успех».

Сегодня успех Филиппы зиждился на том, что она владела тридцатью салонами «Старлайта», каждый из которых обслуживал восемьсот клиентов, а всего – двадцать четыре тысячи женщин. «Где еще, – писала обозревательница в колонке новостей, – женщина может освободиться от стрессов в семье или на работе и в течение полутора часов насладиться самосовершенствованием среди друзей, сбрасывая вес с помощью диеты, которая одновременно и эффективна и привлекательна, изучая тонкости моды и технику мэйк-ап,[14] получая заряд бодрости, хорошего настроения и вдохновения оттого, что она слышит и чувствует? Пишущая эти строки может дать вам ответ, исходя из собственного опыта: только в спокойной, благотворной, умиротворяющей обстановке прелестных, шикарных маленьких салонов «Старлайт»! Помогайте себе, девушки, записывайтесь в салоны «Старлайт»!

В толпе, собравшейся сегодня, чтобы поглазеть, как при открытии нового салона будет перерезана голубая ленточка, находилось шесть консультантов, которым предстояло здесь работать, среди них Кесси Мэри, чья нервная энергия раньше расходовалась на поглощение шоколадок «Сникерс» и воинственное вязанье афганских покрывал. Консультантки «Старлайта» должны быть дипломированными специалистами по диетическим программам. Прежде чем начать работать, им предстояло пройти интенсивный шестинедельный практический курс. Жалованье зависело от стажа работы в фирме и числа руководимых ими групп. Были и такие стимулы, как участие в прибылях и перспектива продвижения по службе, вплоть до высокой должности районного координатора, что означало и большое жалованье, и высокий престиж.

Эти тридцать салонов были разбросаны по Южной Калифорнии, и Филиппа работала над планом расширений сети «Старлайта» по всему штату, а затем – так скоро, как это будет возможно, – и в общенациональном масштабе.

«Если бы только Чарми участвовала во всем этом», – подумала Филиппа, когда два автофургона свернули в их сторону и мужчины в комбинезонах стали выносить большие цветочные аэрозольные распылители с ленточками, на которых было написано «Успех» и «Поздравления». Но с той самой ночи, когда два года назад Филиппа обнаружила свою подругу, избитую, в кровоподтеках, в кладовке, они не виделись и не разговаривали друг с другом.

Несколько раз Филиппа пыталась восстановить отношения. Она посылала Чарми записки, звонила ей по телефону, однажды даже пришла к ее дому только для того, чтобы, постучав, не получить ответа, хотя у нее было впечатление, что за дверью кто-то есть. Наконец она послала ей букет гвоздик – любимых цветов Чарми – с запиской: «Пожалуйста, останемся друзьями». Но Чарми не ответила. Это было год назад.

Думая о лучшей подруге и желая, чтобы она сейчас оказалась здесь, Филиппа снова ощутила свое одиночество. Вот почему Макс так раздражал ее своим назойливым утверждением, что она в ком-то нуждается: он был прав.

Филиппа напрочь отогнала неприятную мысль. В конце концов, как может она быть одинокой? С новеньким, с иголочки, домом на Энрико-Хилл, построенным в той точке, откуда открывается лучший вид на долину, и новым офисом «Старлайта» в Энкино, целиком занимавшим ее мысли и энергию. У нее не было времени на одиночество, Филиппа была занята с утра до ночи, подыскивая места для новых магазинов, развертывая их в салоны, нанимая и обучая персонал, закупая новое оборудование и следя, чтобы все шло без сучка и задоринки.

Филиппа все время была в разъездах – от Фаузенд-Оакс до Эскондидо, а если не в пути или не в одном из двадцати девяти салонов, то трудилась как заводная в своем офисе, отвечая вместе с помощниками на сотни телефонных звонков членов «Старлайта»: может ли окра считаться овощем, поскольку она не упоминается в рекомендованном перечне? А как насчет метракала и сего.[15] Можно ли использовать мед как заменитель белого сахара? Были звонки и с предложениями: рецепт приготовления лазаньи[16] из баклажанов и деревенского сыра или деликатесной овощной подливки из нежирного йогурта и сока морских моллюсков. Все это надо было изучить, испробовать, рассортировать по бесчисленным папкам, чтобы, в конце концов, довести до сведения клиентов в еженедельных рекомендательных текстах.

Затем были еще личные письма, которые поступали в офис «Старлайта» от женщин, которые хотели всего лишь высказать свою благодарность и описывали, как «Старлайт» перевернул всю их жизнь. Такие слова, как «отверженная», «непривлекательная», употребляемые на каждой странице в прошедшем времени, соседствовали с «популярная», «любимая» и «продвижение по работе», употребляемыми в настоящем. Это были письма-похвалы, и когда Филиппа отвечала какой-то группе, ее участницы встречали ответное письмо аплодисментами и веселыми возгласами, подтверждая, как много у нее друзей.

Мужчины тоже присутствовали в ее жизни. Когда Филиппе удавалось выкроить время, она шла на свидание.

Было ли это, спрашивала она себя, портретом одинокой женщины? Иногда Филиппа чувствовала себя настолько одинокой, что у нее появлялось намерение позвонить Джонни в Сан-Квентин или написать ему. В таких случаях она должна была напоминать себе, как она занята, как много у нее друзей, как возрастает ее успех. И тогда Филиппа говорила себе, что не нуждается в Джонни, что вообще не нуждается ни в ком. Ее жизнь заполнена, и она более счастлива, чем хочет казаться большинству людей.

Временами она позволяла себе подумать о Ризе. Потребовалось много времени, пока она набралась мужества, чтобы прочитать его книгу «Поиски».

Когда брат Риза отвозил его тело в Северную Калифорнию, он захватил также груду исписанных листков, которые и предложил затем издателю. В прошлом году изданная книга заняла одно из первых мест в списке бестселлеров и была провозглашена «последним великим романом поколения битников». Когда Филиппа наконец оказалась в состоянии прочитать роман, она нашла в нем слова, которые прочитала в ту ночь, когда обнаружила Риза мертвым: «С округлым личиком херувима, она была чистый ангелочек; когда она раскрывала рот, чтобы сказать что-нибудь, из него изливался свет… Она покоилась в моих руках, как маленькая теплая куропаточка».

Подойдя под взорами собравшихся к трепещущей под утренним бризом голубой ленточке, Филиппа увидела в витрине собственное отражение: высокая, стройная молодая женщина в шерстяной юбке и элегантном коротком жакете с крупными пуговицами. Ее темно-рыжие волосы скручены в модный французский узел и покрыты шляпкой-коробочкой под Джекки Кеннеди. Филиппа улыбалась, потому что ей нравилось то, что она увидела в стекле. Она больше не была ни той толстой, несчастной Кристиной Синглтон, которой покупали одежду у «Толстушки Чарлин» на Поуэлл, ни круглолицым херувимом Риза, его маленькой пухлой куропаточкой. В витрине отразилась уверенная в себе женщина, женщина на пути к еще большему успеху. Женщина, которая определенно не была одинокой.

Филиппа перерезала ленточку, вспыхнули блицы, и все ввалились внутрь, где их ждали накрытые столы – но нечего, от чего толстеют! Все блюда были приготовлены в соответствии с официальными рецептами «Старлайта»: крутые яйца в томатном желе, салат из маринованных огурцов, грибы, спаржа, сандвичи из холодной куриной грудки с ржаным хлебом, овощи и подливка из йогурта. Из напитков – диетическая содовая, кофе, чай, снятое молоко, приправленное мускатным орехом. Единственная уступка грешным слабостям – шампанское, которое вся компания, казалось, вознамерилась прикончить незамедлительно.

Когда все поздравляли Филиппу, неожиданно ворвался краснолицый Макс с истошным криком:

– Иисусе! Президент застрелен!

В салоне был телевизор с экраном в двадцать один дюйм. Макс кинулся включать его, а вокруг тут же собралась толпа.

Экран засветился, на нем появились слова «Сводка новостей» и голос диктора произнес: «Мы прерываем нашу программу».

– Господи, Господи! – бормотал Макс, один за другим переключая каналы, каждая станция передавала одну и ту же сводку новостей. Наконец, он нашел станцию, показывающую репортера на лужайке, вроде бы у госпиталя. Репортер замогильным голосом говорил: «Мы еще не получили ни одного слова о состоянии президента Кеннеди, который был доставлен в Парклендский госпиталь здесь, в Далласе, немедленно после того, как в него стреляли, когда кортеж автомобилей следовал по городу».

В комнате воцарилось молчание, все, враз онемев, уставились на экран.

– Вы можете видеть, – голос репортера дрожал, – за мной толпу, собравшуюся возле госпиталя.

Камера медленно дала общий план. Люди толпились перед тринадцатиэтажным зданием. Они стояли молча, некоторые коленопреклоненно, многие плакали. Откуда-то доносился обращенный к людям умиротворяющий, похожий на пасторский, голос. Камера продолжила движение, словно выискивая его источник, пока не остановилась на старом автобусе с надписью по борту: «Дэнни Маккей, приносящий Иисуса». На продавленном капоте автобуса стоял молодой мужчина с простертыми руками и призывал своих братьев и сестер во Христе: «Присоединитесь ко мне в молитве за нашего любимого президента».

Филиппа видела, как толпа обернулась к нему, лица людей выражали замешательство и надежду, они были словно дети, ищущие вожака. Пока он говорил, Филиппа чувствовала силу его духа, донесенную телевидением. «Я не знаю, что происходит в стенах этого здания, братья и сестры, – выкликал молодой проповедник, – но мы должны возвысить наши голоса к Господу и сказать ему, что мы не хотим, чтобы он взял к себе Джона Фицжеральда Кеннеди сегодня, мы знаем, кто виновен перед миром в том, что здесь случилось!» Дэнни Маккей уже кричал: «Они хотят обвинить Техас! Но это не Техас застрелил нашего любимого президента! Это совершил дьявол!»

К этому времени некоторые гости покинули салон, другие тяжело опустились в кресла или, как Ханна, тихо плакали. Филиппа продолжала слушать проникновенный голос бродячего проповедника.

Он повелевал. Он убеждал. Он был повелителен и прекрасен. Слезы текли по его красивому лицу, когда он призывал мир «показать Господу, как мы любим человека, который лежит здесь, в этом госпитале». Филиппа чувствовала, как его сила достигает и захватывает ее. Дэнни Маккей говорил: «Позволь нам предложить себя вместо нашего сраженного президента». И толпа вскричала: «Аминь!»

Филиппу начала бить нервная дрожь. Дэнни продолжал: «Давайте дадим обещание, что вернемся на праведный путь – ради Джона Кеннеди», – и ее глаза наполнились слезами. Дэнни стоял с распростертыми руками, освещенный сзади солнцем, его стройная фигура содрогалась от срасти, он выкликал: «Сотворим же с Господом мир здесь и сейчас, мои братья и сестры! И если есть в ваших сердцах зло или мрак, отбросьте это во имя нашего любимого президента!» Он взывал к толпе, но Филиппе казалось, что он обращается прямо к ней. «Обещаем Господу здесь и сейчас, – говорил он, – что очистим наши души и раскроем объятия любви и прощению, и с этого момента вы пойдете по новому пути!»

Проповедник, продолжавший говорить о молодом честолюбивом человеке, которому посчастливилось оказаться в нужное истории время в нужном месте.

Дэнни Маккей, стоя на своем потрепанном старом автобусе, продолжал закладывать основы своего подъема к славе и богатству, но Филиппа его уже больше не слышала. Да, он тронул ее. Он раскрыл один из потаенных уголков ее души и направил туда свет. И она неожиданно поняла, что должна сделать.

Она обязана разыскать своего отца. Она обязана восстановить мир с Джонни Синглтоном.

– Джонни Синглтон, – нетерпеливо, в третий раз произнесла она в трубку. Филиппа уже дважды набирала разные номера, и теперь новый человек оказывался в состоянии помочь ей не более, чем первые два.

– Он заключенный, – повторила она, – я его дочь.

– Сожалею, мисс, – ответил молодой человек на другом конце, – но здесь нет Джонни Синглтона. Когда он был заключен?

Филиппа могла назвать год, но не месяц и не число. Когда ей в третий раз предложили подождать, она подумала, что, может быть, он уже освобожден.

В конце концов, прошло девять лет с той поры, кода она звонила в тюрьму Сан-Квентин.

Наконец человек вернулся к аппарату:

– Кем, вы сказали, ему приходитесь?

– Я его дочь, а в чем дело?

– Если вы близкая родственница, мисс, вас должны были информировать.

– Информировать? О чем?

– Вообще информировать.

– Я не понимаю. Он освобожден?

– Я сожалею, мисс. Боюсь, что мы не сможем дать какую-либо информацию без подтверждения «Ай-Ди».[17] Если вы войдете с нами в контакт по почте, с письменным запросом…

– Пожалуйста, скажите, где он!

Ответа не последовало. Повесив трубку, Филиппа ощутила, как ее охватило тяжелое томительное чувство.

– Сумасшедшее дело – это убийство Кеннеди, – говорил частный детектив, царапая каракули в своем блокноте. У него был такой огромный живот, что ему приходилось поднимать и разводить руки, чтобы дотянуться до стола. На его галстуке виднелось засохшее зеленое пятно, и Филиппа захотела узнать, когда он его посадил.

– После убийства все вдруг принялись разыскивать старых друзей, вспоминать старые привязанности. Извините, мисс, я всего лишь излагаю свое мнение о том, что происходит, возможно, я и не прав. Смерть президента заставила людей понять, как быстро все может совершиться, раз – и все, – он громко щелкнул пальцами. – Если всемогущий Кеннеди мог так внезапно умереть, что же говорить о нас, простых смертных. Мой телефон не умолкает, все люди кого-то разыскивают.

Он сделал паузу и искоса бросил на нее взгляд, который Филиппе не понравился. Этого мистера Диксона она нашла по справочнику.

– Итак, вы ищете своего папочку. Не так ли? Лады, позвольте прикинуть, во что это вам влетит.

Филиппа молча взирала, как Диксон набрасывает в блокноте цифры со значком доллара. После тщетных переговоров с тюремными чиновниками Филиппа долго размышляла, что предпринять, чтобы разыскать Джонни. Она боролась с растущим внутри ее безотчетным страхом: что Джонни не освобожден, что он покинул Сан-Квентин по другой причине, что его нет в живых.

– За что он туда попал? – спросил Диксон в самом начале их беседы.

– Я не знаю, – ответила она. – Это важно?

– Может быть. В конце концов, в Сан-Квентине самые строгие меры безопасности. Там одиночки смертников, газовая камера. Если чиновники, как вы сказали, держат язык за зубами…

Он многозначительно пожал плечами, предоставив выводу повиснуть в воздухе.

– Я могу написать тюремным властям, – наконец сказал Диксон, выкинув окурок сигары и громко рыгнув. До Филиппы донесся запах лука и горчицы. – Но это займет много времени – бюрократические рогатки и все такое. У меня есть приятель в «Таймсе». Я начну с того, что встречусь с ним утром, покопаюсь в архивах, посмотрю, что удастся там выудить. Завтра после полудня у меня кое-что для вас будет. А мой гонорар… – он подвинул ей блокнот, – тут все подсчитано.

На следующий день Диксон достал все, что обещал. Филиппа отправилась в его обшарпанный офис, выходящий на Колорадо-бульвар в Пасадене, где, похвастался Диксон, он устраивает в канун каждого Нового года оргии, а на следующее утро гости могут любоваться «Парадом роз» – «из этого самого окна лучший в городе вид».

Филиппа не стала открывать толстый конверт из манильской бумаги в его присутствии, а пошла в Резеда-парк. Несмотря на субботу, на траве и вокруг пруда сидело совсем немного народу. Казалось, всеобщий исход начался из Сан-Фернандо Вэлли в эти восемь дней после смерти Кеннеди. Уличное движение уменьшилось, исчезли скопления людей в магазинах, необычайно пустынен был и этот парк, обычно переполненный отдыхающими. Пустовали горки и качели, никто не катался на пруду на лодках. Лишь один пожилой мужчина бросал корм уткам, движения его были какими-то заторможенными, словно он сам не видел никакого смысла в своем занятии.

Филиппа выбрала скамейку под большим старым деревом, его корни в траве казались столь же толстыми, что и ствол. Уже сев, она долго разглядывала конверт, который получила от Диксона.

Он ничего не сказал ей о содержимом, просто произнес: «Здесь», – и протянул конверт, словно не желая больше иметь с этим никакого дела.

Ей пришло в голову, что сейчас она держит всю жизнь Джонни на своих коленях, точно так, как много лет назад он держал на своих коленях маленькую Кристину.

Филиппа медленно вскрыла конверт.

Фотокопии газетных вырезок в хронологическом порядке, начиная с 1950 года. Они относились к сенсационным убийствам, которые газеты назвали «Кровопусканием в Ноб-Хилл». Филиппа сразу отметила, что эти убийства произошли всего через несколько дней после того, как Джонни отвез ее в школу святой Бригитты.

Она читала вырезки одну за другой: сообщения о полицейском расследовании; об анонимной информации, полученной районным прокурором; о последующем аресте Джонни; о суде над ним; о вердикте «виновен». Все это происходило, пока Филиппа находилась в школе в ожидании, когда ее папочка придет к ней. Дни ее надежды постепенно превратились в дни страха и гнева, когда наконец прибыло его первое письмо из Италии. Теперь она думала о том, каково ему было тогда: затравленному и брошенному, словно зверь в клетку, кричащему о своей невиновности, в то время как никто не верил ему, ее замечательному Джонни, такому одинокому к никем не любимому.

Слезы текли по ее щекам и падали, оставляя влажные пятна на бумаге. Поднялся сильный ветер, и Филиппа ощутила, что вот ноябрь уже истекает, наступает декабрь; только что было еще тепло, а уже стало холодно.

Оставались последние пять страниц, но она не решалась прочитать их. Ее обуял страх. Она взглянула на первую и увидела то, что знала и что должно было быть, но чего видеть она не желала: подтверждение, что Джонни осужден к газовой камере.

Следующая страница вмещала несколько маленьких заметок за разные числа, вырезанные из «Таймса», хроникально описывающие все правовые сложности, из-за которых откладывалась казнь. Это было в те годы, когда она росла, была поклонницей Фризз и не подозревала, каким образом он, несмотря на все муки, исхитрялся пересылать ей из разных уголков мира эти письма, всегда жизнерадостные, всегда с надеждой, что их лучшие дни впереди.

Филиппа обратилась к первой из трех оставшихся страниц, она была датирована месяцем позже того дня, когда она бежала из школы. Прочитала крупный заголовок: «Джонни Синглтон, осужденный виновник страшного кровопролития в Ноб-Хилл, умрет сегодня ночью в газовой камере…»

Последние две страницы упали с ее колен на траву. Филиппа не могла заставить себя прочитать их; она знала их содержание: детальное описание казни Джонни. Ветер подхватил листки и унес их прочь.

Незаметно опустилась темнота, сомкнувшись с опавшей листвой. Ничего не видя, Филиппа медленно поднялась и почти наугад направилась к своей машине.

В мире было только одно место, где она хотела бы сейчас очутиться. И Филиппа набрала скорость, навек распрощавшись с Джонни Синглтоном.

Когда в парке зажглись фонари, пролив озера света на жухлую траву и темную воду пруда, одна из фотокопий всплыла, лицевой стороной вверх, так, что можно было прочитать заголовок: «Казнь Джонни Синглтона отложена в последний момент до выяснения результатов расследования нового свидетельства относительно убийств в Ноб-Хилл».

К листку подплыла утка и, решив, что это ее ужин, долго клевала бумагу, пока та не скрылась под водой.

Последняя страница отчета Диксона была подхвачена и унесена ветром, где-то ее прижало на мгновение к стволу дерева. При свете фонаря можно было прочитать: «Настоящий убийца в Ноб-Хилл сознался. Джонни Синглтон полностью оправдан». Затем ветер понес листок дальше…

Когда Филиппа надавила на кнопку звонка дома 325 на Авенида Гасиенда, она уже заготовила в уме фразу, которую произнесет раньше, чем Чарми захлопнет дверь у нее перед лицом: «Это важно, Чарми. Я должна поговорить с тобой. Пожалуйста, прежде чем прогнать, выслушай меня».

Филиппа уже собиралась позвонить второй раз, когда дверь неожиданно распахнулась и в проеме возник мальчик лет четырех или пяти, из-за его спины доносились звуки передаваемого по телевидению мультфильма. Мальчик был худенький и забавный, в руке он сжимал сандвич, губы были испачканы чем-то жирным.

– Натан! – с улыбкой спросила Филиппа и склонилась к ребенку. – Ты меня помнишь?

Он рассматривал ее большими глазами, потом повернулся и побежал в комнаты, крича:

– Мама! Там пришла тетя в красном платье.

Филиппа услышала голос Чарми:

– Иду-у!

Она почувствовала, что в горле у нее застрял комок. «Пожалуйста, Чарми, ты только выслушай меня. Ты единственная, с кем я могу поговорить о Джонни. Удели мне всего несколько минут, и я больше не буду тревожить тебя. Мне так тоскливо сейчас».

Дверь широко раскрылась, и Чарми с яркими от стояния у плиты щеками, вытирая полотенцем запачканные мукой руки, спросила:

– Да?

Прежде чем Филиппа успела молвить слово, она вскричала: «Чоппи!» и заключила ее в объятия, пахнущие корицей и имбирным пряником.

– Бог ты мой! Это ты! О, Филиппа!

– Чарми, я так сожалею…

– Замолчи. Это я во всем виновата. Я была так растеряна. Ты всего лишь хотела помочь мне. Я так рада, что ты здесь…

– Джонни умер, Чарми. Его казнили…

– О, Филиппа, – только и молвила Чарми, обняв ее за плечи и подводя к дивану.

– Ну почему жизнь временами так жестока? – сказала Филиппа.

– Расскажи о своем отце.

– Я была упряма и все изобретала способ, как наказать его за то, что он оставил меня в школе, за то, что не сказал, что я приемная дочь… Но посмотри, к чему привело мое упрямство… Что-то во мне всегда настаивало: я должна, просто обязана снова когда-нибудь увидеться с ним. Но время прошло, и я упустила мой шанс.

– Не терзай себя, ты же ничего не знала.

Они поговорили о Джонни, затем о прошлом, вспомнили последний вечер в комнате матери-настоятельницы, когда прочитали свои досье. Они сидели в комнате Чарми, где царил сплошной кавардак, вдыхали ароматы печенья, доносившиеся с кухни; по ту сторону тонкой стены Порки Пиг и Даффи Дак заставляли Натана хохотать до упаду. Постепенно Филиппа и Чарми все глубже погружались в темные воды того, что произошло между ними два года назад.

– Я очень сожалею, что так обошлась с тобой, – сказала Чарми. – Я знаю, что ты вела себя как друг. Но сейчас все хорошо, честно. Рони больше не пьет и не бьет меня. У нас все о'кей, мы держимся.

– Ты можешь вернуться обратно в «Старлайт», Чарми? Я именно это имела в виду, когда сказала, что ты нужна нам. У меня есть проблемы, которые только ты можешь решить.

– Знаешь, я много раз порывалась войти в один из этих салонов. У меня есть приятельница, которая туда вступила год назад. Она без умолку рассказывает об этой своей чертовой группе. Она сбросила пятьдесят фунтов и учится, как надо хорошо одеваться. Я завидую ей. И тебе, и Ханне. Конечно, я вернусь. Мне этого хочется. Но только в отсутствие Рона.

Мультфильм кончился, и малыш вбежал в комнату. Когда он спросил: «Ты моя тетя Филиппа?», она взбила его рыжие волосы и сказала мягко: «Чарми, я решила найти свою настоящую семью. Я хочу выяснить, кем были мои родители. Может быть, у меня были братья или сестры. Я должна была это сделать давным-давно».

29

Зазвонил частный[18] телефон, прервав важную встречу. Разговор состоялся в уединенной комнате, так что его никто не слышал.

– Филиппа зарезервировала номер в «Марриот» в Палм-Спрингсе. Сейчас она туда направляется.

– Понимаю, значит, у нас почти нет времени. Экзотический, красно-зеленый с желтой головкой, попугай, игравший на своем насесте, вдруг издал пронзительные крики. Наконец птица умолкла.

– Вы успели подготовиться?

– Не беспокойтесь. Специальные мероприятия осуществлены, все на месте.

– Вы достали револьвер?

– Да.

– Хорошо. Я выезжаю.

30

– Я убью тебя! – вскричала Кэроул, гоняясь за Лэрри.

Сражение привлекло внимание нескольких зрителей, с трудом пробирающихся по снегу к лыжному подъемнику. Один из них, репортер светской хроники, который заявился в «Стар» на рождественские каникулы, отметил про себя, что у Лэрри Вольфа, сценариста, отмеченного наградой Академии, похоже, намечается тщательно скрываемый роман с Кэроул Пейдж, все еще прекрасной, несмотря на свои сорок с хвостиком, актрисой, в чьей карьере, по слухам, наметились затруднения.

Кэроул перестала гнаться за Лэрри, чтобы нагнуться, зачерпнуть горсть снега и слепить снежок. Она задыхалась от смеха. Это Лэрри затеял сражение снежками. Кэроул прогуливалась в стороне от главных зданий «Стар», где снегоочистители регулярно расчищали площадки и тропинки, направляясь к сосновому лесу, когда метко нацеленный снежок ударил ее между лопаток. «Хорошо, если бы это оказался Лэрри», – подумала она, – обернулась и увидела, что это был тот самый мужчина, которого она соблазняла в надежде, что он соблазнит ее. Теперь ей оставалось только изобразить гнев.

На Кэроул была шубка по колено из канадской рыси и белая соболья казачья шапка в духе Джулии Кристи в «Докторе Живаго». Она знала, что этот стиль вышел из моды еще в шестидесятые, но знала также, что он ей идет и на нее все еще работает, удачно дополняя ее пепельно-белокурые волосы и синие глаза. Когда Кэроул увидела, как Лэрри оглядел всю ее сверху донизу, она поняла, что ее план соблазнения действует.

Она слепила снежок, размахнулась и запустила его в обидчика. Лэрри увернулся и погнался за ней, пробиваясь сквозь сугробы, хохоча, стараясь не сбиться с дыхания в разреженном горном воздухе. Кэроул повернулась и попыталась убежать, но не слишком быстро. Он догнал ее, схватил за плечи, и они оба, запыхавшись, рухнули в снег. Они боролись, продолжая смеяться. Лэрри захватил руки Кэроул и вдруг стал очень серьезным.

– Я приду в твою комнату сегодня вечером, – сказал он.

Кэроул почувствовала, как ее сердце радостно шевельнулось в груди.

– Нет…

– Да… – сказал Лэрри, навалившись на нее всем телом и не обращая никакого внимания на нескольких отдыхающих, бредущих к подъемнику и глазеющих на знаменитости, барахтающиеся в снегу.

– На нас смотрят, – сказала Кэроул.

– Меня это не заботит. Скажи, что я могу прийти в твою комнату сегодня вечером.

Лэрри не мог припомнить, когда он в последний раз испытывал такое сексуальное возбуждение. Накануне они вместе ужинали, в то время как Андреа отключилась, захваченная чтением дневников Марион Стар. Тогда ему показалось, что Кэроул проявляет к нему определенный интерес. Но когда он провожал актрису к ее бунгало и предложил зайти к ней на чашку чая, она оставила его снаружи, ясно дав понять, что единственный мужчина, к которому она проявляет такой интерес, это ее муж.

– Позволь мне прийти в твое бунгало, – настаивал Лэрри, удерживая ее в сугробе, готовый на все прямо здесь и сейчас. – Я буду осторожен, обещаю. Никто ничего не узнает.

Он почувствовал, что Кэроул начинает смягчаться, ее тело расслабилось под ним. Ожерелье из крупных розовых жемчужин, которое она постоянно носила, сползло на шею и завалилось за ворот белого ангорского свитера. «Почему я ее до сих пор не замечал?» – изумлялся он, чувствуя, как возрастает его возбуждение. Потом понял: потому что он полагал, что она заигрывает со всеми и потому доступна каждому.

– Пожалуйста, – сказала она, оттолкнув его и отряхивая с себя снег. – Я приехала сюда не для того, чтобы обманывать своего мужа. Я сказала тебе вчера вечером, что всегда отправляюсь куда-нибудь отдохнуть после окончания съемок. Я здесь для отдыха, и только.

Лэрри тоже сел, в его зеркальных очках отражалась белизна снежного покрова. Горный ветер развевал густые черные волосы, квадратная челюсть расслабилась в обезоруживающей улыбке, на мехе капюшона парки из Аляски сверкали снежинки. Кэроул подумала, что он похож на лихого полярного исследователя. Его силу она почувствовала во время их короткой схватки; она могла представить его мускулистое тело, скрытое под мехом, и понимала, почему за ним числится такое множество побед. Но он не возбудил ее. Он не был Сэнфордом, ее сексуальной динамо-машиной, ее мужественным супругом, который превращал их занятия любовью в настоящий марафон. Кэроул знала, что ни один мужчина не может сравниться с ее Сэнфордом, даже сексуальный Лэрри Вольф. Ситуация парадоксальная: она приехала сюда для того, чтобы заняться сексом с мужчиной, который, она это знала, не будет так хорош, как ее муж. Но это было необходимо как раз для того, чтобы удержать мужа. Господи, от всего этого у нее почти разболелась голова.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я пришел в твою комнату? – спросил Лэрри. – Уверяю, что я доставлю тебе удовольствие, которого ты никогда не испытывала.

– Пожалуйста, Лэрри, – проговорила она, выказывая уже меньшую убежденность. Она вовсе не хотела, чтобы у него совсем уж опустились руки. – Я просто не могу…

Он внезапно поднялся, обдав ее снегом.

– Ладно, тогда я пойду поплаваю. Бассейн с подогревом. Хочешь присоединиться ко мне?

Она покачала головой, и он ушел.

Глядя, как он исчез за соснами, Кэроул про себя усмехнулась. Она почти подцепила его на крючок. Теперь остается только намотать леску, и роль Марион Стар достанется ей.

«Моя, так сказать, выводная вечеринка, – читала Андреа в дневнике Марион, – состоялась в Эбене, на ранчо Декстера неподалеку от Вэлли. Это было невероятное событие, собралась вся голливудская знать: Сесил Б. де Милль, Глория Свенсон, сам Дуглас Фербенкс, Чаплин. Декстер не поскупился на расходы: когда мы сели за ужин, все женщины нашли возле своих мест наборы флаконов с парфюмерией, изготовленной из цветов, произрастающих на ранчо. Когда гости развернули свои салфетки, то обнаружили в них стодолларовые купюры. Потом слуга обнес для обозрения дамами поднос с дорогими ювелирными украшениями и парфюмерией. После ужина они бросали кости, чтобы определить, в каком порядке выбирать подарки с подноса. Лукавый Декстер положил среди украшений неограненный изумруд и очень забавлялся, что никто из дам его не выбрал.

В этот вечер он представил меня как Марион Стар. Декстер затратил два года, чтобы сделать ее из меня. Он говорил, что очень важно создать образ. Харлоу – платиновая блондинка. Клара Боу была рыжей – она даже окрасила под стать себе двух своих китайских собачек. Я, решил он, должна стать роковой. Женщина-вамп. Мужчины должны были поверить, что сгорят в пламени, если осмелятся переспать со мной.

На этом вечере Декстер объявил также, что я получаю главную роль в его следующей картине – «Ее неправедные пути». Это было для меня таким же сюрпризом, как и для собравшейся компании: я вскрикнула, осознав, что одна моя мечта – из двух – близка к претворению.

А вторая мечта – добиться, чтобы великий Декстер Брайант Рэмси стал моим…

Поскольку моим имиджем теперь стала порочная женщина с ненасытным сексуальным аппетитом, хотя мне было всего девятнадцать лет, Декстер настоял, чтобы я начала «встречаться» с возможно большим числом мужчин. Мне не было дозволено иметь постоянного любовника; было важно, чтобы публика поверила, что я такая же, как героиня, которую мне предстояло сыграть в «Ее неправедных путях», – иными словами, женщина, которая для удовлетворения своих сексуальных аппетитов нуждается во многих мужчинах. Я ненавидела этот имидж, но доверяла Декстеру. Он был в том же возрасте, что мой отец, очень привлекателен и блистателен, и я безоговорочно подчинялась его указаниям, даже если он требовал ложиться в постель с мужчиной, который мне вовсе не нравился. Некоторых из них я даже ненавидела. Мне пришлось делать три подпольных аборта, произведенных хирургом, который сильно задолжал Декстеру.

Декстер похоронил мое прошлое во Фресно и объявил миру, что я единственная дочь богатых английских чайных плантаторов с Цейлона. Я должна была бежать оттуда, сообщил он репортерам, потому что меня хотели насильно выдать замуж за магараджу. Не имело значения, поверит ли кто-нибудь в это или нет. Мои похождения каждый день предоставляли материал для журналов. Публика глотала это. Чего я никогда не могла понять, так это как Декстер позволял мне спать с незнакомыми мужчинами. И не только позволял, он оркестровывал многие мои «свидания». Два года он был моим ментором, моим охранителем, моим другом, моим идолом – даже отчасти моим отцом. И теперь то, что он не только дозволял, но даже толкал на близость с этими мужчинами, просто пугало меня. А когда я плакала и жаловалась, что мне дурно от всего этого, он успокаивал меня, убеждал, что все это ради моей карьеры, что в один прекрасный день я стану самой великой звездой Голливуда.

Когда мой фильм «Ее неправедные пути» вышел, он вызвал почти бурю. Шел 1925 год, картина была немой. Но зрителям отнюдь не нужен был звук, чтобы понять, что мне приходилось делать на экране. Я сразу же продолжила эту линию в «Шахерезаде», где была партнершей Валентино, самого сексуального кинолюбовника тех дней. Вдвоем мы ввергли в пламя весь мир. Половина населения осуждала нас, другая половина хотела на нас походить. Женщины хотели быть мной, мужчины желали со мной переспать. Четыре месяца подряд после выхода «Шахерезады», как сообщила студия, я получала в неделю больше писем, чем Мэри Пикфорд.

Почти три года я пыталась растопить глыбу льда по имени Декстер Брайант Рэмси; я и впрямь стала самой великой звездой в Голливуде; я могла иметь все, что только пожелаю. Но единственное, чего я желала, – это Декса. Но он, казалось, вовсе не желал меня».

Всего лишь восемь месяцев назад Лэрри Вольф думал, что в жизни бывает один звездный час: выигрыш «Оскара». Но теперь, когда он заполучил желанную статуэтку, он решил, что настоящий взлет – это покорение женщины, которая не желает ему отдаться.

Бассейн находился в саду бунгало, которое Лэрри разделял с Андреа. Он плавал без купальных трусов и, пересекая мощными гребками бассейн из конца в конец, не мог избавиться от возбуждения при мысли о Кэроул Пейдж, их возни на снегу. Ему стало ясно, что она не жаждет переспать с ним, и это возбуждало его еще больше.

Завершая финальный гребок, он выбросил свое тело на кромку бассейна и тут заметил, что у него эрекция. Ничего удивительного, если учесть, что он думал об этой дразнящей, неуловимой Кэроул Пейдж. Но что же ему надо сделать, чтобы заполучить ее?

Эти три бунгало были возведены «Стар» для предоставления максимального уединения. В каждом имелось по две большие спальни, с разных сторон примыкавших к гостиной с баром, камином и кухонькой.

Бассейн, хоть и небольшой, заполнялся подогреваемой водой и был огорожен высокими стенами. Сверху на них намерз оледенелый снег, над головой в черном небе мерцали звезды, горный воздух резал, как стекло. Даже обнаженный, Лэрри не ощущал холода, ему было достаточно тепло благодаря наружным обогревающим лампам и пару, поднимающемуся от лимонно-зеленой водной глади.

Добравшись до полотенца, Лэрри заметил за раздвижной стеклянной дверью, ведущей в гостиную, какое-то движение. Там, внутри, горничная убирала остатки омара, который подавали на обед.

Девушка выглядела вполне привлекательно, подумал Лэрри, и что стоит только поманить ее пальцем, горничная охотно очутится в его постели, готовая на все. Лэрри за милю чуял их – женщин, готовых по первому зову переспать с ним. Вот и бедная Андреа, подумал он, обматывая полотенце вокруг тонкой талии. Он знал, что она влюблена в него уже семнадцать лет. Слишком часто он замечал в ее глазах это щенячье выражение, но у нее не было ни малейшего шанса. Ни с ним, ни с кем-либо другим. В киноиндустрии, если даже твое место находится за экраном, внешность значит многое. И Лэрри часто думал, что, когда раздавали привлекательность, Андреа находилась за дверью.

Когда Лэрри, закрыв за собой стеклянную дверь, вошел в гостиную, молодая горничная взглянула на него и густо покраснела. При этом она едва не выронила из рук поднос. Лэрри выдал ей страдальческую улыбку, сделал выразительный жест в сторону двери, давая понять, что она должна исчезнуть, чем быстрее, тем лучше. Девушка тут же удалилась. Он прошел в ванную, примыкавшую к его просторной спальне, и забрался на электронный тренажер – «альпийскую лестницу».

Через незакрытую дверь в гостиную он мог видеть книги Андреа, лежащие на стеклянной крышке кофейного столика: «Убийца Декстера Брайанта Рэмси», «Марион Стар: голливудская трагедия» и «Возраст оргий». Он должен был их достать для нее – Андреа была весьма прилежна, когда требовалось изучение предмета. Он был в недоумении, что такое она вычитывала из дневников, за что он выложил астрономическую сумму. Должно быть, то был настоящий динамит; мистер Ямато из-за этого прилетел из Токио со своей чековой книжкой.

Лэрри не мог поверить в свою удачу. Вскоре после церемонии вручения наград Академии Андреа сообщила ему, что прочитала об этом японском бизнесмене, который прямо-таки помешался на Марион Стар. Он собрал в своем доме все ее фильмы и сотни фотографий. По случайному стечению обстоятельств в «Стар» был обнаружен ее дневник, и Владелица Беверли Берджесс выставила его на аукцион. «Я думаю, – сказала Андреа, – мы должны сделать заявку на торгах, а затем дать знать мистеру Ямато, что собираемся поставить фильм. Готова держать пари, что он охотно финансирует съемки». Так Лэрри получил идею написать сценарий фильма и поставить его.

«А почему бы нет?»– подумал он, накачиваясь на тренажере и чувствуя, как играют мышцы ягодиц и икр, а ощущение силы разливается по всему телу. Когда-то он уже пришел к выводу, что любой болван может написать сценарий. То же самое можно сказать и о постановке фильма. Снова бедняжка Андреа помогла, даже не подозревая об этом. Но совесть Лэрри не шелохнулась.

Он представлял, что мир делится на два лагеря: дающих и берущих. Андреа определенно была из дающих, что, в ее случае, означало и теряющих.

Когда на коже выступил пот и бешено забилось сердце, Лэрри выкинул из головы все мысли об Ямато и Марион Стар. Его тело неотвязно напоминало ему только о Кэроул Пейдж. Сейчас он мог думать только о сексе. И именно с этой женщиной. Он должен придумать, как добиться ее.

А снаружи в пасмурном, сумеречном свете к бунгало по вновь заснеженной тропинке пробиралась Андреа. Она вошла в дом через свой отдельный вход. Оставив в спальне сумку и сняв пальто, она направилась в гостиную, где в камине бушевало пламя. Прислушавшись, узнала знакомые звуки – Лэрри упражнялся на тренажере. Она тихонько подкралась к открытой двери и, не замеченная, стала за ним наблюдать.

Андреа не впервые видела его тело. Они много раз работали на пляже в Малибу. Пока она сосредоточено стучала на портативной машинке, он плавал и загорал. Теперь она снова вспомнила о том, как глупо была влюблена в него, как ослеплена желанием.

Андреа вспомнила то волшебное лето одиннадцать лет назад, когда они с Лэрри находились неподалеку от Нью-Мехико, где шли съемки по их последнему сценарию. Режиссер был очень суетлив и взвинчен, и каждый раз в последнюю минуту требовалось вносить в сценарий поправки, так что большую часть времени Андреа проводила в раскаленном трейлере, задыхаясь от жары над пишущей машинкой. Все это было бы нестерпимо, если бы не ассистент режиссера, молодой человек с преждевременно редеющими спереди волосами, в очках с толстыми стеклами и неистощимым чувством юмора. Этакий ответ из Санта-Фе Вуди Аллену. Звали его Чад Маккормик.

Лэрри крутил тогда с одной из статисток, старлеткой, которая еле-еле могла произнести три строчки текста: эта парочка все время проводила, устраивая пикники в Чака-Каньоне, Альбукерке и даже добирались до Юмы. Они покупали индейские гончарные изделия, объедались чили и такос и занимались любовью, в то время как Андреа пыхтела, внося изменения в сценарий. Она уже собралась было бросить эту работу и уволиться, как однажды Чад Маккормик постучал в ее дверь.

Чад не был человеком Голливуда, он даже не принадлежал к «индустрии», и это произвело на Андреа впечатление. Быть ассистентом режиссера в наводненном акулами городе означало одно – присоединение к акулам. Но Чад был джентльмен, с мягкой манерой разговора, внимательный и, что поражало больше всего, честный. После их первой «Маргариты»[19] в местном баре они провели много ночей под юго-западной луной, болтая обо всем, что только приходило им в голову. Когда Чад первый раз поцеловал ее, Андреа был тридцать один год, и ей показалось, что вся пустыня содрогнулась словно от грохота взмывающей космической ракеты.

И тогда же, впервые за шесть лет, она могла задаться вопросом: так кто же он, Лэрри?

Однажды ночью, после долгих поцелуев, Чад сказал, что любит ее и хочет на ней жениться.

Когда съемки закончились, Андреа и Чад вернулись в Лос-Анджелес через Гранд-Каньон, где они провели в Явапаи-Лодж пять ночей, занимаясь любовью под индейскими покрывалами. Андреа не созналась Чаду, что отдала ему свою девственность. Она вспомнила, как они возвращались домой, как сладко кружилась у нее голова, когда она предавалась разным девичьим забавам: размышляла, как будет звучать ее новое имя – Андреа Маккормик и как они назовут своих детей. Но все ее мечты были разбиты, когда она явилась к мрачному, неразговорчивому Лэрри, который дулся целую неделю, пока не сказал ей, в чем дело.

– Ты разрушила нашу команду, – заявил он.

И хотя Андреа заверяла, что по-прежнему будет работать с ним вместе и после того, как они с Чадом поженятся, раздражение Лэрри не прошло, и, наконец, она поняла невысказанный ультиматум: «Если выйдешь замуж – мы расстаемся».

К несчастью, ее привязанность к Лэрри оказалась сильнее тяги к Чаду. В конце концов, она рассталась с ним, а Лэрри был восстановлен в правах и вернулся к своему веселому эгоцентризму.

Но ему недолго осталось веселиться, подумала Андреа, отвернувшись от этого микеланджеловского Давида на тренажере. Хватит. Особенно после того, как он поступил с ней восемь месяцев назад…

Это произошло в тот вечер, когда вручались награды Академии. Лэрри был представлен на «Оскара» за лучший оригинальный сценарий. Они были настроены на жесткую конкуренцию, но полагали, что все же имеют хорошие шансы на победу. За их семнадцать совместных лет Андреа, ослепленная своим поклонением Лэрри, отказалась от своего авторства. В титрах всех фильмов значилось только его имя, разумеется, и в номинации на «Оскара» стояло лишь одно: Лэрри Вольф. Но Андреа не переживала: его победа была и ее победой. Кроме того, он сказал, что намерен объявить всему миру в своей речи после вручения «Оскара», что никогда не заслужил бы этой награды без Андреа Бахман. Она мечтала, что он может даже пригласить ее присоединиться к нему на сцене. Правда, получая «Оскара», никто никогда еще так не поступал, а вот он поступит, размечталась она, сидя с ним рядом в «Шрайн-Аудитореум» сразу за Кевином Костнером и Джереми Айронс. Андреа даже протянула к Лэрри руку и сжала его ладонь. Их семнадцатилетний путь привел их сюда. Если только они победят… Если только победят… И Лэрри победил. Было объявлено его имя, и аудитория аплодировала, и когда он шел к сцене принимать «Оскара», звучала мелодия из фильма. И никто не хлопал громче Андреа, на ее глазах даже навернулись слезы. А затем он произнес речь.

И поблагодарил всех на свете. Кроме нее.

Андреа сидела ошеломленная. Лэрри поблагодарил даже своего парикмахера – и аудитория благодушно посмеялась над этим. Потом он высоко поднял статуэтку и триумфально покинул сцену рядом с роскошно сложенной молодой звездой, которая вручала ему награду.

А Андреа сидела в зале…

Он не упомянул ее.

Он даже не упомянул ее.

Это был момент внезапного прозрения. Это был момент, когда она поняла, что больше не влюблена в Лэрри Вольфа. И что не любит его уже довольно давно.

И тогда же она начала обдумывать план отмщения.

Крупного отмщения.

31

Сан-Фернандо Вэлли, Калифорния, 1966 год.

В «Кат-Кост» царил аристократический холод. Чарми сделала всего двадцать шагов, когда увидела его. Мужчину с тележкой, полной огромных коробок картофельных чипсов от Лауры Скуддер. Такие упаковки предназначались для больших сборищ. В его тележке их была целая дюжина. И еще упаковка из шести пачек диетических сладких таблеток. Но вовсе не эти гастрономические излишества привлекли ее внимание, а сам мужчина. Он был такой, словом – мужчина.

Должно быть, она уже слишком пристально уставилась на него, потому что он стеснительно улыбнулся и, указав на ужасающие коробки с чиспами, сказал:

– Это для дня рождения моего малыша, к нему придут гости.

Чарми в ответ пробормотала:

– Поздравляю…

Он прошел мимо, а она за какую-то секунду отметила целый букет его достоинств: высок, широкоплеч, силен и ошеломляюще мужской мужчина. И молод, должно быть, ее возраста – лет двадцати девяти или около того. Чарми стояла и словно дурочка смотрела, как он катит тележку к кассе, и пыталась хоть приблизительно сообразить, сколько ребятишек требуется собрать, чтобы они съели десять фунтов картофельных чипсов. Затем она спохватилась и напомнила себе, что да, он действительно – глаз не оторвать, но у него, это ясно, семья, а она – замужняя женщина. К тому же беременная.

Это напомнило ей о цели ее прихода сюда, в «Кат-Кост», где кондиционеры поддерживали температуру, достаточную для того, чтобы даже ртуть замерзла. Пробираясь через отдел «Женская гигиена» и «Уход за ногами», Чарми надеялась, что в отделе фармацевтики ей не придется долго ждать, может быть, она быстро получит свои пилюли, расплатится и сумеет вовремя вернуться назад, чтобы поймать последний взгляд мистера Ханка прежде, чем он навсегда уйдет из ее жизни.

Чарми повезло. Единственными покупателями в фармацевтическом отделе были два подростка, которые, подталкивая друг друга к витрине, перешептывались между собой: «Я не стану покупать их, ты купи…»

Чарми получила лекарство по своему рецепту, а когда расплачивалась, то едва удержалась, чтобы не сказать: «А еще пакетик презервативов для этих моих друзей».

Когда она вышла из аптеки, на нее обрушилась прямо-таки невыносимая жара. Ей показалось, что после прохлады аптеки само ее тело стало расширяться от тепла. Она остановилась, чтобы извлечь откуда-то со дна своей необъятной сумки солнечные очки.

Эта холщовая сумка была изготовлена специально в пару к ее сшитому на заказ кафтану. Больше никаких муумуу,[20] хватит. Теперь Чарми носила только модные вещи, слетавшие с искусной иглы Ханны. В конце концов, она теперь вроде бы служащая, получает доллары как внештатный консультант «Старлайта» по косметике, и платье должно соответствовать этому положению. Кафтан был сшит из импортного египетского хлопка, окрашенного соком байснеберри,[21] с медового цвета отделкой квадратного выреза на шее и пышными рукавами. Подходящая косынка, схватывающая ее пушистые белокурые волосы, наталкивала на расхожее представление о цыганском облике, которому дополнительный этнический колорит придавали длинные серьги из золотых бусинок и фруктовых косточек. В целом внешность казалась порождением брака между Африкой и Карнабустрит. Это произведение, дополненное этикеткой с жирной цифрой, могло бы красоваться в одном из лучших магазинов Лос-Анджелеса, но Ханка ограничивала свое творчество, одевая лишь друзей и родственников. Она всем говорила, что не располагает временем для серьезного моделирования.

Водрузив на нос солнечные очки, Чарми стала разглядывать новый офис «Старлайта» на противоположной стороне улицы. Компания разрасталась столь стремительно, что за три года уже четвертый раз сменила свой адрес. Наконец впервые за несколько месяцев они, как заметила Филиппа, снова собрались вместе в здании, по загадочной прихоти построенном кем-то в виде швейцарского шале.[22]

Чарми с трудом преодолела желание перейти улицу и сообщить друзьям хорошую новость – она беременна, и это после семи лет! Этот сюрприз был словно дар небес. Но она не имеет права так рисковать. Хотя Чарми соблюдала осторожность и работала в «Старлайте» только тогда, когда Рон уезжал дальше Санта-Барбары, и никогда не работала ни на следующий день после его отъезда, ни накануне его предстоящего возвращения, все же риск разоблачения всегда существовал. Ей удавалось поддерживать мир в их браке уже продолжительное время, лишь изредка случались всплески по тому или иному поводу. Так, однажды Рон пребывал в трезвом состоянии достаточно долго, чтобы заметить в ее шкафу появление новых дорогих платьев. Он бил ее до тех пор, пока она не созналась, что купила их на складе на горящей распродаже по дешевке, и обещала, что это больше не повторится. Рон выбросил эти платья, а Чарми целый месяц прихрамывала, но она была довольна уже тем, что он не нашел хорошо запрятанную банковскую книжку секретного счета, на который переводила все, что зарабатывала в «Старлайте». Эти деньги предназначались для будущей учебы маленького Натана в колледже. Однако, несмотря на подобные инциденты, между ними сохранялось достаточно гармонии, и несколько раз они по-настоящему хорошо провели вместе время на пляже, в Диснейленде и в горах, как вполне нормальная семья. Они решили завести еще одного ребенка. Вот почему, несмотря на то, что желание поделиться хорошей новостью буквально обуревало ее, Чарми решила подождать несколько дней, когда Рони в очередной раз уедет во Фресно, где должен пробыть последующие три недели.

Пытаясь вспомнить, в каком месте на стоянке она оставила свою машину, Чарми одновременно думала, повезло ли Филиппе с новым частным детективом. Все три года, что Филиппа пыталась найти своих настоящих родителей, ей попадались никудышные. Чарми называла их «детективами». Эти люди, казалось, были сделаны из одного теста. Они брали деньги, давали много обещаний, а в конце заявляли, что «ничего нельзя поделать», но деньги не возвращали. Чарми порой казалось, что они даже и не пытались разыскать семью Филиппы. Это был, она понимала, тяжелый случай. Филиппа располагала слишком уж скудной отправной информацией: родилась в Голливуде в 1938 году. Даже точное место рождения неизвестно. Имя матери тоже неизвестно. И все же, полагала она, за те деньги, что она потратила, хоть что-то должно было выявиться. Когда последний раз, месяц назад, Филиппа и Чарми разговаривали на эту тему, Филиппа сказала, что намерена рассчитаться с очередным детективом и поискать нового. Чарми очень интересовало, удалось ли ей это сделать, но она не могла рисковать, чтобы даже просто позвонить Филиппе по телефону. Поскольку Рону было известно, что жена его уже три года не поддерживает никаких связей со старыми друзьями из «Старлайта».

