Галина Лиманова

Я тебе верю

Поезд поскрипывал и покачивался на стыках, было душно, тесно, неуютно и никак не удавалось задремать хотя бы на полчасика. Алексей в который раз чертыхнул себя за дурацкую ностальгическую затею ехать из Бухареста, где проходил симпозиум кардиологов, до Кишинева поездом через Унгены, те самые, что когда-то для всех советских людей, выезжающих в юго-восточную Европу, были чем-то вроде порожка, переступив который путешественник оказывался в настоящей и такой вожделенной Европе. Впрочем, молодой человек об этом вовсе не задумывался, ибо в силу своего возраста не застал те далекие времена. Нынче же съездить в любую страну старушки-Европы стало так же просто, как крестьянину на мельницу, чтобы смолоть зерно и засветло вернуться домой. Здесь, в Унгенах, меняли то ли колеса, то ли колесные оси вагонов, – Алексей точно не знал этого – словом, отсюда поезд должен был следовать уже по другой колее, которая на восемь с половиной сантиметров шире принятой во всей Европе. Об этом он читал, но никак не мог понять, зачем было прокладывать рельсы без учета общепринятой нормы? Может, это и есть то самое, о чем принято говорить: у России свой, собственный путь, подумал он, усмехнувшись про себя. Вот и сиди, кукуй тут целых полтора часа, пока Россия двинется дальше по единственному, непохожему ни на кого, собственному пути!

Две соседки по купе, румынки, дамы почтенного возраста, не проронившие за все время пути ни единого слова ни по-русски, ни по-румынски, мирно посапывали во сне, никак не реагируя на грохот и громкие голоса, доносившиеся в открытое окно купе.

Половина шестого утра, самое время для вкусного утреннего сна, но, делать нечего, Алексей, отчаявшись продолжить прерванный сон, оделся и вышел на перрон. Вдохнул полные легкие свежего утреннего воздуха, чуть попахивающего речным ветерком. «Откуда бы?» – удивился он и тут же вспомнил, что город стоит на притоке Дуная, реке Прут. Сразу же в голову пришел незамысловатый стишок, которому еще в школьные годы обучила его бабушка, уверяя, что в свою очередь знает его со слов своей бабушки: «Тиса, Сава, Драва, Прут – все они в Дунай текут». Похоже, что в этом пустячке отразилась та пресловутая преемственность поколений, о которой так настойчиво и непрестанно твердила мать с самого его детства. Вообще, увлечение биографиями предков, перечнем их заслуг и регалий, поисками фактов, подтверждающих знатность рода Киселевых, и бесконечные начертания генеалогического древа из простого хобби, как нынче принято говорить, постепенно переросли у нее и, как считал Алексей, деформировались в настоящий фанатизм. Частые разговоры на эту тему порой до такой степени раздражали его, что он не мог сдержаться, срывался, и тогда следовал неизбежный конфликт, выяснение отношений, долгое примирение, словом, чистое занудство. И это при том, что Алексей всегда был внимателен к матери, даже гордился ею, хотя и не испытывал большой сыновней любви. Он часто корил себя за это, но тут уж ничего не поделаешь – старая история…

«И чего это в голову лезет всякая ерунда с утра пораньше? – подумал он. – Наверняка от недосыпа». Алексей тряхнул головой, словно от этого дурные мысли должны были рассыпаться по платформе пограничного городка с забавным названием Унгены, и пошел вдоль поезда. Сновали пограничники, постукивали своими молоточками, как и сто лет назад, железнодорожники, работала какая-то незнакомая техника, извлекая из-под вагонов одни металлические детали, заменяя их другими.

У хвостового вагона неподвижно стояли, обнявшись, две молодые женщины, словно слившись в единую фигуру скорби. Очень хотелось подойти поближе, рассмотреть их – до такой степени это неподвижное объятие показалось необычным, пожалуй, даже тревожным. Но Алексей тактично не стал этого делать и пошел в противоположном направлении. Дойдя до электровоза, он постоял, с любопытством разглядывая мощную машину, что было совсем неудивительно – кроме пригородных московских электричек и мчавшихся без остановки вдоль дачных платформ поездов дальнего следования, он толком-то никогда так близко не видел современных электровозов, поскольку обычно передвигался по миру на самолетах. А в этот раз решил по пути домой заехать к своему институтскому другу Сереже, с которым шесть лет проучился в медицинском в одной группе. Отец Сергея, офицер, после выхода в отставку вернулся в Кишинев, откуда был родом, и где у семьи была квартира, и Сергей, получив диплом врача, тоже уехал и обосновался в Молдавии. С тех пор прошло восемь лет, и все это время молодые люди не виделись, а только переписывались – сначала посылали друг другу письма, позже стали общаться по электронной почте. Алексею никак не удавалось собраться и поехать к другу, а Сергей несколько раз приезжал в Москву в командировку, но так уж получалось, что Алексей в это время либо сам был в командировке, либо в отпуске. Правда, в декабре 1999 года, собираясь в Москву на международную конференцию, Сергей решил предварительно созвониться с бывшим однокурсником, чтобы заранее обговорить время встречи. Тогда к телефону подошла домработница и сообщила, что академик Пастухов с тяжелым инфарктом лежит в клинике, и Алексей Иванович днюет и ночует в палате отца. Прошло совсем немного времени, наступил долгожданный двухтысячный год, и когда весь мир все еще праздновал миллениум, Сергей узнал из газет о смерти академика. И вновь встреча не состоялась…

Наконец весной этого года, когда Алексей сообщил другу, что летит в Бухарест, тот пригласил его на обратном пути остановиться на недельку в Кишиневе и пожить у него. Вот так и оказался он в этом небольшом молдавском городе, на этой станции, у этого электровоза, который сейчас с интересом созерцал. Стараясь как можно дольше затянуть осмотр – не только и не столько из любопытства, сколько из желания хоть как-то убить время, – Алексей поймал себя на мысли, что все время думает о двух странных женщинах, стоявших в скорбном объятии у последнего вагона. Ему нестерпимо захотелось вернуться, чтобы снова увидеть их. Он повернулся и медленно зашагал вдоль состава обратно, к концу поезда. Шел и думал: что, собственно, особенного в том, что на вокзале обнимаются два человека? Так всегда бывает: кого-то встречают, кого-то провожают, обнимаются, целуются. Но эта пара показалась ему загадочной – тут не было ни обычной радости встречи, ни грусти расставания, а какая-то безутешность и, похоже, истовое желание остаться здесь, не разжимая объятий, навсегда…

Дойдя примерно до середины состава, где стоял его вагон, Алексей увидел тех самых женщин, понуро бредущих навстречу. Обе волокли за собой по чемодану на колесиках. Теперь он мог лучше их разглядеть. Сначала показалось, что они сестры – так велико было сходство, но, присмотревшись, он пришел к заключению, что та, которая повыше, – дочь, а вторая – мать.

– Позвольте, я помогу вам, – произнес он, подойдя к ним.

– Спасибо… зачем… не стоит беспокоиться, – смущенно возразила старшая.

– Это совсем не тяжело, – добавила дочь.

– Нет уж, разрешите мне, – настоял Алексей и перехватил ручку чемодана. – Какой у вас вагон?

– Вот этот, – указала старшая женщина.

– Прекрасно, – улыбнулся Алексей. – Я как раз тоже еду в этом вагоне. – Он подтащил чемодан к ступенькам, легко поднял его и поставил в тамбур.

Проводница, наблюдавшая за его действиями, продвинула чемодан вглубь, освобождая место для второго.

– Вот и все, – продолжая улыбаться, заключил он, забрасывая следующий чемодан. – Если нужна помощь – обращайтесь. Меня зовут Алексей, я еду в третьем купе.

– Ой, я тоже… – сообщила девушка и почему-то смутилась. Ее бледное лицо сразу же залила краска.

– Вот и хорошо! – неожиданно для себя обрадовался Алексей и тотчас подумал: «А чего это я радуюсь?» – Потом добавил: – Но в нашем купе только одно свободное место.

– Едет только Юля, – пояснила ее мать. – Я просто провожаю ее.

– Юля? – переспросил Алексей. – А я Алексей. Так вы заходите, устраивайтесь, а я еще поброжу.

Он подал руку матери, помог ей подняться в вагон, а сам пошел дальше по перрону…

Медленно и бесцельно вышагивая метр за метром, минуя вагон за вагоном, чтобы убить время до отправления поезда, Алексей мысленно возвращался к странному ощущению, возникшему у него при первом же взгляде на мать и дочь. Какое-то несоответствие, может даже неправдоподобие, читалось во всем их облике. Мать, моложавая яркая брюнетка, с огромными печальными глазами, с явной тревогой беспрерывно поглядывала на дочь, словно оберегая ее от всякой случайности, а дочь, совсем еще девочка, лет семнадцати-восемнадцати, смотрела грустными, потухшими глазами куда-то в сторону, и взгляд ее скользил по разгуливавшим пассажирам, по окнам вагонов, ни на чем не останавливаясь. То ли вокзальная суета, то ли внутренняя тревога словно сковывали ее и, в то же время, волновали, отчего она вдруг останавливалась на мгновение, свободной рукой откидывала со лба черные вьющиеся волосы и вновь продолжала двигаться, подтаскивая за собой чемодан.

Какая худенькая, подумал Алексей и сразу же уточнил – тоненькая. Именно тоненькая – это слово больше подходило ей – тоненькая и невесомая, будто плывущая по асфальтированной платформе, не замечая ее шероховатостей, ранней утренней туманности, покрикивания и постукивания железнодорожных рабочих…

Алексей не заметил, как вышла из вагона мать Юли, как, утирая слезы, покинула вокзал. Когда он вернулся в свое купе, обе его соседки оживленно беседовали с Юлей на румынском или, правильнее сказать, на молдавском языке. По интонации речи можно было предположить, что они расспрашивали о чем-то девушку, а та сдержанно, но вежливо отвечала.

Странное дело, подумал он, всю дорогу молчали, даже между собой словом не перекинулись, а теперь вдруг затараторили. Видимо, девушка обладает некой притягательной силой.

Алексей молча взобрался на свою верхнюю полку и, полуприкрыв глаза, стал наблюдать за Юлей. Лицо ее с каждой минутой успокаивалось, она уже не просто отвечала на вопросы, а о чем-то рассказывала, чуть жестикулируя. Ее длинные пальцы мягко перебирали складки легкой ситцевой юбки, то замирая, то ускоряя движение, словно жили своей собственной жизнью, никак не связанной с мыслями и настроением своей хозяйки, и если Юля демонстрировала само спокойствие, то руки выдавали ее истинное состояние. На безымянном пальце правой руки мелькнуло золотое обручальное кольцо, что показалось Алексею странным – совсем еще девчонка, а уже замужем. Приглядевшись, он вдруг заметил, что колец на пальце целых два. Обычно так делали вдовы и вдовцы, оставляя себе кольцо умершего супруга. Но эта девочка?! Почему-то стало неловко: он тут с холодной наблюдательностью изучает незнакомого человека, словно подопытного кролика, а она, возможно, пережила страшное горе. Он подумал, что стоит поближе познакомиться с новой соседкой по купе, спрыгнул вниз и, извинившись, спросил, обращаясь ко всем трем женщинам:

– Можно присоединиться к вам, а то лежать до Кишинева еще целых два часа?

– О, да! Пожалуйста, – неожиданно по-русски ответила одна из женщин.

– Вы говорите по-русски? – не удержался от заведомо глупого вопроса Алексей.

– Как видите, – заметила собеседница.

– Вернее, как слышите, – уточнила вторая со смехом.

– Просто мы не спали три ночи подряд, очень устали и, как говорит мой десятилетний внук, вырубились, – объяснила первая.

Обе женщины доброжелательно улыбались, демонстрируя явное намерение продолжить разговор.

Юля молчала.

Алексей с готовностью принял предложенную форму вагонного общения случайных попутчиков, как правило, ни к чему не обязывающую.

– Можно полюбопытствовать, чем же занимались три ночи почтенные дамы, нарушая режим? Учтите, я спрашиваю не из праздного любопытства, а по праву врача, – добавил он, делая нарочито серьезное лицо.

– О-о! – воскликнула первая дама. – Мы очень давно не видели наших близких и без конца ходили в гости, высиживая длинные застолья и после них – еще более длинные разговоры, расспросы, объяснения. А в нашем возрасте, доктор, сами понимаете, после такого количества новых впечатлений заснуть почти никогда не удается.

– Ну что ж, вы прощены, – улыбнулся Алексей и добавил: – У вас такой замечательный русский язык, который и в Москве-то не всегда услышишь.

– Так мы ведь обе преподаем в средней школе русский язык и литературу, я – в одной, моя подруга – в другой.

– Значит, вы молдаванки, а я, было, подумал, что вы румынки, – заметил он и поглядел на Юлю, втайне надеясь разговорить и ее.

– Почему россияне думают, что румыны и молдаване – две разные национальности? Вы же не считаете москвичей и, скажем, рязанцев или нижегородцев разными национальностями, хотя они отличаются и выговором, и характером друг от друга? – вступила в разговор Юля.

– Вы совершенно правы, – согласился Алексей. – Просто я имел в виду скорее местожительство, нежели национальность. А скажите, пожалуйста, почему название города Унгены звучит как множественное число? А если попробовать произнести его в единственном числе, то получится Унген?

Он явно пытался если не разозлить, то хотя бы раззадорить девушку. В свои тридцать пять лет Алексей был не только великолепным кардиологом, но и очень хорошим психотерапевтом, хотя на первый взгляд, это разные специальности. Мать, известный кардиолог, профессор, всегда говорила, что, занимаясь сердечными болезнями, нужно обязательно быть и психотерапевтом. Алексей всегда считался с профессиональным мнением и авторитетом матери, справедливо полагая, что понятие школы в медицине – одно из важнейших составляющих успешного освоения специальности. Будучи третьим звеном в поколении врачей, он как губка впитывал и опыт, и навыки, которыми владели покойная бабушка, невропатолог, мать и, разумеется, отец, знаменитый хирург Пастухов. И сейчас, как опытный психотерапевт, понимал, что лучшее средство отвлечь человека от грустных мыслей, растормошить, вывести из состояния аморфного безразличия к окружающему – это попробовать чуть-чуть поддразнить его, задеть, противореча ему и увлекая в спор.

Выпад с названием города возымел успех: Юля залилась краской и в первый раз подняла на Алексея глаза. Он ждал ее реакции, но она сделала паузу, видимо, сдерживаясь, и, взяв себя в руки, уже спокойно возразила ему:

– Слово Унгены вовсе не множественное число, а искаженное русифицированное название нашего города. По-молдавски оно звучит чуть смягченно – Унгень. И никакого множественного числа!

Обе учительницы согласно закивали.

Алексей не унимался:

– Простите, я понял мою ошибку. Видимо, название происходит от слова «унгула», что по-латыни означает «коготь» или «»копыто». Я прав? – Он незаметно для Юли подмигнул дамам.

Они мгновенно приняли игру и промолчали, хитро улыбнувшись.

Молодцы, старушки – сразу усекли, вот что значит настоящие педагоги, подумал Алексей.

Юля, как и следовало ожидать, распалившись, ответила с ноткой презрения в голосе:

– Вы, как врач, конечно, знаете латынь, но медицинская терминология здесь ни при чем…

– Если бы я хотел воспользоваться медицинской терминологией, я сказал бы «унгвентум», то есть мазь. Но это слово по смыслу никак не подходит, поэтому скорее коготь, так сказать городок с коготок, – перебил ее Алексей.

– А вот и нет! – совсем уж рассердилась Юля. – Если хотите знать, название Унгень произошло от слова «унгюл», то есть угол, потому что здесь река Прут делает поворот под углом. Кстати, и по-латыни «ангулюс» означает угол, и на итальянском «анголо» – тоже угол.

– Не сердитесь, Юлечка, я пошутил, хотел вас развеселить, а то глазки у вас грустные-грустные, – произнес Алексей, протягивая руку. – Мир? Я прощен?

Она улыбнулась:

– А я и не сердилась, – и тоже протянула руку.

Рукопожатие неожиданно оказалось уверенным и крепким, что никак не вязалось со всем обликом девушки и уж тем более с таким нежным, изысканным рисунком ее узкой, изящной кисти.

– Хотите, я покажу вам герб нашего города? – спросила она и, не дожидаясь ответа, раскрыла сумочку, извлекла оттуда ключ с брелоком, на котором был изображен эмалевый герб с латинской надписью. – «Virtus et aeternitas» – прочитала она вслух.

– Добродетель и вечность, – перевел Алексей. – Почему на гербе эти слова? – удивился он, – они как-то связаны с историей города или какими-то событиями?

– Не знаю, я никогда не задумывалась над этим. Может быть, здесь какая-то параллель с девизом Рима – «Вечный город»? – предположила Юля.

– Так сказать, желание маленького города приобщиться к славе Рима? – выдвинул свою версию Алексей.

– Возможно. Хотя мне в итальянской литературе ничего об этом не встречалось.

– А вы, Юля, знаете итальянский? – спросила пожилая дама.

– Да, я на курсы ходила, мне очень нравится итальянский язык. Я с детства мечтала об Италии, много читала об истории страны, об искусстве Возрождения, хотелось поездить по стране, походить по музеям, посмотреть все своими глазами и чтобы без гида, без переводчика… – Она вздохнула так горько, так обреченно, что у Алексея мурашки побежали по спине.

– Еще поедете… – проговорил он неуверенно, сам понимая, что сморозил глупость.

Действительно, слова его прозвучали, как утешение безнадежному больному, когда доктор с постным лицом уговаривает пациента не отчаиваться, надеяться на скорейшее выздоровление и лучшие времена, которые не заставят себя долго ждать и обязательно настанут, в то время как и он, и сам больной хорошо знают, что это всего лишь утешение.

Алексей с надеждой взглянул на своих попутчиц, как бы в поисках их поддержки.

– Почему бы и нет – у вас вся жизнь впереди, – в два голоса бросились они на подмогу Алексею.

Юля грустно улыбнулась и промолчала…

До самого прибытия в Кишинев беседа не прерывалась, перескакивая то на педагогические, то на медицинские темы. Юля оказалась настолько интересным человеком, что Алексей не выдержал и поинтересовался:

– Скажите, Юля, вы уже окончили школу?

Она искренне удивилась:

– Разве я произвожу впечатление второгодницы? Мне двадцать один год! А школу я окончила в семнадцать лет, – потом помолчала и грустно добавила: – Между прочим, с золотой медалью…

– А почему так грустно? Это же ваша победа, радоваться надо! – не удержалась учительница русской литературы.

– Потому что… – начала было Юля, но осеклась, заплакала и быстро вышла из купе.

– Я что-то не так сказал? – растерянно спросил Алексей, когда девушка закрыла за собой дверь.

– Нет, нет, что вы! Это я по своей учительской привычке влезла некстати в разговор.

– Мне кажется, у девочки случилась какая-то беда, это я еще на платформе заметил, поэтому и решил как-то отвлечь ее и разговорить.

– Да-а-а… недаром говорят: чужая душа – потемки…

Юля вернулась, и все тактично заговорили о том, что скоро Кишинев, надо собирать вещи.

– Юлечка, а вас кто-нибудь встречает? – спросил Алексей.

– Нет.

– Как же вы доберетесь? Давайте, я помогу вам. Меня должен встретить старинный друг на машине, мы можем подвести вас, куда скажете.

– Спасибо вам большое за готовность помочь, но я еду дальше, в Москву. Так что мне нужно просто пересесть на поезд Кишинев – Москва.

– Тогда я помогу перетащить ваши чемоданы, – тоном, не допускающим возражений, заявил Алексей, полез в боковой кармашек своей дорожной сумки, извлек карточку и протянул Юле. – Вот, возьмите мою визитку. Здесь служебный и домашний телефоны. Лучше звонить на домашний – в клинике меня сложно поймать. Не стесняйтесь, звоните, если нужна будет помощь.

– Спасибо, – ответила Юля, рассматривая визитку и пряча ее в сумочку. – Надеюсь, она мне не понадобится: я не собираюсь болеть.

– Потрясающе! Ну причем тут болезнь? – рассердился Алексей. – Мало ли какие проблемы могут возникнуть у новичка в чужом городе, да еще в таком сумасшедшем, как Москва!

– Откуда вы знаете, что я впервые еду в Москву? Я же вам этого не говорила.

– А это секрет?

– Нет, конечно, просто интересно.

– Юлечка, у вас это на лице написано, – улыбнулся Алексей.

– Как? – растерялась она и провела ладонью по щеке, словно хотела стереть невидимую информацию.

Этот трогательный жест рассмешил всех.

– Нет, правда, почему вы догадались? – совсем как маленький ребенок, спросила Юля.

Алексей взглянул на часы, улыбнулся:

– Об этом, и еще о многом, что я успел прочитать на вашем лице, расскажу в Москве, когда вы мне позвоните. Надеюсь, в Москве-то вас встретят?

– Не уверена, – растерянно замялась девушка, но тут же спохватилась и, боясь показаться беспомощной, добавила: – У меня есть адрес. Возьму такси – довезут.

– Погодите, вы хотя бы представляете, куда вам надо ехать? – забеспокоился Алексей. – Покажите-ка мне этот адрес.

Юля извлекла из сумочки листок, протянула Алексею.

Он взглянул и ахнул:

– О Господи! Это же ближний свет – улица Знаменские Садки! Бутово, конечная станция линии метро.

– Ну если вы знаете, где это, то таксисты и подавно знают, – уже совсем уверенно заключила она.

– Ничего не поделаешь, придется довериться им, но только не хватайте первого попавшегося – вокзальные таксисты жуткие рвачи. Лучше сдайте вещи в камеру хранения, а сами пройдите чуть в сторону от вокзала и там уж ловите машину. Не спешите, внимательно разглядите водителя. Желательно, чтобы это был немолодой мужчина, а еще лучше – женщина. Ну да ладно, ничего не поделаешь. Пора на выход. Где ваш багаж, синьорина?

Антонина Ивановна взглянула на часы – пора бы уже «несушке» появиться. Обычно она приходила не позже двух, а сейчас уже четвертый час…Что могло случиться?

Вера Ильинична, работник районного центра социальной службы, почти десять лет дважды в неделю приходила сюда, в семью академика Пастухова, а после его смерти – к Антонине Ивановне, покупала и приносила продукты, очень пунктуально выполняя все заказы. За это время она ни разу не подвела, не опоздала, покупала со строгим отбором все свежее и лучшего качества, иногда даже проявляла инициативу и неожиданно извлекала из своей необъятной сумки что-нибудь вкусненькое, приобретенное на свое усмотрение, старалась порадовать свою подопечную. Сделать ей приятное. Антонина Ивановна в шутку называла ее «несушкой» – она ведь носит продукты, – а Вера Ильинична, милая, интеллигентная женщина, не обижалась. «Слава Богу, – говорила Антонина Ивановна, – у вас, Веруся, чувство юмора не в рудиментарном состоянии, как нынче наблюдается у большинства народонаселения».

Бывали дни, когда «несушка» выполняла дополнительные поручения: сходить в сберкассу, оплатить счета, отправить письмо или записать на прием к врачу. Но сегодня поручений не было, а если бы кто-нибудь из десяти ее подопечных попросил куда-то сходить, она обязательно предупредила бы.

Антонина Ивановна дважды звонила на ее сотовый, но никто не отвечал.

Наверняка с Верусей что-то произошло…

Неожиданный звонок в дверь прервал тревожные мысли Антонины Ивановны. Она посмотрела в глазок – на площадке стоял молодой человек, сосед с верхнего этажа, поддерживая обмякшее тело Веры Ильиничны, – и резким движением распахнула дверь.

– Неси ее в комнату! Быстро! Вон туда, – распорядилась она, не задавая лишних вопросов, и сама пошла вперед, указывая на широкую тахту.

– Лифт был занят… я пошел пешком… – начал рассказывать сосед.

Антонина Ивановна прервала его:

– Потом, Володя, потом… Укладывай ее. Осторожно… придерживай… я сама… Вот так… Веруся, вы меня слышите?

– Да… – прошептала женщина.

– Я вызову «Скорую», – сказал Володя, но Антонина Ивановна остановила его.

– Погоди. Теперь рассказывай, что случилось.

– Я сам толком не знаю. Она лежала на площадке вашего этажа без сознания. Я узнал ее – видел прежде, когда она заходила к вам, вот и решил…

– Правильно решил, молодец, спасибо тебе большое. Если не очень торопишься, помоги мне.

– Да, конечно…

К счастью, Антонину Ивановну хорошо знали в доме. Она много лет, можно сказать, всю жизнь проработала операционной сестрой в клинике и только в шестьдесят лет ушла. Но пока были силы, продолжала работать в поликлинике, что располагалась в соседнем доме. Кажется, не было ни одного человека в округе, кто хотя бы раз не обратился к ней за помощью или с просьбой. Если в поликлинике работала другая смена – приходили домой, знали, что Тоня – так обращались к ней пожилые люди, знакомые с ней еще с младых ногтей, – не откажет: посоветует, посмотрит, перевяжет, сделает укол, измерит давление… Да мало ли чем может помочь такая опытная хирургическая сестра, которая была не только женой академика Пастухова, но почти всю жизнь проработала вместе с ним. Правда, некоторые досужие соседи сплетничали, что у Ивана Алексеевича была и другая, настоящая жена, от которой и родился Алексей-солнышко, красивый, как принц из волшебной сказки, за что и получил свое прозвище «солнышко». Одного не могли понять сплетники – отчего это Алексей живет с отцом и неродной матерью, которую называет мама Тоня. Но кому какое дело до чужой жизни…

Вскоре после смерти мужа Антонина сломала ногу. На ровном месте. Дома. На ею же самой натертом до зеркального блеска паркете – терпеть не могла лаковое покрытие, сама натирала специальной мастикой старинный паркет, категорически отказавшись менять полы, когда ЖЭК производил эти работы во всем доме.

После операции она уже не вернулась на работу, ходила с палочкой, пользовалась помощью социального работника, перестала выезжать на дачу, пуская туда на лето дачников, дни проводила в чтении. «Нет худа без добра, – говорила она своим подругам, – наконец я могу засесть за книги, а то ведь все времени не хватало. У меня столько непрочитанного накопилось, нужно наверстывать».

Внимательно осмотрев Веру Ильиничну, она пришла к заключению, что у нее ушиб головы, сотрясение мозга и небольшие ссадины. Бедная женщина кое-как сумела рассказать, что в парадном на нее напал какой-то парень, ударил по голове и выхватил мобильник, который вместе с очками висел на шее на шнурочке. Она кричала, но никто не вышел. С огромным трудом вошла в лифт, поднялась на седьмой этаж, вышла на площадку, а дальше ничего не помнит. Так и пролежала, пока ее не обнаружил Володя.

– Что будем делать, Антонина Ивановна? – спросил Володя.

– Будем лечить.

– Вы сказали – сотрясение мозга… Наверно, надо в больницу?

– Не надо, – категорически заявила она. Ей нужен постельный режим, уход и инъекции, которые я сделаю получше, чем в больнице. Дома у нее никого нет – все на даче, я знаю. А мне навещать ее не с руки, вернее, не с ноги.

– Может, все-таки лучше в больницу, Антонина Ивановна? Там постоянное наблюдение, уход… – попробовал возразить Володя.

– Не смеши меня, мальчик! Может, ты знаешь такую больницу, где существует постоянное наблюдение? И о каком уходе ты тут мне толкуешь? Лучше присядь на пару минут, пока я составлю список всего необходимого, с которым тебе придется сбегать в аптеку. Не возражаешь?

– Слушаюсь и повинуюсь, – улыбнулся Володя, мысленно восторгаясь решительностью и собранностью старой женщины.

– Вот и прекрасно.

Она села записывать названия лекарств, а Вера Ильинична слабым голосом стала протестовать, говоря, что лучше дозвониться дочери на дачу, не брать на себя обузу и все в таком же роде.

– Веруся, помолчите, пожалуйста, вы сбиваете меня, я могу пропустить что-нибудь. И вообще, сейчас вам нужно лежать и желательно не разговаривать. – Потом протянула листок Володе. – Обязательно купи капельницы с физраствором с запасом, чтобы не бегать лишний раз в аптеку.

– Да вы не волнуйтесь, Антонина Ивановна, я буду заходить к вам, все, что нужно, вы записывайте и звоните мне.

Так Веруся осталась у Антонины Ивановны…

Две недели строгого режима и идеального ухода, разумеется, сделали свое дело – Вере Ильиничне стало намного лучше. Тем не менее Антонина Ивановна настояла на консультации невропатолога, который, как известно, обычно не выезжает на дом, но под ее натиском сдался и навестил пострадавшую.

Молоденький доктор, осмотрев Верусю и проверив лекарства, которыми ее пользовала Антонина Ивановна, подтвердил и диагноз, и лечебную тактику:

– Вы и без меня прекрасно со всем справились, зря только отругали меня по телефону.

– Я и сейчас могу вас отругать, так сказать, лицом к лицу.

– За что же, уважаемая Антонина Ивановна? – с иронией в голосе спросил он.

– А за то, что пройти из поликлиники в соседний дом вы сочли для себя чуть ли не подвигом.

Врач смутился, хотел что-то возразить, но она решительно остановила его, не дав даже раскрыть рот:

– Дискуссия отменяется. Спасибо. Я провожу вас.

Дождавшись, когда за доктором закроется дверь, Вера Ильинична смущенно заметила:

– А не очень ли строго вы с ним? Все-таки врач…

– Врач? – возмутилась Антонина. – Знаешь, чтобы стать настоящим врачом, ему надо еще ртом посрать!

Лицо Веруси вытянулось.

– Господи, что вы такое говорите, Антонина Ивановна! Уж от вас-то я такого выражения не ожидала.

– Это не мое выражение, как ты изволила сказать, а лишь цитата. Я на авторство не претендую. Эти слова вместе с анатомическим пинцетом швырнул в меня хирург во время операции. Давно это было…

– Хирург?

– Ну да, я тогда только что окончила училище. Направление получила в клинику. Проработала всего-навсего три месяца, но была очень уверена в себе – еще бы: красный диплом, преподаватели хвалили, все у меня получалось быстро, споро, стояла на разных операциях у нескольких хирургов, никто не жаловался, никаких претензий, даже отмечали на пятиминутках отличную квалификацию. А тут вернулся из отпуска Пастухов…

– Академик, простите… ваш муж? – перебила ее Веруся.

– Ну, тогда он еще не был ни моим мужем, ни академиком, просто ассистент, даже без кандидатской. Защитился только через полгода.

– Боже, неужели Иван Егорович мог так выражаться? Никогда не поверю!

– А вы, Верочка, поверьте. После фронта, госпиталя, всего, что ему пришлось пережить, он мог и не такое подпустить порой. Правда, очень редко, но, как говорится, метко.

– За что же он так?

– Я ему вместо зажима подала пинцет.

– Всего-то? Каждый может ошибиться, – недоумевала Вера Ильинична.

– Это не всего-то, а серьезный промах. Понимаешь, он протягивает руку, не глядя, а я ему сую в ладонь вместо одного инструмента другой. Он рассердился. Мне бы промолчать, а я возьми да и тявкни в свое оправдание какую-то чушь, вроде того, что сама знаю, потому как вполне квалифицированная хирургическая сестра, не в первый раз… и все в таком духе. Вот тогда-то он и сказал мне эти слова и швырнул пинцет. Запомнила на всю жизнь.

– Ну надо же… А как вы могли после этого с ним работать?

– Могла. С тех пор он без меня никогда не оперировал. Сорок лет, как один день… – Антонина на мгновение задумалась, потом тяжело, опираясь на палку, поднялась и бодрым голосом объявила: – Вечер воспоминаний окончен. Пора ужинать.

– Антонина Ивановна, дорогая, неприятные воспоминания лучше стереть из памяти, а вспоминать и думать только о хорошем, – заключила «несушка».

– Нет Веруся, ты ошибаешься, стереть воспоминания невозможно, их можно только застирать, но пятна все равно остаются…

Через несколько дней Вера Ильинична смогла вернуться к себе домой, а спустя еще неделю приступить к работе. Разумеется, никому и в голову не могла прийти мысль заявлять в милицию, разыскивать преступника и тем более телефонный аппарат – нерасторопность наших правоохранителей давно стала притчей во языцех. Казалось бы, все вошло в свою колею, привычная, размеренная жизнь продолжалась. Однако воспоминания о первом знакомстве с доктором Иваном Пастуховым, которыми Антонина поделилась с Верусей, – и кто меня за язык дергал! – подумала она – всколыхнули в ее душе настоящую бурю. Было бы неверно считать, что она не вспоминала об этом эпизоде прежде, такого просто не могло быть! Однажды на вопрос своей близкой подруги, часто ли она вспоминает Ивана, Тоня ответила: «Я не вспоминаю, я помню, а это совсем разные понятия. Каждый божий день, каждый час, каждую минуту он со мной, в моих мыслях, в моих поступках. Помню все хорошее, приятное и не очень, все радости и огорчения».

Так продолжалось почти семь лет, с тех пор, как его не стало, но давешний разговор с Верой неожиданно, как забытую киноленту, словно прокрутил перед мысленным взором всю ее жизнь.

Незадолго до своей смерти, когда весь мир был озабочен грядущим миллениумом, он вдруг сказал: «Знаешь, мне безумно хочется дожить до двухтысячного года». «Почему только до двухтысячного»? – удивилась Тоня. «Ну, не только, конечно, я согласен жить и дольше, просто интересно, как будет звучать «Первое января двухтысячного года». Согласись, немного непривычно. Потому и любопытно».

Он прожил восемьдесят один год и скончался четырнадцатого января двухтысячного года, а по старому стилю – первого января…

В 1947 году Тоня окончила семилетку. От детской мечты стать врачом пришлось отказаться – отец вернулся с войны с тяжелым ранением, получил инвалидность и с тех пор бесконечно лечился то в госпиталях, то в санаториях. Денег катастрофически не хватало – заработок матери, регистратора в районной поликлинике, не мог обеспечить расходы даже на элементарное питание. Все, что можно было продать из дома, было продано в войну. На семейном совете решили, что лучше Тоне перейти в вечернюю школу, тогда у нее высвободится время, и она сможет подрабатывать в поликлинике санитаркой.

И тут началось…

В вечернюю школу без справки с места работы не принимали – мало ли кто захочет учиться в вечерней школе, для этого работать надо! Ведь школа так и называется: школа рабочей молодежи.

На работу ее не принимали, так как девочке было всего четырнадцать лет, а право работать советская власть из любви и большой заботы о подрастающем поколении предоставляла лишь с шестнадцати лет, когда гражданин получал паспорт. Вот и получалось так: чтобы учиться, нужна работа, а чтобы работать, надо подождать до шестнадцати лет. Этот замкнутый круг напоминал народную присказку: дерни за мочалу – начинай сначала…

Решение подсказала давнишняя подруга матери – по ее совету Тоня поступила в медицинское училище и вечерами работала санитаркой в маминой поликлинике, а на самом деле в поликлинику санитаркой оформилась та же подруга. И все были довольны: главврач поликлиники закрыл глаза на несоответствие анкетных данных новой санитарки с ее реальным возрастом, тем более что работа выполнялась образцово, семья слегка вздохнула, получив небольшую прибавку к своему бюджету, а подруга была счастлива помочь своим друзьям.

Училище Антонина окончила блестяще и начала работать в одной из московских клиник. Семья почувствовала себя увереннее, хотя зарплата медсестры – тоже кукушкины слезы, но иногда бывали премиальные.

Вскоре с Тоней случилось то, что случилось – первая встреча с «этим хамом и грубияном», как про себя определила она инцидент с доктором Пастуховым.

С огромным трудом, сдерживая слезы, – еще не хватало разреветься и закапать слезами стерильный столик с инструментами! – она достояла до конца операции и пошла в комнату медсестер. К счастью, там никого не было, и Тоня позволила себе всплакнуть, потом успокоилась и стала переодеваться. Ее рабочий день закончился, она собралась уходить и все думала, стоит ли рассказать маме об этом неприятном происшествии.

Раздался стук в дверь. Это было неожиданно и странно, потому что обычно сюда входили только сестры, и никто не утруждал себя проявлением хороших манер.

– Входите, – отозвалась Тоня.

В комнату вошел доктор Пастухов.

Он устало опустился на стул, стянул шапочку, обнажив голову с непослушным ежиком волос.

Она испуганно замерла, почему-то крепко прижав к груди ладони, как это делают некоторые певицы, когда берут высокую ноту, и, не мигая, буквально уставилась на незваного посетителя. Без маски он выглядел совершенно другим человеком, не похожим на того сосредоточенного, строгого, даже хмурого мужчину, что единолично властвовал у операционного стола в окружении ассистентов. У него были большие светло-голубые, можно сказать, небесного цвета глаза, прямой нос красивого рисунка, но жесткие губы, высокий лоб и светлые, словно выгоревшие на солнце, пшеничные волосы.

Тоня впервые видела его таким.

– Я вас задерживаю?

– Нет, – неуверенно ответила она.

– Тогда присядьте на минутку, пожалуйста.

Она села на краешек стула.

– Вас зовут Антониной? – спросил он.

– Да… можно просто Тоня.

– Тоня… – задумчиво проговорил он и повторил: – Тоня… – как бы пробуя на язык ее имя. – Я пришел извиниться. Простите меня за грубость.

Она смущенно молчала, не зная, как ответить, а он продолжал:

– Видите ли, Тоня, в операционной существуют свои правила, и чем раньше вы их выучите, тем будет лучше, а главное, спокойнее и вам, и всем. Первое правило: никогда не вступать в перепалку с хирургом, никогда не выяснять отношения в поисках виноватого, даже если вы уверены в неправоте хирурга. В операционной медсестра – это продолжение рук, мыслей и манипуляций хирурга. Мы должны быть едины в наших помыслах и действиях. В этом половина успеха операции. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, – ответила Тоня. Она так растерялась от неожиданного визита Пастухова и еще более от его слов, что кроме односложных ответов ничего не могла из себя выдавить.

– Завтра с утра я оперирую на желчных путях. Вы когда-нибудь стояли на таких операциях?

– Только два раза.

– Значит, завтра будет третий, если, конечно, я прощен. Согласны?

– Может, лучше кто-нибудь из более опытных сестер встанет? – робея, спросила Тоня.

– Надо же и вам когда-нибудь становиться более опытной. Почему не начать прямо завтра?

Девушка молчала, не то раздумывая, не то боясь собственного ответа.

– Решено, – коротко бросил он, быстро поднялся и уже в дверях добавил: – До завтра.

Хирург ушел, а Тоня все еще сидела на кончике стула и думала, как же так получилось, что он все за нее решил, а она не смогла ничего возразить? Тогда зачем он приходил? Чтобы просто извиниться? Бред! Когда это хирурги извинялись перед молоденькими медсестрами! Договориться о завтрашней операции? Еще больший бред: мог просто записать в расписании на завтра ее фамилию – и все. В любом случае она вовсе не возражала еще раз встретиться за операционным столом с этим «хамом и грубияном», даже была рада, хотя и трусила немного.

Так по-настоящему началась их совместная работа. С этого момента по просьбе доктора Пастухова Тонин график точно соответствовал расписанию его операций. С ним считались, его знали и уважали с момента его прихода в клинику в 1947 году, поэтому пошли навстречу.

Студентом четвертого курса Иван Пастухов ушел добровольцем на фронт, день Победы встретил в Праге, красотой которой был очарован на всю оставшуюся жизнь, мог бесконечно спорить и доказывать, что Прага много красивее даже Парижа.

Одновременно с ним ушла на фронт и девушка, которую он когда-то любил или думал, что любил, – студентка третьего курса Ксения. Оба они были из небольшой деревушки, что в Калужской области. Родители их жили по соседству, дружили, и когда дети пошли в школу, упросили учительницу посадить ребят за одну парту. Так и закончили они сельскую семилетку. Потом еще три года учились в Калуге, живя у дальней родственницы Пастуховых, одинокой старушки, у которой с давних пор пустовал второй этаж старинного деревянного дома с просторным двором. Расположились ребята в разных комнатах, благо места хватало. Учились прилежно, по воскресеньям ездили домой, а в будни наезжали родители – то к Ивану, то к Ксении. Старушка ухаживала за ними как могла: порой напечет пирогов, порой и обед приготовит. А ребята помогали ей: в четыре руки в доме приберутся, в огороде поработают. Словом, жизнь текла совсем идиллическая.

Дружили Иван с Ксенией, как брат и сестра. Он был первым в школе по точным наукам, она увлекалась историей, литературой и с трудом одолевала премудрости математики и особенно химии. Бывало, запнется на какой-нибудь задачке, спросить у Ивана из гордости не хочет и сидит, пыхтит, вся в слезах. А он сразу догадывался: если не спустилась вниз, в залу, значит, что-то у нее неладно. Тогда заходил к ней, вмиг все объяснял.

«Я и сама собиралась так решить, только сомневалась», – оправдывалась Ксения, не желая признать себя побежденной. Иногда Иван в шутку щелкал ее по лбу, приговаривая: «Эх, ты, дубинушка, чего тут мудрить – ничего сложного». Она не обижалась, но обязательно отвечала: «Сам дурак»!

Если у Ивана все было четко расписано – когда тренировка по волейболу, когда надо в огороде картошку окучить, когда в кино сходить, то Ксения просто следовала за ним, не утруждала себя никакими графиками и расписаниями. Если он спрашивал ее, хочет ли она пойти в кино, Ксения неизменно отвечала: «Я – как ты». Если он приносил домой новую книжку, она обязательно вслед за ним прочитывала ее и на вопрос, понравилась ли ей книга, отвечала вопросом на вопрос: «А тебе»? Выслушав его мнение, всегда соглашалась с ним.

Однажды – это было в десятом классе – он рассердился и ляпнул:

– Ну что ты, как Володя Ульянов, всегда твердишь «как ты, как ты»!

Она удивилась:

– При чем тут Ульянов?

– А при том, что в детстве он всегда старался подражать старшему брату и чуть что твердил: «Я как Саша». Я считаю, что и в революцию он пошел из-за желания продолжить дело казненного брата.

– Чего ты мне тут городишь, Ваня! – рассердилась Ксения. – Тоже мне революционер! Может, и мне хочется подражать тебе, как старшему брату, разве нельзя?

– Во-первых, мы с тобой от рождения были ровесниками, так что нечего молодиться раньше времени. Вот когда состаришься, тогда можно.

– А где же твое «во-вторых»? – продолжала злиться девушка.

– Пожалуйста: у тебя это не подражание, а просто какое-то обезьянничанье.

Ксения обиделась, расплакалась и ушла к себе.

Вечером Иван поскребся в ее дверь, вошел с повинной физиономией.

– Ну что ты дуешься, Ксюш? Я же ничего обидного тебе не сказал. Просто мне кажется, что каждый человек должен иметь свое железное мнение обо всем на свете, прислушиваться к своим желаниям, а не тащиться в хвосте у чужого мнения.

– А если у меня нет железного мнения? Я всегда сомневаюсь, не уверена в своей правоте. Что же мне делать?

– Почему надо что-то делать? – удивился Иван. – Не права так не права. Ничего в этом ни страшного, ни обидного нет. Пусть так, но это будет твое мнение, твое решение и твоя ошибка или заблуждение, понимаешь?

– Понимаю… – неуверенно ответила Ксюша. – А если мне неохота ошибаться, если я тоже хочу иметь железное мнение?

– Здрасьте! По-твоему, я всегда прав и никогда не ошибаюсь? Вот, к примеру, я собираюсь поступать в медицинский, но не уверен, что из меня получится настоящий, хороший доктор. Я все еще сомневаюсь. И только когда приму решение, тогда и будет железное мнение. Но это же не значит, что и тебе следует учиться на врача.

– Я тоже хочу в медицинский, – как эхо, отозвалась Ксения.

Иван расхохотался:

– Это ты нарочно, да?

– Почему нарочно? Я на самом деле хочу быть врачом и лечить детей.

– Но ты же ненавидишь химию и с трудом с ней справляешься! Как же ты будешь поступать туда? – недоумевал Ваня.

– Ничего, вызубрю. Ты мне поможешь, – не сдавалась Ксюша.

– А если я передумаю и подамся в юридический, ты тоже пойдешь туда? – Иван с любопытством и удивлением наблюдал за реакцией Ксении.

– Нет, ты не передумаешь, – очень спокойно возразила она.

– Это почему же?

– Потому что я хорошо знаю тебя.

– Ты в этом уверена? – с легкой иронией спросил Иван.

– Да, – подтвердила она.

Он промолчал – в интонации Ксении появилась та уверенность, убежденность в своей правоте, в отсутствии которой он ее только что упрекал. Она вдруг без смущения в упор посмотрела ему в глаза, взмахнув длиннющими ресницами. Он вспомнил, как в шестом классе однажды сказал ей: «У тебя такие длинные ресницы, как у лошади» и засмеялся, а она не обиделась и тоже засмеялась.

Сейчас он не осмелился бы сказать ей такое.

Она не сводила с него глаз, и Иван почему-то смутился.

– Потому что я люблю тебя, – неожиданно произнесла Ксения, как бы завершая начатую фразу.

– Вот это новость… – опешил он.

Несколько мгновений оба молчали, потом Ксения решительно поднялась и заявила, что ей надо готовить уроки, что у нее мало времени, что на носу выпускные экзамены и еще много чего, поэтому лучше бы ему идти в свою комнату и тоже заняться делом.

Уже подойдя к двери, Иван оглянулся на девушку и растерянно спросил:

– А мне что прикажешь с этим делать?

– С чем? – словно не понимая, о чем речь, пожала плечами Ксения.

– С тем, что ты сказала.

– Вольному воля – хочешь, спрячь на память, хочешь, забудь, а хочешь, зарой в огороде.

Иван с досадой махнул рукой и вышел, осторожно затворив за собой дверь, словно боялся спугнуть или разбудить кого-то.

До самого окончания выпускных экзаменов к этому разговору они не возвращались, но из их взаимоотношений ушло, исчезло что-то неуловимое, наверно, простота и естественность. Внешне поведение Ксении оставалось прежним. А вот Иван словно насторожился: стал внимательно наблюдать за подругой, – конечно, так, чтобы она этого не заметила, – как будто видел ее впервые и пытается понять, что же она из себя представляет. Впрочем, точно передать состояние Ивана весьма затруднительно, тут правильного определения не подберешь. Порой он сам на себя злился – какого черта! Все было хорошо, просто замечательно, и надо же было ей ляпнуть такое! Тогда он начинал злиться на девушку, а затем вновь корил себя: ну, сказала и сказала, мало ли что человек может сказать, не подумавши, стоит ли из-за пустых случайных слов огород городить? Сейчас важнее всего думать об экзаменах и не дать этой дубинушке-Ксюшке схватить «посредственно» по химии.

А если слова эти вовсе не случайные?..

Юля стояла на платформе со своими чемоданами и с тревогой оглядывалась. Пассажиры выходили из вагонов, их встречали заждавшиеся родственники, знакомые, носильщики с тележками и, подхватив вещи, они сливались в единую людскую массу. Толпа обтекала девушку с обеих сторон и удалялась, устремившись в город.

Невостребованные носильщики наперебой предлагали ей свои услуги, но Юля только мотала головой и не сходила с места. Собственно, ждать ей было некого, так как никто и не должен был ее встречать, просто она растерялась и стояла, пытаясь адаптироваться к непривычной обстановке. Только на одну минутку пришло раскаяние – почему она не попросила Сильвию встретить ее, а только сообщила в телеграмме, что приезжает в Москву такого-то числа, ни номера поезда, ни времени прибытия не указала. Но Юля быстро отогнала эту мысль, полагая, что поступила правильно. Почему так было правильно – она не стала анализировать, просто знала, что так лучше.

Подъехал еще один носильщик с тележкой, спросил:

– Девушка, тебя не встретили, да?

По смягченному «ли» Юля сразу уловила легкий молдавский акцент и ответила по-молдавски:

– А я никого и не жду.

– Оу! Так ты молдаванка или что?

– Или что, – улыбнулась она. – Только наполовину.

– О’кей, и половина тоже хорошо. Главное, что язык знаешь. Давай, я тебя до такси подвезу. Не бойся, денег не возьму.

– Спасибо. Только деньги у меня есть, зачем же бесплатно?

– Давай, давай, не стесняйся, я в другой раз и в другом месте заработаю, а деньги тебе еще пригодятся – Москва деньги любит. Ты ведь в первый раз в Москве или как?

– В первый… – растерянно проговорила девушка. – Вы что, сговорились все, что ли? Откуда это видно?

– Да уж видно, – улыбнулся носильщик, но не стал уточнять. – Вот поживешь здесь чуток, сама разберешься. – Он подкатил чемоданы к стоянке такси, погрузил их в багажник машины, пожелал Юле успеха и помахал рукой. И только в эту минуту девушка вспомнила, что Алексей не советовал садиться к вокзальным таксистам, но было уже поздно – машина тронулась с места, а водитель привычно спросил:

– Куда едем, красавица?

…Такси притормозило у девятиэтажного блочного дома, на первом этаже которого разместилась парикмахерская, а на третьем снимала комнату внучка их унгенской соседки. Она частенько навещала свою бабушку, и Юля с детства знала ее, но отношения их дружбой вряд ли можно было назвать: во-первых, она была лет на пять старше Юли, что в юном возрасте воспринимается как огромная разница, во-вторых, отличалась какой-то особой, броской, зазывной красотой, и это, видимо, придавало ей уверенности не по годам и даже строптивости, отчего Юля слегка робела и тушевалась даже при недолгом общении с ней. Окончив школу, девушка подалась в Москву, на заработки. В письмах домой писала, что хорошо устроилась, присылала с оказией и по почте деньги, однажды даже фотографию прислала – такая вся из себя модная, ухоженная. Звали ее Сильвией, а домашние – Сибикой. Года три она не приезжала в родной город, а вспомнили о ней Юля с матерью, когда случилась эта беда, перевернувшая всю их жизнь…

С молодым человеком Юля познакомилась на выпускном вечере в школе. Нику был братом ее одноклассницы, учился на последнем курсе Кишиневского университета и приехал в Унгены с ворохом подарков, чтобы поздравить сестренку. Она и пригласила брата на вечер.

Случилось то, что случалось уже сотни и тысячи лет: Нику увидел Юлю, Юля увидела Нику, и им захотелось быть рядом, вместе, притом сразу и навсегда. А что? Бывает и такое…

Они танцевали весь вечер. Он не выпускал ее руки, словно боялся, что она исчезнет или испарится. Сестренка его ехидничала и пыталась увести брата, но он только отшучивался и повторял: «Не тормоши меня, а то я потеряю мою находку». Потом он вместе с сестрой пошел провожать Юлю домой, а на следующий день приехал без предупреждения.

Дверь открыла Ольга, Юлина мама.

– Здравствуйте, меня зовут Нику, – выпалил он с порога. – Я пришел просить руки вашей дочери.

Ольга не растерялась лишь только потому, что приняла это за шутку, тем более что накануне вечером, вернувшись домой, Юля рассказала ей о своем новом знакомом, о том, какой он красивый, веселый и остроумный парень.

– Проходите в комнату, пожалуйста, – улыбнулась Ольга. – Такие предложения не стоит делать, стоя на пороге.

Он вошел, и только когда хозяйка усадила его в мягкое кресло, а сама устроилась напротив, она заметила, как напряжен он и скован. Не очень похоже, что эта выходка всего лишь шутка, мелькнула у нее в голове мысль.

В то же мгновение раздался голос Юли:

– Кто там, мама? – и в комнату вошла дочь в домашнем халатике. – Ой! Это вы? Что-нибудь случилось?

Нику встал, подошел к Юле и обратился к Ольге:

– Вы ничего мне не ответили…

– Молодой человек… – начала Ольга, но Нику перебил ее.

– Меня зовут Нику.

– Да-да, извините… Нику, как вы себе это представляете? Вот так вот сразу…

– Я могу узнать, что здесь происходит? – спросила Юля, переводя взгляд с матери на Нику.

Он хотел было ответить, но Ольга не дала ему раскрыть рот:

– Вот, молодой человек просит твоей руки. Только познакомились, ничего друг о друге не знаете и вообще… Как тебе это нравится?

Юля вдруг положила руку на плечо Нику и тихо проговорила:

– Мамочка, мне это очень нравится, не сердись, пожалуйста.

Все произошло совершенно неожиданно и для матери, и для самой Юли. Даже Нику не предполагал такой реакции, хотя в глубине души очень надеялся, что Юле он тоже приглянулся и она не откажет ему или, по крайней мере, хотя бы обнадежит.

Все трое замерли в молчаливом ожидании, хотя неизвестно, чего они могли ждать. Только один из них знал – он ждет ответа на свой вопрос. Впрочем, в словах девушки ответ уже прозвучал, но мать своего слова еще не сказала. А чего хотела дождаться Юля? Что мать не сочтет поступок Нику примитивной эксцентричностью и согласится на этот скоропалительный брак? Это невероятно! Ведь еще минуту назад Юля и сама помыслить не могла об этом, хотя прекрасно понимала, что влюбилась в него с первого взгляда, с первого прикосновения его руки, когда он повел ее танцевать. Вчера, распрощавшись у ее дома, он ничего не сказал о своих намерениях, только, глядя ей в глаза, очень проникновенно и трогательно произнес: «Я так счастлив, что встретил вас…» «Что же будет, что будет?» – думала она и смотрела на мать молящими глазами.

Озадаченная Ольга встала, прошлась по комнате, пытаясь унять волнение, потом остановилась напротив молодых. Она так пристально вглядывалась в их лица, словно искала там выход из создавшейся ситуации. Ее девочка, ее нежная, трепетная Юлечка, совсем еще ребенок, тростиночка на ветру трудной судьбы, что выпала им обеим на долю, полюбила чужого человека, о котором ровным счетом ничего не знает, и собирается покинуть ее. Столько лет она ждала этого мига, когда дочь получит аттестат зрелости, поступит в институт, станет сильным, уверенным в себе самостоятельным человеком… И вот…

С тех пор, как муж ушел, исчез, растворился на просторах огромной страны, оставив ее с двухлетней дочерью на руках, от него не было ни весточки, ни копейки. А ведь до женитьбы они целых два года встречались, дружили, любились, знали друг друга до ниточки, до донышка, и никто никогда не мог бы даже предположить такое завершение этого счастливого брака.

На учительскую зарплату и небольшой приработок машинистки и репетитора Ольга подняла девочку, ни в чем, ни разу не отказав ей, гордясь ее успехами и радуясь, что скоро, скоро все у них наладится. Что же теперь ей делать? Отказать? Запретить? Постепенно все утрясется: влюбленность пройдет, и жизнь вернется в свою колею… А если этот красавец и есть настоящее счастье Юли, а она, мать, возьмет и все поломает…

Ольга без сил опустилась на диван.

– Поступайте, как считаете нужным, вы уже взрослые, решайте свою жизнь сами…

Свадьбу сыграли поспешно, потому что Нику должен был вернуться в Кишинев и сдавать госэкзамены. Юля же решила поступать в следующем году, а пока дождаться возвращения мужа в Унгены. Она носилась по городу, делала покупки, переставляла в квартире мебель, сшила шторы, красивые чехлы на старые кресла, словом, готовилась к новой жизни.

Ольга, глядя на дочь, на ее светящиеся от счастья глаза, радовалась, и постепенно тревога в ее душе уступала место надежде, что все будет хорошо.

Нику вернулся и поселился у них, благо квартира была просторной, трехкомнатной, оставшейся после смерти родителей Ольги. Казалось, счастье, что столько лет обходило их дом стороной, внезапно одумалось и решило воздать им сторицей за годы многотрудной жизни.

Нику начал работать в школе, преподавал историю и довольно быстро завоевал авторитет и среди учителей, и среди школьников. Был строг, требователен, но справедлив, за что его и любили ребята. Юля поступила на курсы итальянского языка, чтобы когда-нибудь вместе с мужем съездить в Италию, страну своей мечты. Вечерами она раскрывала свои тетрадки и занималась с Нику. «Я не хочу быть переводчиком при тебе, лучше, если мы оба сможем общаться на языке. Ты согласен?» Он соглашался, он всегда соглашался с ней, никогда не перечил, не спорил и вовсе не потому что уступал ей – просто они думали одинаково, их желания удивительным образом совпадали. «Наши мысли всегда в унисон», – шутила Юля.

Жизнь текла розовым потоком, но не сиропом, а насыщенно, интересно, активно: молодые ходили в гости, принимали у себя друзей, ездили в Кишинев – в театр, на выставки, зачастую оставались переночевать у друзей и каждый день, каждый миг открывали друг в друге новые, еще не ведомые им черточки.

Ольга, казалось, помолодела, не ходила – летала, словно сбросила с плеч целый десяток лет.

Одно лишь из задуманного не получилось: к концу года совместной жизни Юля обнаружила, что беременна, и поступление в институт, понятное дело, отодвинулось на неопределенный срок.

В дверь позвонили. Три звонка – значит свои. Такая была традиция, сохранившаяся со времен коммунальной квартиры и перенесенная в отдельную четырехкомнатную квартиру, что так удачно удалось выменять, соединив дарованную государством академику Пастухову трехкомнатную с квартирой Тониных родителей, оставшейся после смерти отца.

Антонина Ивановна только что поужинала и уселась слушать музыку. Полчаса классической музыки вечером – обычный ритуал при жизни Ивана Егоровича – давно уже стали для нее и потребностью, и необходимостью. Она поставила любимую пластинку с экспромтом Шуберта в исполнении Розы Тамаркиной. Когда-то муж хотел переписать ее на компакт-диск, так же как и многие другие пластинки, приобретенные еще в советские времена. Это сулило, во-первых, большое удобство при выборе необходимого произведения, а во-вторых, высвобождало колоссальную площадь, занятую шкафами с пластинками. Даже в такой просторной квартире знаменитая фонотека академика Пастухова весьма агрессивно наступала на жизненное пространство хозяев. Но специалисты, с которыми доктор консультировался, в один голос заявили, что переписка может привести к изменению звука. Кроме того, невозможно было расстаться с раритетами, которые много десятилетий собирал доктор, начиная буквально с первых послевоенных лет. Сперва это были случайные покупки, от случая к случаю, как рассказывал Иван Егорович на встречах с начинающими, вернее, будущими филофонистами. Потом это стало потребностью, постепенно переросшей в страсть, и он стал одним из известных филофонистов, обладателем огромной фонотеки, записей и компакт-дисков, уважаемым членом международной федерации филофонистов. Он обменивался пластинками, следил за новинками, тщательно собирая записи любимых исполнителей. У него были свои пристрастия. Так, из советских скрипачей он предпочитал Леонида Когана самому Давиду Ойстраху, а блестящего виолончелиста Даниила Шафрана Ростроповичу, которого, тем не менее, считал лучшим исполнителем современной музыки.

Тоня слушала игру Тамаркиной и с горечью думала, что имя этой талантливой и очень красивой пианистки, так рано умершей, уже забыто, хотя живы еще те, кто бывал на ее концертах, кому посчастливилось наслаждаться блестящим, изящным мастерством пианистки. Нынче даже старшее поколение не помнит ее. Разве в архивах нашего радио не сохранились ее записи? Почему мы ведем себя так, словно русское исполнительское искусство родилось только сегодня или, по крайней мере, вчера? Есть очень краткий перечень имен, звучащих на радио и телевидении постоянно, и – все! Так, словно до них была пустота. Но тогда откуда они возникли?

Три звонка в дверь прервали ее размышления. Она не стала останавливать проигрыватель, тяжело поднялась и, опираясь на трость, пошла открывать дверь. Странно – она никого не ждала. Впрочем, так звонить мог только Алексей, но он еще не вернулся из Кишинева.

– Кто там? – спросила Тоня.

– Серый волк! – привычно отозвался знакомый баритон.

– О, Господи, так и напугать можно! Тебя же не должно быть в Москве, – Антонина открыла дверь.

На пороге стоял улыбающийся загорелый, словно с курорта, Алексей, такой родной и любимый, что сердце радостно забилось в груди – солнышко ее приехал! Антонина обняла его, увлекла в комнату, а он упирался, повторяя:

– Корзину, корзину не забудь, мама Тоня! Корзину!

– Что за корзина? Откуда ты явился? Почему ты не в Кишиневе? Почему не сообщил о приезде?

Наконец Алексею удалось втащить огромную корзину с фруктами, которую он оставил за порогом, чтобы устроить небольшой сюрприз.

– Вот это встреча! С музыкой, с Шубертом! Ух, до чего же я соскучился, – Алексей плюхнулся на диван, усадил Антонину рядом, обнял ее.

– Что случилось? – продолжала она свои вопросы.

– Мама Тоня, ты меня с порога засыпала вопросами. Да ничего не случилось, все хорошо, все прекрасно. Уехал всего-то на пару дней раньше. Всю программу выполнил: на конференции нормально выступил, потом к Сережке закатился, он меня встречал и принимал, как бога! Нажрались…

– Пили, значит, – констатировала Антонина.

– Ты говоришь с таким прискорбием, словно собираешься наставлять на путь истины алкоголика. Нажрались – это значит нажрались всякой вкуснятины, которую готовят мать и жена Сергея, ну и вина попили в свое удовольствие, а как же! В Молдавии – да вина не попить, это смешно. В Москве, может, нашему Онищенке оно и не нравится, а мне так в самый раз. И тебе привез, настоящего, деревенского. Вот она, бутыль, спряталась под фруктами. У них на даче, представляешь, виноград «изабэлла» растет, они сами из него вино делают. – Алексей извлек из корзины бутыль литра на два, поставил на стол.

– Ах, хитрец доморощенный! Ну-ка сядь и все по порядку рассказывай – что да как и почему.

– Да нечего рассказывать, честное слово! Приехал и все.

– У матери был?

– Вестимо. Забросил корзину с фруктами и – к тебе.

– Господи, как ты все это дотащил? Тебя не приняли за перекупщика?

– Что ты! Весь поезд Кишинев – Москва забит вином и фруктами, просто благоухает.

– Как там мать?

– Она на даче. Завтра поеду. У меня ведь еще несколько дней отпуска есть.

– Надо бы сегодня, а то обидится, – наставительно заметила Антонина.

– Ну, не ехать же на ночь глядя. Завтра с утра отправлюсь. Я уже позвонил ей, она знает.

– Ладно, давай покормлю тебя. Я-то успела поужинать, но винца с тобой попью за встречу. И все-таки выкладывай, чего это ради ты заторопился в Москву?

– Ну надо же! Ничего от тебя не скроешь, – засмеялся Алексей. – Так и быть, расскажу все по порядку. Ты сиди, я сам на стол накрою. – Алексей направился на кухню, через пару минут вернулся с подносом, спросил: – Мне никто не звонил?

– С этого надо было начинать, дружок, – Антонина поднялась с дивана, взъерошила Алексею волосы – они были точно такие, как у отца, пшеничные.

– А что особенного? Просто спросил.

– Просто отвечаю: никто не звонил.

– Не звонил – так не звонил, – заключил Алексей, расставляя на столе тарелки, разливая вино и усаживая Антонину.

Они просидели за столом до полуночи. Алексей рассказал о случайной встрече в Унгенах, о необыкновенной, на его взгляд, девушке Юле, о том, что он по-человечески беспокоится о ней, потому что она такая хрупкая и беспомощная и, кажется, не очень счастливая.

Антонина внимательно слушала его, и когда он сказал, что «по-человечески» беспокоится о ней, не преминула вставить: «Ясное дело, не по-звериному же». Алексей закончил свой рассказ, заключив сообщением, что ехать бедной Юле следовало в Бутово. Антонина всполошилась:

– Знаешь, солнышко, я рада, что нашлась девушка, судьбой которой ты до такой степени заинтересовался.

– Я не просто заинтересовался, мама Тоня, мне очень беспокойно, не знаю почему, но чувствую, здесь все непросто, есть какая-то трагедия, боль, не знаю, как назвать, и это не дает мне покоя.

– Ты беспокоишься – и только?

– А что бы ты хотела услышать, мадам следователь?

– Что ты без памяти влюбился, вот что, мой дорогой! Хочу успеть взглянуть на внука или внучку, но, боюсь, не доживу.

– Может, мне следовало прямо в поезде сделать ей предложение, а еще лучше сразу жениться, а?

– Совсем не смешно. Надеюсь, ты догадался хотя бы адрес ее запомнить?

– Конечно, – заверил ее Алексей.

– Тогда ложись немедленно спать, а завтра пораньше отправляйся туда, все толком разузнай, и чтоб никаких загадок – не зря же ты примчался в Москву раньше времени. На дачу поедешь позже. Иди. Я сама уберу со стола.

– Спасибо, мама Тоня, ты всегда меня понимаешь с полуслова. Я очень люблю тебя. – Алексей обнял Антонину и направился в свою комнату.

– Полагаю, она хорошенькая? – вдогонку спросила Тоня.

– Я не успел об этом подумать.

– Об этом не думают, это сразу видно, конспиратор. Ладно уж, иди спать.

– Я забыл тебе сказать – у нее на пальце было обручальное кольцо. Целых два… – задумчиво произнес Алексей.

Антонина промолчала.

После минутного размышления наставительно заметила:

– Ты знаешь, не в моих правилах делать поспешные выводы. И тебе не советую гадать. Если ты почувствовал, что девочка в беде, и это тебя волнует, поезжай и все выясни. Спокойной ночи.

…Водитель был настолько любезен, что сам вызвался донести чемоданы. Он погрузил их в лифт, а потом поднес прямо к двери квартиры. Юля была приятно удивлена – так не соответствовало поведение таксиста неприглядной характеристике, данной Алексеем.

На звонок вышла заспанная Сильвия.

– Приехала? – не то объявила, не то спросила она, зевая.

– Да… – сразу же засмущалась Юля. – Привет, Сибика, как давно мы не виделись.

– Входи, входи…

Девушки затащили чемоданы и только потом обнялись и расцеловались. Хотя они и не были прежде близкими подругами, но сейчас их буквально бросило друг к другу. Старшая, Сильвия, истосковалась по родным, и приезд Юли стал для нее связующей ниточкой с ними, с милыми патриархальными Унгенами, с прежней, пусть небогатой, но беззаботной жизнью, когда она и представить себе не могла, сколько унижений, цинизма и бесправия придется ей испытать. Юля же кинулась к ней, как к спасительной пристани в конце утомительного путешествия, наполненного волнением, страхом перед неизвестностью, тоской по матери и, главное, болью за маленького Нику, только-только начинающего лепетать, такого похожего на большого Нику, такого родного и любимого, что разлука с ним разрывала ей сердце.

На глазах у обеих появились слезы.

– Ну, ладно, – решительно прервала сентиментальную сцену Сильвия. – Тут принято говорить, что Москва слезам не верит. И это правда. Надо держаться из последних сил, если хочешь работать. Никаких слез. Давай для начала поедим, а уж потом наговоримся всласть и все обсудим.

– Помоги мне открыть этот чемодан, а то фрукты уже третий день томятся без воздуха, как бы не испортились, – попросила Юля.

Девушки извлекли из чемодана такое количество фруктов, что Сибика совершенно искренне ахнула и заметила:

– Да-а… Только очень близкий человек способен тащить такую тяжесть с пересадками и в одиночку. Извини, что не встречала тебя. Понимаешь… сейчас вроде как сезон: жены разъехались по дачам и курортам, а мужики тоскуют на воле и не знают что делать с наступившей свободой, а для нас самая работа.

Юля не поняла, при чем здесь дачи и курорты и почему для одних свобода, а Сибике – наоборот. Она не стала ничего выяснять – нехорошо с первой же минуты приставать с расспросами. Еще успеется.

– Ну что ты, я ведь и не рассчитывала, знаю, что работы у тебя много, да и зачем тащиться в такую даль, на вокзал, если можно справиться самой.

– Спасибо, Юлечка, тебе большое. Тут, знаешь, каких только фруктов нет в супермаркетах и на рынке…

– Ну что ты! – перебила ее Юля. – Разве можно сравнить с этими? Тут ведь все свое, из нашего сада.

– Я как раз это и хотела сказать, – добавила Сильвия, и вновь глаза ее увлажнили слезы.

Девушки обнялись…

Выпускные экзамены шли своим чередом, и, казалось, небольшой инцидент был позабыт, но тут неожиданно для Ивана зашел к ним одноклассник Витя, высокий, спортивный парень с огромными серыми глазами и по-девчачьи румяными щеками, но уже с заметным пушком. Ксюша встретила его и повела в свою комнату, бросив на ходу Ване:

– Мы с Витькой займемся химией.

И ушла, взмахнув своей толстенной косой, словно хвостом вильнула.

Витя был круглым отличником, а химию знал особенно хорошо, «блестяще», как говорила строгая химичка. Немудрено, что он готовился на химфак в педагогический институт, о чем знал весь класс. Мальчик немного удивился, когда к нему обратилась Ксения с просьбой помочь ей получше подготовиться к экзамену, потому что Ваня вполне мог сам сделать это. Но он не стал отказываться – мало ли, может, Ваня, занимается другим предметом и ему некогда. Вот он и пришел помочь Ксении.

Прошел примерно час, и когда Витя собрался уходить, Иван, прощаясь, спросил его:

– Ну как, готова наша Ксюша к экзамену?

– Надо бы, конечно, еще позаниматься, она слабовато справляется с валентностью. Может, ты сам подгонишь ее?

– Я бы с удовольствием, да только ей, видишь ли, моей помощи маловато показалось, а ты специалист – первый класс.

– Нечего зря языком-то молоть, – довольно грубо оборвала его Ксюша и, взяв под локоть Витю, вышла вместе с ним из дому, бросив через плечо Ивану:

– Я провожу его.

Минут через пять она вернулась.

– Ну и зачем ты притащила эту версту коломенскую? – набросился на нее Ваня.

– Он не верста коломенская, а просто стройный.

– Ну, пусть стройный, мне это неинтересно. Ты все же ответь мне, зачем понадобилось его просить?

– А что тут такого?

– Но это же смешно. Я обещал тебе позаниматься и не собираюсь отказываться.

– Мало ли как все обернется, вдруг у тебя времени на меня не хватит, – заявила Ксюша.

– У Витьки, значит, хватит, а у меня нет?

– Витька отличник, – не сдавалась девушка.

– То-то и оно – отличнику больше времени нужно для занятий, чтобы быть круглым и первым парнем на деревне. Скажи лучше, что тебе просто глянулся этот красавчик, а химия здесь ни при чем.

На лице Ксении мелькнула хитрая улыбка – именно этого она и добивалась: вызвать ревность у Ивана. Как только додумалась до такой уловки наивная, неискушенная деревенская девочка, остается гадать. Впрочем, для женщины, рожденной истинной женщиной, с ее интуицией, умением любить и добиваться ответной любви, не так уж и важно, где и когда она появилась на свет, куда, в какие края забросила ее судьба.

– Вот еще! Скажешь тоже, – взмахнула своими ресничищами Ксюша и ушла к себе.

Иван отправился в свою комнату и еще долго пытался понять, почему приход одноклассника так взбудоражил его: была ли это обида на то, что ему как репетитору предпочли другого, или что-то совсем иное…

Примерно через полчаса неожиданно вошла Ксения.

– Так мы будем заниматься или у тебя нет времени?

– Опять за свое? Садись, сейчас разберемся с твоими валентностями, невелика премудрость. Вот смотри…

Они прозанимались почти полтора часа. Ваня был доволен: хоть сейчас спроси по этой теме – Ксюша даже на «отлично» могла бы ответить.

Наконец экзамены позади. Аттестаты оба получили хорошие: ни одного «посредственно»! Правда, у Вани больше «отлично», а у Ксюши в основном «хорошо».

На выпускном вечере класс словно подменили: вчерашние девчонки с косичками преобразились в прекрасных девушек с непривычными замысловатыми прическами, а мальчишки, как по мановению волшебной палочки, вдруг повзрослели. Начались танцы. Иван танцевал с Ксенией, а когда объявили белый танец, к нему подскочила разрумяненная, возбужденная Танечка, веселая хохотушка, мечтавшая «выучиться на актрису».

– Потанцуем? – спросила она, еще не отдышавшись после предыдущего танца.

Иван не успел ответить, потому что в то же мгновение между ними стремительно вклинилась Ксюша, выпалив на ходу:

– Белый танец я танцую с Ваней! – положила руку ему на плечо, и они плавно задвигались под мелодию танго.

Ошарашенная Таня, пожав плечами в недоумении, отошла в сторонку.

– Ты чего озорничаешь? – улыбнулся Иван. – Вот отдергаю за косу, будешь знать.

– А пусть не зарится на чужое, – заявила Ксения, продолжая танцевать, и стала подпевать мелодии, звучащей из патефона.

Иван ничего не ответил. Ему вдруг сделалось так хорошо и тепло на душе, что он уткнулся подбородком в волосы Ксении, подумал, как здорово, что она не стала прибегать ни к каким ухищрениям для сооружения новой прически, а сохранила свою косу в прежнем виде, только вплела в нее узкую зелененькую ленточку, отчего стала похожа на весеннее деревце, распускающее почки. А волосы пахли чем-то знакомым, родным. Он крепче обнял ее, и когда пластинка закончила свое верчение, еще несколько мгновений стоял так, не выпуская из объятий девушку.

– Давай сходим завтра в театр, а то пора домой, в деревню собираться, а театр на лето уедет в отпуск. Когда еще придется приехать в Калугу, – предложил он.

– Давай. Это ты здорово придумал…

Возвращаясь домой, они сделали небольшой крюк, чтобы взглянуть на афишу театра и узнать, есть ли билеты на завтра. Касса уже не работала, но они все-таки решили прийти завтра наудачу. Ребята и прежде бывали в театре, но в десятом классе им почти не удавалось урвать время на развлечение.

Калужане очень гордились своим театром, одним из старейших в России, открывшемся в 1777 году постановкой пьесы, специально написанной к этому событию поэтом Василием Майковым. В этом театре играли Пьер Садовский, родоначальник знаменитой актерской династии, совсем еще молоденькая Мария Савина, Певцов, гастролировали Щепкин, Федотова, Давыдов. Не каждому провинциальному городу выпадает такая удача!

И Ксюша с Ваней тоже считали, что им повезло – целых три года жить и учиться в старинном городе, где столько исторических мест, где такой знаменитый и великолепный театр, где жил сам Циолковский.

Теперь предстояло ехать в Москву…

Вопрос о будущей профессии решился как-то сам собой: перед самым выпускным вечером ребята долго и серьезно обсуждали, почему каждый из них выбрал именно медицину. На самом деле это Ваня завел разговор, специально, чтобы убедиться, что Ксюша сознательно приняла решение, а не просто следует за его желанием стать врачом. Ей действительно представлялось собственное будущее в детской больнице, желательно в родном селе, откуда – она это хорошо помнила – матери-колхозницы вынуждены были возить больных детей в Калугу.

– А я сделаю все, чтобы у нас открыли настоящую больницу, тогда и врачи к нам потянутся, не станут уезжать в область, – заявила она, разгорячившись.

– Давай сначала выучимся, ладно? – усмехнулся Ваня.

– Нет. Сначала мы поступим в институт, – уточнила Ксюша.

– Ну, это как получится…

– Ты что, не уверен? – удивилась она.

– Вот поступим – тогда и буду уверен, – твердо заявил Иван.

На следующий день долго прощались с хозяйкой дома, которая так привыкла к ребятам и полюбила их, что даже всплакнула, сняла образ, благословила их, говоря:

– Будьте счастливы и удачливы, не расставайтесь никогда.

Ребята засмущались, но возражать старушке не стали.

Вечером был запланирован театр, а рано утром предстояло отправляться в родное село, правда, ненадолго, потому что наступала пора подачи заявлений в институт, а там и вступительные экзамены. А пока они разошлись по своим комнатам и стали складывать вещи.

Ксения почти закончила сборы, когда за дверью раздался голос Вани:

– Ксюш, а Ксюш, давай немного посидим в зале.

Ксения вышла, взглянула вопросительно на парня, но не стала ничего говорить.

Они спустились вниз. Тогда Иван взял ее за руку и очень медленно и отчетливо, словно боялся, что Ксения его не поймет, сказал:

– Я не знаю, как мне жить без тебя…

– Почему же без меня, – отозвалась она. – Разве мы не вместе едем в Москву? Может, ты думаешь, что я не поступлю и вернусь домой?

– Я так не думаю, хотя все может случиться, – грустно заметил Ваня.

– Тогда что же?

– Не знаю… пока не знаю… Просто тревожно – вдруг женское и мужское общежития находятся в разных местах, и тогда мы будем встречаться редко, только на лекциях.

– Давай сейчас ничего не загадывать, а там я что-нибудь придумаю. Вот увидишь, все образуется, – очень рассудительно, по-взрослому заключила Ксюша.

Юля родила мальчика и настояла, чтобы его назвали Николаем.

– А не будет ли путаницы – два Нику в доме, поди разберись, к которому обращаются, – смеялась Ольга.

– Разберемся, ма, привыкнем. Будет Нику большой и Нику маленький, не перепутаем, – отвечала Юля.

Молодой отец от счастья и гордости – как же, сын! – был на все согласен, только бы малыш рос крепким.

Начались обычные заботы, ночные кормления, недосыпание. Нику старался максимально освободить молодую жену от хлопот. И хотя Ольга помогала как могла, но работу не хотела бросать. Поэтому Нику засиживался заполночь, проверяя контрольные работы, готовясь к очередному уроку, а ночью вставал, чтобы подать Юле малыша для кормления. Старался в свободные от работы часы гулять с Нику, чтобы дать Юле поспать лишний часок.

Чуть-чуть стало легче, когда малышу исполнился год. Жизнь без ночных кормлений, частых смен пеленок стала казаться почти удовольствием. К тому же малыш встал на ноги, начал произносить такие долгожданные слова «папа» и «мама», а Юля расцвела, похорошела и вся светилась. Супруги словно заново обрели друг друга, и любовь вспыхнула с новой силой.

А потом в их жизнь, как бандит из-за угла, ворвался черный день, хотя и пришел он в ясное, солнечное воскресное утро.

После завтрака Нику с ребенком отправился на прогулку в парк. Юля, закончив домашние дела, собиралась присоединиться к ним чуть позже.

Нику большой шел пешком, а Нику маленький восседал в прогулочной коляске, улыбаясь то ли солнцу, то ли прохожим, которые заглядывались на очаровательного малыша.

Они переходили улицу, когда припаркованный у обочины трейлер вдруг с неожиданной скоростью попятился по наклонной улице вниз, неотвратимо направляясь на пешеходов. Нику с коляской оказался ближе всех к машине и когда услышал чей-то истерический крик и оглянулся, было катастрофически поздно: огромная машина уже сбила его с ног. Последним проблеском сознания, собрав волю в кулак, он успел со всей силой, на которую был способен в этом положении, оттолкнуть от себя коляску. Чьи-то руки подхватили ее и отвезли подальше от места катастрофы. Еще два человека не успели увернуться от машины-убийцы. Трое молодых мужчин побежали за трейлером, пытаясь заглянуть в кабину, чтобы выяснить, есть ли там водитель, который без сигнала, без контроля решился дать задний ход, или эта махина сама сорвалась с тормозов и покатилась вниз с подъема. Кто-то вызвал «Скорую», сообщили в милицию… Люди кричали, негодовали, плакали, толпа нарастала, окружая бездыханные тела пострадавших. Картина была столь чудовищна и очевидна в своей непоправимости, что никто даже не пытался оказать им помощь.

Когда Юля, закончив домашние дела, направилась в парк, предвкушая приятную прогулку на свежем воздухе, и увидела скопление народа, машины милиции и «Скорой помощи», она решила обойти стороной толпу зевак. Первое, что ей бросилось в глаза, – знакомая коляска, стоящая лицом к парку, спиной к переходу. Около коляски незнакомая пожилая женщина озиралась по сторонам, словно кого-то искала. Юля ринулась туда, бросилась к коляске, схватила Нику-маленького на руки, прижала к себе и только тогда с удивлением обратилась к женщине:

– Простите, но это мой ребенок! Почему он у вас? Где мой муж?

– Деточка, – едва сдерживая слезы, попыталась ответить ей незнакомка, – деточка…

Она осеклась, потому что поняла, что изуродованный труп, лежащий там, где случилось несчастье, и был, наверное, мужем этой прелестной девушки.

– Что вы хотели сказать? – не дождавшись ответа на свои вопросы, в нетерпении спросила Юля.

Женщина молчала.

«Сумасшедшая какая-то». – подумала Юля, посадила ребенка в коляску и пошла по направлению к парку. Какой смысл общаться с незнакомкой, если сейчас Нику все ей объяснит. Никаких предчувствий, никаких волнений, кроме легкого недоумения по поводу этой сумасшедшей, она не испытывала. Конечно, странно, что муж доверил ребенка случайному человеку, но, видимо, у Нику был свой резон.

В парке Юля приткнула коляску к скамье, где они обычно располагались своим маленьким семейством. Нику на месте не было. Значит, скоро придет. Она поставила малыша на ножки, и он радостно пошел самостоятельно гулять вдоль длинной скамьи, придерживаясь за нее ручками. Прошло минут десять. Нику не возвращался. Юля пожалела, что ушла, не дождавшись объяснений странной женщины.

К ним подсела немолодая пара и, как это порой бывает, когда люди возбуждены, продолжая начатый ранее разговор, они вновь и вновь пересказывали друг другу подробности события, которому оба были свидетелями.

Юля не могла не слышать их взволнованной беседы, но даже когда начала понимать, что произошло, какие-то таинственные, неизведанные защитные силы ее хрупкого существа словно отгородили ее от чудовищной действительности, отторгая от нее информацию, которая безжалостно разрушала молодую жизнь, любовь, счастье.

Тем временем в парке народу все прибывало и прибывало. По всей вероятности, насмотревшись ужасов, люди хотели отвлечься, обрести спокойствие в окружении бесстрастной природы. Но, увы, разговоры звучали все на ту же тему – такова природа человека, любящего с удовольствием посудачить о чужой судьбе, подсознательно полагая себя неуязвимым.

Казалось, обрывки фраз, восклицаний, сожалений, сливаясь в одну аморфную, бесформенную массу, окутали Юлю со всех сторон и сейчас раздавят ее вместе с ребенком. Она вдруг отчетливо поняла, что ждать Нику бесполезно и надо скорее возвращаться домой.

Юля посадила маленького Нику в коляску и поспешно, почти бегом, направилась к выходу из парка, но не к тому, через который вошла, а к дальнему, от которого чуть дольше было идти к дому…

Пройдет еще не один день, пока она вернется из своего беспамятства, чтобы полной чашей испить непостижимое, непереносимое горе утраты. Только заботы Ольги, тоже едва справляющейся с навалившейся на семью бедой, и тревога и ответственность за малыша удержали ее от самоубийства. Нет, она не считала самоубийство проявлением слабости или отчаяния, просто полагала, что если допустима эвтаназия, когда у больного нет никакой надежды и все кончено, то почему нельзя принять подобное решение, если жизнь уже закончилась и остается лишь бессмысленное продолжение физического существования. Но этими мыслями она не делилась с матерью. Только любовь к ней и к маленькому Нику, ЕГО сыну, остановили ее на грани принятия рокового решения.

Алексей решил ехать в Бутово как можно раньше, чтобы застать дома Юлю, – мало ли по каким делам она могла убежать прямо с утра, ведь не на экскурсию она отправилась из своей молдавской глубинки в Москву.

Он подъехал к дому на улице с необычным названием Знаменские Садки ровно в семь утра. Войти в парадное не смог – не знал нужных цифр кодового замка – и стал ждать, когда появится кто-нибудь из жильцов. Рассчитывать следовало скорее на выходящих из дома, нежели на входящих, ибо кто же в такую рань ходит с визитами? Разве только я, подумал Алексей и тут же решил, что у него особые обстоятельства.

Оказалось, что особые обстоятельства не только у него – бесшумно подкатила милицейская машина, из которой вышел немолодой старший лейтенант и стремительно, с неожиданной для его почтенного возраста юношеской прытью буквально подскочил к Алексею.

– Что, код забыли? – спросил он.

– Да нет, я его просто не знаю, – ответил Алексей. – Если позволите, я с вами войду.

– А чего ж не позволить, особливо если вы в девятую квартиру.

– Как вы догадались? Я именно туда и направлюсь, – улыбнулся Алексей.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул милиционер, отпер дверь своим ключом и жестом пригласил Алексея войти. – Видать в первый раз, ежели кода не знаете.

– Действительно, я впервые приехал сюда. Но вы чего-то недоговариваете. Объясните, пожалуйста, если не секрет.

– Вы, господин хороший, откуда свалились или прикидываетесь простачком? – старший лейтенант уставился на странного, с его точки зрения, посетителя, с удивлением и сожалением – вроде на лоха не похож, а ведет себя непонятно.

Алексей начал терять терпение. Он извлек из кармана свою визитку, протянул блюстителю порядка и уже совсем другим тоном обратился к нему:

– Так. А теперь давайте все по порядку. Вот моя визитка. Если нужно, могу и паспорт предъявить…

– На кой мне ваш паспорт, извините, конечно, – перебил его милиционер.

– Это ваша проблема. А теперь попрошу для порядка и вас представиться – все-таки лучше общаться со знакомым человеком, нежели с незнакомым.

– Да пожалуйста! – Милиционер показал свое удостоверение. – Только не пойму, зачем вам эти заморочки.

Алексей внимательно изучил документ.

– Анатолий Петрович, я пришел сюда справиться о судьбе молодой девушки, которая приехала из Молдавии и никого здесь не знает. Я полагаю, что у нее серьезные неприятности. Возможно, она ищет решение своих проблем в Москве, хотя мы теперь живем в разных государствах.

– Вот именно! – неожиданно обрадовался старший лейтенант. – Пойдемте со мной в девятую квартиру, и вам сразу станет понятно, какие такие серьезные неприятности у вашей молдаванки.

Они вошли в лифт, поднялись на третий этаж.

Анатолий Петрович позвонил в дверь.

Открыла заплаканная пожилая женщина.

– Это опять вы? Но я же все сказала вчера, сколько можно… Я ни в чем не виновата… я же не знала, чем они тут занимаются…

– Гражданка, не стоит прикидываться невинной овечкой, вы прекрасно все знали! А виноваты вы уже в том, что сдавали комнату гражданам другого государства, не имеющим регистрации, к тому же не платили налогов с дохода. Это вам ясно?

– Доход… скажете тоже! Копейки…

– И с копейки полагается платить налог. Ну, это суд разберется. Мы вот с товарищем – он подмигнул Алексею – пришли за ихними паспортами. Вчера девицы дали показание, что вы документы взяли и оставили у себя…

– Я?! – женщина с такой силой и негодованием шлепнула себя ладонью по груди, что в ответ раздался странный глухой звук.

«У нее эмфизема легких – подумал Алексей и тут же мысленно одернул себя, – нашел время ставить диагноз!»

– Да я все время на даче, сюда и носа не кажу. Я и паспортов-то их не видела! – продолжала негодовать женщина.

– Так кто же вам эти копейки-то платит?

Под натиском вопросов и доводов милиционера она слегка струхнула.

– Кто им работу дает, тот и платит. И паспорта наверняка у него, поганца!

Алексей стоял, застыв в нелепой позе, чуть подавшись вперед, словно хотел о чем-то просить хозяйку.

Страж порядка взглянул на него.

– Что это с вами? Не ожидали такого? Да все просто: сутенер снимает помещение, сам рассчитывается с хозяйкой, паспорта отбирает, чтобы не сбежали девки-то. Ну и выручку берет себе, а им потом кое-что выплачивает.

– Этого быть не может… – у Алексея дрожали губы.

– Эх, Алексей… – милиционер взглянул на визитку, которую все держал в руках, – как вас там по батюшке… Иванович! Еще как может быть.

– Она совсем недавно приехала, не более недели назад. Эта девочка не могла участвовать в подобных делах. Я это точно знаю! Скажите, сударыня, вы видели Юлю?

– Кто их разберет – все они Юли, Милы, Тани… – огрызнулась хозяйка.

– Но надо же что-то делать! Где этот сутенер? Его необходимо найти немедленно!

Анатолий Петрович усмехнулся:

– Мы бы и рады, да их почти никогда за хвост не ухватишь.

– Но где же девушки? Что с ними? Я должен отыскать Юлю!

– А чего ее искать? Они все в милиции, – спокойно ответил страж порядка.

– Вы сказали все, сколько же их на самом деле?

– Да как вам сказать… это, знаете, как в математике, – величина переменная. Здесь не первый год функционирует настоящий бордель, девицы меняются – кто на стационаре работает, кто на улицах. Одни приезжают, другие уезжают. Мы пару раз вроде бы накрывали их, да с доказательствами все не получалось. А вчера взяли всех…

Алексей пришел в ужас от краткой информации старшего лейтенанта, особенно потрясли его формулировки – «функционирует», «на стационаре».

– Я должен видеть этих девушек… мне нужно разобраться и, если она там, вытащить… спасти девочку…

Милиционер пожал плечами.

– Поехали, ежели охота. Я вижу, вы человек честный, непросвещенный. – Он так и сказал: «непросвещенный».

В милицию они приехали на двух машинах: впереди ехал на милицейской Анатолий Петрович, за ним следовал на своей Алексей. Все подробности знакомства с Юлей и своего беспокойства за нее Алексей рассказал старшему лейтенанту, пока они ждали начальника. Тот был занят и просил подождать.

Наконец начальник освободился, принял их, раскрыл паспорт Алексея, который тот предусмотрительно положил ему на стол, взглянул, хмыкнул, потом выслушал, вздохнул:

– Хотел бы я верить, что вы не ошибаетесь, уважаемый Алексей Иванович. Со своей стороны могу сделать только одно: отпустить под вашу ответственность и расписку девушку Юлю, но при условии, что вы ее заберете и зарегистрируете в управлении миграционной службы. Хотите – в нашем округе, хотите – у себя, уж как вы там решите – ваше дело. На ее счастье, паспорт она сохранила при себе, хотя не представляю, как ей это удалось. Приведи ее, Толя, – обратился он к подчиненному.

Через несколько минут вошла Юля в сопровождении старшего лейтенанта. Лицо ее, распухшее от кровавого отека, переливалось всеми цветами радуги, распухшее левое веко едва приоткрывало глаз, и когда при виде Алексея у нее хлынули слезы оно оставалось неподвижным, а мигало только правое.

– Как это следует понимать? – возмущенно обратился Алексей к начальнику милиции.

– Спросите у нее. Это работа сутенера.

– Он хотел отобрать у меня паспорт… я не отдала… мне нужно найти работу, а без паспорта… – Юля зарыдала в голос, не в силах больше говорить.

– Не надо ничего объяснять, Юлечка. Жаль, что вы не позвонили мне.

– Но вас же не было в Москве, – сквозь рыдания проговорила Юля. – Я не знала, что Сибика… ну, что она… я думала, она работает, а она… а этот думал, что я тоже… он меня бил… Я хотела уйти, но мне некуда…

– И все-таки вам следовало позвонить, тогда бы все устроилось иначе. Ну да ладно, теперь уже ничего не поделаешь, что было, то было. Надо успокоиться и взять себя в руки. Я подписал нужные бумаги и забираю вас отсюда.

– Куда? – в страхе всполошилась она.

Алексей с трудом сдерживал себя, чтобы прямо сейчас, в этой милицейской комнате не подойти и обнять эту плачущую беспомощную девочку, утешить и утереть ее горькие слезы. Вместо этого он сказал:

– Юля, не надо меня бояться, я ничего дурного вам не сделаю. Просто хочу помочь. Сейчас мы поедем к моей маме, и, надеюсь, она приведет вас в порядок. А потом мы подумаем, как вам дальше быть.

Девушка продолжала неподвижно стоять в дверях.

– Ну чего ты, чего? – в недоумении воскликнул начальник отделения. – Раньше надо было опасаться, когда не зная броду, сунулась в воду. А теперь я тебя отпускаю с порядочным человеком. – Он заметил вопросительное выражение на лице Алексея и добавил: – Ваш отец когда-то оперировал мою тещу. Вот такие дела. Я сразу смекнул, когда посмотрел ваш паспорт. Будут проблемы – обращайтесь.

Москва восхитила, ошеломила и словно приманила ребят. Все здесь было необычно, ново, привлекательно. Первым делом отправились на Моховую, подали заявление, выяснили, обеспечивает ли институт общежитием абитуриентов. Оказалось, на время каникул, пока студенты в разъезде, на их койки временно можно поселиться, ну а дальше все зависело от результатов вступительных экзаменов. Поступил – выделят место, провалился – возвращайся домой. Вот так, все просто. К счастью, в общежитии в одном здании были комнаты и для мужчин, и для женщин.

– Вот видишь, Ванечка, все устроилось, как я и говорила, – обрадованно заключила Ксения.

– Ну да, только в комнатах-то мы не одни, – с грустью заметил Иван.

– А ты что думал – на каждого студента по комнате дадут?

– Нет, конечно… но как-то неуютно.

– Не станем же мы портить себе настроение из-за этого, ведь так? – старалась подбодрить его Ксюша.

– Портить настроение? Ну нет! – отозвался Иван. – Мы прямо сейчас поедем в Третьяковскую галерею! Идет?

– Еще как! Надо только разузнать про транспорт.

– А я уже смотрел по карте. Отсюда мы поедем на трамвае, а потом пересядем на троллейбус.

– И все?

– Ну, еще немного пешочком. Да только запасись терпением, это довольно далеко от нас.

Они сели на трамвай «А», который не спеша громыхал по рельсам, чуть подрагивая на поворотах, взяли у кондуктора билеты и устроились на свободных местах у открытого окна.

– Откуда ты все это знаешь, Вань? – Ксения не переставала удивляться исключительной способности Ивана мгновенно ориентироваться в любой обстановке – будь то лес или город. Так было, когда они приехали на учебу в Калугу, когда ездили на экскурсию в Тулу, а один раз их возили даже в Москву, на Красную площадь, посмотреть мавзолей Ленина, потом их повели в Малый театр, на спектакль по пьесе Островского, и везде Ваня проявлял себя абсолютно адаптированным к новым местам, так, будто он здесь уже когда-то бывал.

– Я не могу это объяснить, просто само собой получается. Наверное, ноги сами меня ведут куда нужно, – засмеялся Ваня.

– Такое только в сказках бывает, – заключила Ксения.

– Вот и будем жить с тобой, как в сказке, – Иван взял ее руку, наклонился к самому уху и шепотом спросил: – Ксюш, ты помнишь те свои слова, что сказала тогда в Калуге?

Как она могла не помнить, если мысленно повторяла их каждый раз, когда разговаривала с Ваней! Она готова была и сейчас их повторить, и не шепотом на ушко, как Ваня, а крикнуть на весь вагон, но, конечно же, сдержалась и, повернувшись к нему лицом, спросила:

– Ты о чем, Вань?

– Только не говори, что забыла, такие слова не забывают, если только… – Он вдруг смутился и замолчал.

– Что только?

– Если только это правда.

– Разве я тебе когда лгала? – взмахнула ресницами Ксюша.

– Ну тогда почему ты не отвечаешь на мой вопрос – помнишь свои слова?

– Я все помню, Ваня. И твои слова запомнились.

Ксения чувствовала, что сейчас Иван скажет нечто важное для них обоих, но она так долго ждала этого, что вдруг испугалась, усомнившись в своей интуиции.

– Дурак я был, молодой еще.

Девушка рассмеялась:

– А нынче постарел, что ли?

– Ты не смейся, а пойми: хоть мы с тобой и однолетки, но парни позже созревают, нежели девицы. Вот вспомни, когда мы были с тобой вожатыми у пионеров пятого класса. Там девчонки вымахали выше ребят и уже гляделись настоящими девушками, а мальчишки так и оставались мальчишками, детьми, и только к седьмому-восьмому классу стали выравниваться, догонять их. Разве ты не замечала этого?

– Может, и замечала, но не обращала внимания.

– Будущий доктор должен уметь наблюдать и примечать все, что интересно в человеке. А детский врач – и подавно.

– Я научусь, Ванечка, обязательно научусь. Вот сейчас уже заметила, как ты вырос, созрел и готов свалиться с дерева, аки спелый фрукт.

– Да ну тебя! – с досадой махнул рукой Иван. – Я совсем не то хотел сказать.

– Тогда говори, что хотел.

– Я хотел повторить твои слова, только наоборот. Понимаешь?

– Наоборот – это значит ты меня не любишь?

Возможно, Ксения и не осознавала до конца, но это была мелкая месть за уязвленное самолюбие, за непонятое чувство, за обидное ожидание признания Ивана, которое – она знала – должно было вот-вот прозвучать.

– Наоборот – значит от меня к тебе… – Иван совсем запутался в формулировках и, вздохнув, решительно признался: – Я всегда любил тебя, Ксюша, просто не понимал этого…Ты единственная на свете моя любовь.

Трамвай неожиданно резко затормозил на остановке, и Ваня ткнулся лицом в щеку Ксении…

Они долго ходили по залам Третьяковки, голодные, но счастливые, потом перекусили на улице пирожками с мясом и с повидлом и поехали в Сокольники, где гуляли до вечера и без конца целовались…

Гибель Нику стала не единственным несчастьем, свалившимся на бедных женщин. Вскоре потеряла работу Ольга, единственная кормилица в семье. Преподавание русского языка и литературы в молдавских школах – а именно этим и занималась она – резко сократили, а вслед за тем сократили и должность Ольги. Другой работы в маленьком городе найти не удалось. Если прежде она подрабатывала машинописью, то теперь, в век компьютеров, профессия машинистки вообще ушла в прошлое, и не одна представительница когда-то востребованной профессии осталась не у дел, в тщетных поисках другой работы. Ольга пополнила их ряды, но не сдавалась: развешивала объявления, звонила знакомым, бывшим ученикам, их родителям. Требовались лишь уборщицы, горничные в гостинице со знанием молдавского языка или репетиторы для школьников, опять же с обязательным владением государственным языком. Язык она, конечно же, немного знала, но на уровне общения с соседями, знакомыми, в магазине, на рынке. Ах, как сошлись воедино все ошибки и глупости, совершенные и огромной страной под названием СССР, и самими людьми!

Приехав в Молдавию по назначению, Ольга с головой окунулась в работу, отдавалась ей самозабвенно. Вскоре перевезла в Унгены родителей из российской глубинки, которые тоже стали активно трудиться на благо молдавской легкой промышленности, а позже встретила своего будущего мужа, и сложилась новая, молодая семья. Казалось, все проблемы преодолевались, решались – чего еще желать? Окружающие ее люди – и родня, и сослуживцы – свободно владели русским языком, поэтому никаких проблем с общением не возникало. И тогда в головах даже образованных, интеллигентных людей произошла некая трансформация: они сбросили со счетов жизни сам факт своего проживания в национальной республике, где поколения от рождения владели главным языком своей родины. Казалось бы, ну как не воспользоваться таким обстоятельством, когда легко, во всяком случае легче, чем живя в другом месте, можно овладеть новым для себя языком да еще из романской группы, дающим ключик для изучения и французского, и итальянского! Ведь недаром еще древние утверждали: сколько языков ты знаешь – столь крат ты человек. А тут еще «мудрейшее» правительство взяло и отменило латиницу, одним махом перечеркнув историю – прошлое, настоящее и будущее – целого народа, наплевав на то, как этот самый народ, да просто некая людская масса в их представлении, воспримет такой жест. Уж так хотелось властям отмежеваться от соседней Румынии, чтобы и мысли ни у кого не возникло, что это на самом деле одна страна, чтобы люди забыли, что Молдова – одно из древнейших господарств, существующих с четырнадцатого века, а впоследствии объединившись с Валахией, образовавшее самостоятельное государство.