При каждом шаге кожаные сандалии Чарми глубоко погружались в размягчившийся от жары асфальт. Это мешало идти, поэтому она не сразу заметила мужчину, сидящего в голубом «мустанге» с опущенной крышей, жующего картофельные чипсы. Ей осталось миновать до него всего лишь три припаркованные машины, когда Чарми внезапно осознала, что это он, мужчина из аптеки. Она улыбнулась, он тоже смущенно улыбнулся и произнес несколько слов, которых она не разобрала.

– Извините, – сказала Чарми, подойдя ближе и разглядев, что мужчина распечатал одну из коробок с чипсами. – Но я не расслышала, что вы сказали.

– Я сказал, что, как мне кажется, вы раскрыли мой секрет.

Его майка с короткими рукавами, обтягивающая заманчиво бугрящуюся мышцами грудь, была спереди усыпана крошками. Чарми ужасно захотелось протянуть руку и стряхнуть эти крошки.

– Какой секрет?

Он поднял коробку и робко улыбнулся:

– На самом деле у меня нет никаких детей. Я купил все это для себя.

– И что в этом плохого? Значит, вы просто обожаете картофельные чипсы.

– Это так. У меня проблема. Непреходящий аппетит. Кажется, это так называется.

Вьющиеся волосы незнакомца были коротко подстрижены на армейский манер, и это подчеркивало его мощную шею и плечи футболиста. Чарми подумала, что он похож на военного летчика, а может быть, на культуриста. И то, что она разглядела в аптеке, и то, что видела сейчас, – «Господи, и как это только джинсы не лопаются на его бедрах», – составляло великолепный образ.

– Но вы не похожи на обжору.

– О, я борюсь со своим аппетитом, – когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки.

Чарми охотно поболтала бы с ним еще, но, осознав, что тема картофельных чипов исчерпана, произнесла: «Желаю удачи!» – и собралась идти дальше.

– Я стараюсь соблюдать диету, – сказал он, – но ничего не получается. Знаете, эти диеты так надоедают.

До Чарми неожиданно дошло. Ого! Он дал ей зацепку, теперь ее черед. Она всегда носила с собой буклеты «Старлайта», чтобы раздавать их проявляющим интерес. Буклеты содержали телефоны главного офиса и адреса сорока восьми салонов по всей Калифорнии. Единственная проблема заключалась в том, что, когда бы Чарми ни объясняла, что работает на компанию, она всегда улавливала в глазах невысказанный вопрос: «А вы сами?» Первым побуждением Чарми всегда было заявить, что она не является живой рекламой диеты «Старлайта». За шесть лет, что прошло с той поры, когда она появилась на пороге Филиппы, когда в ее гостиной должна была состояться та встреча, она не сбросила и унции[23] веса. Но обычно из этого затруднительного положения выходила с апломбом: пусть думают, что хотят. Программа «Старлайта» сама за себя говорит.

Но сейчас мысль о том, что такой вопрос может мелькнуть в его глазах, вверг ее в такой страх, что она отказалась было от намерения предложить ему буклет. Однако ей вовсе не хотелось уходить, а предлога для продолжения разговора тоже не было. Не кружить же вокруг его «мустанга», словно она шестнадцатилетняя девчонка, а не почти тридцатилетняя женщина, к тому же мать, ожидающая вскорости второго ребенка. Но он тоже вроде бы не спешил распрощаться. Тем не менее, когда он поднял крышу машины, она готова была уйти. И все же, бросив взгляд на его руку и не увидев на пальце обручального кольца, Чарми сказала:

– Может быть, это то, что вы ищете.

Она залезла в свою большую сумку и вынула оттуда один буклет. Теперь буклеты компании насчитывали пятьдесят страниц и выпускались в глянцевых обложках.

– А, «Старлайт», – сказал он, взяв брошюру. Она обратила внимание, какие у него большие суставы, а также на то, что ногти чистые и хорошо обрезанные. Определенно, он военный. – Я слышал об этом.

– Правда? Ваша жена, – она сама себе не поверила, что произносит эти слова, – посещает такой салон?

Он засмеялся:

– Я не женат. Так вы думаете, это поможет? Мне нужно бы сбросить фунтов двадцать.

«Откуда? С пальцев на ногах?»

– Определенно поможет, – она приободрилась. – Я гарантирую.

Но когда он перевел взгляд с буклета снова на нее, Чарми не прочитала в его глазах обычное: «Да? Тогда почему вы сами не такая уж тоненькая?» Вместо этого он бесхитростно улыбнулся, отчего ямочки на его щеках стали заметнее, и сказал:

– Я попробую. Что я для этого должен сделать?

– Значит, так. Сейчас наши салоны предназначены только для женщин. Но мы начинаем формировать мужские группы в гимнастических залах. Например, «Виктор» на Шерман Уэй.

– Мне знакомо…

Ее глаза остановились на его бицепсах. Обалдеть можно!

– У них есть субботние группы. Это удобно для людей, работающих от понедельника до пятницы.

Господи, неужели она произносит эти слова, смысл которых столь очевиден? Может быть, проще открыто вытянуть из этого парня всю его жизнь, минуту за минутой?

Он пожал своими плечами Атланта:

– Для меня нет разницы. Я сам себе хозяин и сам распоряжаюсь своим временем.

– Да? Вы тренируете целый день морских пехотинцев и сражаетесь с доберманами в свободное время?

Он снова улыбнулся улыбкой, которая так не подходила столь крупному парню.

– Я частный детектив. Чарми едва не обронила сумку.

– Вы… кто?!

– Пожалуйста, – он поднял руку, словно защищаясь, – я не Петер Ганн. Когда бы я ни говорил людям, чем занимаюсь, они сразу воображают всякие сумасшедшие сцены…

– Да нет, погодите! У меня есть подруга, которая как раз ищет частного детектива. Вы ведь разыскиваете пропавших людей, ну и все такое?

– Это значительная часть моей работы. А кого разыскивает ваша подруга?

– Она приемная дочь и хочет найти своих настоящих родителей. Но не располагает никакими данными.

– Это может быть вызовом, – сказал он, – а я люблю вызовы. Если вы хотите, я с удовольствием переговорю с ней.

Чарми не могла этому поверить. Там, на другой стороне улицы, сидит в своем офисе Филиппа, утратившая всякую надежду, потому что люди, которых она столь долго разыскивала по справочникам, оказывались нечестными и каждый раз «линяли», а здесь, без всяких справочников, нашелся парень, непотрепанный, надежный, с прической Джона Гленна и сложением Джо «Джи-Ай».[24] Стопроцентно американский и неправдоподобно чистый. Конечно, такому Филиппа может довериться.

– Если у вас есть минутка, – услышала Чарми свой собственный голос, – она рядом, вон в том здании, похожем на швейцарское.

– Конечно, – ответил он, – на ближайший час у меня нет никаких планов, кроме как уничтожение этих картофельных чипсов. Почему бы мне не поехать за вами? Которая машина ваша?

Через две минуты она выехала со стоянки «Кат-Кост», пересекла бульвар Вентура и остановилась прямо напротив на стоянке «Старлайта», ни на секунду не вспомнив, что Рон сидит дома, смотрит борьбу и приглядывает за Натаном.

Между тем в «Старлайте» развернулся нешуточный бой.

– Черт побери, Алан, – сказала Филиппа, войдя в его кабинет и бросив на стол памятную записку. – Я просила тебя не поднимать снова этот вопрос. Я не буду нанимать советниками «Старлайта» людей с улицы, и хватит об этом.

Он хмуро взглянул на записку. В третий раз за последний год она отвергала его идею, и он не мог переубедить ее.

– А я говорю тебе, Филиппа, что ты упускаешь хорошую возможность увеличить доходы. С хорошими терапевтами, женщинами, которые, слава Богу, имеют дипломы колледжей, у нас в два или три раза возрастет число клиентов.

– Алан, – сказала она бесстрастно, – мои советники должны следовать программе. Они должны знать, что такое лишний вес и борьба с ним. Мои клиентки не захотят делиться своими проблемами с какими-то тощими особами, которые, а они это чувствуют, их едва ли понимают.

– Терапевтов учат понимать! – заорал он.

– Я согласна с Аланом, – заметила Ханна, которая сидела в углу его – как всегда, в беспорядке – кабинете, сортируя куски тканей. Хотя Ханна имела свой собственный кабинет, где она писала свои еженедельные заметки о моде, она любила работать в кабинете Алана. – Я думаю, это хорошая идея – нанять профессионалов. Доходы подскочат.

– О, Ханна, – в отчаянии взмолилась Филиппа, – неужели ты так быстро все забыла? Вспомни Ардет Фолкнер, которая была худой всю свою жизнь и наставляла: «Почему бы вам не сесть на диету?» Вспомни, как нам не понравился разговор с общей ассистенткой доктора Хира. Если мы наймем людей, которые никогда не испытывали то, через что прошли мы, число наших членов сократится, оно никак не сможет возрасти. Неужели ты этого не понимаешь?

– Слушай, Филиппа, – сказал Алан, встав и выйдя из-за стола. Он приподнялся на цыпочках, так что сейчас казался выше своей жены. – Когда ты пригласила меня принять расчетный отдел «Старлайта», ты также сказала что будешь приветствовать каждый финансовый совет, который я дам. И я повторяю: это перспективный шаг.

– И все же мы не станем этого делать. И не только ради наших членов, но и ради самих консультанток. Многие женщины, которые у нас работают, никогда не смогут найти себе другую работу. И быть может, важнейшее, что они вносят в дело – это доверие и настроение. Потому что когда-то они были такими же толстыми как и все мы, а это что-то такое, что нельзя получить, обучаясь в колледже. Вы что, хотите сказать почти четыремстам нашим консультанткам, которые у нас постоянно работают, что они нам больше не нужны?

Алан отступил.

Филиппа выскочила из его кабинета, едва не сбив с ног Молли, свою секретаршу. Ее возмущало, как легко, ради доходов, Алан был готов забыть о главной цели «Старлайта», его происхождении, с чего все начиналось. И Ханна! Ведь если Алан говорил, что небо зеленое, она с ним соглашалась!

– С вами все в порядке, мисс Робертс? Она взяла себя в руки.

– Да, все хорошо, Молли. Это дневная почта? Давайте разберемся с ней как можно быстрее. У меня назначена встреча в полдень.

Молли с изумлением взглянула на свою начальницу, прежде чем поспешить в кабинет. Никогда раньше она не видела ее такой раздраженной. Все слышали этот спор между Филиппой и мистером Скейдудо – это было так не похоже на мисс Робертс. Молли только гадала, что, собственно, не так.

А «не так» заключалось в том, и об этом никто не знал, что у Филиппы была серьезная проблема, и беспокойство по этому поводу влияло на ее настроение.

– Это все запросы к «Старлайту» – открыть салоны в других штатах, мисс Робертс, – деловито доложила молоденькая Молли, раскладывая перед Филиппой аккуратно подобранные стопки писем. Некоторое время тому назад Молли решила, что ей досталась чудная работа. Ее начальница была хоть и требовательной, но не скупилась на похвалы, когда бывала довольна работой, и сам офис впечатлял, с комфортной мебелью и кондиционерами, которые никогда не выходили из строя.

– А эти, – сказала Молли, кладя новую пачку рядом с первой, – вопросы относительно диеты.

Отбросив свою озабоченность, Филиппа взяла письмо из первой стопки. «Когда «Старлайт» придет в Орландо, штат Флорида?» Затем из второй: «Я ненавижу и не умею хорошо готовить. Бывают ли замороженные диетические блюда?»

Это письмо напомнило ей собственную проблему: неведомо по какой причине она начала набирать вес. Филиппа отложила это письмо в сторону и взяла следующее с рецептом отличного морковного торта, который, без сомнения, мог быть включен в диету «Старлайта». Отложила и его.

Почему она набирает вес? По идее она должна была на последней неделе похудеть из-за сильной простуды, когда она ела меньше обычного, предпочитая довольствоваться фруктовыми соками и чаем с лимоном и медом. Когда она, как обычно раз в неделю, встала на весы, то ожидала увидеть потерю веса, а не прибавление.

Филиппа смотрела на часы – у нее вскоре должна была состояться встреча с врачом, – когда произошло театральное вторжение Чарми.

– Филиппа! – вскричала она в своей обычной экзальтированной манере. – Я тут привела к тебе кое-кого!

– Чарми! Я не думала увидеть тебя раньше следующей недели. Что…

– Ты мне не поверишь, кого я нашла. – Чарми взглянула на Молли, которая, придя в себя от неожиданности, произнесла:

– Если я больше не нужна вам сейчас, мисс Робертс… Заключительные слова прозвучали как вопрос.

– Спасибо, Молли, мы вернемся к этому позже, – сказала Филиппа. – Не будете ли вы столь любезны, чтобы принести миссис Чармер и мне две диетические содовые.

– Три содовые! – сказала Чарми, потом повернулась к Филиппе и сказала – Ты мне не поверишь! Я только что была напротив, в «Кат-Кост», и встретила там этого человека.

Опустив свою грандиозную сумку, Чарми распахнула дверь кабинета и произнесла:

– Входите!

В кабинет вошел громадный, хорошо сложенный, немного смущенный молодой человек, сразу заполнив кабинет своей громоздкой мощью. Когда Филиппа поздоровалась, он протянул ей мускулистую руку и представился:

– Иван Хендрикс, частный детектив.

Филиппа изумленно взглянула на Чарми, которая со смехом сказала:

– Ну, что я тебе говорила?

Они перешли к делу немедля. Мистер Хендрикс достал блокнот, ручку и стал задавать очень личные вопросы безликим, очень профессиональным тоном. Он кивал головой и записывал рассказ Филиппы, в то время как Чарми потягивала свою содовую, не отрывая глаз от Хендрикса, словно он был куском торта.

– Что вы думаете об этом, мистер Хендрикс? – спросила Филиппа, закончив свою историю.

– Я бы хотел взглянуть на досье, которое вы уже собрали, – сказал он, – безусловно, это дело выглядит как простое.

– Вы за него возьметесь?

– Конечно, с удовольствием.

Чарми извертелась на своем стуле, пока он не сказал:

– Хорошо, теперь снова можно взглянуть на него.

– Далее. Я не хочу давать вам никаких обещаний, мисс Робертс, – сказал Иван Хендрикс. Когда он начал объяснять свои методы расследования и размеры гонорара, Чарми встала и немного прошлась по комнате. Она остановилась у окна, чтобы полюбоваться видом на бульвар Вентура, где увядали пальмы, а асфальт расплавлялся настолько, что превращался в лужи дегтя, где как в ловушке увязали автомобили. Она вслушивалась в голос Ивана, столь же сильный, как его тело, когда увидела знакомый автомобиль, снизивший скорость на красный свет и сорвавшийся с места, как только включился зеленый.

Рон. Это Рон. Прямо перед входом в «Старлайт». Что он делал на улицах?

Чарми сообразила, что он мог отправиться за пивом. Видел ли он ее машину?

Прижав лоб к стеклу, она попыталась рассмотреть, можно ли увидеть ее «вольво» с улицы. Да, можно.

– Филиппа, – сказала она неожиданно. – Извините, мистер Хендрикс. Филиппа, я только что вспомнила о встрече.

Она подняла свою сумку.

– Я должна идти.

Филиппа сбросила туфли и прошлась по прохладному линолеуму, давая облегчение горящим ступням. У нее был жаркий, лихорадочный день, начиная со знакомства с частным детективом Иваном Хендриксом и кончая посещением врача. Открыв холодильник и достав то, что требовалось для приготовления салата, она повторила про себя оба вердикта, полученных сегодня. От Хендрикса: «Я не вижу никаких проблем в розысках ваших родителей». От доктора Сталь: «Для меня загадка, почему вы прибавляете в весе».

Филиппа несколько раз энергично подняла и опустила плечи, чтобы снять напряжение, прошла в патио[25] и села возле бассейна, которым, увы, пользовалась очень редко, любуясь игрой солнечных лучей на воде, улыбалась пришедшей в голову забавной мысли: если выразить всю ее жизнь только в двух словах, то этими словами будут «семья» и «полнота». В какой-то степени то или иное мотивировало ее поведение.

Филиппа услышала, как в доме зазвонил телефон, и вернулась, чтобы ответить. Звонила Ханна. Она сообщила, что Чарми находится в больнице в тяжелом состоянии. Нет, Ханна не знает, что произошло. Миссис Мюнчи, которая приглядывает за ребенком, придя в дом, обнаружила Чарми жестоко избитой. Рон исчез, и его нигде не могут найти.

Спустя несколько минут Филиппа уже ехала в своем новеньком «Линкольне» по забитому машинами ночному бульвару Ван-Нуйс, пытаясь из разрозненных кусочков информации сложить цельную картину того, что могло произойти. Первое: Чарми объявилась, когда ее никто не ждал. Второе: стоя у окна, она внезапно объявила, что должна уйти, и выскочила в ужасном волнении.

Филиппа поставила машину на стоянку возле больницы, вбежала в здание и попросила указать ей, как пройти к Чарми. К ее удивлению, это была отдельная частная палата, которая, Филиппа это знала, не подлежала оплате по страховому полису. Она подумала, что, должно быть, Рон уже почувствовал свою вину за то, что натворил.

– О Господи! – только и вымолвила Филиппа, присев возле кровати и пытаясь не разреветься при виде всех этих капельниц и бинтов.

– Ты меня слышишь? Я пришла, чтобы рассказать, как я планирую устроить грандиозный праздник к твоему тридцатилетию, с танцами и прочим. Ты помнишь Джем-ми, такого симпатичного служителя стоянки у Монти-Стейн-Хауз? Он обещал все устроить, как конфетку. Ты должна быть в полном порядке к тому времени… – Ее голос задрожал.

– Они тебе сказали? – прошептала Чарми распухшими губами. – Я потеряла моего ребенка.

Филиппа уставилась на нее расширенными глазами.

– Ребенка?

– Да… Я не говорила… Хотела сделать сюрприз. Я была беременна. Филиппа, я чувствую, что умираю…

Филиппа наклонилась к ней, осторожно взяла подругу за руку.

– Ты не умрешь. Все будет в порядке, вот увидишь. Ты выкарабкаешься. Ты должна выкарабкаться. Ты нужна нам, Чарми, ты нужна «Старлайту». Ты ведь знаешь, клиентки любят тебя. Когда ты демонстрируешь им, как нужно делать макияж… А, говно!

Чарми взглянула на Филиппу, ее лицо дрогнуло, казалось, она силилась улыбнуться, но получилась лишь гримаса.

– Не могу поверить… Ты сказала такое слово.

– Не будем падать духом, Чарми. Не позволяй себе пасть духом.

Чарми перевела взгляд на лицо Филиппы, глаза ее пусты и безжизненны.

– Ты знаешь, что может делать с людьми недостаток самоуважения, – быстро сказала Филиппа. – Я сама одно время страдала от этого, помнишь? А помнишь маленькую бедную Мышку, которая считала себя такой некрасивой?..

Чарми слабо подняла руку, словно прося замолчать…

– Вот видишь, ты вспомнила Мышку. Я снова пристаю к тебе только лишь потому, чтобы вселить в тебя бодрость духа. У меня все разрывается внутри, Чарми. Я не знаю, как помочь тебе, как достучаться до тебя. Слушай, ты не должна зацикливаться на ребенке, которого потеряла, ты должна думать о ребенке, которого имеешь, о Натане, ему уже семь, и он понимает, что происходит. Я знаю, ты думаешь, что я не представляю себе всего. Но я хочу рассказать тебе кое-что, я никогда и никому об этом не рассказывала. У меня был, черт побери, когда-то выкидыш в Голливуде. Ты как-то сказала мне, что я не знаю, что такое любить мужчину. Но я знаю.

Чарми по-прежнему смотрела в лицо Филиппе, по ее глазам нельзя было определить, что происходило в ее душе, но она слушала.

Запинаясь, Филиппа впервые рассказала о Ризе, впервые за восемь лет назвала его имя. Она увидела его снова – красивого, размышляющего и мрачного. Риз иронично улыбался ей, словно хотел сказать: «Не бери в голову, все впереди, и рассматривай меня как дурной пример».

– Он так мало думал о себе, что покончил с жизнью. И ты делаешь то же самое, Чарми. Ты медленно убиваешь себя. И когда-нибудь Рон это сделает за тебя.

Чарми по-прежнему глядела на нее, не произнося ни слова.

– Теперь слушай меня, о'кей? И будь молодцом. Давай помечтаем вдвоем, как бывало. Давай создадим план на будущее. Ты знаешь, «Старлайт» развивается баснословно. Ты также знаешь, как ты нужна «Старлайту», черт побери, с твоими идеями, с твоей энергией. Ты только прикинь, чего ты можешь достигнуть, если придешь к нам на полную ставку. Помнишь твою мечту попасть в театр? Так вот, «Старлайт» – это и есть твой театр. Я уже вижу, какие спектакли ты будешь устраивать для наших клиентов. Давай поправляйся и по-настоящему присоединяйся к нам, черт побери.

Чарми шевельнулась под белой простыней, ее лицо исказилось от боли. Она раскрыла рот, и Филиппа с ужасом увидела, что в нем недостает двух зубов.

– Помнишь, – сказала она, – как у тебя были неприятности за то, что валяла дурака в классе сестры Иммакулаты?

Но Чарми не улыбнулась. Ее щеки даже не дрогнули.

– Я думаю, теперь тебе надо поспать. – Филиппа встала и поцеловала Чарми в лоб. – Завтра я снова приду.

И тут услышала неразборчивый шепот.

– Что? Что ты сказала?

– Не приходи.

– Чарми… Ты не должна меня сейчас прогонять.

– Пожалуйста… если ты любишь меня… – Каждое произнесенное слово причиняло ей боль. – Дай мне отдохнуть… Дай мне поправиться… Я должна побыть одна… Не навещай меня здесь… И пусть Ханна тоже не приходит…

– Я не могу оставить тебя.

– Да… Но ты сделаешь это, потому что я прошу… Я должна… подумать.

Чарми с трудом вытянула руку поверх одеяла и тронула руку Филиппы. Филиппа увидела, как слабо пульсирует вена в том месте, где в нее была воткнута игла от капельницы.

– Пожалуйста, – прошептала Чарми, – позволь мне самой…

Отдаленный голос произнес: «Время для посещений наступит через десять минут». Чарми открыла глаза и огляделась. Яркие, словно дневные, лучи света от полной луны наискось проникали сквозь венецианские шторы ее палаты. Сознание ее было, как в тумане. Она не могла определить, сколько времени находится здесь или сколько дней прошло с посещения Филиппы. Подняв голову, она увидела, что комната полна цветов и надувных зверюшек – все от ее друзей из «Старлайта». Было еще одно жгучее воспоминание – о посещении Рона. Он стоял на коленях возле кровати, плакал и молил ее о прощении. Она помнила, как взъерошила его волосы и произнесла «Ш-ш-ш…», словно это он нуждался в утешении.

Чарми ощупала свое тело, чтобы понять, как заживают раны. Она не ощущала боли, она вообще ничего не ощущала, словно вместе с нерожденным ребенком она утратила и свою собственную жизнь – двойной выкидыш.

Чарми подумала о маленьком Натане. Бедняжка, ему всего семь лет. Его взяла к себе Ханна после того, как миссис Мюнчи нашла…

Чарми закрыла глаза. Что сделал с ней Рон в этот раз…

Она тихо заплакала. Ничего не изменилось. По-прежнему в нем жил дьявол. И в этот раз маленький мальчик видел все это, бедняжка Натан кричал все то время, когда Рон избивал ее.

Наконец ее сознание стало проясняться. Она вспомнила, что ее ребенок сейчас находится в безопасности у Ханны, потому что Рон должен был уехать во Фресно. Чарми поклялась, что Натан никогда не вернется обратно в тот дом на Авенида Гасиенда. И она тоже.

Слабенькая, но уже без игл капельниц в венах, она вылезла из кровати и с трудом стала одеваться. Когда она, настороженно вслушиваясь в звуки за дверью, накладывала кое-как макияж, в памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: Иван Хендрикс, мужчина, с которым она столкнулась в «Кат-Кост».. Сколько дней прошло? Говорила ли ей Филиппа о том, взялся ли он за ее дело… Чарми не могла припомнить. Это неважно. Теперь уже вообще все неважно.

Глянув в холл и заметив, что сестры заняты посетителями, Чарми взяла одну из ваз с цветами, которую кто-то прислал ей, перекинула через руку сумку и, невзирая на слабость, прошла через холл так нахально и уверенно, как только могла, делая вид, что она посетительница, направляющаяся к пациентке.

Вэлли-мемориал было оживленным местом, к тому же неподалеку от Фривея,[26] откуда сюда доставляли множество пациентов, пострадавших в дорожных происшествиях. На подъездной дуге стояло несколько свободных такси.

Когда она села в машину и назвала место назначения, водитель бросил на нее изумленный взгляд.

– Вы не ошиблись? Ладно, леди, – сказал он, пожав плечами.

Когда такси выехало на Сансет-бульвар и засверкали огни Голливуда, она подумала: нет, она никогда не вернется к Рону, никогда не вернется в тот мрачный дом. Это позади. Все позади.

Такси, обгоняя попутные машины, уже мчалось по петляющей горной дороге.

– Вы не ошиблись, леди? – снова спросил водитель, взглянув с сомнением на пассажирку в зеркало.

– Я не ошиблась, – ответила она.

Наконец они достигли места назначения. Она видела впереди здания с куполами, зеленоватые крыши, освещенные электрическими лампами и лунным светом. Стоянка у обсерватории Гриффин-парк была забита, каждому хотелось посмотреть последнее шоу в планетарии «Следующая остановка «Марс».

Дул свежий ветер, но Чарми не ощущала холода. Она не ощущала ничего. Она вышла из такси, оставив там вазу с цветами, прошла по асфальту и стала медленно подниматься по ступеням главного здания к одной из башен с телескопами. Так она брела, слабая после стольких дней, проведенных в больнице, все выше и выше, туда, где были установлены и направлены к звездам телескопы. Чарми была довольна, что на площадке никого не было. Иногда сюда забирались влюбленные парочки, отдававшиеся друг другу с таким пылом, словно от этого зависели их жизнь.

Чарми стояла и глядела на город. Ветер взбивал ее белокурые волосы. Она напряженно вцепилась в доходящий до высоты груди каменный парапет, глубоко вздохнула и перегнулась вперед, так что увидела под собой глубокую бетонную пропасть. Потом сделала шаг назад и закричала так громко, как только могла:

– Рон Чартер, где бы ты ни был – срать я на тебя хотела…

Через пять минут она вернулась к поджидавшему ее такси; еще через сорок минут она стояла в дверях дома Филиппы со словами: «Все в порядке. Мы должны сделать из «Старлайта» сенсацию».

32

Фрида Голдман находилась в состоянии депрессии. Депрессии, расстройства, чуть ли не помешательства.

Сидя в столовой своей хижины, которая походила на охотничий домик какого-нибудь миллионера, она угрюмо взирала на прекрасное послеполуденное солнце, сияющее сквозь ветви сосен, и думала. Снег! Она его ненавидела. Этим утром она пошла погулять, чтобы дать горничным возможность убрать в ее комнате. Вернувшись, она обнаружила, что окна распахнуты настежь. Это ей напомнило Джейка, ее мужа, выходца из восточных штатов, который часто говаривал: «Калифорнийцы! Летом они закрывают окна, а зимой открывают!» Джейк любил снег. Ему должно понравиться в «Стар».

Фриде тоже нравился бы «Стар», если бы ее дело с Сидом Стерном не лопнуло. Как только Банни могла сделать это!

Фрида не могла во всем винить бедную девушку. Впрочем, вовсе не после утраты надежды на получение «Оскара» и последующее ухудшение отношения один кастинг-директор[27] сказал: «Ее последняя картина – это счастливый случай. Теперь ей не видать ролей. Ей лучше поступить в цирк». Но Банни теперь не поступить ни в какой цирк с ее баснословными внешними данными. Фрида знала, что требовалось огромное мужество для того, чтобы решиться на такое полное изменение и претерпеть так много хирургических вмешательств. Одно только отсасывание жира с живота и бедер было болезненной и ослабляющей процедурой. Бедняжка Банни, она пережила месяцы мучений. Ей удалили задние совершенно здоровые зубы, чтобы можно было втянуть щеки. И все для того, чтобы потом обнаружить, что в этом не было никакой необходимости. Все эти страдания и одиночество стоили ей одного из самых заманчивых приглашений в истории кино за последние годы. В довершение всего после того, как Фрида грохнулась в обмороке на пол, увидев эти поражающие изменения, Банни стала грызть себя поедом в страхе перед тем, как отреагирует на все это ее отец – Берни Ковальски, такой крупный, такой важный и такой отвратительный по отношению к своей дочери.

Фрида встала, подошла к бару, налила себе стакан апельсинового сока и щедро плеснула туда водки.

Ну и неудачный выдался день. Началось с того, что она позвонила Сиду и сообщила ему о метаморфозе Банни, а он сказал: «Да, Фрида, это очень интересно, я рад, что она так великолепна, но я не могу использовать ее, извини». Затем она должна была позвонить дилеру Ламборджини и аннулировать свой заказ на «Дьяболо» за двести тысяч долларов. Затем отправиться в «Замок» с намерением вернуть норковую шубу ценой в двенадцать тысяч. В последнем случае у Фриды ничего не вышло, шубу пришлось оставить.

Она также решила продлить свое пребывание в хижине на день или два. Вообще-то сегодня утром она намеревалась выписаться, чтобы вернуться в Лос-Анджелес в свой офис и снова погрузиться в дела. Но после того как она прошлась по величественному холлу, напомнившему ей замок Спящей Красавицы, осмотрела некоторые личные вещи Марион Стар, послушала рождественскую музыку, увидела пламя и ощутила жар огромных каминов, наконец, заметила проходившего мимо хорошенького «смокинга-с-улыбкой», Фрида осознала, что в этом месте есть что-то притягивающее.

Действительно забавно: «Стар» в одно и то же время был и тихим, и шумным. Она вряд ли могла бы вполне обрисовать это; здесь болталась масса гостей, они глазели на выставленные в бутиках[28] предметы, сплетничали о том, кто убил Рэмси, или потягивали горячие напитки возле каминов, но атмосфера оставалась приглушенной, – словом, тихая толкотня и негромкий шум высшего света. Это напомнило Фриде, как однажды они с Джейком останавливались в «Плазе» в Нью-Йорке. Палм-Корт выглядел таким же: многолюдным, деловитым, но удивительно приглушенным. Здесь, в «Стар», в атмосфере тоже было разлито что-то магическое, что-то неуловимо-соблазнительное, так что Фрида не смогла отказать себе в удовольствии продлить пребывание в хижине, хотя и не имела раньше намерения задерживаться еще на день. И вот она сидит здесь – в охотничьем домике в стиле тридцатых годов, с оленьими рогами над камином и бараньими шкурами на полу, с настоящими бревенчатыми стенами, гладко обструганными и зачищенными, в хижине, построенной Марион Стар для ее гостей, где, говорят, однажды останавливался Дуглас Фербенкс, – и пребывает в подавленном настроении.

Банни выглядела так, словно готова была стереть с себя эту новую красоту и вернуть прежнюю непривлекательность. Фрида пыталась утешить ее, но что могла она ей сказать? Что теперь, когда Банни стала похожа на дюжины других молодых женщин, она потеряла для кино свою уникальность? Что теперь-то она испытает настоящие трудности с получением ролей, потому что конкуренция тысячекратно возрастет?

Фрида подошла к окну, снова выглянула наружу и подумала, следует ли навестить Банни. Но добавить к тому, что она уже ей сказала, было нечего. Банни была несчастна, потому что для нее стало неприятным сюрпризом, что у Фриды ничего не выгорело и не состоялось заманчивое начинание с Сидом Стерном. И еще потому, что через два дня должен был приехать отец, чтобы забрать ее домой, и она с ужасом представляла его предстоящую реакцию на ее новую внешность.

– Фрида, – плакалась она, – за всю свою жизнь я никогда не могла угодить ему, он всегда смотрел на меня с таким разочарованием. Я думала, что, если стану красоткой, он наконец оценит меня. Но что, если он посмотрит на меня так же, как ты, и подумает, что я выгляжу точно так, как и все остальные актрисы в Голливуде?

Фрида не знала, что ей ответить. Потому что это была правда: Банни теперь стала голливудским штампом.

Заметив, что тени уходящего дня начали накрывать землю, Фрида обратила свои мысли к предстоящему вечеру. Как быть с ужином? Позвонить в бюро обслуживания? Идея поужинать в одиночестве в этой хижине ее не вдохновила. Она могла бы позвать Банни, но та сказала, что ей хочется побыть одной. Конечно, в «Замке» три ресторана…

«Замок»… Где прекрасные люди, казалось, скользили под светом люстр, а среди них…

Господи! Откуда только взялась эта мысль?

Фрида снова представила его, молодого мужчину с оливковой кожей, в смокинге, и как он улыбнулся ей утром, точно так он улыбался ей и раньше. При воспоминании о его больших карих, словно шоколадных, глазах она ощутила где-то глубоко внутри, как бывало в студенческие времена, щемящий холодок. И рассмеялась. Пятидесятитрехлетние женщины-агенты, упрямые, с впалыми щеками, не должны вводить себя в заблуждение мыслями о том, что у них может произойти нечто с двадцатипятилетними хорошенькими грешниками.

Конечно, если этим молодым мужчинам за это не платят.

Ее сердце дернулось, она занервничала. Потому что внезапно поняла, что собирается делать.

«Не могу в это поверить», – шепнула она про себя, подняв трубку и набирая номер главного ресторана – того, с желто-зеленым ковром, глубокими кабинками и пианистом, игравшим только Шопена и Моцарта. Ресторана, где в меню не были указаны цены.

– Алло? – сказала она. – Это Фрида Голдман, я остановилась в комнате…

– Да, мадам, – ответил приятный мужской голос. – Я знаю номер вашей комнаты. Чем могу служить?

«Как они это делают, что узнают номер звонящего?»

– Вы можете зарезервировать для меня место к ужину, скажем, на восемь часов?

– Разумеется, мадам.

– Но я… хм… У меня небольшая проблема.

Она все еще не могла поверить, что собирается действительно это сделать.

– Я не люблю ужинать в одиночестве. Я думаю, если возможно…

– Конечно, мадам. Я посмотрю, может быть, какой-нибудь другой гость тоже…

– Видите ли… – Она с такой силой сжала трубку, что почувствовала, как пульс отдается в пальцах. Это нелепо. Все относительно сопровождающего. Неправда. – Я не хочу ужинать с другим гостем. – Фрида глубоко вздохнула. – А-а… Не обращайте внимания…

– Я все понимаю, мадам. Отель может предоставить компаньона для вашего ужина, если желаете.

Она перевела дыхание. Боже мой…

– Да, о'кей… хм… Это будет прекрасно.

– Мадам предпочитает джентльмена?

Она насупилась. Кого же еще, жлоба, что ли? Потом сообразила, что ей предлагают выбрать пол компаньона.

– Джентльмен – это хорошо, – сказала она и быстро повесила трубку, подумав: «Фрида Голдман, ты не можешь быть серьезной!»

Джудит Айзекс почувствовала себя вполне непринужденно, когда вошла в тепло холла, где швейцар и девочки из раздевалок приветствовали ее с фамильярностью сослуживцев, хотя это был всего лишь ее третий вечер здесь. Когда она прошла мимо сверкающего щита с объявлением о предстоящем послезавтра рождественском бале (после которого мистер Смит покинет «Стар»), возле одного из огромных каминов она увидела Саймона Джунга, глубоко погруженного в разговор с Робертом де Ниро. Сколько должно пройти времени, подумала Джудит, пока она привыкнет к тому, что на каждом шагу встречает знаменитостей!

Когда она вошла в клинику на втором этаже, сбросила пуховый жакет и отряхнула свои длинные косы, то расслышала, как Зоуи говорит по телефону из перевязочной:

– Да, мисс Ковальски, буду прямо сейчас. Не беспокойтесь.

При виде появившейся в дверях Джудит Зоуи мгновенно стерла улыбку с губ и повесила трубку.

– Кто-нибудь звонил, пока я выходила? – спросила Джудит, чувствуя, как огоньки обиды сверкнули в глазах сестры. Перед этим Джудит спросила Зоуи, известно ли ей что-нибудь об описанной в газетах истории мистера Смита и его операции, сделанной по секрету. «Я знаю, что отделы светской хроники платят кучу денег за сенсационные истории о кинозвездах», – сказала она, наблюдая за реакцией Зоуи.

Сестра заняла оборону:

– А почему вы спрашиваете меня об этом?

– Потому что очень немногим в отеле известно, что он здесь. И никто не знает, для чего он здесь.

– Утечка могла произойти из офиса доктора Ньютона, – сказала Зоуи, отбросив со лба прядь волос.

Но Джудит уже думала об этом и в Палм-Спрингсе взяла доктора Ньютона в оборот. Он впал в ярость, орал на Джудит, что сам только прочитал газету, что ни от него, ни от его команды информация не утекала. За двадцать девять лет, что он опекает знаменитостей, такое случилось в первый раз. «Утечка произошла с вашего конца, доктор», – сказал он, почти намекая на причастность Джудит, хотя в то время, когда газета получила информацию, она еще не работала в «Стар».

Тема была исчерпана, но между Джудит и сестрой пробежал холодок. Они не разговаривали почти до конца дня, даже когда накладывали лубок на сломанное колено и закрепляли его гипсовой повязкой. Потом Зоуи сказала:

– Вам звонили. И ни слова более.

Джудит неожиданно встревожилась. Он снова звонил?

– А кто?

– Он не назвался, – Зоуи пожала плечами, глядя Джудит в лицо.

– Ну, если кому-то нужно, я уверена, позвонят еще, – Джудит постаралась произнести эти слова как можно беспечнее и собралась уходить. Но когда увидела, что Зоуи открыла шкафчик для лекарств и достала оттуда бутылочку с валиумом, остановилась и спросила:

– Что вы собираетесь с этим делать?

– Банни Ковальски звонила. Она очень расстроена чем-то и не может заснуть. Она просила дать ей что-нибудь успокоительное. Я собираюсь дать ей немного…

– Я не припоминаю, чтобы в ее карте был прописан валиум.

– Этого и не было.

– Вы мне не говорили, – медленно произнесла Джудит, – что прописываете лекарства пациентам.

– Черт возьми, – пожала плечами Зоуи, – но это всего лишь валиум.

– С каких это пор у вас есть право выписывать лекарства?

Зоуи перевела взор в потолок, словно имела дело с трехлетним ребенком.

– Доктор Айзекс, – произнесла она с интонацией преувеличенного терпения, – я раздаю лекарства уже два года. Я здесь больше, чем сестра, больше, чем помощник врача. Я имею в виду, что врач не может находиться здесь все время, не так ли? – Она с вызовом взглянула Джудит в лицо.

– Мисс Ларсон, вы распределяете лекарства по указаниям врача. Вам не разрешено законом прописывать их самой.

– Я уже сказала вам, что делаю так уже два года. Доктор Митганг…

– Мне нет дела до доктора Митганга, – отмахнулась Джудит.

Зоуи с размаху шлепнула бутылочку в ладонь Джудит и кинулась к дверям. Когда она на секунду задержалась на пороге, Джудит произнесла:

– Между прочим, адвокат мистера Смита возбуждает дело против газеты. И собирается взыскать крупную сумму за причиненный ущерб. И мне кажется, что они собираются совместно огласить источник информации.

Зоуи выслушала и тут же исчезла.

В то время как Джудит доставала карту Банни и набирала номер телефона, Зоуи, остановившись в коридорчике, ведущем в перевязочную, старалась взять себя а руки.

Как смела эта сука разговаривать с нею в подобном тоне? Это была ее клиника, Зоуи поднимала ее еще до того, как Саймон Джунг нанял врача, и вела ее два года без жалоб с чьей бы то ни было стороны. И никто, даже врач – особенно врач из какого-то городишки в горах, почему-то оттуда сбежавший, – не будет указывать Зоуи, что ей делать. И она еще пожалеет об этом.

Фрида вошла в ресторан, словно на поле боя, оглядываясь, готовая в любой момент увернуться от пули. Ей казалось, что абсолютно все, до единого, находящиеся в зале, знают, что она собирается сделать. К ней подошел метрдотель:

– Могу я быть вам полезен, мадам?

– Фрида Голдман, – представилась она, рассматривая сверкающие люстры и интимные кабины. Ей казалось, что она никогда так не нервничала со времен ее первого бала в школе, когда она ожидала, что Мервин Поморски пригласит ее на танец.

Метрдотель провел Фриду к угловой кабинке, где немедленно вскочил на ноги молодой человек в смокинге.

Она не могла этому поверить. Это был тот самый, которого она приметила в холле.

Они обменялись несколькими словами. Он сказал, что его зовут Рауль. Просто Рауль, без фамилии.

– Вы говорите с акцентом, – сказала Фрида, не зная, куда девать руки. Сколько же лет прошло после ее последнего свидания? В конце концов, это был неделовой обед, не «Давайте встретимся» и не «Давайте позавтракаем вместе». Она была здесь с одной-единственной целью. Он тоже.

– Я с Кубы, – он улыбнулся, обнажив белые зубы, – но я из хороших кубинцев.

Господи, он великолепен!

Фрида начала ощущать что-то, чего она не ощущала уже долгие годы. А еще она подумала, что в ресторане жарче, чем следовало бы. И стало более шумно? Нет, осознала она. Это все в ней самой. Все ее ощущения неимоверно обострились: лампы казались ярче, пианист играл слишком громко, запах пищи…

Посетители в соседней кабине заказали «Шатобриан», который готовили для них тут же на рабочем столике три официанта: один разделывал нежное розовое мясо, другой выкладывал по краю каждой тарелки затейливые колечки картофельного пюре со сливками, третий разогревал над пламенем спиртовки ароматный соус. Официанты священнодействовали, раскладывая тонкие хрустящие сырные хлебцы, расставляя серебряные чаши с овощами в горячем масле так сосредоточенно, словно их движения наполовину определяли вкус кушанья.

Фрида отвлеклась… Пока Рауль излагал ей вкратце историю «Стар» – «Здание, полностью меблированное, пропустовало более пятидесяти лет», – она думала о людях, оставшихся дома: о Сени, ее домоправительнице, жалостливо заботящейся о ее трех суетливых маленьких американо-эскимосских собачках, о своей секретарше Этель, с ее аденоидами, вечно всем недовольной, о своей дочери с ее снобистским окружением, о трехлетней внучке, биологическом феномене для своего возраста.

Неожиданно она представила, что все они стоят в дверях ресторана, уставившись на Рауля и разинув рты в шоке…

– Очень сожалею, – внезапно оборвала она его и взяла свою сумочку. – Я только что сообразила, что вовсе не голодна. Я не знаю, что мне здесь делать.

– Что-нибудь не так?

– Я… я получила очень неприятные известия сегодня и по правде сказать, не знаю, почему задержалась в «Стар». Я должна рассчитаться и уехать домой. Очень сожалею, что заняла ваше время, но я сейчас не хочу… Это нехорошо. – Она встала. – Я должна вернуться в свою хижину, если вы не возражаете…

– Понимаю, – сказал он, тоже вставая. – Может быть, вы позволите мне проводить вас? Дорожка могла покрыться льдом к ночи, очень скользко…

Она смотрела на него. Он неправильно истолковал ее сигналы.

Ее изумление возросло. Нет, он их правильно истолковал. Она до сих пор не понимала, что посылала их.

– Спасибо, – ответила она, – я оценила ваше предложение.

Рауль позаботился обо всем: объяснил метрдотелю, почему они изменили свои намерения, получил ее норковую шубу и помог одеться, поддерживал под руку, пока они шли по скользкой тропинке. Фрида давно забыла подобное мужское внимание, такую заботу, отвыкла ощущать свою женственность.

На Рауле было длинное черное пальто, в котором он выглядел столь элегантным, что на него заглядывались все женщины, и это порождало у Фриды самодовольство. Ей так и хотелось заявить: «Он мой».

Они в молчании шли по вечернему морозцу.

Им встретился по пути Лэрри Вольф, который, направляясь к себе, их не узнал. Рауль сказал:

– Это знаменитый сценарист. Я читал где-то, что он собирается ставить фильм о Марион Стар. Это, должно быть, потрясающе.

Фрида невнятно пробормотала:

– Да-а…

Менее всего ей был интересен этот Вольф-Стар проект.

Когда они подошли к ее хижине, Рауль вежливо отступил в сторону, пока она разыскивала в сумочке ключ.

– Спасибо, что проводили меня, – сказала она, – я уверена, что одна заблудилась бы.

– Я подожду, пока вы окажетесь внутри, в безопасности.

– Господи, я замерзла, – сказала она, сама изумившись, почему это сказала, и тут же точно поняв почему.

– В этих хижинах есть камины, – откликнулся Рауль на эту реплику. – Хороший огонь как раз то, что нужно в такую ночь.

– Да, – сказала она, доставая ключ, глядя на него и сознавая, что происходит. – При условии, что кто-то умеет разжигать огонь. Я не умею.

– Буду рад это сделать для вас, если желаете.

– Благодарю вас, – ответила Фрида, чувствуя, что тонет в его огромных темных глазах. И подумала: «А почему бы и нет?» Она отдала ему ключ, чтобы он мог открыть дверь.

Оказавшись внутри, она сбросила шубу и стала наблюдать, как он разжигает камин. Рауль так и не снял свое длинное черное пальто, словно намереваясь сразу, как только займется пламя, уйти. Работая, он отпустил какую-то шутку.

Фрида налила джину и помолчала.

Когда над дровами забушевал огонь, Рауль встал, вытер руки и произнес:

– Ну вот, теперь вам будет тепло всю ночь. Фрида подумала: «Кто написал этот диалог?»

– Это хороший, жаркий огонь, – сказал он двусмысленно. – Он будет гореть для вас и не погаснет всю ночь.

Всю ночь… Где она слышала это раньше?

– Благодарю вас.

Однако вместо того чтобы направиться к двери и сказать «Спокойной ночи», как она ожидала, он просто стоял на месте, улыбаясь и глядя на нее своими большими сексуальными кубинскими глазами.

И тогда Фрида поняла: сейчас должен быть ее ход.

Несколько мыслей мелькнули в ее голове. Она подумала о Джейке, который умер шестнадцать лет назад от рака простаты. «Выходи снова замуж, Фрида, – сказал он ей, когда был в «Седарс-Синай». – Или, по крайней мере, пользуйся жизнью, когда я умру». Она подумала о своей дочери, которая, похоже, разделяла чужие мысли о том, что вдовы или женщины старше пятидесяти должны находиться в домах призрения. Она тут же подумала о Банни, выглядевшей такой жалкой, павшей духом, когда она услышала о том, как отреагировал Сид Стерн на ее множественные операции.

– Хотите выпить? – тихо, более страшась его отказа, чем согласия, предложила она.

– Очень любезно с вашей стороны, благодарю, – ответил он и снял пальто.

Они уселись на софе против огня, на некотором, не слишком большом расстоянии друг от друга.

– Вы очень приятная леди, – сказал Рауль. Лицо его освещали всплески огня.

– Почему вы это сказали? – спросила Фрида.

– Большинство людей, когда узнают, что я кубинец, думают, что я коммунист. А вы всего лишь заметили, что я говорю с акцентом. Я ценю это.

– Расскажите мне о Кубе, – попросила она, и он стал рассказывать.

Пока он говорил, Фрида расслабилась. Она смотрела на огонь, слушала его и неожиданно почувствовала радость от того, что заказала этот ужин.

Когда его рука слегка коснулась ее плеча, она не напряглась, даже не подумала ни о чем. Она просто повернулась к нему и улыбнулась. Он был так молод и так прекрасен.

А когда потом он поцеловал ее, в нем было столько нежности, что Фрида поразилась. Она ожидала грубого натиска.

Он отобрал у нее стакан и притянул к себе. Сначала она отпрянула, отвыкнув за столько лет от мужской близости. Но инстинкты вернулись к ней вместе с невероятным приливом желания. Рауль целовал так сладко, не грубо или агрессивно, но осторожно, почти любовно. Он не торопился, словно не стремился немедленно продемонстрировать свои мужские достоинства. Как если бы в самом деле понимал ее страхи и неуверенность, чувствовал, что любое дерзкое или слишком поспешное прикосновение к ее телу породит в ней тревогу. Лишь спустя некоторое время его пальцы скользнули по ее волосам, потом стали ласкать щеки, шею, затем спустились к вороту блузки.

Когда он расстегнул первую пуговицу, у нее перехватило дыхание. Его рука остановилась, но он продолжал целовать ее, и Фрида расслабилась. Потом он расстегнул остальные, и Фрида почувствовала, как его рука, сильная и мягкая одновременно, обхватила ее грудь.

Мягкая нежность сменилась настойчивостью, и тогда она осмелилась на ответное движение рукой и почувствовала очень сильную грудь, очень сильный живот и очень сильную… эрекцию.

Нашептывая что-то по-испански, Рауль снял с ее плеч блузку и расстегнул бюстгальтер. Потом его рука скользнула ей под юбку, и он начал целовать такие места, какие ей никто не целовал много лет.

И ей было так хорошо!

Потом он встал, улыбаясь, и начал раздеваться. Фрида опередила его. Она сама сняла с него смокинг, стянула рубашку с его оливкового торса, потом спустила брюки.

Он наклонился и помог ей встать на ноги. Потом они, обнаженные, долго целовались стоя, и она ощущала его твердое касание к своим бедрам.

– Ну, давай же! – шепнула она наконец.

Он снова улыбнулся, подвел ее к бараньей шкуре возле очага и возложил на нее. Нежно целуя, прошептал:

– Насладимся же…

Потом он вошел в нее, напряженный, могучий, юный. Фрида задохнулась. Было ли это с нею? О, да, да, да, да…

Он брал ее беспрестанно. Когда она полагала, что они вот-вот кончат, он неожиданно замедлял движения, а потом снова мягко убыстрял их, пока она вновь не начинала ощущать близость взрыва. А он снова замедлял…

Последней ясной мыслью, мелькнувшей в ее голове, было: «Конечно, он не может так беспрерывно. Ни один мужчина не может».

Но он мог… Пока, наконец, она не впилась ногтями в его спину и не прошептала:

– Ну же!..

Когда Фрида ощутила дрожь, пробежавшую от пальцев по ногам, она крепко зажмурила глаза и успела лишь подумать: «О Господи!»

Штормовой волной обрушился на нее образ – образ Лэрри Вольфа.

– О Господи! – вскричала она.

Задыхаясь, она лежала, распластанная, на спине. Он не двигался, лежал сверху, хотел быть уверен. Потом, когда она начала смеяться, а затем произнесла: «О мой Бог!» – бросил лукавый взгляд.

– Рауль, – произнесла Фрида, – о-хо-хо.

Она поспешно высвободилась из-под него и подошла к телефону возле софы, торопливо набрала номер и после паузы произнесла в трубку:

– Лиза, дорогая! Да, это Фрида. Первоочередное дело. Приезжай завтра утром в «Стар», да, «Стар», в Палм-Спрингсе. Отбытие в час одиннадцать, как раз перед тем, как ты уходишь в «Ракуе-клуб». Лиза, привези все, что достала.