Однако не помогла кириллица: народ свою историю не забыл. Разумеется, времена были такие, что ни о каких протестах, недовольстве, несогласии речи не могло быть. Но законов природы доселе никому не удавалось отменить, и сработал знаменитый третий закон Ньютона, о котором там, в правящих верхах, либо не знали, либо забыли так же, как и историю одной из советских республик: всякое действие вызывает равное противодействие. Вот и случилось это противодействие, когда республика обрела самостоятельность и стала государством, когда ослабились поводья. Да только в человеческом обществе закон приобрел некую разновидность: противодействие оказалось не равным, а гипертрофированным, потому что сработали долгие годы ущемленного самолюбия и унижения, терпение перешло в нетерпение, возвысило свой справедливый голос национальное самосознание и порой даже стало попахивать национализмом.

Так произошло не только в Молдавии, но и в других бывших республиках – где больше, где меньше.

Как часто мы сетуем на Запад, не желающий принимать во внимание «самость» России, особенности ее истории и культуры. Но всегда ли Россия, точнее СССР, учитывал это в отношении своих «братских» республик? Ежегодные декады искусства в Москве то одной, то другой республики лишь подчеркивали стремление руководства страны постричь всех под одну гребенку: обязательное начало гастролей – хоровое пение, неизменное выступление театральной труппы и, конечно же, опера. Никого не интересовало, что, например, у эстонцев издавна существует своя собственная традиция ежегодно собираться всем народом, со всеми домочадцами на певческом поле под Таллином и без всяких репетиций петь вместе, ощущая при этом себя единым народом. А кому-нибудь приходило в голову, что опера и театр – не в традиции туркменов, что у них издавна принято выражать себя в других видах искусства? Кто-нибудь, восторгаясь грузинским песнопением, учитывал, что небольшой, семиголосный мужской хор, так называемый «швидкаца», в переводе «семеро мужчин» – характерная для этой республики манера исполнения и не стоит представителям Грузии начинать свои гастроли так, как это делает Краснознаменный хор Советской армии? Нет! Задача состояла в приведении к общему знаменателю социальной, правовой и культурной составляющих во всех республиках скопом: если петь, то только традиционным хором, массовые народные танцы – для всех, опера – в каждую республику, академии наук – тоже по штуке на республику, без учета научного и интеллектуального потенциала и возможностей конкретного народа. Такая ложно понятая справедливость вкупе с другими непродуманными директивами тоже способствовала впоследствии взрыву национального самосознания, постепенно и вроде бы незаметно сползающего в шовинизм.

Видимо, сегодня активная борьба против подобных националистических перехлестов малоэффективна. Думается, нужно время, чтобы людское море успокоилось, утишилось, и тогда оно само выбросит на берег грязную пену, щепки и все лишнее, что накидали туда случайные хамы с проплывающих по нему кораблей.

Почти год Ольга и Юля перебивались случайными заработками и скромными накоплениями, которые еще оставались, а когда все возможности были исчерпаны, случился неожиданный разговор с соседкой, бабушкой той самой Сильвии, что так удачно устроилась в Москве и даже присылает родным деньги.

Ольга не любила жаловаться на судьбу, но ведь от соседских глаз ничего не скроешь.

– И чего ты мыкаешься, мучаешься? Мальцу вашему уже два года, ты и без Юли с ним справишься, а она пускай попробует в Москве устроиться, как наша Сибика.

– Ну что вы! Ваша Сильвия просто молодец, но она же всегда была боевой, смелой, да и постарше моей. А Юля после смерти Нику, сами видите, совсем сникла, руки опустила – разве она справится там одна, без профессии? Дома по крайней, ее заботы о сыне держат, а в Москве она совсем затоскует, растеряется. Нет, не для нее это.

– Знаешь, не зря народ говорит, что не боги горшки обжигают. Сибика ведь тоже без профессии была – и ничего, чему-то научилась, зарабатывает, живет. И твоя обучится. Давай-ка я напишу внучке, чтобы она поподробнее все разузнала – может, найдет место и для Юли. На первых порах, я думаю, у Сибики поживет, ничего страшного, свои же люди, надо друг другу помогать, а там и свой угол снимет.

Слова соседки звучали убедительно, хотя Ольга представить не могла, как они могут расстаться с Юлей и как Юля сумеет перенести разлуку с маленьким Нику.

Недели через три соседка постучалась к Ольге. Пришла с письмом.

– Вот, ответ пришел от внучки. Я же говорила тебе – все устроится, образуется. Ты не смотри, что Сибика такая задиристая да гонористая, в душе-то она добрая, последним поделится, не пожадничает. Читай, а еще лучше пускай Юлечка сама почитает, – и она протянула Ольге письмо.

Еще пара недель ушла на обсуждение, раздумье, прежде чем было принято решение. Юля первая склонилась к возможной поездке. Мать сомневалась.

– Ты ведь толком не знаешь, чем именно занимается Сильвия и что она подыскала для тебя. Напиши ей сама, расспроси подробно.

– Мама, на это уйдет уйма времени, а мы и так в долгах по уши. И потом, я не хочу, чтобы Сибика считала меня какой-то слабосильной. Если она сумела, то и я справлюсь. Достаточно того, что она прямо пишет: «работы много, но она нелегкая, зато платят хорошо».

– А все-таки неплохо бы спросить о характере работы, о продолжительности рабочего дня, наконец, что это – сдельная, почасовая или офисная работа, может ли пригодиться твой итальянский, твоя безукоризненная грамотность и знание компьютера.

– Я во всем разберусь на месте, не такая уж я беспомощная. Ты только не волнуйся за меня. Единственное, чего я боюсь, так это жить вдали от Нику.

Юля сдержалась, хотя в эту минуту ей больше всего хотелось броситься на шею матери и заплакать.

На том и порешили и принялись за сборы…

Как и опасался Иван, Ксения недобрала на вступительных экзаменах нужного количества баллов и не была зачислена в институт.

– Ничего, – сказала она, – не страшно, поступлю на будущий год. Мне торопиться некуда.

– Тогда и я приеду на будущий год, не хочу оставаться здесь без тебя, вернемся вместе домой, – решительно заявил Иван.

– Ты чего, белены объелся? Как это на будущий год?! Тебе учиться надо, а не терять целый год. И кто тебе сказал, что я собираюсь возвращаться домой? Вовсе нет. Я тоже не хочу жить без тебя, разве ты до сих пор не понял этого?

– Да, но куда ты денешься без общежития? Как ты себе это представляешь?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Вот увидишь, я найду выход, и мы будем вместе, даже еще лучше, чем в Калуге.

Иван обнял ее.

– Ах ты моя авантюристка! Выкладывай-ка, что ты придумала. Пока не расскажешь, я тебе не позволю вот так вот, с бухты-барахты принимать легкомысленные решения.

– Господи, ну до чего же ты правильный, все время прямо и прямо! Можно и свернуть кое-когда.

– Дубинушка моя, куда ты решила сворачивать?

– Ну, это образно, не в прямом смысле. Обещаю, как только что-то конкретно станет получаться, я тебе все-все расскажу. Ты только обо мне не беспокойся.

– Здрасьте! О ком еще мне беспокоиться? А пока конкретно станет получаться, где ты будешь жить?

– Я уже договорилась с комендантом общежития, что она даст мне недельку на поиски.

– Когда ты успела, бедовая твоя голова? – удивился и, что греха таить, восхитился Ксюшей Иван.

– Да вот успела. – Ксения явно гордилась своей предприимчивостью. – А сейчас я должна идти…

– Так идем вместе, – как само собой разумеющееся, предложил Иван.

– Ванечка, миленький, не сердись, я должна идти одна. Так нужно. – Она чмокнула его в щеку и умчалась.

– Вот ведь Лиса Патрикеевна! – бросил ей вслед Иван. Он бы дорого дал, чтобы посмотреть, куда собралась эта отчаянная девчонка, которая еще месяц назад держалась за его руку, боясь отпустить и заблудиться в большом незнакомом городе.

Тем временем Ксения отправилась на Большую Пироговскую улицу, или попросту, как ее все именовали, на Пироговку, чтобы попасть на прием к директору института.

Немолодая доброжелательная секретарша удивленно взглянула на девочку с толстой косой и серыми умненькими глазками, опушенными длиннющими ресницами.

– Девушка, я не могу сейчас вас пустить к директору, он занят. Вы по какому вопросу?

– По личному, – не задумываясь ответила Ксюша.

Секретарша полистала блокнот, потом ткнула ручкой в конец листка и, подняв глаза на посетительницу, сообщила:

– Я могу вас записать на послезавтра. Можно на 12 часов или на 16.30. Какое время вас устраивает?

– Меня не устраивает любое время послезавтра. Понимаете, это никак невозможно, у меня совсем мало времени. Мне нужно сейчас.

– Ну, знаете, – поразилась настырности девицы секретарша, – не может же он прервать совещание, чтобы принять вас.

– Не надо прерывать, я подожду, когда они закончат.

– Когда они закончат, закончится и рабочий день директора, он и так весь день без обеда просидел. Должен же человек отдохнуть.

– Я его только провожу до машины и заодно быстренько все скажу, – заявила Ксюша и, заметив недоуменный взгляд секретарши, торопливо добавила: – Я умею кратко формулировать, это у меня еще со школы.

Секретарша не смогла сдержать улыбки.

«Я ее сразила», – подумала Ксюша и без приглашения уселась на самый кончик стула, готовая вскочить и бежать, семенить, скакать, ползти – да что угодно! – за директором, только бы он ее выслушал.

И он ее выслушал, просидев с ней не в кабинете, а в приемной секретаря более получаса. Он вышел из кабинета, намереваясь попрощаться с секретаршей перед уходом, но был буквально перехвачен Ксенией.

– Я вас не задержу! – неожиданно для себя самой выпалила Ксюша и бросилась к нему.

– Спасибо, – сказал директор, – но в таком случае почему вы загородили мне выход?

– Я должна вам кое-что сказать… мне необходимо… ну просто позарез! – выпалила она и провела ребром ладони по горлу.

Девушка была так непосредственна и в то же время уморительна, что директор расхохотался, а к нему тотчас же присоединилась секретарша, уже настроенная на веселый лад их беседой.

– Ну что ж, – сказал директор, – если позарез, то придется выслушать вас. Давайте прямо здесь. – Он сел за стол секретаря напротив своей помощницы и жестом пригласил Ксению присесть на свободный стул, что обычно стоит в торце письменного стола. Получилось так, что девушка села боком к столу, а директор и секретарша друг против друга, лицом к лицу.

– Мне так неудобно, – заявила Ксюша, поерзав на стуле и пытаясь повернуть голову так, чтобы видеть директора, – я же не вижу вас.

– Вы совершенно правы, – заметил директор. – Я был опрометчив, не учтя важную деталь: в разговоре очень важно смотреть в лицо собеседнику и следить за выражением его лица. Поэтому давайте-ка вы поменяетесь местами с моей помощницей, чтобы всем было удобно.

Секретарша поднялась со своего места, уступив его Ксюше, и уже собралась уходить, обратившись к директору с традиционным вопросом:

– Я вам сегодня больше не нужна? Могу идти домой?

– Да, да, разумеется, – ответил директор, – но если у вас найдется еще минутка, я бы не возражал против вашего присутствия во время беседы.

– Конечно, с удовольствием, – отозвалась она.

Ксения успокоилась, сумев наконец побороть понятное возбуждение, и теперь пыталась определить, насколько серьезно воспринимает ее директор и есть ли в его словах насмешка или это привычная манера речи профессора, известного историка медицины и руководителя крупного института, привыкшего легко завоевывать и владеть вниманием большой аудитории. Присутствие секретарши в какой-то степени вселило в Ксюшу если не уверенность, то, по крайней мере, смелость, поскольку в глубине души она надеялась, что произвела на нее хорошее впечатление.

– Я слушаю вас, сударыня, – слегка чопорно и чуть насмешливо обратился к юной посетительнице директор.

– Меня зовут Ксения Орлова, – начала она. – Я поступала в ваш институт…

– И не поступила. Так? – перебил ее директор.

– Да… вы угадали, – тихим голосом произнесла Ксюша, чувствуя, что теряет свои позиции.

– В этом случае, уважаемая абитуриентка, я ничем не могу вам помочь. Сожалею, – он сделал движение, чтобы подняться со стула.

– Нет, нет! Я и не думала просить о какой-то поблажке, что вы! Если каждого непоступившего просто так зачислять в институт, тогда зачем экзамены, конкурс и вся эта катавасия с баллами?

– Как вы сказали – катавасия? Прелесть! Очень меткое и удачное словцо, – воскликнул директор. – Так вы не по этому поводу?

– Ну конечно! – снова стала обретать уверенность в себе Ксюша. – Понимаете, мы с Ваней, то есть Иваном Пастуховым, из одного села… то есть по настоящему из Калуги…

– Какое же это село – Калуга? – удивилась секретарша. – Это древнейший город на Руси.

– Да знаю я, знаю, только мы после сельской школы заканчивали десятилетку в Калуге.

– Вот оно что.

– А потом приехали, и Ваня поступил, а я – нет. По всему получается, что теперь мне дорога обратно, в село, чтобы снова готовиться и через год обратно приезжать.

– Логично и, я бы сказал, разумно – если уж решили стать врачом, надо добиваться своего.

– Это-то да, конечно, да только Ваня не станет без меня в Москве жить, говорит, уеду с тобой в деревню, а поступать буду заново на будущий год.

– Несусветная чушь! – заключил директор.

– Сколько лет работаю здесь, ни разу такого не слышала, – добавила секретарша. – Он что, глупый?

Ксюша обиделась и с достоинством заявила:

– Глупый бы не сдал на максимальный балл, вот что.

– Тогда в чем же дело?

– Дело во мне: он не хочет расставаться со мной, понимаете? Мы с самого детства, с первого класса вместе, а тут вдруг – врозь. Вот он и не хочет. А Ваня упрямый, как верблюд, его с места не сдвинешь.

– Интересно… – усмехнулся директор. – Вы, что же, близнецы?

– Ну какие мы близнецы! Я же говорю: он Пастухов, а я Орлова. Просто мы любим друг друга.

– Вот теперь ситуация проясняется, – улыбнулась секретарша. – Надо полагать, вы тоже не хотели бы провести весь год вдали от него?

– То-то и оно, – радостно заметила Ксюша, довольная тем, что наконец удалось им втолковать такую простую вещь.

– Похвальная преданность, завидная верность… – задумчиво произнес директор. – Ума не приложу, как вам помочь в такой щекотливой ситуации. Полагаю, вы пришли ко мне не просто с просьбой, а с конкретным решением или по крайней мере с предложением. Я прав?

– Вы совершенно правы! – обрадовалась Ксюша. – Я вот как рассудила: надо мне здесь, в Москве, устроиться на работу.

– Правильно, – заметила секретарша, – многие так делают.

– Да только с жильем никак. И тогда я подумала: не может быть такого, чтобы в огромном институте не нашлось для меня работы. Я умелая, скорая, честное слово! Никакой работы не боюсь, а чего не знаю – быстро выучусь, вот только бы вы в общежитии местечко мне выкроили. – Она не мигая, широко раскрытыми глазами смотрела на директора и ждала приговора.

– Мысль светлая и продуктивная, – после минутного размышления заключил директор и, обращаясь к секретарше, добавил: – Надо посмотреть по кафедрам, скорее всего, на Моховой – на анатомии либо на физиологии. Напомните мне завтра, пожалуйста.

– Хорошо, – отозвалась она и записала что-то в своем блокноте.

– Что ж, сударыня, попробуем пристроить вас на работу, а с общежитием придется еще подумать, оно все-таки для студентов, а не для сотрудников института. Наведайтесь ко мне через пару дней.

Ксения встала, смешно поклонилась, готовая расплакаться от радости.

– Спасибо вам бесконечное, я очень на вас надеюсь… спасибо…

Через несколько дней Ксюшу приняли на кафедру анатомии в должности препаратора с предоставлением места в общежитии. Приступать к работе следовало немедленно, чтобы успеть до начала учебного года обучиться у опытного препаратора. Поэтому ребята приняли вынужденное решение не ехать домой, хотя обещали родителям до первого сентября пожить дома.

«Царский подарок» директора, как назвала комендант общежития разрешение на проживание в ее епархии Ксении, отметили маленьким праздником: поехали на ВСХВ, Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, гуляли, разглядывали диковинных коров, свиней, потом набрели на киоск, где продавалась всякая галантерейная всячина, и купили, хоть и недешевую, но крайне нужную вещь – машинку для стрижки волос. Иван долго сопротивлялся, убеждая девушку, что они не могут сейчас позволить себе таких расходов, но практичная Ксюша настояла на своем, объяснив, что с помощью машинки можно сэкономить на парикмахере.

– Да ничего из этого не получится – я же не могу сам себе стричь затылок!

– Зачем же сам? – пожала плечами Ксюша. – Я тебя буду стричь.

– Ты?!

– А что? С первого раза не обещаю, наверняка не получится, а вот… – Ксюша на мгновение задумалась, потом уверенно заключила: – с третьего раза будет шикарно, закачаешься! Не веришь?

– Я всегда тебе верю, – улыбнулся Иван, и такая теплая волна обволокла его, что он зажмурился и замер на мгновение, желая продлить это ощущение.

Они купили эту машинку, упакованную в прелестный футляр, обтянутый коричневой кожей, на которой золотом было написано: ВСХВ, 1937, и она долгие годы верой и правдой служила Ивану. Даже когда машинка потеряла актуальность, футляр, сменив свое назначение – в нем нашли пристанище награды и значки, – сохранялся до конца дней его хозяина…

Усадив Юлю рядом с собой, Алексей медленно тронул машину с места.

– Пристегнитесь и постарайтесь расслабиться. Ни о чем не думайте, не смотрите по сторонам – еще успеете познакомиться с Москвой.

Юля молчала. О каком знакомстве может идти речь, когда все планы и надежды рухнули, и теперь неизвестно, что с ней будет. А что будет с мамой и маленьким Нику?..

Остановившись на светофоре, Алексей взглянул на нее, участливо спросил:

– Все в порядке?

– Не смотрите на меня, пожалуйста, мне так стыдно, – она отвернулась к окну.

– Вам нечего стыдиться, тут нет вашей вины.

– Не думайте обо мне плохо, я, правда, в этом не участвовала, ничего не было… поверьте мне, – она снова заплакала.

– Юлечка, давайте договоримся: во-первых, вы не обязаны ни мне, ни кому бы то ни было ничего объяснять, доказывать, рассказывать; во-вторых, и это главное – я вам верю, понимаете, верю безоговорочно и ныне и присно! Все. Этот вопрос снят, на повестке дня следующий – как можно быстрее восстановить форму, физическую и моральную. Если вы согласны, перестаньте плакать и отворачиваться от меня, лучше всего просто закрыть глаза и думать о приятном.

Юля всхлипнула и кивнула в ответ.

Ехали долго, еще дольше стояли в пробках, и оказалось, что такая монотонность и неспешный марафон даже способствовали умиротворению, успокоению. Только один раз Юля неожиданно спросила:

– Но почему вы вдруг решили найти меня?

– Не знаю… – Алексей задумался. – Видимо, волновался за вас и хотел убедиться, что вы в порядке. Мне еще в поезде показалось, что с вами не все хорошо.

– Если бы не вы, я совсем-совсем пропала бы, – тихо произнесла она.

– Я все равно разыскал бы пропажу…

Наконец они приехали. Припарковавшись, Алексей помог Юле выбраться из машины и позвонил в домофон, хотя ключ у него был, но сделал так специально, чтобы предупредить Антонину.

– Кто? – спросили из квартиры.

– Это мы, мам-Тонь, – отозвался Алексей.

Дверь открылась. Они вошли, поднялись на лифте, но перед дверью в квартиру Юля неожиданно отступила на пару шагов и, низко опустив голову, еле слышно призналась:

– Мне страшно…

– Вы что же, мамы моей боитесь? Зря, – она добрая, отзывчивая и очень умная, хотя и весьма пожилая женщина.

– Нет… я об этом не думала.

– Тогда, значит, меня – здесь, кроме нас с мамой, никого нет.

– Я не хотела обидеть вас… мне трудно объяснить… просто страшно – и все.

– Понимаю, – согласился он, – это нормально, если подумать, сколько поворотов судьбы, неприятных и неожиданных событий пришлось вам пережить всего за несколько дней. Если хотите, давайте немножко постоим здесь, на площадке, пока страх не улетучится, и не надо оправдываться.

– Нет, нет, – возразила она, – давайте уж сразу, – и шагнула вперед.

Алексей вновь не стал отпирать своим ключом дверь, позвонил три раза и на повторный вопрос «Кто там?» пробасил:

– Серый волк!

Юля вжала голову в плечи, как будто на самом деле рядом стоял страшный зверь, а Алексей растерялся, не думал, что эта невинная шутка, еще в детстве придуманная им и сохранившаяся уже как традиция, может испугать взрослого человека. Он хотел рассказать ей об этом, но дверь уже отворилась.

На пороге стояла красивая, статная немолодая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старой. Одной рукой она опиралась на палку, другой гостеприимным жестом приглашала войти.

– Прошу, проходите. Долго же вы ехали. Пробки?

– Страшные, – согласно кивнул Алексей.

– Меня зовут Антонина Ивановна, а вы, полагаю, Юля?

– Да… извините… – пробормотала девушка, не зная, как ей следует вести себя, что говорить.

Ничего не потребовалось ни рассказывать, ни объяснять, потому что Антонина одним взглядом оценила ситуацию, все поняла и мгновенно приняла решение.

– Алешенька, похозяйничай на кухне, а мы с Юлей пока в ванную, – и увела под руку гостью.

О чем и как они там говорили, Алексей не знал, но вполне мог предположить, зная прекрасно характер Антонины: ее умение мгновенно ориентироваться в ситуации, принимать четкие, продуманные решения и неукоснительно выполнять их, а если нужно, привлекать к этому и других. Когда-то она рассказывала, что этому ее научил муж. Он часто повторял: «Можно раздумывать искать оптимальный вариант решения проблемы где угодно и когда угодно, но не в операционной, когда время максимально спрессовывается, поэтому необходимо нарабатывать навык, привычку, чтобы в нужный момент действовать быстро, слаженно, точно. Помни, у больного нет времени ждать твоего решения, оно должно быть молниеносным».

Примерно через полчаса обе женщины явились к столу. Антонина чуть разгоряченная, но довольная, а на Юлином лице появилась робкая улыбка. Даже распухший глаз уже не смотрелся так удручающе, как это показалось в отделении милиции. На ней был старый Тонин халатик, что когда-то подарил муж и она носила его, пока он не стал ей мал. Алексей отметил про себя, что Юле он очень идет.

– Мама-Тоня, принимай работу! – торжественно произнес он, широким жестом указывая на стол и приглашая женщин усаживаться.

В дверь позвонили.

– Это Вера Ильинична, – сказала Антонина. – Открой, пожалуйста, солнышко.

Вошла нагруженная покупками «несушка», взглянула на накрытый стол, поздоровалась и направилась на кухню разгружать сумки.

– Веруся! Берите себе прибор и присоединяйтесь к нам! – тоном, не предполагающим никаких возражений, позвала «несушку» Антонина, и когда та села за стол, представила гостью: – Знакомься, это Юля из Молдавии. А это наша кормилица Вера Ильинична.

– Боже мой! – не удержалась «несушка». – Что это с вашим глазом, деточка?

Антонина строго взглянула на нее.

– Веруся, вы забыли, как сами выглядели совсем недавно, когда у вас отобрали мобильник?

– Ой, – всполошилась Вера Ильинична, – вас тоже обокрали? Тоже телефон?

– Нет, – довольно жестко ответил Алексей, раздосадованный несвойственной ей бестактностью. – У нее хотели отобрать паспорт.

– На этом пресс-конференцию заканчиваем и приступаем к еде, – пресекла Антонина возможные попытки Веруси продолжить расспросы.

Во время этого разговора Юля, опустив глаза, смотрела в свою тарелку, на которую Алексей и Антонина Ивановна, сидевшие по обе стороны от нее, непрерывно что-то накладывали.

– Юля, если вы немедленно не съедите все это, возникнут новые проблемы, так и знайте, – пошутил Алексей.

– Проблемы? – встревожилась она, еще не в состоянии адаптироваться к незнакомой обстановке, к легкой иронии, которая привычно для них самих сквозила в словах матери и сына.

– Конечно, – подхватила Антонина. – У вас начнется истощение, и лечение глаза может затянуться. Налегайте и имейте в виду: в этом доме любят поесть и с подозрением относятся к малоежкам.

Девушка поняла шутку, улыбнулась и наконец стала есть. Не надо было обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить, как она голодна, ведь более суток она не ела ничего.

Вечером Антонина, отведя Алексея в другую комнату, попросила его несколько дней пожить у матери, пока девушка придет в себя, расслабится, сама все расскажет, выплачется.

– Выплачется? – удивился Алексей.

– А ты как думал – помыли, накормили, приласкали и все? Сам же говорил, что, видимо, у нее большое горе. Вот когда она все это мне вывалит, а я надеюсь, что такой момент наступит, ей нужно будет всласть выплакаться. Тогда и приходи. Твои беседы ей очень пригодятся.

– Да-а, – задумчиво произнес Алексей, – психотерапия хорошо, а женская мудрость порой лучше. Я люблю тебя, мама Тоня.

Алексей тепло попрощался с Юлей, сказав ей на прощанье:

– Я оставляю вас в таких надежных руках, каких нет нигде в мире. Имейте это в виду.

– Ума не приложу, где он научился так нескладно льстить? Я, во всяком случае, этому его не учила.

– Не верьте, Юлечка, это не лесть. Так всегда говорил отец о маминых руках.

– Так то в операционной, – возразила Антонина.

– И не только. Ладно, я пошел, до встречи.

Антонина отвела Юлю в комнату, где размещалась большая часть фонотеки, постелила на небольшой кушетке постель и напутствовала гостью банальной, но в тот момент очень актуальной поговоркой:

– Спи, девочка, все будет хорошо, утро вечера мудренее.

– А почему ушел Алексей? – спросила Юля. – Это из-за меня?

– Ну что ты, просто ему надо несколько дней пожить у матери, а то с приезда он ее еще не видел. Спи, ночную сорочку я положила тебе под подушку, – и Антонина вышла из комнаты, затворив за собой дверь.

Юля осталась наедине с кучей загадок и вопросов: что за странная комната, в которой ни одной свободной стены – все уставлено старинными шкафами карельской березы, забитыми пластинками, словно здесь живет музыкант? Из разговоров она поняла, что не только Алексей, но и его родители врачи. Конечно, они вполне могли любить музыку, но кто же в наше время слушает ее на пластинках? В дальнем углу стояла небольшая, явно антикварная тумбочка на коротких, довольно толстых для такой мебели изогнутых ножках, покрытых замысловатого рисунка резьбой. На тумбочке – небольшой чемодан, весьма затрапезного вида, чудовищно не гармонирующий с остальной мебелью, портил весь вид комнаты. При виде чемодана Юля вспомнила про свой большой чемодан, оставленный у Сильвии, где была вся ее одежда и обувь. Что с ним будет, сумеет ли она вызволить из этого притона свои вещи? В любом случае, пока не вернется Алексей, она сама не сможет ничего предпринять, а обращаться к Антонине Ивановне, разумеется, бессмысленно, да и неловко.

Юля сняла халат, натянула на себя ночнушку, откинула край теплого одеяла, подумала, как странно, что летом, в такую теплынь, ей приготовили почему-то явно зимнее укрытие, но стоило ей лечь, как начался сильный озноб, когда, как говорится, зуб на зуб не попадает. Мелкая, противная дрожь, с которой девушка никак не могла справиться, начала постепенно утихать лишь после того, как она с головой, как в кокон, закуталась в это не по сезону выданное ей одеяло. И, странное дело, ей совсем не было жарко, напротив – приятное, ровное тепло приняло ее в свои объятия, и она стала засыпать, благодарно оценив предусмотрительность хозяйки дома.

Последняя мысль, которая мелькнула в голове, прежде чем она уснула, была полная неразбериха в отношении матери, а вернее, матерей Алексея – кто же из них его настоящая мама: Антонина Ивановна или другая женщина, которую та назвала матерью и куда он, по ее словам, уехал на несколько дней?

Институт торжественно отметил начало занятий, приветствуя бывших абитуриентов, ныне студентов первого курса. Учиться было куда как труднее, чем предполагал Иван. Времени катастрофически не хватало, одна дорога из общежития и обратно съедала ее существенную часть, пока он не научился и не стал постепенно привыкать к извечной манере москвичей читать в транспорте. Если удавалось примоститься на сиденье где-то в конце трамвайного вагона, это была удача. Если же приходилось стоять, тоже находился выход: одной рукой, задранной вверх, держаться за свисающую с верхних поручней ручку, другой держать перед собой тетрадь с лекциями. Ничего, приспособился, втянулся и уже не представлял себе другого образа жизни. Только с Ксюшей не получалось побыть вместе, как хотелось бы, хотя оба они проводили почти весь свой день в анатомическом корпусе на Моховой, – все вечера уходили на зубрежку.

Ксения долго не соглашалась с тем, что Иван стал «зубрилой».

– Ты отродясь так не зубрил, – возмущалась она, – а нынче взял новую манеру: сидишь и, как попка, повторяешь и повторяешь одно и то же. Ни погулять, ни в кино сходить, будто и не в Москве живем.

– Ксюш, а Ксюш, – стараясь сохранять выдержку, втолковывал ей Иван. – ты пойми, в анатомии, в латыни мало просто разобраться и вникнуть в новый материал, тут требуется выучить все названия и запомнить их. Без зубрежки никак не обойтись. Все зубрят, поверь мне, я не единственный. Это такой институт, ничего не поделаешь. Представь, что одна маленькая косточка имеет до сотни названий – каждый крошечный бугорочек, каждая едва заметная ямочка как-то называется, и это запомнить нужно. Вроде выучишь, а на следующий день из головы вылетает.

Вот и приходится зубрить. Говорят, с третьего курса полегче станет.

– Что же, по-твоему, мне до третьего курса и места в твоей жизни не будет?

– Вот ты с утра работаешь и даже когда у меня просвет между лекциями, я не могу с тобой толком поговорить. А когда ты заканчиваешь, мне за книги надо садиться. Погоди, вот поступишь на будущий год, сама увидишь, каково бедному первокурснику.

– Ладно, зубри дальше. Я сегодня готовить буду – на кухне моя очередь кашеварить на всю комнату, так ты приходи вечером, поужинаем вместе.

– А ничего, что в женскую комнату? Не прогонят? – спросил Иван.

– Так ведь ужинать, не что-нибудь, пусть только попробуют, – заверила Ксения.

Постепенно и учеба, и быт как-то стали налаживаться, появилась спасительная рутинность и привычка экономить каждую минуту.

Однажды выпал такой день, когда занятия у Ивана заканчивались на полчаса позже, чем работа у Ксении. Они договорились, что Ксюша подождет его в анатомическом музее, а он зайдет за ней, и вместе поедут в общежитие.

Заметив, как Ксения ежеминутно поглядывает на часы, старший препаратор отпустил ее пораньше. Она быстро переоделась и выскочила из корпуса. До встречи с Ваней у нее было в запасе целых пятьдесят минут. В голове мгновенное созрел план – как реализовать наконец свою давнюю мечту.

Она прошла по внутреннему двору мимо корпуса, где размещалась кафедра микробиологии, и вышла через ворота, ведущие на улицу Герцена. Прошла мимо биологического музея МГУ, поднялась выше, перешла на другую сторону улицы, миновала юридический институт, что располагался в прекрасном здании бывшей капеллы, ныне расчлененном на клетушки-аудитории – даже прелестный зал с хорами и потрясающей акустикой не пощадили! – и подошла к консерватории. А надо сказать, что в то время скульптор Мухина еще не успела увековечить в камне образ композитора Чайковского, она сделала это лишь спустя более десяти лет, изобразив бедного Петра Ильича в совершенно нелепой позе, как будто хотела отомстить ему за всех женщин, отвергнутых им раз и навсегда. Однако в 1953 году Мухина скончалась, а памятник установили лишь через год. Кто знает, будь она в то время жива, возможно, пересмотрела бы место вечной памяти великого композитора.

Именно поэтому, то есть по причине отсутствия памятника, здание Московской консерватории, стоящее «покоем», великолепно смотрелось в перспективе даже на совсем неширокой улице Герцена и завораживало Ксению своей, как ей казалось, недоступностью.

Не без робости она вошла в центральную дверь, подошла к билетным кассам и спросила, есть ли билеты на сегодня. Мысль о том, чтобы посмотреть афишу, узнать программу сегодняшнего концерта, у нее не возникла, поскольку никогда прежде Ксюша не только не бывала в консерватории, но и не слушала концертов классической музыки.

Кассирша предложила два билета в разных местах, других не было – все раскуплено, сказала она. Не останавливаясь перед этим незначительным препятствием, Ксения приобрела билеты, быстро вернулась в институт, вошла в помещение анатомического музея и стала ждать Ивана, который появился ровно через десять минут.

Он поначалу не понял, почему они не могут прямо сейчас отправиться в общежитие, что за выдумка с консерваторией, с чего это вдруг приспичило Ксении идти на концерт. Ну, а когда узнал, что до начала концерта остается почти два часа, совсем загрустил.

– Ксюша, я не могу два часа болтаться без дела. Лучше я останусь здесь и буду учить кости. Надо сдавать зачет, а я уже все сроки пропустил. Там внизу, в вестибюле, какой-то остряк даже объявление шуточное вывесил:

Декан умоляет в приказе опять

Ответить скорее конечности,

Нельзя же, конечно, беспечно сдавать

Конечности до бесконечности!

– А мне что делать, Ваня?

– Ну почитай что-нибудь, пока библиотека открыта. Может, химией займешься, все равно ведь придется снова сдавать вступительные экзамены. Чем лучше подготовишься, тем больше уверенности, что поступишь. Только, пожалуйста, не спорь и не возражай, потому что если еще один год пропустишь, не знаю, как тогда и быть.

– Почему это я должна обязательно спорить? Вот пойду сейчас, возьму учебник Глинки и сяду рядом с тобой зубрить.

Иван не ожидал такой сговорчивости и, довольный, хмыкнул, а Ксения на самом деле отправилась за книжкой, вернувшись, уселась за длинный стол чуть поодаль от Вани и уткнулась в ненавистную неорганическую химию.

В консерваторию они пришли минут за пятнадцать до начала концерта, купили программку и направились в большой зал искать свои места. Стоило им войти, как неповторимая магия прославленного зала заворожила, околдовала их. Ребята замерли в восхищении, и если бы не прибывающие на концерт люди, которым они невольно преграждали вход, так бы и стояли, любовались нежданной красотой. Они прошлись по периметру зала, рассматривая портреты композиторов, затем определили свои места – оказалось, что сидеть им предстояло почти друг за другом, с разницей в три кресла. Ждали выхода музыкантов, не отрываясь глядя на сцену, на диковинные трубы органа. Наконец вышли оркестранты, расселись по своим местам, стали настраивать инструменты, вдруг зазвучавшие вразнобой, и дружно замерли при появлении дирижера.

Ксения сидела на ряд впереди Ивана, и общаться, обмениваться впечатлениями, к счастью, не было возможности, а то бы на них немедленно зашикали.

Исполнялась «Арагонская хота» Глинки. Музыка пульсирующим, темпераментным потоком властно завладела вниманием новичков, унося их воображение в иной, новый, незнакомый, но такой прекрасный мир. Все было волшебно, непривычно, хотелось слиться с этими звуками, чувствовать то же, что и музыканты, создающие это чудо, радоваться своей сопричастности с ними, не задумываясь над тем, откуда, почему, по какому поводу возникла эта радость.

В антракте они молча прогуливались в фойе, боясь произнести хоть слово и разрушить очарование. Во втором отделении звучала шестая симфония Чайковского. Она стучалась в их сердца, будоражила чувства и мысли, призывала не просто наслаждаться, но думать, к чему они пока не были готовы. Захотелось услышать ее еще раз, понять то, что не удалось с первого раза, вникнуть в замысел композитора, не пропустить ничего.

В общежитие вернулись поздно, уставшие, но довольные. Прежде чем разойтись по своим комнатам, в тиши безлюдного коридора Иван крепко-крепко обнял Ксению и стал покрывать поцелуями ее глаза, лицо, губы.

– Я так по тебе соскучилась, – прошептала она, – все на людях да на людях…

– Я тоже, – тихо отозвался Иван. – Как ты здорово придумала с консерваторией, моя любимая дубинушка, я бы никогда сам не сообразил. Я очень тебя люблю…

– За концерт? – не удержалась, чтобы не подпустить маленькую шпильку, Ксюша.

– Ты ведь так не думаешь?

– Конечно, нет. Я думаю, что музыкальный Глинка куда как лучше этого толстого, химического.

– С чего ты взяла, что Глинка-химик толстый?

– Да не он толстый, а его учебник! – засмеялась Ксюша.

– Тише, разбудишь всех, – шикнул на нее Ваня.

– Ну и что! Пусть просыпаются, радуются вместе с нами!

– Чему им радоваться?

– Тому, что мы любим друг друга, что мы такие с тобой счастливые… – Ксюша уткнулась носом в Ванино плечо и замерла, вдыхая знакомый любимый запах…

Потом они тихонько пробрались на кухню, пили чай и мечтали, как когда-нибудь смогут снять комнатку и быть вместе. Навсегда.

Утром по дороге в институт решили, что теперь обязательно станут ходить на концерты в консерваторию, как только позволят время и деньги.

– Можно еще и в Колонный зал пойти, там ведь тоже концерты, – как последнюю новость сообщила Ксюша. – Я несколько раз по радио слушала.

Ивану не хотелось возражать Ксюше, но он подумал, что было бы опрометчиво не воспользоваться таким удобством, как близость консерватории к Моховой, ведь через два года занятия переместятся в основном на Пироговку, и ездить оттуда в центр города, а после концерта в общежитие будет совсем не с руки.

Наступил Новый год. Общежитие «гудело» – решено было отметить праздник всем вместе, невзирая на возраст, курс и расселение по комнатам. В красном уголке составили столы, настрогали ведро винегрета, расчленили, как выразился остряк-второкурсник, целый косяк селедки, наварили картошки и, конечно, не обошлось без шампанского и вкусных наливок с волшебными названиями – «спотыкач», «запеканка», «сливянка» и невесть откуда присланных родителями своим деткам настоек, солений и варений.

Веселились до утра, отсыпались целый день, а впереди – сессия. Иван сразу засел за учебники, заранее поставив перед собой задачу сдать все на «отлично», но вовсе не из честолюбивых соображений, а просто хотелось получить право на повышенную стипендию. Известно, что самую маленькую стипендию всегда получали студенты медицинских институтов и театральных училищ. Понятное дело: их не готовили к созданию материальных ценностей, как, например будущих инженеров. Правда, на гуманитарных факультетах МГУ, студенты которых в перспективе тоже не предполагали созидать «чего-нибудь железного», стипендии были значительно выше, чем у медиков, но то – университет, и этим все сказано. Словом, нужны были деньги, потому что зарплата Ксюши, небольшие суммы, присылаемые родителями из деревни, и маленькая стипендия Ивана никак не могли заполнить всех бюджетных пустот двух молодых влюбленных в жизнь и друг в друга ребят. Впрочем, они изо всех сил старались, как говорится, протягивать ножки по одежке. Вот, например, когда позарез понадобилось купить Ване пиджак, отыскали где-то за городом магазинчик, в котором обнаружили, как выразилась Ксюша, вполне приличную замену из материала под устрашающим названием «чертова кожа». Эта покупка принесла существенную экономию. И еще купили для Ксении вместо летних туфель «спортсменки», такие прорезиненные спортивные тапочки, в которых легко было ходить, бегать и просто стоять во время работы у секционного стола. Ваня сокрушался, что любимой девушке придется отказаться от каблуков, которые так стройнят ногу, на что она без излишней скромности заявила, что у нее и так длинные и стройные ноги. И это была абсолютная правда.

Зато ребятам удавалось выкраивать деньги на билеты в Консерваторию, посещение которой вскоре стало для них необходимостью.

Наконец первая сессия позади, рубеж преодолен, планка взята, вожделенная стипендия получена! Наступили каникулы, и в первые же дни им удалось попасть на концерт совсем молоденького пианиста, который только что вернулся из-за границы, где занял на международном конкурсе первое место. Этот огненно-рыжий мальчик, почти их ровесник, с необычной фамилией Гилельс, поразил их своей виртуозной игрой, заразил восторженной любовью к звукам фортепиано.

На следующий день они уехали из Москвы в родное село, решив обязательно навестить в Калуге старушку, с которой за три года сроднились. Гостинцы для нее они приготовили загодя: московские конфеты и ветчину со «слезой» из Елисеевского магазина.

Поезд прибыл в Калугу вечером. Ребята нагрянули внезапно, и радость встречи превзошла их ожидания – старушка шустро собрала на стол, усадила их, сама не дотронулась до еды, сказав, что уже повечеряла, а только любовалась повзрослевшими и похорошевшими за год «родными детками», сидя напротив и подперев голову сухоньким кулачком.

После ужина она уговорила ребят переночевать у нее, а в деревню отправляться с утра. Долго упрашивать гостей не пришлось – уставшие с дороги, разомлевшие в тепле знакомого уютного дома да после сытного ужина, они разошлись по своим бывшим комнатам и вскоре уснули.

Ксения проснулась под утро, тихонечко вышла из своей комнаты и на цыпочках подошла к Ваниной двери. Прислушалась. Тишина. Она осторожно открыла дверь и неслышно вошла, не отдавая себе отчета, зачем это делает, постояла, глядя на спящего Ивана. Ей нестерпимо захотелось прижаться к нему, обнять и чтобы он целовал ее бесконечно. Легкими шагами она подошла к кровати и шустрой рыбкой нырнула под одеяло. Иван, разумеется, проснулся, с удивлением обнаружил рядом с собой Ксению и растерялся от неожиданности. А она уже обнимала его, жарко и неистово целовала и что-то шептала в промежутках между поцелуями.

– Ксюша, Ксюша! Ты что? Ты что творишь! Остынь… прошу тебя, остынь… я не железный… не надо… ты потом пожалеешь…

– Не пожалею, Ванечка, никогда не пожалею, – Ксюша непослушными руками лихорадочно стаскивала с себя рубашку.

– Дубинушка, глупенькая моя, я за себя не отвечаю… это не шутки, ты понимаешь? – Иван еле сдерживал себя.

– Понимаю. Я тебе верю…

– Я люблю тебя, Ксюшенька, родимочка моя…

И все случилось, как хотела Ксюша и как хотел Иван, потому что благоразумие не долго сковывало его желания…

В деревню они отправились в двенадцатом часу, твердо решив пока ничего не говорить родителям.

– Но почему, почему? – не мог понять Иван. – Я ведь не предлагаю рассказать им все, а просто хочу посвататься, чтобы по-настоящему, чтобы муж и жена. Что тут такого? Разве ты не хочешь этого?

– Конечно, хочу, дурачок, но только не сейчас, не сразу. Сперва поступлю в институт, потом нам надо с тобой притереться друг к другу…

– Притереться?! – возмутился Иван. – Куда уж больше притираться, мы с тобой двенадцать лет все притираемся.

– Но ты же меня не сразу полюбил, вдруг передумаешь?

– Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я уже говорил тебе, а сейчас и подавно.

– А если я передумаю? – неожиданно задала вопрос Ксения.

– Ты хочешь сказать, что выйдешь замуж за другого?

– Ну… случается же и такое, – не унималась она.

– И ты сможешь с другим… вот так вот… как у нас с тобою было? – Иван так пристально и строго посмотрел ей в глаза, что у нее пропала охота продолжать это глупое заигрывание.

– Замолчи немедленно! – рассердилась Ксюша и прижала ладонь к его губам. – Сейчас же скажи, что ты мне веришь.

– Я тебе верю. Только давай больше так не шутить. – После минутного размышления Иван добавил: – А может, сходим в сельсовет? Прямо сейчас, а?

– Это еще зачем? – не поняла его Ксения.

– Зачем, зачем… Распишемся – и все. Точка.

– Какая точка, что ты! Тут-то все и начнется: приданое, свадьба, гости, угощение. Все село соберется!

– Так уж и все, – возразил Иван.

– Вот ты подумай: не каждый год парни из нашего села в институты поступают. Согласен?

– Ну…

– Это ли не повод нагрянуть всем селом?

– Твоя правда… А давай по-тихому, по секрету. Никому ничего не скажем, просто зайдем и распишемся. Никто не узнает.

Ксения рассмеялась:

– Только первые десять минут, а потом пойдет звон по всем избам – на чужой роток не накинешь платок.

– Пожалуй… – задумчиво произнес Иван.

Решили больше не спорить и оставить все как есть, до лучших времен.

– Ты же не станешь меньше меня любить, если в паспорте не будет печати? – с хитрой улыбкой спросила Ксюша.

– Еще чего! Но если будет ребенок…

– Ну-уу… когда еще он будет… – махнула рукой Ксюша, и тут уж на самом деле была поставлена жирная точка.

«Кирилл + Тамара», «Тамара + Кирилл» – эта надпись мелом с завидным постоянством появлялась на школьной доске из года в год. Сначала детей это смущало, а потом они привыкли, перестали обращать внимание и только улыбались снисходительно, мол, да, так оно и есть, мы любим друг друга, ну и что?

Кирилл жил с матерью, Натальей Сергеевной, молодой, привлекательной женщиной, рано расставшейся с мужем, когда сыну было всего три года. Развод для нее не стал трагедией – как-то так получилось, что прожив вместе пять лет, они легко расстались, не обвиняя ни в чем друг друга, не предъявляя претензий, словом, без привычного в подобных случаях взаимного озлобления. Бывший муж уехал в другой город, вскоре там женился, обзавелся приемным ребенком – она не знала, по какой причине они с новой женой взяли приемного малыша, – но алименты и подарки ко дню рождения и к праздникам присылал всенепременно. Собирался приехать в Москву, повидаться с сыном, но заболел скоротечным злокачественным заболеванием и умер.

Кирюша совсем не помнил отца и только когда пошел в школу, мать сказала ему, что родитель его умер от тяжелой болезни. Других подробностей она не рассказывала, да и зачем?

Работала она переводчицей с туристическими группами, но только в Москве, поскольку не с кем было оставлять сына, случись поездка куда-нибудь с группой. Заработка хватало едва-едва, но Кирюшу тем не менее всегда одевала и обувала отменно – чего не могла купить, шила сама, перешивала, переделывала, на одежду, протертую в коленках и локтях, ставила такие художественные латки, что мальчишки в школе завидовали и интересовались, где такие брюки или пиджак можно купить. Кирилл всегда отвечал: «Не знаю, спросите у моей мамы».

Тамара была единственной дочерью крупного в масштабах Москвы чиновника, с детства привыкшая к постоянной домработнице, машине, даче, неработающей светской маме, поездкам на курорты и всякие экзотические места за рубежом. Она не знала ни в чем отказа, но при этом не была капризной или избалованной, как часто случается в подобной ситуации.

Примерно в девятом классе школы они с Кириллом успели познать радость взаимного обладания и сразу после получения аттестата зрелости объявили своим родителям, что хотят вступить в брак, – именно так выразился Кирилл, делая официальное предложение в присутствии родителей Тамары. Возражений ни с одной, ни с другой стороны не последовало, но Кирилл твердо решил поступать в Бауманский и мог рассчитывать только на свою стипендию. Отец Тамары не счел это обстоятельство препятствием к браку, поскольку знал, что дочь влюблена в парня по уши, и догадывался об истинном положении вещей в их взаимоотношениях. Кроме того, Кирилл, который много раз бывал в их доме, нравился ему – парень хорошо воспитан, умен да и собой хорош, а что касается материальной стороны этого брака, он считал, что вложение в будущего зятя – это выгодное вложение.

Кирилл успешно сдал вступительные экзамены и поступил в МВТУ, попросту Бауманку, о которой и мечтал.

Сразу после зачисления сыграли свадьбу, и молодые отправились в свадебное путешествие во Францию на две недели. Отец Тамары преподнес эту поездку в качестве свадебного подарка. Туристической компанией было предусмотрено свободное передвижение по стране с русскоговорящим гидом французом.

Расположились они в гостинице недалеко от площади Республики, в самом центре Парижа. Разногласия, споры, обиды и ссоры начались почти сразу по прибытии во Францию. Поводы были, на первый взгляд, пустячные, но кто сказал, что разногласия между супругами возникают только из-за серьезных причин, например, по проблеме глобализации, или поворота рек, или в связи с выборами нового парламента?

Тамара сразу же начала кокетничать с переводчиком Андрэ, смазливым брюнетом, который учился в МГУ и защитил диплом по «Донским рассказам» Шолохова. Он прекрасно говорил по-русски, хорошо знал русскую классическую литературу и очень интересно вел каждую экскурсию.

– Томка, зачем ты это делаешь? – спросил Кирилл, когда они после многочасовой прогулки по Парижу вернулись в гостиницу.

– Что именно? – вскинула брови Тамара.

– Я должен уточнять?

– Для начала просто объяснить, уточнять можно потом.

– Ты все прекрасно понимаешь, а разговаривать в такой манере я не стану.

– Вот и прекрасно, тогда и начинать не стоило, – бросила она, удаляясь в ванную.

– Хорошо. Только имей в виду – я просто уеду. – Слова прозвучали спокойно, но решительно.

Когда Тамара вернулась из ванной, Кирилл рассматривал туристическую карту.

– Куда поедем завтра? – спросила она как ни в чем не бывало и присела рядом.

Он подвинул к ней карту.

– Решай сама.

– Я ничего в картах не понимаю. А что ты высмотрел?

– Можно еще пару дней походить по Парижу, посмотреть Лувр, потом я бы хотел направиться к югу, в Бургундию.

– По следам трех мушкетеров?

– Не только. Там есть небольшой городок Бон…

– Бон – это в Германии, грамотей, – перебила его Тамара.

– Спасибо, это мне известно, только в Германии Бонн, с двумя «н», и это достаточно большой город, а я говорю о бургундском городке Бон, где находится уникальный музей вина.

– Очень интересно! Чего я там не видела?

– Ну, не хочешь, предложи свой маршрут, – не стал спорить Кирилл.

– В том-то и дело, что я сама не знаю, – капризным голосом заявила Тамара.

– Сама не знаешь, со мной не соглашаешься, а чего ты хочешь?

– Не знаю, может, посоветоваться с Андрэ?

– Пожалуйста, советуйся, но у него наверняка свои пристрастия. Зачем же нам следовать чужому вкусу, если мы сами можем выбрать.

Они еще долго спорили. Тамара то соглашалась, то внезапно меняла свое решение. В итоге решили пробыть в Париже еще три дня, потом поехать в Бургундию, останавливаясь по пути в маленьких городках, и провести экскурсию по главному городу Бургундии Дижону, посмотреть его церкви, музей изящных искусств. Музей вина в Боне решили не осматривать, к величайшему сожалению Кирилла.

К чести Андрэ надо сказать, что он поддержал идею Кирилла заглянуть в музей вина, где можно осмотреть не просто бутылки с вином, но и старейшие давильные аппараты, любовно сохраненные французами. Однако Тамара уперлась, словно настоять на своем было делом ее чести.

После Дижона, расположенного к юго-востоку от Парижа, поехали строго на юг, по течению Сены, в Лион. К историческому музею ткани Тамара наконец проявила интерес, внимательно и с удовольствием рассматривала экспонаты.

Направляясь далее в Шамбери, бывшую столицу Савойского герцогства, они чуть было не проскочили небольшой городок Бельвиль и по настойчивой рекомендации Андрэ остановились, чтобы осмотреть церковь ХII века, совершенно спокойно соседствующую с новейшим концертным центром, который странным образом не выглядел рядом с ней кощунственно и не вызывал зрительного неприятия. А совсем рядышком с этими знаменитостями, ничуть не смущаясь их величия, скромно расположилось небольшое старое здание с вывеской на фасаде, на которой большими буквами алела надпись: «ГАЛИМАТЬЯ».

– Какое странное название, – удивился Кирилл. – что здесь?

– Это магазин игрушек, – разъяснил Андрэ.

– Какая прелесть! Здорово придумано, шутливо, весело, – улыбнулся Кирилл. – к тому же великолепный, остроумный рекламный посыл. Вот молодцы.

– А по-моему, ничего остроумного, просто небрежность и неуважение к ребенку, – скорчила презрительную мину Тамара.

Кириллу стало неловко за жену. Андрэ промолчал. Впечатление было испорчено…

Последние дни свадебного путешествия прошли с беспрерывными перепадами настроения Тамары. Она представляла свое пребывание во Франции как бесконечный шопинг в модных бутиках и парфюмерных магазинчиках Парижа. Все остальное вызывало у нее досаду и раздражение, которое она выливала на мужа.

– Да пойми ты, Том, – увещевал ее Кирилл, – все это можно купить и в Москве, а увидеть страну, почувствовать ее особенность и неповторимость можно только путешествуя по ней.

Однако убедить молодую жену он не смог, а в ответ услышал фразу, ставшую последней каплей его терпения:

– В конце концов, это мой папа заплатил за наши путевки, и я имею право получить удовольствие от поездки так, как мне этого хочется.

Кирилл сделал для себя вывод…

Свадебное путешествие закончилось. Молодожены вернулись в Москву. Кирилл не стал переезжать к Тамаре, как было задумано, а отправился к себе. Мать, конечно же, расстроилась, но решила не вмешиваться, а вечером позвонил тесть и недовольным голосом попытался выяснить причину такого поведения зятя. Кирилл ответил, что лучше всего расспросить об этом собственную дочь, а свои мотивы он не обсуждал даже с матерью. Потом последовали разговоры двух мам, вслед за этим звонок тестя маме Кирилла… Словом, в результате перекрестных обсуждений, уговоров и слез Кирилл встретился с Тамарой в кафе, где они просидели битых два часа, вызывая крайнее недовольство у официанта, потому что, кроме кофе и воды, ничего не заказали. Их разговор мог бы служить наглядной иллюстрацией для иностранца, изучающего русские идиоматические выражения, в частности, такое как «толочь воду в ступе». И тем не менее, шаткое согласие было достигнуто: Кирилл переехал к Тамаре, но с условием, что будет только, как выразилась теща, столоваться у них, внося в общий бюджет свою стипендию. Остальные расходы мать обещала, как и прежде, взять на себя: она прекрасно понимала достаточно унизительную ситуацию, в которой оказался сын, его ущемленное самолюбие и как могла помогала ему.

В летние каникулы Кирилл поехал со студенческим стройотрядом на Север, откуда вернулся с приличной суммой денег, часть которых отдал матери. Это вновь стало причиной недовольства Тамары, которой хотелось отдыхать у моря вместе с мужем, «как принято у порядочных людей».

– Прости, конечно, – не сдержался Кирилл, – от чего ты хочешь отдохнуть, от ничегонеделания? Ты собиралась поступить куда-нибудь на заочный – передумала, обещала найти интересную работу – и вновь пустые слова. Тебе не надоело бездельничать?

И вновь последовали обида, бесконечное выяснение отношений, ссора.

Кирилл предложил в оставшееся от каникул время отправиться на Валдай с его однокурсниками.

– Что я там буду делать? – возмутилась Тамара. – Топать с твоими неухоженными интеллектуалками в потных майках и стоптанных кроссовках по горам?

– Томка, Валдай – это не горы, а холмистая местность с множеством красивых озер. Мы же учили это в школе по географии. Помнишь, тебя вызвала наша географичка, и я стал подсказывал, а она меня выставила за это из класса. Помнишь?

– Нет.

– Ну вспомни, я еще после этого приоткрыл дверь и руками показывал тебе холмы, а весь класс ржал.

– Не помню, и какое сейчас это имеет значение?

– Я все помню, что связано с тобой, – грустно заметил Кирилл.

Несмотря ни на что, он продолжал любить эту взбалмошную, непредсказуемую, упрямую Томку. Она стала его первой и единственной женщиной, самой красивой, самой желанной, самой-самой. Остальные девицы были для него все на одно лицо, впрочем, при всем уважении к ним, он и не вглядывался в их лица, не задумывался и не знал, какие у них фигуры, ноги, и когда мальчишки порой судачили об этом, не мог взять в толк, как можно обсуждать такие пустяки.

Кирилл отправился на Валдай, а Тамара уехала в Австрию, в Тироль.

Вернувшись, они вновь поссорились.

Так продолжалось все годы его учебы – они ссорились, мирились, разъезжались, вновь сходились. Однажды Тамара даже переехала к нему, в двухкомнатную «хрущевку», где он жил с матерью. Впрочем, за это время она успела поступить в педагогический, на заочное отделение исторического факультета и с грехом пополам переваливалась, перекатывалась с курса на курс, не спеша и особо не утруждая себя.

Как-то давнишняя подруга Галя, врач-реаниматолог, свой парень для Кирилла, единственный человек, с кем он позволял себе откровенничать, когда становилось совсем невмоготу от «семейного счастья», сказала ему:

– Видишь ли, твоя Томка просто очень экономный человек…

– Экономный?! – перебил ее недоумевающий Кирилл. – Все что угодно, но только не экономность…

– Не горячись, я не в том смысле. Понимаешь, она экономит свою вторую сигнальную систему и обходится только первой.

– Ты хочешь сказать, что ею движут одни рефлексы?

– Пожалуй…

– Обидно слышать такое от тебя, – нахмурился Кирилл.

– А кроме меня тебе этого никто и не скажет, – парировала свой парень Галина.

– Я все равно ее люблю, – упрямо боднул он головой.

– Люби, дружок, кто тебе не велит…

Разговор вскоре прервался, потому что вошла мать, а Кирилл старался не огорчать ее, изо всех сил изображая счастливый брак.

Наконец институт был закончен, предстояло решать – поступать в аспирантуру, куда его рекомендовали, или отправляться на завод младшим инженером. Матери и самому Кириллу хотелось бы продолжить учебу – у него была склонность к науке и, как говорил известный профессор, руководитель его дипломного проекта, огромный интеллектуальный потенциал, который нельзя зарывать в землю. Тамара была категорически против, понимая, что аспирантура наверняка поглотит все его время, и он уйдет с головой в свою научную работу.

На этот раз разногласия привели к окончательному разводу, они подали заявление в ЗАГС, и стараниями папы бракоразводный процесс быстрыми шагами пришел к желаемому финалу.

А Кирилл все-таки поступил в аспирантуру.

Юля проснулась от яркого луча солнца, который ухитрился пробиться в промежуток между задернутыми шторами, огляделась, не сообразив в первую минуту, где она, что с ней. Потом вспомнила и заволновалась: хотя интуитивно доверяла этим милым людям, но все-таки не могла понять механизма своего чудесного спасения из неизбежной кабалы, в которую вовлекла ее Сильвия.

Она набросила халатик, вышла из комнаты и направилась в столовую, где накануне ужинала. Там никого не оказалось, и Юля, не зная расположения комнат, решила зайти в уже знакомую ей ванную. Там на полочке лежала зубная щетка в знакомом футляре, висело полотенце с вышитой в уголке мамой монограммой, а на полу стояли ее домашние тапочки – вещи, привезенные с собой из Унген. Все это лежало в чемодане, который она не успела до конца распаковать. Но как они попали сюда, ведь чемодан остался на той квартире? Таких чудес не бывает. Юля стремительно выскочила из ванной комнаты и наткнулась прямо на Антонину Ивановну.

– Доброе утро, – приветствовала она гостью. – Как спалось?

– Доброе утро, – растерянно ответила Юля и хотела спросить о своих вещах, но та опередила ее:

– Алеша вчера забрал твой чемодан, а сегодня утром завез сюда. Прости, что я без спросу разложила некоторые твои вещи, они лежали не в чемодане, а в отдельном пакете. Наверное, их собрала твоя Сильвия.

– Ее отпустили?

– Вот уж что меня меньше всего заботит, – сердито комментировала Антонина. – Главное, что с ней и с той квартирой у тебя все покончено. Надеюсь, это так?

Юля ничего не смогла ответить, а только обняла ее и заплакала. Это были те самые слезы, прилив которых предсказала эта мудрая женщина. Она прижала к себе девушку, похлопала по спине и сказала:

– Думаю, сейчас тебе стоит умыться и позавтракать, а потом мы с тобой поговорим обо всем и вместе поплачем.

– Но почему вы будете плакать? – сквозь слезы спросила Юля.

– Я так давно живу на свете, что всегда найдется повод для слез, тем более за компанию – вдвоем плачется эффективнее, я бы даже сказала, результативнее. Ну-ка, взгляни на меня. – Антонина внимательно осмотрела Юлин глаз, чуть приподняла веко и осталась довольна результатом – вчера она закапала ей лекарство, положила примочку с бодягой, и сегодня результат был в полном смысле этого слова на лице. – Ну вот, жить можно. Пошли завтракать, а то я проголодалась, ожидая, пока ты проснешься.

После завтрака Юля рассказала, как приехала, как тепло встретила ее Сильвия, но когда они разложили в холодильнике фрукты, привезенные из Молдавии, землячка произнесла фразу, озадачившую ее: «Сегодня отдыхай, прими душ, а завтра можешь начинать». «Что начинать?» – спросила Юля. «Как что? Или ты не работать приехала, а по музеям и театрам ходить?»

С огромным трудом – потому что с этим невозможно было смириться – Сильвия втолковала бедной девушке, что работа ее будет заключаться в проституции. Ее удивило, что Юля не знала, какого рода деятельностью занимается в Москве Сильвия. Конечно, бабушка не в курсе – зачем волновать старого человека? – но мать была осведомлена и странно, почему не предупредила ни Ольгу, ни Юлю.

– А ты думала, я тут министром работаю с большим окладом, которого хватает и на московскую квартиру, и на родителей, и на бабушку? Чего ты кочевряжишься, ты ведь уже женщина, опыт есть. Я когда приехала, девушкой была, ничего не знала, мне труднее было. Постепенно научилась, привыкла. Главное, сразу наладить хорошие отношения с сутенером…

Долго еще расписывала Сильвия все плюсы и минусы своей профессии, искренне полагая, что Юле повезло, так как у нее есть доброжелательная наставница, которая на первых порах посоветует, подскажет, что и как.

Юля молча слушала, не в силах ничего возразить, и только одна мысль молоточком стучала в голове: «Я пропала! Я пропала!»

Затем последовал второй удар: из соседней комнаты – а квартира оказалась двухкомнатной – выплыли две особы неопределенного возраста, расхристанные, с мятыми лицами, с пирсингом на всех выступающих частях головы – на носу, на губах, на ушах, их голые руки украшали наколки. Ничего более вульгарного и омерзительного невозможно было представить. Сибика стала знакомить их. Девицы оглядели Юлю с ног до головы, грубо и неостроумно попытались шутить, похватали со стола по яблоку, с хрустом вонзая в них крупные, неестественно белые зубы, и удалились, сообщив, что пойдут досыпать.

– Не обращай внимания, – успокоила Сильвия свою гостью, – они хорошие девки, просто вчера ночь была тяжелая, клиент косяком валил.

Бедная провинциалка чуть не потеряла сознание…

А вечером явился за выручкой сутенер, увидел «новенькую», обрадовался «свежему кадру» и нагло и грубо велел ей сдать ему паспорт. Юля, которая к этому времени пребывала в состоянии ступора от свалившейся на нее новости, каким-то чудом вдруг встрепенулась, взвилась и, оберегаемая чувством самосохранения, жестко заявила, что не обязана предъявлять ему паспорт, пока он сам не покажет свои документы и не убедит ее в своем праве на подобное требование.

– Чего?! – взревел он. – Раз явилась сюда, будешь подчиняться мне без всяких возражений! Поняла?

– Я просто привезла фрукты моей землячке и не собираюсь здесь оставаться, – ответила Юля, хотя понимала, что уйти она может только на улицу.

Но сутенер уже успел оценить хрупкую прелесть девушки и не хотел упускать неожиданную удачу.

– Паспорт, я сказал! – рявкнул он, больно дернув ее за руку.

– Что вы себе позволяете! – возмутилась Юля и оглянулась на Сибику, ища защиты, но та сосредоточенно листала какой-то модный журнал, с таким вниманием вглядываясь в каждую страницу, словно собиралась прямо сейчас, немедленно заказывать себе новый туалет.

– Хватит изображать недотрогу. Давай паспорт, пока я добрый.

Юля отвернулась к окну и решила не вступать с ним в пререкания.

Он набросился на нее сзади, схватил за плечи, развернул лицом к себе и больно ударил кулаком в лицо. Юля вскрикнула, опустилась на пол, закрыла лицо руками. Тогда он ударил ее ногой, схватил за блузку, приподнял, разрывая одежду в клочья, и бросил на диван. Взглянул на быстро распухающий глаз, усмехнулся:

– Да-аа… абсолютно нетоварный вид. Теперь не меньше недели будешь в простое, пока не приведешь себя в порядок, а свой убыток я компенсирую за твой счет, так и знай.

Вечером следующего дня, когда все три девицы «работали», а Юля, скорчившись, лежала на кухне в кресле, отгороженная подобием ширмы, которую Сильвия наспех соорудила из двух стульев и простыни, чтобы не смущать клиентов, нагрянула милиция…

– Бедная моя девочка… как же тебе досталось. Так ли необходимо было приезжать в Москву? – Антонина, подавленная рассказом Юли, растерялась, не зная, как утешить ее.

И тогда последовала вторая часть повествования, которая на самом деле была первой: о Нику большом, об их любви, о гибели его, о Нику маленьком и маме, которая осталась без работы.

Юла плакала, повторяя вслух те самые слова, что возникли в голове, когда она поняла, куда ее занесло:

– Я пропала… я пропала…

Антонина Ивановна взяла себя в руки и с привычной собранностью и решительностью наметила последовательность действий, выполнение которых считала необходимым.

– Прежде всего забудь это слово, потому что в нашем доме пропасть может только пластинка, которую второпях или по невнимательности сунули не на свое место. Мы с Алешей тебе пропасть не дадим, можешь не сомневаться. Сейчас самое главное – успокоить маму. Вот телефон, звони ей немедленно, а я пока пойду в свою комнату, чтобы не мешать тебе.

– Но… я не знаю, как сказать ей… как объяснить…

– Очень просто – скажешь, что устроилась с жильем, а работу будешь искать сама, потому что у твоей Сливы нет никаких связей, вернее, есть, даже очень много, только совсем не тех, которые тебе нужны. Вот и все. Очень просто.

– Я никогда не врала маме, мы с ней очень близки… ну, как подруги. Она обязательно спросит, как я устроилась с жильем без денег.

– Не понимаю, где тут вранье. Что подруга не может тебе помочь с работой – правда, что ты нашла, где жить – тоже правда, а что касается оплаты, то расскажешь маме о старушке, которая нуждается в твоих заботах. И это тоже будет правдой, потому что ты мне очень нужна.

– Я вам, правда, нужна? – неуверенно спросила Юля и снова заплакала.

– Вот это уже перебор, – заметила Антонина, сама еле сдерживая слезы. – Звони. Когда закончишь разговор, позови меня, – и она поднялась со своего места, тяжелее, чем обычно, опираясь на палку. Уже в дверях оглянулась: – Да, не забудь продиктовать маме наш телефон.

Когда переговоры с Ольгой закончились, Юля робко спросила:

– Антонина Ивановна, может, мне сделать компресс на глаз?

– Не вздумай учить ученого, я этого не люблю. Никаких компрессов, достаточно вчерашнего. А сейчас бери-ка стул и отправляйся на двадцать минут на балкон.

– На балкон? Зачем?

– Аэрация, аэрация и еще раз аэрация!

– Что это? – растерялась Юля.

– Так всегда говорил мой муж, профессор, академик и все такое, но главное – врач от Бога. А если подробнее, то слово это исходно греческое – aer, то есть воздух. Лечение воздухом, проветриванием, обдуванием, называй как хочешь. Пара дней – и все вернется в прежнее состояние.

– Так просто? – удивилась Юля.

– Просто, когда знаешь, но сначала надо открыть метод, потом доказать, что ты прав и предъявить вылеченных тобой пациентов. Иван Егорович вылечил таким образом многих больных с тяжелыми ожогами, с незаживающими язвами и любил при этом приговаривать: «Аэрация, аэрация и еще раз аэрация!» Этому когда-то научил его доктор, к которому он попал после ранения на фронте.

Юля сидела на балконе, а тем временем Антонина Ивановна медленно убирала со стола остатки завтрака, посуду, скатерть. Она любила накрывать на стол, но ей совсем не нравилось восстанавливать после трапезы исходный порядок. В прежние годы у них постоянно жила домработница, но вскоре после смерти Ивана Егоровича с ней пришлось расстаться: плата за подобные услуги в Москве постоянно росла, состоятельных охотников пригласить толковую помощницу за любые «у. е» прибавилось, и Антонина Ивановна не считала возможным удерживать у себя работницу, хотя за многие годы они не только привыкли друг к другу, но и сроднились. Кроме того, она решила, что надо как-то занять себя не только чтением книг и музыкой, но еще и физическими действиями. Поэтому попробует делать все сама, да и хозяйство теперь невелико – только Алешенька, к тому же он уходил рано и возвращался только к ужину, а иногда оставался у матери на два-три дня. Она терпеть не могла заниматься ежедневной гимнастикой, как это делал всю свою жизнь муж и постоянно уговаривал ее присоединиться к нему. Антонина была непреклонна в своем нежелании жить в заранее заданном ритме. «По-моему, если насиловать свою натуру, ломать характер, чтобы подчинить его какому-то расписанию, то никакого проку не добьешься. Ты – другое дело, тебе надо быть в постоянной форме, чтобы выдерживать часовые стояния за операционным столом». «А ты разве не стоишь столько же часов за своим столом с инструментами?» – удивлялся Иван Егорович. Она чисто по-женски, без каких-либо объяснений всякий раз отвечала: «Я – совсем другое дело». «Убедительный аргумент», – смеясь заключал он. И уже вдогонку она добавляла: «Тебя в клинику и обратно возят на машине, а я хожу пешком и, кстати, получаю от этого еще и удовольствие».

Впрочем, следует заметить, что не всегда Антонина получала удовольствие от пешей ходьбы – на самом деле работа операционной сестры достаточно тяжелый труд, и не каждый раз удавалось полностью отдохнуть и расслабиться перед следующим операционным днем. Однако с самого начала супруги решили не ездить вместе в служебной машине: то, что они муж и жена – это их дело и никого не касается, а на работе он – профессор, она – медсестра, поэтому следует держать дистанцию, чтобы не вызвать зависти, кривотолков, обид. В клинике они неизменно обращались друг к другу только на «вы» и по имени-отчеству.

Был случай, когда директор института в беседе в Иваном Егоровичем, которого высоко ценил и гордился тем, что у них в институте работает специалист такой квалификации, пожурил его за то, что не бережет он ценные кадры, к примеру, не разрешает Антонине Ивановне ездить вместе с ним в машине и что такая строгость имеет, пожалуй, оттенок некого ханжества. «Вы уж не обижайтесь на меня, Иван Егорович», – добавил он.

Профессор Пастухов не обиделся, просто ответил: «Это ваше мнение. Важно, как мы с Антониной Ивановной к этому относимся».

За семь лет, прошедших после смерти отца, Алексей возмужал, сделал колоссальный скачок в профессии: защитил кандидатскую диссертацию, а докторская, уже практически законченная, ждала лишь отзывов консультантов. И в материальном отношении многое изменилось в лучшую сторону, он даже предложил маме Тоне снова взять домработницу, ведь после перелома не так-то просто было управляться с хозяйством, хоть и небольшим. Но она предпочла ограничиться услугами «несушки» и рекомендованной ею весьма энергичной, еще не старой женщины, до стерильности чистоплотной. Та приходила раз в неделю во второй половине дня, быстро, споро, словно играючи, убирала большую квартиру, потом садилась ужинать вместе с хозяйкой и, главное, что мгновенно расположило к ней Антонину, оставалась с ней еще некоторое время, послушать музыку.

Вскоре Антонина Ивановна отметила про себя, что Корина – так звали женщину – не просто любит музыку, а имеет к ней непосредственное отношение, однако вопросов задавать не стала. Зачем? Если захочет, расскажет сама.

Только через несколько месяцев знакомства Корина настолько привязалась к хозяйке дома, что в один прекрасный вечер засиделась у нее, разоткровенничалась и рассказала о своей непростой судьбе.

Она была арфисткой, успешно работала в одном из престижных симфонических оркестров, с которым довольно часто выезжала на гастроли, в том числе и за рубеж, оставляя дома дочь на попечении мужа, тоже музыканта, флейтиста, который не один год безуспешно пытался «сесть», как выражаются оркестранты, в каком-нибудь оркестре. Стоило в каком-нибудь московском коллективе образоваться вакансии, он обязательно предлагал свои услуги, но в конкурсе претендентов всегда находился другой флейтист, который по тем или иным показателям превосходил его, а он так и оставался в своем училище преподавать молодым оболтусам. Постепенно стала появляться зависть, а потом и ревность к жене, более успешному музыканту, да еще приносящему в дом основной прожиток. Потом возник протест против поступления дочери в музыкальное училище, в класс арфы, а не флейты, как ему того хотелось. И в этом ему виделся не свободный выбор дочери, а императивный нажим со стороны жены. Как ни убеждали его жена и дочь, он оставался при своем мнении. Это стало еще одним поводом для обид, ускоривших полный разрыв между супругами.

После развода они сумели ради дочери не порывать полностью отношений, а найти приемлемый для обоих компромисс.

Прошло несколько лет, дочь уже училась в консерватории, а супруги убедились, что развод не принес никому ни спокойствия, ни решения проблем, но было уже поздно начинать все сначала или склеивать расползшийся по всем швам прежний брак.

Говорят, одна беда тянет за собой другую. Возможно, такой вывод – результат скопившегося опыта не одного поколения людей, но если это на самом деле так, откуда тогда возьмется та удача, то единственное, пусть крохотное, везение, которое потянет за собой целую полосу розовых дней радости и успехов? Об этом народная молва молчит.

Новая беда свалилась на Корину и в корне изменила ее судьбу: скончался главный дирижер оркестра, в котором она проработала все годы после окончания Консерватории. После нескольких месяцев разброда и шатания среди музыкантов пришел новый дирижер, молодой, амбициозный, недавно переехавший в столицу из славного своими культурными традициями провинциального города и страстно желающего первым делом доказать всем, что Россия прирастает именно провинцией. Разумеется, он привез в Москву своих лучших музыкантов, в том числе и молодую арфистку, свою любовницу, весьма ошибочно сочтя и ее лучшей – а как же иначе при таком раскладе? На самом деле она никоим образом не могла сравниться с Кориной, но решение принимал Главный и Корина осталась без работы. Поиски нового места ни к чему не привели. Собственно, с самого начала она понимала, что найти свободное место арфистки – абсолютно бесперспективное занятие: если для струнников и духовиков в каждом оркестре предусмотрено по несколько единиц, то арфа, как правило, одна, то есть на самом деле одинокая единица, в редких случаях две – это когда исполняется произведение, в котором композитор предусмотрел звучание двух инструментов.

Корина обратилась к Вере Ильиничне, своей давней знакомой, и та довольно быстро нашла ей клиентов, стараясь рекомендовать ее только в «приличные» семьи.

Что и говорить, не так-то легко было смириться с новым видом деятельности, но она сумела, не теряя самообладания и чувства собственного достоинства, отнестись к переменам в своей жизни трезво и философски.

Так Корина попала и к Антонине Ивановне, в которой вскоре обнаружила музыкального единомышленника.

Когда в доме появилась Юля, это внесло в жизнь Антонины целую бурю новых ощущений, чувство своей сопричастности к ее судьбе, своей востребованности, и когда она советовала девушке сказать матери, что очень нужна старушке, то была абсолютно искренна – ей нужна была Юля как объект приложения своего еще нерастраченного материнского инстинкта, потому что Алексей-солнышко, которого она вырастила, выпестовала и безгранично любила, уже вырос в абсолютно самостоятельного мужчину и характер их взаимоотношений, естественно, изменился. Все это она пока не пыталась анализировать, но уже чувствовала на интуитивном уровне.

Юля вернулась с балкона в комнату. Антонина взглянула на нее, и волна нежности к этой незнакомой девочке, уже успевшей в свои двадцать один год познать первую любовь, радость материнства, боль потери и горечь вдовства, захлестнули ее с такой силой, что она всплакнула.

– Что случилось? Почему вы плачете? – бросилась к ней Юля, обняла и погладила по голове.

Антонина Ивановна не смогла сдержаться, и слезы буквально хлынули у нее из глаз.

Юля опустилась на колени перед креслом и осторожно мягкой ладошкой стала смахивать слезы с ее щек.

– Я ведь тебе обещала поплакать вместе, вот и… – стараясь успокоиться, проговорила Антонина.

– Но я уже не плачу, – улыбнулась девушка.

– Извини, что не получилось синхронно, главное – сдержать данное слово. – Антонина уже взяла себя в руки и сидела, как обычно, с прямой спиной. Она положила руки на плечи Юле, помолчала с минуту, потом добавила: – Спасибо тебе, девочка, и давай к этому больше не возвращаться, хорошо?

Юля согласно кивнула головой.

Вечером, как всегда, Антонина Ивановна поставила пластинку на диск патефона, который оказался тем самым чемоданчиком, что поразил гостью своим обшарпанным видом и несоответствием обстановке комнаты.

Звучали ноктюрны Шопена. Музыка волновала и убаюкивала, тревожила и ностальгировала. Покойный Иван Егорович беззаветно любил Шопена, категорически не принимал сентиментализма в исполнении некоторых пианистов и всегда говорил, что в его музыке нельзя подменять ностальгию сентиментализмом – это совершенно разные чувства и разные ощущения.

Антонина Ивановна погрузилась в волшебные звуки, задумалась…

Отчего бывает так, что родные люди годами живут бок о бок, под одной крышей и остаются при этом чужими, равнодушными друг к другу, даже соприкасаясь, они остаются индифферентными, не ощущая ни тепла, ни холода родного человека, словно одеты в скафандры? А потом неожиданно встречается кто-то, с кем хочется бесконечно говорить, расспрашивать, делиться мыслями, заранее зная, что тебя поймут, что твоя боль не оставит его равнодушным, а твоя радость станет и для него радостью, и тогда хочется держать его за руку, смотреть в глаза, отдавать свое тепло и греться в его тепле и не расставаться.

Именно так и случилось с появлением в доме Юли. Антонина Ивановна приняла ее сразу, безоговорочно, как долгожданную, родную, по непонятной причине до сих пор отсутствовавшую и наконец занявшую свою нишу в этой семье. Она хоть и не успела подробно расспросить Алексея, поговорить с ним по душам, как было у них заведено, однако понимала: сын влюбился в эту трогательную прелестную молодую женщину, еще не зная о ней ничего, но остро почувствовал ее беду и не остался к ней равнодушным.

Прежде у него были мимолетные увлечения, ни к чему не обязывающие встречи с милыми, симпатичными, порой даже умными девушками. Он приглашал их домой, знакомил с Антониной, но на этом все и заканчивалось. Она никогда не позволяла себе хоть как-то оценивать его очередную пассию, каждую встречала гостеприимно, радушно и на вопрос Алексея «Ну, как она тебе»? неизменно отвечала: «Это не мне, а тебе, сам и отвечай на свой вопрос». Конечно, он был очень занятым человеком: кроме кардиологического отделения своей больницы, которым он заведовал, еще консультировал в хирургической клинике и работал над диссертацией. Но Антонина Ивановна хорошо знала – когда приходит настоящая любовь, времени хватает на все.

После откровений Юли она женским сердцем почувствовала: сейчас девочка не готова к новому чувству или увлечению – слишком свежо пережитое, слишком велика тревога и тоска по ребенку и матери, нужно время, терпение и очень осторожное, бережное отношение к ней. Если, конечно, у Алеши все серьезно.

И еще к одному выводу пришла Антонина Ивановна: своим расположением к девушке, своей приязнью к ней она не должна никоим образом влиять на чувства ни Юли, ни Алексея, – пусть все идет как идет.

Когда-то, много лет назад, на предложение доктора Пастухова стать его женой она ответила точно такими же словами – пусть все идет как идет. Тогда эти слова стали началом счастливой жизни. Во что они воплотятся на этот раз?..

Нынешние летние каникулы в селе тянулись бесконечно долго, впрочем, скорее всего, так показалось ребятам. В школьные годы, когда они возвращались домой из Калуги, все было проще: они расходились по своим домам и наслаждались родительским теплом и лаской, хотя и проводили большую часть времени со своими сверстниками, бывшими одноклассниками, с которыми учились в семилетке. На этот раз месяц в деревне грозил обернуться для Ксении и Ивана месяцем разлуки. Ну не совсем, конечно, но встретиться наедине они не могли, не вызвав подозрений у односельчан. Однажды собралась молодежь целой гурьбой на речку, так все бросились в воду купаться, а они сидят на берегу, прижавшись плечом к плечу, и тихо говорят о своем.

– Эй, вы! – крикнул кто-то. – Айда купаться! В Москве, что ли, не наговорились?

– Сейчас идем! – отозвался Иван и, обратившись к Ксюше, негромко добавил: – В субботу мои зовут к обеду всю вашу семью, так ты при всех скажи, что у тебя возникли трудности с подготовкой к экзаменам и тебе необходима моя помощь. Лучше всего это сделать прямо за столом, чтобы все слышали. Тогда я смогу приходить к тебе, пока родители на работе.

– А как быть с ребятами?

– Так же. Занимаемся – и все.

– Они не поверят, – засомневалась Ксюша.

– Если ты до субботы действительно будешь сидеть дома и серьезно, по-настоящему заниматься, – все поверят.

– Ой… так не хочется…

– Но ведь все равно заниматься нужно. Или ты передумала поступать?

– Нет, конечно, только досадно: все гуляют, а мне сидеть и долбить, – скорчила гримасу Ксения.

– Ничего, зато в зимние каникулы приедешь домой уже студенткой.

– Так вы будете купаться? – крикнула подружка Ксюши из воды.

– Идем! Уже идем! – ответила Ксения.

Они скинули с себя одежду и плюхнулись в воду…

Хитрость, придуманная Иваном, сработала наилучшим образом: во время обеда Ксюша пожаловалась, что занятия ее идут не очень гладко, что за год она многое подзабыла.

Отец Ивана, даже не дав ей закончить фразу, заметил с удивлением:

– А чего Ванька не поможет? Или он тоже успел все забыть?

– Да я всегда готов, – отозвался сын, – только Ксюша ничего мне не говорила.

– Считай, что уже сказала, – чуть было не хихикнула та.

– Ладно, давай завтра и начнем. Я к тебе зайду или ты к нам? – спросил Иван.

– Лучше приходи к нам, а то все учебники придется перетаскивать, – уточнила Ксюша.

На следующий день Иван пришел к ней, и счастливые влюбленные бросились друг к другу с таким пылом и страстью, словно хотели компенсировать все «пустые» дни, – так называла Ксюша дни, когда им не удавалось остаться наедине.

Однако после нескольких любовных свиданий Иван строго объявил, что готовиться к экзаменам все равно придется, и взялся составлять жесткое расписание занятий.

– Ксюшенька, не забывай, что у тебя не каникулы, а отпуск, к тому же вступительные экзамены начинаются раньше, чем учебный год. Или ты забыла и это?

– Ничего я не забыла, – обиделась она. – Получается, что мне осталось всего три недели.

– Получается, – согласился Иван.

– Что же делать?

– Как что? Заниматься! – возмутился Иван.

– Мне все равно не успеть, – печально констатировала Ксюша.

– Говори, Лиса Патрикеевна, что задумала.

– Вот если бы ты поехал со мной… – начала она.

– Так у меня же еще целый месяц каникул! Что я буду делать в Москве? Без дела болтаться? – возмутился Иван.

– Почему без дела? Будешь помогать мне, заниматься со мной перед каждым экзаменом, а в день сдачи – болеть. Знаешь, как это помогает! – заявила Ксюша, хитро глядя ему в глаза.

– Ишь чего надумала, – покачал он головой.

Ксюша бросилась обнимать его, приговаривая:

– Ну, Ванечка, Ванюша, не бросай меня.

– Ой-йо-йой, – развел руками Иван. – Бедняжечка моя, сиротинушка брошенная.

– Тебе весело, да? – обиделась Ксения.

– Мне будет весело, когда ты поступишь наконец в институт, дубинушка моя, – Иван крепко прижал к себе Ксюшу. – Я поеду с тобой, я всегда буду с тобой.

– Я тебе верю, Ванечка, – Ксюша подставила ему губы, и они так долго целовались, что даже перехватило дыхание…

Оставшиеся три недели до отъезда в Москву занятия на самом деле шли интенсивно и продуктивно. В столицу ребята приехали уверенные в успехе. Все произошло, как и хотела Ксения: Иван приезжал с ней на каждый экзамен, болел, потом водил ее в кино, чтобы немного развеяться и отдохнуть, а на следующий день снова усаживал за учебники.

Наконец дождались результата – Ксюша принята! Решили быстро собраться и ехать в деревню до начала учебного года.

– Это ты поступил, не я, – сказала она Ивану в порыве благодарности.

– Ладно, разберемся. Теперь главное – хорошо учиться, – наставительно подытожил он.

– Ты – как математическая формула: все у тебя проверено, все точно, все правильно, – с оттенком досады заявила Ксения.

Она не впервые упрекала Ивана в правильности, в заданности поступков и решений, каждый раз словно не замечая, как это настораживает и раздражает его. Куда девалась в подобных случаях ее природная интуиция, трудно объяснить, видимо, характер, склонный к спонтанным действиям, превалировал над ней, и Ксения со всей непосредственностью неискушенной деревенской девушки протестовала против рационализма Ивана.

– Это плохо? – спросил он.

– Ну-у… не плохо, но неинтересно, скучно… – промямлила она, понимая, как всегда, с опозданием, что сморозила чудовищную бестактность, хотя и любила Ивана, и была благодарна ему бесконечно.

Иван от неожиданности даже отшатнулся, словно получил пощечину, но тут же взял себя в руки и после недолгого раздумья повернулся и быстрыми шагами, почти бегом, вышел из административного корпуса, где висели списки принятых, на улицу.

Он пересек Пироговку, подошел к остановке трамвая, увидел, как бежит за ним Ксюша и что-то кричит ему. Странно, подумал он, почему я не слышу ее голоса? Трамвай «Аннушка», словно ждал своего единственного на этой остановке пассажира, подошел раньше, чем Ксюша догнала Ивана. Он вскочил на подножку, вошел в вагон, взял билет, прошел в другой конец, где заметил свободное место, сел и почувствовал такую усталость, что невольно закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

Проснулся Иван от того, что двое бравых плечистых мужиков трясли его за плечо, требуя показать билет. Он вытащил из кармана смятый клочок и, прежде чем вручить его контролерам, мельком приметил забавный номер билетика, состоящего из одних восьмерок, только в начале и в конце стояли нули. Разумеется, никакого значения эти цифры не имели, но почему-то запомнились, вернее, вспомнились много позже.

Он доехал до конца маршрута, вышел, понимая, что проехал свою остановку, пересел на другой, такой же трамвай «А», что звался у москвичей «Аннушкой», и поехал обратно…

До общежития Иван добрался очень поздно, все уже спали. Стараясь не шуметь, прошел в свою комнату, куда еще не все ребята вернулись с каникул, и потому жильцов там временно оставалось всего двое – Иван и Костя, студент санитарно-гигиенического факультета, тихий, незаметный парнишка из Тамбова, часто и вовсе отсутствующий по причине бурного романа с такой же тихой юной девицей из Подмосковья, где она обитала с родителями и двумя сестрами в собственном двухэтажном доме.

Сегодня, восьмого августа 1938 года, Костя ночевал в общежитии, спал, укрывшись с головой влажной простыней, – кто-то из старшекурсников научил его таким образом спасаться от жары.

Иван разделся, неслышно вышел, умылся, вернулся в комнату, лег на свою койку и мгновенно провалился в тяжелый, вязкий, липкий сон. Ему приснилось нечто совершенно несуразное: будто трамвайный кондуктор отрывает пассажирам билетики, и на всех один и тот же номер – сплошные восьмерки. Он пытается стереть их ластиком, но восьмерки становятся все ярче и ярче, переливаясь всеми цветами радуги, затем приобретают рельефность и неожиданно отрываются от бумажной ленты, увеличиваются в размере, и уже весь трамвайный вагон полон огромными восьмерками в человеческий рост, Пассажиры встают, уступают им свои места, а восьмерки, согнувшись в «талии», то есть в серединке, где пересекаются линии, образуют прямой угол и рассаживаются на освободившиеся сиденья. Иван пытается выйти из трамвая, но чьи-то руки ложатся ему на плечи, удерживая в… кровати. Он просыпается. Над ним лицо Ксении. Она сидит, раздетая, в ногах его кровати и, положив обе ладони на его плечи, все ниже и ниже склоняется над ним, пытаясь поцеловать.

– Ты чего? – растерялся спросонья Иван.

– Я соскучилась, – лукаво улыбнулась она.

Иван окончательно проснулся.

– Ты с ума сошла! Здесь же Костя, – зашипел он на Ксюшу.

– Нету здесь Костика, он ночует у своей. Это я лежала на его кровати.

Ксения была явно довольна собой и теперь ждала если не восторгов Ивана, то хотя бы похвалы. Но все произошло совсем не так, как планировала юная обольстительница.

Иван сбросил с плеч руки любимой, поднялся с кровати, стал натягивать на себя брюки и небрежно бросил Ксении:

– Оденься.

– Что ты, Ванечка, я так ждала тебя весь вечер… когда еще будет возможность…

– Пожалуйста, оденься и иди в свою комнату, – сухо, но без грубости повторил он.

– Да что с тобой? Это так-то ты любишь меня? – Ксения совсем растерялась и продолжала сидеть все в той же позе, даже не пытаясь прикрыть свою наготу.

– Тогда выйду я, – Иван, уже одетый, открыл дверь и вышел из комнаты. В коридоре взглянул на часы – было восемь часов утра. Восьмерка на циферблате часов подмигнула ему. Бред какой-то, показалось, подумал он и вспомнил свой сон. Еще не хватало в мистику удариться. Скорей бы эта доморощенная авантюристка вышла из комнаты, а то начнут просыпаться студенты, хоть их и не много в августе, но для сплетен достаточно и одного.

Из комнаты напротив вышел заспанный парень, спросил, какое сегодня число. Восьмое августа, ответил Иван и про себя подумал, что вот оно опять: восьмое, восьмого месяца, тридцать восьмого года. Что за черт!

Вышла Ксения в наброшенном халатике, всклокоченная, с заплаканным лицом.

– Пойди умойся, приведи себя в порядок и приходи на кухню, я завтрак приготовлю, – обратился к ней Иван и, не дожидаясь ответа, отправился на кухню, где пока еще никого не было, поставил на плиту большой чайник – может, кто-то попозже присоединится – и стал выкладывать из шкафчика на стол хлеб, молоко, сыр…

Ксюша явилась надутая, молча села за стол. Иван разлил по стаканам чай, который уже успел заварить.

Они молча позавтракали.

– Так и будем молчать? – вопрос Ксении прозвучал вызывающе.

– Говори, если тебе есть что сказать.

– Нет, это ты мне скажи, что происходит, – требовательный тон, сухие, злые глаза, в упор уставленные на Ивана, рассердили его.

– Ну, ладно. Если ты решила играть дурочку, я просто напомню твои вчерашние слова: ты сказала, что тебе скучно и неинтересно со мной…

– Я не так сказала! – перебила его Ксения.

– Неважно. Суть именно такова. Я же полагал себя твоим мужем, а тебя своей женой, и никогда не думал, что мы просто любовники. Разве не так? Ведь ты сама отказалась от официальной регистрации, говорила, что это ничего не меняет.

– Конечно, Вань, все так и есть, разве я возражаю, – тон Ксении чуть смягчился.

– Но если я не интересен тебе до такой степени, что ты еще в самом начале наших отношений упрекаешь меня в этом, то что будет дальше? Тебе скучно…

– Нет, не так! – опять перебила его Ксюша. – Я сказала, что когда человек правильный, то это скучно.

– Формулировка ничего не меняет. Я таков, каков есть, – остроты, розыгрыши и прочее не для меня. Зачем же я стану навязывать тебе мой характер, мою натуру, если тебе это не нравится?

– Ты все выдумываешь! – вспыхнула и расплакалась Ксения.

– Успокойся, сюда идут. Нечего на людях выяснять отношения. Если хочешь продолжать разговор, давай уйдем из общежития и посидим в сквере.

Они собрались и вышли в сквер. Свободных скамеек было полно, но они медленно брели по дорожке, усыпанной толченным кирпичом, словно в движении была возможность вернуться назад, пойти по другой тропинке, переделать уже сделанное, пересказать уже сказанное.

– Я люблю тебя, разве есть что-то большее, чем это? Почему ты прицепился к моим дурацким словам? – недоумевала Ксения.

– Когда любят, то принимают с потрохами все – и хорошее, и плохое, а тебе нужно вылепить из меня свой идеал. Я так не могу.

– Откуда ты знаешь, как любят? Ты, что, уже любил кого-нибудь?

– Достаточно того, что я люблю тебя, и давай к этому больше не возвращаться. Да, я правильный, как ты говоришь, хотя и не согласен с таким определением. Мне нужно многое успеть: я хочу стать хорошим врачом, нет, очень хорошим врачом, я хочу прочитать много книг, хочу слушать музыку и понимать ее, хочу посмотреть театральные спектакли, музеи, выучить английский и немецкий так, чтобы разговаривать на них. Ты понимаешь меня?

Иван говорил с таким напором, с таким жаром, что Ксения не могла ничего сказать в ответ. Она молча кивнула.

– Для всего этого мне нужно время, поэтому я точен, как математическая формула, и не могу терять ни дня. А чтобы тебе не было скучно и неинтересно со мной, ты поезжай домой, а я останусь.

– А что я твоим-то скажу?

– Ничего говорить не надо, я напишу письмо – отвезешь?

– Конечно… а как же я? Ты, что же, бросаешь меня?

– Бросают вещи, да и то лишь рухлядь, но ты ведь человек, студентка первого курса старейшего медицинского института в стране, ты теперь сама по себе, а остряки и весельчаки на курсе всегда найдутся.

– Ты наказываешь меня, как нашкодившую первоклашку, – уже совсем неуверенно проговорила Ксюша.

– Да нет, я просто хочу остаться в Москве, чтобы попасть восемнадцатого августа на физкультурный парад на Красной площади, – объяснил Иван и с удивлением отметил, что вновь откуда ни возьмись появилась эта навязчивая восьмерка. Вот привязалась, подумал он.

– Но ты же не собирался туда идти, почему сейчас вдруг решил?

– Не собирался, потому что ты не хотела. Помнишь, я спросил, а ты ответила, что тебе это неинтересно. Тогда мне не хотелось спорить, огорчать тебя, а сейчас ты сама подтолкнула меня к этой мысли. Действительно, почему я не могу полюбоваться физкультурным парадом, если мне этого хочется?

– Ну, хочешь, я извинюсь, попрошу у тебя прощения?

– Ксюша, дубинушка моя, ты ни в чем не виновата, просто сказала, что чувствовала, что думала, и – все. Ты ведь и прежде упрекала меня в прямолинейности, так что это не случайные слова. Согласись, лучше расстаться сейчас, чем когда пройдут годы, и тогда жизнь будет разбита.

– Расстаться?! – Ксюша зажала ладонями виски.

– Ну-у… не совсем, мы же будем учиться в одном вузе, встречаться, общаться, если тебе понадобится моя помощь, я всегда готов… но мужем тебе я не буду…

– А как же наша любовь? Что ты с ней сделаешь? – закричала Ксения и зарыдала в голос.

– Во мне она будет жить, пока жива, а вперед загадывать я не могу.

– А что мне делать, ты подумал? Что мне делать с моей любовью?

Иван молчал, и тогда Ксения взяла его за плечо и начала трясти, будто хотела вытрясти из него ответ.

После минутного раздумья он сказал:

– Помнишь, когда-то на твое признание я ответил таким же вопросом – что мне делать с твоими словами? Ты тогда сказала: «Хочешь, забудь, хочешь, спрячь в огороде». Я тебе искренне желаю того же, потому что я люблю тебя и не хочу мучить. Ты обязательно встретишь того, с кем тебе будет веселее, интереснее…

Они еще долго бродили по парку, делая по его дорожкам бесконечные круги, может, поэтому и разговор их тоже совершал круг за кругом, возвращаясь к одному и тому же: почему два любящих человека должны прекратить свои отношения, если не было ни измены, ни лжи, ни предательства?

Как бы то ни было, а все сложилось именно так, как решил Иван: Ксения уехала домой, а он остался и по счастливой случайности достал билет на физкультурный парад. Все оставшееся время до восемнадцатого августа он ходил в спортзал института и тренировался на снарядах. Находился спортивный зал в здании церкви, располагаясь сразу в двух уровнях, и если на первом этаже играли в волейбол или баскет, то на втором занимались на гимнастических снарядах. Никто не задумывался над таким кощунством – спортзал в бывшей церкви! Популярный институтский поэт-остряк придумал четверостишие:

Нам, атеистам, стыд и срам

Ходить так часто в божий храм,

Но в этом храме наш спортзал.

За что нас черт им наказал?

Что и говорить, всему, что происходило в те годы, нашлось простое объяснение, сформулированное в двух словах: «Времена такие». Но когда рушили церкви до основания, а затем… затем ничего не возникало, кроме цинизма. Подумать только, до какой степени нужно было изощриться в цинизме, чтобы разместить в помещении церкви в Ленинграде музей атеизма, а в Москве, в церкви на улице, названной в честь террориста Каляева, – музей антирелигиозной пропаганды!

Вряд ли молодежь, воспитанная в атеистическом духе, в те довоенные годы задумывалась над последствиями подобных «ошибок». Им ничего не было страшно – ни гонение на церковь, ни враг, которого «разгромим, уничтожим», потому что «Красная армия всех сильней». Страх появится позже, когда у них вырастут дети и внуки, интеллектуалы и простые работяги, умные и не очень, но так похожие друг на друга своей духовной бедностью, ограниченностью интересов и пустотой в сердцах. Правда, потом все они ринутся креститься, поститься, молиться, но, увы, до обретения истинной веры им еще придется пройти долгий путь…

Прошло не более трех дней, и лицо Юли приняло прежний облик. Антонина Ивановна торжествовала – ее план удался: девушка успокоилась, расслабилась, все чаще стала улыбаться и даже ринулась в хозяйственную деятельность. Оказалось, что она очень вкусно готовит, знает массу неожиданных рецептов и делает это с любовью, с удовольствием.

– Знаете, Антонина Ивановна, – рассказывала она, – когда еще бабушка была жива, она учила меня: «Чтобы еда была вкусной, нужно помнить три правила: сперва во всех случаях пожарить или потушить лук, готовить все на медленном огне и обязательно с любовью к тем, для кого готовишь».

– У тебя была мудрая бабушка, – заметила Антонина. – Я бы тоже хотела стать бабушкой, но пока Алешенька не удостоил меня такой радости.

– Антонина Ивановна, а можно у вас спросить, почему у Алексея… как бы это сказать… – Юля смутилась, ища подходящие слова.

– Ты хочешь спросить, кто настоящая мать Алексея?

Юля кивнула.

– Родила его Лариса, а воспитала я, вернее, мы с Иваном Егоровичем. И почти с самого рождения он живет с нами… то есть сейчас со мной. Но у матери бывает, почитает ее как родительницу и гордится как хорошим врачом – она доктор наук, известный кардиолог.

– Как же это может быть? – удивилась Юля. – Две мамы…

– В жизни, девочка, все бывает, даже такое, чего не может быть. Это длинная история, когда-нибудь я расскажу тебе…

– А почему Алексей не стал хирургом, как отец?

– Так получилось, что после института он пошел по стопам матери, и Иван Егорович поощрял его в этом решении, потому как считал, что по складу ума и характеру Алеша более терапевт, нежели хирург.