Она нажала на рычаг и набрала свой номер:

– Сэм, это Фрида. Мне нужно, чтобы ты немедленно приехал в «Стар». Это на утро твое первое дело. Выезжай еще до рассвета. Что? Меня это не касается. Отмени. Ты мой должник, Сэм, не забыл? Да, «Стар». Скажу тебе, когда приедешь. Ах, да, Сэм, обязательно привези Джанину.

Пока Фрида названивала, неистово набирая номера, отдавая распоряжения абонентам на другом конце линии, Рауль наблюдал за ней в замешательстве. Когда она приступила к пятому звонку, он протянул руку к рубашке чтобы начать одеваться, но Она коснулась его твердого потного плеча и шепнула:

– Ты можешь остаться?

– Столь долго, как ты хочешь, – ответил он удивленно. Она подмигнула и набрала очередной номер.

– Банни? Это снова Фрида. Ты говоришь так, словно плачешь. Слушай… Что? Доктор Айзекс принесла тебе немного валиума? Не принимай его. Я хочу, чтобы ты оставалась бодрой. Слушай, я хочу тебя спросить: кто-нибудь видел твою новую внешность? Я имею в виду, кому известно, что ты сделала пластическую операцию? Только врачи? Превосходно! А теперь оставь валиум и застегни свой ремень безопасности, чтобы не свалиться.

Фрида говорила возбужденно, улыбаясь в то же время Раулю.

– А теперь слушай, какая идея осенила меня!

И, объясняя Банни план, который пришел ей в голову, но опуская, как он пришел, Фрида не отрывала глаз от Рауля, который лежал на бараньей шкуре, обнаженный, прекрасный и сильный, – распростертая готическая статуя.

И внезапно до нее дошло, почему она должна была остаться в «Стар».

33

Дэнни Маккей сидел в своем новеньком «ягуаре», барабаня пальцами по рулевому колесу. Он следовал за Филиппой Робертс и ее двумя спутниками сюда, к многоэтажному зданию «Уилшир», в котором располагался офис «Старлайта», от отеля «Сенчури-Плаза», после того как они оттуда выписались. Вскоре они должны были еще появиться: служитель внизу сказал ему, что мисс Робертс сегодня отправляется в Палм-Спрингс.

Уже темнело, и на оживленном бульваре Уилшир начали зажигаться серебристыми всполохами рождественские гирлянды. Откуда-то доносилась мелодия песенки «Мы, три короля», по тротуарам сновали покупатели, нагруженные пакетами, и просто прохожие с озабоченными лицами. Дэнни ненавидел рождественские праздники, они его нервировали. Воспоминания о матери, которая была такой прекрасной и умерла такой молодой, всегда возвращались к нему в это время года режущей болью.

Наконец терпение его было вознаграждено: знакомый белый длинный лимузин выехал из подземного гаража. Одно из оконных стекол салона было опущено на несколько дюймов, и он смог разглядеть пассажира. Похожа на Беверли. Это и была Беверли.

Когда, следуя за лимузином, Дэнни выехал на 10-й хайвей, ведущий на восток в Палм-Спрингс, его руки стиснули руль в сладостном предчувствии того, что он должен с ней сделать.

– Оператор, – нетерпеливо сказал Алан Скейдудо в трубку, – что с моим звонком в Лос-Анджелес?

Когда ему ответили на языке, которого он не понимал, он почти заорал:

– Naõ falo português! Я не говорю по-португальски!

– Desculpe-me, senhor. Я постараюсь еще раз. Все линии заняты.

– Пожалуйста, постарайтесь. Это очень срочно.

– Да, senhor. Я позвоню вам, как только соединюсь с абонентом.

Алан повесил трубку и выругался. Для него жизненно важно было немедленно переговорить с Филиппой. От поездки в Рио и встречи с президентом «Миранды интернейшнл» осталось скверное впечатление. Что-то тут было не так, и Гаспар Энрикес вел себя как-то не так. Старик был слишком добродушен, подумал Алан, слишком охотно шел на сотрудничество и слишком быстро пообещал прекратить скупку акций «Старлайта», владея сейчас восемью процентами, в то же время он вежливо отказался подписать соглашение о «мертвой точке», которое Алан привез с собой.

Он взглянул на часы. Важный посетитель мог постучать в дверь его номера в любой момент.

«Господи, ну и денек выдался», – подумал Алан, подошел к окну и выглянул в теплую бразильскую ночь. День был жаркий, город уже шипел при почти ста градусах, сейчас температура спала до влажных семидесяти двух. Алан ослабил узел галстука и вознес хвалу Господу, что в отеле имелись кондиционеры. Он остановился в Сезар-парке на Авенида Виера-Сдуто. Здесь на крыше здания постоянно дежурили охранники службы безопасности. С помощью биноклей они контролировали прилегающий пляж Ипанема, чтобы ограждать постояльцев от «пляжных крыс» – детей, которые воровали все, что попадало под руку. На этом самом пляже Алан и встретился ранее с Гаспаром Энрикесом.

Энрикес претендовал на роль одного из тех пожилых джентльменов-аристократов, часто встречающихся на бразильских пляжах, которые любят доказывать свое мужество, бросая вызов океану. Алан был вынужден ждать на пляже, пока семидесятилетний бразилец нырял в накатывающиеся волны, а затем полчаса подпрыгивал на одном месте на песке. При каждом прыжке с седых волос на его грудь ссыпалась брызгами высохшая морская соль, а в это время они с Аланом пытались вести деловые переговоры среди толпы отдыхающих, шума и насекомых. Алан не был готов к встрече именно на пляже, он был одет в темно-синие шерстяные брюки, очень дорогую шелковую рубашку от Армани и чувствовал себя весьма нелепо с портфелем в руках и с подвернутыми штанинами.

Правда, во время разговора он обнаружил, что ничего необычного в этом для Ипанемы не было: и другие люди делового вида беседовали, похоже, с клиентами, одетыми в одни лишь купальные костюмы, но все с портфелями.

Подлинной проблемой для Алана при этой встрече на пляже было то, что здесь он не мог носить свои ботинки со специальными стельками, так что его рост был низведен до природных пяти футов и шести дюймов. Другой проблемой был ветер – он вздымал его редкие, тщательно уложенные волосы, выставляя трансплантаты на обозрение всему свету.

Однако даже в таком виде на него обращали внимание женщины – эти аристократичные полногрудые создания с оливковой кожей и ногами, которые, казалось, росли прямо из-под мышек. Они были совершенно обнаженными, если не считать танги – изобретенных в Рио узеньких бикини, которых, в сущности, могло бы и не быть. Эти красотки обладали даром мельком, искоса, бросать на мужчин взгляды, способные его расплавить, особенно такого мужчину, как пятидесятипятилетний Алан Скейдудо, на которого давно, а возможно, и никогда так никто не смотрел. Не один раз он вынужден был переспрашивать Энрикеса: «Извините, что вы сказали?»

Алан провел со стариком на пляже все послеобеденное время: Он ел сандвичи с сыром и выслушивал жизнерадостную болтовню Энрикеса на превосходном английском о деятельности – во всех деталях – «Миранды интернейшнл», ее волнующих операциях по экспорту орехов. Но все, с чем Алан, в конце концов, ушел, была дикая головная боль и солнечные ожоги. Достигнуто было до удивления мало. Теперь, задним числом обдумывая встречу, Алан видел, что это была какая-то шарада, хотя в конце ее он и Гаспар разыгрывали уже нечто вроде пантомимы, заглядываясь на чье-нибудь бикини. Ничего существенного на самом деле сказано или сделано не было. Теперь, когда на часах тикала полночь, а сам он озабоченно ожидал важного гостя, его дурные предчувствия усилились. «Миранде интернейшнл» определенно доверять нельзя. Нужно немедленно предупредить Филиппу, чтобы она была настороже.

Когда раздался стук, Алан поспешил отворить дверь, но это был всего лишь официант. Алан отступил в сторону. Официант вкатил тележку и стал готовить ужин, успевая болтать о жаре, влажности и результатах последних футбольных матчей.

Завидев стоявшую на столике рядом с телефоном вырезанную из дерева куколку, официант спросил:

– О, вы верите, что Дреманья, богиня моря, приносит удачу? Она очень могущественна, senhor. Очень, очень добрая богиня.

Алан купил эту крошечную статуэтку, когда возвращался с пляжа, как безделушку для Ханны, она обошлась ему, после того как он поторговался, меньше чем в один американский доллар.

Он ничего не ответил официанту, ему хотелось, чтобы тот поскорее ушел. Оставшись один, он изучил заказанные блюда: смесь рыбы и креветок, называемая vatapa, обильно приправленная паприкой и черным перцем, а также сладкое яичное пирожное и черный кофе, к которому щедро прилагались сахар и ром. Алан подумал, с чего это он заказал традиционное бразильское блюдо, когда вполне мог обойтись обычным гамбургером. Он накинул на вызывающе экзотичную еду салфетку и откатил тележку в сторону.

Он снова взглянул на часы, и тут зазвонил телефон. Оператор соединил его с Лос-Анджелесом.

– Ханна, это ты, дорогая? Слава Богу. Я уже думал, что этот проклятый телефон никогда не зазвонит.

– Алан? У тебя все в порядке? Как дела с «Мирандой»? – слышался сквозь треск на линии ее голос. – Что-нибудь получается с мистером Энрикесом?

– Со мной все в порядке, дорогая. Но, Ханна, тут происходит что-то странное. Я встретился с Энрикесом и теперь должен переговорить с Филиппой. Немедленно.

– Филиппа уехала совсем недавно, сейчас она на пути в Палм-Спрингс.

Алан закусил губу.

– Она в лимузине кампании? Тогда соедини меня с машиной через нашу радиосвязь. Мне нужно поговорить с Филиппой прямо сейчас.

Ханна отложила трубку и стала лихорадочно разыскивать в своей записной книжке номер телефона лимузина. И тут же почувствовала, что ее охватывает беспокойство. Она сидела в своей спальне от полудня до вечера, ожидая обусловленного телефонного звонка. И когда будуарный телефон на столике в стиле Людовика XV зазвонил, она буквально выскочила из постели.

Предполагалось, что они позвонят, чтобы назначить встречу, на которой она передаст им свои сертификаты акций в обмен на наличные деньги. Сделка должна была состояться до заседания дирекции в Палм-Спрингсе, до которого оставалось только два дня. Время подгоняло.

Набирая номер лимузина, Ханна взглядом поискала свою сумку. Там были ее пилюли, а она неожиданно услышала, как бешено заплясало ее сердце за грудиной.

– Рики, – сказала она, когда в лимузине подняли трубку. – Это Ханна. У меня Алан на другой линии. Он звонит из Рио и хочет поговорить с Филиппой.

Ханна прислушивалась к голосу Алана, который, словно морская волна, то вздымался, то затихал.

– Что-то здесь не так, Филиппа, – говорил Алан с необычайным возбуждением. – «Миранда»– это маленькая компания. Они занимаются всего лишь орехами. И я точно знаю, что они не могут позволить себе выкладывать такие деньги за акции «Старлайта».

– Что ты извлек из Энрикеса? – Голос Филиппы немного заглох, когда лимузин проезжал через Баннинг-Пасс.

– Он был любезен и вежлив, но очень уж не осведомлен ни о чем. Он не сказал мне многого, только то, что он восхищается корпорацией «Старлайт» и рад приобрести некоторую долю в ней. Он утверждает, что они не планируют приобретать большую долю, но отказался подписать соглашение о «мертвой точке». И еще одна вещь, Филиппа, – этот человек не может принимать самостоятельные решения, и это при том, что он президент и владелец этой окаянной компании. Готов поклясться, что он всего лишь ширма для кого-то другого.

– Почему ты так говоришь? – вклинилась в разговор Ханна. Ее взгляд нервно метнулся в сторону стенного сейфа, где ожидали своей участи сертификаты акций.

– Потому что, когда я спросил его, как он относится к тому, чтобы прибыть в Лос-Анджелес на заседание, он ответил, что еще вернется к этому вопросу. Ладно, некоторое время назад он позвонил мне в отель и сказал, что рад принять предложение. Я спросил его, консультировался ли он с кем-нибудь, прежде чем принять такое решение. Он ответил «нет», просто хотел над этим поразмыслить. Но я готов поклясться, Филиппа, что он прежде переговорил с кем-то, кто находится за сценой. И я думаю, что этот кто-то и есть та личность, которая оркеструет всю операцию. Они пропускают через «Миранду» свои капиталы и, я думаю, рассчитывают захватить нас врасплох.

Этого-то Филиппа и боялась. Но она уже была к этому готова.

– Хорошо, Алан. Я должна все обдумать. Возвращайся немедленно. И притаскивай с собой Энрикеса. Я горю желанием поговорить с ним.

Филиппа опустила трубку, оставив Алана и его жену вдвоем на линии.

– Когда ты будешь дома, дорогой? – спросила Ханна.

– Все зависит от того, когда сможет вылететь Энрикес.

– Алан, я беспокоюсь.

– Не волнуйся, милая. Все образуется, я уверен.

– Ты вернешься к нашему приему? Я думала, что мы объявим на нем о помолвке Джекки.

– Конечно, и не волнуйся. Да… Я привезу тебе кое-что, – сказал он, – особый сюрприз. И не имеет никакого отношения к Рождеству.

– Главное, привези себя домой. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

Алан повесил трубку, и тут же раздался стук в дверь. Его посетитель, наконец-то!

Мужчина был высок, с гладко выбритой головой, которая отражала огни светильников в потолке холла. На нем был белый полотняный костюм, до блеска начищенные ботинки из кожи угря и золотые перстни почти на каждом пальце. Гаспар Энрикес прислал его в знак особого расположения к Алану. Во время их встречи на пляже Алан заметил, между прочим, что хотел бы купить особый подарок для особенной леди, что-нибудь уникальное, чего не найдешь в обычных магазинах. «Я знаю как раз именно такого человека», – сказал ему Энрикес.

Алан предложил посетителю выпить чего-нибудь, но человек предпочитал сразу перейти к делу. Предмет, который он принес с собой, было изысканное антикварное распятье на золотой цепи. Крест и фигурка Христа также были из золота и инкрустированы бразильскими аквамаринами, топазами, аметистами и гранатами.

– Но что делает это ожерелье совершенно бесценным, senhor Скейдудо, – сказал мужчина, который так и не назвал свое имя, – так это то, что его носила принцесса Изабель, когда в Лей-Ауреа в 1888 году подписывала манифест об эмансипации, который освободил наших рабов. Приобретая это ожерелье, senhor Скейдудо, вы покупаете не только золото и драгоценные камни, но также и кусочек бразильской истории.

Алан поднес ожерелье к свету – это было изумительно тонкое, искуснейшее изделие. Держа его в руках, он ощутил накал страстей истории. Потом по его телу пробежала дрожь: он представил ее реакцию на это – конечно же, она изумится такому подарку.

Когда мужчина назвал цену, Алан на момент заколебался. Он не ожидал, что вещь будет стоить так дорого. Но решился, потому что она того стоила. И это поможет им решиться на разделение…

Ханна повесила трубку и заломила руки. Так о многом надо было подумать. О сертификатах, которые надо было унести, о приглашениях на ее рождественский прием, о том, что Джекки приведет в дом своего жениха, о заседании в Палм-Спрингсе и, конечно, о сюрпризе, который она приготовила для Алана. Она молилась, чтобы скульптура Фрейндлиха прибыла вовремя.

Ханна выглянула в окно спальни, отсюда она могла видеть сад за домом, где уже все было готово к большому рождественскому приему. Дай Бог, чтобы все прошло гладко для нее и Алана, для Джекки и Винсента.

Почувствовав, что сердце норовит перевернуться в груди, Ханна поспешила к тому месту в комнате, где оставила свои пилюли. Даже Алан не знал, что она их принимает, ей не хотелось его тревожить. Теперь ей оставалось только ждать, когда раздастся телефонный звонок.

Положив трубку телефона, Филиппа сжато пересказала Чарми содержание разговора с Аланом. Чарми полулежала на боку, вытянув ноги на сиденье, обращенном спинкой к водителю, под консолью телевизора, полы ее желто-лимонного шелкового кафтана свисали на пол лимузина.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, отложив книжку, которую читала.

– То, что я ненавижу делать и что, я думала, мне никогда не придется делать. Чарми, настало время для отравленных пилюль.

Филиппа снова подняла трубку и набрала номер.

– Ральф? Это Филиппа. Я только что разговаривала с Аланом в Рио. – Пересказав разговор, она попросила:

– Встреть меня утром в Палм-Спрингсе. Я буду в «Мэриот-Дезерт-Спрингс». Сделай для меня две вещи.

Во-первых, уменьши максимальный размер пакета наших акций, продаваемых в одни руки, с двадцати процентов до десяти. Далее, сделай так, чтобы пайщики «Старлайта» смогли покупать акции по Цене ниже рыночной. Как только «Миранда» нахапает свои десять процентов, это начнет работать. По крайней мере, собьет их прыть и сделает операцию по захвату более сложной и, уж во всяком случае, более дорогостоящей.

Чарми вздохнула, подумав о былых временах, когда она и Филиппа вели все дела «Старлайта» в обычной жилой комнате, а вся их официальная документация умещалась в длинном желтом блокноте, в который они записывали имена членов.

– Хотела бы я знать, – сказала она, – как нам установить, кто стоит за Энрикесом и почему они хотят отнять у тебя твою компанию.

А Филиппа уже думала об Иване Хендриксе, который в это самое время шнырял вокруг Палм-Спрингса, собирая информацию о Беверли Берджесс.

– Когда мы увидим Ивана завтра, я попрошу его разузнать что-нибудь о «Миранде» для нас.

Чарми взволновало, что Иван снова объявился в их жизни, особенно когда она вспомнила их единственную, ошеломляющую сексуальную близость; она могла поклясться, что его крепкое, мощное тело оставило на ее теле непреходящий отпечаток.

– Если повезет, – сказала она, думая о том, хотела бы она, чтобы их близость повторилась, – то Иван достанет для нас какую-либо информацию о «Каанэн корпорейшн». И если обнаружится связь между этой фиктивной «Каанэн» и «Мирандой интернейшнл», он сможет сказать нам, кто стоит за всем этим.

Филиппа взглянула в окно машины, но увидела только темноту.

Солнце зашло два часа назад; она и ее спутники ехали по бесплодной пустыне, где только редкие рекламные щиты и жилые постройки вспыхивали порой во мраке. На какой-то момент она почувствовала себя внеземным скитальцем; она, Чарми и Рики, казалось, неслись сквозь ночь в беззвучной космической капсуле. Они не могли слышать рокот мотора или шелест шин об асфальт. Бар был набит едой и напитками, обогреватель ограждал от холода пустынной ночи, сдвинутая назад часть крыши открывала захватывающий дух вид на звезды. Филиппа испытывала странное чувство защищенности от мира и его опасностей.

Она не обратила внимания на черный «ягуар», который следовал за ними от самого Лос-Анджелеса.

Вынув авторучку, она попыталась вернуться к той работе, которой занималась, чтобы не терять время в пути от Лос-Анджелеса до Палм-Спрингса, когда ее оторвал звонок Алана. Она писала, положив на колени бювар из кожи с золотым тиснением, подарок ко дню рождения от дочери, который Эстер купила на деньги, заработанные летом в Национальном парке «Секвойя». «Линкольн-то-ну-кар» мчал так мягко, что почерк Филиппы оставался ясным и разборчивым: «Пункт 52: ешь, только когда голоден. Пункт 53: делай упражнения по полчаса три раза в неделю».

Она продолжала размышлять над тем, что открыла, посетив сегодня в полдень салон «Старлайт». «Мы не идем вровень со временем, – думала она, – мы не приглядываемся и не прислушиваемся к нуждам наших клиентов. Мы застряли в устаревших взглядах, в то время как другие компании плодятся вокруг нас и удовлетворяют потребности, которые мы игнорируем».

Перевернув страницу, она записала: «Воздушная кукуруза. Кукурузные хлопья. Овощи. (Есть сколько можешь?) Стакан вина в день. Необходимость получать энергетические и питательные ценности. Нужно изучить последние тенденции в питании и составить новое меню для девяностых годов. Взять на заметку: возможность национального комментатора? Знаменитости? Почему бы нам не выпускать видео с нашими собственными упражнениями? Одну со своеобразным сексапилом, великолепный мужчина занимается аэробикой, так что женщины получат удовольствие от просмотра».

Филиппа взглянула на Рики, спавшего, приткнувшись к окну, на его чеканный юный профиль, упавшую на щеку прядь шелковых белокурых волос, и вспомнила день скачек на Кубок Мельбурна, которые они с Рики вместе смотрели по телевизору. Ее лошадь, Красотка Доли, выиграла, и на радостях она обняла Рики, а он прижал ее к себе чуть сильнее, чем надо, и его крепкое тело и жаркие поцелуи внезапно пробудили в ней все те желания, которые, как она полагала, окончательно завяли. За это она была ему благодарна. Рики вернул ее к жизни.

Но что из этого для них следует? Если она решит остаться в Лос-Анджелесе, останется ли он тоже или захочет вернуться в Австралию? А если останется, то как Эстер отнесется к тому, что любовник матери всего лишь на пять лет старше дочери?

Филиппа нажала кнопку, стекло окна с легким шорохом опустилось, и ее тут же обдал порыв холодного, обжигающего воздуха. Он принес легкость. И пустыня несла легкость. И звезды были такими объемными, словно в магических мультипликациях Диснея. Острые пики гор едва не касались звезд, и царила внеземная тишина. Завидев падающую звезду, которая прочертила черное небо и исчезла в темной массе, по ее предположению Маунт-Сан-Джесинто, она подумала о «Стар», о том, что ей предстояло там найти. Найдет ли она женщину с таким похожим на нее лицом? Будет ли она, глядя на Беверли Берджесс, испытывать такое чувство, будто смотрится в зеркало? Филиппа ощущала, как ветер пустыни треплет ее волосы, в то время как она размышляла: «Делим ли я и моя сестра подсознательные, утробные воспоминания? Были ли мы прижаты друг к другу во чреве нашей матери или спорили за пространство? Какими секретами делились друг с другом? Были ли мы фратернальными или идентичными[29] двойняшками? Фратернальные означало бы, что каждая из нас развилась из своего собственного яйца, а если идентичные – значит, мы появились из одного и того же, которое предназначалось для рождения одного существа. В этом случае мы как бы две половинки одного существа.

– Эй, – неожиданно воскликнула Чарми, оторвавшись от своей книги. – Почему это мы останавливаемся?

Филиппа нажала на кнопку, чтобы опустить перегородку, отделявшую салон от водителя, и увидеть, что там впереди.

– О Боже!

Чарми обернулась и уставилась на массивную стену, которая, казалось, выросла поперек дороги. За ней не было ничего – ни звезд, ни гор, ни хвостовых огней. И она стремительно заглатывала шедшие перед ними машины.

Лимузин резко затормозил, потом затрясся и круто развернулся. Чарми закричала, Филиппа выкинула вперед руку, чтобы удержаться, а Рики, внезапно проснувшись, бросился к ней и успел подхватить.

Рассудок Дэнни был подобен сжатому кулаку – напряженный, готовый нанести удар. Дэнни пьянел от мысли о том, что он сделает с Филиппой. Очень важно поддерживать такие мысли: они разгоняют кровь в венах мужчины, придают ему силы, чтобы сделать то, что он должен сделать. Он однажды уже держал весь мир на своей ладони, и все у него было отнято ею – этой сукой в лимузине впереди.

Беверли Хайленд. Мир думал, что она мертва. А она думала, что он мертв. Дэнни ощутил, как по его телу пробежала дрожь. Это было так здорово – она не знала, что он жив. Она не имела и представления, что ее ожидает. Она думала, что она в безопасности, что для нее все кончилось. Но она должна за все заплатить. О, да! Дэнни нравилось представлять выражение ее лица, когда он доберется до нее. Она испытает вкус того, через что прошел он – он подвесит ее на кожаном ремне, она будет хватать ртом воздух, ощутит, что обмочилась, переживет этот страх и ужас…

Дэнни приподнялся и повернул зеркало так, чтобы видеть себя. Он улыбнулся лукавой ленивой улыбкой, которая обвораживала миллионы. Он знал, что все еще красив, что все еще обладает властью над людьми благодаря одной лишь своей внешности. Дэнни много поработал, чтобы довести свою внешность до совершенства, следуя совету Никколо Макиавелли, высказанному более четырехсот пятидесяти лет назад: «На массу всегда оказывает впечатление внешний вид, а мир состоит из масс».

Когда Беверли снова увидит его лицо, лицо, которое много лет назад заставило ее ползать перед Дэнни и умолять не бросать ее, она снова будет ползать перед ним, на этот раз умоляя сохранить ей жизнь. От этой мысли у Дэнни началась эрекция…

Когда он снова обратил свой взор на ветровое стекло, он увидел, что ее лимузин неожиданно исчез в массивной стене, вставшей поперек шоссе.

– Господи? – завопил он и, нажав ногой на тормоз, заставил «ягуар» завертеться на месте.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

34

На этот раз телефонный звонок раздался не по междугородной и не по специальной линии. Поэтому разговор велся осторожно, намеками, и не прерывался воплями попугая.

– Вы здесь? – спросил звонивший.

– Это было нелегко. Сколько времени у нас осталось?

– Немного.

– Тогда начнем. Кстати…

– Да?

– Проверьте, все ли вы захватили.

35

Сан-Фернандо Вэлли, Калифорния, 1970 год.

Молли, молодая секретарша Филиппы, была первой, кто заметил черный «мерседес-бенц» с затемненными окнами, который остановился возле офиса «Старлайта» в швейцарском шале. Она выглянула в окно и воскликнула:

– Ого! Похоже, к нам важный посетитель!

Китти, оператор на коммутаторе, оторвалась от своего пульта:

– Кто это?

– Не знаю, полагаю, какая-то большая шишка, – сказала Молли взволнованно, – могу поспорить, кинозвезда.

С тех пор как Филиппа появилась в «Ночном шоу», у Молли возникло предчувствие парада знаменитостей в «Старлайте».

– Пойди посмотри!

Филиппа находилась в кабинете Чарми, где они обсуждали план создания специального направления косметики в «Старлайте», когда услышали какую-то беготню в холле.

– Что там такое? – спросила Филиппа. Она открыла дверь, выглянула в приемную и увидела гроздь женщин, облепивших подоконник, в том числе Китти, бросившую свой пост у непрерывно звонящего пульта.

Молли отделилась от группы и подошла к ней со словами – Только что прибыл загадочный гость, мисс Робертс. Там, перед входом, большой черный автомобиль с водителем[30] и все такое.

– Отсюда не видно, кто это, – заметила из-за ее плеча Коллин, помощница Ханны – Я думаю, что это ганг-стер.

Филиппа и Чарми подошли к окну как раз тогда, когда Милдред воскликнула:

– Машина отъезжает! Черт! И после всего этого они даже не зашли сюда!

Гроздь распалась, и все разочарованно разошлись по рабочим местам.

Проходя к своему кабинету через холл, загроможденный стеллажами с папками и ящиками картотек, Филиппа подумала, что у нее совсем нет настроения идти сегодня вечером на свидание, даже при том, что там была возможность посмотреть восстановленный черно-белый фильм сороковых годов. Потом задумалась, как Кейт отнесется к ее очередному извинению.

Кейт был мужчина, с которым она встречалась последние шесть месяцев, сорокатрехлетний инженер, работавший на «Макдоннел Дуглас». Перечень достоинств Кейта был столь же длинен и безупречен, как только что составленная квитанция прачечной. Он был чистюля, вежливый, с приятной внешностью, рассудительный, благопристойный, смешливый, к тому же зарабатывал хорошие деньги. Он водил «кадиллак» последней модели, посылал цветы своей матери каждый день ее рождения и был достаточно наивен, чтобы голосовать за Никсона. Он разделял с Филиппой интерес к старым фильмам, просмотр которых занимал большую часть времени при их свиданиях.

Его двери были всегда открыты для нее. Кейт знал, как одеваться, как заказывать вина, и Филиппе с ним было спокойно. Но страсти в их отношениях не было. Она и в постель-то с ним пошла только потому, чтобы посмотреть, даст ли это выход огню, еще в ней сохранившемуся. Но Кейт и в постели оставался таким же вежливым и правильным, каким был в обыденной жизни. Даже во время их занятий любовью он то и дело спрашивал: «Все ли в порядке? Ты уверена, что это то, что ты хочешь?». Это звучало, как из уст официанта.

Если бы Филиппе потребовалось охарактеризовать его одним словом, то этим словом была бы пунктуальность. Кейт был самый выдержанный, самый педантичный человек, которого она когда-либо встречала даже в занятии любовью. Ей казалось, что он всегда входит в нее строго определенное количество раз за определенное количество минут, а когда кончает, его рука движется по ее телу словно по его инженерному чертежу, следуя намеченной заранее схеме.

Филиппа никогда не пылала страстью, ложась с ним в постель. У них все протекало по раз и навсегда установленному порядку: «Добрый вечер», целомудренный поцелуй у ее порога, пожатие руки в кино и так далее, до постели с пахнущими свежестью простынями. И Кейт, и окружение, казалось, смотрели на нее с недоумением, словно желали спросить: чего это ты так остерегаешься? Филиппе казалось, что за то время, что она не обращала внимания на эти вещи, сложились совершенно иные правила поведения. Девушки былых дней, оберегавшие свою добродетель, сменились девушками дней нынешних, доказывающих свою эмансипацию готовностью отдать себя любому, кто попросит.

Но один урок из области секса Кейт ей преподал, и это был важный урок. Он заключался в уяснении следующего: то, как это происходит между мужчиной и женщиной, и то, как это было между нею и Ризом, вовсе не одно и то же. Потому что мрачный битник, ее первый и единственный до поры любовник, чуть было не убедил Филиппу, что щедрый, сводящий с ума, сотрясающий мир секс и есть норма, что это испытывает каждый. Кейт же открыл ей глаза на реальный мир. Десять минут после того, как они ложились в постель, и все. С Ризом это занимало всю ночь, и Филиппа ни на минуту не сомневалась, что он занимается любовью именно с ней. С Крейтом же… У нее сложилось странное ощущение, что если бы она выскользнула из-под него, чтобы проглотить чашку кофе с пончиком и вовремя вернулась к моменту оргазма, он бы так и не заметил ее отсутствия.

Кейт просил ее выйти за него замуж. Вот было бы жуткое дело, рассудила она…

…Филиппа вошла в свой кабинет, закрыла дверь и оглядела груды поджидавшей ее почты. Стол был также завален всякой всячиной, оставшейся от вечеринки по поводу ее тридцать второго дня рождения. Была тут и поздравительная открытка от миссис Чадвик, дрожащий почерк выдавал возраст ее бывшей домохозяйки. Наконец здесь был самый последний отчет от Ивана Хендрикса. Он изучил досье всех детей, появившихся на свет в Голливуде в 1938 году в день рождения Филиппы. Рылся в архивах графства, документах больниц, разговаривал с юристами, оформлявшими усыновления. «Вы должны были родиться дома, – писал он, – и удочерение проведено строго за наличные, без оформления каких-либо бумаг. Но не волнуйтесь, мисс Робертс, что-нибудь да откроется». А она подумала, что, если бы Джонни был жив, он мог бы восполнить недостающую информацию.

– Он вернулся, мисс Робертс! – вскричала Молли, ворвавшись в кабинет. – Этот черный автомобиль вернулся, и на этот раз водитель вышел!

Филиппа подошла к окну и отдернула штору. Она увидела блестящий черный «мерседес-бенц» с затененными стеклами, так что снаружи нельзя было разглядеть пассажиров и водителя, уверенно шедшего к парадной двери «Старлайта».

Это был крупный мужчина с совершенно лысой головой, посаженной прямо на плечи без помощи шеи, так что мочки его ушей касались жесткого воротничка рубашки. «Немезида Джеймса Бонда», – подумала Филиппа, когда мужчина вошел в ее кабинет. Мужчина был в безупречном сером костюме, хотя ей показалось, что пиджак подозрительно мешковат. Он заговорил, как автомат, словно повторяя заранее выученные слова.

– Мой наниматель хотел бы присоединиться к вашей программе.

– Да, конечно, – сказала она, жестом дав понять разинувшей рот Молли, чтобы та принесла новую членскую папку. – Я могу предоставить вам список отделений, так что ваш наниматель сможет выбрать наиболее подходящий ему салон.

– Никаких салонов, – ответил он, – все должно осуществляться в частном порядке.

– Очень сожалею, но программа «Старлайта» для этого не подходит. Ваш наниматель должен присоединиться к группе.

– Это невозможно.

Филиппа еще раз взглянула сквозь тюлевую штору на затененные окна «мерседеса». У нее возникло ощущение, что оттуда кто-то наблюдает за нею. Кто? Какая-нибудь знаменитость? Или кто-нибудь, кто просто не хочет, чтобы его увидели, чиновник ЦРУ, например?

Она обернулась к водителю, у которого, как она сейчас заметила, были необычайно для такого огромного парня красивые глаза: нежно-зеленого цвета, окаймленные бахромой длинных черных ресниц.

– Ладно, – сказала она, – это против правил, но я не вижу, почему бы нам не пойти навстречу.

Когда Молли вернулась с глянцевой папкой и брошюрами, которые вручались новым членам, Филиппа вынула регистрационную карточку и объявила:

– По мере реализации программы ее участники взвешиваются раз в неделю, а потом обсуждают возникшие у них проблемы или вопросы с группой и преподавателем. В конце встречи вручаются новые наставления и новые меню тем, кто достиг определенного уровня в потере веса. Например…

– Мой наниматель все это понимает. Он был резок, но вежлив.

– Очень хорошо. Вступительный взнос тридцать долларов, а затем двадцать долларов в месяц. Ваш наниматель может прислать плату в офис.

К ее изумлению, он вынул из кармана две банкноты, в десять и в двадцать долларов, и вручил ей.

– Передайте, пожалуйста, вашему нанимателю, что я не могу гарантировать эффективность нашей диеты при самостоятельном применении, – сказала Филиппа, подписывая наставления. – «Старлайт» базируется на групповой поддержке. Тут дело не только в подсчете калорий, но и во многом другом.

– Мой наниматель понимает это.

– Также необходимо, чтобы он взвешивался раз в неделю, в любой день по выбору, предпочтительно утром. Обычно руководитель группы заносит в этот буклет данные о прибавке или потере веса, но в данном случае…

– Мы понимаем, – его губы растянулись в улыбке, и у Филиппы внезапно возникло ощущение, что если расстегнуть его рубашку, то там обнаружатся кнопки с надписями: «Иди», «Говори», «Улыбнись», «Действуй дружелюбно, но жестко»…

Собирая бумаги, она сказала:

– Я должна знать, мужчина это или женщина. Диеты для них различаются.

– Мы возьмем обе. Она улыбнулась.

– Накроете сразу две цели? Хорошо, пожалуйста. Они обе, Филиппа и Молли, следили, как он уходит, и обе размышляли, хотя и по разным причинам, вернется ли он обратно.

– Инсулин, – сказал доктор Стейнберг, – вот в чем ваша проблема.

Это был четвертый специалист, к которому обращалась Филиппа после многих лет, и она не ожидала какого-нибудь толка. Они всегда брали кровь, проводили тесты, выуживали подробную историю ее прошлого, привычки в питании, а в конце концов не могли дать четкого ответа. Поэтому, когда доктор Стейнберг сделал свое заключение – всего одно слово, – она растерялась:

– Как вы сказали?

– У вас редкое состояние, которое называется гиперинсулинемия, мисс Робертс. Это означает, что в вашем кровотоке слишком много инсулина. В вашем случае проблема, прямо противоположная той, с которой сталкиваются диабетики, – их организм не производит инсулин вовсе. Симптомы мимикрируют гипогликемию, но ваша проблема не низкое содержание сахара в крови, а высокое содержание инсулина. Вот почему вы испытываете дрожь сразу после того, как съедите что-нибудь сладкое. Вы поглощаете сахар, ваш организм производит слишком много инсулина, результат – дрожь, легкая головная боль, потливость.

Он выждал, пока она переварит эту новую информацию, потом продолжил:

– Люди с гиперинсулинемией часто имеют избыточный вес из-за двух главных воздействий инсулина. – Он нумеровал их, загибая пальцы на правой руке. – Во-первых, инсулин ускоряет переход сахара в жировые отложения. Во-вторых, инсулин замедляет переход отложений жира в энергию. Итак, вы видите, что инсулин – это фактор полноты. У меня даже есть пациентка с диабетом, которая отказывается принимать положенный ей инсулин, потому что она от него толстеет.

Внезапно Филиппа поняла многое из того, чему до сих пор не находила объяснения. Почему ей обычно был не мил десерт, почему она чувствовала слабость через два-три часа после сладких завтраков в школе святой Бригитты, почему она не выносила диету доктора Хира с изобилием фруктов, наконец, почему она не снижала вес так быстро, как другие. Сейчас до нее даже дошло сказанное как-то доктором Хиром: полноту вызывает вовсе не обязательно переедание, но неправильное питание.

– Вы говорите, – продолжал доктор Стейнберг, что, когда у вас была простуда, вы пили много фруктовых соков и чай с медом. Во фруктах много сахара. О, я имею в виду так называемый натуральный сахар, не рафинированное белое вещество, но фруктозу, которая оказывает на поджелудочную железу то самое воздействие. Что же касается меда в чае, то люди не понимают, что такое мед. Это почти так же плохо для вас, как и белый сахар, потому что хотя он производится иным путем, но это все тот же самый чистый сахар, в котором ваш организм не нуждается.

Филиппа почувствовала неожиданное возбуждение. Она получила ответ на загадку всей своей жизни.

– Но что же мне делать, доктор?

– Сохраняйте низкий уровень инсулина. Для этого употребляйте в пищу больше протеина и пролонгированных углеводов, их действие длительнее, чем простых углеводов. – Он засмеялся. – Конечно, вы все об этом знаете. Из нашего разговора я понял, что вы много занимаетесь проблемами питания. И еще, когда вы ощущаете озноб, не ешьте ничего сладкого. Диабетик, у которого есть инсулиновая реакция, может себе это позволить, потому что сахар только стимулирует поджелудочную железу производить больше инсулина. Если вы почувствуете, что вас знобит, съешьте дозу протеина – яйцо или кусок курицы.

Он вышел из-за стола и, по-отечески положив руку ей на плечо, проводил до двери.

– И еще одно правило вы должны соблюдать, – добавил он. – Избегайте есть помногу. Вы будете изумлены, если узнаете, как много тучных людей уверяют, что они едят всего лишь один раз в день. Обычно это вызывает смех. Но стоит лишь сказать, что вам нужно ограничиться полутора тысячами калорий, и вы отвадите их от одноразового питания. Большое количество пищи в один прием вызывает мощный выброс инсулина поджелудочной железой. Малые дозы этого не делают. Принимайте все те же полторы тысячи калорий, но распределите их на несколько раз, и вы произведете за день меньше инсулина. Вы сохраните ваши темпы снижения веса, – добавил он, подмигнув, – и будете чувствовать себя великолепно. Поверьте мне, я знаю, что говорю.

– Он опять здесь, этот таинственный автомобиль! – сказала Молли, и все девушки офиса столпились у окна в надежде уловить взгляд знаменитости.

– Держу пари, что это Элизабет Тейлор, – заявила Милдред. – Я где-то читала, что она специально набирала вес для роли в «Кто боится Вирджинии Вульф», а сейчас у нее проблема, как от него избавиться.

Филиппа оторвалась от «Лос-Анджелес таймс». Она пыталась составить маленькую книжку под условным названием «Гиперинсулинемия и как ее контролировать», уверенная, что есть множество людей, которые, подобно ей, страдают от этой аномалии, но не имеют представления, что делать. Но она не была в состоянии сосредоточиться на этом, потому что на первой полосе газеты был повергший ее в ужас очерк с фотографиями из Вьетнама – дети, плачущие над своими мертвыми родителями. В конце недели в Сенчури-парк должен был состояться грандиозный антивоенный митинг, и она просила Кейта пойти вместе с ней, но он уклонился, сказав, что не может пропустить однодневный фестиваль Богарта[31] в Санта-Барбаре. Тогда они решили пойти на митинг с Чарми, чтобы присоединить и свои голоса протеста.

Когда она увидела сквозь тюлевые шторы силуэт автомобиля на противоположной стороне улицы, она убрала газеты. И тут же вошел водитель. Ровно через неделю минута в минуту. Она подумала, что такая пунктуальность произвела бы впечатление на Кейта. Водитель не присел. Он протянул листок бумаги и сказал:

– У нас есть вопросы. Эти названия не значатся ни в одной сменной диете. Мы хотим знать, как они могут быть введены в диету, если могут вообще.

Филиппа прочитала перечень, отпечатанный на машинке: перепелки, pate de fois grass,[32] икра, бренди, различные хлебы. Ничего похожего на бакалею обычного члена «Старлайта».

Прямо на листке она написала свой ответ. «Перепелка может быть обжарена на сковороде, или на огне, или сварена, но без кожи. Икры избегайте из-за большого содержания соли. А также pate. Потребление хлеба может быть увеличено один раз на четвертой неделе при условии, что положено начало обусловленной потере веса. Если фрукты недоступны или плохо переносятся, то каждая смена фруктов может быть заменена двумя сменами овощей. Алкоголь недопустим никакой».

Филиппа вручила ему недельную инструкцию с отпечатанным наверху девизом «Старлайта»: «Верьте в себя» и на случай, если клиент женщина, два приложения – по моде и макияжу.

После того как он ушел, Молли и другие женщины снова сгрудились у окна, пытаясь определить, кто находится в машине. Никому из них не пришла в голову мысль, что шофер может приехать и один.

В последующем «мерседес» появлялся с абсолютной точностью – каждый понедельник ровно в девять часов утра – парковался напротив здания, и шофер приходил с отпечатанными на листке необычными вопросами.

В пятый понедельник Филиппа спросила:

– Могу я поинтересоваться, как ваш наниматель себя чувствует?

– Диета приносит некоторый результат, – последовал сжатый ответ.

К концу второго месяца Чарми стала как случайно объявляться в кабинете Филиппы, главным образом, чтобы проводить взглядом здоровяка шофера. Она нисколько не продвинулась с Иваном Хендриксом. После нескольких легких заигрываний вроде «Обожаю мужчин, которые ценят картофельные чипсы», она прекратила эти попытки. Он не раскрывал ей свою личную жизнь, не попадался на ее приманку, поэтому она пришла к выводу, что у него есть женщина. Но временами она ловила на себе его странный взгляд, и ей казалось, что он хочет ей что-то сказать.

Она уже не была замужем, но, хотя и развелась с Роном, сохранила его фамилию, ей нравилось, как это звучит: Чарми Чармер. «Словно экзотическая танцовщица», – говорила она. Она полагала, что этот шофер без шеи с красивыми глазами застуживает хорошего пинка.

Прочитав последний лист с вопросами, Чарми воскликнула:

– Утка «Лонг-Айленд»! Плоды киви! – Она уставилась на Филиппу. – А это что за чертовщина – киви?

– Мне кажется, что у нашего секретного клиента очень дорогостоящие вкусы.

Они обе посмотрели на шофера, но тот молчал. В конце четвертого месяца шофер заявил, что намеченный вес успешно достигнут. Поэтому Филиппа вручила ему программу поддерживающей постоянный вес диеты и пожелала его клиенту удачи.

– Ну и что ты предполагаешь? – спросила немного разочарованная Чарми. – Возможно, мы так и не узнаем, кто это был.

Но когда через две недели к подъезду подлетел спортивный автомобиль и Чарми увидела, кто из него вышел, она ворвалась в кабинет Филиппы и на одном дыхании буквально завопила:

– Филиппа! Ты никогда не догадаешься, кто сюда идет! Пол Маркетти! Сенатор Пол Маркетти! Вот кто наш таинственный клиент! Я видела его однажды. Господи, Филиппа, ты должна тоже увидеть его! Этот мужчина – горячее сливочное мороженое с помадками. Я могла бы есть его ложкой!

– Но почему ты думаешь, что это он был нашим таинственным клиентом?

– А ты прикинь сама. Шестнадцать недель подряд черный «мерседес» подкатывает к нам, водитель – этот колосс Родосский – выходит, получает диету и уезжает. Потом колосс заявляет, что диета имела успех, и теперь появляется этот сенатор Маркетти, Филиппа! Сенатор Соединенных Штатов!

– Но, насколько я помню, сенатор Маркетти не был толстым.

Филиппа пыталась вспомнить, когда она в последний раз видела его фотографию в газетах. Некоторое время назад он пережил трагедию – загадочную смерть сына, и это выбило его из очередной гонки в Сенат.

– Может быть, толстой была его жена, – сказала Чарми, выглянув в холл. – Вот он идет!

Сопровождаемый взволнованной Молли, сенатор вступил в кабинет Филиппы.

Филиппа поднялась ему навстречу.

Он взял ее ладонь, мягко пожал и сказал:

– Не могу выразить, миссис Робертс, как я рад встретиться с вами.

Чарми сравнила его с горячим мороженым с помадками. Она ошиблась. Пол Маркетти не обладал совершенством мороженого. Филиппа осознала сейчас, видя его перед собой, что сенатор вовсе не был таким красавцем, каким выглядел на фотографиях в прессе. В реальной жизни совершенство дало трещину, черты лица оказались вовсе не такими уж правильными. Филиппа решила, что он скорее привлекателен, нежели красив, вроде как бы кузен Кэри Гранта.[33] Отвечая на его рукопожатие, она сказала:

– Это для меня большая честь, сенатор. А еще, должна сказать, настоящий сюрприз.

На нем были белые брюки и белый свитер с V-образным вырезом на шее поверх синей рубашки, его волосы были взлохмачены от езды в открытой машине, а в руке он держал бутылку вина.

– Заверяю вас, мисс Робертс, что это для меня большая честь, – произнес он сочным поставленным голосом, который звучал словно со сцены. – Я надеюсь, что не явился не вовремя. Я хочу преподнести вам это, из нашего особого хранилища.

Филиппа приняла бутылку и прочитала на этикетке «Chardonnay, chateau Marquette, 1953».[34]

– Не знаю, что и сказать, сенатор, – произнесла Филиппа. – Это имеет какое-нибудь отношение к некоему таинственному автомобилю, приезжавшему сюда?

Он широко улыбнулся:

– Да. Эти еженедельные визиты были организованы мною. Мисс Робертс, мог бы я сказать вам несколько слов наедине?

– Я должна идти, извините. – Чарми встала и вышла, бросив на Филиппу выразительный взгляд.

Когда Маркетти сел, Филиппа подумала, что он выглядит и в каждой мелочи ведет себя как прирожденный политик, хотя и позволял себе некоторую небрежность в одежде. Его черные волосы были тронуты сединок, и она вспомнила, что где-то читала, что ему сорок с небольшим.

– Я не представляла, что вы связаны с «Винами Маркетти», – сказала она.

– Им я обязан своей фортуной, – ответил он с улыбкой. – Им, а еще одной милей бульвара Уилшер, которую мой дед приобрел в обмен на повозку и мула.

Он засмеялся:

– Типичная лос-анджелесская история! Вы много раз могли слышать, как люди рассказывают, что их дед имел возможность купить угол Уилшир и Креншоу за пару долларов, но упустил ее. Так вот, мой дед сделал это!

Он замолчал и, казалось, оценивал ее. Она заметила, что его глаза были такими же темными, как у Риза, но взгляд не такой безнадежный, как у того, более того, излучал тепло и жизнь, готовность с оптимизмом встретить любое будущее. Ей хотелось разузнать про еженедельные приезды черного «мерседеса», для кого предназначалась диета «Старлайта». Не для него: он был так же высок и строен, каким выглядел по телевизору.

– Маркетти всегда были людьми действия, – сказал он спокойно. – И об этом мне напомнили ваши еженедельные письма. И о том, что я человек действия. Но… случилось так, что я забыл об этом.

Он сделал паузу, словно ему было трудно продолжать…

– Я не знаю, как много вам известно обо мне, мисс Робертс. Во время последней избирательной кампании умер мой сын. Это был мой единственный ребенок, и я был слишком потрясен, чтобы продолжать борьбу. Словом, я выбыл из гонки.

– Да, я помню это, – ответила она. – Хочу добавить, что собиралась голосовать за вас.

Он продолжал:

– Я заперся в уединении, искал утешения в еде и алкоголе. Меня разнесло на сорок фунтов. Когда в прошлом году я решил вернуться в политику, то обнаружил, что не могу избавиться от лишнего веса. Я испробовал все…

Он смотрел на нее. И сквозь нее. Никто так не глядел на нее, кроме Риза.

– Я полагаю, – продолжал он, – что вы слышали массу подобных историй. Я обращался к лучшим специалистам. Я соорудил гимнастический зал в своем доме. Я даже провел некоторое время на ферме во Флориде. Ничто не помогало. Но однажды вечером я увидел по телевидению вас. Вы заставили меня осознать мою главную проблему – факт, что я корил себя за смерть Тодда. Видите ли, мисс Робертс, средства массовой информации удержали в секрете, что мой сын погиб не в результате несчастного случая. Он покончил самоубийством.

Он умолк на несколько мгновений, за которые Филиппа успела разглядеть золотое кольцо на руке и вспомнить, что он женат на одной из самых красивых женщин вашингтонского общества.

– Я был очень тронут тем, – продолжил Маркетти, как откровенно вы рассказывали Джонни Керсону о самоубийстве вашего друга, о том, что вините себя в этом, как чувствуете себя ответственной за то, что не сумели спасти его. Я сразу понял, что вы прекрасно понимаете, что я переживаю. Словом, я решил испробовать вашу программу, и благодаря ей я снова обрел себя и вернулся к жизни.

Он встал и засунул руки в карманы – мужчина, не привыкший к таким личностным признаниям.

– Дело тут не столько в диете, – продолжал он, – сколько в тех еженедельных ободряющих письмах: «Если вы думаете о поражении, вы потерпите его. Думайте об успехе – и вы достигнете успеха». Эти слова могут быть девизом каждого политика или любого, кто жаждет завоевать мир. Я принял ваш совет к сердцу. – Он улыбнулся. – Знаете, что стало моим самым любимым? «Дело не в размере собаки в драке, но в размере драки в собаке».

– Боюсь, что это высказывание принадлежит не мне. Первым это сказал президент Эйзенхауэр, а я услышала это от моего отца.

– Так случилось, что я уже не мог дождаться, когда закончится неделя и я получу ваше очередное письмо. У меня было чувство, что вы обращаетесь прямо ко мне.

– Мне это говорили многие члены «Старлайта», сенатор.

– Мне понравилась информационная брошюра, которую вы вручаете вашим новым членам. Там вы рассказываете о себе. Трудно поверить, что когда-то вы весили на шестьдесят фунтов больше, чем сейчас. Но, понимаете, знание этого помогло мне. Что же касается меня, то когда у меня было сорок лишних фунтов, я чувствовал себя уродом. Но я ничем не мог себе помочь. Я был так потрясен смертью Тодда, что замкнулся на виски и пасте.[35] Я перечеркнул свою общественную жизнь, не отвечал на звонки друзей. Я заперся в моем доме и только пил и ел. Словно это могло вернуть Тодда.