– Да-а… интересно… – задумчиво произнесла Юля.

– Не то слово, – роман, можно прямо сейчас сериал снимать, – улыбнулась Антонина. Она хотела добавить, что жизнь любого человека – это роман, к примеру, совсем короткая, еще толком не перешедшая границы взрослости, жизнь самой Юли. Но не стала этого говорить, чтобы не возвращать ее к страшным воспоминаниям.

Предстояло самое главное – найти работу для Юли. Задача осложнялась отсутствием у нее какой-либо профессии. Сейчас это понимала и сама Юля, так наивно и непрактично ринувшаяся в столицу на заработки. Несмотря на теплый, радушный прием, внимание и заботу, нежданно-негаданно выпавшие на ее долю в этом доме, она всей кожей ощущала чувство невероятной неловкости от того, что живет не на свои средства, занимает чужую комнату и взамен не может ничего дать.

Прошел еще один день. Подсознательно и, можно сказать, в какой-то степени осознанно Юля ждала возвращения Алексея – ведь именно он был ее спасителем и, наверное, от его решения будет зависеть ее дальнейшая судьба.

Он приехал вечером, радостный, сияющий, говорливый, шумный, с порога заявил, что сейчас они будут праздновать удачное начало трудовой деятельности Юли. Ошеломленные женщины едва успевали распаковывать многочисленные свертки со всякими вкусностями, которые он извлекал из двух пластиковых сумок. Последними перекочевали на стол две бутылки итальянского красного вина.

– А это специально для Юли, знатока итальянского языка и культуры! – объявил он торжественно.

– Что вы… – смутилась она.

– Никаких отговорок, ибо невозможно любить и изучать страну, где виноделием занимается чуть ли не каждая вторая семья, и при этом не разбираться в итальянских винах.

– Солнышко, так их же там прорва всяких сортов и названий, разве возможно познать все! Помнишь, отец привозил, правда, когда тебе еще не полагалось по возрасту винопитие?

– Помню, мама Тоня, даже два названия остались в памяти – «Нэбиоло» и «Дольчетто».

– Простите мое нетерпение и любопытство, – робко вмешалась в разговор Юля. – но о какой трудовой деятельности вы говорили? Это шутка?

– Ах, синьорина, как же вы дурно обо мне думаете! – сокрушенно воскликнул Алексей. – Так не шутят порядочные люди, а я, скажу вам без излишней скромности, вполне порядочный, даже добропорядочный человек и хочу…

– Алешка! – не выдержала Антонина, – перестань паясничать и немедленно выкладывай, что ты там надыбал.

– Нет, вы слышали, какие словечки подпускает эта уважаемая матрона! Ужас! Тем не менее я удовлетворю ваше любопытство: Юлю завтра ждут в офисе одной уважаемой итальянской компании точнее – в Московском представительстве этой компании, для знакомства и собеседования! Вот! – торжественно провозгласил он и как бы без сил опустился на стул. – А теперь можете забросать меня камнями.

Конечно, сразу же посыпались вопросы, фонтан вопросов, как выразился Алексей. Он хохотал, откидываясь на спинку стула, и не спешил удовлетворить любопытство женщин.

– Алеша, это бессовестно, наконец неприлично, – рассердилась Антонина Ивановна. – Тебе смешно, а тут решается судьба девочки.

– Мама Тоня, мне не смешно – мне радостно, потому что я все эти дни ломал голову себе и всем друзьям, обзвонил десятки фирм и предприятий и ничего не мог найти подходящего. А тут вдруг случай, – такой незначительный, ничего не обещающий, ну совершенно крохотный случай – и все моментально закрутилось!

Юля замерла в напряженном ожидании, держа в руках последний сверток, который она так и не успела развернуть и выложить на стол.

– Так вот, звонит мне мамина старинная знакомая, тетя Галя, и просит срочно проконсультировать одну молодую особу с жалобами на боли в сердце.

– А чего это она обращается к тебе, а не к своей закадычной подружке? – не удержалась и перебила Алексея Антонина.

– Ну-у… не знаю… у них там в очередной раз кошка пробежала, ты же в курсе – они всю жизнь то ссорятся, то мирятся, не поймешь. Словом, звонит она мне, я, конечно, соглашаюсь, и через час подъезжает ко мне вместе с этой особой. Молодая дама, почти моего возраста, чуть старше – ей тридцать семь…

– Выходит, эта старая перечница Галина нынче с молодыми дружбу водит или по-прежнему сводничает? – снова перебила сына Антонина.

– Мам-Тонь, ты несправедлива, Галина даже моложе тебя…

– Ну и что, а то я не знаю! Все равно, семьдесят лет – это уже старая перечница. Значит, сводничает.

– Вот тут ты ошибаешься, потому что эта дама замужем, и муж у нее итальянец, шеф того самого представительства, куда мы завтра с Юлей отправимся, – торжественно закончил Алексей свои объяснения.

– Что ж он на больной-то женился, или у них, в Италии, здоровые бабы перевелись?

Юля, несмотря на свою кровную заинтересованность в каждом слове Алексея, не могла отвести глаз от Антонины Ивановны, которую словно подменили – вместо отзывчивого, деликатного человека перед ней сидела старая недобрая женщина, неизвестно чем раздраженная, и язвила, не упуская ни одной фразы в рассказе сына.

Алексей мгновенно уловил причину напряженного внимания Юли и сказал примиряюще:

– Юлечка, не обращайте внимания, мама не любит тетю Галю и хотя есть за что, но в данном случае эта старая перечница, с чем я тоже соглашусь, сыграла важную роль в вашей судьбе.

– Заметь, совершенно неосознанно, – не упустила случая вставить реплику Антонина.

– Разумеется, – Алексей улыбнулся Юле, взял у нее из рук сверток, развернул – там оказался пакетик с фисташками – и вручил матери со словами: – Твои любимые.

– Хитрец доморощенный, – пробурчала она и взяла пакет.

– Ну и, наконец, финал истории: у дамы оказалось совершенно здоровое сердце, но небольшая межреберная невралгия в этой области, что я и диагностировал, к ее великой радости. После чего мы слегка поболтали и в процессе болтовни я выудил заинтересовавшие меня сведения об итальянском муже. Мысленно я мгновенно сделал стойку, а вслух небрежно предложил для него ценный кадр.

Теперь наступила очередь Юли перебить Алексея:

– Господи, я же ничего не умею, не знаю! Что я буду делать в этой фирме? Наверняка им нужны какие-нибудь профессионалы.

– Не волнуйтесь заранее. Дело в том, что дама прямо из моего кабинета позвонила мужу, и оказалось, что ему нужна – далее слушайте внимательно! – молодая, энергичная, толковая, интеллигентная особа с хорошим русским языком и обязательным знанием итальянского, желательно симпатичная. Я считаю, что ему крупно повезло.

– А почему такой акцент на хорошем русском языке? Ясно ведь, что россиянка знает родной язык, – спросила Антонина Ивановна, с вожделением жующая соленые фисташки, собирая скорлупу в ладонь.

– Видишь ли, этот итальянец неплохо говорит по-русски, он в молодости жил в Турине, учился там в университете. Параллельно ходил на занятия русского языка в культурный центр «Русский мир», как поведала мне его супруга. Есть там такой центр, где итальянцы изучают русский, а русские – итальянский язык. Они иногда устраивают встречи с писателями, актерами, музыкантами из России, по разным причинам забредшими в Турин, и за спасибо приглашают их пообщаться с учащимися. Так что с нормальным русским языком будущий Юлин шеф достаточно хорошо знаком, чтобы прийти в ужас от тех речей, которые выдают ему на собеседовании претендентки на вакансию в его офисе.

– Как же они смогли выучить итальянский, если не знают родного языка? – удивилась Юля.

– Они знают тот русский язык, на котором говорят у них дома, в школе, в институте, и вовсе не считают его в чем-то ущербным. А книг практически не читают, в нормальные театры не ходят, сидят в интернете, где даже в литературном журнале «Лебедь» полно ошибок – и стилистических, и грамматических. Дама эта привела пару примеров из тех, что записывает на память ее муж, поклонник русского языка, так я хохотал до колик в животе. На собеседовании он спрашивает девицу, довольна ли она своим нынешним материальным положением. Она отвечает: «Нормалек». На второй вопрос, почему же тогда решила поменять место работы, последовал ответ: «Хочется малость побольше получать». Когда она ушла, он полез во все доступные ему словари, но «нормалек» нигде не обнаружился, и только дома жена ему объяснила. Вот поэтому он решил ужесточить отбор и в качестве одного из критериев назвал знание хорошего русского языка.

– Ну что ж, – удовлетворенно подытожила беседу Антонина Ивановна, – ты все правильно рассчитал, здесь есть разумное, рациональное зерно. Дай-то Бог, чтобы все получилось.

– Но я же говорю, что ничего не умею. Кроме языка надо еще что-то знать, а у меня только хорошее школьное образование и золотая медаль, которая никому сейчас не нужна.

– Ты, девочка, забудь слова «не умею», «не знаю», держись спокойно, с достоинством, ничего не бойся. В таких случаях всегда помни, что ты ничего не теряешь, тогда и разговор сам по себе сложится. Я бы посоветовала идти не с пустыми руками, а написать свое резюме, как сейчас принято. Одно дело, если ты сама говоришь: «Знаете, я окончила школу с золотой медалью», а другое дело, когда он сам это прочитает.

– Мама Тоня абсолютно права. Это современный подход к делу.

– Значит и старая перечница на что-то еще годится, – улыбнулась Антонина. Теперь это была прежняя, доброжелательная, ласковая хозяйка дома.

Юля подумала, что многого не знает об этих людях, их прежней жизни, что, скорее всего, еще много загадок предстоит узнать, разгадать. И еще с приходом Алексея ей показалось, что они с ним знакомы давным-давно.

После ужина с итальянским вином и разными деликатесами, которые он принес, последовал ежевечерний musikabend, то есть музыкальный вечер, как в шутку называл его покойный академик, по аналогии с классическим Klavierabend. Сначала слушали симфоническую поэму Глазунова «Стенька Разин», потом блестящее фортепьянное произведение Балакирева «Исламей».

– Иван Егорович очень любил Глазунова, – вздохнув, сказала Антонина Ивановна. – Он всегда рьяно спорил по поводу его симфонизма с разными музыковедами и возмущался, что так редко его исполняют. Обидно, что за рубежом его знают лучше, чем у нас. Да и Балакирева сейчас вряд ли услышишь, совсем перестали исполнять его «Исламей», правда, я уже давно не хожу на концерты. Говорят, что Лист требовал от своих учеников обязательного исполнения этой пьесы.

После развода Тамара и Кирилл не встречались более года. Казалось, все должно наладиться в жизни каждого из них, но Кирилл не переставал любить ее, а она не могла угомониться, потому что начиная со школьных лет привыкла, что он всегда с ней, при ней. Ну, поссорились, ну, разбежались, но потом он вновь возвращался к ней. Это стало даже неким знаком качества для нее, от таких женщин не уходят, говорила она близким подругам и была уверена, что никогда ни одна другая женщина не сможет его соблазнить – он мой мужчина, добавляла она самодовольно.

Через год они случайно встретились в театре. Тамара была с матерью, Кирилл с другом. Он пошел провожать женщин и, вернувшись домой, объявил, что возвращается к ней. Бедный мой мальчик, сказала его мама, хотя в глубине души надеялась, что на этот раз возвращение будет недолгим и последним.

Они вновь отправились в ЗАГС, как того потребовала Тамара, и он вновь переехал к ним. Ему казалось, что теперь, когда они оба перешагнули в четвертый десяток, его любовь станет спокойнее, великодушнее, прочнее, и она это оценит. А Тамара продолжала жить беспечно и бездумно, зато появилась в ней гордая уверенность в своей женской неотразимости, и это буквально написалось на ее лице, отразилось на походке, манере говорить, даже на отношениях с подругами. Чувства к Кириллу, если они и были когда-то, безнадежно уплыли в неведомую даль, другие мужчины ее не интересовали, а центром внимания, почитания и нежной любви окончательно стала собственная персона. Все крутилось вокруг нее, для нее, во имя нее.

Очередной раскардаш между супругами случился месяца через четыре. На этот раз Кирилл сподобился наконец взглянуть на себя со стороны и впервые буквально физически ощутил всю меру своего унижения. Возникло острое, непреодолимое желание высказаться, посоветоваться, и кроме Галины, умницы и абсолютно верного человека, ему не с кем было поделиться.

Они встретились в кафе на Арбате. Кирилл рассказал ей о новых событиях и старых проблемах, по-прежнему отравляющих его жизнь.

– Кирюш, – сказала ему Галя, – если бы ты терпел и тянул эту тягомотину во имя ребенка, я бы поняла. Но вы за столько лет и ребенка-то не удосужились родить. Так что же происходит?

Кирилл хотел ответить, как всегда, что любит жену, несмотря ни на что, но вдруг осекся на первом же слове и понял, что это уже стало неправдой.

Он вернулся домой опустошенный, словно его вывернули наизнанку и выпотрошили. Была ли это на самом деле любовь? Что и кому он пытался доказывать все эти годы? Чего ждал, на что рассчитывал? Как он мог вытерпеть, выдержать и, как рыба на нерест, снова и снова рваться, возвращаться к ней?

Кирилл впал в депрессию, но как ни упрашивала его Наталья Сергеевна, категорически отказался обращаться к врачу. Я справлюсь, уверял он и, кажется, только ради нее, видя, как она страдает, взял себя в руки. Классическая формула «время лечит», к счастью, сработала безотказно, тем более что предстояла защита диссертации. Он сумел, как говорится, отряхнуть с ног, вернее, с сердца пыль и прах, собрался и через полгода успешно защитился.

Это была победа – над собой, над обстоятельствами, наконец, просто в профессии, что не менее важно. Его пригласили в престижный научно-исследовательский институт на хорошую должность, и он принял предложение. К счастью для него, вакансия открывалась только через два месяца, так что у него было время на «выгул», по его собственному выражению, то есть он зачастил в театр, к старым друзьям и однокурсникам, с которыми последнее время все реже и реже встречался, просто бродил по любимым улицам и переулкам Москвы, сделал ремонт на кухне.

Слух об окончательном разводе Кирилла молниеносно распространился среди знакомых, и, словно сговорившись, все наперебой стали знакомить его с кандидатками на освободившееся супружеское место – как же, такой жених простаивает! Даже подруги Натальи Сергеевны не остались в стороне от такой великолепной возможности женить «нашего Кирюшу» и активно включились в матримониальные игры. Разумеется, все предлагаемые ими невесты были умницами, красавицами с необыкновенной фигурой, глазами, ногами и еще бог знает с чем, а главное, богатыми.

Кирилл диву давался – неужели эти люди, посвященные во все перипетии его супружества, всерьез думают, что с ним может еще раз произойти нечто подобное? Нетушки, друзья мои, я сыт по горло, говорил он, и этими коврижками вовек меня не соблазнить.

Единственное, чего ему до безумия хотелось, так это съездить на юг, к морю, отдохнуть в одиночестве. Впрочем, о каком одиночестве может идти речь на берегу Черного моря в летний сезон, в куче загорающих, плавающих, ныряющих, шныряющих в броуновском движении по пляжу тел? Но он пребывал в редчайшем для него за последние годы розовом настроении, когда всем существом ощущаешь свободу и умопомрачительную независимость, поэтому его не пугала ни возможная скученность в местах традиционного отдыха советских трудящихся, ни финансовые проблемы, которые с помощью матери можно преодолеть, ни плохой прогноз погоды. Он был свободен. Сво-бо-ден!!

Впервые за столько лет Кирилл сел за фортепиано, к которому не прикасался начиная с последних курсов института. Пальцы помнили то, что он сам успел забыть. Когда-то в детстве мать помимо его воли отдала его в музыкальную школу. У мальчика обнаружился хороший слух, музыкальность и со временем способность к импровизации. Именно умение импровизировать всегда собирало вокруг него людей, легко и быстро сколачивались веселые, шумные компании, завязывались новые знакомства, порой перерастающие в дружбу. Так он познакомился когда-то с Галиной, молодым врачом, яркой, неординарной девушкой, интересным собеседником, впоследствии ставшей ему верным другом. У нее был невероятно обширный круг знакомых совершенно разного возраста и профессий. Она часто приглашала Кирилла с Тамарой на всякие вечера, где ему было всегда интересно, потому что завязывались бесконечные разговоры на всевозможные темы, споры, высказывались любопытные, порой даже бредовые идеи, но все это оставляло равнодушной Тамару и даже раздражало ее, особенно когда Кирилл садился за фортепиано и оказывался в центре внимания всей компании. Поэтому все чаще она отказывалась идти на подобные встречи, и Кирилл, разумеется, без нее тоже перестал там появляться. Вслед за этим постепенно угасло желание подходить к инструменту, к тому же то теща отдыхала перед походом в гости или в театр, то возвращался усталый после работы тесть – нельзя ли потише! Можно не шуметь, когда люди отдыхают?

И вот сегодня ему захотелось поиграть. Он позвонил Галине, пригласил вечером на чай. Она явилась, как всегда, ярко одетая, в хорошем настроении, ироничная. Наталья Сергеевна всегда восхищалось ею и жалела, когда эти визиты сначала стали редкими, а потом и вовсе прекратились.

– Ну что? – с порога воскликнула Галина, – «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и Свобода нас встретит радостно у входа»! Я права?

– Права, права, Галочка. Проходите, садитесь за стол. Все готово, редкий случай – у меня удался роскошный пирог! – приветствовала ее Наталья Сергеевна.

– Вы всегда так говорите, а на самом деле ваши пироги всегда удаются, таких никто не печет.

– Это так кажется, потому что вы редко к нам заходите, и пирог редко удается.

– Дамы! Давайте не говорить о пирогах, а есть их, уничтожать, наслаждаясь и смакуя, – вмешался Кирилл, отрезая огромный кусмень для Гали.

– Куда так много! – запротестовала она.

– Не шуми, я уверен – съешь как миленькая. Этикет здесь неуместен.

– А фигура? – улыбнулась гостья.

– Завтра сядешь на диету. И потом, если я положу тебе маленький кусок, то мне будет неловко взять себе большой, поняла, подруга?

– Хитрость – это новое качество, которое я открываю в тебе, или она просто таилась в глубине твоей души, а я просто не замечала?

– Она таилась в дальней извилине моего мозга, в правом заднем ее уголке, – парировал Кирилл.

Наталья Сергеевна с радостной улыбкой слушала болтовню сына и радовалась, словно он изрекал невероятно мудрые мысли и слова, – она понимала, что сын выздоровел совершенно от того рабского чувства, которое он называл любовью.

В конце июля Кирилл наконец собрался и поехал в Гагры.

В шестидесятые годы такое мероприятие не составляло особого труда: две ночи в купейном вагоне – и ты в раю! Устроиться с жильем было делом пары часов, ибо частный сектор предлагал такое разнообразие услуг, что оставалось только выбирать по вкусу и по карману – от места на воздухе под яблонькой до отдельной комнаты в добротном каменном доме. И проблема с питанием тоже легко решалась и хозяевами, некоторые из которых сами готовили и предлагали домашние обеды или ужины, и вполне приличными забегаловками со вкусной грузинской кухней – тогда мало кто из россиян задумывался над тем, что абхазское, а что грузинское, и есть ли вообще разница между этими двумя народами, как, впрочем, и местные жители, особо не утруждая себя этническими познаниями, принимали всех за русских – украинцев, белорусов и прочих славян.

Кирилл довольно сносно устроился в Новых Гаграх, всего в восьми – десяти минутах ходьбы от моря. Вставал рано, съедал приготовленную с вечера баночку мацони с булочкой и отправлялся на пляж, еще не забитый курортниками. Он плавал до буйка и обратно, потом валялся на берегу, снова плавал, нырял и был счастлив, как бывают счастливы только подростки, впервые получившие разрешение на вечерние прогулки без сопровождения родителей. Вечерами он вновь приходил на пляж и после купания подолгу лежал на спине, глядя в темно-синее южное небо с такими яркими звездами, каких не увидишь в Москве.

Однажды он встретил в уютном ресторанчике под экзотическим названием «Циви цкали», что по-грузински означало холодная вода, или холодный ручей – так объяснил ему официант – родителей своего школьного товарища. Они остановились в гостинице и пригласили Кирилла на вечер следующего дня к себе. Прихватив с собой бутылочку вина, он отправился в гостиницу «Гагрипш», прелестное деревянное здание, построенное в живописном месте наверху небольшого холма без единого гвоздя, как говорили, по заказу принца Ольденбургского, правда, не уточняли – отца, генерала Александра Петровича, или его сына, Петра Александровича, о котором так блистательно написал в своих воспоминаниях Бунин. Старинное экзотическое здание с огромным залом, где в разные времена устраивались танцы или размещался ресторан, навевало романтические фантазии, казалось, что вот сейчас по ступеням скрипучей лестницы, словно из-за кулис, выплывут призраки девятнадцатого века в театральных нарядах, шляпках, с зонтиками от солнца и заговорят по-французски, изредка сбиваясь на русский язык. Кирилл отметил, что в помещении гостиницы разлит какой-то особый аромат, смесь запахов хорошего трубочного табака, кожи и натурального дерева. «Неужели это сохранившийся так долго аромат эпохи?» – подумал он и улыбнулся нелепости своего предположения.

Он постучал в дверь номера. Супруги встретили его накрытым столом с фруктами, холодными закусками и горячим хачапури, завернутым в полотенце, чтобы сохранить тепло. Несмотря на то что они не видели Кирилла несколько лет, он оставался в их памяти маленьким растерянным первоклассником, пришедшим в школу первого сентября с мамой за руку, как, собственно, и их сын. Там они познакомились и хотя все десять школьных лет довольно регулярно виделись, но то первое впечатление неизменно возвращало их в годы детства мальчиков. И сейчас они принимали этого взрослого, интересного мужчину как «нашего Кирюшу», сокрушались, что сын с женой зря поехал отдыхать в Крым, а не на Кавказ, а то бы организовалась хорошая компания.

За милыми разговорами упомянули, что в соседнем номере живет интересная молодая особа, доктор, с которой они познакомились и вместе ходят на пляж.

– Если ты не возражаешь, давай пригласим ее, – предложила мама школьного товарища.

О, господи, подумал Кирилл, и они туда же! Но делать нечего, у него не было ни повода, ни каких-либо оснований отказаться или встать и уйти.

Когда «интересная молодая особа» вошла в комнату, Кирилл с облегчением рассмеялся: это была Галка, загорелая, похудевшая, чуть изменившаяся из-за отсутствия макияжа и прически, но, как всегда, своя в доску.

– Так вы знакомы? – растерянно и как будто чуть разочарованно воскликнули супруги.

– Сто лет, – констатировала Галина. – Но это не помешает мне выпить вместе с вами за его здоровье.

Они сидели долго, рассказывая друг другу разные истории из пляжной жизни, свидетелями которых оказались.

– Интересно, – заметил Кирилл. – я тут уже неделю, а ничего подобного не видел и не слышал.

– Это потому, что ты ходишь на пляж в Новых Гаграх, а весь свет курорта пляжуется здесь, прямо перед гостиницей, – объяснила Галина. – Перебирайся сюда, к нам, – предложила она.

– Галка, ну зачем мне это, что я здесь потерял? – пожал плечами Кирилл.

– Ну хотя бы будет повод чаще видеться, потрепаться всласть, а то в Москве суета, времени нет, – ответила Галя.

– Пожалуй. Только каждый день не обещаю – все-таки мне удобно купаться поближе к дому, да и на пляж я хожу рано утром, а ты, небось, в это время еще сны видишь.

– И правильно делаю. Между прочим, в Москве я встаю в полседьмого каждый божий день. Имею право хотя бы в отпуске выспаться?

– Ладно, спи на здоровье, – улыбнулся Кирилл, – я попробую поискать тебя на вашем пляже ближе к одиннадцати часам. Идет?

– Ну конечно. Приходи, буду ждать, – согласилась Галя.

Каникулы закончились. Ксения вернулась в Москву мрачная, при встрече с Иваном язвительно спросила:

– Ну как твой физкультурный парад? Доволен?

– Да, Ксюш, доволен. Такое зрелище потрясающее! Жаль, что ты не видела, – спокойно ответил Иван. – Ну как там в деревне? Что нового?

– Поехал бы, коль так интересуешься, – буркнула она.

– Давай не начинать все по новой. Не огрызайся, ладно?

– А как прикажешь с тобой, предателем, разговаривать?

Иван рассердился, взял ее за руку, отвел в сторону и строго спросил, глядя прямо в глаза:

– В чем я тебя предал? Давай-ка в последний раз поговорим и – хватит, не вечно же выяснять отношения.

Ксения молчала.

– Нет, ты уж ответь мне, я жду, – настаивал Иван.

– Это называется поматросил и бросил, – опустив голову произнесла она.

Иван ладонью приподнял ей подбородок.

– Нечего глаза долу опускать, смотри на меня.

– Да уж нагляделась, хватит с меня, – тон был решительный, даже воинственный.

– Что я сделал не так? Ты сама первая начала, я вовсе не хотел спешить с этим. Помнишь, предупреждал тебя, что можешь пожалеть.

– А я и не жалею.

– Я предлагал тебе выйти за меня замуж, предлагал? Скажи!

– Ну, предлагал, – нехотя согласилась она.

– Ты всю дорогу шпыняла меня, что я не такой, не сякой… Я терпел, думал, все наладится, а на деле ладилось у нас с тобой только в постели…

– Как ты можешь говорить об этом! – возмутилась Ксения.

– По-твоему, это делать можно, а говорить про это нельзя? Нет уж, давай договорим сейчас и больше не станем к этому возвращаться. В одном ты была абсолютно права, когда говорила, что нам надо притереться друг к другу. Не получилось. Обижаться не на кого.

– А если б мы записались в ЗАГСе?

– Пустое дело говорить о том, чего не было, да и бумажка мало что изменить может.

– Допустим, я ребеночка жду… – таинственным шепотком проговорила Ксюша.

Помедлив минуту, Иван ответил:

– Ну что ж, рожай, я от собственного ребенка не отказываюсь.

Он повернулся и быстрыми шагами ушел в свою комнату, где уже собрались все его обитатели и весело вываливали на стол родительские дары.

Начался учебный год. Почти каждый день Иван с Ксюшей так или иначе пересекались – то в вестибюле корпуса на Моховой, когда каждый из них перемещался с кафедры на кафедру, из кабинета в кабинет, то в столовке, то в раздевалке. Она старалась как можно чаще попадаться ему на глаза. Для этого переписала расписание лекций и даже занятий его группы и при каждой возможности неожиданно возникала или у выхода из аудитории, где заканчивалась или начиналась лекция, или как бы случайно оказывалась рядом с кабинетом, где шли практические занятия.

Иван все понимал, старался сохранять спокойное, ровное отношение, а сам с удивлением отмечал, что уже не так тоскует по ней. Одновременно с этим его не покидало чувство вины перед Ксенией. Но как рассудить по справедливости непростые взаимоотношения между молодыми людьми? Есть ли та планка объективности, по которой можно выверить человеческие чувства, и разве в любви возможна объективность? Иван бесконечно задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Он думал, что если смог отказаться от Ксении, значит сам убил свою любовь, терзался, мучался, но потом приходила мысль, оправдывающая его действия, и он понимал, что настоящую любовь невозможно убить. Значит, это было простым увлечением? Или привычкой всегда быть рядом, вместе? И вновь в голове крутились вопросы, вопросы, ответы на которые он тщетно искал, придумывал, формулировал и тут же отбрасывал, сознавая их несостоятельность.

Так прошло почти два месяца, и ясность наступила неожиданно, когда Иван перестал или стал меньше терзаться. Случилось все восьмого ноября, когда на курсе организовали вечер в честь празднования годовщины Октябрьской революции. Он вновь отметил про себя эту дату – опять восьмерка! – но не придал этому особого значения, вновь решив, что это чистое совпадение. Вечер получился веселым – с самодеятельностью, танцами, розыгрышами и шутками. Танцуя с девушкой из своей группы, Иван заметил Ксению, примостившуюся за пианино, на котором лихо играл разудалый, развеселый парень, с виду незаметный, но вечный заводила и организатор всяческих вечеринок и в институте, и в общаге. Вообще-то приходить на вечера не своего курса в институте не было принято, хотя и не возбранялось. Видимо, Ксюшу пригласил кто-то из его однокурсников, решил Иван. Он собрался подойти к ней после танца, пригласить на следующий, но заметил, что она прячется за инструмент каждый раз, как он приближается со своей партнершей к этому месту. Сидит, как в засаде, подумал он, улыбнулся, но все-таки, когда закончилась музыка, пошел к ней через толпу. За пианино ее уже не было. Иван растерянно стал оглядываться.

– Ты кого ищешь? – спросил пианист.

– Да тут девушка сидела… знакомая с первого курса, – нерешительно проговорил Иван.

– Ну да, сидела, сидела и вдруг как рванет! Психованная, наверное, – предположил парень.

– Не думаю…

Иван вышел из зала.

Ксюша стояла за дверью одна и нервно теребила носовой платок.

– Ты чего здесь стоишь? – спросил он.

– Хочу и стою, – набычившись выпалила она.

– Ну что ты все грубишь? Пойдем лучше потанцуем, – он протянул к ней руку.

Она больно шлепнула его по ладони, повернулась и быстро пошла к выходу. Иван хотел было пойти за ней, но внезапно ощутил острое нежелание продолжать неприятный диалог, который наверняка завязался бы, останови он ее. Он постоял немного, глядя вслед удаляющейся девушке и снова подумал о своей вине перед ней, но чисто умозрительно, без прежнего самобичевания. Иван вернулся в шумный зал, где началась веселая игра, придуманная все тем же заводилой-пианистом.

– Ну что? – спросил тот, подскочив к Ивану.

– Ты о чем? – не понял он.

– Да о той, что пряталась за пианино.

– Не знаю. Ушла и ушла, мало ли какие у нее дела, – ответил Иван. Ему стало легко оттого, что не возникло в душе ни беспокойства о Ксюше, ни сожаления о прошедшей любви…

Вечером в общежитии он почему-то подумал, что цифра восемь появляется в его жизни вовсе не случайно. Усмехнулся своим мыслям – ну что ж, восемь, так восемь, хорошая цифра, без начала и без конца, а если перевести ее в горизонтальное положение, то на самом деле получится бесконечность. Потом его мысли вновь вернулись к Ксении – сегодня он убедился, что не любовь, а обида, раздражение и даже злость заставляют ее так глупо и несуразно себя вести. И этот вывод тоже в значительной степени принес ему спокойствие.

Иван не был бы самим собой, если бы не следил за успехами Ксении. Естественно, что она об этом и не подозревала. Он узнавал самыми разными путями, как она сдает очередные зачеты, каковы ее успехи на практических занятиях, особенно по химии. К его искренней радости, все оказалось совсем неплохо – Ксюша в отстающих не значилась.

Наступил 1939 год. Зимние каникулы Иван провел в подмосковном доме отдыха, куда институтский профком предоставил ему бесплатную путевку за отличную учебу и активное участие в общественной жизни института – он уже два семестра как был избран в комитет комсомола и с увлечением включился в его работу.

Ксения на каникулы уехала в деревню.

Последний, весенний семестр второго курса у Ивана прошел гладко, а с третьего курса начались занятия в клиниках, на Пироговке, и встречи с Ксюшей случались только в общежитии. Правда, дважды в неделю третьекурсники все-таки приезжали на Моховую, на кафедру микробиологии, но она располагалась в другом корпусе, и это тоже все больше и больше отдаляло молодых людей друг от друга.

С первых же занятий по хирургии Иван записался в хирургический кружок. По-видимому, не потому, что сразу почувствовал тягу к предмету, – для этого надо было самому познать на практике, что это такое, – а скорее всего, такой выбор был продиктован устоявшимся представлением неофитов в медицине о хирургии как наиболее действенном и результативном методе лечения. Да и в кино очень эффектно смотрелись кадры, где безнадежного больного усталый, но мужественный хирург спасал от верной смерти, а потом, едва держась на ногах, на ходу снимая маску с потного лица, удалялся из операционной и без сил опускался в кресло, произнеся при этом сакраментальную фразу: «Будет жить…» Это был класс! Не то что терапия – дышите, не дышите, покашляйте, вдохните, таблетки, порошки, микстуры.

Через много лет, когда академика Пастухова спрашивали о его выборе, о том, почему именно хирургия привлекла его, он всегда отвечал с улыбкой: «Точно сказать не могу, но думаю, потому что хирургия была восьмым предметом начиная с первого курса, который я изучал, а восьмерка – судьбоносная цифра в моей жизни».

Что здесь правда, а что фантазия или шутка, трудно сказать. Доподлинно известно лишь, что Иван серьезно увлекся хирургией, приходил на ночные дежурства преподавателя, который вел его группу, мылся, стоял третьим ассистентом на всех операциях, держал крючки, зашивал в конце операции рану, потом наблюдал больного и вновь мылся, если по «скорой» поступал новый пациент.

Так прошел весь третий курс. А на четвертом он получил разрешение и рекомендацию для работы ночным медбратом в хирургической клинике. За год наработал огромный опыт и навык не только в операционной технике, что, безусловно, очень важно, но и в диагностике, без которой никакая блистательная техника ничего не значит. Он всю жизнь помнил слова, сказанные профессором на лекции: «Некоторые хирурги считают операции, которые они сделали, а я предпочитаю считать пациентов, которых вылечил, не прибегая к оперативному вмешательству, и в этом не меньшая заслуга хирурга-диагноста».

Ночные дежурства для Ивана, кроме всего прочего, стали еще и источником заработка. Так к повышенной пенсии отличника прибавилась еще и зарплата медбрата. Он стал чуть чаще бывать в консерватории и каждый раз открывал для себя что-то новое. Даже в этом увлечении он оставался верен себе: ему нравилось систематизировать свое знакомство с классической музыкой. Так, начав слушать Баха, Иван старался ходить только на те концерты, где исполнялась музыка этого гения. Он сравнивал исполнение разных пианистов, учился находить разницу, отличие, самостоятельно определять свои предпочтения и только после этого читать рецензии и специальную литературу.

На одном из концертов он познакомился с девушкой, сидевшей рядом с ним, которая очень заметно переживала и волновалась за пианиста, явно своего знакомого. В промежутке между двумя произведениями Иван ненавязчиво спросил:

– Видно, это ваш знакомый?

– Это мой однокурсник, – с готовностью отозвалась она.

– Так вы тоже пианистка? – Почему-то обрадовался Иван.

– Нет, мы вместе учились два года в музыкальном училище, пока я не уехала с родителями в пограничный поселок, – мой папа военный – а Вадим окончил училище, потом поступил в консерваторию и вот… – Она показала рукой на сцену.

– А вы?

– Мы вернулись в Москву в позапрошлом году.

– И вы не захотели продолжить свои занятия?

– Ну, не то что не захотела, было уже поздно возвращаться к этому, но зато я работаю здесь, в консерваторской библиотеке.

После концерта Иван проводил Надежду домой и попросил разрешения брать книги в библиотеке в порядке исключения, потому что доступ в нее был разрешен только студентам консерватории. С тех пор он стал завсегдатаем библиотеки и примерным читателем музыкальной литературы, а дружба с Надеждой продолжалась еще долгие годы.

Синьор Флавио Севино оказался приветливым улыбчивым мужчиной примерно сорока лет, довольно высокого роста, что большая редкость для итальянцев. Он принял посетителей точно в назначенное время, что тоже не самая распространенная среди итальянцев черта. Радушно приветствовал и трогательно, многословно благодарил Алексея за очень профессиональную консультацию своей любимой жены. Потом он без паузы перешел на итальянский, продолжая разговор и обращаясь к Алексею. Произошло минутное замешательство – Алексей, естественно, не понял ничего, но не успел вслух выразить свое недоумение, потому что Юля, не дожидаясь, пока ее попросят перевести, быстро повторила реплику синьора Савино по-русски: «Я рад, что вы привели с собой очаровательную синьорину». Произнося слово «очаровательную», она слегка смутилась, но не погрешила против первоисточника.

– Брава, синьорина! – воскликнул синьор Севино и, обращаясь уже к Юле, повел беседу на итальянском языке.

Алексей, довольный, улыбался, глядя на Юлю, и был так горд, словно это он научил ее итальянскому языку.

Беседа длилась минут десять, прерываемая короткими репликами хозяина кабинета, обращенными к Алексею, в основном выражающими удовольствие от знакомства.

В результате Юля была принята на работу, но пока без окончательного уточнения обязанностей.

– Я сейчас точного названия вашей должности не могу сказать, но мы все утрясем в течение первой недели, – пообещал в заключение синьор Севино. – Когда вы сможете приступить к работе?

Юля вопросительно взглянула на Алексея, а он пожал плечами и в свою очередь спросил:

– А что вы сами по этому поводу думаете? Решайте, синьорина, вы хозяйка своей судьбы, а я лишь сопровождающее вас лицо.

Все рассмеялись.

День был пятничный, поэтому Юля предложила начать со вторника.

– Почему вторник, а не понедельник? – поинтересовался хозяин кабинета.

– О, тут я могу ответить за Юлю, – вмешался Алексей. – Потому что у нас говорят: понедельник тяжелый день.

– Нет, нет, нам не нужны тяжелые дни! – всплеснул руками Флавио Севино. – Мы будем работать легко, интересно и с удовольствием.

Как говорится, на этой оптимистической ноте они расстались до ближайшего вторника.

– Вот видишь, я же говорил – все очень просто! – Садясь в машину, торжественно провозгласил Алексей.

– Я не знаю, как благодарить вас…

– И не надо. Мое участие – чистая случайность. Благодари себя за то, что выучила итальянский. Теперь у тебя все будет прекрасно.

– Спасибо… спасибо вам, Алексей, за все-все… – Юля не могла больше говорить, слезы хлынули из глаз.

Алексей ласково погладил ее по голове и почувствовал, как дорога ему эта девочка, о которой он ровным счетом ничего еще не знает. Он тронул машину с места и повез ее по Москве, попутно рассказывая о городе, его улицах, старых и новых домах…

Дома в два голоса они рассказали Антонине Ивановне в мельчайших подробностях о встрече с итальянцем, после чего Антонина объявила, что нужно немедленно позвонить в Унгены, маме, и сообщить радостную весть. На возражения Юли, что лучше она напишет все в письме, последовал категорический ответ:

– Никогда не упускай возможности порадовать маму. Лучше позвонить, а после еще и написать. Одно другому не помеха. А мы с Алексеем пойдем в его комнату, чтобы не мешать тебе.

Антонина Ивановна почти неделю дожидалась возможности поговорить с сыном по душам. Если сначала она предположила, что он влюбился в Юлю, то сегодня у нее уже никаких сомнений не осталось – Алексей любит ее с первой встречи, с первого мгновения, когда увидел трогательную скорбную фигурку на железнодорожном перроне, и все дни после возвращения в Москву жил с мыслями о ней, заботился, волновался и делал все, чтобы она не только осталась в семье, но и не чувствовала себя иждивенкой, приживалкой. Антонина всегда верила в любовь с первого взгляда, хотя и считала это уделом молодых. Но в тридцать пять лет? Разве такое возможно? Как определить серьезность или мимолетность чувств? Наконец, Алексей до сих пор не знает, что у Юли есть ребенок, что она потеряла горячо любимого мужа и, возможно, все еще любит его или память о нем. Словом, Антонина Ивановна решила воспользоваться возможностью остаться наедине с Алексеем и все ему рассказать, чтобы не травмировать девочку, как она продолжала мысленно называть Юлю.

Алексей внимательно выслушал ее, потом обнял, поцеловал в обе щеки, вздохнул.

– Мама Тоня, если помнишь, я в первый же день, как вернулся домой из Кишинева и рассказал о знакомстве с Юлей, заметил, что на пальце у нее увидел два обручальных кольца. Я уже тогда понял, что она вдова, хотя в это плохо верилось – такая молоденькая. Во всем, что ты сейчас мне поведала, для меня только одно существенно – это ее ребенок.

– Так и я о том же, – согласилась Антонина.

– А скажи, пожалуйста, сколько мне было лет, когда отец усыновил меня?

– Несколько месяцев, Лешенька, ты ведь знаешь, – она вопросительно взглянула на него, как бы спрашивая – зачем этот вопрос?

– А маленькому Нику всего три года. Разве он не сможет полюбить меня?

– В таких вопросах ничего заранее нельзя предусмотреть и угадать, – ответила Антонина.

– До моего совершеннолетия, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я не знал, что Иван Егорович не родной отец, и никогда бы не узнал, если бы вы не сказали мне.

– Леша, мы должны были сказать, чтобы ты ненароком не узнал от других, случайно, и тогда это известие шокировало бы тебя, травмировало, могло бы даже вылиться в неприязнь к нам, ссору, да мало ли что.

– Успокойся, мама Тоня, я ни в чем не упрекаю вас. Вы все сделали правильно. Я напомнил об этом лишь потому. что хотел еще раз подтвердить: как сильно я любил вас обоих, не зная правды, так же любил и потом, когда узнал все, и люблю до сих пор. Папа всегда был моим папой – и до, и после того, как все выяснилось. Для меня ничего не изменилось, даже наоборот – я стал еще преданнее и крепче любить вас. И когда мы говорим о Юле, то проблема, во-первых, в ней самой: я не знаю, полюбит ли она меня, а во-вторых, как она отнесется к возможности усыновления мальчика.

– Знаешь, когда мы решали с Иваном эту проблему, у него уже не было родителей, а у меня осталась только мама, которая после смерти папы находилась в таком состоянии, что сама нуждалась в нашей заботе и не могла нам ничего посоветовать. Поэтому решение мы принимали сами, и ответственность лежала только на нас. Но у Юли есть мать, еще молодая женщина, к тому же вытянувшая самостоятельно, на себе воспитание и образование дочери. Огромное значение будет иметь и ее мнение, придется с ним считаться.

– Понимаю… – невесело согласился Алексей.

– Ладно, не вешай нос. В любом случае сейчас мы с тобой ничего решить не сможем, нужно время и терпение. Все само собой образуется.

– Хочешь сказать, поживем – увидим? Психотерапевтический прием… понимаю.

– Солнышко, нельзя форсировать события.

– Я и не собираюсь. Буду ждать, иначе можно все испортить.

– А теперь пойдем в гостиную, Юля, наверно, уже переговорила с мамой.

День выдался пасмурный, и Галина решила поваляться с книжкой в номере, а то с приезда в Гагры печатного слова не видела. Она пошла в ванную комнату, встала под душ, блаженно зажмурилась и вдруг услышала стук двери. Быстро выключила воду, завернулась в полотенце и с удивлением обнаружила, что в комнате она не одна: перед ней стояла не менее удивленная Лариса, соседка по московскому дому.

– О господи! Как ты меня напугала, Лариса!

– А ты? Я чуть в обморок не упала!

Через минуту обе женщины хохотали и, перебивая друг друга, выясняли причину такой неожиданной встречи. А все дело в том, что многие номера гостиницы «Гагрипш» были спроектированы таким образом, что двери двух соседних комнат выходили в один санузел. Если в ванную входил постоялец одного из номеров, он должен был изнутри запереть задвижкой дверь в соседний номер, и спокойно пользоваться благами цивилизации, не боясь быть застигнутым в неглиже или, того хуже, верхом на толчке. Ну и конечно, случалось такое, что либо кто-нибудь забывал перекрыть доступ в ванную соседа, либо, уходя оттуда, забывал убрать задвижку, и тогда несчастный сосед лишался возможности справить свои естественные надобности. Такая вот хитрая конструкция гостиничных номеров постоянно создавала самые неожиданные ситуации, порой забавные, а чаще неприятные. И тогда гнев опростоволосившихся постояльцев сваливался на головы администрации, которая, в свою очередь, кивала на принца Ольденбургского, на его архитектора, инженеров и строителей. Но… иных уж нет, а те далече…

Именно так и случилось на этот раз: Галина забыла закрыть дверь в соседний номер, а Лариса, приехавшая рано утром, поселилась в соседнем номере и с дороги решила принять душ. Ну а дальше сыграл свою роль случай – надо же было московским соседкам ненароком оказаться и здесь соседками!

Галина была знакома с Ларисой скорее по институту, нежели по дому – они жили в разных подъездах. В институте Лариса активно занималась самодеятельностью, играла, и не безуспешно, в драматическом кружке, руководимом актером Малого театра. Драмкружок пользовался большим успехом, часто показывал свои спектакли на институтских вечерах, выезжал на разные смотры студенческих коллективов в Ленинград, так что Лариса была достаточно популярной личностью, по крайней мере, в масштабах института. Два года назад она окончила институт и с таким же рвением, как увлекалась театром, ринулась в науку – не без помощи матери, невропатолога-консультанта в кардиологическом отделении больницы, она поступила туда и очень удачно попала под крылышко опытного кардиолога.

Несмотря на разницу в возрасте, а возможно, именно поэтому, они с Галиной еще в институте как-то сблизились. Лариса часто откровенничала с ней, прислушивалась к ее советам, не без основания считала ее мудрой женщиной и слегка завидовала многочисленным Галиным бракам. Сама же мечтала о замужестве чуть ли не с последнего класса школы. Пожалуй, это была не просто мечта, а навязчивая идея, порой приобретающая маниакальный характер. Благо бы она была дурнушкой, в подобных случаях такая тяга к замужеству объяснима страхом остаться в старых девах, но Лариса была девушкой привлекательной, с ярким, неординарным лицом: чуть-чуть косой разрез зеленых глаз, задорный вздернутый носик, чувственные губы и кипа каштановых волос, слегка отливающих медью. Жила она с матерью и младшей сестрой-погодком в небольшой двухкомнатной квартире. Отца не помнила, вернее, вовсе не знала, а мать никаких сведений о нем не считала нужным сообщать дочерям, которые сами однажды поняли, что отцы у них разные, хотя отчества одинаковые – обе Вадимовны, как и мать, Александра Вадимовна. Впрочем, это было ясно любому, кто знал их семью: насколько Лариса была привлекательной, пикантной, как говорили мужчины, настолько некрасивой и лишенной всякого обаяния уродилась младшая дочь Александры Вадимовны. Понятно, что постоянная зависть и ревность к старшей сестре то и дело выливалась в ссоры, которые переходили в громкие скандалы с криками, швырянием предметов друг в друга и даже уходом из дома. Убегала всегда Лариса – к подругам, иногда к Гале. Примирение наступало через несколько дней, и тишина временно возвращалась в дом.

Любопытно, что мать никогда не вмешивалась в эти скандалы, не пыталась ни рассудить, ни примирить дочерей. Она мало бывала дома: много работала – и на основной работе, в неврологическом отделении больницы, и консультантом в кардиологии. Кроме того, у нее была своя личная жизнь – одновременно два любовника: один – известный музыкальный критик и филофонист, другой – инженер из Харькова, часто приезжающий в командировки в Москву, где всегда бронировал номер в гостинице «Москва». Иногда он вызывал ее, и тогда, прихватив пару отгульных дней и воскресенье, она мчалась на Украину, в какой-нибудь маленький заштатный городок, но никогда не в Харьков – конспирация у инженера была на высоком профессиональном уровне. Оба ее любовника, разумеется, были женаты.

Симпатичная моложавая женщина вовсе не собиралась портить себе настроение из-за постоянной свары между дочерьми, она строго следила за своей фигурой, лицом и одеждой. Умела со вкусом одеться, добыть модную тряпицу, потом переделать ее и, чтобы не приелась, продать. «Достаточно того, что я пашу на них с утра до вечера, а жертвовать собой – увольте», – говорила она. Стоило появиться на рынке первым ягодам или фруктам, она за любые деньги сразу же покупала для себя, а не для дочерей, и первую ягоду, размяв, накладывала на лицо в виде маски. Если кто-то осуждал ее за это, она с улыбкой отвечала, что из трехсот граммов клубники одна ягода для желудка ничего не значит, а для лица – прекрасная маска и выходит дешевле, чем у косметичек, неизвестно что там намешавших и нахимичивших. Что же касается дочерей, то она уверяла, что в детстве скормила им тонны фруктов и теперь имеет право позаботиться и о себе. Яблоки, груши, арбузы – все шло в ход, все оказывалось на ее лице, предварительно протертое, раздавленное. И надо сказать, кожа этого лица отличалась безупречной гладкостью и молодостью.

Такие разные характеры с трудом уживались под одной крышей. Единственное, что объединяло их, это фамилия, которую носили все три женщины, – Киселевы.

Не стоит удивляться, что самым заветным желанием Ларисы было вырваться из этого дома, из этой так называемой семьи. Другого пути для себя, кроме замужества, она не видела. Жила в ней еще и непонятная страсть, тяга, какой-то неизбывный положительный хемотаксис, как сказал бы химик, к замужеству, вовсе не связанный с домашними проблемами. Когда еще она была на втором курсе, за ней стал ухаживать аспирант кафедры патологической физиологии, интеллигентный симпатичный чех. В те времена браки с гражданами соцстран практически уже были возможны, хотя официальное разрешение последовало чуть позже. В институте сразу же обратили на них внимание, и друзья отнеслись благожелательно – уж очень красивая была пара. Но вскоре все неожиданно закончилось. Лариса погрустнела, помрачнела, на расспросы пожимала плечами, сама не понимая причины охлаждения поклонника. А он явно и довольно демонстративно стал избегать ее. Когда другой аспирант той же кафедры, с которым чех был в дружеских отношениях, спросил его о причине охлаждения и разрыва, тот ответил: «Понимаешь, у нее все сводится к замужеству, она зациклена на этом до идиотизма, постоянно требует заверений, обещаний, которых я сейчас не могу ей дать. По ее логике, если не собираешься жениться – значит, не любишь. Мне это, честно говоря, надоело. Я вообще на данный момент ничьим женихом, тем более мужем, себя не представляю».

На старших курсах за ней стал ухаживать однокурсник. Он переехал в Москву из другого города и, попав в одну группу с Ларисой, сразу же влюбился в нее. Очень красиво ухаживал: приглашал в театр, в рестораны, что было ему по карману, поскольку отец его занимал пост заместителя министра. Лариса светилась радостью, и, казалось, в их отношениях все складывается гладко и безоблачно. А через пару месяцев встречи вне института прекратились. Встревоженная Лариса попробовала взять инициативу в свои руки: покупала заранее билеты то в кино, то в театр, но молодой человек каждый раз именно в это время был занят – или уже обещал с кем-то встретиться, или собирался на день рождения родственника, или просто устал и хотел пораньше вернуться домой. Близкая подруга Ларисы по ее просьбе попробовала поговорить с ним, выяснить, что произошло. Он очень коротко и исчерпывающе ясно ответил ей, что Лариса слишком давит на него, желая получить гарантии в его матримониальных намерениях. «А у меня таких намерений пока нет. Возможно, позже я об этом подумаю, но сейчас я не собираюсь жениться. Я с ней был честен, никогда ничего не обещал. Нам было хорошо, но двухмесячное знакомство – еще не повод для женитьбы».

И так происходило каждый раз. Лариса выводов не делала, и к ней надолго прилип образ старой девы, вечно брошенной, – в ее-то двадцать четыре года! Однажды кто-то из студентов сказал: «У нее на лбу написано: «Хочу замуж», а это нас, мужиков, всегда пугает, даже если мы и готовы к браку».

Однажды Лариса спросила Галину:

– Галя, ну как тебе удается окручивать твоих будущих мужей и каждый раз доводить их до ЗАГСа?

– Да ты что! Это они меня волоком туда тащат, а не я. Думаешь, процедура развода такая уж приятная штука? Вовсе нет.

– Но когда выходишь замуж, ты ведь не предполагаешь, что станешь разводиться с этим человеком, – удивилась Лариса.

– Так было только в первый раз, а все последующие браки походили один на другой, – усмехнулась Галина.

– Тогда зачем ты выходила замуж, если все заранее знала?

– Ну-у… как сказать… они влюбляются, я влюбляюсь… а дальше все идет по накатанному.

– Это не объяснение. Я никак не пойму. Ты можешь быть со мной откровенной? – спросила Лариса.

– Я и так откровенна дальше некуда, – усмехнулась Галина.

– Прости, пожалуйста, но мне просто интересно… как бы это сказать…

– Да говори, чего там.

– Ты до брака… с ними…

– Сплю, что ли? – перебила ее Галина.

– Ну да.

– Господи, ты об этом. Когда как. Чаще всего это происходит до брака, но совсем не обязательно, я как-то специально об этом не думаю.

– А я считаю, что первым мужчиной должен быть муж, поэтому все должно происходить только после брака, – назидательно заявила Лариса.

Галина расхохоталась.

– По-моему, в наше время это никого не волнует.

– Не скажи…

– Постой, – Галина перестала смеяться. – не хочешь же ты сказать, что у тебя никогда не было близких отношений с мужчинами?

– Конечно, не было, о чем ты говоришь! – в голосе Ларисы прозвучали возмущенные нотки.

– Значит, ты по-настоящему не любила.

– Ты не права, любила, потому что когда все распадалось, я очень переживала.

– Это другое дело, тут бунтует задетое самолюбие, гордость, – уточнила Галина.

– А что, когда любишь, нужно обязательно переспать?

– Странная ты, Лариска, хочешь вывести формулу правильного поведения, а ее не существует, все зависит от темперамента, от сложившихся отношений, от чувства и черт знает еще от чего. Я не могу объяснить, это каждая женщина сама интуитивно постигает.

– Но если решиться на интимные отношения, а он потом передумает, охладеет… мало ли что… – все допытывалась Лариса.

– А ты хотела бы получить гарантийный талон, как при покупке телевизора? Дуреха, время придет – все сама поймешь.

Четвертый курс Иван успешно окончил и вместе со своей группой поехал на практику в Истру. Было начало июня 1941 года.

Больница оказалась не хуже столичных: просторные палаты, квалифицированные врачи столичной же школы и, главное, очень внимательный, доброжелательный средний медперсонал и нянечки, милые, уютные деревенские женщины с умелыми, заботливыми руками и с Богом в душе.

Главный врач больницы, он же заведующий хирургическим отделением, сразу приметил жадного до работы Ивана и стал разрешать ему самостоятельно оперировать, разумеется, либо ассистируя ему, либо наблюдая, стоя рядом, но не вмешиваясь. После операции он подробно, по этапам разбирал весь процесс за столом, указывал на промахи в технике или, наоборот, хвалил за ловкость и точность работы. Поняв, что Иван окончательно выбрал своей профессией хирургию, он сказал:

– Запомни, хирург – это не просто врач, который оперирует, это образ жизни, как у певца или балерины: режим во всем – в распорядке дня и ночи, в питании, в твоей физической форме. Очень часто даже великолепные хирурги забывают об этом, и тогда профессия их наказывает.

О таком наставнике можно было только мечтать, и Иван решил после окончания практики попроситься еще на месяц поработать в больнице. Но двадцать второго июня началась война, и все планы полетели вверх тормашками.

Вместе со своим товарищем, тоже проходившим практику в Истринской больнице, Иван уехал в Москву, явился в военкомат и отправился добровольцем с группой врачей на фронт.

Он навсегда запомнил этот день: восьмое августа 1941 года. И вновь восьмерка ворвалась в его судьбу…

Иван успел заскочить к родителям, проститься. Там, в деревне, узнал, что за два дня до него приезжала Ксюша с женихом, и оба уже отправились на фронт. К удивлению Ивана, женихом оказался тот самый пианист, за инструментом которого пряталась Ксения, наблюдая за Иваном. Как давно это было…

Начались хождения по мукам вместе со всем народом, со всей страной…

Торжественно-победное настроение быстро улетучилось в первые же дни работы в полевом походном госпитале. Нескончаемый поток раненных врачи едва успевали принять. Носилок не хватало, о кроватях и речи не было. Оперировали только по жизненным показаниям, в основном же лишь обрабатывали раны, накладывали повязки, шинировали переломы и отправляли в стационарные госпитали. Сутками Иван не отходил от операционного стола, с горечью вспоминая слова истринского хирурга о режиме. Да уж, думал он, не до жиру – быть бы живу.

В декабре его хотели перевести в тыловой профильный госпиталь, но он отказался, мотивируя тем, что в тылу достаточно старых, квалифицированных хирургов, которые еще могут работать, а здесь, на фронте нужны молодые. Он остался в полевом походном госпитале.

Зимой 1942 года получил недельный отпуск, но добираться домой не стал, а просто отсыпался в землянках, перемещаясь вместе со своим госпиталем – наши войска отступали.

В мае 1943 года пришло письмо от матери. Она писала, что Ксения с мужем на фронте, но примерно через месяц ждут ее домой, потому что она беременна и вскоре собирается демобилизоваться. Иван обрадовался за свою подругу, подумал, что все-таки он был прав, когда решил расстаться с Ксюшей. Теперь она нашла свою половинку и счастлива. Только бы война поскорее закончилась.

А война все не кончалась. Правда, за прошедшее время военно-полевая медицина постепенно совершенствовалась, классический принцип поэтапного лечения, предложенный еще Пироговым, оправдывал себя. Сложная на первый взгляд система полевых походных госпиталей, эвакогоспиталей, профильных, тыловых работала и помогала в сумятице фронтовых условий спасать людей. Иван постигал на собственном опыте, как важна хорошая организация медицинской службы в условиях войны, порой даже важнее самих оперативных вмешательств. Четкость, слаженность в работе, хорошо отрегулированное взаимодействие с другими службами – вот что требовалось в первую очередь. К этому времени Иван был назначен главным врачом госпиталя и с присущей ему дотошностью стал налаживать и совершенствовать методы работы.

Однажды весной 1944 года, когда наши войска освободили небольшой населенный пункт в Белоруссии, госпиталь Ивана стал быстро подтягиваться на запад. Любое перемещение такого многосложного организма, как военно-полевой госпиталь, – огромный, тяжелый труд для всего персонала и для раненых: собрать все и всех, погрузить на транспорт, который еще следует найти, довезти до места, заранее выбранное и подготовленное, а после разгрузиться, установить каждую вещь на свое место, но главное и самое важное – это сохранить жизни раненых. Несмотря на все сложности, двигаться на запад было куда радостнее, нежели постоянно отступать на восток. Медсестры старались изо всех сил обуютить палаты, нарвали полевых цветов, поставили в пустые консервные банки, повесили занавески из стиранной марли, словом, делали все возможное в тех условиях. Двое выздоравливающих солдат, обойдя окрестности, набрели на избу, в которой, видимо, еще недавно располагались немецкие офицеры и, поспешно отступая, оставили несколько бутылок бренди, плитки шоколада и патефон с двумя пластинками. Солдаты сгребли все и приволокли в госпиталь. Каково же было их удивление, когда главный врач, почти не обратив внимания на продукты, буквально бросился к старому патефону, завел его, покрутив ручку до отказа, и поставил пластинку, на которой была изображена собачка, поющая в трубу старинного граммофона.

Пластинка закрутилась. Солдаты замерли. Зазвучала музыка, незнакомая, непривычная, волшебная. Стали подходить ходячие больные, свободный от работы медперсонал. Иван слушал и внимательно наблюдал за людьми. Лица их светлели, в глазах у некоторых стояли слезы. Никто не шелохнулся, пока не закончилась пластинка.

– Что это? – спросил солдат, который приволок патефон.

– Моцарт, – ответил Иван, потрясенный реакцией людей, большинство из которых наверняка до этой минуты не слышали ни этого имени, ни этой музыки. – Это австрийский композитор восемнадцатого века.

– А как это фашисты такую музыку слушают, а сами лютуют да зверствуют – вон виселиц по всей деревне понаставили, – в сердцах бросил солдат и матюкнулся…

На второй пластинке была запись скрипичной музыки, Ивану незнакомой, а наклейка на пластинке частью содрана, а частью затерта так, что он никак не смог прочитать ни слова. Скрипка звучала виртуозно, сказочно, а мелодия, казалось, была придумана композитором вот для такой весны, как нынешняя, когда каждая былинка оживает, цветет, не боясь и не смущаясь разрухи, кучи искореженного металла, орудийных залпов и даже смерти. Он решил сохранить пластинку, чтобы потом, после войны, узнать, чья это музыка и кто этот чудесный скрипач.

Война, как всегда, вновь разрушила все планы: осенью 1944 года в госпиталь попал мощный снаряд. Иван был ранен в ногу. Случилось это восьмого октября. Его эвакуировали в тыл вместе с патефоном и пластинкой Моцарта – вторая пластинка разбилась. Когда Ивана на носилках грузили в машину, прибывшую по вызову его заместителя, того самого однокурсника, с которым они вместе ушли на фронт, шофер запротестовал:

– Это что еще за имущество! Не повезу!

– Повезешь, друг, повезешь, потому что эта музыка помогала нашему доктору лечить раненых, а теперь пусть поможет и ему, – сказал как отрезал санитар, еще в начале войны спасенный Иваном и оставленный при госпитале по инвалидности.

Так патефон совершил вместе с ним свое первое путешествие.

Ивана доставили в Краснодарский край, в Усть-Лабу[1], в госпиталь, профилированный для лечения конечностей. Военные врачи между собой называли его «больница руки-ноги».

После операции Иван не стал дожидаться полной реабилитации, боясь не отыскать свой госпиталь при таком стремительном движении наших войск на запад.

– Коллега, – сказал хирург, оперировавший его, – надеюсь, вы знаете, что делаете, и я не стану вас уговаривать остаться еще хотя бы недели на две.

– Спасибо, я все понимаю, но мне просто необходимо вернуться к себе, иначе пошлют неизвестно куда.

– В другом случае я бы сказал, что в условиях войны хирург нужен везде, но вам я этого говорить не буду, потому что знаю, что значит слаженный, подобранный коллектив.

– Спасибо за понимание. Надеюсь, когда-нибудь наши пути пересекутся еще раз, только при лучших обстоятельствах.

Иван Пастухов вернулся в свой госпиталь.

Нога болела, но терпимо. Всю зиму он работал в привычном для себя ритме, но к весне все чаще предпочитал оперировать, сидя на высоком табурете, который по его просьбе соорудили для него. К весне положение усложнилось: нога болела все чаще и сильнее, периодически поднималась температура. Только усилием воли и колоссальным самообладанием он дотянул до мая, до судьбоносной для себя цифры – восьмого мая! Это было в Праге, которая встретила победителей цветущими каштанами и сакурой. Как странно, думал Иван, я считал, что сакура растет только в Японии, оказывается и здесь, в Европе, она есть, а еще каштаны бывают не только белые, но и розовые, фиолетовые… Как мало я знаю…

Надо было что-то решать с лечением, с восстановлением в институте, чтобы с осени продолжить учебу. Пока Иван раздумывал, с чего начать, нога сама сделала первый шаг, как он любил шутить впоследствии. Сначала небольшой свищ, затем высокая температура и обширный гнойный процесс. Он сам поставил себе диагноз и понимал, что необходимо срочно оперироваться, но ни за что не хотел задерживаться в Праге, хотя и влюбился в нее с первой минуты и на всю жизнь. Пройдут годы, и он не раз вернется сюда в юбилейные дни празднования великой Победы по приглашению чешского правительства, но сейчас рвался домой, на Родину, где и стены родные помогут. Первую мысль о Москве, о клинике в своей alma mater, он сразу же отмел и решил ехать в Усть-Лабу, надеясь на доктора, который все заранее предвидел и предостерегал его.

Ивана вывезли самолетом в Москву и в тот же день отправили в Краснодар, где его уже встречала госпитальная машина, – главного врача известили заранее.

Хирург, оперировавший его год назад, радостно приветствовал своего пациента.

– Чему вы так радуетесь, доктор? – спросил Иван. – Ведь мы собирались встретиться с вами при других обстоятельствах.

– Так оно и есть, – ответил врач, – война закончилась, и обстоятельства позволяют мне долечить вас. Вы правильно сделали, что приехали к нам – здесь благодатный край: тепло, много фруктов, а значит, витаминов, и солнца. Знаете, солнце и воздух – великие лекари. Запомните мои слова: аэрация, аэрация и еще раз аэрация! – не уставал повторять он и требовал ежедневного пребывания Ивана на воздухе с разбинтованной ногой.

Так Иван, будущий доктор Пастухов, впервые на себе испытал целительное действие свежего теплого воздуха.

Почти год он прожил между госпиталем и частной квартирой здесь же, в Усть-Лабе, потому что потребовалась не одна операция, и только когда удалось получить для лечения новейшее лекарство, пенициллин, выздоровление пошло полным ходом.

Все это время рядом была мать, которая приехала сюда сразу, как получила известие о сыне. Она поступила работать в госпиталь санитаркой и таким образом могла постоянно находиться с сыном. Только после того как он выздоровел, мать поведала ему о трагической гибели Ксении – их госпиталь попал в окружение, и фашисты бомбили небольшой пятачок земли, не считаясь с международным правилом о запрете налетов на медицинские части. Это случилось за несколько дней до предполагаемого возвращения Ксении.

Иван выслушал рассказ матери, сжав губы и едва сдерживая слезы, а ночью дал себе волю и впервые за свою недолгую жизнь плакал – по Ксюше, по своей первой любви, по страданиям, что выпали на его долю, по тем ужасам войны, через которые прошло его поколение…

Как-то сложится жизнь дальше?

Вернется ли все к прежнему или наступит другое время?..

Миновал тяжелый день, понедельник, наступил вторник, первый рабочий день Юли. К этому времени отпуск у Алексея закончился, и он с утра уехал в клинику. Антонина Ивановна начертила для Юли подробный план расположения офиса синьора Севино и указала маршруты транспорта – ведь девушка совсем не знала Москвы. Проводила, сунув ей в сумку бутерброды.

– Я думаю, у них проблема с питанием решена наилучшим образом, поскольку для итальянцев своевременный обед – святое дело. Но лучше подстраховаться. В крайнем случае принесешь бутерброды обратно, – наставляла она Юлю.

День прошел у Антонины Ивановны в ожидании – сначала Веры Ильиничны, «несушки», потом Юли и Алексея.

С Верусей состоялась задушевная беседа, завершившаяся просьбой не расспрашивать ни о чем Юлю, не выяснять подробностей из того, что так или иначе связано с ее пребыванием в доме.

– Придет время, я вам все расскажу, а сейчас девочка должна привыкнуть к нам, к новым людям на новой работе.

– Я все понимаю, дорогая Антонина Ивановна, можете не беспокоиться. Если нужна дополнительно моя помощь, можете на меня рассчитывать, – заверила Веруся.

Юля вернулась домой раньше окончания рабочего дня.

– Что случилось? – заволновалась Антонина.

– Все в порядке, – успокоила Юля, – просто шеф дал мне какой-то текст для перевода и отпустил домой. Он считает, что мне следует адаптироваться в коллективе не спеша, привыкать к коллегам постепенно, а им, соответственно, ко мне.

– Ты смотри, какой психолог! По-моему, это хорошо. Значит, он заботится о сотрудниках и о климате на своей фирме. Надо будет как-нибудь пригласить его к нам вместе с женой.

– Ой, что вы! Это неудобно. Он подумает, что я с самого начала пытаюсь подлизаться, – запротестовала Юля.

– Это если бы приглашала ты. А я думаю, что приглашение от Алеши он воспримет нормально. Но в любом случае, сейчас еще рано обсуждать визит. Не волнуйся, мы не сделаем ничего такого, что могло бы тебе навредить. Давай обедать.

Юля извлекла из сумки утренние бутерброды.

– Ты, что же, ничего так и не съела?

– Просто некогда было, я даже до перерыва не досидела, – объяснила она.

После обеда Юля ушла в свою комнату и принялась за перевод, чтобы сразу завтра же сдать его шефу. Вскоре ей понадобился словарь. Там, в Унгенах, у нее был большой итальянско-русский словарь, но ей незачем было тащить его в Москву, – кто мог знать, что так все сложится. Что же делать? Наверняка в офисе он есть, но тогда придется отложить перевод. А если он нужен шефу срочно? Правда, он этого не говорил… Она решила вернуться на работу за словарем или остаться и переводить там.

– Куда ты собралась? – спросила ее Антонина. – Разве ты не должна работать?

Юля рассказала о своей проблеме.

– Ну что ты, девочка! – развела руками Антонина. – В доме полно словарей, только китайского и японского нет. Пойдем, – и она отвела ее в кабинет Алексея, где огромная полка была занята только словарями.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Юля. – Мне было бы очень неловко не справиться с первым же заданием.

– Теперь ты знаешь, где они лежат, и всегда можешь пользоваться.

– Это словари Алексея?

– Да, сейчас уже Алексея, а покупал их для себя Иван Егорович. Он хорошо знал английский и немецкий, к тому же мы много с ним ездили, и он любил тщательно готовиться к каждой поездке, выучивал две-три сотни слов на языке страны, чтобы обходиться по возможности без переводчика.

– Да-а… я тоже когда-то об этом мечтала, потому и учила итальянский, – вздохнула Юля.

– Знаешь, Иван Егорович говорил, что многие слова на итальянском ему знакомы по латинской медицинской терминологии. Вот, в медицинской терминологии часто встречается слово «apertura», что по-латыни означает отверстие, вход. А когда на двери магазина он увидел вывеску со словом «aperto», то сразу заключил, что магазин открыт. Я же по ассоциации со словом «заперто» решила, что наоборот, магазин закрыт. Еще помню такой пример. Мы искали с ним пошивочную мастерскую, чтобы укоротить мое пальто – я купила его перед самым отъездом и не успела сделать это в Москве. Вдруг Иван Егорович показывает на вывеску, где написано «sartoria», и тащит меня туда, приговаривая «Вот она, мастерская». Вошли – точно! Спрашиваю, как он догадался. Оказывается у человека есть такая мышца на бедре, называется «musculus sartorius», портняжная мышца, и каждый врач это знает.

– А почему мышца портняжная? – удивилась Юля.

– Потому что в давние времена портные сидели за работой, сложив ноги под себя, ну, то что мы называем по-турецки, а чтобы согнуть ноги таким образом, помогает определенная мышца, которую и назвали портняжной. Вот и портняжная мастерская называется «sartoria». И еще ему помогало знание некоторых музыкальных терминов. У него был своеобразный метод запоминания некоторых слов. Например, на итальянском крест – это «кроче». Иван Егорович говорил: «Послушай, как похоже звучат эти слова – «крест» и «кроче», в обоих случаях отчетливо выделяется сочетание «кр», совсем как воронье карканье. Может, потому что над всеми крестами летают вороны – и над русскими, и над итальянскими – и оглашают воздух своими криками?» В результате такого логического построения он и запомнил слово, хотя, скорее всего, это всего лишь его фантазии.

– Мне такое в голову не приходило. Если это и фантазии, то очень интересные, – заметила Юля. – Значит, у Ивана Егоровича был хороший слух.

– Безусловно.

– Антонина Ивановна, можно вас спросить?

– Ну конечно.

– Вот все эти пластинки, патефон… Иван Егорович занимался музыкой помимо хирургии?

Антонина Ивановна вздохнула.

– Видишь ли, он очень любил классическую музыку, всегда ходил на концерты, покупал пластинки, потом, когда стали появляться компактные диски, приобретал и их. Кроме того, он много читал литературы по музыке различных музыковедов. У него была знакомая в консерваторской библиотеке, которая рекомендовала и даже выдавала ему на дом книги. Постепенно любовь к музыке перешла в увлечение и коллекционирование старинных пластинок. Он общался с такими же, как сам, коллекционерами. Они обменивались информацией – кто, где, что продает или меняет, словом, это были интересные, увлеченные люди. Иван Егорович и меня увлек, приобщил к музыке.

– Вы продолжаете коллекционировать пластинки? – спросила Юля.

– Нет, нет, коллекционирование – это не в моем характере. Я говорю о музыке, которую тоже полюбила и теперь не представляю, как можно жить без этого. – Неожиданно Антонина спохватилась: – Что-то я заболталась, а тебе работать надо.

– Что вы! Я с удовольствием с вами беседую, вы так много интересного рассказываете, – заверила Юля.

– Все, все! Садись за перевод. Вечером еще поговорим о том, о сем и о всяком, – Антонина вышла, затворив за собой дверь.

К приходу Алексея перевод был закончен. Оставалось переписать или напечатать его в чистом виде. Конечно, если бы под рукой был компьютер, подумала Юля. На самом деле он стоял здесь же, на рабочем столе, но включить его без разрешения хозяина она не осмелилась.

Алексей, как обычно, позвонил в дверь три раза и на вопрос Антонины ответил уже привычным – «Серый волк». Интересно, подумала Юля, разве у него нет ключей? И словно отвечая на ее мысленный вопрос, вошла в кабинет Антонина Ивановна со словами:

– Вот и Алешенька пришел. Ты не удивляйся, что он не отпирает сам дверей, – у него всегда пропадают ключи, и приходится без конца менять замки.

– Я бы не подумала, что он растеряша, – с улыбкой заметила Юля.

– Ни в коем случае. Это касается только ключей. Все остальное всегда в идеальном порядке и сохранности, – заметила Антонина.

Алексей вошел в кабинет. Радостный, с открытой улыбкой, чем-то явно очень довольный.

– Привет! Как дела? Я смотрю, ты уже включилась в работу.

– Да, шеф просил сделать перевод, – ответила Юля.

– Ты что, от руки писала? А компьютер? Не умеешь? – засыпал он ее вопросами.

– Умею, конечно, но без вас… – начала было Юля, но Алексей перебил ее.

– Мама Тоня, почему ты не сказала?

– Прости, я просто не подумала. Ты же знаешь, что я с этой дурындой не в ладах, – объяснила Антонина, указывая на компьютер.

Алексей включил компьютер, открыл для Юли файл.

– Прошу, синьорина! Работай спокойно, распоряжайся, как тебе удобно, а в ближайшие дни я принесу ноутбук, и ты станешь его полной владелицей.

– Ну что вы… – растерялась Юля.

– Юля, не волнуйся, это мой ноутбук, просто я одолжил его буквально на три дня приятелю, который собрался в командировку. У него дома большой, профессиональный, а ему нужно было взять с собой. Вот и все.

– Спасибо вам огромное, Алексей. Вы в который раз выручаете меня, – Юля взглянула на него, а он чуть приобнял ее и подтолкнул к двери.

– Пошли ужинать, а то у меня сегодня маковой росинки во рту не было. А с принтером сама справишься или показать?

– Потом, потом, после ужина, – категорически заявила Антонина.

За столом Алексей был оживлен, разговорчив и поделился новостью: завтра станет известно, дадут ли ему правительственный грант для продолжения его работы.

– Будем держать за вас кулачки, – пообещала Юля.

– Вот спасибо. А теперь рассказывай, как там у вас с синьором Севино?

– Наверное, и у меня тоже многое решится завтра. Он должен прочитать мой перевод, – ответила она.

– Тогда бегом к принтеру, – шутливо приказал Алексей, – а то в наше время читать рукопись, выполненную даже очень красивым почерком, как-то неуместно. Ты не находишь?

– Ну конечно, – улыбнулась Юля.

За компьютером они быстро все выяснили, уточнили и вернулись в столовую пить чай.

На следующий день Юля сдала свой перевод и получила громогласное одобрение шефа. Сотрудники поздравляли ее так сердечно и искренне, что она готова была обнять всех и благодарить. Должность ей определили референт-переводчик с исполнением и секретарских обязанностей. Хотя секретарша у Флавио Севино уже была, но языка она хорошо не знала. Вот он и решил, что Юля станет подстраховывать ее в сложных случаях.

– Только без ревности и зависти, девочки! – предостерег шеф. – В нашем офисе должны царить дружба, взаимопонимание и любовь… – Он сделал паузу и затем закончил: – к детям.

Все рассмеялись, потому что профиль фирмы и ее предназначение были в распространении по России новой, модернизированной мебели для детских комнат. Сюда входило все, с чем от рождения и до подросткового возраста должен сталкиваться ребенок: коляски, различные стульчики и стулья, функциональные и обыкновенные, кровати, манежи, спортивные стенки, шкафы и тумбочки, словом, несть числа всяким придумкам, которые щедрой рукой начертали на своих чертежах итальянские дизайнеры, а фирма, чьим представителем был Севино, воплощала в жизнь и распространяла.

Дело это было совершенно новым. Пока в офисе на обозрение предлагались лишь образцы изделий. Но уже шли переговоры насчет аренды и строительства магазинов и магазинчиков в Москве и других крупных городах. Предполагалась и продажа сопутствующих товаров – от памперсов, или паннолини, как они называются в Италии, до автомобильных кресел для детей.

Когда на следующий день Юля рассказала дома обо всем подробно, Алексей удивился:

– А что же твой шеф не обрисовал сразу всю картину, а говорил как-то сдержанно и схематично?

– Я тоже об этом его спросила. Знаете, что он мне ответил? «Невеста – еще не жена. Вот теперь, когда я принял окончательное решение, могу быть с вами совершенно откровенным».

– Вот же хитрец какой! – заключила Антонина.

– Значит, тебя уже и женили? – засмеялся Алексей.

– Да вроде того. Он даже назвал сумму, которую будет мне платить. Я до сих пор не могу поверить, что с первой же зарплаты смогу снимать комнату, – радостно сообщила Юля.

– Снимать комнату? – встревожился Алексей.

– Конечно, не могу же я постоянно жить у вас.

– Это почему же? – удивилась Антонина Ивановна. – Мы ведь обо всем договорились, и маме ты уже успела сообщить, что остаешься у нас.

– Да, но если фирма дает мне такую возможность… И потом, я думала, что буду помогать вам в хозяйстве, Антонина Ивановна, а теперь у меня не будет для этого свободного времени, – возразила Юля.

– Господи, неужели ты решила, что я всерьез собиралась доверить тебе мое хозяйство?

– Вы так сказали… – растерялась Юля.

– Я сказала это для того, чтобы ты не комплексовала, девочка моя, а на самом деле все мое хозяйство – это всего лишь готовка, которой я занимаюсь с удовольствием. В конце концов, не могу же я целый день сиднем сидеть, сложа руки!

– Юля, сколько бы тебе ни платил твой расчудесный синьор, я не думаю, что тебе этого хватит, чтобы снимать жилье, посылать домой и еще тратить на себя. Разве тебе мало места у нас? Четыре комнаты! Хоть закатывай приемы, а ты собралась куда-то переезжать, – Алексей говорил с таким жаром, что Антонина даже встревожилась – не оставалось сомнений: если Юля уедет от них, для него это будет травмой.

– Если честно, – призналась она, – мне бы тоже не хотелось расставаться с вами, но с какой стати вы должны терпеть мое присутствие, не получая при этом вознаграждения?

– Эко загнула! – возмутилась Антонина Ивановна. – Вознаграждение! Чего это ты придумала, а? Платить мне деньги за то, что я тебя как родную приняла?

И тут разговор повернулся таким образом, что Юле пришлось оправдываться и уверять, что она не так и не то хотела сказать, что только чувство неловкости вынуждает ее думать о съемной квартире. Вмешался Алексей и, чтобы прекратить спор, сообщил, что грант ему выделен, решение окончательное. Антонина обняла его, расцеловала.

– Поздравляю, – присоединилась Юля. – Я искренне за вас рада.

– Тогда давай перейдем на «ты», а то я уже без твоего разрешения перешел, а ты мне все еще выкаешь. Согласна?

Юля молча кивнула, но в глубине души не была уверена, что ей это легко удастся, – все-таки большая разница в возрасте требовала, как она считала, соблюдения определенных правил общения.

– И что даст этот грант, кроме денег, конечно? – спросила Антонина.

– Это значит, что после защиты докторской я смогу поехать на стажировку в Штаты.

– Надолго? – насторожилась Антонина Ивановна.

– Сейчас трудно сказать, посмотрим, – Алексей с тревогой взглянул на мать.

– Значит, надолго… – грустно заметила она.

– Мама Тоня, ну что ты заранее настраиваешь себя! Все еще вилами по воде писано, – попытался успокоить ее Алексей.

– Солнышко, если кто-то и хочет больше всех, чтобы твоя поездка состоялась, так это я. Но без тебя мне будет тоскливо и грустно, и тут ничего не поделаешь.

– Вот видишь, Юля, еще один аргумент против твоего решения переехать куда-то от нас. Неужели ты оставишь маму Тоню одну? – воспользовался Алексей ситуацией.

– Но ведь вы…

– Ты! – напомнил он.

– Да, да… я еще не привыкла, – оправдалась Юля, – ты ведь не сегодня уезжаешь. Еще и докторскую не защитил…

– Совершенно верно, но я хотел бы знать определенно, что ты не оставишь мою маму в одиночестве, – произнес Алексей, глядя в упор на Юлю.

– Конечно, нет. Вы столько для меня сделали доброго, что даже если бы это противоречило моему искреннему желанию, я бы никогда, никогда… – она не смогла закончить фразы, расплакалась и вышла из комнаты.

– Ну вот, расстроили девочку, – сокрушенно заметила Антонина.

– Я сейчас, – Алексей вышел вслед за Юлей…

Вечер, посвященный музыке Шопена, прошел в гармонии и согласии. Несмотря на свое первоначальное решение снимать комнату, Юля была рада остаться здесь, с Антониной Ивановной и, что греха таить, с таким заботливым и интересным молодым человеком, которого судьба послала ей, словно сжалившись наконец над ее страданиями.

Гагры утром особенные, непохожие ни на какое другое место на всем черноморском побережье. Кажется, солнце здесь не только светит и греет, но и звенит, радостно и счастливо, оттого что в этом земном раю оно не должно никому угождать, ничего доказывать, выдерживая и высчитывая нужное для статистики количество световых дней, а просто жить вместе с морем, дожидаясь, когда последние купальщики покинут его, и тогда медленно и блаженно окунуться самому в него, чтобы на следующий день вновь всплыть над всей этой красотой.

Галина любила Гагры так, словно это была ее родина. Она знала здесь каждый закуток, каждый изгиб побережья и не променяла бы гагринский пляж из мелкой гальки на все песчаные пляжи других курортов. Она терпеть не могла песок, который забирался во все складки и щели одежды и тела и даже после возвращения в Москву иногда обнаруживался в самых неожиданных местах. Это напоминало ей иголки перестоявшейся после Нового года елки – сколько ни борись с ними, хоть выметай, хоть пылесось, нет-нет да и возникнут то в щелях между паркетинами, то на ковре. К тому же она считала, что песчаные пляжи не очень гигиеничны. То ли дело гагринская мелкая галька, на которой можно даже голышом, без лежака и полотенца, валяться, ощущая всей кожей тепло, скопившееся в камешках.

Встреча с Ларисой Киселевой не доставила ей ни радости, ни огорчения – по большому счету, она была ей безразлична. Почему – сама не знала. Ну не интересна, что ли?

Утром раздался легкий стук в дверь, ведущую в ванную комнату.

– Ларис, это ты? – спросила Галина.

– Я, – отозвалась соседка.

– Сейчас… – Галина поднялась с постели, открыла дверь, впустила Ларису. – Ты что в такую рань?

– Побойся Бога! Уже десять часов, пора на пляж.

– Знаешь, моя дорогая, мне пора на пляж тогда, когда я этого хочу. Если ты готова, иди, загорай, меня не жди. Мой отдых заключается в основном в том, что я делаю здесь, что хочу и когда хочу.

– Но утренние лучи более полезны, в них больше ультрафиолета и меньше тепловой энергии, – объяснила Лариса.

– Я тебя умоляю! Что ты мне здесь прописные истины впариваешь! Плевала я на эти лучи, если мне не нравится рано вставать. Давай договоримся: каждый отдыхает, как хочет. Можем вместе пообедать в ресторане или встретиться на пляже, если совпадем на какой-нибудь часок. И – все. Никаких режимов, никаких обязательств. Полная свобода!

– Ладно, ладно, – примирительно проговорила Лариса. – Делай, как тебе удобно. Я буду на пляже, займу тебе лежак. Придешь – хорошо, нет – значит, полежу одна.

– Вот так хорошо, – согласилась Галина и шмыгнула в постель досыпать или просто долеживать свое время.

Лариса ушла…

Галина любила завтракать в маленьком кафе, где за стойкой торговал высокий огненно-рыжий буфетчик. Он явно симпатизировал ей, каждый раз приветствуя гортанным выкриком и всплеском обеих рук. Посетители, стоящие в небольшой очереди, оглядывались на нее, а он, уже изучивший Галины вкусы, быстро открывал баночку мацони, выкладывал на тарелку свежий теплый хачапури и поверх голов протягивал ей. Очередь начинала роптать, а буфетчик улыбался и говорил протестующим:

– Ви зачем шумите? Ви не видите, кто пришел? Все – гла лубов, все – гла красота!

Голоса смолкали, а глаза всех устремлялись на Галину, которая спокойно забирала свой завтрак и садилась за дальний столик. Она действительно была хороша в свои тридцать с хвостиком лет: огромная грива светло-русых волос обрамляла чуть смугловатое лицо с ярким, как бывает только у детей, румянцем. Изящный, слегка вздернутый носик словно принюхивался к чему-то и потому то и дело морщился, что придавало всему лицу легкий оттенок капризности. А светло-серые глаза смотрели из-под густых бровей с лукавой усмешкой, словно хотели продемонстрировать, что хозяйка их не так проста, как может показаться.

Оглядев незнакомку, народ странным образом успокаивался, как будто понимал, что здесь на самом деле особый случай, требующий обслуживания вне очереди.

Когда Галя добрела до пляжа, основная масса отдыхающих уже начала покидать его, и это было самое приятное – не лежать в куче тел, а наслаждаться открывшимся пространством.

Лариса, как и обещала, все еще была на пляже. Галя подошла к ней, стала раздеваться.

– Вот твой лежак, – сказала Лариса и убрала с него свои вещи, которые должны были означать, что здесь занято.

Девушки минут десять полежали на солнце, потом искупались и снова улеглись, блаженно растянувшись прямо на гальке.

– Привет папуасам! – раздался знакомый голос.

Галина привстала. Это был Кирилл, в шортах, с пляжной сумкой через плечо, загорелый, улыбающийся, с какой-то травинкой в губах. Она подумала, что давно не видела его таким спокойным, ясным, безмятежным. Видимо, время все-таки лечит.

– Давай к нам, Кирюша, – предложила она.

Он извлек из сумки полотенце, расстелил на свободном лежаке, лежавшем рядом с лежаком Ларисы, и плюхнулся на него с таким удовольствием, что не оставалось сомнений – Кирилл освободился наконец от пагубной зависимости от Тамары.

– Познакомься, это моя московская соседка Лариса, тоже врач, – представила ее Галя.

Кирилл чуть завалился на бок в сторону Ларисы, протянул руку:

– А я Кирилл.

– Лариса, – ответила девушка.

– Я запомнил.

Они лежали, вяло перебрасываясь отрывочными фразами, – под разморившим их солнцем говорить не хотелось.

– Как насчет поесть, дамы? – спросил Кирилл.

– Я бы не отказалась, – заявила Лариса, поднимаясь. – Сейчас в ресторане как раз свободно, большинство уже отобедало.

– Пожалуй, пора, – заключила Галя.

Они собрались и отправились в ресторан.

Беседа за столом оживилась, вспоминали общих знакомых, говорили о последней премьере у вахтанговцев «Дамы и гусары», о блестящей игре Юрия Яковлева, его обаянии и интеллигентности. Галя обратила внимание, как Кирилл поглядывает на Ларису, все чаще обращается к ней, спрашивает о ее работе. Узнав, что она кардиолог, он задал ей несколько вопросов об аппаратуре, с которой сейчас работают в клиниках. Интерес его к новой знакомой был очевиден. Галина подумала: а чем черт не шутит, все возможно, и как это было бы хорошо для обоих. Ей даже показалось, что они чем-то неуловимо подходят друг другу.

Когда обед подошел к концу, Кирилл предложил вечером сходить на концерт грузинской певицы на открытой эстраде. Певица была знаменита более своей потрясающей красотой, нежели вокальными данными, и еще тем, что была замужем за действительно великолепным певцом, артистом Тбилисского оперного театра, много старше ее, успевшем на своем веку сменить не одну жену.

– А что ее слушать, на нее смотреть надо, – заметила Галя.

– Вот и посмотрим, не возражаешь? – спросил Кирилл.

– Не возражаю.

– А вы, Лариса?

– Я тоже. Кстати, смотреть на красоту – тоже приятное занятие, – ответила она.

– Так и я об этом, – обрадовался Кирилл. – Значит, решено, я захожу за вами в семь часов. Будьте готовы.

– Всегда готовы! А билеты достанем? Может, пораньше выбраться, – засомневалась Галя.

– Билеты у меня будут, не беспокойся.

И они расстались до вечера.

Народу пришло на концерт очень много. Не только поклонники певицы, но и многолетние поклонники таланта ее мужа, вся грузинская интеллигенция, отдыхающая в эти дни в Гаграх, местные жители устроили ей грандиозный прием еще до начала концерта: вся сцена была уставлена многочисленными букетами цветов в огромных керамических вазах, периметр сцены увит красивыми венками роз и глициниями. Когда на сцене появилась певица, зал охнул: на ней было умопомрачительное концертное платье, выполненное с таким отменным вкусом, что дамы первые несколько мгновений даже не в состоянии были аплодировать. Сама певица блистала действительно редкой красотой: высокая, статная с точеным лицом и огромными выразительными глазами, опушенными длиннющими ресницами. Восторг публики был так велик, что уже не имело значения, как она споет, успех буквально реял между сценой и залом. Впрочем, пела она весьма неплохо, с большой музыкальностью и нюансировкой – угадывалась великолепная школа ее дражайшей половины.

После концерта Кирилл проводил дам до гостиницы. Прощаясь, он сказал, что ему очень понравился здесь пляж. Да и ресторан. И что, пожалуй, он будет приходить сюда, к ним, чтобы и пообщаться, и вместе покупаться.

– А не далеко тебе будет ходить? – спросила Галя.

– Я по утрам все равно бегаю, вот и буду бегать в вашу сторону. Так сказать, соединю полезное с приятным, – ответил он.

– Прекрасно! – обрадовалась Галина. – Мужское общество нам не повредит.

– Кто бы говорил, – улыбнулся Кирилл, который хорошо знал все браки и романы своей подруги.

Лариса молчала, не зная, как включиться в разговор, потом вдруг стала прощаться, объяснив, что ей пора спать, поскольку утром она рано встает и рано приходит на пляж.

После ее ухода Галина с Кириллом недолго постояли у входа в гостиницу и тоже разошлись до завтра.

На следующий день, когда Галина прибрела на пляж, Лариса и Кирилл уже были там, сидели на одном лежаке и о чем-то оживленно и весело беседовали. Она постояла вдалеке, минуту понаблюдала за ними и решила не подходить и вообще не показываться им на глаза. Поднялась к себе в номер, оставила сумку, переоделась и пошла в парк. Только к обеду появилась в ресторане, увидела Ларису с Кириллом, подошла к их столику.

– Привет! Вы с пляжа?

– Да, а ты что не пришла? – удивилась Лариса.

– Что-то с утра голова болела, решила полежать с книжкой.

– Галя, я хоть и не врач, а знаю, что книжки не лучшее средство от головной боли, – с шутливой наставительностью заметил Кирилл.

– А ты бы рекомендовал более эффективное средство, например, гильотину? – спросила Галина.

– Не сразу, не сразу, – принял шутку Кирилл, – для начала пятьдесят грамм местной чачи.

– С утра пораньше? – включилась Лариса.

– Ладно вам с вашими шуточками. Я есть хочу, и это лучшее средство от головной боли, – заявила Галя.

– Так садись, здесь свободно, – Кирилл выдвинул стул. – Мы только пришли, еще ничего не заказывали, так что ты не опоздала.

После обеда Галина предложила Кириллу воспользоваться ее номером, чтобы немного отдохнуть и не тащиться к себе, в Новые Гагры.

– А ты куда же?

– Попрошусь к Лариске. Можно? – она обернулась к соседке.

– Ну конечно, что за вопрос, полежишь на диване.

Так они и сделали. А вечером пошли все вместе на пляж.

Уже перед сном, когда Галина услышала за дверью в ванную плеск воды, поняла, что там моется Лариса, и она крикнула ей:

– Ларис, зайди потом ко мне! Хочу тебе кое-что сказать.

Разговор был долгим.

Галина рассказала Ларисе о тяжелом опыте Кирилла в супружеской жизни, о том, что совсем недавно он сбросил с себя этот груз и теперь впервые чувствует себя по-настоящему свободным.

– Я очень хочу, чтобы у вас с ним что-то получилось. Но учти, если он тебе нравится и ты этого тоже хочешь, обходи за километр тему брака, даже косвенно не упоминай ничего, что могло бы его насторожить, – наставляла она ее.

– Что я, по-твоему, совсем дура? – обиделась Лариса.

– Я этого не говорила, но ты представить себе не можешь, как он устал от всего пережитого. Понимаешь, Кирилл сыт по горло этими бесконечными разводами, перемириями. Словом, сейчас он от одного упоминания о женитьбе либо замыкается и напрочь уходит в себя, либо взвивается почти до истерики и прекращает всякие разговоры на эту тему. Ты поняла меня?

– Поняла, поняла. Я не собираюсь женить его на себе и вообще еще рано о чем-то таком даже думать. Конечно, он мне нравится… и внешне, и вообще… В нем есть какая-то надежность, врожденная интеллигентность… – Лариса помолчала и потом добавила: – Пожалуй, он мне даже очень нравится, но не знаю, как я ему…

– Попозже я смогу это выяснить, – заверила ее Галина, – но не сейчас, нужно еще время. Во всяком случае, я вижу, что он заинтересовался тобой.

На следующий день Кирилл пришел на пляж поздно, почти одновременно с Галиной. Лариса же, как обычно, собралась рано и сидела в ожидании Кирилла, немного нервничая, оттого что заранее настроилась встретить его здесь, как вчера.

Оказалось, что он решил перебраться из Новых Гагр в Старые, чтобы не тратить на дорогу лучшее время дня. О том, почему ему захотелось купаться и загорать на пляже перед гостиницей, речи не было, поскольку это само собой разумелось – все трое понимали, что Кириллу понравилась Лариса.

После обеда девушки вызвались помочь ему перетащить вещи в новое жилье. Шли пешком туда и обратно, оживленно беседуя и громко смеясь каждой шутке. Настроение у всех было отличным, погода великолепная, море волшебное. Когда по дороге Лариса отошла на пару минут попить газировки, Кирилл шепнул Галине:

– Галка, спасибо тебе огромное за Ларису.

– На здоровье, – хихикнула она.

– Знаешь, мне с ней очень легко и интересно. Она большая умница.

– Других не держим, – отшутилась Галя. – Я очень рада, что ты перебрался в наши края, а то отдыхать на Ларискином диване мне как-то не по моим амбициям.

– Все, это больше не повторится, – заверил Кирилл. – И спасибо тебе еще раз, – он чмокнул ее в щеку.

Вещей было совсем немного, и, разумеется, Кирилл мог перетащить их сам с одного захода, но важна была идея коллективного похода, и она удалась.

Вечером Галина, не предупредив Ларису и Кирилла, покинула свой номер и отправилась в парк, где на открытой эстраде собиралась полулегальная джазовая группа. Ребята не развешивали никаких афиш, но слух об их приезде молнией промчался по всему побережью. Приехали даже любители из Пицунды. До начала концерта оставалось немного времени, и джазисты репетировали, не смущаясь присутствием зрителей, которые уже заполнили все свободные места.

Галина высмотрела свободное местечко в третьем ряду, в самом центре, и стала пробираться к нему. Подошла, взглянула на сидящую рядом расфуфыренную даму, подумала, что джаз ей точно не интересен, а явилась она сюда просто из любопытства – все идут, значит, стоит пойти, – спросила:

– Простите, здесь занято?

Дама оглядела Галю, ответила, положив руку на сиденье:

– Занято, занято!

Неизвестно почему, скорее всего, из-за надменного тона дамы Галина вдруг вспыхнула и резким, агрессивным тоном, подняв брови, как она делала, когда сердилась, спросила:

– А почему два раза «занято»? Вы полагаете, что я плохо слышу, или на этом стуле собираются сидеть сразу два человека?

Уже выпалив этот вопрос, она подумала, что зря завелась, но фраза прозвучала, лишний раз подтвердив мудрость поговорки: слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Самое забавное было то, что дама ничего не поняла, тупо посмотрела на странную девушку и убрала руку. Зато молодой элегантный мужчина, сидящий по другую сторону от свободного стула, неожиданно рассмеялся и жестом пригласил ее садиться. Галина стояла в нерешительности.

Мужчина обратился к ней с легким акцентом:

– Вы можете здесь сидеть, пожалуйста. У меня есть сюда билет, – с этими словами он вынул из нагрудного кармана футболки бумажку и помахал перед носом у надменной дамы.

– Спасибо, – ответила Галина, прошла и уселась на свободное место.

Дама поднялась и, мгновенно утратив гонор, побрела вдоль ряда к выходу. Незнакомец и Галина переглянулись и дружно расхохотались.

– Ласло, – представился он, протягивая руку.

– Галина. Еще раз спасибо. Но почему она решила уйти?

– Потому что она стыднялась, – объяснил Ласло.

– Кого, меня? – удивилась Галя.

– Когда говоришь неправда, всегда есть стыд. Вы согласны? – он так мило коверкал язык, что она улыбнулась и согласно кивнула.

Оркестр начал свое выступление знакомыми мелодиями Луи Армстронга, Глена Миллера, потом перешел на собственные композиции, что было фатальным тактическим промахом – народ стал расходиться еще до окончания концерта.

– Я думаю, – поделилась мнением Галина, – им надо было начать со своих импровизаций, а уж после давать ударные, популярные произведения. Это же очевидно.

– Да, конечно. У них еще мало опыта, – согласился Ласло.

После концерта он предложил проводить Галю, она согласилась. Оказалось, что он тоже живет в гостинице «Гагрипш», которая в те годы, кажется, была единственной на весь городок.

Так они познакомились, к обоюдному удовольствию. Ласло понравилась Галина, и он стал очень мило и ненавязчиво ухаживать за ней, заодно совершенствуя свой русский язык, а Галина была рада, что не придется болтаться третьей лишней с Ларисой и Кириллом или нарочито уходить в сторону, чтобы не мешать им, а появился очевидный и абсолютно демонстративный повод проводить время с новым поклонником.

Лариса вечерами сразу же стала приставать с вопросами: кто да что? Галину это удивляло – казалось, влюбленной девушке должно быть не до чужих романов или увлечений, но соседка не унималась и все допытывалась.

– Успокойся и займись своими делами, – не выдержала Галина. – Какая тебе разница, сплю я с ним или просто гуляю? Можешь мне объяснить, что это меняет для тебя?

– Да ничего… просто спросила, любопытно.

– Хорошо, удовлетворяю твое любопытство: Ласло – физик, стажируется или делает какую-то работу в каком-то нашем НИИ. Меня это мало интересует.

– Он женат? – не удержалась Лариса.

– Не знаю. Еще вопросы будут?

– Ты молодец, Галя, у тебя так все легко получается – познакомилась, и вот уже он хвостиком за тобой ходит, – Лариса смотрела на Галину восхищенными глазами.

– Не завидуй, у меня ничего с ним нет, просто милый, интересный человек. А тебе разве Кирилл уже разонравился?

– Что ты! Я окончательно в него влюбилась, – призналась Лариса.

– Ну вот и прекрасно. Постарайся быть с ним внимательной и ласковой, он этого заслуживает, – посоветовала Галина.