Когда он описывал, как ощущал, что становится уродом, как барахтался в чувстве вины и самосожалении, Филиппа смотрела на его вовсе не красивое, но очень впечатляющее лицо и думала: «Это не тот мужчина, который беспомощно барахтается. Человек, подобный Полу Маркетти, страдает молча, мужественно, благородно. Он стискивает зубы, когда его сердце трепещет и вырывается из груди». Филиппа не могла представить его с бутылкой виски, он не был Рэем Милландом из «Потерянного уик-энда»,[36] бредущим от одного ломбарда к другому и стучащимся в их закрытые двери только для того, чтобы услышать, что сейчас еврейские праздники и, следовательно, ему не светит достать денег на выпивку. А как насчет обжорства? Филиппа представила Пола Маркетти на Доджер-стадионе, в рубашке с закатанными рукавами, азартно обсуждающим первый гол и со смехом покупающим обильно политую горчицей сосиску у веснушчатого мальчишки. Пол Маркетти ест ее со здоровым патриотичным аппетитом.

– Я вас шокировал, – сказал он.

– Меня не может шокировать ничто, касающееся людей и еды, сенатор. Я слышала множество таких историй. Я даже сама пережила некоторые из них. Однажды я едва не встала на колени, вымаливая свиную отбивную.

– Вот что делает вас особенной женщиной, – заметил он, – и что делает «Старлайт» особенным. Доброжелательность и сострадание к людям, которые оказались в таком же аду. Вот что придало мне силы, чтобы принять вашу программу. Потому что сначала вы помогли мне преодолеть мой позор, а потом внушили, чтобы я снова поверил в себя.

Между ними пролегло молчание, заполненное ощущением возникновения какой-то незримой связи и, к изумлению Филиппы, сексуального притяжения. Она взглянула в темные глаза Пола и почувствовала, что у нее дрожат колени.

– Значит, я сделала свое дело, – сказала она. – То, чего вы достигли, это именно то, к чему я стремилась еще двенадцать лет назад. Когда я росла, то из-за своей внешности ощущала себя изгнанницей, и я знала других девочек, которые были несчастны по той же причине.

Я не хотела, чтобы «Старлайт» сделалась лишь еще одной диетической компанией, потому что стать тоненькой еще не значит обрести счастье и самоуважение. Моя лучшая подруга Чарми никогда не сгоняла вес, но она так верит в себя, что вы даже не заметили ее габариты.

– Да, – произнес он задумчиво.

Филиппа выждала, полагая, что он скажет еще что-нибудь. Внезапно она почувствовала, что смущается под его оценивающим взглядом.

– Я сохраню эту бутылку для какого-нибудь очень важного случая, сенатор.

– Пожалуйста, называйте меня Полом. А вы можете как-нибудь выбраться отсюда, чтобы посетить винный завод? Я сам буду вашим экскурсоводом.

– Могу ли я ожидать, что мне придется снять туфли и давить виноград?

Он засмеялся глубоким, сочным актерским смехом.

– В нынешние дни, боюсь, все уже делается по науке, знаете, люди в белых лабораторных халатах за столами… Очень скучно. Хотя история интересна. Винный завод был основан в 1882 году моим дедом Франциском Маркетти, так что «Маркетти» стал одним из самых старых заводов в Калифорнии. Мы не только пережили Сухой закон, но имели тогда наши самые большие доходы. Не изготовляя вино, вы же понимаете, но отправляя суда с виноградом на Восточное побережье, где люди гнали самогон в своих ваннах. Мой дед был очень упрям. Он продавал бочонки с концентрированным виноградным соком, на которых было напечатано предупреждение: «Не добавляйте дрожжи, иначе содержимое забродит».

Филиппа засмеялась.

Маркетти еще раз как-то задумчиво взглянул на нее, потом встал и сказал:

– Ну, я и так отнял слишком много вашего времени. Я пришел поблагодарить вас за то, что вы сделали для меня. И для моей политической карьеры. Благодаря вам я буду бороться за место в Сенате на следующих выборах.

Их глаза встретились, и он добавил:

– Было очень приятно познакомиться с вами. Я надеюсь, что вы примете мое предложение – осмотреть винный завод. И скоро…

36

– Это Кристина Синглтон?

– Да! Как вы узнали?

– Я твоя сестра, Беверли Берджес. Раньше меня называли Беверли Хайленд, а до этого я была Рэчел Дуайер. Твоя фамилия тоже Дуайер. Мы близнецы. Я так долго искала тебя и не могу поверить, что наконец-то нашла.

– Я тоже искала тебя. Ну разве это не чудесно? Мы снова вместе после всех этих лет.

– Но нам грозит опасность.

– Опасность? Какая?

– Я не знаю, но я ощущаю это… Где-то рядом. Когда-то, Кристина, я связалась с ужасным человеком по имени Дэнни Маккей. Он мертв, но память о нем все еще преследует меня. Я была в безопасности, но сейчас боюсь, что мое прошлое вот-вот снова встретится со мной каким-то образом. И это погубит нас обеих. Ты должна исчезнуть, Кристина. Ты должна уехать от меня далеко-далеко и никогда не возвращаться.

– Нет! Мы только что нашли друг друга…

Беверли в ужасе проснулась.

Лежа в постели и вслушиваясь в тишину «Замка», она подумала, почему ее сестра стала сниться ей сейчас, спустя столько лет. Давно-давно, когда она еще таила надежду найти ее, Беверли почти каждую ночь снилось их воссоединение. Но со временем, когда надежды растаяли, эти сновидения прекратились. До нынешних дней. Беверли была потрясена содержанием сновидения, его реальностью, силой переживания.

Она встала, накинула халат, подошла к окну. Отсюда она видела заснеженные макушки сосен и гранитные валуны, окружавшие дом, а где-то далеко внизу начиналась пустыня.

Что означало это сновидение? Почему именно сейчас ей снятся сны о сестре? И почему, когда она пробудилась, неодолимый ужас, охвативший ее во сне, не проходит, продолжая вызывать в ней дрожь? Зная, что она уже не сможет заснуть, Беверли подняла трубку телефона, набрала номер бюро обслуживания и попросила прислать ей в комнату чай и тосты.

Нащупав шлепанцы, она прошла из спальни в смежную гостиную и включила все лампы, чтобы прогнать мрачные остатки ночного кошмара. Беверли подумала было о том, чтобы позвонить в апартаменты Саймона Джунга, может быть, он присоединится к ней, чтобы позавтракать вместе, но не сделала этого, снова напомнив себе, что она не должна навязываться своему генеральному менеджеру. Она не хотела рисковать его дружбой. Как она могла бы объяснить ему, что напугана и без того, чтобы вскрылось ее прошлое? А если она ему расскажет, то какова будет его реакция? Она многим ему обязана. Она не могла бы сделать «Стар» таким, каким он стал с его активным участием, многие оригинальные и новаторские идеи принадлежат ему, такие, например, как предложение охлажденных полотенец в плавательном бассейне летом. Но Саймон значил для нее много больше, чем просто человек, хорошо управлявший ее отелем.

В ожидании, пока принесут завтрак, Беверли мерила шагами небольшую гостиную, которая была уютно обставлена мягкой мебелью с толстыми подушками, на стенах развешаны умиротворяющие сельские пейзажи. Было время, и не такое уж давнее, когда ее стены украшали письма знаменитых людей, награды и дипломы в рамках, полученные, когда она была общественной деятельницей в Беверли-Хиллс, связанной с благотворительными обществами и фондами. Но теперь все, что висело на ее стенах, имело касательство только к Беверли Берджесс, которой она стала всего лишь три с половиной года назад. Таких предметов было не слишком много, самым памятным для нее было меню из «Аманы», популярного ресторана на Руа-Барао-да-Торре в Рио-де-Жанейро, где она впервые встретила Саймона Джунга. Те несколько недель в Бразилии, когда прогуливаясь под лунным светом по пляжам Ипанемы и Копакабаны, они обсуждали планы ее нового курорта, были в числе самых дорогих воспоминаний Беверли.

Рядом с меню висела фотография ее и Саймона на вершине Шугар-Лоаф, откуда открывался захватывающий вид на Рио и его окрестности. Они смеялись, но рассудительно держались друг от друга на некотором расстоянии.

Беверли лгала Саймону. Она предлагала ему выдуманное прошлое, фальшивые объяснения своего богатства и причины, почему никогда не была замужем. Но теперь она боялась, что Саймон близок к тому, чтобы узнать, кто она на самом деле. Отис Куинн, журналист, прибывает в «Стар» завтра. Собирается ли он разоблачить всю эту ложь? И положит ли это конец их отношениям с Саймоном? Осудит ли ее Саймон раньше, чем она получит шанс объяснить ему, что это за место, называемое «Бабочкой», где женщины платили за секс, и кто такой мужчина по имени Дэнни Маккей, которого она довела до самоубийства?

Беверли прошла в свою ванную – помещение из черного мрамора с золотой арматурой. Пустив воду в ванну, она сбросила атласный халат и оглядела себя в зеркале.

Беверли еще была в хорошей форме, она заботилась об этом, следила за тем, что ест, и ежедневно делала упражнения. Но имелся на ее теле изъян: крошечный шрам на внутренней поверхности правого бедра, возле волос на лобке, единственное свидетельство о выведенной татуировке – бабочке.

Пока горячая вода наполняла ванну, Беверли думала о Саймоне. Был ли он заинтересован в особенной женщине? Об этом она могла только гадать, их личные жизни были тем, чего они никогда не касались в разговорах за те два с половиной года, что были знакомы. Кого Саймон принимал в своих апартаментах или чьи комнаты посещал, ее не касалось. Но она видела, какие взгляды бросали на него некоторые гостьи отеля, и замечала внимание, которое он им оказывал.

Попробовав пальцем температуру воды, Беверли почувствовала, что начала расслабляться. Рассвет разгорался над горами, унося прочь и тени ее ночного кошмара. Если ей что-то угрожает, если что-то угрожает «Стар» – она будет сражаться. И возможно, подумала она, уловив взглядом, как за окном рождается новый день, этот неожиданный сон был в каком-то смысле предзнаменованием. Знаком, что всегда есть повод для надежды.

Филиппа вышла на балкон своих апартаментов в «Мэриот-Дезерт-Спрингс» и смотрела, как новый день медленно наползает из пустыни. Несколько мгновений назад она стала очевидицей удивительного зрелища: как только солнечный диск раскололся за вздымающейся прямо перед ней вершиной Маунт-Сан-Джесинто, вся гора внезапно окрасилась в алый свет, словно объятая багрянцем, но в следующее мгновение огонь исчез, и гора снова стала обычной, заснеженной горой.

Воздух пустыни был холодным и колючим, но столь прозрачным, навевающим мысль, что такой должна была быть атмосфера Луны, если бы она там была. Филиппа чувствовала, что оживает с каждым глотком этого воздуха, наполняющего ее легкие, словно это был чистый кислород, охлажденный снежными горами, окружающими пустыню. Может быть, «Старлайт» и угрожает опасность, сказала она себе, но она готова принять вызов энергично и решительно. Какой бы стратегии ни придерживался ее невидимый противник – таинственная личность за спиной Гаспара Энрикеса, – Филиппа развивала свою собственную секретную стратегию.

Во-первых, возможна тактика, известная под названием «отравленная пилюля», ход, придуманный для того, чтобы представить «Старлайт» менее соблазнительной для любого захватчика. Второй ход состоял в том, чтобы если до этого дойдет дело, призвать «Белого рыцаря», относящегося к «Старлайту» по-дружески, кто купил бы крупный пакет акций и тем самым помешал «Миранде» захватить господствующее положение. На этот случай Ральф Мэрдок, юрист «Старлайта», имел на примете три такие компании. Кто бы ни стоял за Энрикесом и «Мирандой», ему не удастся овладеть «Старлайтом» без ожесточенной схватки.

Филиппа поежилась. Утро было холодным, но ее знобило больше от воздействия странного сновидения, чем от зимней температуры.

Филиппа не помнила, о чем был сон, только то, что он напугал ее. Она внезапно проснулась с сильно бьющимся сердцем. Ее первым порывом было оставить просторную двуспальную кровать и перебраться в другую половину апартаментов, где в такой же спальне спал Рики, отделенный от нее большой гостиной, и свернуться у его теплой и сильной груди. Но потом она взглянул на Чарми, спящую на другой такой кровати, и поняла, что этого делать не надо. Она и Рики находились сейчас не наедине и не на вилле.

Затем на балконе появился Рики и вкатил за собой тележку из бюро обслуживания с бумагами и завтраком. На нем была полинявшая майка с короткими рукавами, сувенир той поры, когда он состоял в экипаже" корабля – точной копии парусника семнадцатого века.

Спереди на майке было изображение корабля – «Морского ястреба», сзади надпись: «Работа во дворе не всегда означает садоводство».

– Я позабочусь о большинстве из них, Филиппа, – сказал он, передавая ей бумаги, – но отметил несколько, на которые она должна обратить внимание.

Он провел вечер, расправляясь с факсами, которые прихватил в офисе перед тем, как она покинула Лос-Анджелес. Большинство из них были письма от людей, прослышавших, что Филиппа вернулась в Соединенные Штаты, и приглашавших ее принять участие в благотворительных акциях, разных фондах, а также выступить с речами. С большей частью этой корреспонденции Рики мог управиться сам. Но некоторые, такие, как просьба от Опры Винфрей появиться в ее шоу вместе с Дженн Крэйг и Ричардом Симмонсом, Рики пометил для личного изучения Филиппы.

Она взяла эти письма и передала ему блокнот, который всегда держала на своем ночном столике. Он содержал несколько беглых записей, сделанных ею для «Плана «Старлайт» по снижению веса и достижения красоты из 99 пунктов».

Когда он брал блокнот, их пальцы соприкоснулись и взгляды встретились.

Затем он пошел назад, на ходу читая наброски: «Пункт 60: неподвижность ведет к полноте. Пункт 61: делайте вдох перед каждым куском, отправляемым в рот. Пункт 62: выждите двадцать минут во время обеда перед вторым блюдом. Пункт 63: справьте малую нужду перед взвешиванием».

Рики обернулся к Филиппе и задумался: соблюдала ли она сама эти правила, чтобы сохранить такую фантастическую фигуру? Он видел, что она все еще наблюдает за ним. Господи, как он желал ее… Ее атласный банный халат распахнулся на колене, обнажив гладкие загорелые икры, отвороты разошлись, позволив видеть ложбинку между грудями, которая почти приглашала его положить туда руку, его волновал и беспорядок ее темно-рыжих волос, и припухлости под глазами после сна.

Чувствуя, что начинает возбуждаться, Рики выкинул эти мысли из головы и принялся за работу.

А Филиппа, глядя, как Рики за обеденным столом стучит на своей пишущей машинке, обратила внимание, что он еще не побрился и легкая щетина покрывает щеки. Хотя его длинные волосы были опрятно стянуты сзади прической в виде «конского хвоста», она осознавала определенную сексуальную притягательность кажущейся небрежности его одежды – залатанных джинсов, майки которая пережила не одно лето.

Неужто и месяца не прошло с того дня, когда она впервые ощутила его губы на своих губах и его молодые сильные руки впервые обняли ее? Ее поразило, какой раскованной она тогда оказалась неожиданно для самой себя. После нескольких месяцев чисто служебных отношений с Рики достаточным оказалось одного его поцелуя, чтобы ее скрытые страсти вывались наружу. Она думала о том, как он овладел ею под летними солнечными лучами, пронизывающими комнату, о его руках – сильных, затвердевших от многих плаваний в качестве матроса, так нежно ласкавших ее тело, о его чувственном языке, наконец, о том, как мощно он вошел в нее, поднимая ее бедра над полом при каждом сильном и глубоком толчке. Наблюдая сейчас за ним, сидящим за машинкой, глядя на его мощные бицепсы под рукавчиками майки, Филиппа почувствовала, как вздымается в ней горячая волна желания.

Несколько мгновений спустя они уже занимались страстной, импульсивной любовью на ее ковре, а затем лежали в объятиях друг друга опустошенные, ошеломленные, и она чувствовала, как он снова твердеет внутри нее. Вторая их близость была даже более пронзительной, чем первая.

Филиппа наблюдала за ним еще некоторое время – желанным, желанным, но потом заставила себя сделать глубокий вдох, заполнив легкие свежестью пустыни, и напомнить себе о цели своего приезда сюда. Позже, когда ее дела здесь будут завершены, она обдумает свои поразительные новые отношения с Рики, но сейчас еще слишком многое предстоит сделать, чтобы она могла позволить себе тратить время на всякие фантазии. С минуты на минуту должен был появиться Иван Хендрикс со своим отчетом о Беверли Берджесс.

По случайному совпадению Чарми в это время тоже думала об Иване. Одетая в кафтан от Руфь Норма из набивного красного, золотого и черного искусственного шелка с соответственно подобранными красными, золотыми и черными браслетами на руках, она безуспешно пыталась расчесать распушенные из-за сухого воздуха волосы, белокурым облаком окутывавшие ее плечи и разлетающиеся при каждом прикосновении щетки. Она хотела выглядеть красивой, когда придет Иван, а он мог объявиться в любую минуту.

Мысли о нем мешали ей спать; когда Иван посещал ее в эротических сновидениях, она тут же просыпалась, дрожа как в лихорадке. Чарми думала, что уже выбросила его из головы, как много времени прошло с их последней встречи. Сэм, мужчина, с которым она встречалась весь прошлый год, богатый биржевой брокер «Пасифик полисэйдес», был таким привлекательным и чувственным – их путешествие прошлым летом по Южной Испании было его идеей, – что ей просто некогда было вспоминать Ивана Хендрикса.

Но потом она увидела его в Перте! Когда Иван вошел в гостиную Филиппы всего лишь четыре дня назад, у Чарми едва не разорвалось сердце. Он пожал ей руку, и она почувствовала, как что-то словно пронзило ее, а память отбросила назад к таким живым деталям, что перехватило дыхание – к одному невероятному утру, когда она пекла пряники с жженым сахаром и испытала самое сильное потрясение в своей жизни.

Чарми только что поставила противень с пряниками в печь и слизывала остатки теста со шпателя, когда услышала шум подъезжающей машины.

Подойдя к кухонному окошку, она с изумлением увидела выходящего из машины Ивана с большим плоским пакетом в руках. До этого он никогда не был в ее доме, и она полагала, что он даже не знает, где она живет. Он подошел к входу, огляделся по сторонам, положил пакет у порога и уже, видимо, собирался вернуться в машину, когда Чарми, к его явному удивлению, распахнула дверь.

– Миссис Чармер, – воскликнул он, – я не думал, что вы дома! Я звонил вам, и автоответчик сообщил, что вы вышли.

– Я всегда ставлю эту запись, когда занимаюсь выпечкой, – сказала она с улыбкой, держа перед собой выпачканные мукой руки. Чарми была взволнована этим неожиданным визитом. – Это спасает мое тесто. Преимущество новейшей технологии, заходите.

Он колебался.

– Я оторвал вас.

– Заходите, пожалуйста.

Войдя, он протянул ей пакет, сказав смущенно:

– Это для вас.

Все время, пока Чарми развязывала ленточку и разворачивала коричневую обертку, стараясь не запачкать мукой то, что лежало внутри, она сознавала, что Иван стоит рядом и наблюдает за ней. Был жаркий летний день, и на Иване была гавайская рубашка,[37] заправленная в белые брюки. Верхние пуговки были расстегнуты, и в развороте она краем глаза разглядела темные волосы на его груди.

Когда пакет был наконец освобожден от оберточной бумаги, Чарми даже задохнулась. Она держала в руках застекленную литографию и смотрела на Ивана.

– Как вы узнали? – спросила она.

Он зарделся до самых корней своих по-военному коротко подстриженных волос.

– Я слышал, вы говорили мисс Робертс, что любите этого художника и что собираете его работы, потому что его стиль очень подходит к вашему новому дому. Вы упомянули как раз об этом оттиске. Ну вот, когда он мне встретился, я решил принести его вам.

– Я не знаю, что и сказать… Это… это так прекрасно! Спасибо! – вымолвила она тихо.

Они глядели друг на друга.

– Ну, тогда я пойду.

– Пожалуйста, задержитесь, выпейте чашку кофе, – сказала Чарми и стремительно убежала на кухню, чтобы он не успел отказаться.

– Я только что поставила в печь пряники, – крикнула она через плечо. – Через десять минут они будут готовы.

– Ну, – сказал Иван, заходя на кухню, – а как ваш сын?

Он огляделся, словно на самом деле хотел спросить «Где ваш сын?»

Чарми повернулась, ей хотелось сказать в ответ: «А что у вас, Иван? У вас есть сыновья или жена?» Но вместо этого она произнесла:

– Натан все лето гостит у отца. Возможно, Рон для меня был скверным мужем, но он хороший отец для нашего ребенка. После развода Рон оставил свою работу и уехал в Орегон, где открыл забегаловку на Роже-Ривер. Каждое лето Натан проводит у него несколько недель, они вместе ловят рыбу. Это хорошо для них обоих.

Иван кивнул, будто уже знал об этом, но ничего не сказал, словно понимал, как это бывает с сыновьями и экс-женами.

– А пряники здорово пахнут, – сказал он некоторое время спустя, взяв чашку кофе и добавив туда сливок. Хотя она и пригласила его сесть, он по-прежнему стоял.

– О, да! – воскликнула она, открыв плиту, чтобы взглянуть, как там пряники. – Никак не соответствуют программе «Старлайта»! Я никогда не могла соблюдать диету. Лучше оставаться толстой, я полагаю.

Она почувствовала, как он приблизился к ней.

– Пожалуйста, не говорите так. Вы великолепная женщина. Вы прекрасны такая, какая вы есть.

– Ладно, – сказала она, нервно вытирая руки о фартук, надетый поверх кафтана. Это было одно из просторных марокканских одеяний от Ханны, сшитое из хлопковой ткани, окрашенной в бежевый и винно-красный цвета. Спереди вместо пуговиц были деревянные палочки и петли.

– Боюсь, что это для меня действительно большой сюрприз. Вы тот человек, которого я меньше всего ожидала увидеть на своей кухне.

Он стоял так близко, что Чарми ощущала, как запах его одеколона смешивается с ароматом печеного теста и шоколада. На кухне вдруг стало очень жарко.

– Я рад, что вы оказались дома, – произнес он сдержанно. – Я хотел только оставить картинку и уехать.

Он сделал паузу. Она чувствовала, что его глаза охватывают ее всю так ощутимо, словно это не глаза, а руки.

– Кажется, мы никогда не оставались с вами наедине до сих пор.

«Не по моей вине», – подумала Чарми и оперлась о край кухонного стола, потому что ее ноги вдруг стали ватными.

– У вас всегда такой деловой вид. Вы появляетесь в точно назначенное время, вручаете ваш отчет Филиппе и исчезаете, – она улыбнулась, – словно Рон Рэйнджер.

Иван подошел ближе. Она видела смущение в его глазах, словно он боролся с каким-то искушением.

– Пряники пахнут замечательно.

– Это по моему собственному рецепту, – сказала она, едва слыша свой голос. – Я туда добавляю жженый сахар.

– Можно попробовать тесто? Она посмотрела на него.

– Да, конечно, – но когда Чарми потянулась к миске, Иван неожиданно притянул ее за плечи и лизнул языком уголок ее рта. Там прилипла капелька теста, она этого не заметила. Чарми замерла.

Это касание было самым возбуждающим из всего, что когда-либо делал с нею мужчина. Ее руки само собою обняли его шею, и он крепко прижал ее к груди. Потом начал целовать ее в рот.

– Господи, – шептал он, целуя Чарми и одновременно теребя ее волосы. – Я хотел тебя так давно!

Он ласкал ее груди, высвобождая деревянные палочки из петель, наконец распахнул кафтан и просунул ладонь под бюстгальтер. Чарми вскрикнула, но он заглушил ее крик поцелуем.

Она торопливо расстегнула его рубашку и выдернула ее из-под ремня. Она целовала его грудь и ниже, его сильный, плотный живот. Когда Иван добрался под платьем до ее спины и расстегнут бюстгальтер, Чарми застонала, обмякла на его груди и задохнулась. Она не могла обнять его всего, он был такой большой.

Иван освободил ее груди из чашечек бюстгальтера и прижал к своей обнаженной груди. На столе стояла открытая банка с растертым в масле жженым сахаром, он опустил туда пальцы, потом смазал ее соски сиропом и облизал их.

Они спотыкались о стол, раскидывая посуду, их страсть возрастала с каждой секундой, их руки становились все неистовее, с каждым поцелуем стремясь как можно быстрее познать друг друга. Они были так поглощены своими занятиями – Иван торопливо освобождал от платья ее бедра, а она порывисто расстегивала его ремень, – что даже не услышали, как зазвонил телефон. Но вдруг из автоответчика донесся громкий голос: «Привет, Чарми! Это Сэм. Я только хочу сказать, что этой ночью ты была фантастична!»

– О Боже! – вскрикнула Чарми, вырвалась из объятий Ивана и бросилась в холл. Прежде чем она успела нажать на кнопку, Сэм успел произнести: «Как насчет того, чтобы нам с тобой слетать во Фриско на уик-энд? Мы снимем номер в «Сан-Фрэнсис» и никуда не будем вылезать оттуда, проведем там весь уик-энд…»

Когда Чарми вернулась на кухню, Иван застегивал рубашку и заправлял ее в брюки.

– Издержки современной технологии, – сказала она, стыдливо застегивая кафтан на груди. – О, Иван… Я так сожалею…

Он выглядел так, словно только что получил самое худшее известие в своей жизни. Потом он подошел к ней, взял ее лицо в ладони и мягко сказал:

– Я не за этим приходил сюда. Я действительно думал, что тебя нет дома. Значит, это не для нас. Я не могу тебе объяснить почему, но я никогда больше не приду сюда. Я сказал тебе, что ты прекрасная женщина и я хотел тебя с того самого раза, когда впервые встретил. Ты настоящая женщина, Чарми, которая любит жизнь. Мне никогда не нравились тоненькие женщины, они такие хрупкие, что я просто боялся до них дотронуться. Я не люблю чувствовать ребра, ключицы или тазовые кости, когда занимаюсь любовью. Когда я прижимаю женщину, я не хочу прижимать скелет. Я хочу ощущать плоть, что-то материальное. Я хочу тебя. – Иван улыбнулся и дотронулся до ее волос. – И я обещаю, что всегда буду помнить это.

И он поцеловал ее в уголок рта, где еще минуту назад гнездилась крошка сладкого теста…

Чарми едва успела расчесать волосы, как Иван появился в их апартаментах.

– Будьте как дома, – сказала Филиппа. – Хотите чашку кофе? Вы ведь пьете со сливками, верно?

– Спасибо. – Он повернулся к Чарми и ровным голосом произнес: – Привет!

Он тоже вспоминал то утро в ее кухне, более того, он не мог думать ни о чем другом после того, как снова увидел ее в Перте.

– Очень сожалею, мисс Робертс, – сказал он после того, как Филиппа передала ему чашку кофе. – Но я не смог раздобыть никакой новой информации о Беверли Берджесс. Никто о ней ничего не знает, а когда я попытался встретиться с ней, мне помешал этот ее сторожевой пес Саймон Джунг. Секреты Беверли Берджесс охраняются строже, чем возраст За-За.[38]

– Вы еще навещали «Стар»?

– Я ужинал там вчера вечером. Очень элегантно, но единственное, что оттуда вынес, так это разорительный счет. Все глухо, словно мне уши отморозило. Порасспрашивал там кое-кого, но ничего путного не узнал. Я кружил там, пока с горы не спустился последний фуникулер, но мисс Берджесс так и не появилась.

Филиппа задумалась на мгновение, потом сказала:

– Я надеялась хоть взглянуть на нее, прежде чем обратиться относительно ее к адвокату… Я думаю, что если это не моя сестра, то смогу почувствовать это. Ненавижу саму мысль – просто так взять и позвонить ей: «Привет, я Кристина Синглтон. Ваш адвокат говорит, что вы разыскиваете меня». По крайней мере, до тех пор, пока я не узнаю, кто она такая и почему интересуется мной.

– Ладно, – сказал Иван, – завтра вечером там состоится грандиозный рождественский бал. Я полагаю, что эта дамочка Берджесс обязана там показаться, раз уж она хозяйка. Может быть, вам удастся увидеть ее там.

Филиппа подошла к раздвижным стеклянным дверям и выглянула наружу. День разгорался, возле бассейна несколько человек уже завтракали.

– Иван, – спросила она, – а где она точно расположена эта «Стар»?

Он тоже вышел на балкон, ветер из пустыни трепал их волосы и одежду.

– Вон там, – он указал прямо перед собой. – Вот тот самый высокий пик – это Сан-Джесинто. Видите две вершины чуть ниже? И седловину между ними? Там и находится «Стар». Угнездилась в самой седловине.

Филиппа вглядывалась в это место, где белая подушка уютно устроилась меж двух скалистых вершин. Не было и намека на какую-то сказочную пустыню, все, что она видела, был только снег.

– Подумать только, – произнесла она, – может быть, я сейчас гляжу прямо на свою сестру…

Заслышав нотку надежды в ее голосе, Иван мысленно ткнул себя кулаком в бок. В минуты, подобные этой, он чувствовал, что близок к тому, чтобы открыть ей то, что на самом деле знал – правду. Но Иван обещал молчать, а он всегда выполнял свои обещания.

– Теперь относительно «Каанэн корпорейшн», – сказал Иван, вернувшись в комнату и бросив взгляд на Чарми, прежде чем прихватить ананас с тележки. – Адрес указан правильно, но там ничего нет, кроме пустующего магазина. Мой человек ведет за ним наблюдение, но я сомневаюсь, что наш друг там покажется. Очень смахивает на то, что кто бы там ни стоял за фальшивым «Каанэн», но он знает, что мы сели ему на хвост. Когда вы проводите совещание?

– Послезавтра.

– Возможно, тогда-то вы и получите все ответы.

Ответы, подумала Филиппа, именно их-то она и страшилась услышать.

– Иван, – сказала она, – мне нужно получить информацию относительно одной компании, находящейся в Бразилии. Вы можете это сделать для меня? Это очень важно.

– Вы хотите, чтобы я отправился в Южную Америку…

– Вы можете?

– А не слишком ли многого вы просите, мисс Робертс? – спросил он, однако улыбаясь при этом. Потом пожал плечами. – О'кей. Как называется компания?

– «Миранда интернейшнл». Они пытаются захватить «Старлайт». Я должна найти способ остановить их.

– Бразилия… Хм, – сказал он, глядя на Чарми, хотя та не произнесла ни слова. – Конечно, я отправлюсь туда. Когда мне вылетать?

Когда Ханна вбежала в свой кабинет, ей показалось, что ее сумка весит больше, чем обычно. Конечно, она знала, что это всего лишь ее воображение – дополнительный вес узкого ключа от ящичка в хранилище вряд ли было возможно уловить. И все же она явственно ощущала, как он оттягивает ее руку подобно беспокойному ребенку, словно призывая забыть это сумасшествие, это безрассудство, вернуться в банк, забрать сертификаты акций и положить их обратно на место в сейф в ее спальне. Но Ханна знала, что пути назад нет. Завтра в это время она уже не будет владеть пятью процентами акций «Старлайта». Ее доля переходит к компании, чей телефонный звонок, наконец, последовал, к кому-то, кто принял ее предложение и кто заберет акции в условленном месте встречи.

А что будет дальше? Войдя в свой кабинет, она решила, что скажет Филиппе правду. «Я скажу Филиппе, что совершила, а затем уйду в отставку».

– Миссис Скейдудо, – сказала ее секретарь. – Секретарь мисс Робертс только что звонил из Палм-Спрингса. Совещание дирекции перенесено в отель под названием «Стар».

Ханна взглянула на листок бумаги. Совещание состоится послезавтра, но сертификаты акций будут переданы вовремя, она должна получить за них почти миллион наличными. Она молилась только об одном, чтобы Алан, вернувшись из Рио, не полез за чем-нибудь в сейф и не обнаружил пропажи сертификатов.

– Мисс Линд прилетела из Сингапура, – добавила секретарь, прежде чем выйти.

Ингрид пришла из комнаты дизайнеров, одетая в фантастический пурпурно-синего цвета костюм, белую шелковую блузку и туфли на низком каблуке. Ее белокурые волосы были тщательно стянуты сзади и уложены небольшим валиком на затылке, большой пурпурно-синий же бант на нем подчеркивал классические линии ее шеи и лица.

– Приветствую тебя дома, – сказала Ханна, заключая подругу в объятия. – Как прошла поездка?

– Опустошила и воодушевила! – ответила Ингрид со смехом. Она возвышалась над Ханной, как возвышалась и над всеми.

– Вот держи. Это не рождественский подарок тебе, а просто сувенир из Сингапура.

Ханна ахнула, когда, раскрыв коробочку, обнаружила внутри изысканной работы золотую цепочку с пряжкой из нефрита.

– Ингрид! Ты не должна была этого делать.

– Веришь ли, именно об этом я подумала, когда совершала покупку, – ответила Ингрид, доставая пачку «Галуаз» и прикуривая. – Я купила это на Ро-Хенг, где цену подсчитывают на абаке,[39] основываясь на весе ожерелья и цене на золото. Затем положено обязательно поторговаться. Я затратила на эту покупку целый час.

Ханна еще раз обняла ее.

– Это было очень мило с твоей стороны. Спасибо.

– Что ты думаешь о кашмирском шелке, который я прислала на этот раз? – спросила Ингрид, когда они перешли в ее шумную комнату, где за чертежными столами и портняжными манекенами работали дизайнеры.

– Никогда не видела таких расцветок, – ответила Ханна, держа подругу за руку. – Вот этот, морской волны, просто сногсшибателен! Над ним уже работают. У нас есть кое-что летнее на уме – купальные халаты, накидки для вечеринок с коктейлями, ну и так далее.

Ханна говорила энергично, стараясь скрыть свое страдание. Пройдет меньше сорока восьми часов, и она уже больше не будет работать с Ингрид. И, скорее всего, они больше не будут друзьями.

Ингрид выпустила в воздух струю горького дыма, получив в ответ несколько неодобрительных взглядов дизайнеров.

– Расскажи мне об этом чрезвычайном совещании, из-за которого меня отозвали. Алан мне показался по телефону очень раздраженным.

– Он был раздражен, потому что Филиппа послала его в Рио, а он не хотел ехать.

– Не понимаю, чем он недоволен. Рио – это место, где ты можешь найти самую вкусную еду из морских продуктов на всем Южно-американском континенте, и ничто не может превзойти бразильские аметисты.

Ингрид не упомянула мужчин, которые в Рио тоже были превосходны.

– Боюсь, что Алан смотрит на все это другими глазами, чем ты!

Ханна хотела, чтобы Алан и Ингрид не были столь антагонистичны друг другу. Их постоянная взаимная неприязнь с тех пор, как семь лет назад Ингрид впервые появилась, не смягчилась. Ханна начала рассказывать об угрозе захвата «Мирандой интернейшнл» и добавила, что Филиппа пригласила международных аудиторов для проверки всех отделов.

– Международных аудиторов! Чего ради?

Ханна отвела взгляд.

– Частично потому, что обнаружила некоторые расхождения в цифрах.

– Ох, – сказала Ингрид после паузы, во время которой она рассмотрела через плечо дизайнера рисунок вечернего платья на чертежной доске. – Ты говоришь Палм-Спрингс? Это меня устраивает. Пустыня – это лучшее место, где можно найти прекрасные ювелирные изделия из серебра, бирюзу и полудрагоценные камни.

– Я не знаю точно, в пустыне ли это. Мы встречаемся в горах, в отеле, который называется «Стар».

Ингрид загорелась.

– «Стар»! Прекрасно, прекрасно. Похоже, что мои прерванные каникулы в Сингапуре не станут такой уж полной потерей.

Она была заинтригована ожиданием того, какую еду ей смогут предложить в этом «Стар». И каких мужчин.

– Я думаю, – сказала она после короткого раздумья, – что это, конечно, будет очень интересная встреча.

37

Комната Банни была в ужасающем беспорядке. Распахнутые настежь чемоданы с разбросанными вокруг них содержимым, полотняные сумки, смятые и опустошенные, рулоны тканей, коробки с париками, разрозненные туфли, даже портновский манекен… У Фриды и ее компаньонок с воспаленными глазами оставалось чуть более двадцати четырех часов для того, чтобы подготовить мистерию.

– Вот это! – воскликнула наконец Фрида, остановившись на рулоне темно-шоколадного бархата. – Вот это! Подойдет лучше всего!

Джанина, седовласая женщина с маленькими глазками за очками в тонкой металлической оправе, застонала и вымолвила:

– Я боялась, что именно это ты и выберешь.

– Ты справишься с этим, дорогая, – сказала Фрида, – я видела, как ты работаешь над мистериями.

– Ладно, ладно…

Джанина взяла ткань у Фриды, набросила ее поверх манекена и окинула сомневающимся взглядом. Но, вынув несколько иголок из подушечки, закрепленной на запястье, она тут же принялась проворно священнодействовать подобно маленьким зверькам, друзьям Золушки. В считанные минуты ткань стала приобретать форму.

Хотя все члены наспех собранной Фридой команды и стенали от поставленной перед ними задачи, но от участия никто не отказался. На самом деле они все согласились, что со стороны Фриды это настоящий взлет гения, и были счастливы войти в команду; трое из них были также счастливы получить возможность заработать, а двое остальных – снискать ее благосклонность. Когда они спрашивали, как ей пришла в голову эта идея, Фрида в ответ только смеялась. Она не могла рассказать о сексуальном марафоне с Раулем, который завершился лишь к рассвету, всего несколько часов назад. Можно было бы представить им такую сцену: Фэй Дунавэй и Вильям Холен занимаются в «Нетворк»[40] любовью, он внизу, она наверху, при этом она еще возбужденно рассуждает о стратегии телевизионных рейтингов. Если уж они снизошли до любовного бизнеса, то вот чем они занимались: любовными утехами. И эта блестящая идея пришла к ней после того, как она испытала самый ошеломляющий оргазм в своей жизни, и в ее мыслях внезапно возникло лицо Лэрри Вольфа.

Рауль!.. Фрида уже много лет не чувствовала себя такой возрожденной.

Теперь, после того как ткань была выбрана, Фрида стала рассматривать наброски, которые Сэм делал пастелью в блокноте. Она пролистала их, забраковала большинство и сказала:

– Вот этот близок к тому, что надо, но еще недостаточно близок.

– Ты должна понять, – сказал Сэм, – я еще не видел Банни в ее новом метаморфозисе. – Он произнес это как мета-мор-фо-зис. – Так что я работаю вслепую. А где она, собственно?

– Я послала ее вниз в кинотеатр.

– Щеки ей нарастили? – спросил он, помечая кусочком мела последний набросок. Сэм был самый круглый человек, какого Фрида когда-либо видела, с круглым торсом, большой круглой головой, пухлыми руками и ногами. Он напоминал ей изображения усталого человечка в путеводителях «Мичелин». Но он к тому же был самым талантливым художником, какого она когда-либо знала. Его использовали все студии, а также полицейские участки Южной Калифорнии.

– Нет, – ответила она, – щеки как были.

– А подбородок? Насколько я помню, у Банни подбородок как у Энди Гамп.

– Мне кажется, – ответила Фрида, – что подбородок должен быть приращен.

Из ванны вышла Хелен с париком на голове манекена.

– Что ты об этом думаешь, Фрида? Она нахмурилась:

– Ничего похожего. Прическа должна быть… я не знаю, побольше от «vamp»[41] или что-то в этом роде. И еще, она слишком современна… И цвет неверный…

– Ты считаешь, что нужен черный?

– Я не знаю, она никогда не снималась в цветных фильмах. Пусть будет темный, просто темный.

Дверь гостиной распахнулась, и вошла Банни; у нее были воспаленные глаза, потому что после того взбудоражившего звонка Фриды она так и не заснула. Банни тут же утратила всякую депрессию и стала строить планы. Когда Фрида изложила ей свою идею, Банни подумала, что та сразу придет к ней, чтобы обсудить дальнейшую стратегию. Но, хотя Фрида сказала, что будет у нее вот-вот, на самом деле она объявилась лишь через несколько часов. Если бы Банни не знала Фриду так хорошо, она могла бы поклясться, что в хижине Фрида была не одна.

– Дорогуша, – Фрида вскочила с места. – Что ты смотрела?

– «Робин Гуд» и «Ее неправедные пути». Я чуть не ослепла, глядя на экран.

– Изобрази нам что-нибудь.

Все уселись вокруг в ожидании, пока Банни войдет в роль. Хелен, Сэм и Джанина уставились на нее, не веря своим глазам. Фрида говорила им, что Банни сделала несколько пластических операций, но они никак не ожидали увидеть такое. Она стала красавицей. Сэм не мог дождаться, когда сможет вернуться к своему блокноту, Хелен к своим парикам, а Джанина к платью. Когда Банни прошлась по комнате, сделав свой знаменитый жест – вскинув голову, маленькая аудитория разразилась аплодисментами и восхищенными возгласами.

– Прекрасно, а теперь пошли! – воскликнула Фрида, хватая свою сумочку и беря Банни под руку. Нельзя было терять ни минуты: рождественский бал должен был состояться завтра вечером.

– Куда мы идем? – спросила Банни.

– Снова в кино.

Банни устало улыбнулась. Откуда, черт возьми, у Фриды вдруг взялось столько энергии? Но это неважно, учитываться будет только результат. А когда Банни напомнила себе о тайном заговоре, который предприняли она и шесть ее единомышленников, о сенсации, которую они преподнесут завтра вечером на балу, ее апатию как рукой сняло, и вместе с Фридой они поспешили в кинозал, чтобы провести еще несколько часов с Марион Стар.

Царица Клеопатра нежилась в огромной мраморной ванне, заполненной козьим молоком, которое едва закрывало ее груди. Когда она поднимала рукой волну, молоко расплескивалось, обнажая соски. Потом царица пригласила двух своих служанок тоже раздеться и присоединиться к ней. Крупным планом камера показывала, как падают к ногам предметы одежды, как нежные ступни опускаются в молоко, звучала эротичная музыка, намекающая на то, что происходило в ванной между египетской царицей и ее служанками.

Для Андреа этого было достаточно, поскольку вчера она уже посмотрела «Ее неправедные пути». Она собрала свои вещи и вышла из зала. Чтобы пробраться к выходу, ей пришлось перешагнуть через ноги Фриды Голдман и Банни Ковальски. Поскольку это был один из звуковых фильмов Марион Стар, она надеялась увидеть что-то более значительное, но быстро осознала, что это всего лишь еще одна картина, созданная для того, чтобы пощекотать похотливое любопытство публики.

Андреа вернулась в Китайскую комнату и устроилась в большом кожаном кресле с подлокотниками. С собой она принесла дневник Марион.

«Когда пришло звуковое кино, – писала Марион, – Голливуд охватила паника. Появилась масса невысказанных вопросов. Кто будет сниматься в звуковых фильмах, а кто нет. У многих из нас были плохие голоса, многие из нас просто не умели играть. Так много ведущих актеров и актрис были ведущими лишь потому, что хорошо смотрелись на экране, а не потому, что могли играть. Мой дорогой Декстер уверял меня, что я могу не волноваться, что я буду хороша и в звуковых фильмах. Он сказал, что готовит картину специально для меня, с музыкой, диалогами и тому подобным. Меня это напугало. Мне было всего двадцать два года, и я все еще не верила в себя.

Но я выжила, у меня получилось и в звуковом кино. Не всем из нас это удалось. Бедняга Джон Джильберт… Я думаю, не стал ли он жертвой саботажа, как некоторые поговаривали? И мой красавчик Руди Валентино так никогда и не появился в звуковых картинах: у него был слишком сильный итальянский акцент, никто его не мог понять. Я оплакивала его вместе со всем миром, когда он умер. Он был такой хороший друг и изысканный любовник. После смерти Руди был оклеветан людьми, которые называли его «розовой пуховкой для пудры», но это были всего лишь их безосновательные и ревнивые сплетни, ничего более ошибочного и представить нельзя. Дорогой Руди был безмерно чувственным, и он знал. О! Он знал! – как ублажить женщину.

Но вернусь к звуковым фильмам. И в самом деле, публика сходила с ума от моего голоса. «Варьете» писал, что он напоминает о норке. В 1929 году Рэмси поставил самый дорогой фильм всех времен «Царица Нила», в котором я была звездой. Именно для этой картины он заставил меня отработать знаменитый жест – вскидывать голову, который стал моим автографом. Когда «Царица Нила» вышла на экран, это произвело сенсацию.

Это также сделало меня самой высокооплачиваемой актрисой в мире и таким явлением в Голливуде, что Рэмси рассудил, что пришла пора нам стать любовниками.

В этом не было никакой романтики, никаких прогулок под луной, никаких чудес в атмосфере, которые он использовал в своих фильмах. Просто однажды, как только мы кончили ужинать, он сказал: «Пойдем в постель». Оглядываясь назад, я думаю, он специально так долго готовил меня, чтобы я была достойна его. Такой человек как Декстер Брайант Рэмси не мог спать с любой женщиной. Он заводил романы с леди титулованными или выдающимися. Гертруда Винклер, дочь торговца обувью во Фресно, не отвечала высоким требованиям Рэмси. Но теперь я была Марион Стар: теперь я могла украсить его постель.

Странно и думать, что после всех этих мужчин, с которыми я спала, я буду так нервничать в первый раз с Дексом. Я была застенчива, как невеста, и едва не отказалась снять мою ночную рубашку. Декстер это сделал за меня. Фактически он сорвал ее с моего тела. Это буквально поразило меня и немного напугало. А когда мы занялись любовью – неужто кто-нибудь может так назвать то, что мы делали? – это больше походило на изнасилование. Я была слишком молода и, несмотря на мой постельный опыт, слишком наивна, чтобы понимать тогда, что, обладая в течение пяти дет надо мной гипнотической властью, Рэмси все еще нуждался в укреплении своего господства.

После этого мы стали королем и королевой Голливуда. Нам все поклонялись, для нас не было ничего невозможного. Мы правили этим миром из нашего любовного прибежища на Маунт-Сан-Джесинто, где мы устраивали приемы, на которые приглашались лишь самые избранные.

Там я и родила нашего любимого ребенка. Ранее Декстер заставлял меня делать аборты, но, поскольку эта беременность была от него, он позволил ее сохранить. Я назвала девочку Лавинией в честь героини «Неправедных путей».

Андреа закрыла книгу: это была последняя страница дневника. Она взглянула на огромную фотографию, доминирующую над комнатой: лицо Марион, мрачное и загадочное, глаза с поволокой, наполненные чувственностью и печалью.

Неожиданно Андреа осенила мысль: Марион Стар исчезла в 1932 году. А вдруг она до сих пор жива?

– Как продвигается ваш замысел? – спросила Кэроул, глядя, как Лэрри ныряет в бассейне. Они купались не в одном из маленьких бассейнов при бунгало, а в огромном внутреннем бассейне в «Замке», где гости отдыхали на возвышавшихся над водой мраморных островках или прогуливались по романтичному мостику, точной копии «Моста вздохов» в Венеции.

– Какой замысел? – спросил Лэрри, вынырнув на поверхность и отбрасывая с лица блестящие черные волосы. Она засмеялась, подумав, что он шутит.

– Проект о Марион Стар!

– Ах, этот! – Он вылез из бассейна. Это был его пятый прыжок; он нырял вовсе не для собственного удовольствия, а чтобы показать Кэроул свои мускулы, словно желая сказать: «Ты только можешь представить, на что способно это тело в постели?» Он сел рядом с ней, протянул руку и коснулся ее шеи.

– Вы все время носите это? – спросил он, имея в виду жемчужное ожерелье, которое Сэнфорд подарил ей перед тем, как она отправилась в «Стар». На ней было бикини едва ли шире ожерелья.

– Все время, – ответила она.

Он усмехнулся:

– Даже в постели?

– Лэрри, давайте лучше поговорим о вашем новом сценарии. Кого вы прочите на роль Марион?

– А почему это вас интересует?

Подняв руки, чтобы поправить волосы, она заметила, как его взгляд скользнул по ее грудям.

– Это может быть очень вызывающая роль.

– Для двадцатипятилетних.

– Ну почему же, – протянула она, – если правильно поставить свет, подобрать грим…

– И Джорджа Лукаса для специальных эффектов.

Кэроул встала, взяла свое полотенце и лосьон и направилась к одной из кабинок для переодевания. Дверь она закрыла, но не заперла.

– Эй? – крикнул Лэрри, поспешив за ней. – Я всего лишь пошутил!

Он постучал:

– Выходите, Кэроул! Не принимайте всерьез…

– Убирайтесь!

Он протиснулся в кабинку и притянул ее к себе.

– Это так важно для тебя? Ты в самом деле хочешь эту роль?

Она уперлась руками в его грудь и оттолкнула:

– Убирайтесь!

– Слушай, – сказал он, снова придвигаясь к ней. В кабинке едва хватало места для двоих, и ему не составило большого труда обнять ее одной рукой. – Я же сказал, что извиняюсь. Я думал, что ты понимаешь шутки.

– А я говорила серьезно, Лэрри, – сказала она, пытаясь вывернуться из-под его руки. – Я могу сыграть эту роль.

– О'кей, – сказал Лэрри, – значит, вы были серьезны, – он прижал ее к стенке и начал целовать.

Она снова оттолкнула его, но уже только вполсилы. Лэрри потянул вверх ее бикини, и оно упало.

– Ладно, давай обсудим это, – произнес он хриплым голосом.

Кэроул знала, что теперь он в ее руках, но здесь было неподходящее место. Она хотела получить что-то на бумаге, подпись…

– Не здесь, – шепнула она.

– Да…

– Лэрри, я закричу.

Он засмеялся:

– Чего же ты хочешь? Шампанское и розы?

«Я хочу моего мужа».

– А почему бы и нет? Мне предстоит моя первая связь, так имею я право хотеть, чтобы все было прекрасно?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, его рука стиснула ее грудь.

– О'кей, – сказал он. – Мы устроим такую ночь, только ты и я.

– Завтра вечером, – сказала она, – приходи в мое бунгало после рождественского бала.

Андреа могла одна располагать всем бунгало, поскольку Лэрри, как она предполагала, где-то шлялся, пытаясь соблазнить Кэроул Пейдж. Она сидела за пишущей машинкой, работая над предложением, которое она и Лэрри должны показать мистеру Ямато, когда он прибудет послезавтра. Сюжетную линию Андреа строила так деликатно, что была уверена: мистеру Ямато понравится.

Переговоры с бизнесменом из Токио были ее идеей, хотя Лэрри думал, что его. После унижения на церемонии вручения наград, на которой Лэрри не оповестил об участии Андреа в его работе, – черт возьми, ее полной ответственности за его предполагаемую работу, – ее первым порывом было отправиться за кулисы, отделать его при всех и уйти. Но когда она увидела, как Лэрри красуется перед камерами и искренне говорит всем, что он одаренный писатель, Андреа решила сдержаться и выждать своего часа.

Она притворялась, что все идет, как прежде, но на самом деле выискивала лучший способ для отмщения. Идея пришла к ней несколько недель назад, когда она прочитала, что мистер Ямато, четвертый в списке самых богатых людей в Японии, имеет пунктик: Марион Стар. Он был неистовый коллекционер и часто поражал гостей на своих приемах, декламируя без единой ошибки целые монологи из ее фильмов. Когда до Андреа дошел слух, что при перестройке дома Марион был найден ее дневник, у нее родился план мести. Тогда-то она и начала расчетливо заинтересовывать Лэрри в истории Марион Стар и посеяла в его голове идею, что он сам захотел написать этот сценарий и заполучить мистера Ямато для постановки фильма. После организации встречи между ними – и снова Лэрри полагал, что это его заслуга, – она внушила Лэрри, что, поскольку грандиозный успех и сборы гарантированы, ему следует вложить в проект и свои собственные деньги.

Андреа не ставила своей целью просто публичное унижение, она хотела, чтобы Лэрри постиг и финансовый крах.

Андреа подошла к бару и налила себе джину. Алкоголь был столь же восхитителен, как и предвкушение увидеть лицо Лэрри завтра вечером, когда она вручит ему на балу свой рождественский «подарок».

Всего лишь через двадцать четыре часа она станет свободной женщиной, хозяйкой самой себе впервые за семнадцать лет. Она точно знала, как поступит с этой свободой. В первую очередь следовало выяснить, жива ли еще Марион Стар, а затем узнать, что стало с Лавинией, ее любимой дочерью.

Затем она подумала о том, что хорошо бы найти, если удастся, Чада Маккормика, которого она не видела после их короткой волшебной связи в Нью-Мехико целых одиннадцать лет. Она слышала, что он теперь живет в Лос-Анджелесе и все еще не женат.

38

Беверли-Хиллс, Калифорния, 1975 год.

Особняк на холме был так вызывающе освещен, что стал походить на Парфенон, подготовленный к приему туристов. Поток машин вливался в массивные железные ворота; у парадных дверей горничные приветствовали прибывающих гостей, принимали от них шубы и накидки и вручали дамам маленькие букетики зимних роз. Прием устраивался в террасном саду за новым домом Филиппы, где под полосатым навесом уже играл оркестр. Когда вновь прибывшие гости вступали на вымощенную плитами террасу, в прохладном вечернем воздухе перед ними открывался захватывающий вид на склоны холма, сбегающие от дома далеко вниз, к каньону. На деревьях мерцали разноцветные огоньки, скрытые в траве прожекторы бросали лучи света вверх, на статуи и кусты, в огромном плавательном бассейне светилась бледно-голубая вода. Под великолепным пологом все было готово к пиршеству: на длинных столах красовались ветчина и ростбифы, хрустальные блюда с артистически выложенными салатами, подогретые судки с горячими деликатесами. Возле каждого стола – служитель в белой одежде с разделочным ножом наготове. Молодые люди в красных пиджаках и узких черных брюках сновали в толпе с деревянными подносами, предлагая гостям пикантные закуски для возбуждения аппетита.

Все ели и пили без стеснения, потому что это был не совсем бесплатный прием, а повод собрать деньги для лично Филиппой содержащегося приюта детей-сирот вьетнамской войны. Гости охотно подписывали чеки на крупные суммы за возможность танцевать под звездами и общаться со знаменитостями на экстравагантной террасе, построенной, как говорили, по образцу такой же в Версале.

Филиппа, одетая в простое длинное бледно-желтое платье с белой меховой накидкой, потому что было прохладно, прохаживалась между гостями, останавливалась поговорить со знакомыми, представлялась тем, кого не знала. Здесь были люди кино, жившие поблизости в своих поместьях, политики, важные шишки из университетов и медицинских центров, руководители корпораций, врачи, юристы, художники и писатели. Словом, смешанное, но очень богатое общество. Будучи президентом такой большой корпорации, как «Старлайт индастриес», которая уже котировалась на нью-йоркской фондовой бирже, Филиппа наслаждалась тем, что наконец-то устраивает прием для высшего света.

Когда Филиппа стояла с мэром и его женой возле бассейна, в обоих концах которого били фонтаны, взгляд ее то и дело обращался к третьему этажу ее дома в стиле Тюдоров, где в одном из окон спальни горел свет. Филиппу переполняло почти невыносимое томление. Это было то место, где она хотела бы сейчас находиться, куда уже умчалось ее сердце.

За время постепенного роста успеха и богатства Филиппа научилась искусству проявлять к чему-то интерес, тогда как ее мысли занимало совсем другое. Улыбаясь мэру и его жене, она быстро перевела взгляд от окна спальни к дверям, открывающимся на террасу, через которые входили и выходили гости: она выглядывала лицо человека, которого хотела видеть сегодня больше, чем кого-либо другого. Он обещал прийти, но его еще не было.

Вновь обратив внимание на жену мэра, говорившую ей какие-то приятные слова, Филиппа внезапно испытала одно из тех странных озарений, которые стали случаться у нее с недавних пор. Это было не физическим, но психическим феноменом. Она совершенно неожиданно, словно гром с ясного неба, вдруг словно оставляла самое себя, переносилась куда-то, откуда и взирала на всех сторонним глазом. В ту секунду раздвоения, прежде чем самосознание вернулось к ней, Филиппу поразила мысль, что все это – особняк, гости, служители – принадлежит ей. Она осуществила свою клятву когда-нибудь стать кем-то. Мог бы Джонни Синглтон представить, кем стала ныне его маленькая Долли?

Филиппа была теперь богата, потому что богатой была ее компания. В стране уже насчитывалось почти шестьсот салонов, имелся план распространить их и по Европе. «Старлайт» также владел дочерними предприятиями, такими, как «Старлайт нэйчурал бьюти продактс»,[42] отдел косметики, который возглавляла Чарми; «Старлайт фудс»,[43] который предлагал замороженные обеды; низкокалорийные десерты, диетический маргарин, хлеб из муки особого помола, все расфасованное в приметные голубые пакеты со значком в виде звездочки в углу; совсем недавно к ним прибавились «Магазины одежды идеального размера», цепь которых раскинулась по всей стране – в них предлагались фасоны, созданные Ханной Скейдудо.

– Мне нужны манекенщицы с полными фигурами, – инструктировала Ханна рекламное агентство, когда новое направление было запущено. – Наши покупательницы хотят видеть, как одежда выглядит на таких, как они сами, а не на худышках.

Использование крупных манекенщиц в рекламе, а также в каталогах «Идеального размера», рассылаемых по почте, было революционной идеей. Ханна была убеждена, что другие производители одежды больших размеров оскорбляют клиентуру тем, что демонстрируют свои фасоны на тощих женщинах, словно желая сказать, что только на таких одежда хорошо смотрится. И она была права. Фасоны «Идеального размера» стали завоевывать признание и опережать конкурентов.

Но самым большим вкладом в успех «Старлайта» стала книга, выпущенная Филиппой четыре года назад. «Программа диеты и красоты «Старлайт» вышла уже одиннадцатью изданиями и по-прежнему удерживалась в перечнях бестселлеров в мягкой обложке. Книга открывалась краткой историей программы и личными свидетельствами нескольких известных лиц, успешно ее осуществлявших. Далее книга излагала план диеты в доходчивой форме так, что следовать ей не составляло больших усилий. Наконец, в книге был философский раздел, написанный Филиппой, и разделы, написанные Ханной и Чарми о том, как следует одеваться, чтобы выглядеть стройнее, и как правильно пользоваться косметикой.

Филиппа выпустила также небольшую книжку под названием «Гиперинсулинемия: ее причины, выявление и контроль над нею с помощью диеты». Эта книжка хоть и не стала бестселлером, но пользовалась устойчивым спросом в определенной аудитории.

Когда «Старлайт» переехал в их новую башню из стекла на бульваре Уилшир, Филиппа тоже решила перебраться из ее дома в Енчино в этот особняк в Беверли-Хиллс.

Филиппа оставила мэра и направилась к другим гостям, к ней присоединилась восторженная Чарми с бокалом вина в одной руке и шоколадным трюфелем в другой. Ее поразительный кафтан из ткани с золотыми блестками, отделанный по вырезу на шее и рукавах бельгийским, ручной работы, бисером – одно из последних самых сногсшибательных творений Ханны, – ослепительно сверкал на фоне цветущих кустов олеандра, окружавших бассейн с этой стороны.

– Прием идет великолепно, Филиппа! – сказала она. – Я знала, что он тебе удастся.

Съев трюфель и выбросив обертку в корзинку, которую услужливо подставил проходивший мимо официант, она поправила волосы, перехваченные сзади шарфиком с золочеными блестками. Глядя в спину уходящего официанта, она подумала об Иване Хендриксе. Они приглашали его на прием, но он вежливо отказался.

– Ты только взгляни на моего ребенка, – сказала Чарми, указывая на Натана, теперь уже четырнадцатилетнего неуклюжего подростка, явно чувствующего себя весьма стесненным в смокинге, который выглядел так, словно его натягивали на мальчика четыре человека. Натан крутился возле буфета, пробуя все съедобное, что только попадалось на его пути. Чарми очень опасалась, что тяжелые детские воспоминания – жестокость, очевидцем которой ему довелось быть, и алкоголизм отца – навсегда оставят на нем свои шрамы. Но Натан превратился в красивого, развитого подростка, который недавно заявил, что, когда вырастет, станет заниматься исследованиями в области генетики. Не походило и дня, чтобы Чарми не содрогалась от ужаса, вспоминая, какому риску подвергался он, да и она тоже, в свое время.

Уловив взгляд, который Филиппа бросила на окно спальни на третьем этаже, Чарми спросила:

– Почему бы тебе не подняться?

– Я не могу оставить моих гостей.

– А когда прибудет эта звезда? – Чарми подразумевала сенатора Пола Маркетти.

– Скоро, он будет здесь скоро.

После его визита в ее офис четыре с половиной года назад Филиппа и Пол стали друзьями. Когда бы сенатор ни приезжал в Лос-Анджелес, он обязательно выкраивал время, чтобы встретиться с нею, пообедать вместе, поговорить. Когда Маркетти снова вступил в гонку за сенаторское кресло и выиграл ее, он заявил в своей победной речи перед пятьюдесятью миллионами телезрителей, что своим возвращением в Сенат обязан «Старлайту», особенно Филиппе Робертс.

– Ханна говорит, ты сегодня получила весточку от миссис Чадвик, – сказала Чарми, когда они поднимались по каменным ступеням к верхней террасе, куда все еще продолжали прибывать гости. – Как там наша старая приятельница? Угомонилась?

– Она еще кладет глаз на каждого проходящего мужчину в своем пансионе.

Миссис Чадвик, которой было уже за семьдесят, наконец призналась Филиппе: «Я подумываю о том, чтобы продать дом. Люди больше не хотят жить в меблированных комнатах, им подавай квартиры. Я хотела бы жить неподалеку от моей сестры и ее семьи в Аризоне». Филиппа помогла ей продать старый дом в Голливуде и купить новый в кооперативной общине активных пенсионеров в пригороде Феникса.

Филиппе вспомнилось, как она стояла на ступенях подъезда старого дома и наблюдала, как забрасывают в кузов грузовика Армии спасения светлую мебель на тонких металлических ножках. У нее возникло ощущение, что прошлое наплывает на нее словно река. Тогда шел 1957 год, подумала она. А когда выносили разваливавшуюся аквамариновую софу, Филиппа вспомнила, как она сидела на этой самой софе и рассказывала миссис Чадвик о Ризе.

Целая жизнь прошла с той поры, а ее ребенку могло бы уже быть семнадцать лет.

– Ой! – воскликнула Чарми, когда они поднялись на террасу. – Смотри, кто наконец явился!

Когда Филиппа увидела Пола, сердце ее дрогнуло. Внезапные встречи с ним всегда усиливали ее влечение к нему. В сорок семь лет Маркетти достиг пика своей привлекательности. Он и Фрэнсин обставили свое появление на террасе, словно они были французские аристократы при дворе Людовика XV, знающие о почтении, которое вызывают у окружающих. Филиппа заметила на губах Фрэнсин ее обычную ледяную улыбку.

Филиппа впервые встретилась с миссис Маркетти, когда по приглашению Пола посетила его винный завод. Они жили в испанской гасиенде, и Фрэнсин приняла Филиппу с деланным вниманием и заученной любезностью. Когда Фрэнсин произнесла: «Вы так много сделали для моего мужа, мисс Робертс, никто из нас не мог ему помочь», Филиппа отчетливо услышала в ее голосе едва уловимую нотку ревнивого соперничества. Она задумалась, как эта утонченная Фрэнсин справилась со своей печалью после смерти Тодда. Похоже, она не прибегала ни к алкоголю, ни к деликатесам, словно наркотикам.

– Приветствую вас в моем доме, – произнесла Филиппа, обмениваясь с ними рукопожатиями.

– Мы счастливы быть здесь, – сказал Пол в то время, как его жена улыбалась и кивала собравшимся. Фрэнсин Маркетти обладала уникальным талантом: производить, где бы она ни появлялась, впечатление, что это она здесь хозяйка, даже когда сама была гостьей на чьем-нибудь приеме.

– Пол, – сказала Филиппа, – мне бы хотелось кое-что показать вам, – она мило улыбнулась Фрэнсин, – вам обоим.

– Ты иди, Пол, – сказала Фрэнсин, – тут есть несколько старых друзей, которых я давно не видела.

То был один из способов продемонстрировать окружающим, что она позволяет своему мужу уединиться с другой женщиной, не чувствуя ни малейшей тревоги. Она выдала Филиппе быстрый снисходительный взгляд и уплыла с толпой.

В который раз Филиппа должна была перебороть острый укол ревности. В конце концов, Фрэнсин Полу жена. В то время как она – всего лишь друг. Хороший друг, который иногда случайно встречается с сенатором на благотворительных базарах или открытиях галерей. Филиппа и Пол наслаждались чистыми, возвышенными отношениями, так что никакая бульварная газетенка не могла ткнуть в них пальцем. Она давно уже порывалась спросить во время их легких бесед за ужином, что он нашел во Фрэнсин. Его галльская теплота и ее аристократическая холодность казались несовместимыми, впрочем, возможно, в их интимной жизни Фрэнсин была другой.

Когда они вошли в большую, заполненную гостями гостиную, Пол сказал:

– Очень рад снова видеть вас, Филиппа. Какой у вас прекрасный дом.

– Я все еще не могу поверить, что он мой! – Она положила свою руку на сгиб его локтя. – Ну, а как вы, Пол? – спросила она небрежным тоном, желая на самом деле сказать что-то совсем другое.

Филиппа о Поле знала много: где он учился (университет в Стэнфорде, Калифорния, факультет права), каковы его увлечения (парусный спорт, классическая музыка, флорентийская живопись), какие любит книги, кинофильмы, блюда и цвета. Но она не знала ничего, что лежало глубже, что было спрятано внутри. Появлялись ли они вместе на публике или ужинали в ресторане, Филиппа поддерживала легкий, милый разговор, а сенатор угощал ее байками с Капитолийского холма. Они обсуждали разные диеты, новейшие открытия в области питания – «Что вы думаете о притикине?», – события в мире или даже просто фильмы.

Филиппа рассказывала Полу о себе почти все, даже о связи с битником Ризом. Она скрыла от него только два факта: о выкидыше, происшедшем много лет назад, и об отце-гангстере, нашедшем свой конец в газовой камере. Филиппа подозревала, что Пол создал из нее в своем воображении некий возвышенный, незапятнанный образ идеальной американской девушки, благодаря своим достоинствам поднявшейся от закрытой католической школы до штаб-квартиры корпорации. Она знала, что ее интерлюдия с Ризом не нанесет ущерба этому образу, более того, при правильной оценке даже сделает его более интересным. Но она тщательно утаивала от Пола более угнетающие моменты в своей жизни, оберегая этим не себя, а его.

Филиппа очень бы хотела признаться ему, что влюблена в него.

Но Пол Маркетти был женат великосветским браком на великосветской даме, и он поднимался по политической лестнице. Филиппа знала, что его путь к президентству прокладывали также очарование Фрэнсин, ее элегантность и связи.

Словом, Филиппа должна была упрятать свои романтические чувства к Полу как можно дальше.

Когда они поднимались по широкой парадной лестнице, Пол спросил:

– Вы узнали что-нибудь новое от вашего частного детектива?

– По правде сказать, на прошлой неделе я получила самые потрясающие новости.

Иван Хендрикс за последние несколько лет разгреб все, что только было возможно разгрести. Он проследил судьбу почти каждой девочки, родившейся в Голливуде в 1938 году в один день, или около того, с Филиппой. Тридцать семь лет назад, – сказал он. – Слишком многое стерлось из памяти людей, да и многих людей той поры уже нет».

В конце концов, у него остались лишь три линии, которые он не сумел проследить полностью. Тогда Иван вернулся к началу и провел заново некоторые изыскания. После того как он распутал две ниточки – одна женщина была замужем и жила в Бейкерсфилде, другая перебралась на Аляску, – Иван поставил на третью.

То был один из редких случаев, когда он сделал отчет лично. Пройдя по террасе, чувствуя себя немного смущенно среди окружавшего богатства, Иван осторожно опустил свое мускулистое тело на изящную железную садовую скамейку.

– Я смог выяснить в пресвитерианском госпитале Голливуда, – сообщил он, – что молодая женщина по имени Нами Дуайер родила двойняшек. Пришлось изрядно покопаться, но я узнал фамилию юриста, который оформлял удочерение одной из девочек. Найти его было нелегко, но, как бы то ни было, я разыскал Хьюмена Леви и сумел разговорить его. Он сообщил, что эта женщина – Дуайер – оставила одного ребенка себе. Куда она потом с ним делась, Леви не знал. Второй ребенок был передан чете Синглтон за тысячу долларов.

Филиппа была ошеломлена: Джонни купил ее за тысячу долларов. Тогда, в 1938 году, это была куча денег.

– У меня есть сестра?

– Сестра-близнец, мисс Робертс. И, при условии, что она жива, я полагаю, что сумею найти ее.

Поднимаясь по лестнице рядом с Полом, Филиппа сказала:

– Сейчас Иван находится в Нью-Мехико, он идет по следу Дуайеров. Он получил информацию, что они где-то там живут в трейлерном городке. Вы это можете представить, Пол? Сестра! Близнец! Может быть, мои родители все еще там. Может быть, через несколько дней или через несколько недель я буду присутствовать при воссоединении семьи в Альбукерке!

Они свернули в холл, застланный коврами. Обшитые деревянными, в тюдоровском стиле, панелями стены украшали старинные натюрморты и картины на охотничьи темы. Филиппа купила дом со всей обстановкой, и здесь было много антикварных предметов.

После некоторой паузы она, прежде чем войти, постучала в дверь, ведущую в спальню. Они очутились в комнате, где стояла кровать со сборчатым пологом и белая мебель с узором из цветов. На обоях были изображения Вини-Пуха и его друзей, на толстом, канареечного цвета ковре валялось множество игрушек. Молодая женщина, сидя за изящным столиком, расставляла на нем чашки, соусники и чайнички. Рядом с ней сидела маленькая девочка в розовом платьице и насупившись разглядывала миниатюрный чайный сервиз. Когда Филиппа и Пол вошли, они обе обернулись в их сторону.

– Ну вот, Пол, – сказала Филиппа, улыбаясь. – Это Эстер, моя дочь.

Няня встала с некоторым затруднением, потому что стульчик был слишком мал, и взяла пятилетнюю девочку на руку.

– Эстер, – произнесла она с английским акцентом, – поздоровайся с мамой и ее гостем.

– Здравствуй, Эстер, – сказал Пол. – Ты очень славненькая маленькая девочка.

Два больших, как миндалины, глаза уставились на него, не мигая. Черные волосы окаймляли круглое личико с темными глазами и пушистыми ресницами.

– Она не улыбается? – спросил он.

– Нет, но будет.

– Вам что-нибудь известно о ней?

Филиппа покачала головой:

– Ее спас американский врач при падении Сайгона. Он нашел ее плачущей на теле женщины, мы полагаем, матери. Он не смог ее разговорить и поэтому назвал в честь библейской Эстер,[44] которая тоже была сиротой.

– Она говорит по-английски?

– Еще нет. Но ей объяснили, что теперь это ее дом, а я ее новая мама. Нам обеим будет трудно на первых порах, но мы это преодолеем.

Она улыбнулась маленькой девочке.

– Не так ли, Эстер? Филиппа посмотрела на Пола.

– Я намерена отдать ей всю любовь, на которую способна, и сделать столь счастливой, сколь только смогу. У меня сохранились чудесные воспоминания о моем приемном отце. Джонни был таким добрым ко мне, таким любящим. Я хочу стать такой же для Эстер.

Когда они вышли, тихо затворив за собой дверь, Филиппа сказала:

– Я все еще не уверена насчет няни. Сначала я хотела нанять для Эстер вьетнамскую женщину из-за языкового барьера, но потом подумала, что это может замедлить ее вхождение в новую жизнь. Тут нелегко принять правильное решение.

– С детьми всегда трудно найти правильное решение, – заметил Пол.

Она хотела спросить его о Тодде, его сыне. Она знала, что он покончил самоубийством, но Пол никогда не рассказывал ей, как и почему, а она никогда не спрашивала.

– У меня нет слов, чтобы отблагодарить вас за ту помощь, которую вы мне оказали, использовав свое влияние в Вашингтоне, – сказала Филиппа. – Одинокому человеку так трудно удочерить ребенка, даже такого, кто в этом отчаянно нуждается, сироту войны, как Эстер. Я бы не смогла этого сделать без вашей поддержки.

– Как бы то ни было, – сказал он, – теперь она наша, не так ли?

Филиппа внимательно посмотрела на него:

– Извините, но я так не говорила.

Они шли по холлу, который теперь им казался гораздо длиннее, чем был всего лишь десять минут назад. С террасы доносился шум приема.

– Простите, – остановившись, сказал Пол. Он взглянул ей прямо в лицо. Они стояли так близко друг к другу, что она могла видеть даже крохотные черные крапинки в его голубых глазах. – Я хочу обнять вас, хочу обладать вами. Господи, – произнес он страстно, – я хочу поцеловать вас.

Внезапно Филиппа поняла, что он это говорит совершенно серьезно и что в тот момент, когда он коснется ее, они оба потеряют голову. Она мгновенно вызвала перед мысленным взором два образа – Фрэнсин и девочки в спальне – и произнесла:

– Нет, Пол. Мы не можем…

– Но почему?

– Потому что это не для нас. Нас связывает дружба, но большего, как бы мы этого ни хотели, быть не должно. У вас своя жизнь с Фрэнсин и политическими стремлениями, а у меня теперь есть Эстер, которая нуждается во всей полноте моей любви и внимания.

На лице его было выражение страдания, но голос звучал спокойно и размеренно:

– Вы сердитесь?

– Нет.

– По крайней мере, вы скажете, как относитесь ко мне?

Она запнулась.

– Нет.

– Мы можем остаться друзьями?

– О, да, – ответила она с облегчением. Филиппа хотела протянуть ему руку, но вовремя сдержалась. Они не должны больше касаться друг друга.

– Пол, и последнее, прежде чем мы присоединимся к обществу. Я была сильной только сейчас. Но я не смогу быть такой в следующий раз. В следующий раз…

– Следующего раза не будет, Филиппа. Я обещаю. Она знала, что это обещание он сдержит.

39

Свернув от «Рэйнбоу-Спрингс-Лодж» к югу на Палм-Каньон-драйв, Дэнни ощутил, как в нем закипает ярость оттого, что и на этот раз он не достиг своей цели. Это было еще одно место, что следовало вычеркнуть из его списка отелей, в которых могла остановиться Филиппа.

Он почти настиг ее вчера ночью, когда ехал из Лос-Анджелеса в Палм-Спрингс. Дэнни ни на миг не выпускал из поля зрения эту суку, мчащуюся впереди по шоссе в шикарном, надежном, как сейф, лимузине. Следуя за ней как привязанный, он разыгрывал в своем воображении разные сценарии расправы с ней, когда поперек дороги неожиданно выросла стена, поглотившая и лимузин, и другие машины. Дэнни успел нажать на тормоза и с трудом избежал столкновения с другими автомобилями. Потом, съехав на обочину, он с изумлением взирал на разразившуюся впереди песчаную бурю. Придя в себя, Дэнни снова включил мотор «ягуара» и, как и другие водители, стал осторожно пробиваться сквозь песчаную пелену, потому что ничего другого не оставалось. Это была езда в аду. Машина дергалась и трещала, едва продвигаясь вперед против сильнейшего ветра. Удары о кузов мириад твердых частиц, словно из пескоструйного аппарата, сдирали с него полированную краску, эти скребущие звуки вызывали какое-то болезненное ощущение. Денни полз, словно крот, он не видел ни хвостовых огней впереди идущих машин, ни в зеркале – головных фар следовавших сзади. Он был замурован в этом слепящем, ужасающем песчаном облаке, которое завывало вокруг него, словно несло в себе измученные души погибших в пустыне.

Дэнни уже думал, что этот кромешный ад никогда не кончится, что весь мир захвачен песком, когда все внезапно прекратилось. «Ягуар» въехал в кристально чистую ночь, где насмешливо подмигивали с неба звезды. Остановив свои машины, водители выходили из кабин, чтобы оценить повреждения. Но Дэнни не заботило состояние его «ягуара». Он нажал на газ и помчался по шоссе, надеясь догнать белый лимузин.

Но он уже был далеко впереди.

Теперь он методично объезжал все отели Палм-Спрингса, разыскивая Филиппу Робертс и распаляясь с каждым «нет» у очередной регистрационной стойки.

Здесь были сотни отелей, мотелей, меблированных комнат и постоялых дворов, и к настоящему времени Дэнни, выдававший себя за настырного, развязного журналиста с крашеными волосами, фальшивой бородой, очками в роговой оправе и удостоверением прессы, успел обследовать лишь часть из них. Он объезжал их в определенной последовательности, понимая, что такая женщина, как Беверли, с ее богатством, лимузином с частным шофером, может остановиться лишь в отеле с тремя и более звездами. Однако, зная ее неприязнь к показному блеску и популярности, Дэнни допускал, что она может приземлиться и в небольшом, но чистеньком и уютном отеле.

«Рэйнбоу-Спрингс-Лодж» был идеальным воплощением солидного, но не кричащего отеля. В нем отсутствовала характерная гостиничная атмосфера, всякие указатели и тому подобное. Витиеватый испанский фонтан, бьющий в центре площадки из античных каменных плит, пышная зелень и порхающие попугаи придавали ему вид частной резиденции. В таком месте надо родиться, чтобы отыскать регистрационную стойку, а если вы ее найдете, то не увидите там ни полок с почтовыми открытками, ни услужливых юных созданий в фирменных блейзерах. Помощник управляющего с длинным носом и удивленными глазами выдал Дэнни очередное «нет», тридцать шестое за день.

Теперь он ехал вдоль Палм-Каньон-драйв, стиснув на руле пальцы. Эта сука находилась где-то здесь, в этом богатом оазисе, в центре пустыни, среди этих проклятых финиковых пальм, фонтанов и площадок для гольфа. Но где? Где?

Когда в животе у него заурчало, он понял, что уже поздно, и вспомнил, что целый день ничего не ел. Дэнни вышел из машины у первого же попавшегося по пути ресторанчика «Розарита» – мексиканского заведения с обычным испанским кирпичным полом и бездушными кактусами в больших горшках. Дэнни выбрал место на патио, где клиентов непрерывно обдавало мельчайшими водяными брызгами из укрепленных над головами распылителей. В Калифорнии была засуха, вода подавалась в Сан-Диего в ограниченном количестве, но в Палм-Спрингсе дворики освежали водой.

Когда он заказал энчиладос с сыром, тако из говядины, разогретые бобы, рис и пиво, официантка сказала:

– Знаете, ваше лицо кажется мне знакомым. Вы здесь бывали?

Дэнни ответил ей одной из своих ленивых – улыбок, чтобы скрыть вызванное этим вопросом внезапное потрясение. Это было единственное, чего он боялся – что, несмотря на очки и бороду, его лицо все еще узнаваемо. В конце концов, оно светилось на экранах сорока миллионов телевизоров, улыбалось с плакатов и значков благотворительных и политических компаний. Черт подери, эта симпатичная юная штучка в униформе с оборками могла быть одной из «девушек Дэнни», армии молодых, энергичных женщин, которые устраивали марши по всей стране, стучались в двери и раздавали листовки с призывом: «Дэнни Маккея – в президенты!»

– Нет, – ответил он, смерив ее взглядом с головы до ног. Она неплохо смотрелась, лет двадцати или около того. На ней была одна из тех дурацких униформ, которую кто-то придумал для официанток: узкая крестьянская блузка, туго стянутая в талии, и колоколом верхняя юбка, из-под которой выглядывали, расширяясь, еще полдюжины нижних. – Я никогда не был здесь раньше, мисс.

– У вас южный акцент, – сказала она, улыбаясь в ответ на его улыбку и на то, как он посмотрел на нее. – Откуда вы?

– Да так… тут…

– Я знаю, я знаю, вы откуда-то… – сказала она лукаво. – Впрочем, не беспокойтесь, это я просто так…

Но Дэнни беспокоился, когда ел энчиладос, тако, и бобы.

А когда она принесла ему еще, а затем и еще пива и Дэнни заметил, как она всматривается в его лицо, сосредоточенно нахмурившись, хотя размышления явно не были для нее привычным занятием, его настороженность возросла еще больше. А что, если она его узнала? А что, если она вдруг скажет сейчас: «Эй, вы Дэнни Маккей?» А что, если она не читала газет, не смотрела новости по телевидению и не знает, что человек, за которого она собиралась голосовать три года назад, но который был выбит из гонки из-за скандала, предположительно умер в тюрьме? Господи, это может провалить все дело. Она может заговорить. И разрушить его планы.

Поэтому, когда она снова подошла и спросила, что ему хочется на десерт, он ответил с тем очарованием, которое обычно приберегал для самых классных женщин.

– А что хорошего ты предложишь?

Они встретились через час, когда она закончила работу. Он распахнул дверцу своего «ягуара», и она села рядом, зашелестев накрахмаленными нижними юбками, в маленькой сумочке звякнули чаевые.

– Ух! Ну и шикарная машина! – воскликнула она.

– Куда отправимся, милашка? – спросил он.

Она внимательно посмотрела на него, потом застенчиво отвернула голову в сторону.

– Знаете, чем больше я смотрю на вас, тем больше убеждаюсь, что я вас откуда-то знаю. И это мучает меня.

– Что ж, почему бы нам тогда не покататься немного, может быть, это встряхнет твою память?

Они решили посмотреть на закат и направились по проселочной дороге к пустынным подножиям гор Санта-Роза, подальше от огней, зданий и других людей. Он знал, что машина потрясла ее, и чувствовал, что, сидя рядом с ним, она начинает возбуждаться. За плечами Дэнни были годы опыта, и он научился точно определять, когда женщина готова.

Он остановил «ягуар», и они наблюдали, как далеко внизу в долине в наступавших сумерках зажигались первые огни.

– Смотри, что я захватила, – сказала она, доставая из сумки две бутылки пива.

– Стой! – сказал он, когда она начала их открывать. – Не здесь! Тут очень дорогая обивка, к тому же ей нет еще и четырех дней.

Он улыбнулся и подмигнул:

– Давай выйдем и разопьем их на свежем воздухе. Бриз доносил до них сильный аромат шалфея, когда ветер изменил направление, они услышали где-то вдали лающие крики койотов. Пустыня внизу начала менять свои цвета, надвигался захватывающий дух закат. Дэнни и девушка стояли, прислонившись к теплому капоту машины, пили свое пиво и толковали о том, как трудно стало нынче добиться успеха в этом мире. Ей уже было двадцать, и она начала утрачивать иллюзии. Он сказал ей, что бывает тут и там, занимается тем и сем, недавно ему малость повезло, он удачно вложил деньги в одно дело и смог позволить себе эту машину.

Секс начался сам собой с пробных поцелуев двух незнакомых людей, ищущих пути друг к другу. По мере того как разгоралось желание, они начали вести себя более откровенно, руки обоих хорошо знали свое дело. Дэнни спустил с ее плеч крестьянскую блузку и облил соски пивом, а потом облизал их. Она захихикала, выгнулась и запустила руку ему в брюки. После этого Дэнни быстро трахнул ее, потому что очень спешил. Беверли была где-то здесь, в этой долине, и он должен был найти ее. Но это маленькое отклонение от главной цели было необходимо. Эта девушка, похоже, рано или поздно опознает его и начнет болтать. Нельзя было допустить, чтобы после всего люди начали размышлять о том, жив ли Дэнни Маккей.

Когда он кончил, забросив ее штанишки на капот «ягуара» и оставив нижние юбки задранными вверх, то открыл дверцу машины и достал что-то из ящичка под приборной доской.

– Ух ты! – сказала она, переводя дыхание и выглядывая свои штанишки. – Это было нечто!

Она стояла к нему спиной, вытряхивая из одежды песок и приставшие веточки.

– Я все же думаю, что смогу припомнить, кого ты мне напоминаешь… – Она неожиданно щелкнула пальцами – Вспомнила!

И в этот момент, когда девушка обернулась к нему со словами: «Ты вылитый мой кузен Эл из Оклахомы!»– она почувствовала острую боль в почке.

Она опустила глаза на нож, вошедший в ее тело, а когда Дэнни выдернул его, вскрикнула и рухнула на землю.

Вытерев нож об ее юбку, Дерни произнес:

– Надо же так вляпаться после всего! Я-то думал, что ты собираешься выдать меня, а тут дело всего лишь в каком-то кузене Эле! Это означает только то, – добавил он, сев за руль и запустив двигатель, – что даже я иногда могу делать ошибки.

Машина рванула в сторону заката, и отброшенная задними колесами струя песка и гравия обдала ее тело.

40

– Зоуи Ларсон работает у нас более двух лет, доктор Айзекс, – говорил Саймон Джунг, – фактически это она основала нашу клинику. У мисс Ларсон были очень лестные рекомендации от Специалиста по пластической хирургии в Санта-Монике. Она помогла ему наладить новый кабинет и была его лучшей сестрой в течение шести лет.

– Я ставлю под сомнения не профессиональные достоинства Зоуи как сестры, мистер Джунг, – сказала Джудит, – но этические. Я просто не доверяю ей.

Они сидели в палате мистера Смита. Уже спускалась ночь, и тени сгущались в углах комнаты, где еще не были зажжены лампы. На столе остывал серебряный кофейник. Мистер Смит пока еще не произнес ни слова.

– У вас нет доказательств, – сказал Джунг, – что мисс Ларсон передала эту историю в газету.

Несмотря на висевшее в воздухе напряжение и очевидный гнев Джудит, генеральный менеджер «Стар» оставался вежливо-невозмутимым. Встреча состоялась по его инициативе; он явился в комнату мистера Смита, словно посол, прибывший информировать короля Фахда, что Саудовская Аравия получит столько реактивных истребителей, сколько ей нужно. Безукоризненно одетый и причесанный, с рафинированным швейцарским акцентом в безупречном английском, он заверил доктора Айзекс к мистера Смита, что полностью владеет ситуацией в связи с появлением этой газетной публикации. Но насколько Джудит могла судить, у него за душой ничего, кроме гладко отшлифованных дипломатических выражений, не было.

– Действительно, – сказала она, – у меня нет доказательств, но я знаю, что это сделала она!

– Доктор Айзекс, мисс Берджесс и я также расстроены этой историей и так же хотим добраться до ее дна, как и вы. Но я разговаривал с мисс Ларсон, и она утверждает, что не имеет к этому никакого отношения. Если бы вы могли представить что-нибудь более существенное?..

Он умолк на этой вопросительной интонации.

– Да, у меня нет доказательств, всего лишь мое убеждение, – сказала Джудит, раздражаясь тем, как неубедительно прозвучали ее слова. Что скрывается за словами этого проницательного швейцарца? Может быть, он полагает, что имеет дело с двумя повздорившими женщинами, всего лишь пустячной склокой между выскочкой врачом и опытной, но обидчивой сестрой? Она взглянула на мистера Смита, сидевшего в удобном кресле в центре их маленькой группы. По такому случаю он был одет в брюки и пуловер, с коричневым шелковым шарфом на шее. Смит выглядел сейчас совсем иначе, чем в пижаме, и больше не походил на пациента, недавно перенесшего операцию и прикованного к постели. Нет, это был вполне здоровый мужчина, полностью владеющий собой. Джудит заботило, что он думает о ее обвинениях.

– Мистер Джунг, – сказала она, – когда до меня дошло, что газета заполучила эту историю еще до того, как была сделана операция и что тираж был отпечатан даже за два дня до того, как мистер Смит поступил к нам, я изучила регистрационный журнал и обнаружила, что доктор Ньютон назначил эту операцию более месяца назад. Зоуи уже четыре недели знала о предстоящей операции.

– Об этом знали и в офисе доктора Ньютона. Равно как, – он повернулся к Смиту, – и в вашем окружении.

Смит ничего не ответил.

– Доктор Айзекс, – сказал Джунг, – мисс Берджесс более кого-либо другого озабочена этой историей. Мы понимаем ваши тревоги, но в то же время…

– Вы не хотите уволить Зоуи лишь на основании моих слов.

– В конце концов, доктор Митганг никогда не имел никаких жалоб и подобной утечки информации до этого тоже никогда не случалось. Заверяю вас, что, если виноват служащий «Стар», мы несем полную ответственность. Но сейчас у нас нет никаких серьезных доказательств того, что в этом замешана мисс Ларсон.

– Тогда займитесь ею! Проверьте, не поступал ли на ее банковский счет в последнее время значительный вклад. Или…

– Доктор Айзекс, – медленно протянул Джунг. Артистичным жестом он поднял руку так, что великолепно накрахмаленный манжет французской рубашки, сдвинувшись, позволил ему бросить быстрый взгляд на часы. Это было сделано аккуратно и мастерски, человеком, который знает цену своего времени. – Могу я высказать предположение, что вы как-то лично заинтересованы в этом деле?

– Моя заинтересованность, мистер Джунг, – сказала она с отчаянием, – носит не личный, а профессиональный характер. Нарушены права одного из моих пациентов, и я не могу остаться в стороне. Я взбешена тем, что произошло, и я убеждена, что моя сестра ответственна за это. Это так просто.

Когда Саймон Джунг начал было отвечать, Смит неожиданно заговорил:

– Все это нас никуда не приведет. Я предлагаю вам подождать и посмотреть, что установит мой поверенный. Сегодня утром он вылетел в Чикаго, чтобы встретиться с юристами газеты. Возможно, их сотрудничество даст свои плоды и мы узнаем источник всей истории. До этого наши споры ничего не решат.

Джунг поднялся, вкрадчивый и элегантный, он выглядел так, словно именно ему следовало закончить аудиенцию.

– Я вполне согласен, – сказал он. – Надеюсь, у доктора Айзекс нет возражений? А тем временем мисс Берджесс и я почтем за честь, если вы оба поужинаете с нами сегодня вечером.

Смит махнул рукой:

– Я еще не гожусь для компаний, но за приглашение спасибо. А вы, Джудит?

Она тоже отказалась.

После того как генеральный менеджер ушел, Джудит с озабоченным лицом придвинулась к Смиту.

– Как вы себя чувствуете, все ли в порядке? Могу я что-нибудь сделать для вас?

– Высвобождайтесь из этого стерильного белого халата и поужинайте со мной, как друг, а не как мой врач.

– Я думала, вы не хотите компании.

– Вы не компания, Джудит. Вы чисто удовольствие. Джудит отвернулась, сердце у нее застучало бешеным аллюром, как всегда, когда она бывала рядом с ним.

– Я с удовольствием поужинаю с вами. Но сначала я должна проверить, может быть, кому-нибудь нужна моя помощь.

Набирая номер клиники, Джудит почувствовала, что ее снова охватывает отчаяние. Может быть, Саймон Джунг прав, намекая, что она поспешила в своем заключении? В конце концов, если женщина угрюма и профессионально неряшлива, то это еще не означает, что ей нельзя доверять. Но как только Зоуи ответила: «Клиника» и Джудит услышала, что та жует резинку, ее сомнения исчезли. Это могла быть только Зоуи. Сестра, которая не заботится о стерильности инструментов и выдает лекарства каждому, кто ее об этом попросит, не остановится перед тем, чтобы продать секретную информацию о пациенте, если ей предложат хорошую цену.

– Это доктор Айзекс. Меня кто-нибудь спрашивал?

– Нет, но был один из тех звонков, доктор. Как всегда, ничего не просили передать.

Уловив нотку злорадства в голосе сестры, Джудит сказала:

– Благодарю вас. Если кто-нибудь будет меня спрашивать, то я у мистера Смита.

– О, у мистера Смита…

Джудит повесила трубку, дрожа от гнева. Ситуация была невыносимой. Зоуи должна уйти.

– Проклятье, я схожу с ума, – сказала она, – каждый раз, когда я вспоминаю эту проклятую статью, мне хочется кричать.

– Знаете, Джудит, я верю, что вы сражаетесь с драконами за меня. Теперь все переменилось. Девица ведет бой за мое спасение.

– Почему они не оставляют вас в покое? Кому какое дело до того, что вам сделали операцию?

– Тут есть один парадокс, который может развеселить вас, – сказал он, указывая на толстую пачку конвертов на столике возле кровати. – Это все письма от мужчин – меня спрашивают, что это за процедура, которой я подвергся, каковы результаты, кто был хирург, сколько это стоит. Иными словами, доктор, я стал чем-то вроде национального лектора по вопросу об отсасывании жира с живота у мужчин! – Он скептически засмеялся. – Будучи вынужден, так сказать, выйти из заточения, я открыл другим возможность говорить об этом. Они теперь полагают, что тоже могут пойти на такую операцию. Они думают, что если такой человек, как я, известный своими физическими кондициями, – счел возможным дать добро на пластическую операцию, чтобы устранить кое-какие пороки, то согласиться на подобную процедуру может и обыкновенный мужчина, С этой точки зрения статья в газете сделала доброе дело.

– Знаете, что я думаю? Я думаю, что вы пытаетесь развеселить меня.

Они глядели друг на друга через комнату.

– Я позвоню в бюро обслуживания, – сказал он, – и закажу ужин на двоих.

Когда Джудит сняла свой белый халат и бросила его на спинку кресла, у нее возникло странное ощущение, что она разделась догола, хотя на самом деле на ней были блузка и шерстяные брюки. Она как бы лишилась своей защитной оболочки, профессионального заслона против мистера Смита. Теперь она была уязвима: она была уже не врачом, а женщиной – женщиной, которая в своей жизни уже любила и потеряла двух человек и не могла бы выдержать потерю третьего.

– Куда вы отправитесь, когда выпишетесь отсюда? – спросила она, наблюдая в окно, как внизу на пустыню опускается вечер.

– К себе домой во Флориду, – ответил он, – до конца выздоровления. У меня намечено начало съемок фильма в Риме через несколько месяцев. А затем, кто знает? Может быть, я подумаю о телевизионных сериях…

Дом во Флориде… Съемки фильма в Риме… Это была жизнь, которую она и представить не могла.

– Вы пойдете завтра вечером на бал? – спросила она. Он подошел к бару и налил два бренди. Передавая ей один, ответил:

– Это зависит…

– От чего?

– От того, найду ли я даму, которая будет сопровождать меня.

– Могу я спросить вас кое о чем? – сказала она, глядя, как бренди дрожит в ее стакане. – Я должна знать. Кому вы верите: мне или Зоуи?

Он положил руки ей на плечи, повернул к себе лицом и взглянул прямо в глаза:

– Вам, конечно. Неужто вы в этом сомневались? Прежде всего потому, что вы так убежденно говорили. И еще и потому, что я знаю: из моего окружения утечки быть не могло. Я также верю в доктора Ньютона и его сотрудников. В конце концов, секретное обслуживание знаменитостей – это то, что обеспечивает их благополучие. Из-за одного нарушения они могут лишиться всего. Но после того, что вы рассказали мне о своей сестре…

– Она не моя, – едва выдохнула Джудит от его близости.

– Странно бывает с первым впечатлением. Я встретил ее в первое же утро, когда прибыл сюда. Именно мисс Ларсон провела меня в эту комнату. Я вспоминаю, что подумал тогда, как хорошо, что доктор Ньютон пригласил свою собственную сестру для проведения операции. Разве это не интересно? Я не знаю, что это было, но мне не хотелось, чтобы мисс Ларсон ассистировала ему во время операции.

Их глаза на мгновение встретились, и она почувствовала, как тепло его рук проникает сквозь блузку. Он притянул ее голову к себе, и в этот момент раздался стук в дверь. Смит неохотно опустил руки.

Вошел официант, толкая тележку, накрытую белой скатертью, на которой стояла хрустальная ваза с нарциссами и бутылка шампанского в серебряном ведерке со льдом.

– Что это? – спросил Смит. И прочитал на приложенной карточке: «Наилучшие пожелания от Саймона Джунга».

Когда официант удалился, он подошел к ней, все еще стоявшей у окна, и спросил:

– Что вы об этом думаете, Джудит? Должны мы принять его предложение о мире?

– Меня все это выводит из себя больше, чем вас.

– Вас – может быть, – он стоял совсем близко, почти касаясь ее плеча, глядя в окно на то, как ночь укрывает сосны, – у меня гораздо больше опыта общения с прессой. Я научился воспринимать сенсационные новости определенным образом. Возможно, меня это выводит из себя, как и вас, но проявляю я свои чувства иначе.

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее, и ощутил вдруг, как трогает его маленькая родинка чуть ниже мочки ее левого уха.

– Ваше восприятие очень непосредственно и прямолинейно. Вы взрываетесь и неистовствуете, тогда как я хладнокровно приглашаю юриста.

Она смотрела на него и думала, почему эти темно-синие глаза не выглядят такими на экране. В кинофильмах он обладал магическим обаянием, но в реальной жизни…

Она отошла от окна и сказала:

– У меня появится язва желудка, если я не буду взрываться и неистовствовать.

Два улыбающихся официанта – «Добрый вечер, мадам, месье!» – доставили ужин. Пока один из них накрывал стол, второй обошел комнату, зажигая лампы, потом задернул шторы и разжег в камине дрова, которые каждое утро приносили и укладывали на медный лоток.

Когда они удалились, Смит откупорил шампанское, придвинул Джудит стул и пригласил:

– Мадам!

Они ели, ощущая благотворное тепло от огня камина, от сияющего хрусталя, столового серебра и китайского фарфора. Смит с нескрываемым аппетитом привычно поглощал красиво приготовленные яства, в то время как Джудит, всегда считавшая обыкновенный стек-миньон из филе вершиной кулинарии, только дивилась пиршеству, которое он заказал: зажаренная на грили меч-рыба с мятным маслом, красный салат-латук, сдобренный козьим сыром, тончайшие ломтики хлеба, поджаренные с маслом, пряными травами и тертым сыром «Пармезан» так, что они хрустели на зубах, наконец, холодный компот из клубники в серебряных вазочках.

Не зная, с чего начать, она последовала примеру Смита и намазала тонким слоем немного икры на тост. Джудит всего лишь второй раз в жизни пробовала икру и еще не разобрала, нравится ли она ей.

– Знаете, Джудит, – сказал он, – в первый раз я как следует попробовал настоящую белужью икру, когда мы в Иране снимали «Золотую Орду». Шах тогда пригласил всю съемочную группу в свой дворец…

Джудит слушала зачарованно. Он говорил о мире и времени, в которых ей не было места. В самом деле, она еще даже не родилась, когда «Золотая Орда» вышла на экраны.

– Зачем вы носите такую прическу? – неожиданно прервал Смит свой рассказ.

Джудит вздрогнула. Она так причесывалась со студенческих лет. И никто никогда не комментировал это, даже Морт.

– Я только что подумал, – сказал он, показывая руками, – как будут выглядеть ваши волосы, если их распустить.

Она подумала о дворце шаха, о белужьей икре, обо всех нашумевших по всему миру романах Смита с графинями, королевами экрана и богатыми дамами из высшего общества. Она вспомнила, что однажды он чуть не женился на наследнице, как полагали, самого большого состояния в Соединенных Штатах. Как могла Джудит, всего лишь семейный врач из Грин-Пайнс, конкурировать с таким прошлым?

И вдруг она осознала, что хочет конкурировать – она хочет стать уникальной женщиной в его жизни, единственной женщиной, которой он позволил стать свидетельницей его уязвимости.

Она взглянула на него через стол и увидела, как чертики пляшут в его глазах – вызывая на роман, на приключение.

Неожиданно она почувствовала сильнейшее возбуждение.

– Джудит… – начал он. И тут зазвонил телефон.

Подозвали ее: срочно потребовался врач.

– Очень сожалею, – сказала она, надевая свой белый халат. – Я должна идти. Травма в клубе здоровья.

Он остановил ее в дверях:

– Вы вернетесь?

Она посмотрела в его глаза и улыбнулась.

– Да, если не будет поздно.

41

Дэнни поручил свой «ягуар» гостиничному парковщику и вошел в экзотический холл отеля «Марриотт». Перед этим он заезжал еще в четырнадцать отелей, поскольку должен был расправиться с миниатюрной официанткой, которая считала, что он похож на ее кузена Эла.

Дело не терпело отлагательств.

Где же среди этой проклятой пустыни могла быть эта скотина?

Он подошел к столу для приема посетителей, мельком показал карточку журналиста и сказал:

– Привет. У меня встреча с Филиппой Робертс. Не могли бы вы сообщить ей, что я здесь? – Дэнни решил, что так быстрее можно добиться результатов, нежели просто спросить, проживает ли она в отеле. Никаких вопросов, надо действовать так, будто ты точно знаешь, что она здесь.

– Одну минуту.

Он стоял в напряжении, барабаня пальцами, пока два попугая на жердочках пытались перекричать друг друга. Наконец девушка вернулась и сказала:

– Вы можете позвонить вон там по этому номеру.

Он подошел к белому телефону и только когда произнес: «Мисс Робертс?» – понял, что его собеседник – молодой человек с австралийским акцентом. Без сомнения, тот самый крестьянин, которого он видел с Филиппой. Не из тех ли он парней, думал Дэнни, которые работали в ее публичном доме «Бабочка»? Из-за которого он был арестован, унижен и разорен?

– Можно поинтересоваться причиной визита? – спросил крестьянин. – Боюсь, мисс Робертс ничего не знает о встрече с вами.

Дэнни переключился на самоуничижительное обаяние, которое обычно открывало перед ним все двери.

– Ну, это была просто уловка. Видите ли, я журналист и мне бы очень хотелось взять у мисс Робертс интервью для статьи, над которой я работаю. Меня интересовало, не найдет ли она сегодня для меня немного времени?

– Извините, мисс Робертс занята.

– Тогда, может быть, завтра?

– Извините, но вам придется устраивать интервью через ее офис в Лос-Анджелесе.

– Меня поджимают сроки. Это не займет много времени, я обещаю.

– Извините, – сказал австралиец и положил трубку. Пока Дэнни вешал свою трубку, думая: ты получишь свое, ты, сука, – он уже принимал решение, что делать дальше.

Вероятно, было бы легко выяснить, в каком она номере, но что потом? Подняться туда прямо сейчас и преподнести Беверли главный сюрприз ее жизни? Но это лишит его многих удовольствий. Кроме того, налет в духе коммандос – для тупиц, а Дэнни Маккей работает классно, в особом стиле. Теперь, когда он наконец добрался до Беверли, ему хотелось сыграть с особым вкусом, не торопясь, со смаком.

Вернувшись к портье, где молодые люди в белых майках и «Бермудах» помогали гостям с багажом, Дэнни задержался и бросил взгляд на улицу, в декабрьскую ночь. Он все еще думал, что делать, как вдруг заметил белый лимузин, припаркованный на временной гостевой стоянке, примыкавшей к подземному гаражу. И еще человека в униформе шофера, уперевшего руки в бока и разглядывающего поврежденную покраску.