Через десять дней закончился отпуск, и Галина организовала в своем номере отвальную. Пригласила Ласло и, конечно, Ларису с Кириллом. Вечер удался. Она уезжала в уверенности, что у ребят все движется к серьезным отношениям. Впрочем, мелькнула мысль, на курорте всегда все солнечно и благостно, поглядим, как оно будет в Москве…

Иван вернулся в Москву, чтобы завершить свое образование. Несмотря на огромный опыт, наработанный за все военные годы, отсутствие диплома не давало в мирное время права полноценно работать врачом. Мать умоляла не спешить, пожить в деревне годик, отдохнуть, окрепнуть и, как ни обнищали они за войну, а все ж на домашних харчах да при родительском уходе здоровье быстрее вернется. Но Иван торопился, так как прошел слух, что медицинские институты перейдут на шестигодичное обучение, а так не хотелось сидеть лишний год в учениках, да еще с малолетками, что пришли после школы и пороху не нюхали. Да и как он будет сидеть без дела, без работы, на иждивении родителей! И он поехал прямо в Москву.

Без всяких хлопот восстановился в институте и сразу же стал работать по ночам медбратом в хирургической клинике. Приходилось нелегко, так как многое забылось, некоторые теоретические дисциплины нужно было обновить в памяти, вновь подучить латынь. Некоторые фронтовики, которые, как и он, вернулись к прерванной войной учебе, вполне удовлетворялись изучением новых дисциплин по программе пятого курса, но Иван с его дотошностью, скрупулезностью и огромной ответственностью за все, что бы он ни делал, не считал для себя возможным закрывать глаза на явные пробелы в своих знаниях.

Целый год напряженной учебы прошел не зря – Иван получил диплом с отличием и был рекомендован в ординатуру. В первые же дни работы, а это был уже сентябрь 1947 года, он наметил себе тему будущей диссертации. Он хотел использовать в своих исследованиях и те материалы, которые привез с фронта, и те новые наблюдения, которые предстояло еще изучать и анализировать. Посоветовавшись с профессором, Иван уже точно знал, что и как предстоит ему делать.

Теперь, когда отпала необходимость в постоянных ночных дежурствах, у него появилось время для углубленного чтения медицинской литературы и для первых походов в консерваторию. Каждый день приносил нежданные радости: самая большая оказалась до банальности простой – отменили карточки! Разрешалось покупать вволю хлеба, булок, сушек, калачей! Половинкой вкуснейшей плетеной халы с бутылкой молока можно было утолить голод, а сладкую, сочащуюся волшебным соком ромовую бабу, покрытую глазурью, съесть на ужин.

Через год обучение в институте уже стало шестигодичным. Вскоре Ивану доверили преподавать студентам четвертого курса хирургию. Он вел две группы на разных потоках. Готовился к занятиям очень тщательно, планировал четко и точно буквально каждую минуту, при этом старался общаться со студентами так, чтобы быть им интересным не только как хирург, но и чисто по-человечески. Делал совсем небольшие паузы, чтобы рассказать коротенький эпизод из фронтовой жизни, или поделиться впечатлением от прочитанной новой книги, или сообщить, что в консерватории идут концерты молодого скрипача, студента последнего курса, очень перспективного. Студенты его любили, с удовольствием включались в беседы, засыпали вопросами. Однако Иван не давал им расслабляться и забалтываться – быстро переходил от короткой паузы к предмету и никогда не давал поблажек, строго спрашивал, гонял по программе и требовал, чтобы студенты как можно больше проводили у операционного стола, внимательно наблюдали за ходом операции, записывали все после ее окончания и на следующем занятии рассказывали о том, что видели и поняли.

Однажды на занятии вполне успевающий и толковый студент на вопрос о последовательности действий хирурга при операции на желчном пузыре ответил, что поскольку не собирается в будущем быть хирургом, а мечтает стать терапевтом, то такие детали он может и не знать. Иван не стал его разубеждать, только улыбнулся и заметил:

– Жизнь сама расставит все по своим местам, и вы еще вспомните сегодняшнее занятие.

В этой же группе училась девушка, вернее, молодая женщина, которая уже успела закончить медучилище и поработать медсестрой в поликлинике. Она ждала ребенка и, не желая пропустить год, ходила на занятия, что называется, до победного конца. Иван был предельно внимателен к ней, всегда старался, если его занятие было последним по расписанию, отпустить ее пораньше, если шел опрос – спросить первой.

Весной, когда будущая мама начала досрочно сдавать некоторые предметы, на занятии по хирургии у нее отошли воды. Она сказала об этом Ивану. Группа в это время занималась в учебной комнате. Иван уложил ее на медицинскую кушетку и велел самому шустрому студенту бежать в профессорскую и звонить оттуда в акушерскую клинику, чтобы вызвать врача. Но произошло непредвиденное: у женщины случились так называемые стремительные роды, то есть тут же начались схватки и через несколько минут потуги. Иван подхватил ее на руки вместе с двумя другими студентами, быстро отнес в операционную. По пути давал четкие, короткие указания: найти операционную сестру, вызвать второго хирурга, который вел занятия в палате, стать одному из студентов рядом с ним и так далее.

Примерно через пятнадцать минут он принял роды и на глазах ошалевших студентов положил на стерильную простыню, которую успела ему подать прибежавшая сестра, новорожденного малыша.

– Сумеешь обработать пуповину? – спросил он у нее.

– Конечно, Иван Егорович, – ответила она, взглянув с восхищением на врача.

– Не надо на меня смотреть, давай быстрее, действуй! – Он подошел к изголовью стола, склонился над роженицей. – Ну вот, поздравляю! Считай, что сдала свой самый главный экзамен. Остальное приложится. – И вышел из операционной.

Навстречу, запыхавшись, бежала врач акушер-гинеколог.

– Что там происходит? – в панике спросила она на бегу.

– Все уже произошло, родился мальчик, – улыбнулся в ответ Иван Егорович.

– То есть как?

– Per vias naturales, – ответил он.

– Вы хотите сказать, естественным путем? – переспросила она.

– Совершенно верно, именно так, если, конечно, я ничего не перепутал в латинской терминологии.

– О, господи! Где ребенок? – вдруг запаниковала акушерка.

– Да успокойтесь вы наконец. Ребенок и мать в операционной. Вы можете осмотреть их. Сейчас главная задача – понаблюдать часика два и потом перевезти их в вашу клинику. Если нужна моя помощь, я готов. А сейчас, с вашего разрешения, я продолжу занятия со студентами, а то они все еще пребывают в шоковом состоянии и тоже нуждаются в моей помощи – не каждый день, видите ли, случается такое.

– Да, да, конечно, – ответила она и поспешила в операционную.

Собрать всех, усадить и продолжить занятие оказалось делом непростым: взбудораженные, потрясенные, ребята шумно переговаривались, делились впечатлениями. На Ивана посыпались вопросы, а он старался отвечать как можно спокойнее, подчеркивая заурядность случившегося.

– Иван Егорович, а вы раньше принимали роды? – спросила девушка со смешными косичками, уложенными корзиночкой на затылке.

– Нет, никогда.

– А как же…

– Когда-нибудь все приходится делать в первый раз.

– Но если вы никогда не принимали прежде роды, как вы могли все так правильно сделать? – не унималась любознательная девица.

– Ну-у… для чего-то я проходил курс акушерства и гинекологии, учил, зубрил, присутствовал при родах, наблюдал, наконец. Возможно, если бы у меня был опыт, я бы сделал все с меньшим волнением, но в данном случае важен результат, – заключил Иван, поглядывая на студента, с которым когда-то пришлось беседовать по поводу его желания стать терапевтом и не утруждать себя знанием хирургии. Лучшего урока для него не придумать, пусть теперь поразмышляет на досуге, нужно ли ему знание хирургии, чтобы стать хорошим терапевтом…

Наступил август 1948 года. Грянула приснопамятная сессия ВАСХНИЛ, Академии сельскохозяйственных наук, заклеймившая злодеев вейсманистов, морганистов, менделистов и иже с ними. Перетрясли и в корне пересмотрели проблемы наследственности, которую враги народа объясняли какими-то генами, на самом деле, с точки зрения величайшего ученого товарища Лысенко, несуществующими. Во главу угла поставили центральную нервную систему, приписав Павлову и действительные его заслуги в изучении высшей нервной деятельности, и то, чего он никогда не утверждал. В институте началась серия бесконечных совещаний, заседаний, собраний, в которые вовлекались не только педагоги, но и студенты.

Иван чувствовал себя неуютно, но выступать публично с порицанием научных работ серьезных ученых категорически отказывался, ссылаясь на то, что не читал их и потому не может судить об этом. Его вызвали в партком, где заправлял делами молодой доцент с кафедры патологической анатомии, чтобы сделать ему внушение. Выслушав всех, Иван сказал:

– Если вы завтра дадите наркоз на операции, которую я собираюсь сделать вот этому больному, – при этом он положил на стол историю болезни пациента, которую предусмотрительно захватил с собой, – я попробую выступить с собственным мнением о генах, передаче наследственности и других животрепещущих проблемах, которыми никогда не занимался, ничего об этом не знаю, но тем не менее протестую. Вы согласны?

– Вы забываете, где находитесь! – рявкнул на него доцент.

– Отчего же? – пожал плечами Иван. – Это просто комната, обычное помещение, куда поставили стол с зеленой скатертью и стулья, – ничего более. Да, еще графин с водой. Ничего особенного. И сегодня здесь сидите вы, а завтра придет другой. А вот операционная – это посерьезнее, и я вас там жду завтра в восемь тридцать. Ознакомьтесь с историей болезни, а больного можете посмотреть сегодня, он лежит в девятой палате. И вот еще что: не проговоритесь ему, пожалуйста, что вы патологоанатом, а то он может неправильно вас понять.

На этом заседание прервали. Иван раскланялся и ушел.

В общежитии он долго не мог успокоиться, понимал, что все может пойти насмарку – и диссертация, и комната, которую дирекция института обещала выхлопотать для него. О том, что его могут просто уволить, Иван не думал – слишком мелкая сошка, считал он, в масштабах глобальной войны титанов, зато дату сегодняшнюю запомнил: восьмое октября! «Если это не мистика, то что же это такое?» – задавал он себе вопрос.

Год прошел в ожидании какой-нибудь неприятности. Плановые операции, такие же плановые дежурства, занятия со студентами, работа над диссертацией и редкие посещения консерватории составляли и полностью заполняли жизнь хирурга Пастухова. Иногда удавалось купить новую пластинку с понравившейся ему музыкой, но хранить их в общежитии было негде, и приходилось ограничивать себя редкими покупками. Однако вечерами он заводил свой патефон, к радости соседа по комнате, который незаметно, исподволь стал привыкать к ежедневным музыкальным вечерам. Бывало, что к ним заходили из других комнат, слушали музыку, благодарили. Ивану это доставляло удовольствие и чувство удовлетворения.

Когда в 1949 году арестовали целую группу профессоров – с кафедр пропедевтической и факультетской терапии, биохимии, обозвав их врачами-отравителями, наступила полная растерянность и неуверенность. И именно в это время случилось неожиданное: Ивану Егоровичу выхлопотали-таки комнату! В это трудно верится, но в те годы бывало и так, когда правая рука не знала, что делает левая. Видимо, выделение жилья не входило в компетенцию партийных органов, впрочем, и это маловероятно. Но так или иначе, комната в шестнадцать квадратных метров в двухкомнатной квартире в новом доме на шоссе Энтузиастов приняла в свои объятия Пастухова.

Иван сразу же вызвал в Москву родителей. Наконец-то у него появилась возможность реализовать свою давнюю мечту – подлечить своих стариков. Они приехали, немного растерянные, не адаптированные в большом городе, но деревенская хватка, умение приспособиться к любой обстановке вскоре сделали свое дело, и они довольно быстро обуютили новое жилье, познакомились с соседями, стали ездить на рынок за продуктами, выстаивать очереди в магазинах. Теперь Ивана всегда ждал дома вкусный и сытный ужин, а по утрам на столе дымилась точно такая каша, какую он ел только в детстве.

Обследование отца принесло горькое разочарование – у него оказалось неоперабельное запущенное злокачественное заболевание, на которое он никогда не жаловался, по-мужицки преодолевая недуг или на самом деле не испытывая недомогания. Теперь уже трудно было установить истинную причину такого позднего диагностирования. Единственным ощутимым симптомом стало постепенно наступающее истощение. Отец худел, хотя на аппетит не жаловался, стал быстро уставать, жаловался на дурной городской воздух, от которого, по его мнению, все напасти, и стал проситься обратно, в деревню. Иван не мог найти правильного решения – сказать ли матери сейчас об обреченности отца или просто ждать. Вопрос решился сам собой. В один из вечеров, когда отец уснул, мать попросила сына выйти на кухню для разговора.

– Ванечка, сынок, хоть ты и молчишь, слова мне не скажешь, а я все ж своим умом поняла: не жилец он, не жилец… Отвези нас домой, пока не слег он вконец, а потом уж поздно будет. Там и стены родные, и воздух здоровый, да и хозяйство какое никакое, а присмотра требует.

Как ни убеждал ее Иван, что здесь, в клинике, отцу будет лучше – тут и уход, и поддерживающая терапия продлят ему жизнь, мать не соглашалась.

– Ты пойми, Ваня, он ведь и сам чувствует и все твердит, что хочет умирать в своем доме, на своей постели.

– Он мне ничего такого не говорил, – возразил Иван, – с чего ты взяла?

– Да не говорит, потому что огорчать тебя боится. Неужто думаешь, мы не видим, сколько забот и работы у тебя?

Так и не смог Иван убедить ее. Пришлось отвезти родителей в калужское село, а самому вернуться, терзаясь чувством вины – если бы раньше он спохватился, еще можно было бы спасти, что-то сделать…

Через полгода отца не стало.

После похорон Иван решил не оставлять мать одну, уговорил продать дом и хозяйство – ведь все равно она не работник, а за ее здоровьем ему сподручнее следить в Москве, а не на расстоянии. Мать довольно быстро согласилась – с кем же ей оставаться, как не с единственным сыном?

К началу 1951 года Ивану удалось обменять свою комнату на небольшую двухкомнатную квартиру, доплатив вырученные за деревенский дом деньги. Радости матери не было конца – все свое, удобное, чистое, вода горячая круглые сутки, батареи греют не хуже деревенской печи, магазин рядом. Чего еще желать? Если бы муж еще чуток пожил, вместе с ней порадовался новой квартире… Она подумала, что это неправильно, когда первым уходит мужчина, потому что женщине труднее одной, нежели ему. Вот Иван живет бобылем столько времени, а все у него в порядке – и работа, и жилье, хоть в общежитии, хоть в комнате, которую ему по первости дали. Она глубоко вздохнула, подумала, что если он вскорости не женится, то вряд ли она дождется внуков. Но разговоров на эту тему с сыном не вела. Только раз осмелилась спросить у него, когда же он соберется жену привести в дом, ведь нынче тридцать второй год ему пошел. Иван пожал плечами и ничего не ответил.

Между тем молодой, красивый мужчина не был обделен женским вниманием, на него заглядывались и врачи, и медсестры, ненавязчиво, но недвусмысленно предпринимая тщетные попытки соблазнить его. И всегда в такие минуты он вспоминал свою Ксюшу, каждый раз пытаясь определить меру своей вины в ее гибели. Все мысли и рассуждения по этому поводу начинались с пресловутого «если бы» – если бы он настоял и они поженились… если бы он не обращал внимания на ее жалобы, что ей с ним скучно… если бы, если бы…

Зато с диссертацией все двигалось прекрасно: на ученом совете уже состоялась предварительная защита, оппоненты и руководитель говорили хорошие слова и о работе, и о самом диссертанте. Теперь следовало дождаться окончательной защиты, а до того пройти чертову уйму бюрократических и организационных препон, начиная с цензуры и кончая письменными отзывами рецензентов. И доктор Пастухов ринулся преодолевать новые для себя препятствия.

К этому времени срок ординатуры уже был исчерпан, и профессор, руководитель клиники и он же руководитель диссертации, намеревался назначить Ивана на должность ассистента клиники, но из-за отсутствия кандидатской степени и чтобы не потерять эту ставку, его сделали и.о. ассистента, то есть исполняющего обязанности. Теперь оставалось ждать защиты, утверждения ВАКом, всеядным и беспощадным чудовищем под названием Высшая аттестационная комиссия.

Работы в клинике прибавилось, и не из-за новой должности, а скорее всего, из-за растущей популярности хирурга.

Наконец наступило время отпуска. Традиционно клиники закрывались на целых два месяца, но отдыхать так долго Иван не привык, поэтому месяц он провел дома, к радости матери, и посвятил его изучению английского языка. С немецким у него было получше, помогали школьные знания и занятия в институте. Учить английский самостоятельно, без педагога, было сложнее, но он поставил перед собой задачу и, как всегда, упорно двигался к цели.

Второй месяц он провел вместе с матерью в Краснодарском крае, куда после лечения в Усть-Лабе регулярно ездил.

Вернулся Иван после отпуска не просто отдохнувшим и загорелым, а каким-то обновленным и просветленным в прямом смысле этого слова: его пшеничные волосы сильно выгорели и теперь уже почти не отличались от седых прядей, которые он приобрел во время войны. На их фоне его светло-голубые глаза казались чуть темнее обычного.

Врачи клиники встретили его тепло, в конце дня устроили в ординаторской импровизированный «блиц-межсобойчик», как по традиции назывались подобные проводы-встречи в отпуск и из отпуска. Иван принес с собой огромную сумку с тщательно завернутыми в газетную бумагу банками, полным вкусной горячей еды, приготовленной матерью. Посидели минут двадцать, наговорили ему кучу комплиментов и разошлись.

На следующий день Иван обошел свои палаты, внимательно осмотрел всех больных и пошел в ординаторскую делать записи в историях болезни, планировать предстоящие операции. Он засиделся почти до пяти часов и когда уже заканчивал работу, в дверь заглянула молоденькая девушка в белом халате, без шапочки, зыркнула на него острыми озорными глазенками, испуганно ойкнула и выпалила:

– Простите!

– Вы кого-то ищете? – спросил Иван, решив, что это пришла посетительница к больному и заплутала в поисках нужной палаты.

– Я ищу Анну Васильевну. Вы не знаете, где она?

Анна Васильевна, уже немолодой хирург, работала ассистентом в клинике. Видимо, посетительница хотела поговорить с ней о своем родственнике или знакомом, который лежит здесь.

– Она уже ушла. Приходите завтра, после двух, – ответил Иван.

Девушка улыбнулась.

– Да нет, я здесь работаю, в операционной. Понимаете, мы закончили операцию, а Анна Васильевна торопилась и когда размывалась, оставила в предоперационной свои очки… вот, – она протянула ладонь, на которой лежали завернутые в марлевую салфетку очки, будто хотела убедить в правдивости своих слов.

– Вот оно что… Давайте сделаем таким образом: вы сейчас позвоните ей, скажите, что очки нашлись, чтоб она не волновалась, а я положу их в шкаф до завтра или как она скажет.

– Я не знаю ее телефона, – растерялась девушка.

– Телефоны всех врачей записаны и лежат вот здесь, под стеклом, – Иван указал на столешницу письменного стола, за которым сидел.

– Спасибо, я быстро, – девушка взглянула на список и стала набирать номер. Переговорив с врачом, она обратилась к Ивану: – Анна Васильевна просила оставить их в шкафу.

– Прекрасно. И спасибо вам. – Иван взял у нее сверток, открыл дверцу шкафа и положил очки на полку. – Вот здесь, на верхней полке, на случай, если я буду занят со студентами.

Девушка попрощалась и ушла.

Минут через десять и он собрался, снял шапочку, халат, переодел обувь и вышел из ординаторской.

На следующий день, утром, перед операцией, Иван Егорович столкнулся в ординаторской с Анной Васильевной. Она с огромным уважением относилась к нему, ценя в нем и человеческие качества, и высокий профессиональный уровень. Что и говорить, опыт фронтового хирурга выгодно отличал его от других молодых врачей, и довольно быстро после возвращения в alma mater Иван справедливо вошел в число ведущих хирургов клиники.

Неведомыми путями слухи о «хорошем докторе» доходили до пациентов уже в приемном покое и, редкий случай, не вызывали ревности у коллег.

– Доброе утро, Иван Егорович! Спасибо вам за очки, – приветствовала Анна Васильевна Ивана.

– Доброе утро. За очки благодарите медсестру – не знаю ее имени – это она обнаружила их и принесла сюда.

– Но позвонить мне надоумили ее именно вы, она бы не догадалась – новенькая, только из медучилища, – объяснила коллега.

– Из училища – и прямо в операционную? – удивился Иван.

– Представьте себе, очень смышленая, отлично подготовленная девочка; несмотря на свои легкомысленные девятнадцать лет, Антонина работает четко, понимает, что делает, и очень старается, – сообщила Анна Васильевна.

– Звучит прямо как речь защитника на суде, – улыбнулся Иван. – Дай-то Бог.

– Ну, мне пора, – и она вышла из ординаторской.

– А очки? – крикнул ей вслед Иван.

Она вернулась, взяла очки, которые он вытащил из шкафа и уже протягивал ей.

– Еще раз спасибо за очки. Скажите, Иван Егорович, вот очки помогают глазам, а как быть с дырявой памятью? Где, черт возьми, найти помощь или достать какое-нибудь средство от этой напасти?

– Не преувеличивайте, Анна Васильевна, вы еще молодым фору дадите, – улыбнулся Иван.

– Нет, мой дорогой, природу не обманешь. Пора на пенсию, – вот оно, лекарство от дырявой головы, – с грустью произнесла она.

– Не стоит так стремительно принимать решение, вы же прекрасно работаете, – совершенно искренне ободрил ее Иван.

– Знаете, о чем я часто думаю? Вот старый актер, он или умирает на сцене или, уходя из театра, прощается с ней: становится на колени, целует доски сцены, обнимает и целует край театрального занавеса и порой тихонечко прихватывает на память что-нибудь из реквизита. А хирург? Сколько лет работаю, а никогда не видела, чтобы хирург перед уходом на пенсию целовал пол в операционной или сам операционный стол, хотя, спасибо Пастеру, они значительно чище старого пыльного театрального занавеса. А что ему взять на память – скальпель, кохеровский зажим или маску?

– Лучше ножницы – в хозяйстве пригодятся, – со смехом добавил Иван.

– Пожалуй. В каждой шутке есть доля правды, – Анна Васильевна взглянула на часы, охнула и поспешила из ординаторской.

Жизнь в доме Пастуховых постепенно налаживалась. Из первых же полученных денег Юля отправила матери большую часть, но когда Алексей узнал, что она, по его мнению, слишком много оставила себе, он без всяких обиняков спросил:

– Юлечка, ты, конечно, вправе распоряжаться своими деньгами, как сама считаешь нужным, но скажи, какие траты здесь, в Москве, ты планируешь?

– Мне нужно только на транспорт, остальное я должна отдать Антонине Ивановне.

– Зачем? Она, что, в долг у тебя просила?

– Ой, Алексей, не надо иронизировать, вы…

– Опять вы?

– Прости… ты прекрасно понимаешь, что я хочу участвовать в общих расходах, – заявила Юля.

– Понимаю тебя, но сейчас, пока, давай договоримся, что тебе не следует этого делать, потому что твоей маме нужно выплатить долги, а потом мы вернемся к этому разговору. Ты согласна?

– Но почему, почему я должна полностью перейти на твое содержание, если я теперь стала зарабатывать? – недоумевала Юля.

– Я просто предлагаю временную помощь, пока ситуация полностью не нормализуется, вот и все. Если ты усомнилась в искренности моих намерений, тогда скажи мне об этом.

Юля молчала, опустив глаза.

– Если это следствие твоего пребывания у Сильвии… – начал Алексей.

– Нет, нет, что ты! – вскинулась Юля. – Я тебе верю, я с первого дня тебе поверила, когда ты помог нам с мамой поднять вещи в вагон…

– Тогда что же? Объясни.

Тут произошло нечто совершенно непредвиденное: Юля случайно бросила взгляд на балконную дверь – на улице лил сильный дождь, а там, на балконе, мокла большая старая кукла, привязанная к двум параллельным лескам для сушки белья. Дело в том, что голуби замучили Антонину Ивановну своим беспардонным поведением, да и Корина стала часто жаловаться: не успеешь соскоблить балкон, а там опять новый слой голубиного помета. Сначала повесили полоски фольги, но этой меры хватило на несколько дней. Оказалось, что адаптационные способности голубей ничуть не хуже человеческих, и птицы принялись за прежнее. Тогда Корина отыскала дома старую куклу своей дочери, которая вместе с другими игрушками много лет валялась на антресолях, и привязала ее к лескам. Казалось, голуби поверили, что это живой человек – ведь кукла была не какая-то современная Барби, а настоящая, большая, очень похожая на ребенка, с выразительными мигающими глазами и почти натуральными волосами. Так она и висела все засушливое лето, пугая голубей. Но вот начались дождливые дни… Волосы на кукле обвисли, и дождевая вода стекала с них прямо ей на плечи, на спину, на грудь, одежда промокла насквозь, прилипла к розовому пластмассовому тельцу, глаза закрылись, словно ей даже смотреть на этот дождь было страшно…

Когда это зрелище, как в театральном спектакле, предстало перед Юлей в рамке дверного стекла, она вдруг почувствовала острую жалость к этой игрушке, так реалистически воспроизводящей человеческий облик, что горько, горько заплакала и бросилась на балкон.

Алексей не успел опомниться, как она уже вошла, крепко прижимая к себе мокрую куклу, продолжая всхлипывать и содрогаться всем телом. Казалось, это общие слезы – ее и куклы – капают на паркет, оставляя на нем лужицы. Он кинулся за полотенцем, попробовал взять у нее куклу, чтобы Юля могла высушить мокрое лицо и руки, но она так сильно прижала игрушку к себе, что для этого Алексею пришлось бы с ней бороться. И тогда он просто обнял обеих и стоял так до тех пор, пока Юля не успокоилась.

– Прости, прости, там, под дождем, она так была похожа на живого ребенка…

– Ты права, идея оказалась не из лучших, я понимаю. А теперь успокойся, вот, возьми полотенце, – он хотел отдать ей полотенце, но волна нежности к девушке захлестнула его с такой силой, что он не удержался, взял ее голову обеими руками и стал нежно целовать мокрые щеки, лоб, глаза, губы. Юля не сопротивлялась, стояла молча, не шевелясь, будто ждала чего-то, что еще должно произойти, а потом вскинула руки и обняла Алексея за шею, уронив куклу на пол. От неожиданного стука оба замерли, потом взглянули друг на друга и рассмеялись, стукнувшись лбами, когда одновременно бросились поднимать куклу.

– Ай-я-яй! – воскликнул Алексей. – Мама Тоня не простит нам мокрого паркета, полы – это ее бзик.

– Я сейчас, – всполошилась Юля, – я все сделаю… только возьму тряпку, – и убежала.

Алексей поспешил вслед за ней в ванную комнату и, не дав ей взять в руки тряпку, прикрыл за собой дверь, решительно заявил:

– Бог с ней, с лужей, я пошутил.

Он нежно обнял ее, но Юля неожиданно отстранилась, прошептав:

– Мы не должны… я не должна…

– Юля, Юлечка, послушай меня, пожалуйста. Я все знаю, мне мама Тоня рассказала… Тебе пришлось многое пережить, не думай, что я не понимаю этого. Но время не стоит на месте, жизнь продолжается, а тебе всего двадцать один год…

– Нет, нет, – помотала она головой, – я не могу предать Нику, он был всем для меня!

– Ты сама сказала – «был», но сегодня все уже другое, и ты никого не предаешь. Это не значит, что он должен быть забыт, я ничего подобного и не думаю, только мы с тобой живые, и чувства наши живые, понимаешь?

– И все-таки это предательство, – тихо произнесла она, опустив голову. – Что бы сказал он, что подумал бы обо мне…

– Но его нет, Юля, пойми! Есть только память о нем, и ты ее будешь хранить всегда, всю жизнь, только это не означает, что нужно поставить на всем крест и убить в себе все живое. Если бы я был тебе совсем безразличен… скажи… я хочу знать, скажи мне честно, посмотри мне в глаза.

Она молча стояла, не глядя на него.

Алексей осторожно поднял ладонью ее подбородок и поцеловал в закрытые глаза.

– Не молчи, пожалуйста, не молчи, прошу тебя…

– Я не молчу, – так же тихо произнесла Юля и ткнулась лбом ему в грудь.

Он стал гладить ее голову, вдыхая волшебный запах ее гладких каштановых волос.

– Мне страшно… я боюсь…

– Это понятно, – согласился Алексей, – ведь я – серый волк!

И тут их словно прорвало – они стали хохотать, сами не понимая отчего, чуть успокаивались и снова, заражая друг друга, принимались смеяться, и так до тех пор, пока не приоткрылась дверь, за которой стояла взволнованная Антонина Ивановна.

– Что случилось?

Юля испуганно замолкла, а Алексей сквозь смех проговорил:

– Просто так, мама Тоня, просто так…

Она мгновенно все поняла, улыбнулась.

– Смех без причины признак дурачины.

– А мы и есть дураки – намочили твой паркет, – признался Алексей.

Юля быстро схватила тряпку и, потеснив в дверях Антонину, выбежала из ванной в комнату и стала вытирать пол с таким тщанием, словно это было серьезным и важным заданием, справиться с которым следовало во что бы то ни стало и немедленно.

Когда Антонина Ивановна и Алексей вошли, она все еще терла давно уже сухой пол, а кукла лежала на стуле, понуро свесив голову. У Антонины в руках было небольшое полотенце – видимо, Алексей успел вкратце рассказать ей о кукольной «трагедии». Она принялась сушить волосы пострадавшей, предварительно сняв с нее мокрую одежду и повесив ее на спинку стула.

– Придется сшить ей новое платье. У меня завалялся где-то кусочек подходящей ткани. Ты мне поможешь, а то я не очень сильна в кройке-шитье? – обратилась она к Юле и, видя, что та продолжает тереть пол, добавила: – Еще немножко, и мы провалимся к соседям.

– Вы не сердитесь на меня?

– За что?

– За мокрый пол.

– Не говори глупостей. Пойдем искать тряпочку для бедной куклы, кстати, ты знаешь, как ее зовут?

– Нет.

– Зонни, по-немецки солнышко. Корина сказала, что кукла немецкая, и что ее имя было написано на коробке. Видишь, ей уже порядочно лет, но она не старится. Великое дело – набирать годы, как очки в бесконечной битве за жизнь, и не стариться. Не каждому это дано. Поэтому отнесемся к Зонни с уважением. Пошли, пошли обшивать красотку, – Антонина полуобняла Юлю и увела в свою комнату, только на секунду в дверях обернулась к Алексею и чуть кивнула ему с улыбкой.

Сколько же мудрости и такта в этой женщине, подумал Алексей, и как ему повезло, что у него такая мама Тоня. И тут он вспомнил, что мать уже несколько дней как должна была вернуться с дачи, а он просто забыл об этом, полностью окунувшись в свои и Юлины проблемы, даже не позвонил ей. Мать же сама по установившемуся негласному правилу никогда не звонила. Он набрал ее телефон.

Разговор был неприятный, с привычными упреками, претензиями, обидами. Алексей молча выслушал все, не возражал, не спорил, не оправдывался.

– Я приеду к тебе в воскресенье, не сердись, пожалуйста, и прости меня, – завершил он ее бесконечный монолог.

Так происходило довольно часто, но изменить что-либо в их взаимоотношениях не было никакой возможности, да и как можно искусственно налаживать связь между людьми, хоть и близкими по крови, но такими далекими друг от друга, если не было там подлинной, истинной, настоящей любви? Давно и безвозвратно упущено время, что сделано – то сделано, а ошибки, даже исправленные впоследствии, все равно остаются ошибками, и сегодня уже неоткуда было взяться той любви, что по законам природы должна, однажды возникнув, длиться всю жизнь.

Оба все понимали, но Алексей относился к этому, как к данности, а мать постоянно стремилась изменить давно установившийся порядок вещей и каждый раз по этой причине возникали большие и маленькие обиды, конфликты, проблемы. Только благодаря железной воле Ивана Егоровича, его безмерной любви к Антонине, их дом был надежно защищен от ее бесконечных притязаний и попыток выяснения отношений. После его смерти Антонина Ивановна также сумела оставить все как есть, и только Алексей как мог старался не обижать мать, быть к ней внимательным и ценить ее хотя бы как специалиста, многого добившегося самостоятельно, без посторонней помощи.

К вечеру платье для куклы было готово. Зонни принесли в столовую и водрузили на спинку старинного дивана. За ужином Алексей постоянно на нее посматривал. Антонина сразу же заметила этот беглый взгляд и спросила:

– Что ты все глядишь на нее? Нравится?

– Очень. Знаешь, у нее должно быть на лице выражение торжества – вот, мол, глупые люди, наконец-то я добилась справедливости и теперь занимаю достойное моей персоне положение и место в вашем доме.

– Ну, фантазер! – рассмеялась Антонина.

Юля молча улыбалась.

– Ты не дослушала меня. Посмотри на нее внимательно. Разве не видишь, что лицо ее выражает совсем другие чувства?

– Какие? – полюбопытствовала Юля.

– Оно светится любовью к нам, радостью, что волею случая попала в наш дом и теперь ей хорошо и уютно среди нас, потому что она знает, что мы не просто заботимся о ней, но любим ее и никому не позволим обидеть ее. Ты согласна? – Алексей обратил свой вопрос к Юле.

Она вспыхнула, покраснела и молча кивнула.

– Вы доедайте, а я схожу за вторым, – сказала Антонина и, опираясь на трость, поднялась.

Юля вскочила, стараясь опередить ее.

– Я принесу сама.

– Нет, ты не знаешь, там надо еще соуса добавить, – Антонина вышла из комнаты.

– Как неловко, – заметила Юля.

– Все нормально, Юлечка, не надо ничего придумывать, все нормально, – Алексей взял ее руку, поцеловал. – И запомни: я не тороплю тебя, не хочу, чтобы ты хоть на минуту испытывала чувство неловкости или неприкаянности. И еще… мне бы не хотелось, чтобы настоящие чувства подменялись чувством благодарности. Все должно сложиться само собой. Этот дом ты должна ощутить своим собственным домом. Я буду ждать…

Вошла Антонина Ивановна с блюдом. Алексей перехватил его и поставил на стол.

– Вот это я бы ел утром, днем и вечером! – воскликнул он.

– Ел бы, конечно, да кто ж тебе даст, – Антонина начала раскладывать по тарелкам еду. – Попробуй, Юля. Если понравится, я научу тебя готовить его, но при условии, что ты не станешь потакать этому чревоугоднику.

Вечер закончился, как всегда, музыкой…

Через месяц Юля объявила, что синьор Севино посылает ее и еще двоих сотрудников в командировку в Италию. По его замыслу, им предстояло познакомиться с производством детской мебели, которой торговала фирма, получше узнать планы дизайнеров, художников, чтобы потом учесть это в своей работе. Молодой человек, направляемый в Италию, занимался менеджментом, а девушка – рекламой. Юле же предстояла не только работа переводчика, но и освоение всей необходимой терминологии, без которой невозможно было достоверно рассказывать о технологическом процессе. В свою очередь, знакомство с технологией синьор Севино считал первым шагом для возможного переноса некоторых этапов производства в Россию. Это должно было, по его планам, значительно удешевить весь процесс и, как следствие, и стоимость готовых изделий.

Дома предстоящую командировку встретили восторженно, радовались за Юлю и желали ей успеха. Сама Юля казалась несколько подавленной. Во-первых, ее пугало абсолютное незнание даже русских наименований технических деталей, названий инструментов, процессов обработки древесины и еще кучи слов, с которыми ей никогда не приходилось иметь дело. Во-вторых, в своих давних мечтах о поездке в Италию она всегда представляла себя вместе с Нику, а сейчас все вроде бы и складывалось хорошо, но мысль, что Нику никогда, никогда так и не увидит Италии, омрачала заранее радость знакомства с волшебной страной ее мечты.

Алексей обещал достать справочник или специальную программу, по которой она могла бы для начала освоить необходимую терминологию на русском языке. Но Антонина Ивановна и Юля отнеслись к этой идее скептически.

– Чудак-человек, неужели ты думаешь, что существует компьютерная программа, где прописаны всякие плотницко-столярные выражения, типа фаска, ризка и еще Бог знает что?

– Наверняка такая программа есть, должна быть, – с уверенностью заявил Алексей.

В тот же день он связался со специалистом, который помогал установить и наладить у него компьютер, и оказалось, что это возможно. Через пару дней он вручил Юле программу, и она села осваивать новые для себя слова.

Дни до поездки прошли в хлопотах. Антонина Ивановна беспокоилась, чтобы Юля не простудилась, не заболела в поездке, потому что городок, где предстояла работа, располагался на севере Италии, а там горы, Альпы, и это всегда непредвиденная смена погоды. Она приготовила целую аптечку с лекарствами, при взгляде на которую Алексей не удержался и вдруг запел старую песенку, слышанную им от бабушки, матери Антонины Ивановны:

– Доктор Оливетти, старый и глухой, все болезни в свете лечит камфарой…

– Ничего смешного не вижу. Лучше все предусмотреть, чем потом в растерянности бегать и кудахтать в незнакомом городе.

Юля подошла к Антонине Ивановне, обняла ее, поцеловала и тихо произнесла:

– Спасибо, мама Тоня… Можно, я буду так вас называть?

– Можно, девочка, можно. Я рада, что ты наконец попадешь в Италию и увидишь все, о чем читала и мечтала.

Через неделю, в воскресенье, Алексей провожал Юлю в Шереметьево. Перед тем как она вошла в пограничную зону, он признался:

– Я люблю тебя, люблю с той самой минуты, когда увидел у вагона твою фигурку, какую-то хрупкую и беззащитную. Я дал себе тогда слово, что по мере моих сил и возможностей стану тебя защищать и ограждать от всех неприятностей на этом свете.

– Алеша, не сердись на меня, пожалуйста, я не могу сейчас, прямо здесь, на бегу, на ходу… Мне нужно многое тебе сказать… но не знаю, как правильно… Ты очень мне дорог, я буду скучать без тебя. Это правда…

Алексей оставался в аэропорту, пока самолет не взлетел в воздух.

Лавируя между машинами, беспорядочно подъезжающими ко входу в аэропорт, он добрался до стоянки, сел в свою машину и поехал к матери.

У Ларисы хватило ума встретить сына радушно, без упреков и постной физиономии. Она ждала его, приготовила обед, заранее накрыла стол и теперь предвкушала долгую и спокойную беседу. Алексей с порога почувствовал витающий в квартире соблазнительный запах.

– Ох, мама, от одного запаха можно опьянеть! Что ты такое приготовила?

– Твое любимое блюдо под названием мясо с мясом.

– Вот это да!

Они действительно долго просидели, разговаривая обо всем и ни о чем. Лариса с этого года перешла на консультативную работу и еще принимала в платной поликлинике, которая теперь имела неуклюжее название «хозрасчетная». Кроме того, у нее были частные приемы, точнее, вызовы – она предпочитала ездить сама к пациентам, но не приглашать их домой. Несколько раз Лариса предлагала сыну тоже заняться частной практикой, обещая рекомендовать его своим новым больным, но он не хотел заниматься этим, пока не защитил докторскую, а кроме того, его больше интересовала исследовательская работа в области кардиологии, нежели ежедневная рутинная практика. О выделенном ему гранте и предстоящей поездке в США он не стал рассказывать матери. Только перед уходом решился и сказал:

– Знаешь, я влюбился.

– В который раз? – спросила с иронией в голосе Лариса.

– Разве я когда-нибудь уже говорил тебе, что влюбился? Что-то не припомню.

– Какая разница – влюбился, не влюбился? Но были же у тебя увлечения и… – начала было она.

– Ты не видишь никакой разницы между любовью и увлечением? Мне жаль, что ты не поняла меня, – перебил ее Алексей.

– Ну прости меня, Алешенька, не так сформулировала, – попыталась оправдаться Лариса.

– Мама, когда мужчина тридцати пяти лет говорит, что влюбился, это не увлечение, не роман, не интрижка. Впрочем, напрасно я начал этот разговор.

– Ну погоди, погоди, не горячись, давай поговорим спокойно. Кто она, как ее фамилия?

– О, Господи! Ты не спрашиваешь ее имени, тебе подавай сразу фамилию! Должен тебя разочаровать: она не княжна и даже не дворянского происхождения, впрочем, я этого и не знаю, мне как-то в голову не приходило выяснять ее родословную, – рассердился Алексей.

– И что в этом плохого, если бы ты захотел об этом узнать? Ведь если у тебя все так серьезно, почему не поинтересоваться, не расспросить? Не понимаю. Ты познакомишь меня с ней?

– Нет, – отрезал Алексей. – Еще не хватало, чтобы ты ее вынудила заполнять анкету.

– Но Тоня-то, небось, уже знает ее?

Алексей с нескрываемым сожалением взглянул на мать, но не стал ничего говорить, обнял ее на прощанье и ушел, искренне недоумевая, как она ухитрилась прожить жизнь, ничему так и не научившись, кроме своей кардиологии.

После летнего отдыха Галина выглядела помолодевшей, посвежевшей. Она понимала, что это ненадолго – тяжелая работа анестезиолога, особенно на таких продолжительных операциях, которые делал ее шеф, совсем не способствовали сохранению формы. В смысле фигуры – это да, это есть, она при мне, шутя думала про себя Галина, а вот с цветом лица посложнее. Неплохо бы хоть раз в неделю выбираться за город, но ей было лень, да и переполненные электрички напрочь отбивали даже мысль об этом.

Когда раздался звонок телефона, и в трубке прозвучал голос Ласло, она искренне обрадовалась. Телефон свой она дала по его просьбе, ни минуты не рассчитывая на встречу в Москве. Вообще, никакого особого волнения в ее душе он не вызвал, просто был приятным, воспитанным, интересным собеседником, с которым легко промелькнули последние дни в Гаграх. Что же касается самого Ласло, то и он не проявлял какой-либо влюбленности или увлечения Галиной. Просто двум людям было интересно вместе. Но в Москве она не предполагала вновь встретиться с ним.

Он звонил, чтобы пригласить ее в театр. Галина с удовольствием согласилась.

У Ласло заканчивался срок пребывания в Москве. Основная часть запланированной работы сделана, и теперь он старался наверстать те «культурные» планы, как он выражался, которые щедрой рукой наметил еще в Венгрии перед поездкой в Москву, но, с головой окунувшись в работу, мало что успел. Знакомство с Галиной, завзятой театралкой, неплохо знающей изобразительное искусство и музыку, к тому же красивой женщиной, стало для него ярким событием, и он пользовался любой возможностью, чтобы пригласить ее в театр, на концерт, просто посидеть в ресторане или побывать в Пушкинском музее и в Третьяковке. Ему нравилось, что она умеет дружить с мужчинами, – это он понял еще в Гаграх – не допуская даже мысли о романе и не опускаясь до панибратства. Вот и случилось так, что все свое свободное время Галина проводила с ним, с удовольствием отвлекаясь и отдыхая от работы. Случалось так, что Ласло звонил, когда она только-только вернулась домой из клиники, и сообщал, что у него билеты на интересный концерт, а у нее в это время было только одно желание, одна мечта – поскорее добраться до дивана и плюхнуться на него, не раздеваясь, не помыв руки, не перекусив. Она начинала объяснять ему, что сейчас не самый подходящий момент, что с утра выстояла тяжеленную операцию, что вернулась домой всего десять минут назад, что ничего не ела, что не одета и все в таком же духе. Он молча выслушивал ее, а потом со вздохом сообщал: «Очень жаль, потому что сегодня как раз играет такой-то, но если хочешь, пока ты будешь одеваться, я подъеду на такси к твоему дому, а после концерта мы пообедаем в ресторане». Этот прием действовал безотказно: Галина собиралась, спускалась вниз, где уже стояла машина, и они отправлялись в концерт. Каждый раз она с удивлением замечала, что в этих нежданных развлечениях успевала отдохнуть лучше, чем если бы валялась на своем диване, и когда признавалась в этом Ласло, он довольно улыбался и говорил, что только в преодолении человек получает истинное удовольствие и радость.

За всеми этими встречами Галина как-то забросила своих старых друзей и знакомых, но не слишком печалилась по этому поводу, поскольку понимала, что совсем скоро у нее будет свободного времени хоть отбавляй, и она наверстает упущенное. Несколько раз звонила ей Лариса и просилась зайти, но Галина просто не могла уделить ей время. Та настойчиво твердила, что нужно поговорить, и отказывалась обсуждать свои проблемы по телефону.

Наконец Ласло уехал. Галя сама позвонила Ларисе, пригласила зайти.

– Может, придете вместе с Кириллом? – спросила она.

– Это невозможно, он не придет, – глухо произнесла Лариса.

– Почему? Что-нибудь случилось? – удивилась Галина.

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить.

После такого предисловия Галина с нетерпением ждала Ларису.

– Ну рассказывай, что вы там не поделили или поссорились?

И Лариса долго, со всхлипываниями рассказала о совершенно непонятном ей охлаждении Кирилла. Сначала все было прекрасно: они встречались, ходили к его друзьям, к ее подругам, обнимались, целовались и, как говорится, не могли нарадоваться друг на друга. Бывали то в кино, то в театре. Недавно Наталья Сергеевна, мать Кирилла, уехала в дом отдыха, и он решил воспользоваться такой возможностью и собрать у себя школьных друзей. Это были традиционные встречи: раз в два года все одноклассники собираются то у одного, то у другого, а вот у него ни разу не получалось пригласить всех. На эту встречу он позвал и Ларису.

– Понимаешь, – говорила она, – никто не пришел с женой или с мужем, были только одноклассники и я. Ведь это о чем-то говорит? Ну скажи, говорит?

– Пожалуй, – согласилась Галина. – Видимо, ему очень хотелось познакомить тебя с ними и еще раз – себе и им – доказать, что Тамарка в далеком прошлом.

– Я тоже так подумала. А потом, когда все стали расходиться, он предложил проводить меня домой, а я хотела остаться. Он сказал, что лучше поехать сейчас, потому что потом будет слишком поздно, и такси трудно поймать. Но я решила остаться. Стала мыть посуду, а он говорил, что очень устал и хочет спать и лучше он сам вымоет посуду завтра с утра. Это правда, мужчины много выпили, один даже еле держался на ногах, его две женщины поехали провожать…

– Бог с ним, с пьяным мужчиной, рассказывай, что было дальше.

– Ну-уу… я осталась. Посуду, конечно, всю перемыла, а он уснул.

– И все?

– Нет… я разделась и легла к нему… а потом все и случилось.

– Ну и слава Богу, разговелась, наконец. Поздравляю.

– А ты цинична…

– Не более, чем ты, – резко возразила Галина.

– В чем же мой цинизм, в чем? – недоумевала Лариса.

– Ладно, сейчас не об этом, – не стала обострять ситуацию Галина. – И что дальше?

– С того дня он перестал мне звонить.

– Значит, вы больше не встречались? – удивилась Галина.

– Встречались пару раз, но всегда звонила ему я, напрашивалась, приходила, а он словно выполнял какое-то обязательство, но сам ни разу не проявил инициативы. А потом вернулась его мама, и мы перестали встречаться.

– Не понимаю. Разве кроме постели вам нечем было заняться, сходить, как раньше, в театр или в гости?

– Он ни разу не предложил встретиться, а я пару раз позвала его в театр, но он был занят или просто отговорился. Я ничего не могу понять, а когда попробовала поговорить с ним, он заявил, что терпеть не может выяснять отношения, что он сыт этим по горло. Представляешь?

– Нет, совсем не представляю, – пробормотала Галя. – Что-то здесь не так.

– Я тебя очень прошу, умоляю, поговори с ним, узнай, в чем дело, что с ним произошло. Может, он снова встретил свою Тамару?

– Исключено.

– Тогда что?

– Пока не знаю. Одно только могу тебе сказать: если он не хотел, чтобы ты осталась, не надо было настаивать, не надо было оставаться у него.

– Но это же не повод…

– Лариса, – перебила ее Галя, – у мужчин мысли движутся по своим собственным путям, не совпадая с нашими дорожками. Тебе кажется, что это не повод, а вот он хотел тебя проводить домой и не лишать в этот вечер тебя невинности, но ты сделала все по-своему, и это с его точки зрения может быть поводом.

– Ну знаешь, он же порядочный человек! – вскинулась Лариса.

– Успокойся, это лишь мои предположения.

– Так ты поговоришь с ним?

– Попытаюсь, если он будет со мной откровенен, – согласилась Галина.

Она позвонила Кириллу. Он обрадовался, кричал в телефон, что так друзья не поступают, что он звонил ей несколько раз, но никто не отвечал.

– Куда ты запропастилась? Уезжала?

– Да никуда я не уезжала, просто была в небольшом загуле.

– Ничего себе. Расскажешь? – полюбопытствовал Кирилл.

– Нечего рассказывать. Выполняла вместе с Ласло его культурную программу.

– Всего-то? А я подумал о бурном романе.

– Это по твоей части – мексиканские страсти, – сыронизировала Галина.

– Уже в курсе?

– Не совсем, пока не услышу тебя.

– Вот это правильно, всегда надо выслушать обе стороны, – согласился Кирилл.

– Так давай, заходи.

– Нет уж, лучше ты ко мне – я ваш дом теперь за километр обхожу.

– Вот до чего дошло? – удивилась Галина.

– Галка, все при встрече, ладно? А уж я попрошу маму твой любимый пирог испечь, – пообещал Кирилл.

– В таком случае завтра после работы заеду.

– Жду.

На следующий день прямо из клиники Галина поехала к Кириллу. Он только что вернулся с работы и суетился на кухне.

– Давай сперва пообедаем, а то после разговоров аппетит может испортиться, – предложил он.

– А Наталью Сергеевну ждать не будем?

– Нет, она сегодня поздно вернется. С утра испекла пирог и умчалась.

– Обожаю тактичных родителей, – заметила Галина.

– Думаешь, она специально?

– А что, мама не в курсе твоих проблем?

– В общих чертах.

– Вот видишь. Она же понимает, что я не визит вежливости совершаю, а предлагаю свою жилетку, вот и решила дать тебе выговориться.

– Я не предполагал… – растерялся Кирилл.

– Куда вам, мужикам, до таких тонкостей, – усмехнулась Галина. – Ну ладно, давай обедать.

Когда с обедом было покончено, Галина забралась с ногами на тахту, Кирилл сел рядом и стал рассказывать.