Это была ее машина.

Дэнни незаметно подкрался и сказал:

– Приветствую. Похоже, вы попали в ту же песчаную бурю, что и я. С моей машины чуть всю краску не содрало.

– Да, – ответил водитель, почесывая затылок. – Пустыня – не лучшее место для автомобилей. Мне не по душе водить ее в таком виде. Это не способствует имиджу компании.

– Компании?

– «Старлайт», – сказал водитель, указав на номерной знак с надписью «СТРЛТ 2».

Дэнни достал пачку и предложил сигарету водителю.

– Спасибо, – поблагодарил тот, прикуривая от золотой зажигалки Дэнни. – Хотелось бы перегнать ее обратно в Лос-Анджелес как можно скорее. Выглядит отвратительно, да! Мне совсем не по душе водить ее в таком виде.

– Тогда почему бы не отогнать ее прямо в Лос-Анджелес?

– Не могу. Завтра машина понадобится боссу. – Он взглянул на Дэнни сквозь сигаретный дым. – А вы, случайно, не знаете, тут где-нибудь берутся за хорошую работу, а? Мне ведь придется застрять здесь на несколько дней.

– Вы вроде сказали, машина понадобится боссу. Шофер осторожно провел рукой по поврежденной поверхности крыла и содрогнулся, будто ему стало больно.

– Только на завтра. Она задержится в отеле «Стар» на несколько дней. Вот у меня и будет время поправить машину.

– «Стар»?

В этом названии было что-то знакомое.

– Извините, – сказал Дэнни, – боюсь, что я плохо знаю этот город. Ну, удачи.

Быстро потребовав свою машину, он газанул по подъездной дорожке, выехал на Кантри-клаб и направился по дороге, вдоль которой пустыня возвышалась чистыми белыми дюнами всего в метре от зеленой травы. Потом остановился и прочесал бумажник Куинна, в котором среди счетов нашел записку, написанную Куинном для себя: «Бронирование номера, утренний фуникулер «Стар». На ней стояла завтрашняя дата.

Дэнни не мог поверить такой удаче. Значит, старый бедняга Отис собирался поехать в «Стар», так! И она собиралась туда же. Совпадение?

Нет, вряд ли. Далеко не совпадение. Куинн наверняка знал, что она направляется туда; может быть, он решил встретить ее в «Стар» и поразить тем, что знал. Куинну, в конце концов, не удастся преподнести свой сюрприз. Но Беверли получит свое в любом случае.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

42

Здесь, в заснеженных горах, пистолет казался тяжелее, чем внизу, в пустыне. Оружие лежало в кармане его пальто и, словно вобрав в себя арктический воздух, стало еще тверже, как бы превращаясь в лед. Он с трудом продвигался по снегу, поднял воротник, чтобы спрятать лицо, и подумал, что стоит снять перчатку и взять пистолет голой рукой, но не прилипнет ли кожа к металлу?

Когда он увидел впереди среди сосен человека, то резко остановился и пригляделся. Это был просто курортный служащий, один из потомственных крестьян, молодой и здоровый. Он очищал от снега дощатую тропу, ведущую через лес.

Человек с пистолетом выжидал. Он осмотрелся в надежде увидеть приближение того, с кем должен был встретиться в условленном месте. Он замерз, и ему очень хотелось вернуться в теплую кабину. Может быть, позвонить в гостиничную службу и заказать один из тех обильных завтраков, которыми славится отель «Стар»?

Наконец служащий, одетый в темно-синюю длинную куртку с вышитой серебряной звездой, собрал свои инструменты и двинулся дальше. Сразу после этого среди деревьев возникла фигура другого человека, закутанного так, что видны были только глаза, да и те скрывались за зеркальными темными очками.

Два человека молча шли рядом, пока не достигли смотровой площадки, с которой можно было видеть, как утреннее солнце медленно выплывает над пустыней, распростершейся в восьми тысячах футов внизу.

– Там внизу сегодня было семьдесят градусов, – сказал первый, засовывая руки в карманы и ощущая холодный металл оружия. Он подумал, что рука может примерзнуть к нему даже сквозь перчатки. – А здесь наверху не будет и тридцати.

Его компаньон некоторое время молчал, потом спросил:

– Вы уверены, что Филиппа приезжает сегодня?

– Я перепроверил свои источники. Она должна ехать утренним фуникулером.

– Вы достали оружие, как я просил?

– Да.

– Знаете, как им пользоваться?

– Боже… да.

– Я рассчитываю на вас. У нас мало времени.

Они разошлись каждый своей дорогой. Через некоторое время легкий снежок присыпал их следы. Встречи как будто и не было.

43

Лондон, Англия, 1985 год.

«Моя дорогая Эстер, – писала Филиппа. – Здесь, в Лондоне, холодно и дождливо, и я очень скучаю по тебе. Сейчас я жалею, что не уступила тебе и не взяла с собой, но мне не хотелось, чтобы ты пропустила целый месяц в школе, несмотря на то, что г-н Берринджер хвалил тебя за успехи в десятом классе. Обещаю, что приеду домой на наш день рождения…»

Относительно вьетнамской девочки-сироты по имени Эстер, нареченной так американским врачом, привезшим ее из Вьетнама, не было обнаружено никаких записей. Не зная дату ее рождения, Филиппа сказала ребенку, что выберет день рождения ей, а она – Филиппе. И каждый год они отмечали день рождения вместе: в этом году матери должно быть сорок семь, а дочери – пятнадцать или примерно столько.

В гостиной своего номера в отеле «Хилтон» с видом на Гайд-парк Филиппа писала письма и слушала, как дождь стучит в окно. «Между прочим, Эстер, дядя Пол приезжает в Англию навестить меня, – продолжала она. – Хотя он говорил по телефону загадками, как я хорошо представляю, он хочет сказать мне, что намерен выставить свою кандидатуру на президентских выборах. Он долгое время был вероятным кандидатом и очень популярен. Как тебе это понравится, Эстер, – твой дядя в Белом доме?»

Эстер, конечно, знала, что Пол Маркетти ей совсем не дядя, а просто хороший приятель мамы, который время от времени появлялся в их жизни. Он приезжал к ним в черной машине с шофером-великаном, который не проронит и слова, привозил подарок Эстер и быстро увлекал с собой маму, не сняв пальто и не присев, чтобы выпить, как обычно делали другие приятели мамы.

Как-то утром после одного из визитов Пола Эстер напугала Филиппу своим вопросом: «Ты любишь дядю Пола?» Девочке только исполнилось четырнадцать, ее азиатская красота расцветала, ее очень любили в школе, и она только что открыла для себя мальчиков в большей мере, чем принято ожидать от подростков.

– Дядя Пол и я – старые друзья, – ответила тогда Филиппа, – мы давно знаем друг друга.

Миндальные глаза Эстер приняли скептическое выражение, а на щеках появились поддразнивающие ямочки.

– Я думаю, что он привлекателен, – сказала она. – И ты тоже так думаешь. Это видно по тому, как ты смотришь на него.

Филиппа перевела взгляд на окно – не прошел ли дождь – и вновь подумала о крутом повороте в своей жизни с тех пор, как в нее вошла Эстер. Сначала было трудно, как и предвидела Филиппа. Трудно из-за языкового барьера и тех ужасов, которые пережила девочка. Ей снились кошмары. Бывало, Эстер с криком просыпалась ночью. Она хмурилась, глядя на американскую еду, никому не доверяла и вздрагивала, когда Филиппа прикасалась к ней. В те первые месяцы Филиппа заходила в спальню Эстер на цыпочках и с восхищением смотрела на маленькую девочку, свернувшуюся в постели, как креветка, ее лоб был влажным, а черные волосы на челке спутаны. Филиппа просиживала возле нее Целую ночь, так же, как, бывало, сидел с ней самой Джонни, и ее поражало переполняющее чувство любви, которое она испытывала к ребенку.

Взглянув на маленькие дорожные часы, которые она выставила на стол, Филиппа удивилась, что уже так поздно.

Пол сказал, что приедет к ней в отель в восемь, то есть уже через час. Оставив письмо на потом, она прошла в спальню, чтобы подготовиться. Они собирались поужинать в кафе всего в квартале от гостиницы, где Филиппа уже заказала столик.

Об ужине в ее номере, конечно, не могло быть и речи. В тех редких случаях, когда Пол навещал Филиппу в отелях и во время ее пребывания в округе Колумбия для участия в конференции по здравоохранению или годом ранее в Сан-Франциско на конференции деловых женщин, Пол никогда не приходил к ней в номер; они всегда встречались в холле, направлялись куда-нибудь в город, а потом Пол у лифта желал ей спокойной ночи. Во время ужина они поддерживали легкое, дружеское настроение. Если разговор угрожал перейти в другое русло или возникала слишком продолжительная пауза, они, опережая друг друга, стремились исправить положение. Десять лет назад, когда они стояли в холле ее дома и Пол почти поцеловал ее, он дал ей обещание. И сдерживал его. После этого вечера они ни разу не оставались наедине; защищаясь друг от друга, они бывали в многолюдных ресторанах, ездили в лимузинах с шофером, находились всегда в ярко освещенных местах; ни разу не было произнесено ни одного слова о тайных чувствах и скрываемых желаниях.

Телефон издал странный, настойчивый двойной звонок, присущий английским аппаратам, и Филиппа поспешила ответить. Только бы Пол, подумала она, не решил в последнюю минуту отменить встречу.

Это был Пол, но звонил он не для этого.

– Я здесь, в холле. Можно подняться к тебе?

Филиппа опешила. Он появился на час раньше. И эта неожиданная просьба.

Почувствовав ее нерешительность, он быстро добавил:

– Это важно, Филиппа. Обещаю соблюдать все приличия. Я прошу всего пять минут. Я должен сказать тебе кое-что, но так, чтобы этого больше никто не услышал. А потом мы поедем и поужинаем. Хорошо?

– Конечно, заходи, Пол, – сказала она.

Она поспешила в спальню, сердце ее колотилось. Это касается президентской предвыборной кампании; она догадывалась об этом. Новости такого значения не объявляются при людях. Еще не пришло то время.

Услышав стук в дверь, она прижала руку к груди, чтобы умерить биение сердца, потом глубоко вдохнула и пошла открывать.

– Пол, я так рада…

Он обнял ее и крепко поцеловал.

– Я тебя люблю, Филиппа, – сказал он, прижимая ее к себе так, что ей стало трудно дышать. – Боже, как я тебя люблю!..

Все эти годы осмотрительной сдержанности и подавляемого желания привели к тому, что в один миг выплеснулись все чувства сразу. Они опустились на пол, жадно и горячо целуя друг друга. Филиппа даже не почувствовала под собой жесткий ворс ковра, хотя крепко прижала к себе Пола. Казалось, что его поцелуи обжигали, губы двигались, не переставая, а руки охватывали голову, переплетаясь в волосах. Одежда слетала быстро – пуговицы отрывались, «молнии» расстегивались рывком, а ее трусики были просто сорваны. Потом он проник в нее, и она обвила его ногами, чтобы чувствовать еще глубже и глубже. Руками она забралась под рубашку и впилась пальцами в мускулистую спину.

Неожиданно, выйдя из нее наполовину, он остановился и посмотрел на нее, пробежал пальцами по волосам, превратив их в каштановый веер вокруг головы. Целуя ее снова, уже более нежно, он искал ее грудь, но более ласково и осознанно.

– О Боже, – шептал он, – как ты красива.

Он откинулся назад, увлекая ее за собой. После долгого поцелуя он взял ее на руки и отнес в спальню. Положив на спину, раздвинул ее ноги и склонился между ними. Сняв наконец рубашку и галстук, болтавшийся на груди, он снова прижался к ней всем телом, но теперь делал это томно и медленно, двигаясь вдоль ее тела, сливаясь с ней в одно целое, целуя губы, шею и груди.

Из-за порывов ветра дождь временами барабанил в оконное стекло. Она снова почувствовала, как Пол проникает в нее, на этот раз так медленно, что она чувствовала каждый дюйм. Когда он был уже глубоко, движения стали мягкими, ритмичными и обоюдными, голова ее лежала на подушке, а он смотрел ей в глаза…

Они лежали в постели голышом, разгоряченные и влажные среди помятых простыней, наслаждаясь близостью, которой они желали так долго. Потом Филиппа села и рассмеялась.

– Я хочу есть! – Она дотянулась до телефона, набрала номер, и когда заказала сыр, фрукты, печенье и бутылку «Перрье», Пол выхватил трубку и произнес:

– Заказ отменяется. Нам надо два толстых куска недожаренного мяса, яичницу, жаркое по-французски и бутылку «Гленливе».

Он лукаво улыбнулся:

– Мы израсходуем все калории. Ну как, эта поездка удачная?

– Пока да. Через несколько дней я еду в Париж, потом в Мюнхен. «Старлайт» пользуется успехом у европейских женщин, только они не очень приветствуют диету, предпочитая процедуры, ну, знаешь, эти паровые ванны, маски, массажи.

Филиппа поймала себя на мысли, что говорит только она. Она не могла оценить то, что только что произошло между ними. Не было ни вопросов, ни предисловия. Он отстаивал свои права, она молчаливо соглашалась. Как будто она всегда знала, что согласится, стоит ему только прикоснуться к ней. Но она хотела понять, почему это случилось сейчас. Почему сегодня?

– Однако дома есть кое-какие проблемы, – сказала она. – Ханна хочет учредить новую линию под названием «Перфект сайз интернейшнл». И она наняла для этого некую Ингрид Линд. Ханна без ума от Ингрид, утверждает, что та располагает замечательными связями среди иностранцев и имеет хороший вкус к экзотическим моделям одежды и принадлежностям туалета. Но проблема в том, что Алан невзлюбил Ингрид. Это первый случай, когда Ханна и Алан разошлись во мнении. – Филиппа не упомянула еще об одном обстоятельстве, которое беспокоило ее. Ханна втайне от других стала наблюдаться у кардиолога и принимать лекарства. Об этом Филиппа узнала случайно, когда услышала, как Ханна говорила с врачом по телефону.

– Ну вот, – сказал Пол, когда услышал сдержанный стук в дверь, – прибыл ужин.

Накинув банный халат, приготовленный в ванной для удобства проживающих в отеле, он прошел в гостиную и открыл дверь улыбающемуся официанту, который вкатил сервировочный столик.

После того как все было приготовлено и официант ушел, они уселись за стол.

– Подожди-ка, – сказал Пол. Он перегнулся через стол и приоткрыл халат Филиппы, так, чтобы было видно грудь. – Вот так лучше. – Он стал намазывать булочку маслом.

Филиппа взяла нож и вилку и придвинула тарелку с мясом, которое еще шипело и сочилось. Краешком глаза она наблюдала за Полом. Когда он тянулся за чем-нибудь, под халатом обнажалась крепкая грудь и торс.

Он широко улыбнулся, поднимая свой бокал.

– Мясо и шотландское виски! Настоящая американская еда!

Отпивая виски, он нечаянно пролил на колени.

– Ого! Холодное, – сказал он. – Взяв салфетку, Филиппа, стремясь ему помочь, встала из-за стола, ее халатик полностью открылся.

Она наклонилась к нему, но он со стоном зарылся лицом в ее волосы.

Мясо и жаркое остались нетронутыми.

Позже, когда они, обнявшись, лежали на диване и его ладонь ласкала ее обнаженную грудь, Пол произнес: – Филиппа, я должен сказать тебе кое-что.

Филиппа сонно пробормотала:

– Да?

Ее голова покоилась на его плече и рука ласково поглаживала его мускулистый живот. Они столько занимались любовью, что она была блаженно изнеможена.

– Фрэнсин уходит от меня.

Рука Филиппы остановилась и замерла на его животе. Она молчала, а он продолжил:

– Разве ты не хочешь узнать, почему?

– О, Пол, – сказала она, – конечно, ради Бога. – Она села.

– Я решил не выставлять свою кандидатуру на президентских выборах. Меня политика никогда не увлекала, она увлекала Фрэнсин. Честолюбие исходило от нее, и долгое время я позволял ей быть честолюбивой за двоих. Но после смерти сына… нашим отношениям пришел конец. Она никогда этого не говорила, но я думаю, в душе она винит меня в его гибели. Он существовал на лекарствах, под постоянным наблюдением врачей… Я часто был в разъездах… Не знаю… Но мы становились чужими. На людях мы выглядели как безупречная пара, но все больше удалялись друг от друга. Она стала сухой и черствой, замкнулась на одном – чтобы ее муж оказался в Белом доме. Поэтому, когда я сказал, что не стану бороться за президентский пост, она подала документы на развод.

– О, Пол!

– На самом деле развод назрел уже давно. Найдутся другие кандидаты, которые завоюют сердца избирателей. Говорят, что свою кандидатуру собирается выдвинуть преподобный отец Дэнни Маккей. Он телевизионный священник, обожаемый миллионами, и я знаю, что партия его поддержит. Ну, а как насчет тебя, Филиппа, как насчет нас? Теперь я буду свободен.

Она вдруг осознала, что не знает, как ответить. Целых пятнадцать лет она стремилась к нему, мечтала о нем, представляла его в постели с собой. Но никогда не допускала, что ее мечты могут стать реальностью.

– Чем ты займешься? – спросила она, откладывая свой ответ. – Заведешь винодельню?

– Винодельней может заняться мой брат. Я хочу стать моряком, Филиппа, – сказал он возбужденно, – я приметил одну виллу в Западной Австралии. Поедем вместе. Ты станешь моей женой, и мы проведем оставшуюся жизнь вместе.

Неожиданно Филиппа почувствовала, что она боялась этого. С того момента, как он вошел и обнял ее, что-то в глубине души говорило ей о том, что в этот дождливый вечер они не просто займутся любовью – это рано или поздно случилось бы, – а произойдет нечто большее. Она встала и надела халат.

– Это не так легко для меня, Пол, – сказала она, отворачиваясь от него, так как неожиданно осознала свою наготу. – Надо подумать об Эстер. Я не могу так просто забрать ее из школы, от всех, кого она знает, от ее друзей. И я не могу бросить «Старлайт».

– Эстер всего пятнадцать лет. В ее возрасте легко адаптируются. А управлять компанией ты можешь, находясь в Австралии. Как бы там ни было, – сказал он, прикоснувшись к ней, – я полон решимости убедить тебя.

Но она отстранилась.

– Это не так просто, Пол.

– Это просто, если ты любишь меня. А ты любишь?

Она взглянула на него, этого замечательного мужчину с красивым телом, который так любил ее.

– Конечно, я люблю тебя, Пол.

– А я люблю тебя. Вот и все.

Он снова обнял ее, и она поняла, что он прав: они любят друг друга, и этим все сказано.

– Да, я выйду за тебя замуж, – шепнула она, целуя его. – Только дай мне немного времени, надо кое-что уладить.

– Конечно, дорогая. Через несколько дней я полечу в Австралию и там буду ждать тебя. А пока… – Он взял ее на руки и отнес в спальню.

Парижское небо было холодным и серым; оно низко нависло над башнями собора Нотр-Дам и Сеной, и казалось, что оно не падает на город только благодаря людским мольбам. Но Филип те было тепло. Она сидела за стеклянной стенкой кафе, в котором у нее была назначена встреча с Иваном Хендриксом и, ожидая его, просматривала свою почту.

Сначала она прочитала письмо от Эстер («Майк – это древняя история, мама. Пока я не встретила Джейсона!») и Чарми («Компания переводит Натана в Огайо»). Письмо Пола она отложила, чтобы прочитать в последнюю очередь. Он живописал виллу в греческом стиле, купленную на реке Суон, и прислал фотографию, на которой запечатлен у руля семнадцатиметровой гоночной яхты, лицо загорелое и обветренное, в глазах, кажется, мелькают победные искорки. Филиппа подняла голову и увидела знакомую фигуру. Он переходил булыжную мостовую, маневрируя между «ситроенами», водители которых нетерпеливо сигналили. За восемнадцать лет Иван почти не изменился. Филиппа могла понять, почему Чарми так привязана к нему. Это был соблазнительный мужчина спортивного сложения – она могла представить его на мостике авианосца с биноклем на шее. Иван обладал добродушно-веселым характером, тонким чувством юмора и очень серьезно относился к своей работе детектива. Как у Чарми, так и у Филиппы частенько возникал интерес к личной жизни Ивана.

– Bonjour, мадам Робертс, – прогремел его голос с ужасным акцентом, и он выдвинул маленький, но выносливый стульчик, который все же скрипнул под ним.

– Привет, Иван, – ответила она, радуясь встрече с ним, но в то же время и грустя. Сегодня был его последний отчет перед ней. Сбор всей семьи, удавшийся последний раз в Альбукерке лет десять назад, так и не состоялся. Похоже, что Дуайеры, настоящие родители Филиппы, кочевали, как цыгане, поэтому уследить за их передвижениями было трудно. Четыре года назад, как выяснил Иван, миссис Дуайер исчезла после убийства мужа; по мнению властей, убийцей, очевидно, была она сама. Оставался ребенок, который потом убежал. Девочке было около четырнадцати лет.

Иван продолжал:

– В конце концов, я установил, что девушка по имени Рэчел Дуайер работает в заведении в Сан-Антонио в штате Техас.

– В заведении?

Он откашлялся.

– Э-э, бордель, мисс Робертс. Публичный дом. Но потом она исчезла, и я уже не смог найти ее следов. Она пропала. Извините, мисс Робертс, но я думаю, что мы уже никогда не сможем ее найти.

Перед уходом Иван сказал:

– Но я не брошу это дело, мисс Робертс. Я привлеку других клиентов и расширю сеть агентов, но я никогда не поставлю крест на этом деле. Кто знает? Может, в один прекрасный день появится что-то, что приведем нас прямо к вашей сестре.

После этого Филиппа долго шла пешком по улицам Парижа. Она была погружена в свои раздумья. Дойдя до Тулере, обширных симметричных садов напротив Лувра она долго брела среди голых деревьев и фонтанов, отключенных на зиму. Одинокий продавец мороженого сидел, углубившись в «Фигаро», и даже не потрудился поднять глаза на шорох шагов Филиппы по гравию. Пожилая пара с палочками, поддерживая друг друга, прогуливалась рядом – оба в длинных черных пальто и беретах. Филиппа не могла определить, были это два старика, две старушки или муж с женой. Девочка с длинными косичками присела перед плачущим ребенком и повторяла по-французски, рассматривая его руки в варежках:

– У тебя болит ручка?

Филиппа взглянула на бесплодные деревья под вороненым небом и почувствовала, как разочарование пронзило ее. Что-то неожиданно исчезло из ее жизни. Не стало надежд найти свою семью, хотя она и была слабой. И последний отчет Ивана оказался таким печальным, что вызвал отчаяние: отец Филиппы был убит ее матерью; сестра, а они были двойняшками, оказалась в публичном доме в Техасе. Интересно, стало бы это и ее участью, если бы Синглтоны не взяли ее в свою семью, уплатив тысячу долларов? Джонни подарил ей хорошую жизнь, сделав все, что мог. И Филиппа нашла приют в женском монастыре, а в это время ее сестра…

Где она сейчас, женщина одного с Филиппой возраста и, без сомнения, очень похожая на нее? Жива ли она или ее постигла трагическая участь?

В конце концов, Филиппа смирилась с тем, что, вероятно, никогда не узнает правду. Пришло время завершать поиски, время перестать сокрушаться по прошлому и думать о будущем.

Вдруг она осознала, как стремительно проносится ее жизнь, и поняла, что теряет драгоценное время. Поспешив обратно в отель, она сказала опешившей секретарше:

– Мюнхен и Рим отменяются.

Филиппа сняла трубку и попросила соединить с австралийским городом Перт. Она не могла дождаться того момента, когда скажет ему, что вылетает прямо сейчас и в ответ услышит его радостный возглас.

Но когда она уже собиралась назвать номер телефона, неожиданно передумала. Нет, решила она, кладя трубку. Лучше я просто отправлюсь туда.

Пол был там, он плавал на своей новой яхте «Филиппа» и готовился к гонке Сидней – Хобарт.

«Я не стану сообщать о своем приезде, – думала она возбужденно. – И он будет очень удивлен».

44

Когда вагончик фуникулера ударился и закачался у первой опоры, пассажиры нервно рассмеялись и старались не смотреть вперед, где был виден ужасающе тонкий трос, петляющий до самой вершины горы; он угрожающе подрагивал над глубокими ущельями и каньонами, и казалось, что кое-где он может задеть зазубренные гранитные склоны и кривые сосны. Пассажиры старались не смотреть назад, где оставалась пустыня, ровная и безопасная. Поэтому они смотрели друг на друга, разговаривали и улыбались, у многих в руках были бокалы с шампанским, прихваченные из зала ожидания, почти все сидели, но некоторые смельчаки стоя наблюдали за приближением скалистых стен по мере того, как вагончик вползал в узкую расщелину.

Филиппа была в шерстяном пальто, а под ним еще и в свитере, но все же чувствовала, как холодный горный ветерок пощипывает ее ноги там, где манжеты брюк едва прикрывают верх ботинок. Чарми сидела напротив, сжав в руке бокал джина с тоником и с интересом разглядывая ковровый узор на полу вагончика. Рики был среди тех немногих, кто стоя разглядывал приближающуюся вершину, предвкушая конец поездки. На нем был темно-синий лыжный костюм, купленный в отеле «Марриотт», и выглядел он, как считала Филиппа, очень эффектно; она обратила внимание, с каким восхищением поглядывают на него другие женщины.

Она не заметила, что один из пассажиров, темноволосый мужчина в роговых очках и с коротко подстриженной бородкой, смотрит на нее. Его коленка тряслась, как отбойный молоток. Даже если бы она знала его самого, она, конечно, и предположить не могла, что, когда его рука прикасалась к сапогу, как бы проверяя, все ли в порядке, на самом деле он нащупывал нож, который прошлой ночью лишил жизни молодую официантку.

Она погрузилась в раздумья о двух вещах: Беверли Берджесс и завтрашнее заседание правления. Конечно, она могла бы в «Стар» найти сестру, но было столько же шансов и потерять на это всякую надежду.

Она вдруг вспомнила Давний эпизод: Джонни, танцуя на кухне в смокинге, сказал юной Кристине: «Друзья, куколка! Запомни навсегда, что в этом мире имеют значение только друзья. Семья, родственники, все это замечательно, но их не выбирают. Выбрать можно лишь друзей».

А не себя ли имел в виду Джонни, ведь он не был ее кровным отцом, зато был лучшим ее другом. Может быть, таким образом он хотел подготовить ее к тому, что в один прекрасный день скажет ей правду о себе, но в действительности этот день так и не пришел. Она бы никогда не узнала, что он ей не отец. Но сейчас, когда она думала о настоящей любви, которую они с Джонни испытывали друг к другу, о доверии, заботе и уважении, присущих их отношениям, она поняла, что он имел в виду, говоря о друзьях. И ей стало легче от осознания того, что, если Беверли Берджесс никакая ей не сестра, у нее же еще есть друзья, о которых она очень заботилась и которых очень любила.

Чарми, Алан и Ханна, а теперь еще и Рики – вот ее семья. Вот на кого она может рассчитывать и кому доверять. Спасибо, Господи, думала она, за Чарми и Ханну.

«Дорогая Филиппа, – писала Ханна, – пишу это письмо потому, что не могу встретиться с тобой и рассказать, что я наделала. Когда ты получишь это письмо, недостающие деньги будут возвращены компании «Старлайт», баланс будет сведен, а я уеду. Сожалею, что не могу предоставить тебе объяснений, поверь мне, нам всем будет лучше, если я поступлю так. Также сожалею, что вынуждена писать об этом, но, чтобы вернуть недостающие деньги, я должна была продать свои акции компании, а они, как ты знаешь, составляют почти пять процентов. Если таким образом я ослабила твои позиции в борьбе с «Мирандой», то искренне прошу простить. Других способов у меня не было. У меня нет слов, чтобы выразить, как я ценила дружбу с тобой, и я навсегда сохраню нежную память о наших совместных годах».

Она подписалась просто «Ханна», один раз сложила листок, вложила его в конверт и положила рядом с сумочкой на кровать. Она отправит его Филиппе в «Стар» курьером, но сначала надо обратить ценные бумаги в наличные деньги.

Ханна оделась с особой тщательностью, потому что готовилась к необычной встрече, намеченной днем на северо-восточном углу Ла-Сенега и Уилшир. Когда ей, наконец, позвонили, чтобы договориться о цене на ее долю акций, человек на другом конце провода уточнил место и время, где состоится встреча. Ханна не могла торговаться: она была их заложницей. Она выбрала бежевый полотняный костюм и крупные украшения из меди, расчесала короткие каштановые волосы, слегка подрумянила и подвела коричневым с индейским разрезом глаза.

Спустившись, она удивилась при виде людей, таскавших через проход столы, стулья, навесы, и вспомнила: ее рождественская вечеринка. Придется отменить.

– Относительно вечеринки будут кое-какие изменения, – сказала она мисс Ралстон. – Я все объясню, когда вернусь.

Осознав, что, кроме этого, придется сказать мисс Ралстон, что больше не нуждается в ее услугах, Ханна начала понимать, что ее намерения скажутся на многих людях.

Проходя через переднюю дверь, она увидела у подъезда грузовичок без опознавательных знаков. Молодой человек в тенниске и джинсах поднимался по лестнице с коробкой в руках; он был из галереи Эмерсона и доставлял заказ.

Скульптура – рождественский сюрприз для Алана! Как она могла забыть?

– Занесите это внутрь, пожалуйста, – сказала она, уступая дорогу. Подъехал грузовик из цветочного магазина, и рабочие начали разгружать большие букеты белых и красных гвоздик, заказанные на вечеринку. Беспокойство Ханны нарастало. Как, черт возьми, отправить все это назад?

Служащий галереи вошел с большой коробкой и поинтересовался:

– Хотите, открою? Она вроде тяжелая.

Ханна была в отчаянии. Она уже опаздывала; если не придет точно в назначенное время, сделка не состоится.

– Хорошо, – ответила она неопределенно и почувствовала уже знакомую ей перемену в сердцебиении, неожиданную смену ритма, что заставило ее поспешить наверх за таблетками. Она проглотила без воды одну и положила пузырек в сумочку. Когда она снова спустилась, скульптура уже была распакована.

– Ого, – сказал рабочий, присвистнув, – это уже кое-что.

Мисс Ралстон, присматривавшая за расстановкой цветов и столов, воскликнула, подходя:

– Боже мой, миссис Скейдудо, какая ошеломляющая вещь!

Скульптура называлась «Феникс» и представляла собой орла из чистой синтетической смолы, уклоняющегося от нападения другого орла, более темного и отлитого из бронзы. Фигуры были четырнадцати дюймов в высоту. Ханна заплатила за скульптуру шестьдесят пять тысяч долларов. Несколько месяцев Алан гонялся за этой вещью.

– Куда мы ее поставим? – спросила мисс Ралстон, не отводя глаз от композиции.

Внезапно Ханне пришла идея. Сегодня Алан должен вернуться из Рио, и, поскольку, вероятнее всего, он поедет прямо в офис, Ханна поставит скульптуру в офисе, чтобы сделать ему сюрприз и одновременно смягчить плохие новости, которые она собиралась сообщить ему позже. Ханна надеялась убедить Алана уехать с ней – продать все, что у них есть, и начать заново, где-нибудь в другом месте.

Выруливая в своем ярко-голубом «корвете» на подъездную дорожку и понимая, что, может быть, проезжает здесь в последний раз, Ханна едва сдерживала слезы.

Алан прошел через кипевший в работе отдел раскройки, где модельеры и закройщики поприветствовали его, и направился в офис Ханны.

– Где моя жена? – спросил он у секретарши. Это прозвучало резко и с раздражением, он устал, да еще была задержка с самолетом, к тому же его и Гаспара Энрикеса никто не встретил в аэропорту. Ему пришлось взять такси и самому позаботиться о том, чтобы Энрикес устроился в гостинице «Беверли-Хиллс», а тем временем джентльмен из Бразилии переоделся и отправился в бассейн.

– Извините, мистер Скейдудо, – ответила девушка. – Она еще не приходила сегодня. И я не знаю, где…

Он повернулся и вышел. Следующим по коридору был офис Ингрид. Он остановился перед закрытой дверью и прислушался в надежде, что Ханна там. Но, ничего не услышав, он постучал и сразу же вошел.

Ингрид была в дальнем конце комнаты и просматривала с одним из старших модельеров образцы тканей.

– Алан! – воскликнула она. – Какой сюрприз! Я слышала, что ваш самолет должен был прилететь в девять вечера.

– Боже, так вот почему никто не встретил нас. Мы-то прилетели в девять утра. – Он не обращал внимания на человека рядом с Ингрид и, не дождавшись предложения выпить, сам подошел к бару, налил виски и спросил:

– Вы не видели мою жену?

– Недавно или вообще?

– Мне сейчас не до шуток, Ингрид.

– А мне не нравится, когда на меня так набрасываются, мистер Скейдудо.

Он свирепо глянул на нее. Потом посмотрел на модельера, который, похоже, не собирался уходить, и произнес:

– Зайдите, пожалуйста, в мой офис, Ингрид. Я бы хотел обсудить с вами кое-что.

Она проследовала за ним, закрыв за собой дверь.

– Да, мистер Скейдудо! Так о чем вы хотели поговорить со мной?

Он внимательно взглянул на высокую заносчивую блондинку, произнесшую «мистер Скейдудо» с некоторым пренебрежением.

– Мне нет никакого дела до ваших манер, – сказал он.

Она улыбнулась.

И тогда они бросились в объятия друг друга, едва не упав.

– О Боже! – воскликнул он, запустив руку между ее бедер так, что она вскрикнула.

– Боже, как я скучал без тебя.

Она кусала его шею, ухо, губы. Когда она добралась до его рубашки, только пуговицы полетели. Целуясь, тяжело дыша, не отрываясь друг от друга и спотыкаясь, они передвигались по комнате. Он уложил ее поперек стола, одним махом сбросив с него пресс-папье, авторучки и фотографию Ханны.

– Ну, давай, – кричала она, – давай!

Ханна с трудом вела машину по праздничным улицам, перегруженным транспортом, стараясь не царапнуть свой «корвет» еще раз – ведь скоро ей придется продать машину. Она остановилась возле банка. Ценные бумаги стоимостью миллион долларов в ужасном толстом пакете лежали на соседнем сиденье. Она взглянула на часы. Чтобы доехать до места встречи, у нее оставалось целых сорок пять минут, а место это было в двух кварталах от банка. Еще хватило бы времени заехать в «Старлайт» и оставить скульптуру в офисе Алана.

Она надеялась этим смягчить удар от того, что ей предстояло сообщить ему. А именно, что ей известно о совершенной им растрате в миллион долларов, принадлежащих компании, и что она продала свои акции, дабы выручить наличные для погашения этой суммы. Она не собиралась давать оценку его поступку, обвинять его в содеянном или требовать объяснений, куда он дел деньги. Она намеревалась сказать ему только, как узнала об этом: сначала кое-что заподозрила, затем кое-что поняла из невольно услышанных его телефонных разговоров, а уж потом, скрытно проверив счета компании, ей осталось все сопоставить. Ну что ж, она полагает, что вопрос решен; они с Аланом уедут, порвав свои связи с компанией «Старлайт», и попробуют начать новую жизнь.

Но какой ценой? Ханна знала, что настанет конец ее дружбе с Филиппой, что все это, вероятно, повредит компании – может быть, проданные акции обеспечат «Миранде» контрольный пакет? – но Ханна не могла позволить всем этим обстоятельствам поколебать ее решимость спасти Алана. Она надеялась, что, как только фонды будут возмещены, Филиппа не станет прибегать к судебному преследованию, Ханна рассчитывала на их многолетнюю дружбу.

Не важно, что будет потом, думала Ханна, ставя «корвет» на закрепленное за ней парковочное место. Алан и я – мы справимся с этим и сможем выжить, пока мы вместе. Большой дом, машина, офисы на верхнем этаже – все это утратит свой смысл, если вернутся давние времена, когда нам нужна была только наша любовь.

– Так, – произнес Алан, вытаскивая новую рубашку из своего чемодана и надевая ее.

Он рассмеялся.

– Посмотри на эти следы от зубов! Как будто на меня напали пираньи! Что подумает Ханна?

Ингрид взяла свои трусики и осмотрела их. Разорваны в клочья.

– Скажи ей, что ты купался в Амазонке.

– У нее возникнут подозрения, когда она увидит эти синяки.

– У этой глупышки не возникнет подозрений. Если у нее не хватило ума заметить наши дела все эти годы – она и сейчас ничего не поймет.

– Бедняга Ханна, – сказал Алан, наблюдая, как Ингрид берет его пиджак и вытаскивает что-то из внутреннего кармана. – Глупая, так слепо верит мне. А сейчас она носится как сумасшедшая, пытаясь раздобыть деньги в уплату того, что забрали мы. Она думает, я ничего не знаю.

– Откуда она возьмет деньги?

Он пожал плечами.

– Думаю, продаст свою долю акций в компании. Застал ее возле сейфа в нашей спальне. Если я в ней не ошибаюсь, у нее хватит ума продать акции «Миранде» – прямо передаст им контрольный пакет на блюдечке. Но нам-то будет все равно, – сказал он, усмехнувшись, и, подойдя к Ингрид сзади, обнял ее. – Когда начнется заварушка, мы уже будем в Сингапуре. Надеюсь, все устроено с мистером Чангом и твоим приятелем – банкиром?

Она игриво обняла его, и Алан сразу почувствовал, что заводится снова.

– Я обо всем позаботилась. И даже купила билеты, – сказала она, покусывая его за ухо. – Мы улетаем сегодня вечером рейсом «Сингапур эйрлайнз» в салоне первого класса.

– Что это? – спросила она, заметив в его руке небольшой сверток.

– Подарок. Тебе.

– Мне? Ты мой щедрый поросенок. – Когда она открыла коробочку и драгоценные камни на золотом распятии сверкнули, ее глаза вспыхнули, как у кошки.

– О, Алан, – выдохнула она. – Это прелесть!

Она оголила шею, и Алан попробовал застегнуть цепочку.

– Принцесса такая-то носила это распятие, когда освободила рабов Бразилии. Тьфу, черт. – Замочек не закрывался. – Я не заметил этого раньше, – сказал он. – Надо отнести ювелиру, чтобы сменил застежку.

Она повернулась к нему и, тесно прижавшись всем телом, поцеловала в губы:

– А жене ты ничего не приготовил?

Он снова подошел к своему пиджаку и достал маленькую куклу-амулет ручной работы, вырезанную из джакарандового дерева, за которую он заплатил меньше доллара.

– Ей это очень понравится. Ханна всегда была без ума от дешевых безделушек.

Ингрид рассмеялась, подбрасывая на ладони фигурку морской богини. Алан восхищался своей покупкой, рассматривая распятие при лучах утреннего солнца, а в это тремя за дверью стояла Ханна. Она приехала как раз вовремя и слышала, как за дверью занимаются любовью, слышала каждое слово их разговора.

Когда ее сердце прыгнуло в груди, она почувствовала головокружение и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Принимать еще одну таблетку было слишком рано, поэтому она закрыла глаза, задержала дыхание, пытаясь усилием воли заставить сердце вернуться к нормальному ритму. И когда мгновение спустя сердцебиение действительно успокоилось, она медленно выдохнула, расправила плечи и открыла дверь.

Вздрогнув, они повернулись. Ханна быстро окинула взглядом всю комнату – письменные принадлежности разбросаны по всему полу, волосы у Ингрид всклокочены, «молния» на брюках Алана расстегнута.

Она окинула мужа долгим тяжелым взглядом, потом повернулась и вышла.

Алан выбежал за ней и схватил за руку:

– Я хочу тебе все объяснить.

– Знаешь, Алан, – холодно произнесла она, – когда я увидела вас двоих, мне в голову пришла странная мысль. Я вдруг вспомнила вечер, когда родился наш первый ребенок, планы, которые мы строили, обещания, которые давали друг другу и своим детям. Я хотела прикрыть тебя потому… – Она силилась сдерживать себя. – Потому что я думала защитить тебя. А теперь мне все равно, что с тобой произойдет.

– Ханна, послушай… Насчет Ингрид… Это не то, что ты думаешь.

– Алан, я все слышала. И теперь мне стали понятны многие вещи, которые раньше озадачивали – неожиданные командировки, безответные телефонные звонки, необъяснимые вычеты по нашим кредитным карточкам. Ты прав, я была глупа. Глупа с самого начала.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю.

Она подергала ручку своей сумочки. Аккуратно завернутая в пластиковую упаковку, скульптура тоже была с ней. Она почувствовала, что может расплакаться.

– Я готова была простить тебе все, Алан. Даже воровство из компании «Старлайт», что очень похоже на кражу из собственного дома. Я могла бы простить что угодно, – у нее перехватило дыхание, – пока ты любил меня.

– Я люблю тебя, Ханна. Поверь мне. Смотри.

И он показал ей цепочку принцессы Изабель, держа ее словно спасательный канат.

– Я купил это тебе.

Она взглянула на цепочку, потом на него. Ингрид так трепала его за волосы, что были видны луковицы волос, которые он недавно вживлял.

– Оставь себе. Продай. Тебе будут нужны деньги на хорошего адвоката.

– Ты ведь никому не скажешь про миллион долларов, правда?

– Филиппа сама догадается об этом в скором времени.

– Ханна, не делай этого…

Неожиданно из его офиса вышла Ингрид. Волосы безупречно уложены, сумочка через плечо. Она тихо закрыла дверь, прошла через холл с достоинством, не взглянув ни на Ханну, ни на Алана, и исчезла за углом, где были лифты.

– Тебе лучше пойти за ней, – сказала Ханна. – Судя по тому, что я слышала, ты останешься ни с чем, если она уедет. И ты никогда не найдешь ее.

Он колебался, на лице было выражение нерешительности, потом крикнул:

– Черт! Ингрид! – и побежал за ней. – Ингрид, подожди!

Первым делом Ханна заехала в банк и поместила ценные бумаги в надежное хранилище.

Она влилась в поток машин на Ла-Сенега, миновала то место, где у нее должны были взять акции. Она думала об Алане и Ингрид, о звуках, которые доносились из-за двери, об их разговоре и решила, что все это дает ей право действовать самостоятельно. Алан предал ее, но по иронии судьбы и она предала саму себя. Ханна думала о прошедших годах и вспоминала еще недавно казавшееся прочно забытым. Например, что Алан даже не смотрел на нее, толстушку, в «Хелливелле и Катце». Но как только она похудела, он сразу взял ее в парке. Тридцать лет назад он пригласил ее на карнавал, и она поняла, что этот карнавал продолжался все годы их совместной жизни.

Потом Ханна вспомнила комнату ожидания в «Клинике для тучных в Тарзане» для желающих похудеть, где она впервые встретилась с Филиппой, тот день, когда Филиппа удочерила Эстер, ровесницу Джекки, и две девочки стали лучшими подругами; наконец, Ханна подумала об остальных своих детях, которые собирались к ней на Рождество вместе с ее внуками. И Алан вдруг показался ей совсем не таким значительным в ее жизни, каким он был раньше.

Когда она вернулась домой, все было передумано, большинство решений принято и все выводы сделаны.

Первым делом она порвала свое письмо Филиппе. Потом спустилась вниз и вручила композицию с орлами стоимостью в шестьдесят пять тысяч долларов опешившей мисс Ралстон и сказала:

– Это вам. Я видела, какое восхищение вызвала у вас эта вещь.

Потом она посмотрела на цветы, украшения и все, что еще предстояло сделать для большой рождественской вечеринки, и обратилась к секретарше:

– Ну, что? Приступим к работе?

45

Джудит шла по тропинке, удаляясь от коттеджа, куда ее вызывали к пациентке с обморожением тканей, решившей, что лучший костюм для катания на лыжах – это купальник. Она сняла свою длинную куртку с капюшоном и несла ее, перекинув через руку. Солнце стояло высоко в чистом небе, и становилось все теплее. У нее было хорошее настроение – лучшее за долгое время. Радовала погода – ясная, солнечная… Мистер Смит позвонил и выразил сожаление, что накануне им не удалось поужинать как следует, поэтому он был бы рад, если бы она смогла пообедать с ним сегодня. Джудит согласилась и с нетерпением ждала встречи.

Два электромобиля ехали по дорожке, доставляя гостей к коттеджам, бунгало и домикам поменьше, – это были прибывающие на рождественский бал, который начнется вечером. Среди них Джудит узнала Филиппу Робертс, основавшую компанию «Старлайт». После рождения Ким-ми Джудит поправилась на двадцать фунтов, вот тогда-то она и обратилась в «Старлайт» с целью похудеть. Во втором электромобиле был только один пассажир – мужчина в роговых очках с короткой черной бородой. Джудит взглянула на него мельком, но ей показалось, что она его где-то видела.

Несмотря на прекрасное теплое утро, лишь немногие из гостей уже выбрались на улицу; большинство, как она знала, начали усердную подготовку к вечернему балу. Хотя это был и не костюмированный бал, каждый готовился к нему по-своему. Кроме того, она понимала, что эта публика из тех, кто любит и себя показать и на других посмотреть. Как, например, бедняжка Банни Ковальски, которую она не видела с позавчерашнего дня, когда заходила к ней в номер «люкс». Молодая актриса попросила принести ей таблетки валиума, но так и не стала их принимать. Они сидели и разговаривали, когда позвонила Фрида Голдман, доверенное лицо Банни, и сообщила какие-то волнующие новости, которые сразу вывели девушку из депрессии. Джудит решила, что у Банни все в порядке, потому что больше она в клинику не обращалась.

Но другие обращались. Например, Морт, ее бывший муж. Он настаивал на своем приезде в «Стар», чтобы встретиться с ней.

– Я хочу, чтобы мы попробовали начать все сначала, – настаивал он. После первого звонка два дня назад, которым он расстроил Джудит, потому что все-таки нашел ее, Морт пытался сломить ее сопротивление еще шестнадцать раз, уговаривая встретиться. Но о чем еще можно было говорить после всех гадостей, какие они уже наговорили друг другу?

Она свернула на тропинку, ведущую к клубу здоровья, и вздрогнула, увидев впереди странную человеческую фигуру, прыгающую по снегу. Она остановилась, чтобы приглядеться. Некто небольшого роста, укутанный в куртку с капюшоном и что-то шерстяное, сзади выбивались длинные волосы песочного цвета. Это ребенок, догадалась она. Но почему здесь? Ребенок бежал прямо к Джудит, размахивая руками, и неожиданно Джудит послышался ее собственный голос:

– Осторожнее, обезьянка! Кимми!

Блеск озорных голубых глаз, красные, как яблоки, щеки… Джудит бросилась навстречу. Но когда она была уже почти рядом, образ исчез…

Не раскисать. Только не сейчас, ведь прошло уже целых два года.

Она пошла, теперь уже ускоренным шагом, как бы стремясь побыстрее уйти от видения. Добравшись до «Замка», она поспешила через холл в один из вестибюлей с толстым ковровым покрытием на полу, напоминавший неф средневековой церкви, и вставила ключ в замок лифта. Ее номер был в одной из четырех башен, как из сказки о Спящей Красавице, и в каждую из башен можно было проникнуть только на лифте, открывающемся при помощи своего ключа.

– Таким образом ваше сознание реагирует на потерю, – сообщил ей доктор Олрич, психиатр, когда она рассказала ему о видениях Кимми, которые посещали ее с навязчивой регулярностью. Это происходило где угодно, в любое время, и после галлюцинации, пусть даже скоротечной, она пугалась и сильно нервничала.

– Доктор, но я не хочу, чтобы видения повторялись, – настаивала Джудит. – Я сама врач и верю лишь в реальные факты. Я знаю, что моя дочь умерла и ее больше нет.

– На уровне сознания – да, а на уровне эмоций?

После этого Джудит перестала посещать его. Двенадцать месяцев лечения не помогли; у Олрича, как и у Смита, была раздражающая привычка постоянно напоминать ей о Кимми. Лучший способ отсечь прошлое, как решила Джудит, не говорить и не думать о нем. Вот почему в конце концов она уехала из Грин-Пайнс.

Забежав к себе в номер, быстро закрыв дверь и поблагодарив судьбу, что ей не встретился никто, кто хотел бы поговорить с ней, она подошла к телефону, чтобы проверить, звонил ли ей кто-нибудь. Ее рука застыла на аппарате.

В квартире кто-то был. Она осмотрелась. Ее предшественник, доктор Митганг, оформил комнаты, смешав элементы старины и современности, так что Джудит с удовольствием сменила номер. Ей нравились строгие линии, упорядоченность, простота и аккуратность убранства. Но сейчас что-то было не так. Классические стулья в стиле Вассили стояли вокруг стеклянного кофейного столика вразброс, отражавшиеся в зеркале салфетки на обеденном столе в стиле Люсит были испачканы и смяты, огромная – от пола до потолка – абстрактная картина за диваном заметно наклонена.

Оставив телефон, она осторожно пошла в спальню.

То, что она заметила, нельзя было назвать беспорядком, какой остается после обыска, стороннему наблюдателю все, возможно, и показалось бы старательно убранным. Но Джудит заметила, что вишнево-серое покрывало на кровати слегка помято, единственное растение в горшочке на серой полке у кровати сдвинуто с места. И неопровержимым признаком чьего-то присутствия был черно-красный мобайл[45] Кальдера, валявшийся на полу, как будто его кто-то случайно задел и не потрудился поставить на место.

Она быстро набрала номер службы безопасности отеля, и спустя несколько минут появился мужчина в темно-синем блейзере, с портативной рацией на ремне. Он озадаченно осмотрел комнату.

– Что заставляет вас думать, что здесь кто-то был, доктор?

– Сегодня утром я ушла уже после уборки номера, а я всегда еще сама навожу порядок после ухода горничных.

И так как он снова посмотрел на нее непонимающим взглядом, она пояснила:

– Кто-то пришел сюда, когда меня не было, и передвинул кое-какие вещи. Может быть, они искали что-то. И уж конечно, они оставили массу отпечатков пальцев.

Он присел, чтобы осмотреть хромированное трубчатое основание стула и убедиться, что на нем действительно остались чьи-то отпечатки, а Джудит сказала:

– Я люблю, чтобы вся мебель сияла, и очень слежу за этим.

– А у вас что-нибудь пропало, доктор?

– Я не заметила никакой пропажи.

Ее украшения были на месте, а в кошельке лежали шестьдесят долларов. Ничего не взяли, но явно ко всему прикасались и осматривали.

Она съежилась, ощущая, как ее охватывает дрожь. У нее было такое чувство, будто вторглись в ее личную жизнь.

Сотрудник безопасности позвонил по телефону, сказал несколько слов, и через некоторое время пришел Саймон Джунг и сказал:

– Все это крайне огорчительно, доктор. – В его голосе не чувствовалось притворства. – У вас есть какие-нибудь предположения относительно цели непрошеного посещения? Может быть, медикаменты, наркотики?

Повернувшись к нему, она спросила:

– А вы чувствуете запах сигаретного дыма?

Он принюхался.

– Да, кажется, немного пахнет.

– Так вот, я не курю, мистер Джунг, – сказала она, – но зато я знаю, кто курит.

Она нашла Зоуи в комнате, смежной со стерилизационной. Она вяло распаковывала только что прибывшую партию хирургических нитей. Заметив, что Зоуи, раскладывая новые нити, закрывает доступ к старым, что было не принято, Джудит обратилась к ней:

– Мисс Ларсон, я бы хотела с вами поговорить. Зоуи медленно и лениво взглянула на нее.

– Вам, наверное, опять пришлось отвечать на один из тех телефонных звонков, доктор, – сказала она, а на губах при этом играла улыбка. – Я говорила ему, что передаю все, о чем вы меня просили. Я сказала ему, что, может быть, вы просто не хотите с ним разговаривать.

– Мисс Ларсон, я хочу, чтобы вы собрали свои вещи и уехали отсюда.

– Да?

– Вы уволены. Собирайте свои вещи и отправляйтесь сразу же.

– О чем это вы говорите?

– Пока меня не было, обыскивали мой номер.

– И что из этого?

– Я думаю, это сделали вы.

Зоуи перенесла тяжесть тела на одну ногу и скрестила на груди руки. На ней, как заметила Джудит, не было медицинской униформы, хотя клиника была открыта и мог появиться посетитель.

– Но зачем бы мне понадобилось обыскивать ваш номер?

– Не знаю. Может, вы надеялись найти что-то такое, при помощи чего меня можно было бы шантажировать.

– Вы с ума сошли! Почему вы всегда пытаетесь свалить все на меня?

– В моей комнате пахло сигаретным дымом.

– Ну, конечно, вы думаете, что я такая дура, что буду курить, обыскивая чью-нибудь комнату?

– Я и сейчас чувствую запах дыма, мисс Ларсон, но вы при этом не курите.

Карие глаза Зоуи вспыхнули, и она сказала:

– Ну, да, как будто я единственный человек в мире, который курит.

– Незваный гость оставил отпечатки пальцев на стекле и хромированных частях мебели. С вашей стороны было глупо делать это. А теперь, пожалуйста, уезжайте.

– Вы не можете уволить меня. Только мистер Джунг…

– Я заведую клиникой, мисс Ларсон, и это включает в себя наем и увольнение медсестер. А вы только называетесь медсестрой. Вы нарушили одну из святых заповедей нашей профессии – право пациента о неразглашении. И вы обыскивали мою комнату, и вы передали историю мистера Смита в эту бульварную газетенку.

– Я вам уже говорила, что это не я!

– Мне кажется, это все равно всплывет. В любом случае я не хочу, чтобы вы здесь работали. Собирайте свои вещи. Я уже предупредила весь персонал. Вам подготовят расчет.

И тут наглость Зоуи перешла в панику.

– Послушайте, – сказала она, – я заплачу вам, сколько захотите. Мне дали тридцать тысяч долларов за статью о мистере Смите – можете взять половину. Возьмите все. Только не выгоняйте меня.

– Почему? Что особенного в этой работе? Быть самой себе хозяйкой почти все время на самоуправлении, да? А может быть, дело в наркотиках?

Джудит распахнула шкафчик с наркотиками, который по инструкции должен быть закрыт на ключ.

– Может, все это из-за кинозвезд и вам приятно находиться среди знаменитостей?

– Я… мне просто нравится работать здесь, вот и все. Зоуи стала нервно заламывать руки, и Джудит заметила у нее испарину над верхней губой.

– Здесь самое лучшее место из всех, где я когда-либо работала.

– А как насчет хирурга, у которого вы работали в Санта-Монике? Который давал о вас такие похвальные отзывы? Нет, погодите, – и Джудит подняла руку. – Я не хочу вас слушать. Он либо уволил вас и дал хорошие рекомендации, чтобы побыстрее избавиться от вас, либо вы отложили про запас какую-то информацию о нем, типа той, что надеялись найти в моей комнате. Как бы там ни было, Зоуи, я не могу вам помочь.

Когда Зоуи попыталась открыть рот, Джудит отвернулась и сказала:

– Ничего не хочу слышать. Уезжайте как можно скорее. И еще, Зоуи, можете рассчитывать на то, что я напишу письмо в коллегию по выдаче квалификационных удостоверений.

Мистер Смит был занят диктовкой на пленку, когда ему пришлось пойти и открыть дверь.

– Заходите! – сказал он, выключая магнитофон. – Вы пришли на час раньше, это приятный сюрприз!

В темно-коричневых брюках и бледно-голубой шелковой рубашке с монограммой на кармане, со здоровым цветом лица это был уже не тот мужчина с землистым от боли лицом, каким она видела его в кровати пять дней назад.

– Можно предложить вам выпить, Джудит, или вы еще при исполнении?

Она согласилась на бокал белого вина, но пока рассказывала о Зоуи, так и не прикоснулась к нему.

– Мне кажется, она надеялась найти что-то низкое, тайное, что касалось бы меня лично, и отложить это до лучших времен. Но единственное, что я скрываю, это смерть моего несчастного ребенка.

Он молчал, терпеливо слушая ее рассказ.

– Видите ли, Кимми часто имитировала болезнь. Чтобы привлечь к себе больше внимания. Не то, чтобы ей недоставало его. Я думаю, что и Морт и я были ей хорошими родителями. Но мне кажется, к больным детям относятся особенно ревностно. Если, например, меня вызывали к ребенку, у которого корь, то, вернувшись домой, я обнаруживала, что Кимми подрисовывала на своем теле пятнышки и жаловалась, будто заболела. Конечно это никому не вредило. Ей было всего восемь лет, и я думала, что с возрастом у нее это пройдет.

Джудит подошла к окну. Солнечный свет струился по ней, как будто она была в золотой шали.

– Подходило время медицинской конференции в Сан-Диего. Кимми не хотела, чтобы я ехала туда, потому что меня не было бы дома пять дней. Но я хотела поехать. Во-первых, потому, что хотелось немного развеяться. Я давно уже никуда не выбиралась из Грин-Пайнс. Во-вторых, моя работа по медицинской помощи в условиях малонаселенных районов была основной темой конференции. И наконец, туда собирались приехать старые друзья еще со студенческой скамьи. Я объяснила все это Кимми, пообещав ей привезти подарок из подводного царства.

Джудит взглянула на бокал вина в руке, как бы недоумевая, как он к ней попал.

– За ночь до отъезда меня вызвали прямо с ужина к ребенку, который упал и рассек голову. И поэтому, когда на следующее утро Кимми сказала мне, что у нее болит голова, я подумала, что она опять выдумывает. Я сказала, что мы хорошо проведем время, когда я вернусь, что я возьму ее на аттракционы, ну и все такое, знаете, чтобы успокоить ребенка.

Поездка до Сан-Диего заняла девять часов, и я, как только устроилась в отеле, позвонила домой. Кимми была в больнице. Морт сказал, что сразу после того, как я уехала, она упала в обморок и врач, наблюдавший ее, сообщил, что она еще не пришла в сознание. Он подозревает, что произошло внутричерепное кровоизлияние. Я бросила свою машину у отеля и вылетела самолетом до Сакраменто, где взяла машину на прокат, и проехала оставшийся путь. Вместо девяти часов я добралась до дома за четыре. Но было слишком поздно. Кимми умерла.

Воспоминания заполонили ее. И именно те, которые она так старательно отвергала и гнала от себя. О том, как она спорила с Кимми, кем нарядиться девочке на детский праздник – невестой или рок-звездой, как Мадонна. Кимми настояла и оделась как невеста.

– Отчего она умерла? – спросил Смит.

– У нее был врожденный церебральный аневризм. Слабенькая артерия в мозгу ждала восемь лет, чтобы прорваться в тот момент, когда я уехала в Сан-Диего.

– И вы не можете простить себе это отсутствие. Джудит, скажите: Кимми заболела оттого, что вы уехали на конференцию?

– Нет.

– Она бы умерла, даже если бы вы остались?

– Безусловно.

– Тогда это не ваша вина. Вы ни в чем не виноваты.

– Нет. Я осуждаю себя за то, что меня не было с ней в последние мгновения ее жизни. Она могла и не приходить в себя, но слышала… И последний голос, который до нее донесся, принадлежал не мне…

Джудит представила палату Кимми, такую пустую, без цветов, картинок и надувных шаров, потому что она провела там очень мало времени, – и из-за этого все выглядело так, будто до ребенка никому не было дела. И Кимми среди простыней, ее маленькая грудка не подымалась и не опускалась.

– У вас есть ее фотография?

Джудит всегда носила ее в медальоне на шее. Когда она показала фото Смиту, он сказал:

– Да, смешная.

– Она и была такой.

Джудит заплакала, и он обнял ее.

– Джудит, – сказал Смит, не выпуская ее, – я решил сегодня произвести сенсацию и пойти вечером на бал. Не окажете ли мне честь пойти со мной?

46

День, которого больше всего боялась Беверли Берджесс, в конце концов, наступил. Отис Куинн, автор «Разоблаченной бабочки», должен был приехать в «Стар».

Настало время, решила она, перестать обманывать себя. Он должен был появиться здесь, потому что подозревал, что она и есть та Беверли Хайленд, которая уничтожила Дэнни Маккея; другой причины и быть не могло. Она уже представляла себе весь сценарий: он будет обвинять ее в том, что Хайленд – это она, а потом предложит ей доказать, что это не так. Как бы там ни было, он выиграет. Он продаст свой рассказ бульварной прессе, и у нее не будет никакой защиты. Достаточно посмотреть, что произошло с мистером Смитом.

Почти вся ее жизнь, по крайней мере многие годы, была потрачена на то, чтобы отомстить Дэнни Маккею. Она терпеливо разрабатывала свои планы, расставляя ему мудреные ловушки, начиная от розыгрыша собственной смерти и заканчивая реваншем, когда Дэнни вешался в тюрьме, – все было под угрозой огласки и могло оказаться как сенсацией, так и банальностью. Работа целой жизни могла быть сведена до уровня раскупаемой бульварной газетенки.

Она отвернулась от окна и посмотрела на Саймона Джунга. Он задал ей вопрос и ожидал ответа. Какой замечательный мужчина, думала она. Такой изысканный и благородный и в то же время чувствительный и добрый, без малейших признаков высокомерия. И почему он не встретился ей раньше, когда она жила другой жизнью? Иногда Беверли осмеливалась надеяться на то, что со временем между ними могла бы возникнуть близость. Ей снова хотелось любить и быть любимой.

Но Отис Куинн собирался разрушить эти мечты; она предчувствовала это, ощущала, что надвигается буря. Он прибыл утренним фуникулером, и его поселили в коттедже. Вот почему Саймон зашел к ней в офис – он принес список прибывших гостей. Там было несколько человек с Филиппой Робертс из Австралии, которые заняли бунгало, освободившееся после отказа Рикардо Кадиса, писателя, лауреата Нобелевской премии, который не смог приехать; потом шел типичный набор известных голливудских фамилий, и, наконец, Отис Куинн, свободный журналист. Теперь оставалось только ждать, когда он начнет домогаться ее интервью.

Что он уже успел разузнать о ее прошлом? Несомненно, все: публичный дом в Сан-Антонио, где Беверли работала, будучи четырнадцатилетней девчонкой, аборт, который ее заставил в шестнадцать лет сделать Дэнни Маккей, порнографические издания, владельцем которых преподобный Дэнни Маккей стал в соответствии с ее планами; по той же причине он завладел и дамским борделем на Родео-драйв. Даже если бы Беверли отказалась подтвердить все это или стала бы отрицать, у Куинна все равно купили бы статью.

И тогда она навсегда потеряет надежду связать свою жизнь с Саймоном.

– У тебя все в порядке, Беверли? – спросил он тихонько и подошел так близко, что она уловила слабый аромат его одеколона «Бижан». – Что-нибудь не так?

Она чувствовала, что Саймон испытывает к ней то же, что она к нему, но теперь не могла утверждать этого с уверенностью. Возможно, у них был бы шанс сойтись, расскажи она всю правду два с половиной года назад, когда они впервые встретились. Но теперь было поздно.

Пока она обдумывала ответ, вошла ее секретарь и сообщила:

– Мисс Берджесс, с вами хочет встретиться Андреа Бахман. Но она не договаривалась об этом заранее.

– Хорошо, Мэри, – ответила Беверли и подняла руку, чтобы снять темные очки, думая, что после сегодняшнего вечера они ей, вероятно, не понадобятся, если Куинн расскажет на весь мир, кто она на самом деле. – Пожалуйста, пригласите ее.

– Я буду в бальном зале, если понадоблюсь, – сказал Джунг и сделал паузу, как будто хотел что-то добавить. Но потом повернулся и вышел.

Андреа пропустила его в двери.

– Здравствуйте, мисс Бахман, – сказала Беверли, поворачиваясь к ней и одновременно надевая свои темные очки. – Я ждала вас.

– Да, конечно, – ответила Андреа, – вы знали, я пойму, что Марион еще жива.

– Я предполагала, что вы поймете. А что помогло догадаться?

– То, как написан дневник. Когда читаешь, кажется, что описываемые события происходили не сразу перед записью, а будто записи велись спустя годы после самих событий.

– Вы очень проницательны, – сказала Беверли, улыбаясь. – Вы, наверное, писательница, да?

– А где Марион сейчас? И что произошло с ее дочерью?

– Она здесь. Ждет встречи с вами.

– Кто? Марион или Лавиния?

– Это она сама ответит.

Андреа знала точно, чего ей следует ожидать: женщина восьмидесяти шести лет, живущая прошлым, как Норма Дезмонд, одетая в платье с клапанами и потускневшими блестками, в окружении памятных для нее вещей и выцветших альбомов с вырезками, в комнате с окнами, зашторенными от солнца тяжелым вельветом, сидящая в ожидании Сесиль де Милль с указаниями по приему лекарств.

Поэтому она была удивлена, когда ее привели в восхитительную светлую комнату, в которой преобладали веселые весенние тона. А старушка с палочкой, одетая в простое, но хорошо сшитое шерстяное платье, с шалью и брошью на плече была совсем не похожа на куклу эпохи джаза, пытающуюся придерживаться норм далекого прошлого, а выглядела, по мнению Андреа, даже величественно, чему нисколько не мешал возраст, помогали совершенно седые волосы, закрепленные сзади черепаховыми гребнями. Когда они поздоровались за руку, Андреа ощутила прохладную, гладкую кожу с узелками от подагры.

– Я с нетерпением ждала встречи с вами, – сказала женщина. – Я Марион Стар.

Андреа словно потеряла дар речи. Провести четыре последних дня за чтением дневника этой женщины, полном столь интимных подробностей ее жизни, – и вдруг она перед ней.

– Я видела вас в холле, мисс Стар! – сказала она с изумлением. – Вы всегда сидите на этом странном стуле внизу у лестницы.

Марион засмеялась и проводила гостей к камину, у которого на медном выступе парового котла, служившего кофейным столиком, стоял серебряный чайный сервиз. Сквозь высокие окна проникали солнечные лучи и, отражаясь от серебра, наполняли комнату, как казалось Андреа, атмосферой лета.

– Ах, да, этот стул! – воскликнула Марион. – Он из моего фильма «Робин Гуд». Сидя на нем, шериф Ноттингема вершил свое злое правосудие! Мне нравится сидеть в парадном холле и наблюдать за гостями. Я люблю делать это, и никто не замечает старую женщину. – Она моргнула. – Но вы заметили меня, умненькая девочка. Пожалуйста, присаживайтесь. Надеюсь, вам понравится чай из трав. Мой врач запретил мне кофе.

Андреа была очарована и наблюдала, как Марион без видимых усилий управляется с серебряным чайником; ее почти девяностолетние руки оказались достаточно сильными.

– А эта лестница… – продолжала Марион, передавая чашки Андреа и Беверли. – Никогда не забуду вечер, когда Джон Барримор напился и решил съехать вниз по перилам. Он приземлился прямо на меня уже внизу, и мы оба покатились кубарем.

Она посмотрела на Андреа.

– Значит, вы читали мою книжку. И догадались, что написана она совсем не в 1932 году!

Сидя рядом с ней на диване, да еще при нормальном дневном свете, Андреа заметила, что Марион почти не пользовалась косметикой. Конечно, было мало сходства со знойной обольстительницей, фотографии которой висели в холле внизу, но глаза Марион еще сохраняли привлекательность.

Андреа осмотрела комнату и с удивлением отметила, что в ней ничего не было из прошлых лет. На полочке выставлены деревенская фаянсовая посуда и деревянные изделия ручной работы. Стены украшены силуэтами в рамках и гирляндами из ветвей. Вазы со свежими цветами занимали почти все свободное пространство. На маленьком хрупком столике помещалась коллекция старинных игрушечных солдатиков. И нигде не было фотографий ни Марион, ни Рэмси, ни их современников; никаких плакатов из фильма «Ее неправедные пути» или достопамятных вещей из «Царицы Нила».

– Я не такая, какой вы ожидали меня увидеть, да? – спросила Марион с улыбкой. – Может быть, вы задаете себе вопрос: «А действительно ли передо мной Марион Стар?»

Андреа это не приходило в голову, но теперь она задумалась и спрашивала себя: «А есть ли, в самом деле, доказательства?»

– Мое настоящее имя Гертруда Винклер, – произнесла Марион, – так меня звали, пока я не повстречала Рэмси. Это он дал мне такую смешную фамилию – Стар. Все мы в те годы меняли наши имена. Теду Бару на самом деле звали Теодосия Гудмэн. А полное имя несчастного Руди было Рудольфо Альфонс Рафаэле Гуглаэлми. Ничего, да? Как я обожала этого мужчину, – грустно добавила она. – Но еще больше я обожала Декстера Брайанта Рэмси.

Марион предложила гостьям тарелочку с маленькими бутербродами.

– Да, меня звали Марион Стар, – продолжала она. – И у меня есть доказательства, если кто-нибудь посмеет усомниться в этом. Но кто посмеет? У меня вовсе нет желания оказаться в центре внимания, как теперь модно говорить. Меня вполне удовлетворяет имя Гертруда Винклер и еще, чтобы этот дом остался памятником исчезнувшей женщине. – Она улыбнулась Андреа, и ее внимание переключилось на чай. – А сейчас я могу представить, как много у вас набралось ко мне вопросов, мисс Бахман!

– Не знаю, с чего и начать.

– Уверена, что первым делом вы хотите знать, я ли убила Декстера, как об этом сообщила полиция? Да, я. Я убила моего любимого Декстера. В ту ночь я увидела его в постели с другой женщиной. В нашей постели, а в соседней комнате спал наш ребенок. Знаете, как он повел себя, когда я их застукала? Он рассмеялся. Прямо мне в лицо. В целях безопасности я держала в своей тумбочке пистолет. Когда я достала его, та девчонка, не знаю, кто она, убежала из комнаты. А Декстер продолжал смеяться, спровоцировав мой выстрел. Он всегда был мастером зрелищ. Он поднялся с кровати и отошел от меня. Я помню его последние слова: «Ты не против, если я схожу в туалет перед тем, как ты убьешь меня?» Я последовала за ним в ванную и там выстрелила.

Она помолчала, потом добавила:

– Вы бы видели, какое удивление было на его лице. Андреа взглянула на Беверли, потом на Марион. Она думала, как сформулировать следующий вопрос, но Марион предвидела и его.

– Вы хотите узнать насчет кастрации. Этого я не делала. Когда я поняла, что совершила, поняла, что убила Декстера, я выронила пистолет, побежала в детскую, закутала Лавинию и выбежала с ней. Была ночь, я кое-как нашла машину, не знаю чью, и поехала в сторону равнины. Я не помню, как вела машину, как доехала до Фресно, к своей сестре. Многое я узнала потом, например, что пистолет куда-то исчез, а Декстер был порезан ножом, но я к этому отношения не имела. Может быть, кто-то решил, что защитит меня, забрав пистолет. А может быть, кто-то решил по-своему отомстить Декстеру, когда нашли его тело. У Декстера было много врагов. Я думаю, все, что произошло в этой ванной после моего побега, навсегда останется тайной.

– А что было, когда вы добрались до своей сестры?

– Я обезумела – буквально. Сестра взяла на себя заботу обо мне и о моем ребенке. Она избавилась от той машины, и когда пришли из полиции, чтобы узнать, видела ли она меня и слышала ли что-нибудь, она ответила, что понятия не имеет, где я. А я была очень больна, и, в конце концов, она не смогла больше управляться со мной. Очевидно, я долго бредила, это была бессмыслица. Дважды я пыталась покончить с собой, и это приводило ее в ужас. Поэтому она решила пристроить меня в приют. Меня приняли под вымышленным именем, и следующие несколько лет я испытывала двойной ад: меня преследовали кошмары, в которых я снова и снова убивала Декстера, доводили до скотского состояния такие же обитатели приюта и тамошние служащие – меня не раз насиловали и подвергали многомесячной шоковой терапии инсулином, который чуть не убил меня. Когда о происходившем узнала моя сестра, она забрала меня и снова привезла домой, наняв хорошую медсестру для ухода.

Марион отпила немного чаю. Когда она ставила чашку на блюдце, послышалось легкое дребезжание.

– Однажды утром я проснулась, – тихо продолжила она, уставившись на серебряную сахарницу, – и увидела воробья, который сидел за окном на ветке. Весеннее солнце наполняло комнату, и я, как сейчас помню, очень захотела вафель. Я болела уже восемь лет, в Европе шла война, и мир забыл, кто такая Марион Стар. Но я выздоровела.

– А что случилось с Лавинией?

– Она умерла в 1943 году от полиомиелита. Она была прекрасным ребенком.

– Что же было потом?

– Прошло некоторое время, пока я окрепла, но, выздоравливая, я приняла несколько важных решений. Первое: чтобы все продолжали считать Марион Стар бесследно исчезнувшей. Второе: никогда не возвращаться в Голливуд. Все равно фильмы стали другими, все изменилось. Третьим решением было бросить тот дом, где мы жили. Я не думала, что когда-нибудь вернусь и востребую его. По закону его унаследовала моя сестра, поэтому она распорядилась его закрыть и взять под охрану, чтобы избежать разграбления. И наконец, моим четвертым решением было заняться делом.

Когда я зарабатывала свои миллионы, снимаясь в кино, я регулярно отсылала значительную часть денег сестре, а та откладывала в банк все до последнего цента. Я поправилась, у нас скопилось достаточно капитала, чтобы заняться бизнесом. Мы и занялись им, в основном в сфере недвижимости. Время шло, мои эмоциональные раны заживали, и Гертруда Винклер становилась вполне преуспевающей и богатой. Моя сестра умерла несколько лет тому назад, во Флориде, прямо на площадке для гольфа. Перед этим ночью она занималась любовью с мужчиной в два раза моложе ее.

– И тогда вы решили продать «Стар»?

– Да, я сочла, что уже пора. Но я бы не стала продавать это местечко первому желающему. У меня с мисс Берджесс было много продолжительных бесед, пока мы решились на эту сделку. – Она улыбнулась Беверли. – Ну ладно, – сказала Марион, оживляясь. – Расскажите мне про этого парня из Японии, который помешался на мне и хочет вложить деньги в фильм о моей жизни.

Пока Андреа рассказывала о мистере Ямато, который должен был приехать завтра, у нее стала зарождаться идея, которая мешала ей спокойно усидеть на месте. Складывался замысел – написать два сценария. Первый – для Ямато, о молодой богине экрана Марион Стар, а второй должен начинаться побегом в ночь убийства и воссоздать борьбу с помешательством, последующее выздоровление и окончательную победу после долгих лет издевательств и насилия.

Оба фильма могли бы стать сенсацией, и Андреа не терпелось начать работу.

47

– Здесь, на этом самом месте, – сказал молодой человек приятной внешности, в голубом блейзере, – было найдено тело Декстера Брайанта Рэмси. До сегодняшнего дня неизвестно, кто убил его.

Пока другие экскурсанты шепотом делились друг с другом слухами и домыслами, Дэнни Маккей пристально разглядывал хрустальную ванну. И ему представлялось, что в ванне покоится расслабленное обнаженное тело Беверли, как шестьдесят лет назад покоилось ничем не прикрытое тело Рэмси.

Он прибыл в «Стар» первым утренним фуникулером и сидел в вагончике недалеко от Беверли. Так близко от нее он находился в первый раз после того, как три с половиной года назад они стояли лицом к лицу и он умолял ее сохранить ему жизнь. Она изменилась; несомненно, выложила немало денег на пластическую операцию, чтобы изменить внешность. Она могла одурачить других, думал он, но только не его. Это, конечно же, была Беверли, хотя спутники называли ее Филиппой.

На миг ему пришло в голову, что с ней можно было расправиться прямо там, на высоте шести тысяч футов: наклонить ее через борт вагончика, чтобы пару минут повизжала от ужаса, а потом перебросить вниз. Но это означало попасть в тюрьму, что никак не входило в его планы. Выполнив свое дело в «Стар», он собирался на восток, в Вашингтон, а там он хотел нанести короткий визит своему старому приятелю, этой скотине, выигравшей президентские выборы, что по праву должен был сделать Дэнни.

Устроившись в коттедже, Дэнни прогуливался по курорту, чувствуя, как вновь набирает силы; за день до этого ему пришлось потратить часть энергии на малышку официантку. Кругом только и болтали о рождественском бале, который начнется вечером. Это и будет самое подходящее время для его приватной встречи с Филиппой. Пока все остальные будут развлекаться, он сделает то, что должен сделать, а потом незаметно ускользнет.

К тому же теперь он выбрал не только подходящее время, но и место. Здесь, в этой ванной похоти. Лучше и придумать нельзя. Он чуть не рассмеялся вслух, но позволил себе лишь ухмыльнуться: все это было просто восхитительно. Сегодня вечером Золушка встретит своего прекрасного принца, но вместо хрустальной туфельки получит хрустальный гроб.

48

Они снова встретились на смотровой площадке, как утром. Теперь был вечер. Стало холодно, и пистолет в его кармане все еще напоминал на ощупь кусок льда.

– Где сейчас Филиппа?

– В третьем бунгало.

– Она уже говорила с Беверли Берджесс?

– Она пыталась, но Берджесс была занята приготовлениями к вечернему балу.

– Ты знаешь, что делать дальше?

– Да. Один вопрос: а что, если Филиппа не пойдет на бал? Если передумает и останется дома?

– Тогда мы тоже переменим свои планы.

– С ней еще два человека.

– Я знаю. Они не помеха. Уже пора. Иди.

Человек с пистолетом ушел, оставив своего компаньона на смотровой площадке. Только звезды освещали его силуэт.

– Джекки, – говорила Филиппа по телефону, – скажи мне, пожалуйста, ты не знаешь, где находится Эстер? Я весь день звонила к ней в комнату, но никто не отвечает.

Филиппа была в одной из спален своего бунгало и отложила подготовку к балу, чтобы еще раз попробовать дозвониться дочери.

– Я сегодня раз десять уже звонила, – сказала она Джекки Скейдудо, которая была лучшей подругой Эстер, они вместе ходили в школу при Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. – Поэтому я решила позвонить тебе. Я подумала, что она может оказаться у вас…

– Ах, тетя Филиппа, вообще-то я не должна говорить вам, потому что это сюрприз.

– Сюрприз? Какой? Где она?

– Эстер едет к вам. Когда вы сказали, что собираетесь провести несколько дней в «Стар», она решила сделать вам сюрприз и приехать туда на машине. Она выехала еще днем и уже должна быть там.

Филиппа вздохнула с облегчением, но тут же ее вновь охватило беспокойство.

– Она едет одна? Ведь это почти двести миль!

– Нет, она со своим приятелем. Не беспокойтесь. Эстер уже большая девочка. Да, вы завтра увидите мою маму, не так ли? Передайте ей привет и скажите, что я люблю ее. Пока, мне надо бежать.

– Эстер едет сюда, чтобы сделать мне сюрприз, – сообщила Филиппа Чарми после того, как положила трубку. – Только она не знает, что на гору не поднимешься, если нет приглашения или предварительного заказа.

Чарми сделала паузу, не закончив последний косметический штрих на лице – тени для глаз медного цвета, чтобы сочетались с восточным халатом персикового цвета, который она собиралась надеть на бал, – и указала на кровать, где лежала большая книга с перечнем всевозможных услуг и правил на курорте.

– Там объясняется, – сказала она, – если вы ожидаете гостей, надо сообщить их имена в зал ожидания фуникулера у подножия горы.

– Знаешь что, Чарми? – сказала Филиппа, снимая трубку и набирая номер. – Я рада, что она приедет. Кто знает, сколько продлится заседание правления, может быть, несколько дней. А потом встреча с Беверли Берджесс, так что, прежде чем я смогу уехать в Санта-Барбару, пройдет немало времени. Прошел почти год, как мы не виделись, и я очень скучаю по ней.

Чарми разглядывала свою подругу в зеркальце пудреницы. На Филиппе был только миниатюрный бюстгальтер и трусики-бикини; платье для бала – серо-голубого цвета с ручной отделкой бисером, модельера Исаака Мизраи – лежало на кровати. Чарми подозревала, что Филиппа собиралась попросить Рики застегнуть ей «молнию». Собственно, когда они пришли в бунгало и осмотрели две спальни, в каждой из которых стояли две кровати королевского размера, и расположение комнат и обстановка напоминали то, что у них было в отеле «Марриотт», Чарми снова предложила, чтобы она заняла одну спальню, Филиппа и Рики – другую. Но старомодные представления о пристойности и приличиях снова оказались для Филиппы важнее, и она настояла на том, чтобы она и Чарми спали в одной комнате, а Рики в другой. Очень целомудренно, решила Чарми, но надолго ли?

Эти размышления напомнили ей об Иване Хендриксе. Сейчас он уже должен быть в Бразилии, наблюдать за деятельностью компании «Миранда интернейшнл» и выслеживать Гаспара Энрикеса. Чарми сожалела, что он не смог вместе с ними приехать в «Стар» и пойти на бал. Она бы усиленно угощала Ивана его любимым шотландским виски двадцатилетней выдержки, а потом научила бы его двум-трем танцевальным па, которых он не знал.

Когда Филиппа собрала все предметы туалета и отправилась в ванную, закрыв за собой дверь, Чарми вернулась к собственному отражению в зеркале.

Иван в последние несколько дней занимал почти все ее мысли, и ни о чем другом она не думала, даже о завтрашнем заседании правления или угрозе со стороны «Миранды». Он настолько овладел ее сознанием, что постоянно возникал в ее эротических снах, почти доводивших ее до оргазма. Несмотря на сексуальную искушенность мужчин, с которыми она была близка, и несмотря на то, что Сэм, с которым она встречалась теперь, был просто великолепен в постели, Чарми считала, что ни один мужчина не сможет удовлетворить ее так, как Иван. Как-то раз, когда они были одни у нее на кухне, им что-то помешало, но она знала, что, повторись такая возможность, он бы подарил ей такое удовольствие, какого ей не дал еще ни один мужчина.

Одни его габариты чего стоили! И восхитительная военная выправка, благодаря которой она чувствовала себя более женственной и хрупкой. Природа щедро одарила его, и Чарми страстно жаждала почувствовать на себе каждый дюйм его тела.

Услышав шум воды из ванной, она закрыла глаза и коснулась рукой груди, стараясь воспроизвести прикосновение Ивана и вспоминая, как он слизывал с ее сосков сироп.

А вдруг ей не предоставится другого случая? Что, если он доложит из Бразилии по телефону и исчезнет куда-нибудь, куда обычно исчезал, но на этот раз не появится вновь? Если Беверли Берджесс окажется сестрой Филиппы, тогда поиски закончены. И как только активность «Миранды» будет укрощена и с растратой денег компании «Старлайт» все выяснится, нужда в услугах Ивана отпадет.

Она не сдержала вздоха, вспоминая, как он распахнул ее халат и освободил груди от тесного бюстгальтера. А потом какое открытие сделала она для себя, скользя рукой по его животу все ниже и ниже!..

Чарми открыла глаза и долго, серьезно смотрела на себя в зеркало. Нет, решила она. Она не собирается его отпускать, каковы бы ни были причины, разлучавшие их. Они должны быть вместе, они принадлежат друг другу, она просто знала это. Каким-то образом – она не знала еще каким – она собиралась использовать свой шанс заполучить Ивана.

Филиппа вышла из ванной и бросила свою косметичку на кровать.

Чарми спросила:

– Ты собираешься перед балом подойти к Беверли Берджесс?

– Нет, сегодня вечером я просто понаблюдаю за ней и попытаюсь сделать кое-какие выводы.

– А если она и есть твоя сестра?

– Тогда, приехав сюда, Эстер получит от меня сюрприз! – Филиппа не касалась в разговорах с дочерью деталей незапланированного возвращения в Лос-Анджелес, просто упоминала, что это связано с работой. Она не хотела заронить надежду, а потом разочаровывать. Ко всему, что связано с семейными вопросами, они обе относились с особенной чувствительностью; в том-то и заключалась их особая взаимная привязанность, выходящая за пределы обычной любви между матерью и дочерью, что обе они были сиротами, получившими воспитание в чужих семьях.

– Кстати, о сюрпризах, – спросила Чарми, – что ты думаешь о загадочном телефонном звонке Ханны? Ханна сказала, что завтрашнее заседание правления окажется совсем никчемным.

– Ты думаешь, она выяснила что-то новое? Надеюсь, что это так, думала Филиппа. И буду молить Бога, чтобы Ханна не выступила с исповедью.

– Ну ладно, о работе будем волноваться завтра, – сказала Чарми, выходя из-за косметического столика, который за то короткое время, что она просидела подле него, был до отказа завален пузырьками, кисточками, наборами теней и другими принадлежностями. Все это требовало большого труда, но зато лицо Чарми было великолепно; в блестящем халате персикового цвета Чарми выглядела как на картинке из модного журнала.

– Прямо сейчас… – Она внезапно вздрогнула.

– Что случилось?

– У меня появилось какое-то странное чувство! Как в той старой поговорке. Как будто кто-то прошелся над моей могилой. – Она пожала плечами. – Наверное, заскок. Ну, ладно, пора идти на бал, Золушка!

– Я почти готова, – сказала Филиппа, доставая жемчужные сережки-капельки. – Надо только надеть платье.

Чарми сказала:

– Ну-ну, – и вышла из спальни, оставив в воздухе запах духов «Пэшен».

Спустя секунду в дверь постучали, и заглянул Рики.

– Миссис Чармер сказала, что я нужен.

Филиппа потеряла дар речи – она никогда еще не видела Рики в смокинге, и в нем он выглядел таким изысканным и элегантным. Но и старше своего возраста к тому же. Волосы были свободно зачесаны назад до плеч, как будто он сошел с рекламного плаката Кристиана Диора.

– Ты бы не мог застегнуть «молнию» на платье? – попросила она.

Он подошел сзади и, положив руки ей на плечи, поцеловал ее в шею.

– Я скучал без тебя, – сказал он тихо. – Я сходил с ума от того, что все время был рядом и не мог прикоснуться к тебе. Я так хочу тебя, Филиппа! – Его руки скользнули ей под платье, и он привлек ее к себе.

Она прильнула к нему, закрыв глаза, не в силах отвергнуть рук, которые гладили живот и груди. Она почувствовала его возбуждение и готовность и сразу захотела его.

Она повернулась к нему, и они стали целоваться, сначала осторожно, как бы изучая друг друга, потом с нарастающей страстью. Когда она потянулась вниз к нему, он взял ее за руку и сказал:

– Нет. Я сделаю все. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Филиппа. Я не богат, у меня нет высоких связей. Все, что у меня есть – это любовь к тебе. Это то, что я могу дать тебе, а никто другой не сможет.

Он медленно снял с нее платье, потом трусики. Уложив ее на кровать, он приподнял ее колени и развел их. Она чувствовала, как его гладкие щеки и шелковистые волосы касаются внутренней поверхности бедер, его поцелуи были теплыми и долгими.

Он нежно изучал ее пальцами, она почувствовала его упругий ищущий язык.

Когда она протянула к нему руки, чтобы погладить по волосам, он завел их под покрывало так, что они стали неподвижными. Филиппа не могла лежать спокойно – он просто сводил ее с ума своими губами и языком. Она попросила освободить руки, чтобы направить его движения. Но он еще больше приподнял ее колени, прижав их к ее груди, раскрыв ее еще шире, и она издала стон.

После этого она уже не сопротивлялась, полностью отдавшись удовольствию, которое доставлял ей Рики. Она чувствовала, как тает ее тело и сладостное напряжение нарастает, пока весь мир не превратился в одно всепоглощающее ощущение. Его язык проникал глубоко, а выходя наружу, намеренно задевал клитор. Рики повторял это движение вновь и вновь, пока она не почувствовала прилив новой волны наслаждения, которому она полностью отдалась, приближаясь к оргазму.

Потом она лежала неподвижно, не в силах пошевелиться. Рики опустил ее ноги и сел, улыбаясь ей и поглаживая ее волосы. Она тоже улыбнулась в ответ и вытянула руку, чтобы погладить его по щеке.

Он сказал:

– Я люблю тебя, Филиппа, – но это были не самые подходящие для нее слова. Они прозвучали слишком рано, ее сердцем пока еще владел Пол Маркетти. Она села и слегка поцеловала его в губы.

– Не говори этого, пожалуйста. Любовь ко мне не приносит удачи.

Произнеся эти слова, она вдруг осознала, насколько они правдивы. Раньше она не думала об этом, но всех троих, кого она любила за свою жизнь – Джонни, Риза и Пола, уже не было в живых.

Как бы прочитав ее мысли, он прикоснулся к ее щеке и с улыбкой сказал:

– Не надо беспокоиться. Со мной ничего не случится.

Сидя в своем коттедже, затерявшемся среди сосен, Дэнни Маккей проверял лезвие ножа и думал о том, что первым делом надо отвлечь от Беверли ее австралийского мальчика-игрушку.

Никому еще не удавалось перебежать дорогу ему, Дэнни Маккею, а уж тем более зеленым соплякам. А этот нож, не раз воплощавший в жизнь замыслы Дэнни, и на этот раз должен был сделать свою работу.

Дэнни никогда не любил действовать с помощью огнестрельного оружия; оно казалось ему безликим и держало его на расстоянии от жертвы. И с ним все слишком быстро заканчивалось. Ну, ладно, рассуждал он, вставляя нож в кожаные ножны за поясом, с этим белобрысым крестьянином придется разделаться быстро. Но уж с Беверли он разберется не торопясь.

Взглянув на часы и отметив, что уже пора выходить, он еще раз осмотрел себя в зеркало, чтобы убедиться, что ножа не видно. И не только ножа, но и нейлонового шнура и пистолета. Он не собирался использовать его для убийства, пистолет был для других целей. На балу Дэнни решил появиться в смокинге, но он ему был нужен не на весь вечер; вскоре он переоденется в более подходящую для его планов одежду. Что касается бального костюма Беверли, ей тоже не придется быть в нем целый вечер. Он переоденет ее в другое: наручники и приготовленную им петлю.

Ему не терпелось увидеть выражение ее лица, когда она поймет, кто он такой.

Не с первой попытки сумела Беверли вставить в мочки ушей жемчужные сережки в виде капелек. Возможная встреча с Отисом Куинном очень беспокоила ее, и от этого у нее слегка дрожали руки. Где он был сейчас? Куинн приехал утренним фуникулером, а теперь уже вечер. Она ожидала, что до вечера он как-то проявит себя, из-за постоянного напряжения у нее сдавали нервы.

Поэтому она вскочила, услышав стук в дверь. Куинн!

Но это оказался Саймон: он еще не переоделся в белый вечерний пиджак и был без галстука. Войдя в гостиную, он закрыл дверь.

– Я получил твою записку, Беверли, – сказал он с выражением озабоченности на лице. – Ты не идешь на бал! Плохо себя чувствуешь? Вызвать доктора Айзекс?

– Нет, – ответила она. – Просто болит голова. – Беверли была полна желания пойти на вечер, решив для себя заранее, что это будет ее выход в свет, так как она собиралась первый раз показаться на людях без темных очков. Прошло уже три с половиной года с тех пор, как лицо Беверли Хайленд перестало мелькать на экранах и в газетах; она уверяла себя, что память людей недолговечна. А потом появилась «Разоблаченная бабочка», написанная Отисом Куинном, и там были помещены ее фотографии, сделанные в те дни, когда она занималась благотворительностью, собирая деньги для разных общественных целей, в частности в фонд поддержки предвыборной кампании Дэнни Маккея.

После этой статьи с фотографиями она уже не могла появиться без очков. Кто-нибудь из гостей точно узнал бы ее.

– Я очень хочу, чтобы ты пошла на бал, Беверли, – сказал Саймон, подойдя так близко, что она сделала шаг назад.

– Я поучаствую, но буду находиться здесь. – И она кивнула на большой телеэкран, встроенный в стену. Он принимал сигналы от множества телекамер, установленных по всему «Замку» и вокруг него. Эта, система позволяла Беверли наблюдать за происходящим, не выходя из своих апартаментов, где она чувствовала себя в безопасности.

– Но это совсем не то, – сказал он.

– Ничего, – ответила она, отворачиваясь от него, чтобы он не уловил подвоха в ее глазах. Она включила телевизор, и экран заполнился ослепительными бликами белого и серебристого тонов: это был бальный зал с рождественской елкой сорока футов высоты, украшенной белыми пушинками и серебристыми звездами. Зал был оформлен в белых тонах; и ткани, и гирлянды, и венки – зимняя страна чудес. Некоторые гости уже прибыли и начинали угощаться у массивного буфета.

– Прошу тебя, Саймон, иди вниз и будь нашим гостям радушным хозяином, каким ты всегда был для них.

– Я надеялся на один танец с тобой, Беверли, – произнес он.

Они смотрели друг на друга через всю комнату. Саймон и Беверли ни разу не танцевали друг с другом.

– Прошу тебя, – мягко повторила она, – Пожалуйста.

Он подошел и коснулся ладонью ее щеки.

– Позволь мне помочь тебе, Беверли. Дай мне встать между тобой и тем, что пугает тебя.

Она посмотрела ему в глаза, еще мгновение, и она бы выболтала ему все. Но сдержалась, заставляя себя еще и еще на секунду сохранять присутствие духа и сохранить тайну в себе. Пока он не сказал:

– Хорошо, пусть будет, как ты хочешь. Я ухожу, чтобы приготовиться к балу. Если ты передумаешь…

Оставшись одна, она попробовала устроиться поудобнее, чтобы наблюдать за балом по монитору. Но вскоре поняла, что ее охватывает какое-то странное беспокойство и она не может усидеть на месте. Запах его одеколона распространился по комнате, она все еще чувствовала на щеке прикосновение его пальцев.

О Боже, что же делать? Сидеть здесь? Как заключенная в собственном доме, как зверь в клетке, и ждать разоблачения Отиса Куинна? Всю жизнь она активно боролась, а сейчас чувствовала, что ведет себя трусливо.

Она снова подумала о Саймоне. Сколько она себя помнила, она всегда была одна, отгороженная от мужчин и любви, полагаясь только на себя, обделенная сильными мужскими плечами, на которые можно было бы опереться в трудную минуту. Саймон сказал, что хочет разделить с ней ее бремя, защитить от того, что ее пугало. Разве не могла она сейчас наконец позволить себе положиться на чью-то силу? Разве было бы ошибкой открыться ему и позволить помочь ей?

Послезавтра у меня может не быть возможности использовать свой шанс с Саймоном. Послезавтра мир может измениться для меня.

Она подошла к двери и выглянула в холл. Саймон был уже у себя и готовился к балу. Тихонько прикрыв за собой дверь, с замирающим сердцем, Беверли прошла к его комнате, остановилась и прислушалась. За дверью был слышен шум воды в ванной.

Она потрогала ручку: открыто. Раньше Беверли бывала в его апартаментах. Это жилье было удивительным отражением обратной стороны характера человека, которого она знала очень хорошо и одновременно не знала совсем. Саймон Джунг, всегда такой аккуратный и педантичный при исполнении своих обязанностей, видимо, легко мирился с беспорядком в обыденной жизни. Книги, журналы и видеокассеты были разбросаны повсюду, стол был завален бумагами, шелковый галстук висел на спинке стула.

Она подошла к ванной, из полуоткрытой двери шел пар. Она слышала, что он там; ноги шлепали по воде, мыло со стуком упало на пол. Она заглянула внутрь. Сквозь пластиковый занавес видна была его фигура.

Ванные комнаты в «Замке» были огромными, как делали в старину; душевая тоже была просторной, со встроенными в стену скамьями из мрамора, а несколько душей располагались на разной высоте. Душевую в ванной Саймона можно было переделать в парилку.

Беверли медленно снимала свою одежду, не отрывая глаз от силуэта за пластиком, и чувствовала резкий запах «Айриш спринт».

Полностью раздевшись, она подошла к пластиковому занавесу и отодвинула его. Саймон стоял к ней спиной, намыливая грудь и руки, подставив лицо под струю воды. Она разглядывала его крепкую спину и стройные ноги. У него были плечи пловца, впрочем, делая первый шаг к нему, она не могла вспомнить, чтобы он ходил в бассейн.

Неожиданно он повернулся и на миг застыл в изумлении.

– Беверли! – произнес он, и она мягко прильнула нему, встретившись с его губами, как будто ей доводилось делать это сотни раз. Теплая пена скользила по ее груди и животу, а она прижималась к нему все плотнее и уже ощутила его эрекцию.

Она чувствовала, как его руки в мыле скользят по ее спине, опускаясь ниже и ниже. Она взяла его член и направила между бедер, плотно сжав ноги.

Он изучал ее языком: сначала рот, потом груди, при этом соски сделались упругими. Дотянувшись до янтарного шампуня, он стал выдавливать по всему ее телу приятную золотую жидкость, разглаживая ее по груди, потом по спине, потом между ног, слегка заходя пальцами внутрь.

Их обливала теплая вода, из-за пены кожа мягко скользила. Саймон включил другие струи, чтобы потоки воды окатывали их под разными углами. Беверли медленно опустилась на колени и взяла его член в рот. Он закрыл глаза и издал стон.

Неожиданно он опустился к ней, поднял и уложил спиной на мраморную скамеечку, широко раздвинув ее ноги и проскальзывая между ними, до упора прижимаясь и выходя почти полностью равномерными глубокими движениями. Она кусала его губу и засасывала горячий язык, ароматная вода смывала с них пену, а их разгоряченные тела продолжали двигаться в одном ритме. Беверли подняла колени еще выше и обвила его ногами вокруг талии, заставляя проникать все глубже и глубже. Когда оргазм достиг апогея, ее пальцы впились ему в спину, она выкрикивала его имя и чувствовала, как он кончает в нее в эти же ошеломительные мгновения.

Кэроул находилась у себя в бунгало и пыталась не думать о своем драгоценном Сэнфорде, когда надевала шубу из русских соболей. Она очень хотела, чтобы сегодня вечером он был с ней, он – ее сексапильный муж, хорошо знающий, как лучше преподнести жемчужное ожерелье и с кем она с удовольствием провела бы время в постели. А вместо этого сегодня ей предстояло совращать Лэрри Вольфа.

Если она хотела получить роль Марион Стар… А она хотела получить ее. Потому что эта роль изменит затухавшую кривую ее карьеры и поможет «прекрасной кинозвезде» Сэнфорда еще немного продержаться на плаву.

По чистой случайности Лэрри Вольф, снимавший бунгало по соседству и в это время добавлявший еще одну порцию одеколона «Пол Стюарт» на свой, надо признать, точеный подбородок, думал о том же самом. С той лишь разницей, что он собирался заняться любовью с Кэроул Пейдж по другой причине. Как говорится, надо было сделать еще одну засечку на прикладе своей винтовки. Конечно, он не строил иллюзий насчет того, что она страстно хотела его, но это не имело значения. Результат тот же. И снова это было доказательством того, что продюсер из Голливуда имеет какую-то власть. За роль в картине никто никогда не трахался с писателем-сценаристом, доставалось всегда продюсеру. Но в данном случае дело было в другом, Кэроул Пейдж должна стать только началом в новой альковной карьере Лэрри. И в довершение к этому, как бы украшая шоколадом верхушку взбитых сливок, завтра он встречается с мистером Ямато для подписания контракта, чтобы передать ему предложения, над которыми замечательная и надежная крошка Андреа трудилась последние пять дней.

И он еще раз перед выходом осмотрел себя в зеркале, предвкушая, что этим вечером все дамы будут от него без ума, и решил, что следует проявить великодушие – подарить Андреа один танец. Чтобы она почувствовала, какого мужчины ей не хватает.

В это время в спальне с противоположного конца гостиной Лэрри Андреа надевала костюм с мини-юбочкой в тонкую полоску и тоже думала о предстоящем вечере. Но не так, как он. Она с нетерпением ждала особого момента во время бала, когда она сделает Лэрри свой «презент» и скажет ему: «Счастливого Рождества, подонок!»

Джудит Айзекс застегивала свое старомодное черное платье, верой и правдой служившее ей во время многочисленных медицинских конференций. С досадой и грустью думала она о предстоящем вечере с мистером Смитом: ну, потанцует она с ним, и все, а завтра он покинет «Стар». Ей в номер только что прислали бутылку шампанского и букетик белых орхидей – от мистера Смита. Цветы она приколола на платье, а шампанское так и не открыла. Поскольку Зоуи уже уехала из «Стар», Джудит осталась единственным медиком на всем курорте. Ей надо быть абсолютно трезвой – мог последовать любой вызов.

Услышав стук в дверь, она знала, что это Смит – он настоял на том, чтобы зайти и сопроводить ее в бальный зал, великодушно, старомодно, но очень приятно, – она заволновалась. Не влюбиться бы сегодня вечером, мелькнула мысль.

Уже собравшись открыть дверь, она крикнула:

– Одну минуту, – вернулась в спальню и второпях расплела свою длинную косу, расчесав во всю длину густые волнистые волосы, и только после этого отперла дверь.

– Привет, – сказала она, а он, увидев ее волосы, произнес:

– Ну… э-э, теперь…

В апартаментах на третьем этаже башни сияли лампы в виде херувимов с плафонами вокруг их кучерявых голов, и все было декорировано набивным ситцем. Банни Ковальски с Фридой – фея-крестная с компанией ушли часа два назад – крутились перед зеркалом. Банни разглядывала свое сногсшибательное отражение во весь рост и все твердила:

– Когда? Когда?

А Фрида, так чертовски разнаряженная, что, будь рядом Сид Стерн, она бы ему дала от ворот поворот, отвечала:

– Скоро, скоро!

Она знала, что главный сюрприз вечера удастся только в определенное время.

Было девять часов, и праздничное событие уже начиналось. Саймон Джунг встречал прибывающих гостей в большом холле, который превратили в помещение для приема приезжающих, чтобы не было толкучки в бальном зале. Хотя Саймон и пытался уговорить Беверли прийти, она была непреклонна. Поэтому он то и дело улыбался в телекамеры, зная, что она смотрит на него по монитору. Она попросила его зайти к ней после бала, чтобы кое-что ему рассказать.

Приехала Кэроул Пейдж, она проходила среди знаменитостей, улыбаясь и кивая тем, кого знала. Последний раз она видела столько известных людей во время вечера в честь вручения «Оскаров» в Спаго. Только она начала ощущать дух праздника, как Лэрри продефилировал перед ней с бокалом мартини в руке. Он вкрадчиво подмигнул ей, а она почувствовала, как у нее внутри что-то перевернулось. А когда он пробормотал, удаляясь: «В полночь», она ответила: «Да», – чувствуя легкую тошноту.

В этой толпе, где дамские наряды были сшиты модельерами такими же знаменитыми, как и их заказчицы, Дэнни Маккей в комбинированном смокинге появился почти никем не замеченный. Он подошел к сотруднику безопасности, одетому в форменный блейзер «Стар» с портативной рацией на поясе, и быстро проговорил:

– Там, снаружи, есть кое-что, на что, я думаю, вам надо взглянуть.

Охранник последовал за ним, и то, что он увидел, за густыми зарослями олеандра, оказалось ножом, сверкнувшим перед ним, от удара которого на рубашке сразу выступило багровое пятно. Перед тем как замертво свалиться в снег, он успел удивленно посмотреть на Дэнни.

Дэнни поспешно переоделся в блейзер и брюки охранника, хорошенько упрятал тело и вновь вошел в помещение, на этот раз для того, чтобы раствориться в толпе в качестве сотрудника безопасности, пользующегося доверием окружающих.

Андреа подошла и подтолкнула Лэрри, чтобы привлечь его внимание, так как он лез из кожи вон, чтобы польстить какой-то блондинке, оставшейся без внимания мужчин, и никого вокруг не замечал.

– Можно тебя на пару слов? – спросила она.

– Не сейчас, Андреа.

Но она отрезала:

– Нет, сейчас, – таким тоном, что он сразу переключил внимание на нее и, пообещав блондинке вскоре вернуться, проследовал за Андреа в относительно спокойное местечко под одним из портретов Марион Стар, где их почти полностью скрывали пальмовые деревья в огромных цветочных кадушках.

– Ну? – спросил он нетерпеливо. – Что такое случилось, что не может подождать?

– Я, Лэрри, – ответила она. – Я не могу подождать.

– Да? Чего ты не можешь подождать?

– Мне нужны публичные извинения. За оскорбление во время вручения «Оскара». А после этого ты должен публично признать, что авторство принадлежит мне, а не тебе. Здесь, сегодня, сейчас.

Он уставился на нее, как будто она сообщила о приземлении марсиан.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

Андреа получала от этого неописуемое удовольствие. У нее в крови бродило шампанское, чуть раньше она позвонила Чаду Маккормику, и он так рад был этому, что обещал немедленно выехать в «Стар» и встретиться с ней. Ей было забавно осознавать, что события разворачиваются так приятно, что сладкое отмщение так близко.

– Я говорю о том, что все сценарии написала я, а почести за это собрал ты. Теперь все. Я хочу вернуть то, что по праву принадлежит мне.

– Что, черт побери, тебе принадлежит?

– Почести и добрая репутация, Лэрри. Ты получил мой «Оскар».

– Ты хочешь сказать, что эта трахнутая статуэтка так много для тебя значит?

– Нет, дело не только в ней. Дело в том, как ты обращался со мной все эти годы. Когда ты просил меня не выходить замуж за Чада Маккормика, ты объяснял это тем, что мое замужество плохо повлияет на работу. Но ведь у тебя были другие мотивы, не так ли? Мы бы смогли неплохо работать, будь я замужем. Ты просто боялся, что Чад все узнает. И ты заставил меня бросить Чада ради тебя.

Когда он понял, что она не шутит, он рассмеялся и сказал:

– Вот забавно! Поразвлекай меня еще. Как ты собираешься заставить меня сделать такое признание? У тебя нет доказательств. Ты и я – только мы знаем правду, а кто тебе поверит, не принимая в расчет то, что могу сказать я?

– Ты прав. Поэтому дальше мы не можем работать вместе.

– Что?

– Я увольняюсь. Считай, с сегодняшнего дня. Удачи тебе на завтрашней встрече с мистером Ямато. И успешной работы.

– Эй, минуточку. Ты не можешь так поступить со мной!

– Могу. Вот увидишь.

Он моргнул и почувствовал, что вспотел.

– Ладно, отлично. Уходи. Но не забудь, что ты сделаешь сценарий о Марион Стар, потому что правами на него владею я.

– Ты владеешь правами на свою версию. Но у кого-то может появиться версия и получше твоей, правда? Пока, Лэрри.

Он схватил ее за руку:

– Если ты уйдешь, я подам в суд.

– И это очень хорошо. Потому что в ходе разбирательств все выплывет. Я могу доказать, что сценарий написан моей рукой, а ты?

Он уставился на нее, вдруг почувствовав страх. Но продолжал говорить таким тоном, как будто все это его совсем не беспокоило:

– Скажи мне, чего ты хочешь.

Кэроул находилась в противоположной стороне парадного зала, но случайно глянула в их сторону и увидела, что Андреа и Лэрри что-то оживленно обсуждают. Ей было любопытно, о чем это они. При мысли о том, что надо лечь с ним в постель, мурашки по телу пробежали, но она не может отвергнуть его, когда он придет к ней в полночь. Она должна получить эту роль.

Продолжая прохаживаться по залу, она заметила невысокого лысеющего толстячка, который наливал себе шампанского из бутылки в ведерке со льдом. Костюм на нем сидел плохо, галстук не гармонировал с цветом пиджака, а один носок, как она заметила, был темнее другого. Когда он повернулся, она разглядела, что он пролил немного шампанского себе на рубашку.

– Сэнфорд! – позвала она.

Он поднял глаза.

– Кэроул, моя дорогая!

Она подбежала к нему и очутилась в его объятиях. Поцеловав его в блестящую макушку – он был ниже ее, – она спросила:

– Что ты здесь делаешь?

У него было раскрасневшееся лицо, он весь сиял:

– Я приехал сделать тебе сюрприз, моя прекрасная кинозвезда! Когда ты покинула меня пять дней назад, у меня было такое чувство, что что-то не так. Оно беспокоило меня всю неделю. Я даже работать не мог. А у меня висит отчет на восемь миллионов долларов!

– О, Сэнфорд, – произнесла она, съедая его взглядом. Небольшого роста, с весьма невзрачной внешностью, он творит чудеса, когда дело доходит до спальни. – Я так счастлива, что ты здесь!

– Меня всю неделю беспокоило, чем же ты так расстроена, и тогда я решил поговорить с твоим агентом. Он сказал, что все из-за этого нового фильма. Это правда?

Почувствовав ее нерешительность, он продолжил:

– Моя бедняжка. Ты хотела избавить меня от своих переживаний. Думаешь, я не чувствую, что что-то неладно? Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, я не люблю тебя больше самой жизни? – Он приподнялся на носочки и поцеловал ее в пухлые губы.

– Я думала, ты бросишь меня, если я потерплю неудачу.

– Бросить тебя? Лучшее, что у меня есть? Моя сладкая девочка, если бы ты рыла канавы, я все равно боготворил бы тебя.

– О, Сэнфорд… – И глаза ее налились слезами.

– Но, как оказалось, я приехал к тебе с хорошими новостями. Крупнейший мини-сериал после «Ветров войны». И у тебя главная роль.

– Что? Сэнфорд! Мини-сериал? Расскажи скорее!

– Финансирует не кто иной, как твой собственный муж, дорогая. Остальное я тебе расскажу конфиденциально, – сказал он, улыбаясь. – Так где твоя комната?

Они направились к выходу, там Сэнфорд получил ее шубу, и они скрылись под покровом темноты, чтобы по-своему отметить Рождество и новый контракт Кэроул.

Андреа говорила Лэрри:

– Сегодня здесь надо объявить всем, что «Оскар» по праву мой. Что моими были и замысел и сценарий…

– Должно быть, ты сошла с ума.

– Если согласишься, тогда я еще поработаю с тобой, и больше не потребуется признавать, что все твои предыдущие сценарии были написаны безымянным автором, не упоминаемым в титрах.

– Ты шутишь! Отдать «Оскара»? Да это смешно!

– Неужели? Помнишь Милли Ванилли? Им же вернули их приз Грэмми, не так ли? За то, что кто-то раскрывал рот под их фонограмму. Давай будем считать, что у нас аналогичный случай. Отдай мне «Оскара», признай меня лауреатом, и на этом я успокоюсь. В противном случае я ухожу.

– Прекрасно, проваливай, скотина! Вот увидишь, что меня это не трахает. Я это переживу.

Она повернулась к нему:

– Знаешь, Лэрри, семнадцать лет назад ты говорил мне, что Уильям Голдман получил четыреста тысяч долларов за то, что «сделал книгу «Бутч Кассиди». Посмотрим, удастся ли это тебе.

Лэрри проводил ее взглядом. Когда он увидел, что Кэроул выходит с мужчиной, в котором узнал ее мужа, он подумал, что этот вечер, видимо, не удался для него.

В блейзере охранника, делая вид, что говорит по рации, Дэнни беспрепятственно пробирался через толпу. Местная публика привычно воспринимала униформу охраны. Когда он увидел Филиппу, он остановился и понаблюдал за ней немного. Она стояла с группой гостей, рядом был и ее мальчик-охранитель из Австралии. Дэнни быстро принимал решение.

Сидя в своей комнате наверху, Беверли наблюдала за развитием событий, переключаясь от одной телекамеры к другой. Она видела, как Кэроул Пейдж ушла с мужчиной небольшого роста, видела, как Андреа Бахман покинула Лэрри Вольфа, у которого на лице застыло удрученное выражение. Беверли было приятно видеть многочисленных охранников, при этом они никому не мешали. На таких вечерах было важно, чтобы каждый из гостей чувствовал себя под защитой.

Беверли включила другую камеру и увидела, как Фрида выходила из лифта с… Беверли была изумлена. Она не могла поверить своим глазам.

– Почему мы вышли здесь? – спросила Банни. Она думала, что они спустятся на лифте до первого этажа.

– Так будет эффектнее, радость моя. Подождем еще две минуты, и ты сделаешь свой выход. Это чтобы покорить всех и так далее…

Когда Дэнни увидел, что блондинчик оставил Филиппу на секунду, чтобы принести бокалы, он решил: пора.

– Извините меня, – обратился он к Рики. – Можно с вами переговорить? Это очень важно и имеет отношение к мисс Робертс.

Рики посмотрел на Филиппу.

– Лучше не тревожить даму, сэр. Я думаю, мы все уладим, не испортив ей настроение.

Рики последовал за ним через выход и вниз по ступеням с красным ковровым покрытием.

– Это здесь, за углом, – сказал Дэнни, заводя Рики в то место, где было спрятано тело охранника.

Увидев труп, Рики опустился на одно колено.

– Не понимаю, – произнес он, пытаясь нащупать пульс на холодной шее лежащего человека. – Что случилось? Какое отношение это имеет к мисс Ро…

Остальное довершил стремительный взмах острого ножа. Яркая красная полоса прошла от уха до уха, и вскоре белая рубашка Рики стала бурой.

Дэнни вернулся назад и вновь слился с толпой, сожалея, что ему нельзя посвистеть, – такое замечательное у него было настроение.

Фрида и Банни стояли в ожидании на верхней площадке широкой лестницы, где не было яркого света, а дверная ниша полностью скрывала их от публики. Когда они шли, несколько человек разглядывали их с любопытством.

– Ну когда? – в сотый раз спросила Банни, так она была взволнована и напряжена. А Фрида, не менее возбужденная, ответила:

– Когда я скажу. Надо убедиться, что все в сборе. Джудит и Смит прогуливались по снегу и любовались звездами в небе, не имея пока желания присоединиться к празднику со звездами в бальном зале. Он вел ее под руку и слушал ее рассказ:

– Морт был художником. Свободный дух. Он создавал красивые вещи из куска грязной глины. Но ему не очень нравилось, что он работал дома, а я каждый день уходила на работу в офис или в больницу. Как-то раз кто-то назвал его «домохозяйкой», и его это очень обидело. Когда умерла Кимми, Морт винил меня за то, что я при этом отсутствовала. «Ты – мать», – сказал он тогда. Я должна была быть рядом, когда ребенок болел. Вспоминая это сейчас, я думаю, что он просто изливал всю горечь из-за неравенства моего и его положения. Иногда к нам приходили письма, подписанные «Доктору и миссис Айзекс».

– И поэтому ты приехала сюда, чтобы похоронить себя заживо?

– В какой-то мере да.

– Думаю, что я не допущу этого.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я собираюсь спасти тебя. Если, конечно, у тебя нет возражений стать женой мужчины, который гораздо старше тебя.

– Ты перепутал порядок изложения, – сказала она с улыбкой. – Надо было сперва сказать, что слишком стар для меня, что я молоденькая женщина, у которой целая жизнь впереди и которая, видимо, не захочет, чтобы старый…

Он остановился и взял ее за плечи.

– Ты думаешь, мои намерения недостаточно серьезны? Я хочу, чтобы ты стала моей, Джудит Айзекс. Я буду ухаживать за тобой и свататься всеми известными мне способами до тех пор, пока ты не скажешь «да».

– Но…

Он приложил палец к ее губам.

– Пожалуйста, произнеси мое имя, мое настоящее имя. Я хочу услышать, как ты это сделаешь.

Она произнесла, и он поцеловал ее, и она ответила на этот поцелуй.

Они все теснее прижимались друг к другу, и она знала что скажет ему «да».

* * *

Дэнни подошел к Филиппе и сказал:

– Мисс Робертс! Я бы не хотел тревожить вас, но не смогли бы вы пройти со мной? У вашего приятеля кое-какие неприятности.

Она посмотрела по сторонам. Рики не было.

– О Господи! – воскликнула она. – Что случилось?

– Мы не хотим никого беспокоить. Пожалуйста, пройдите со мной. Вам все объяснит управляющий.

Он проводил ее к лифту, для которого нужен ключ, но у Дэнни был такой ключ – у него на поясе висела целая связка универсальных ключей. Он не был похож на других охранников, которых она видела на курорте. Во-первых, никто из них не носил ни очков, ни бороды. Во-вторых, он казался старше остальных по возрасту.

Двери лифта открылись, и он посторонился, чтобы пропустить ее вперед. Они вышли в длинный прохладный холл, где в суровой тишине стояли рыцарские доспехи, а в воздухе ощущался затхлый запах. Она понятия не имела, куда они шли.

– Не могли бы вы сказать, что случилось?

– Управляющий сам предпочел бы все объяснить вам. Меня просто послали сопроводить вас.

Они вошли в огромную спальню, отделанную классическим декором в розовых и зеленых тонах, и Филиппа догадалась, что это была спальня Марион Стар – ей довелось видеть фотографии этой комнаты.

– Сейчас, только пройдем здесь, – сказал он, и Филиппа, к своему удивлению, увидела, что оказалась в такой же огромной ванной комнате, стены которой были украшены эротической росписью.

Догадавшись, что он привел ее в знаменитую ванную похоти, что вокруг больше никого нет, она повернулась и сказала:

– Так, а теперь…

И увидела ствол пистолета, направленный прямо на нее.

Дэнни улыбнулся.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал он, – я не намерен использовать эту штуку. Я не собираюсь стрелять в вас. Шум может привлечь внимание. Хотя, если вы хорошенько прислушаетесь, то поймете, что празднество далеко отсюда и там очень шумно.

Она похолодела от ужаса:

– Что вам нужно?

– Сначала я хочу, чтобы вы сняли это платье, легко, изящно и медленно. А я посмотрю.

Ее охватила дрожь.

– Кто вы? Чего вы хотите?

– Перестань, Беверли, хватит притворяться. Уж сейчас-то ты должна узнать меня.

– Я не Беверли.

– Я сказал, вылезай из этого платья!

Дрожащими руками она дотянулась до застежки и расстегнула «молнию».

– Почему вы делаете это, я не понимаю.

Он снял очки и отклеил бороду.

– Теперь понятно?

– Я не знаю вас!

– Хватит, Беверли, и толкни ногой свое платье сюда. Хорошо. Теперь лифчик и трусы.

Фрида решила, что пора. Она искала Лэрри Вольфа. Все это представление было для него. Наконец он оказался в нужном месте, почти в середине холла, близко от лестницы, и стоял лицом к ним, разговаривая с какой-то блондинкой.

– О'кей, – сказала она Банни. – Пошли.

Фрида оценила, как освещается лестница, и сказала:

– Спускайся медленно на двенадцать ступенек. Потом остановись. Стой и не двигайся, что бы ни случилось.

– Пожелай мне удачи, – попросила Банни. Фрида чмокнула ее в щеку:

– С тобой и так вся удача. Иди вниз и стой, чтобы они там все попадали, глядя на тебя.

Банни медленно пошла вниз и, когда увидела, что ее никто не замечает, пошла еще медленнее, задерживаясь на каждой ступеньке, держа руку на перилах. Когда несколько человек случайно взглянули в ее сторону и каждый прервал свое занятие, чтобы рассмотреть ее, она еще продолжала спускаться. Несколько человек прекратили разговор, потом еще несколько. Дойдя до двенадцатой ступеньки, она оказалась на самом освещенном месте, остановилась и замерла, чуть дыша.

Все больше и больше гостей поворачивалось в ее сторону, понимая, что что-то происходит, поднимали головы и замолкали. Тишину нарушали шепот и вздохи, и Банни услышала, как имя «Марион Стар» пробежало из уст в уста, подобно волнам от брошенного в воду камня.

Банни не очень грациозно облокотилась на перила, изображая томный вид, на ней было плотно облегающее платье из темно-коричневого бархата, и выглядела она так, словно ее окунули в шоколад. Черный парик обрамлял лицо, веки, покрытые темными тенями, производили впечатление тлеющих.

Несколько сотен гостей переводили взгляды с нее на фотографии Марион Стар и обратно. Выражение их лиц говорило Банни о том, что замысел Фриды удался. Банни была не просто актрисой в гриме – она была сама Марион Стар.

Пока все взгляды были прикованы к видению на ступенях лестницы, Смит вышел через парадные двери и направился к Саймону Джунгу. У них была намечена короткая встреча, и они вдвоем удалились.

Беверли, сидя у себя, наблюдала за спектаклем, разыгранным на лестнице, с таким же благоговением, как и остальные зрители. Банни Ковальски воскресила образ Марион Стар. Это было невероятно.

Люди начали аплодировать. Не очень дружно вначале, а потом с подъемом, и вскоре рукоплескал весь зал, о чем могла мечтать любая актриса. А за спиной Банни, одетая в скромный черный костюм, приобретенный у Армани, вдалеке от места триумфа своей компаньонки, стояла Фрида Голдман и пыталась поймать на себе взгляд Лэрри Вольфа, у которого на лице было написано: «Так поражен, что не могу поверить в это».

Сид Стерн, кусай себе локти!

А в это время в ванной похоти Дэнни обращался к Филиппе:

– Что-то интересное происходит внизу, дорогуша. Слышишь, как хлопают?

Филиппа была в наручниках. На ней еще остались бюстгальтер и трусики. Когда она отказалась снять нижнее белье, Дэнни сказал ей:

– Ну и ладно, дорогуша. Я же все-таки джентльмен. – При этом он налегал на свой техасский акцент. Потом он надел ей наручники, заведя руки за спину, и усадил на край хрустальной ванны. Теперь он сидел на унитазе из чистого золота и смотрел на нее. Он убрал пистолет – она бы и так никуда не делась – и достал нож.

– Вот этой штукой я прирезал твоего любимого блондинчика, – сказал он, трогая пальцем лезвие.

– Умоляю, – прошептала она. – Что вам надо? Отпустите меня.

– Безусловно, – ответил он с улыбкой. – Отпущу, как ты отпустила меня три с половиной года назад. Помнишь, как я умолял тебя?

– Во имя Господа Бога, я не знаю, о чем вы говорите!

– О Боже, Беверли! – прогремел его голос. – Хватит притворяться! Признайся в том, что ты совершила, и может быть, я буду более снисходителен к тебе. И хватит повторять, что ты не знаешь, кто я такой!

– Не знаю… лицо, может быть, и знакомо…

– Перестань, Беверли.

– Почему вы зовете меня так? Мое имя не Беверли!

– А-а, я думаю, ты хочешь, чтобы я называл тебя Рэчел, как в тот вечер, когда ты заставила меня приползти к тебе. Да, тогда я плясал под твою дудку, но сейчас настала моя очередь, и ты будешь играть по моим нотам! – Он встал и подошел к ней, размахивая ножом прямо перед ее лицом. – А для начинающих – вот мое первое правило…

Беверли, наблюдая поразительный выход Банни Ковальски на большом экране, потянулась за чашкой чая на столе и нечаянно смахнула на пол газеты. Они упали и развернулись. Сегодня у нее не было времени на почту, но сейчас, поднимая газету, чтобы положить ее на место, она заметила маленький заголовок:

«На пляже Малибу найдены три трупа».

Она бы не обратила на это внимания, если бы, положив газету на стол, не заметила имя Боннер Первис.

Правая рука и лучший друг Дэнни Маккея.

Потом она увидела второе имя – Отис Куинн. Оба жестоко убиты и зарыты в песок. Она остолбенела.

– Но Куинн же приехал сегодня утром! – Она встала. Сердце замерло.

Это приехал не Куинн.

Это Дэнни.

Он все еще был жив.

Она выбежала из своей комнаты, пересекла коридор и остановилась у лестницы, напротив которой Банни Ковальски все еще позировала в качестве Марион Стар. Она взглянула вниз на сотни людей, они все еще аплодировали, кричали что-то, и подумала: «Он здесь, переодетый и неузнаваемый, но где-то здесь, в толпе».

Она поискала Саймона, но его не было видно.

Потом она почувствовала…

Почувствовала что-то недоброе.

– Ползи ко мне, сука, – приказал Дэнни, – или я подвешу тебя и заставлю приплясывать, как я это делал в свое время перед тобой в тюрьме.

– Прошу вас, – проговорила Филиппа. – Я не та, за кого вы меня принимаете. Я не знаю, кто вы такой и о чем вы говорите.

– Надоело! – заорал он. Он вытащил из кармана длинный шнур, один конец которого был завязан петлей, и перебросил его через крепление лампы на потолке. – Ты запоешь по-другому, когда поймешь, что я не шучу.

– Нет! – закричала она. – О Боже, нет!

– Ты думаешь, я этого не сделаю? Я сделал это с твоим приятелем. С белобрысым крестьянином, так?

Она впилась в него глазами.

– Рики! – прошептала она.

– Он мертв, и никаких признаков жизни.

– Нет! – закричала она. – О боже, Рики!

– Дурацкое имя для парня, – сказал Дэнни, затягивая петлю на ее шее. Только теперь он вдруг вспомнил, что она еще была в трусиках, грудь тоже была прикрыта.

– Это надо снять, – сказал он, поднимая свой нож.

– Дэнни, – прозвучал голос за его спиной. Спокойный голос.

Он взглянул через плечо и увидел женщину в брюках и свитере с черными взлохмаченными – гривой – волосами.

Похоже, она была совершенно спокойна – просто стояла и смотрела на него.

– Отпусти ее, Дэнни, – произнесла женщина. Он прищурился.

– Кто ты, черт возьми?..

– Ты знаешь меня, – ответила она, входя в ванную. – Отпусти ее, Дэнни. Что бы здесь ни происходило, это имеет отношение только ко мне и к тебе.

Он нахмурился.

В следующее мгновение в двери появился кто-то еще.

– Беверли, – воскликнул Саймон Джунг, – мне показали направление, в котором ты пошла…

Его голос затих, когда он увидел Филиппу и Дэнни с ножом в руке.

– Что здесь происходит? – требовательно спросил Дэнни, посмотрев на Филиппу, потом на Беверли.

– Ты снова ошибся, Дэнни, – сказала Беверли, подходя ближе и протягивая руку, – Беверли – это я. Отдай мне нож.

– Не двигайся, – заорал он и, встав за Филиппой, поднес нож к ее шее. – Один шаг, и я убью ее.

– Тебе нужна я, помни об этом, – сказала Беверли, – Я Беверли. Другие здесь ни при чем.

– Нет! Куинн сказал, что она – Беверли! – И нож слегка кольнул шею Филиппы.

– Куинн ошибся. Я Беверли, Дэнни.

Он облизнул губы, лоб вспотел.

– Докажи это.

Она выглядела спокойной, но голос, выдавая ее волнение, слегка дрожал:

– Ты нашел меня в Эль-Пасо, когда мне было четырнадцать. Я была в бегах. Меня звали Рэчел Дуайер.

Филиппа уставилась на нее. Дуайер! Хендрикс говорил, что это фамилия ее настоящих родителей.

– Это еще не доказательство, – возразил Дэнни, но не очень уверенно. Он нервничал. Что происходило? Что это была за игра?

– Хорошо, – произнесла женщина. – Я покажу тебе доказательство, – и, к его изумлению, она расстегнула брюки и не торопясь спустила их. Переступив через них, она сделала шаг в его сторону и сказала: – Смотри, Дэнни. Видишь этот шрам? – Она указала на внутреннюю поверхность бедра чуть ниже трусиков. – Ты сделал на этом месте татуировку в виде бабочки, помнишь? Мне было четырнадцать, мы еще тогда переходили через границу для этого.

Он впился глазами в шрам. Нож начал дрожать в его руке, и на шее Филиппы появилась капля крови.

– Отпусти ее, – повторила Беверли негромко, но твердо. Дэнни медленно отпустил руки Филиппы, но другая его рука с ножом осталась неподвижной. Потом незаметным движением он извлек пистолет и одновременно выронил нож. Филиппа упала на пол и отползла от него. Нейлоновый шнур все еще висел у нее на шее.

Саймон Джунг быстро снял свой пиджак и накинул на нее, а Дэнни улыбнулся и сказал:

– Как это трогательно! Настоящий джентльмен. У тебя всегда был хороший вкус к мужчинам, Беверли. Значит, я допустил ошибку. Как, черт возьми, это могло случиться? – Вспомнив об официантке, он засмеялся. Две ошибки подряд.

– Ладно, теперь ошибок не будет, потому что одним камнем я убиваю сразу трех птичек. – Он взглянул на Беверли. – Если, конечно, ты не хочешь молить о пощаде…

– Послушай, Дэнни.

– Интересно, а все эти замечательные люди знают, какая ты скотина, Беверли? Почему бы не рассказать им, какими способами ты пыталась уничтожить меня? Расскажи им про публичный дом в Беверли-Хиллс, который ты путем обмана заставила меня купить, ведь ты заверила меня в том, что это законный бизнес, а потом продала всю эту историю прессе в тот момент, когда я вел успешную борьбу на президентских выборах.

– Дэнни! – Она сделала к нему еще шаг. Он заорал:

– Не двигайся! Ах, черт, мне это надоело. – Он поднял пистолет и прицелился Беверли прямо в лоб.

Громкий выстрел прогремел в мраморной ванной: Филиппа вскрикнула, и Дэнни опрокинулся на спину.

Он свалился в ванну с противным хрустом, ударившись головой о золотой водопроводный кран.

Все трое замерли на мгновение, потом Беверли бросилась к ванне и наклонилась к телу.

– Ом мертв, – сказала она, не веря самой себе. Она повернулась, думая, откуда мог прозвучать выстрел.

Саймон выбежал в спальню, но там никого не было. Кроме Марион Стар, которая шла к нему, опираясь на палочку.

– Я услышала какой-то шум, – произнесла она.

– Вы кого-нибудь видели, мисс Стар? – спросил Джунг. – Никто не пробегал мимо?

– Я не видела никого.

Он вышел из ванной и поспешил в холл к телефону.

Марион вошла в ванную и, увидев тело Дэнни, распростертое в ванне с простреленной грудью, покачала головой:

– Эта ванная никогда не приносила удачи. Беверли проверила карманы Дэнни и, найдя ключ от наручников, подошла к Филиппе, которая дрожала, прислонившись к стене.

– Вы в порядке? – спросила Беверли, освобождая ее руки и снимая петлю.

Филиппа взглянула на нее:

– Откуда вы знаете Кристину Синглтон?

Беверли удивленно посмотрела на нее.

– Это моя сестра, мы были двойняшками. Но еще с детского возраста мы жили врозь. Ее удочерила семья Синглтонов. А что?

– Кристина Синглтон – это я.

Они уставились друг на друга, а снизу доносились отдаленные звуки празднества. Никто не слышал выстрела, и вечер не был прерван.

– Вы Кристина? – переспросила Беверли, изучая лицо Филиппы. – Не понимаю. Я считала, что вы Филиппа Робертс.

– Я убежала, когда мне было шестнадцать и изменила свое имя.

Изумление Беверли нарастало.

– Я тоже. Но… как вы нашли меня?

– Через объявление, которое вы поместили в «Таймсе».

– Но я не печатала никакого объявления, – возразила она, и в этот момент вернулся Саймон и сказал:

– Я вызвал охрану и доктора Айзекс.

Саймон взглянул на Беверли.

– Я поместил объявление, – сказал он.

– Ты?

– Я знал, что ты прекратила поиски. В твоем офисе есть фотография молодой женщины с двумя детьми – я не раз замечал, как ты рассматривала это фото. И вспомнил, как ты говорила, что надеешься найти свою сестру. Тогда мы были в Бразилии. Ты сказала, что сестру звали Кристина Синглтон.

Он повернулся к Филиппе.

– У вас все нормально? – спросил он, вынимая накрахмаленный белый платочек и прикладывая к тому месту на ее шее, откуда сочилась кровь.

– Да, спасибо, – прошептала она. Он повернулся к Беверли:

– Я хотел помочь тебе.

– А ты знал… – Она посмотрела на тело Дэнни, лежащее в хрустальной ванне. – Об этом ты тоже знал?

– Когда я заметил, как тебя огорчила эта книжка «Разоблаченная бабочка», я прочитал ее. И узнал, что ты была Беверли Хайленд, что ты изменила имя. И что ты не хотела, чтобы я знал об этом.

Беверли посмотрела на Саймона, вспомнив, как они занимались любовью в ванной, и подумала об их будущем. Потом повернулась к Филиппе.

– Значит… вы на самом деле моя сестра?

– Да, – изумленно сказала Филиппа, – а вы – моя.

Они одновременно воскликнули «о-о», когда в комнату вошел шеф охраны, сопровождаемый группой подчиненных.

– Роджерс мертв, сэр, – сообщил он Джунгу. – Мы нашли его в кустах. Полиция Палм-Спрингса уведомлена. – Он подошел к ванне и взглянул на Дэнни. Потом посмотрел на всех, кто находился в ванной похоти, и спросил:

– Кто застрелил его?

Но этого никто не знал.

49

Филиппа просидела у его кровати почти всю ночь и уже начинала засыпать прямо на стуле. В подвешенную над кроватью капельницу попали первые косые лучи утреннего солнца. Выглянув из палаты частной клиники отеля «Стар», можно было увидеть, как начинается день. Палата могла вместить троих послеоперационных больных, но занята была только одна койка.

Дневной свет начал распространяться в помещении, и больной с усилием приоткрыл глаза. Он видел только потолок, потом, с большим трудом повернув голову, посмотрел на Филиппу. Он попытался что-то сказать, но не смог. Поэтому постарался нащупать ее руку.

Почувствовав прикосновение, Филиппа вздрогнула и проснулась.

– Рики! – проговорила она, нежно улыбаясь. – Как дела? Как ты себя чувствуешь?

– Чертовски… – прошептал он. Повязка вокруг его шеи едва шевельнулась, когда он сделал глоток. – Чертовски… – попробовал он еще раз хриплым шепотом, – болит горло.

Филиппа наклонилась к нему, чтобы поправить на лбу волосы.

– О Боже, как мы все волновались!

Он слабо улыбнулся. Лицо его было бледным, он потерял много крови, но Джудит Айзекс сказала, что он будет жить. У нее не было такой уверенности, когда она и Смит наткнулись на Рики, лежащего на снегу, впитавшем в себя кровь. Но когда она поместила его в клинику для срочной операции, попросив помочь двух врачей, оказавшихся на балу, то обнаружила, что, хотя рана была почти от уха до уха, основные шейные артерии остались неповрежденными. Разрез оказался поверхностным с небольшим проникновением в трахею, но с этим она сумела справиться.

– Я же говорил тебе, – выдавливал он слова, – что ничего… со мной… не случится. Что… – он снова проглотил слюну, – что произошло?

– Я потом тебе расскажу, Рики, я так рада, что ты поправишься! Тебя ведь могли убить.

– Не-а, – произнес он на австралийский лад. – Когда этот замахнулся… – он с трудом сделал вдох, – и я увидел нож, я вспомнил… где-то я читал, что надо наклонить шею и артерии… при этом смещаются внутрь или… что-то в этом роде.

– Ч-ш-ш-ш-ш, – прошептала она, а глаза ее блестели от слез. – Не говори. Доктор Айзекс объясняла нам. Нападавший нанес недостаточно глубокую рану… – Голос ее дрогнул. – Рики, прости меня.

Он поднял руку и прикоснулся к ее волосам.

– Филиппа, я хочу сказать тебе кое-что.

– Нет, молчи. Засыпай и береги силы.

– Я должен сказать. Я должен был сказать это… давно. Я обманул тебя. У меня не было приятеля на яхте «Филиппа». Я все это придумал, чтобы… ты дала мне работу.

– Я знаю, – ответила она, поглаживая его по волосам.

– Откуда?

– Потому что Пол говорил, что весь экипаж – американцы.

– Знала?.. Тогда почему ты приняла меня на работу?

Она улыбнулась:

– Давай считать, что мне нравится изобретательность.

Вошла Джудит Айзекс. Волосы уже не были распущены по плечам, а заплетены в косу. Она так и не показалась на балу с распущенными волосами.

– Мисс Робертс, – сказала она, – вы хотели, чтобы я узнала, когда прибывает утренний вагон фуникулера. Он уже на пути сюда. А как себя чувствует наш пациент?

Филиппа наклонилась, поцеловала Рики в губы и прошептала:

– Я вернусь как только смогу. – Потом повернулась к Джудит и сказала – Я благодарна вам за то, что вы спасли ему жизнь, доктор!

В этот ранний час у платформы фуникулера народу было немного. Большинство гостей оставалось в своих номерах, отсыпаясь после шампанского, а те, кто проснулся, обсуждали убийство, произошедшее прямо у них над головами. Полиция опросила всех. Подозреваемых не обнаружили, пистолета тоже.

Когда следователь из Палм-Спрингса нашел у Дэнни документы на имя Куинна, он заявил:

– Кажется, это человек, которого мы разыскивали. Мы думали, что на нем вина за убийство, по меньшей мере, пятерых человек, может быть, и больше. Известно кому-нибудь, кто он на самом деле?

Не успели Беверли или Филиппа открыть рот, как Саймон Джунг сказал:

– Нет, мы не знаем, кто это. – Он взглянул на Беверли. – Никто с ним не знаком, и мы не знаем, почему он совершил это.

Полицейские разъехались уже перед рассветом, забрав тело Дэнни Маккея с собой.

– Кто бы ни застрелил его, тот человек защищал вас и мисс Робертс, – сообщил следователь. – Я полагаю, что, вероятно, мы так и не выясним, кто это был.

А теперь у посадочной платформы собрались те, кто ждал прибытия утреннего вагона, – некоторые, как Кэроул Пейдж с мужем, уезжали, другие, как Филиппа, пришли встречать.

Она поджидала Ханну и Эстер.

Марион Стар тоже была там. Она закуталась в шерстяное пальто и говорила Банни Ковальски, что в «их» фильме та могла бы надевать ее настоящие платья. Банни пришла сюда, чтобы встретить отца и сообщить, что ему надо привыкать не только к тому, что она будет жить в Голливуде, но и к тому, что теперь его дочь – актриса.

Фрида была занята проработкой контракта с Андреа, согласно которому Банни должна играть молодую Марион; под заснеженной сосной они обсуждали условия, а Лэрри Вольф, надувшись, стоял в сторонке.

Там были и Беверли с Саймоном – они прощались с гостями.

Филиппе казалось, что ее сестра великолепно выглядит, несмотря на то, что обе они всю ночь провели в беседе, в основном у кровати Рики. Беверли решила подежурить вместе с Филиппой. Они успели многое обсудить в ночные часы, поведав друг другу, как жили до встречи, и все же им осталось еще поговорить о многом. После сегодняшнего заседания правления, независимо от результата, Филиппа собиралась остаться в «Стар» на некоторое время.

Потом подошла Чарми.

– Как дела у Рики? – поинтересовалась она. На ней был теплый вязаный свитер и ярко-розовая шапочка. Нос и подбородок от холода сделались такими, что хорошо сочетались с цветом ее головного убора.

– У него будет все в порядке, – сказала Филиппа. – Слава Богу. Доктор Айзекс послала за частной сиделкой, чтобы кто-то постоянно заботился о нем.

Чарми искала Филиппу, потом, посмотрев на Беверли, улыбающуюся и приветствующую гостей так, будто минувшей ночью ничего не произошло, сказала:

– Ну, вот. По крайней мере, одной тайной стало меньше. В конце концов, Иван нашел твою сестру.

Но еще оставались вопросы о присвоении миллиона долларов и относительно намерения «Миранды интернейшнл» выкупить компанию «Старлайт».

Но самой большой тайной было, кто спас Филиппу и застрелил Дэнни Маккея.

– Наверное, вагончик подходит, – предположила Чарми, заметив, как оживились люди на платформе. Она увидела, что Банни, Фрида и Андреа горячо обмениваются рукопожатиями. Кэроул Пейдж так прильнула к мужу, будто у них кончается медовый месяц, а Лэрри Вольф выглядел так, словно ни разу за полгода не выспался. У Чарми отвисла челюсть.

– Филиппа! – воскликнула она. – Смотри, там Иван!

– Что? – Филиппа повернулась и увидела Ивана Хендрикса – в тяжелом пальто и меховой шапке.

Он заметил, что они смотрят на него, подошел и застенчиво поздоровался.

– Иван! – воскликнула Чарми. – Ты же должен быть в Рио!

– Ну, да, – ответил он, ковыряя снег носком ботинка, – я знаю…

– Что ты здесь делаешь?

– Все это очень сложно, мисс Робертс, – ответил он. – Видите человека, вон там?

Она посмотрела, куда он указал, и увидела мужчину в длинном черном пальто и с черным шарфом, но без головного убора, поэтому она обратила внимание на безупречно причесанные седые волосы, которые слегка шевелил утренний ветерок. Ему, видимо, было за семьдесят, красивый и элегантный, он напоминал актера Ричарда Конта.

Глаза ее расширились.

– Не может быть…

Когда мужчина повернулся и увидел ее, на мгновение его сковала нерешительность, но потом он подошел к ней, его губы дрогнули в улыбке.

– Папа? – прошептала Филиппа.

– Привет, Долли, – ответил Джонни.

– О Боже, это ты! – Она обняла его. – Папочка, папочка!

– Куколка моя, – говорил он, уткнувшись в ее волосы. Они стояли, крепко обнявшись.

Она подняла голову, в глазах были слезы.

– Ничего не пойму! Я думала, тебя больше нет!

– Я знаю, Долли, – мягко ответил Джонни. – Меня оправдали. Это был неправильный приговор.

– Но… почему ты не известил меня, что жив?

– Я не знал, как ты воспримешь это. А еще потому, что это осложнило бы твою жизнь. К тому времени, когда я вышел из тюрьмы, я смог найти тебя, ты была самостоятельной и твои дела шли в гору. – Он замолчал, чтобы утереть с ее щеки слезу, глаза его сияли любовью и нежностью. – Я знаю, ты сердилась на меня за то, что я оставил тебя в монастыре. Я разговаривал с его обитательницами, и мне рассказали, как несчастлива ты была там. Но я хотел совсем другого. Я, правда, хотел оставить тебя там на несколько дней, пока бы не подыскал нам другое место. А потом мне пришили обвинение в убийстве, и я не мог прийти и забрать тебя оттуда.

– Папа, – произнесла она, не зная, плакать ей или смеяться, – я давно простила тебя! – Она вытерла слезы, потом нахмурилась. – А откуда ты знаешь Ивана?

Иван ответил, но застенчивое выражение лица не покидало его:

– Я работаю на вашего отца, мисс Робертс. И работал у него многие годы.

– И всегда знал, что мой отец жив?!

– Я дал ему обещание молчать. Простите меня, мисс Робертс. Поверьте, это было нелегко. – Он повернулся к Чарми и сказал: – Мы с тобой встретились тогда в аптеке не случайно. Я следил за тобой и мисс Робертс некоторое время. Для этого мистер Синглтон и нанял меня. Он хотел, чтобы я лично вел дела и мог направлять ему отчеты. Ты и понятия не имеешь, сколько картофельных чипсов мне пришлось съесть тогда, чтобы дождаться, пока ты заметишь меня.

Чарми смотрела на него и думала, что от горного воздуха у нее начались галлюцинации.

– Все прощаю, – услышала она собственный голос. Джонни обратился к Филиппе:

– Пойдем походим. Долли. Я должен кое-что сказать тебе.

Они удалялись от остальных, шагая по скрипучему снегу, чувствуя, как солнце согревает их плеча, а легкие вдыхают чистейшей морозный горный воздух. Чарми еще не пришла в себя и провожала их взглядом, как вдруг почувствовала, что ее берут за руку. Когда она повернулась, Иван крепко обнял и горячо поцеловал ее.

– Иван, – проговорила она. – О, Иван…

– Ты не представляешь, как мне было трудно. В то утро у тебя на кухне я думал, что сойду с ума. Ты не знаешь, каких усилий мне стоило остановить себя, я так хотел тебя – до сих пор хочу. Но сейчас я не при исполнении. Я свободен. – Он улыбнулся. – И я ужасно хочу сиропа! – И уже тише спросил: – А ты?

Филиппа взяла Джонни под руку, и он положил свою руку на ее.

– Когда я вышел из тюрьмы и монашки сообщили мне, что ты убежала, я чуть с ума не сошел, разыскивая тебя. Но когда нашел, оказалось, что ты основала собственную компанию, ты казалась такой счастливой, что я решил: «Пусть она думает, что я умер». Видишь ли, куколка, даже хотя я и не совершал этого, я имею в виду убийства, за которые меня посадили, и был полностью оправдан, я все еще был связан с плохой компанией. Я бы не принес тебе удачи. Я гордился, видя, как хорошо идет твое собственное дело. И с тех пор я наблюдал за тобой.

– Поэтому, когда Иван сказал тебе, что я направляюсь в «Стар», ты тоже решил приехать?

– Не совсем так, куколка. Да, я знал, что ты собиралась в «Стар». Иван сказал мне, что, возможно, нашел твою сестру. На самом деле это я устроил так, что для тебя нашлось место в «Стар» буквально по первому требованию. Рикардо Кадиз, писатель, доводится мне другом. Я узнал, что на Рождество он собирался в «Стар». Я попросил его снять свой предварительный заказ. Он был мне кое-чем обязан. Так освободилось место для тебя. Как только ты выехала из Перта, я постоянно созванивался с Иваном, и он держал меня в курсе всех твоих передвижений. Сюда я приехал не для того, чтобы встретиться с тобой и рассказать обо всем. Я рассчитывал приехать так, чтобы ты не знала, что я был здесь.

– Не понимаю. А зачем же тогда приезжать?

– Убедиться в том, что заседание правления прошло для тебя успешно.

Она посмотрела на него.

– Тебе известно о хищении в компании?

– Да. И я боялся за тебя. Ведь ты собиралась разоблачить преступника.

– Ты знаешь, кто он?

– Алан Скейдудо.

– Боже мой, – проговорила она, – Алан.

– Я боялся, что он может навредить тебе. Поэтому я попросил Ивана взять пистолет. Обычно он не носит оружия.

Ей вдруг представился Дэнни Маккей, распростертый в ванне.

Как будто читая ее мысли, Джонни сказал:

– Думаю, я не напрасно попросил Ивана взять оружие. Когда он потерял тебя из виду в бальном зале, а потом увидел, что Беверли пошла наверх, он последовал за ней. И оказал всем нам большую услугу, застрелив Маккея.

Они шли среди сосен, покрытых снегом, и она вспомнила их давние прогулки в Тайбьюроне. Рука, поддерживающая се сейчас, была такой же сильной, как и тогда.

– А что еще тебе известно? – спросила она. – Ты знаешь что-нибудь о компании «Миранда интернейшнл»?

Он утвердительно кивнул.

Она внимательно изучала его загорелое, в морщинках, но все еще красивое, несмотря на годы, лицо.

– «Миранда интернейшнл» – это ты?

– Я стою за спиной этой компании и много других предприятий.

– Тогда почему ты хочешь поглотить «Старлайт»?

Он рассмеялся:

– Я не хочу этого. Я подстроил это, чтобы навести вас на хищение денег внутри вашей компании. Меня обеспокоило сообщение Ивана о том, что ты уехала в Австралию. Я боялся, что из-за переживаний по поводу Пола Маркетти ты отойдешь от дел и растеряешь все, ряди чего ты так много работала. Я не хотел, чтобы ты повторила мои ошибки, – от правды и действительности не скроешься.

Я не мог просто предупредить тебя, потому что тогда мне пришлось бы раскрыться. Я хотел, чтобы ты докопалась до правды сама. Я знал, что под угрозой скупки компании ты начнешь изучать бухгалтерские документы, чтобы понять, что так привлекает «Миранду». И я рассчитывал на то, что ты заметишь недостачу в миллион долларов.

– Значит, угрозы скупки нет?

Он улыбнулся:

– «Старлайту» ничего не угрожает, Долли.

Она расплакалась. Он остановился и обнял ее.

– Все хорошо, куколка, – успокаивал он. – Теперь мы снова вместе.

– Папа, – сказала Филиппа, – я хочу познакомить тебя с сестрой.

Она взяла Джонни за руку и повела к площадке, где Беверли разговаривала с Саймоном Джунгом. Когда Филиппа представила ей Джонни, он взял ее руку в свои и сказал дрогнувшим голосом:

– А ведь мы встречались один раз. Вы были вторым ребенком…

Он тряхнул головой, в глазах заблестели слезы, на него нахлынули воспоминания о том дне, когда он так много испытал.

– У нас с женой не могло быть детей, Беверли, и мы нашли юриста, который подготовил все необходимое для того, чтобы мы взяли приемного ребенка. Я хорошо помню то утро, когда мы приехали в больницу. Ваша бедняга мать была так огорчена, что вынуждена отдать одну из девочек. Она не хотела расставаться ни с одной из вас, но ваши родители были бедны и испытывали крайнюю нужду. Я пообещал, что буду хорошо заботиться о ребенке. Мы с женой могли дать многое. – Глаза Джонни наполнились любовью, когда он посмотрел на Беверли. – На месте Филиппы могли оказаться и вы, – тихо сказал он. – Но выбор был сделан. Вы обе были такие маленькие, хорошенькие куколки. Я мог выбрать любую.

Филиппа и Беверли посмотрели друг на друга, изумляясь неожиданным поворотам судьбы, и обе осознавали, что при ином выборе каждая из них повторила бы жизнь своей сестры.

Джонни помрачнел и сказал Беверли:

– Теперь я знаю, через что вам пришлось пройти, какие страдания вы испытали, попав в руки Дэнни Маккея. Жаль, что я не мог присматривать и за вами так, как следил за жизнью Кристины. Я мог бы избавить вас от многих неприятностей. Но я ничего не знал. А теперь взгляните на себя, – добавил Джонни, и к нему снова вернулась улыбка. – Две прекрасные женщины.

Беверли рассмеялась.

– Будучи ребенком, я была настоящей домоседкой.

– А я – толстушкой, – сказала Филиппа. Потом подошел Саймон Джунг и сообщил, что фуникулер прибыл.

Филиппа встревожилась:

– Папа, ты ведь не уедешь? Я не отпущу тебя!

Джонни засмеялся и похлопал ее по руке:

– Не волнуйся, я не уду.

Направляясь к посадочной площадке, они, проходя мимо Смита, услышали, как он говорил Марион Стар:

– А известно ли вам, уважаемая леди, что вы были моей первой любовью?

– А я многие годы восхищалась вашим талантом. И всегда думала, почему такой красавец не женится!

– Вот это совпадение, моя дорогая мисс Стар, я женюсь. Женюсь на женщине, которая была моим врачом.

Вагончик с грохотом остановился, и молодые люди в куртках бросились к нему, чтобы удержать от раскачивания и открыть двери для выхода пассажиров.

Филиппа взглядом искала Эстер. Дочь позвонила ей прошлым вечером и сообщила, что приедет с приятелем именно этим рейсом. Потом подумала о Рики, который скоро поправится, о Беверли, которая была рядом, о Джонни, который стоял с другой стороны, и улыбнулась.

Вся ее семья наконец была в сборе.

Примечания

1

Иллюстрированный журнал.

2

Прощай, друг! (исп.).

3

Неонтология – комплекс биологических наук, изучающих современный органический мир.

4

Имеется в виду больница.

5

Amber – янтарь, янтарный (англ.).

6

Frizz – кудрявая (англ.).

7

Immaculata – безупречная, незапятнанная. Часто употребляется в ироническом смысле (лат.).

8

Chop – отбивная (англ.).

9

«Perfect size» – «Размер совершенства» – вежливое название одежды и обуви больших размеров.

10

По Фаренгейту. Соответствует примерно 20 °C.

11

Напиток из джина, воды, сахара и мускатного ореха.

12

Соответственно 185,5 см и 81,5 кг.

13

Фунт – 453,59 г.

14

«Make up» – в английском языке означает то таинство, для обозначения которого мы употребляем французское слово «макияж».

15

Тропические растения.

16

Вид широкой лапши, подается с томатным соусом, мясом и сыром.

17

Intelligence Department – разведывательное управление.

18

Телефон, номер которого не публикуется в телефонных справочниках и не сообщается станцией.

19

«Маргарита» – крепкий коктейль из мексиканской кактусовой водки, лимонного сока и апельсинового ликера.

20

Муумуу – просторные цветастые платья, часто длинные, первоначально раздаваемые миссионерами туземным женщинам на Гавайях, дабы они не ходили голышом.

21

Ягода, сорт крупной ежевики со вкусом малины.

22

Chalet – сельский домик (фр.).

23

Унция – единица массы, соответствует 28,35 г.

24

Джон Гленн – один из первых американских астронавтов. Джо «Джи – Ай», или просто «Джи-Ай», – фигуральное обозначение идеального американского солдата.

25

Patio – внутренний дворик (исп.).

26

Freeway – беспошлинная скоростная многополосная автострада.

27

Casting-diгесtог – в американской киноиндустрии режиссер, ведающий подбором актеров на роли в фильме.

28

Boutique – маленький, но роскошный магазин, в котором продаются модные и очень дорогие штучные товары (фр.).

29

У нас употребляются термины соответственно – разнояйцевые и однояйцевые близнецы.

30

В Америке наемные водители бывают только у очень богатых людей или очень крупных государственных чиновников.

31

Хэмфри Богарт – один из самых выдающихся актеров периода черно-белого звукового кино в США.

32

Французское дорогое блюдо – жирный паштет из гусиной печенки.

33

Кэри Грант – популярнейший американский киноактер, воплощение мужской привлекательности.

34

«Шардоне, замок Маркетти, 1953».

35

Жирное итальянское блюдо, род макарон.

36

Название известного кинофильма тех лет.

37

Рубашка стиля «апаш» с короткими рукавами из шелковистой ткани с яркими картинками: пальмами, попугаями, птицами и т. п. Одно время были в моде в США и Европе.

38

Кинозвезда тех лет, тип «роковой женщины».

39

Абака – примитивное счетное устройство, изобретенное древними греками.

40

Network – имеется в виду телевизионная сеть.

41

«Vamp» – тип киногероини, соблазнительной, завлекающей, роковой женщины, «женщины-вамп».

42

Натуральные продукты для красоты «Старлайт».

43

Пища «Старлайт».

44

В русском произношении Эсфирь.

45

Мобайл – подвижная абстрактная композиция из листов железа и проволоки.

Content

Кэтрин Харви
Звезды

ПРОЛОГ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ДЕНЬ ВТОРОЙ

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

34

35

36

37

38

39

40

41

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

42

43

44

45

46

47

48

49

Примечания