Он говорил, как неожиданно для себя влюбился в Ларису, как им было интересно и хорошо вдвоем, как он мечтал поехать вместе с ней в зимние выходные куда-нибудь, походить на лыжах, даже предпринял некоторые шаги, чтобы получить путевки в Малеевку, в Дом творчества писателей на недельку. Потом рассказал про тот злополучный вечер со сбором одноклассников.

– Знаешь, она всем так понравилась, я был просто счастлив. А потом… – он замолчал и через несколько мгновений неожиданно спросил: – Галка, скажи откровенно, ты считаешь меня подлецом, непорядочным человеком?

– Это что еще за достоевщина? Если бы это было так, я бы не дружила с тобой столько лет.

– Тогда пойми вот что: Лариса все заранее просчитала, все запланировала и запрограммировала, и это было отвратительно!

– Я знаю. Но и ты хорош, нечего сказать! Не мог ее выгнать?

– Силой?

– Не изображай дурачка, я не о том. Когда она привалилась к тебе в постель…

– Галка, я много выпил, потом я заснул, а когда проснулся, то не очень ясно представлял себе картину… вот и получилось…

– Ладно, без деталей. Но ты же понял, что был у нее первым мужчиной.

– Конечно, понял и был тронут, если хочешь… Но дело даже не в этом…

– В чем же? – нетерпеливо спросила Галина.

– Утром, а это было воскресенье, мы позавтракали, и она говорит: «Поедем сейчас к нам». Я спрашиваю: «Зачем?» «Мы должны сказать обо всем маме».

– Что-о-о?! – воскликнула Галя.

– Вот и я прореагировал точно так же. Понимаешь, я совершенно опешил от неожиданности. «Что сказать маме?», – спрашиваю. «Рассказать о том, что между нами произошло, – спокойно так отвечает она и добавляет: – Я не могу иначе, мы должны все ей рассказать».

– Она что, сумасшедшая? – никак не могла прийти в себя Галя.

– Вот тут мне действительно захотелось выставить ее из квартиры, но я, разумеется, сдержался, стал что-то плести, что сегодня просто не в форме после выпивки, еще какую-то дребедень, словом, кое-как отбоярился. Когда она ушла, я долго сидел и думал: может, я чего не понял или не так понял, может, по пьянке наговорил ей каких-то обязательств? Но нет, ничего такого не было.

– Тогда что это должно было значить?

– Все очень просто: она хотела, чтобы мы пришли к ее маман и встали под благословение, понимаешь? Если она хотела поделиться со своей матерью, – ради Бога! Пускай делится, рассказывает, что хочет. Но я-то здесь в какой роли должен предстать пред светлые очи? Зачем? Я не делал ей предложений, ничего не обещал. Возможно даже, что через какое-то время это и произошло бы, но вот так вдруг «пойдем, расскажем все моей маме»?!

– Да-а… – протянула Галина, – не ожидала от нее такой глупости. Недаром говорят на Востоке: «Самое большое зло человеку может причинить только он сам». – Минуту помолчав, она в сердцах крикнула: – Дура, дура и еще раз дура!

– Я перестал ей звонить, а она буквально обрывала телефон, потом дважды приходила, норовила остаться ночью, я всеми правдами и неправдами уклонялся, она обижалась, и так продолжалось, пока не приехала мама. Тогда она стала спрашивать, почему я не познакомлю ее с матерью. Я ответил, что никогда не знакомлю своих девушек с мамой, и тут Лариса заявляет, что она не просто моя девушка, а невеста.

– Ну все, я больше не в состоянии это слушать! – решительно произнесла Галя.

– Не буду грузить тебя деталями. С того дня я просто залег на дно, как говорят в преступном мире. Вот и все.

– Бедный Кирюша, я тебе сочувствую, но и твоя вина здесь есть, не так ли?

– Послушай, если женщина сама ложится к тебе в постель, трудно предположить, что она девица. Если бы я знал…

– Все, все, замнем для ясности, как говорится.

Они еще долго разговаривали за вкусным пирогом о себе, о Ласло, о планах на будущее.

Придя домой, Галина сразу же позвонила Ларисе – она не хотела переносить разговор на последующие дни, потому что вся эта история была ей отвратительна, и надо было поскорее сбросить с себя неприятный груз. Лариса знала, что Галя поехала к Кириллу, и потому, услышав ее голос, сразу же заявила, что через пять минут будет у нее. Галина категорически отвергла это предложение, сославшись на усталость, и на самом деле не лукавила – в результате напряженной посреднической деятельности, как она сообщила Ларисе, у нее разболелась голова и даже пирог оказался недостаточным утешением.

– Видишь ли, у меня вся жилетка мокрая, я больше не в состоянии обсуждать эту тему.

– Он что, плакал? – спросила соседка, и Гале показалось, что в ее голосе прозвучали радостные нотки.

– Нет, милая, он не плакал, это я рыдала над твоей дуростью.

– Что? Я не поняла.

– Господи, что тут не понять? Сказано же было тебе: не пугай его возможной женитьбой, он еще не отошел от прежней!

– А я ни слова о женитьбе не проронила, – пыталась оправдаться Лариса.

– Тогда зачем ты приглашала его вместе с тобой рассказать маме о том, как ты переспала с ним?

– Но почему я не могу поделиться с мамой…

– Можешь! – прервала ее Галя. – Еще как можешь! Но без него, сама, понимаешь, сама! Зачем ему-то в ножки твоей матери бросаться? Ты соображаешь?

– Я считала его порядочным человеком и поэтому…

– У меня нет ни сил, ни желания продолжать этот разговор. Все. Спокойной ночи, – и Галина положила трубку. Придется принять снотворное, подумала она и побрела в ванную. Когда зазвонил телефон, она стояла под душем и не слышала звонка, но стоило ей выйти из ванной, позвонили в дверь. Часы показывали начало двенадцатого. Это могла быть только Лариска. Черт с ней, я не хочу, не хочу, думала Галя. В конце концов я имею право лечь в постель и заснуть, я заслужила это. Звонок в дверь повторился, но она так и не отозвалась на него…

Как и следовало ожидать, отношения между Галей и Ларисой испортились. Лариса больше не звонила ей и только однажды, встретившись во дворе, процедила сквозь зубы:

– Я считала тебя моей подругой.

– Значит, ошиблась. Бывает, – бросила на ходу Галя и вошла в свой подъезд.

Кирилл тоже не звонил. И хотя объяснений этому вроде бы и не было, она в глубине души была рада, что теперь вся эта история уже никогда не коснется ее.

Но прошло время, наступил Новый год. Кирилл позвонил поздравить ее. Поговорили две минутки, она передала привет и поздравления Наталье Сергеевне, и на этом все закончилось – был друг и нет его. С Ларисой иногда случайно встречались, а в начале весны она позвонила и попросила проконсультировать и, если нужно, госпитализировать одну знакомую. Галина согласилась показать ее хорошему хирургу в своей клинике.

Знакомая оказалась вдовой очень известного писателя и, судя по тому, что она обращалась к Ларисе на «ты», отношения между ними были, видимо, достаточно близкими. После консультации пациентка преподнесла Гале милый сувенир, от которого та сначала отказывалась, но под напором дарительницы и, что было удивительно, самой Ларисы все-таки взяла.

Вечером Лариса зашла к Галине, чтобы поблагодарить ее. Многословно и витиевато стала выражать свою признательность.

– Послушай, – прервала ее Галя, – ты знаешь, что я не люблю подобных вещей. Зачем тебе понадобилось устраивать это дарение?

– Извини, это была не моя инициатива, просто в их среде так принято, – объяснила Лариса.

– Что же это за среда?

– Ну, так коротко не скажешь… Словом, это интеллектуальная элита Москвы и, пожалуй, даже страны.

– Скажите, пожалуйста! А я-то с суконным рылом да в калачный ряд.

– Не юродствуй, тебе не идет.

– Давно ли ты стала меня поучать? Сама разберусь, что мне идет, а что нет, – довольно резко отбрила ее Галина.

– Я не хотела тебя обидеть, прости. Понимаешь, у меня бурный роман с ее сыном. Он тоже писатель, переводчик, очень талантливый. У нас с ним все очень-очень хорошо: я два-три раза в неделю после работы приезжаю прямо к ним и, знаешь, у меня прекрасные отношения с будущей свекровью, там бывают такие люди, такие люди! Одни только родословные их – настоящая сказка!

Эту информацию Лариса вывалила на одном дыхании, торопливо, словно боялась что-нибудь пропустить. При этом на лице ее отчетливо отражалось чувство гордости, видимо, за свою причастность к этому кругу.

– Я рада за тебя, – совершенно искренне отозвалась Галина. Острым глазом она сразу же приметила совершенно преображенный облик Ларисы: на ней был модный брючный костюм, волосы пострижены и уложены по-новому, и это шло ей.

– Ты хорошо выглядишь, – заметила Галя.

– Я теперь хожу к мастеру, которого мне рекомендовала свекровь, он настоящий художник, – сообщила Лариса и, еще раз поблагодарив Галю за консультацию, ушла, махнув рукой: – До встречи!

Галина удивлялась все более возрастающему у Ларисы интересу к старинным родам, особенно дворянским. Это началось с безобидной, на первый взгляд, ее самоидентификации с фамилией отчима матери – Шаликов, хотя она его вовсе не помнила, так как он умер, когда Ларисе было всего два или три года, а главное, не имел никакой родственной связи ни с матерью, ни с ней. Но где-то, в какой-то книге, в сносках, она наткнулась на эту фамилию. Оказалось, что до революции был такой князь Шаликов, который то ли редактировал, то ли издавал короткое время женский журнал. С этого все и началось. Сначала Лариса задумала изменить свою фамилию, но мать воспротивилась, поскольку отчим оставил о себе не самые лучшие воспоминания. Тем не менее вскоре она уже рассказывала о своем дворянском происхождении, стала стесняться фамилии Киселевых и во всех новых знакомых искала корни старинных дворянских родов. Галина предположила, что и у покойного писателя, видимо, были дворянские корни, о которых в СССР было не только не принято, но и опасно упоминать. Так что, став любовницей его сына, Лариса могла на законных основаниях приобщиться к вожделенному дворянству. Впрочем, все это были лишь предположения Галины.

Ближе к лету Лариса неожиданно позвонила и напросилась к ней в гости. С первой же минуты было ясно, что у нее неприятности. Рассказала, что переводчик отправился в дом творчества работать над переводом большого романа какого-то зарубежного писателя, – Лариса забыла его фамилию, помнила только, что «жутко модный на Западе», – а ее с собой не взял.

– Что ж тут удивительного, – заметила Галина, – он же работать поехал.

– Но другие писатели берут с собой жен, – возразила Лариса.

– Ну, ты еще не жена, потерпи, придет и твой час.

– Понимаешь, за все время, что мы вместе, он никогда со мной никуда не ходил – ни в театр, ни на концерты, ни в гости, вообще не знакомил меня со своими друзьями.

– Постой, но ты же говорила, что к ним приходят очень интересные люди, – напомнила Галина.

– Ну да, но только их принимает мать, а мы даже не выходим в гостиную, сидим в его кабинете. Это все старшее поколение, и он говорит, что у них в доме всегда так было принято.

– Откуда же ты знаешь про этих людей?

– По его рассказам, по рассказам матери, – объяснила Лариса.

– А его друзья к вам не приходят? – полюбопытствовала Галя.

– При мне ни разу…

– Странно.

– Да вот и я об этом.

– Ты пробовала спросить его?

– Конечно. Он всегда отвечает, что когда я с ним, ему никто не нужен.

– Может, это так и есть?

– Может быть… – неуверенно согласилась Лариса, – но нельзя же сводить все только к постели.

– Наверное, ты права. Мне трудно что-либо предполагать и делать выводы, я же его совсем не знаю. Тут ты сама должна во всем разобраться, – заключила Галина, а подумала, ну почему Лариса не видит, не чувствует, не понимает, что новый поклонник использует ее, вернее, пользуется ею просто так, для здоровья, как говорят обычно циники!

Через некоторое время она узнала, что переводчик с известной фамилией женился на француженке, аспирантке московского вуза, и вместе с матерью уехал в Париж. Гале было жаль Ларису, но помочь ей она ничем не могла. Во время случайных встреч говорили они в основном о работе. Лариса с невероятной энергией пробивала разрешение представить свою работу в качестве кандидатской диссертации, что в условиях обычной городской больницы, а не специализированной клиники, было не так-то просто, Тем не менее по прошествии двух или трех лет ей это удалось, и она блестяще защитилась на базе новой клиники, куда почти сразу же перешла работать по приглашению руководства. На банкет по поводу защиты кандидатской Лариса пригласила соседку. Галина удивилась – они давно близко не общались, каких-либо встреч, общих интересов у них не было, что же стояло за этим приглашением?

А все объяснялось самым банальным образом: за год до этого Галя в очередной раз вышла замуж, на сей раз по взаимной нежной любви. Он был талантливым драматическим актером, но популярность свою снискал главным образом как поющий актер, и в этом качестве пользовался широкой известностью. Именно это обстоятельство и подвигнуло Ларису пригласить Галину вместе с мужем. Но когда в разгар застолья она обратилась к нему с просьбой спеть что-нибудь, он посмотрел на нее, развел руками и очень галантно, склонив голову, произнес:

– Только после вас.

– Что вы? – воскликнула Лариса. – Я не пою.

– И я тоже, когда ем и пью вкусное вино, – ответил он с обезоруживающей улыбкой и обнял за плечи Галину, которая мгновенно все поняла и стала демонстративно что-то накладывать ему на тарелку.

После этого банкета отношения вновь разладились, и соседки практически перестали общаться.

Иван наконец закончил все обязательные процедуры по подготовке к главному испытанию, защите диссертации. Пока он бегал, крутился, что-то доставал, чего-то добивался, ему казалось, что все это пустая трата времени, одна формальность. На самом деле так оно и было, вся эта суета не имела никакого отношения к науке, но никуда от нее не денешься, поскольку каждый соискатель в Советском Союзе обязан был пройти все узаконенные правилами и традициями пути и тропинки. Когда же все закончилось и оставалось только ждать защиты, расслабиться, отдохнуть, то оказалось, что вся эта беготня отвлекала от волнений, занимала время и мысли, а теперь началось самое неприятное, мандраж, как говорил Иван. Он старался держать себя в руках, не поддаваться этому неприятному состоянию школьника перед экзаменом, стал чаще бывать на концертах, покупал и слушал новые пластинки, больше уделял времени изучению языка, много читал. Но внутреннее напряжение, непривычное свербение где-то там, под ложечкой, каждый раз, когда он мысленно представлял себя одного на кафедре перед целой гвардией известных профессоров-хирургов, не отпускало его. Он стал нервозен, раздражителен и нетерпим ко всяким мелочам, которые прежде совершенно его не волновали.

В коридорах клиники, иногда в раздевалке или в буфете Иван Егорович встречал милую, с озорными глазами медсестру, ту, что как-то принесла в ординаторскую очки Анны Васильевны. Интересно, думал он, почему это прежде я не замечал ее? Возможно, чтобы разглядеть человека, нужно, чтобы он совершил какой-нибудь добрый поступок, впрочем, если за ним числится что-то дурное, подлое, его также трудно не заметить. Эти абстрактные рассуждения, видимо, в какой-то степени должны были ответить на его молчаливый вопрос, адресованный самому себе. На самом деле, если быть честным, девушка просто нравилась Ивану. Чем? Именно этого он и не знал. При встрече она всегда вежливо и приветливо здоровалась, что делали и другие сестры, но в ее приветствии он замечал особую теплоту и секундный радостный всплеск в глазах, а может, это ему просто казалось. Он почему-то запомнил слова Анны Васильевны, что медсестре всего девятнадцать лет, и еще имя, Антонина, а главное, что она, несмотря на свою молодость, прекрасно справляется с обязанностями операционной сестры. Иван стал присматриваться к ней с любопытством, которое объяснял необыкновенно живым и изменчивым лицом девушки. Он даже сравнивал его с калейдоскопом, детской игрушкой, привезенной отцом из города и подаренной ему в далеком детстве: только приглядишься к замысловатому, необычному рисунку из разноцветных стекляшек, как тут же он исчезает, а на его месте появляются угловатые, острые осколки чего-то прежде прекрасного, а сейчас такого несуразного, но не успеваешь огорчиться, потому что через мгновение возникает совершенно новый рисунок, ослепительный узор, лучше прежнего и тоже наверняка обманчивый, зато такой прекрасный и соблазнительный.

Как-то так получалось, что их графики работы в операционной не совпадали, и Антонина ни разу не стояла на тех операциях, где был занят Иван. Однажды во время ночного дежурства по отделению доктора Пастухова «скорая» привезла мужчину с тяжелым закрытым переломом бедренной кости. Иван поставил диагноз сразу, не отправляя больного на рентген, но решил, прежде чем переводить его в отделение травматологии, зашить небольшую рану на руке, которая сильно кровила. Санитарка по собственной инициативе растормошила дежурную операционную сестру, и та прибежала, быстро облачилась в стерильный халат и стала у столика с инструментами, готовая помогать хирургу. Это была Антонина.

Иван Егорович взглянул на нее, мотнул головой и заверил, что рана не требует серьезного вмешательства.

– Я ее уже обработал, сейчас наложу парочку швов и отправлю в травму, так что вы можете идти, зря вас побеспокоили. Спасибо.

– А рентген? – спросила сестра.

– Лучше это сделать сразу в травме, чем мучить его дважды. Обезболивающее ему ввели, так что дело за травматологами.

На Антонину это произвело сильное впечатление – как без снимка можно поставить диагноз? Она дождалась, когда хирург вышел из операционной, и спросила его об этом.

– Милая девушка, если бы на фронте я ждал снимка для каждого раненого с переломами, мы бы и сотой доли наших солдат не только не вернули в строй, а просто потеряли бы. К тому же при таком переломе, как у нашего пациента, диагностировать его не большая наука, это доступно любому мало-мальски приличному хирургу, даже без фронтового опыта.

Спустя несколько дней Иван Егорович оперировал тяжелую больную. Шла серьезная полостная операция. Антонина, операционная сестра, помогала хирургу Пастухову впервые. Операция затягивалась, потому что по ходу вмешательства обнаружились дополнительные, непредвиденные сложности. Когда самый ответственный этап уже миновал, неожиданно в глубине раны зафонтанировал сосуд. Надо было мгновенно наложить на него зажим. Хирург, не отрывая глаз от раны, протянул руку, ожидая, что сестра тут же вложит ему в ладонь необходимый инструмент. Почувствовав его в руке, Иван поднес его к ране и обнаружил, что вместо зажима сестра дала ему пинцет. А кровь между тем заполняла рану и уже стало трудно разглядеть источник кровотечения. Иван швырнул пинцет и заорал на всю операционную:

– Зажим! Быстро!

Антонина протянула ему зажим, ворча в маску, что так с ней никто никогда не поступал, что ею всегда довольны… и так далее, и так далее…

Иван Егорович сосредоточенно занимался своим делом, словно бы и не слышал глупых слов медсестры. Когда ему наконец удалось остановить кровотечение, высушить рану и приступить к последнему этапу операции, он сказал Антонине те «заветные» слова, что запомнились ей на всю жизнь:

– Чтобы по праву называться хорошей операционной сестрой, надо еще ртом посрать. А пока гляди в рану почаще, тогда будешь знать, что там происходит.

Так закончилась их первая совместная операция. Потом Иван, сидя в ординаторской, ругал себя за невоздержанность и грубость, сам не понимая, почему он так взорвался. Сколько в его жизни было похожих ситуаций, особенно на фронте, когда приходилось работать с помощниками, впервые попавшими в операционную. Это были и зубные врачи, и недоучившиеся фельдшеры, и простые санитарки, даже солдаты, сами прошедшие через его руки и теперь, по инвалидности, оставленные в полевом госпитале в помощь хирургу. Никогда он не позволял себе ни повысить голос, ни высказать вслух свое неудовольствие их работой. Он знал, что каждый делает максимум возможного, старается, учится, от раза к разу приобретая необходимые навыки и опыт. В редкие минуты затишья Иван старался научить их всему, что знал сам, хотя и прошел только четыре курса мединститута. А сегодня вдруг эта девчонка, эта пигалица, расхваленная Анной Васильевной, мало того что в критической ситуации сует в руку не тот инструмент, еще и бубнит что-то, оправдывается и его же укоряет за грубость!

Все равно, думал Иван, я не должен был так. Слава Богу, что пинцет не попал ей в лицо, в глаз… Что это со мной? Совсем с катушек съехал…

И снова мысль, что мог попасть в глаз, привела его в ужас. Он поднялся и побрел в комнату медсестер…

Вот тогда и состоялся тот самый разговор с извинением, положивший начало их долгой совместной работе.

На следующий день по просьбе Пастухова Тоню поставили работать с ним. Те, что присутствовали накануне в операционной и были свидетелями неприятного инцидента, но не ведали о последовавшем разговоре в комнате медсестер, с недоумением и любопытством наблюдали за работой Антонины.

Операция шла гладко, без осложнений. Иван Егорович несколько раз что-то тихо говорил, вроде бы ни к кому не обращаясь. Слова его были слышны хирургу, ассистирующему ему, и Антонине. Она то и дело зыркала глазами на Пастухова, пока он не сказал ей:

– Можно слушать, не глядя на меня.

Тоня едва заметно кивнула и перестала поглядывать на него.

Когда все закончилось и хирурги размывались в предоперационной, ассистент спросил:

– Иван Егорович, что это вы словно комментировали этапы операции?

– Ну да, так оно и есть, только с той разницей, что комментарий всегда идет либо параллельно, либо post factum, а я упреждал каждый этап, чтобы наша молодая сестричка могла лучше ориентироваться в процессе.

В конце рабочего дня, когда Иван вместе с другими врачами сидел в ординаторской над историями болезни, в дверь постучали и вошла Тоня, уже одетая на выход с маленьким дорожным чемоданчиком.

– Я к вам, Иван Егорович, можно?

– Заходите, заходите, – отозвался он.

Тоня вошла, но сесть было негде, и она неловко прислонилась к дверному косяку. Иван поднялся со стула, подошел к ней. И вовсе она не пигалица, подумал он, высокая, стройная, с чего я так ее обозвал? Или не обзывал, а просто подумал…

– Я хотела поговорить с вами, – сказала она, смущаясь, потому что все глаза устремились на нее.

– Знаете что, – предложил Иван, – я освобожусь буквально через пять минут. Если вы подождете меня в раздевалке, мы сможем спокойно поговорить.

– Спасибо, – ответила Тоня и вышла из ординаторской.

Иван закончил свои записи, сложил истории болезни в папку, убрал в стол, снял халат и шапочку, переодел туфли, попрощался со всеми и пошел в раздевалку.

Они вышли из клиники вместе и направились к троллейбусу.

– Так о чем вы хотели со мной говорить? – он обращался к ней на «вы», хотя накануне в операционной тыкал, не думая о вежливости.

– Я хотела попросить вас написать мне порядок… – она запнулась, не зная, как правильно сформулировать свою мысль. – Этапы операции, чтобы я могла заучить. Вот как сегодня вы мне подсказывали.

– Тоня, мне совершенно не трудно это сделать, но боюсь, что вы можете ошибиться, если примете все как нечто незыблемое, как формулу, которой надо всегда следовать. Каждый пациент – новая страница, и ее надо читать не как заученный текст, а всегда ждать неожиданных поворотов сюжета. Есть, конечно, классические варианты, как, например, сегодня, но это редкость. Так что давайте лучше почаще встречаться в операционной и постарайтесь повнимательней следить за ходом операции, учитесь быстро соображать при каждой неожиданности.

Они вышли у метро.

– Вам в каком направлении? – спросил Иван.

– Мне до Красных ворот.

– А дальше?

– Я живу на Садовой-Черногрязской, – пояснила Тоня.

– Я вас провожу.

– Что вы, вам, наверное, не по пути.

– Ничего, я провожу, – спокойно возразил Иван.

И опять он сам за меня все решил, подумала Тоня, но на этот раз почему-то без раздражения и протеста.

Пастухов попросил, чтобы по возможности на его операциях стояла Тоня, и с этого дня они постоянно работали в одной бригаде. Он был доволен ее успехами, она действительно быстро схватывала, запоминала мгновенно, и ошибки все реже и реже возникали в ее работе. Главное, чему в первую очередь научил Тоню Иван, это пониманию, что значит делать быстро.

– Быстро – не значит суетливо или суматошно. Чтобы получилось быстро, скоро, нужно четко, неторопливо делать все необходимые движения, но без пауз между ними. Торопливость приводит к нечеткости, к ошибкам, но если сократить паузы между движениями, а лучше свести их на нет, тогда и получится то, что в музыке называется presto, то есть скоро.

– В музыке? – удивлялась Тоня.

– Да, именно музыка дает ощущение ритма. В работе хирурга тоже очень важно чувствовать ритм. На словах объяснить трудно, но когда втянешься, сама поймешь. Ничего, что я обращаюсь к тебе на «ты»?

Антонина не возражала.

Наконец наступил день защиты. Несмотря на то что все шло гладко, не обошлось без завистников. Когда Иван ответил на все вопросы, поднялся один из ведущих хирургов клиники, врач с большим опытом работы, и с ноткой скептицизма в интонации спросил:

– Уважаемый Иван Егорович, в вашей работе представлен обширный материал, так сказать, с полей военных действий. Мы все знаем, как тяжело пришлось нашим врачам в тех условиях, но вы все-таки ухитрились зафиксировать, записать огромное количество сделанных вами операций. Скажите, вы тогда уже думали о том, что это пригодится вам для диссертации, ибо материал уникальный и, так сказать, абсолютно диссертабельный?

Не успел доктор сесть, как отовсюду раздались возгласы: «Это не имеет отношения к диссертации!» «Какая разница, зачем он это сделал, главное, что материал представлен!» «Вопрос некорректен!» Словом, аудитория протестовала, некоторые голоса требовали, чтобы Пастухов не отвечал на этот бестактный вопрос. Но Иван Егорович, выждав, пока все затихнут, заявил:

– Отчего же, я отвечу. Когда я делал мои записи, я не был даже уверен, что выживу в той мясорубке, и хотя я ушел на фронт, не успев даже получить звание врача, я понимал, что мой опыт в мирное время пригодится для будущих хирургов. А насчет диссертации, так сказать, как выразился коллега, позволю себе привести народную поговорку, весьма актуальную в те дни: не до жиру, быть бы живу. Спасибо.

Ему дружно аплодировали. Защита состоялась…

Сбросив с себя груз забот и волнений, Иван решил откликнуться на давнюю просьбу земляков-калужан, неоднократно приглашавших его консультировать и оперировать пациентов в специализированном госпитале для участников Отечественной войны. Он не отказывался, но просил дать ему возможность закончить диссертационные хлопоты. Через пару недель Иван собрался и поехал в Калугу. Там его встретили с машиной и по ужасной дороге, в колдобинах и рытвинах, отвезли в Павлищев бор, где находился госпиталь. Это была старинная усадьба, когда-то принадлежавшая В.А. Ярошенко, родному брату художника-передвижника Н.А. Ярошенко. Иван слышал об этой усадьбе, но никогда здесь не бывал, а сейчас, сопровождаемый главным врачом госпиталя, осматривал дом, восхищаясь его архитектурой и совершенно потрясающим расположением – на крутом берегу реки Теча. Парадная лестница дома спускалась к запущенному пруду с двумя плакучими ивами по берегам. На закате он выглядел сказочно: казалось, что лучи уходящего солнца прощупывают его зеленоватую воду, ища в глубинах что-то таинственное, давно утерянное. Иван невольно залюбовался, вздохнул, подумал, что давно не выбирался на природу, совсем закостенел в своей клинике.

Между тем главврач рассказывал об истории усадьбы, о художнике, о своих планах по благоустройству поместья.

– Вы наверняка знаете работы Ярошенко, это знаменитая картина «Всюду жизнь», кажется, она висит в Третьяковке, еще «Заключенный» и «Кочегар».

– А здесь, в Павлищевом бору, он бывал? – поинтересовался Иван.

– У брата-то? Ну конечно! Он здесь частенько жил, писал свои пейзажи. Хорошо бы найти хоть какую-нибудь его работу, чтобы вывесить прямо в вестибюле, только где ж их нынче найдешь. Но мы решили заказать копии и украсить помещение – пусть наши пациенты приобщаются к культуре и искусству.

– Это хорошо, – согласился Иван. – Да у вас и без картин здесь кругом волшебство – и река, и пруд, и парк. Пойдемте в дом, я бы хотел осмотреть операционную, ну и все медицинские службы.

Они прошли к тыльной части здания, потому что вход с парадной лестницы давно был закрыт. Внутри свежевыкрашенные стены наводили на грустные размышления об утрате исторических ценностей и о бедности нашей медицины, которой не под силу выстроить новое здание специально для госпиталя, а дом Ярошенко оставить реставраторам, чтобы вернуть ему прежний облик.

Главный врач, пожилой, небольшого роста, полный мужчина, с одышкой, когда-то неплохой доктор, безнадежно погрязший в хозяйственных проблемах госпиталя, семенил рядом с Иваном, продолжая рассказывать ему историю усадьбы.

– Знаете, в прежние времена, в девятнадцатом веке, усадьба эта называлась Степановское-Павлищево, по фамилии жены владельца, урожденной Степановой. Сейчас пытаюсь найти точную дату переименования. Вообще, хотелось бы написать хотя бы коротенькую историю этой усадьбы: год постройки, архитектора, инженера… Вы понимаете меня?

– Не только понимаю, но корю себя за то, что я, коренной калужанин, ничего про это не знаю, – посетовал Иван.

– Вот, вот, и я об этом – не знаем и, как следствие, не ценим… – со вздохом заметил доктор.

Когда осмотр госпиталя полностью был закончен, Иван Егорович пообещал начать консультативный прием с начала осени, а участие в операциях требовало еще формальных разрешений. В Москву он вернулся отдохнувшим, хотя из-за перегруженности поезда пришлось весь обратный путь провести в общем вагоне. Видимо, воздух родины действительно целителен, подумал Иван и тут же ругнул себя за сентиментальность.

Быстро промчались для Юли две недели в Италии, и эти же две недели тянулись для Алексея бесконечно. Антонина, как всегда, все видела, все понимала, но вопросов не задавала. К середине второй недели Алексей, слушая вместе с ней музыку, вдруг сказал:

– Она за все время только два раза позвонила.

– Алешенька, Юля там работает, – с укоризной заметила Антонина Ивановна.

– Но это всего несколько минут.

– А деньги? Ей же хочется и матери позвонить и голос малыша услышать, ты об этом подумал?

– Она отказалась брать у меня деньги, я же предлагал, – не унимался Алексей.

– Вот ты сам и разъяснил ситуацию. Успокойся, вернется Юля, и все наладится, вот увидишь, – она погладила Алексея по голове…

Утром синьор Севино позвонил Алексею, сообщил, что в Шереметьево встречать Юлю поедет водитель от фирмы. Так как Алексей не знал его, то они стояли в общей толпе встречающих, каждый сам по себе, и только когда самолет сел и пассажиры стали выходить в общий зал, он увидел молодого человека, держащего высоко над головой табличку с надписью «ЮЛЯ». Алексей подошел к нему, представился.

– А, очень приятно, – обрадовался парень, – а то мне шеф велел встретить и отвезти Юлю домой, а адрес не дал, сказал, что не помнит, а в личном деле не записано. Хорошо, что вы тоже приехали.

– Так ведь Юля и сама знает свой адрес, – усмехнулся Алексей.

– Адрес это хорошо, а лучше когда в машине знающий человек, – я ведь тоже недавно в Москве, еще не очень хорошо ориентируюсь.

– Не волнуйтесь, пробьемся, – заверил Алексей и тут увидел Юлю, толкающую впереди себя коляску с двумя сумками. Он бросился к ней, а она, оставив коляску, обняла его за шею и, пока сзади не послышалось недовольное «Пропустите, нашли, где обниматься!», так и стояла, взметнув руки и пряча лицо в ворот его рубашки.

Шофер быстро подхватил коляску, выкатил на стоянку, где была припаркована машина, запихнул сумки в багажник и махнул им рукой. Юля с Алексеем уселись, машина тронулась сначала по Ленинградке, потом выехала загадочными окольными путями на Дмитровское шоссе, а они сидели молча, держась за руки и только время от времени подсказывали водителю направление движения.

Дома после объятий и поцелуев начался ритуал извлечения подарков.

– Та-ак… – задумчиво произнесла Антонина, – теперь мне понятно, почему у тебя не осталось денег на телефонные звонки.

– Мне так хотелось всех порадовать, всем угодить, – радостно сообщила Юля, извлекая мужскую рубашку и разворачивая ее. – Не знаю, Алеша, угадала ли я с размером.

Алексей взял рубашку, взглянул на этикетку, с нарочитой торжественностью прочитал вслух:

– Нью-Йорк, Париж, Рим. Ого!

– А почему на наших рубашках не пишут: Малаховка, Тула, далее везде? – засмеялась Антонина. – Это выглядело бы не менее впечатляюще.

Потом вытащили еще кучу подарков, сувениров для дома, для шефа, для коллег.

– Шефу-то зачем? Он сам себе в Италии купит, что захочет, – недоумевал Алексей, но Антонина заметила, что Юля права – пусть он покупает себе на здоровье, а вот внимание со стороны сотрудника никогда не помешает.

– А здесь, – Юля указала на вторую сумку и смущенно сообщила, – все для маленького Нику и мамы. Я хочу послать им посылку, только не знаю, примут ли и какой должен быть вес.

Алексей вопросительно взглянул на мать и не очень уверенно заметил:

– Может, не стоит посылать, а сделаем вот что: – он вновь посмотрел на Антонину, та едва заметно кивнула, тогда он закончил фразу: – Мы приглашаем твою маму вместе с Нику к нам…

– Сюда?! – опешила Юля.

– А куда же еще, девочка? К нам, к тебе. Что тут удивительного? Должны же мы познакомиться с твоим сынишкой, с мамой. Знаешь, ей будет гораздо спокойнее, когда она сама увидит тебя здесь, убедится, что ты живешь в нормальных условиях, что с работой у тебя все в порядке.

– Но она знает, я ей подробно обо всем писала не раз и по телефону говорила.

– Одно дело письмо, другое – увидеть все своими глазами, – теперь уже без тени сомнений, уверенно заявил Алексей.

– Я… я даже не смею подумать, что наконец увижу моих дорогих… – со слезами на глазах проговорила Юля.

– Сегодня же звони, обо всем договорись, вышлем на билет деньги. Нечего тянуть, когда речь идет о такой радости, – заключила Антонина Ивановна, – а я пойду к себе, отдохну.

После звонка в Унгены Юля стала делиться с Алексеем своими впечатлениями от поездки. Конечно, Италия с ее потрясающими памятниками и музеями в такой короткой деловой поездке не могла открыться ей полностью, но ей удалось объехать несколько небольших городков, окружающих Турин и, разумеется, походить и объездить саму столицу Пьемонта.

Алексей внимательно слушал ее и в каждом ее маленьком рассказе открывал для себя – нет, не Италию, а Юлю, потому что все события преломлялись через ее восприятие, через ее видение и понимание. Ему нравилось, что она не столько описывала различные достопримечательности, как это делают обычно экскурсоводы, а делилась впечатлениями о таких на первый взгляд мелочах, как быт, уклад жизни, традиции гостеприимства, манера одеваться обычных итальянцев. Юлю потрясла информация о средней продолжительности жизни женщин в Италии.

– Представляешь, – говорила она, – там женщины живут в среднем семьдесят восемь лет! И, знаешь, это не просто следствие того, что там климат теплый, нет. Я обратила внимание, что для любого итальянца, будь то человек высокой культуры или простой крестьянин, житель города или крохотного местечка в горах, строгий режим питания – святое, ничем непоколебимое железное правило. Ему подчиняются абсолютно все структуры – школы, учреждения, магазины, рестораны. Что бы ни происходило вокруг, обед и ужин состоятся в урочный час при любых обстоятельствах. Однажды в Турине мы пошли с утра в парк…

– Я-то думал, что с утра вы вкалываете, – усмехнулся Алексей.

– Это было в субботу, – обиделась Юля.

– Ну, тогда можно.

– Я не всегда понимаю, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно.

– Шучу, Юлечка, сейчас шучу, – засмеялся Алексей.

– Так вот. В парке полным полно народу – старики, молодые, дети, подростки, парочки, кто с колясками, кто на велосипедах – гуляют, беседуют, спорят, играют в футбол. И вдруг все, как по команде, стали подниматься со своих скамеек, прощаться друг с другом и направились к выходу, сели в свои машины, припаркованные тут же, у ограды парка, и быстренько разъехались. Как говорится, словно ветром их всех сдуло. Я подумала, что-то случилось. На самом деле все просто: была половина первого, а в час у туринцев обед. В час закрываются почти все магазины, офисы, но открыты рестораны, пиццерии, кафе и множество различных баров, траторий. То же самое происходит и в час ужина. В промежутке между обедом и ужином может быть маленькая, совсем микроскопическая чашечка кофе, но никаких бутербродов, еды на ходу. Меня удивило, что этот ритуал или режим, не знаю, как правильнее назвать, возведен на уровень почти что национальной идеи. Вот и живут они долго, на радость себе и родным.

Юля еще много и долго рассказывала об итальянских фермерах, о том, как ведут они хозяйство всей семьей и передают из поколения в поколение свое дело. Ее позабавил рассказ одного фермера, ведущего большое молочное хозяйство, – он заметил, что коровы, которых доят под песню Барбары Стрейзанд «Любимая женщина», дают ежедневно на три литра молока больше обычного.

– Вот уж поистине нам не дано предугадать, как наша песня отзовется, – рассмеялся Алексей и потом заметил: – Ты просто умница, твоей наблюдательности, точности может позавидовать любой врач. Ты так все хорошо подметила и сделала абсолютно верный вывод. Пожалуй, в этом основа их долголетия, ну и в питании, наверное. Ой! – вдруг неожиданно громко воскликнул он.

Юля, вздрогнув, спросила:

– Что такое? Что с тобой?

– Мой режим! Мой ужин! – еще громче воскликнул Алексей.

– Ты опять шутишь?

– Какие шутки? Я есть хочу! – он обнял Юлю и закружил ее по комнате.

На шум вышла Антонина Ивановна. Юля смутилась, стала вырываться из объятий Алексея, а он неожиданно поднял ее на руки, посадил на диван и сам плюхнулся рядом с ней.

– Мама Тоня, мы голодные, я сейчас чуть было не уронил Юлю!

– Очень демонстративная картинка, изображающая голод, – заметила Антонина. – Ох, уж твои шуточки…

– Почему, когда я говорю абсолютно серьезно, мне не верят в моем доме?

Юля от смущения не знала, что и сказать, сидела, опустив глаза, боясь взглянуть на Антонину Ивановну.

– Пойдем, Юлечка, поглядим, чем можно накормить этого троглодита, может, и нам кое-что перепадет, – предложила как ни в чем не бывало Антонина.

Женщины ушли на кухню. Алексей посмотрел им вслед и подумал, что если его спросят, был ли он когда-нибудь счастлив, он вспомнит этот день, эту минуту.

Между тем Юля переговорила с матерью, деньги были посланы, дата приезда назначена. Оставалось только ждать, а это было самое трудное. Для всех: Антонина Ивановна волновалась, потому что не представляла себе, как сумеет поладить с Ольгой, не будет ли та категорично и слишком активно вмешиваться в еще зыбкие взаимоотношения Алексея и Юли. Алексей нервничал, опасаясь, что приезд матери может вновь всколыхнуть в Юле тоску по прошлой любви и воскресить в ней состояние безутешной вдовы. Юля боялась, что Нику не узнает ее, и не представляла, как в такой ситуации ей следует себя вести.

Встречать поехали Алексей и Юля. Напряжение было столь велико, что они молча стояли на перроне, боясь даже перекинуться словом.

Наконец подъехал состав, нужный вагон почему-то оказался не там, где они предполагали, и пришлось бежать к нему, чтобы успеть, пока Ольга не заметила их отсутствия. Запыхавшись, они подошли к дверям вагона. Ольга уже стояла в проеме, держа за руку мальчика, в другой руке у нее была ручка чемодана на колесах. Проводница помогла спустить чемодан, и Алексей сразу подхватил его. Ольга взяла на руки Нику, медленно, осторожно стала спускаться по ступенькам, встала на платформу, поставила ребенка рядом с собой и, увидев Юлю, бросилась к ней с объятиями. Они замерли точно в такой же позе, как было когда-то в Унгенах. Алексей только на мгновение успел подумать об этом, как маленький Нику сделал свои первые шаги навстречу ему и с радостным криком «Папа!» протянул к нему ручки. Алексей поднял ребенка на руки, прижал к себе и вдруг ощутил нежный поцелуй мальчика на своей щеке. Женщины обернулись. Юля подошла к Алексею, хотела взять ребенка, но Нику крепко уцепился за него и, смеясь, сообщил, чуть картавя:

– Мама, папа приехал…

Как они выбирались из толпы, как прошли к машине, ничего этого Юля не помнила, одно только запечатлелось в памяти – как Алексей прижимал к себе ребенка.

У машины Алексей передал ребенка Ольге, открыл багажник, извлек оттуда маленькое автомобильное детское кресло и стал приспосабливать его на заднем сиденье. Юля даже не знала, что он все заранее предусмотрел, купил кресло и тщательно прятал его до этой минуты, чтобы сделать ей сюрприз. Она обняла Алексея и тихо проговорила:

– Спасибо… спасибо, Алеша… ты… ты…

– Юлечка, потом, потом… Усаживай маму, а я пристегну сейчас Нику и поедем.

Когда они вошли в квартиру, стол уже был накрыт, а в Юлиной комнате Антонина вместе с Верусей заканчивала оснащать новенькую детскую кроватку такими же новенькими простынками, ярким клетчатым одеялом и подушкой, вложенной в вышитую корабликами наволочку.

Антонина Ивановна подошла к Ольге, подала ей руку и очень тепло приветствовала. Ольга же стояла совершенно растерянная, не совсем представляя, в каких взаимоотношениях находится ее дочь с этим красивым молодым человеком, какова роль в ее жизни хозяйки дома. Конечно, Юля в письмах и в телефонных разговорах рассказывала о многом, но то, что она увидела на вокзале, ту нежность дочери к Алексею и его ответную реакцию, и радовало, и настораживало ее.

Пока взрослые знакомились, обменивались приветствиями, Нику, не обращая на них внимания, отправился обследовать незнакомую квартиру, топая из одной комнаты в другую. Наконец он увидел кроватку, обошел ее и побежал к Ольге с криком:

– Бабушка, бабушка! Посмотри, здесь кто-то есть!

– Кто? – удивилась она.

– Наверно, мальчик.

– Какой мальчик? – подошла к нему Антонина Ивановна.

– Ваш мальчик, – ответил Нику, указывая на кровать.

– Это твоя кроватка, маленький, пойдем, поглядим, что там еще есть, – она взяла его за руку и подвела к большой коробке в углу комнаты, где лежали новые игрушки, тоже купленные загодя Алексеем…

Потом был долгий обед, длинные разговоры, вопросы, объяснения…

Вечером, когда Нику заснул, Юля наконец смогла поговорить с матерью по душам. Ольга молча слушала, вопросов не задавала, время от времени качала головой, вздыхала и даже всплакнула.

– Скажи мне, Юля, ты уверена, что любишь его? – спросила Ольга, пытливо вглядываясь в глаза дочери.

– Я не знаю… я не понимаю, мама… столько заботы, внимания… голова кругом идет, когда пытаюсь разобраться в себе.

– Что он тебя любит, видно сразу, иначе зачем так заботиться о тебе, но я боюсь, что в тебе говорит лишь чувство благодарности. Подумать только – не успела приехать в Москву, а уже и дом, и работа, да какая! Но без любви тебе будет трудно… рано или поздно это проявится, независимо от твоего желания. Конечно, можно и так…

– Что ты имеешь в виду, мама?

– Тысячи людей живут в браке без любви, и нельзя сказать, что они несчастливы, нет. Я сама знаю многих женщин, всю жизнь живущих в уважении и заботе о муже, но без настоящей любви…

– А это плохо? Ты их осуждаешь?

– Я не думаю, что это плохо, просто бывают разные характеры, разные натуры и темпераменты. Ты не сможешь.

– Почему? – спросила Юля.

– Ты угаснешь. А угасшая женщина, особенно молодая, – это жалкое зрелище, даже если она очень красива, – с грустью сказала Ольга. – Знаешь, когда твой отец исчез, и я осталась одна с тобой на руках, я просто не знала, как нам прожить, как прокормиться на мои гроши. И тут появился мужчина…

– Мама, ты никогда мне не рассказывала об этом, – встрепенулась Юля.

– Не было повода, да и в прошлом все…

– И что было дальше?

– А ничего и не было. Он очень хорошо относился к тебе, баловал меня бесконечными подарками, цветами, убеждал, что влюбился с первого взгляда, хотел жениться. Но я не могла себя заставить полюбить его, даже представить его рядом с собой, в одной комнате, в одной постели – не могла! И вовсе не потому, что продолжала любить твоего отца. Нет, к тому времени все мои чувства к нему улетучились, рассосались. Мне говорили подруги, что я должна сделать над собой усилие, потому что упустить такого преданного мужчину, когда у тебя еще и ребенок, это глупость и преступление.

– И ты отказала ему… – не спросила, а просто констатировала Юля.

– Да. Я была ему благодарна, но не любила, – грустно проговорила Ольга.

Всю ночь Юля не сомкнула глаз и пыталась ответить себе на главный вопрос – любит ли она Алексея. Как только она вспоминала, как ей хорошо рядом с ним, как ей приятны его поцелуи, как сама тянется обнять и поцеловать его, как спешит с работы домой, чтобы скорее увидеть его, и как огорчается, если он задерживается в клинике или у него прием в поликлинике, отбрасывала всякие сомнения и думала, что любит его, конечно же, любит. Но потом наплывали воспоминания, и Юля, перебирая в памяти день за днем свою короткую счастливую жизнь, приходила к выводу, что с Нику все было не так, по-другому. Скорее всего, по молодости и неопытности она не могла разобраться – было ли первое ее чувство сильнее, ярче, чем то, что она испытывала к Алексею. Только более зрелые женщины понимают, вернее, ощущают, что одна любовь никогда не походит на другую, и не потому, что первая или вторая сильнее, больше, а просто потому, что нельзя дважды войти в одну и ту же воду, всегда все заново, всегда иначе, непохоже ни на что, испытанное прежде, и всегда впереди все неизведанно и непредсказуемо…

Утром она чуть не проспала, но быстро собралась и умчалась в офис. Алексей уходил из дому раньше, всегда сокрушаясь, что не получается подвезти Юлю на работу – некоторое средиземноморское сибаритство синьора Флавио сказывалось на общих правилах работы его фирмы: она начинала функционировать лишь в десять часов утра.

Ольга поднялась вместе с Юлей, покормила Нику и только когда молодые разъехались по своим делам, Антонина Ивановна позвала ее к завтраку.

– Я очень рада вашему приезду, Оля – можно я буду так называть вас? – начала Антонина.

– Да, конечно.

– Вы ешьте, ешьте, а то нам с вами предстоит долгий разговор, успеете проголодаться.

– Ох, вы правы, мне тоже очень, очень нужно поговорить с вами.

– Значит, наши желания совпадают, и, надеюсь, мы будем откровенны и поймем друг друга, – согласилась Антонина. – Только вот малыш не должен страдать, ему же хочется погулять.

– Антонина Ивановна, дорогая, взгляните на него – сейчас он ни за что не согласится оставить игрушки ради прогулки, а я стараюсь не ломать волю ребенка, приспосабливаться к его желаниям, конечно, если они не очень нарушают режим.

– Пожалуй, вы правы, тем более что мальчику нужно еще и акклиматизироваться, все-таки вы приехали из теплых мест, – ответила Антонина. Ей понравилось, как Ольга определила свой подход к воспитанию малыша.

Начался долгий и откровенный разговор двух женщин, двух матерей, и каждая из них страстно желала только одного: счастья для своего ребенка. Кажется, не было ничего, о чем бы они не сказали друг другу – одни и те же тревоги и опасения, надежды и ожидания сблизили их так быстро, как редко бывает в обычной, раз и навсегда отлаженной жизни. И еще в одном женщины оказались едины: обе твердо решили не вмешиваться ни советом, ни поощрением или, наоборот, порицанием в пока еще зыбкие взаимоотношения молодых людей.

– Я всегда боюсь, что мои суждения могут показаться молодому поколению устаревшими, – заметила со вздохом Ольга.

– Напрасно. Знаете, что я вам скажу: вот эти кофточки, – Антонина показала на себе, – в моей молодости назывались теннисками, теперь их зовут футболками, но от этого они не изменились, они все те же, может, только больше стало в них синтетики и меньше хлопка. И любовь, как и в прежние времена, либо есть, либо ее нет, а уж как ею распорядиться, и сейчас, и во веки веков зависит только от людей, будь они хоть ультрасовременные.

Вечером и Юля, и Алексей заметили, что между женщинами появилась какая-то родственность, если можно так сказать, искренность и согласованность во мнениях и планах на предстоящий месяц пребывания Ольги и Нику в Москве.

Утвердившись в звании кандидата медицинских наук и на должности старшего научного сотрудника, Лариса приобрела несвойственную ей прежде уверенность, порой даже безаппеляционность, что не преминули тотчас же заметить коллеги. Возможно, у нее и были на то основания, поскольку специалистом она считалась действительно хорошим, даже очень хорошим, но в клинике были и другие врачи, не менее квалифицированные, однако такой явной самоуверенности и заносчивости, как Лариса, они не проявляли. Даже при обследовании пациентов, в разговоре с ними у нее появилась новая, особая интонация, которая, видимо, должна была демонстрировать каждому, как ему повезло, что такой редкий специалист снизошел до него и взялся за лечение. Трудно сказать, осознавала ли она в себе эти перемены или все происходило на подсознательном уровне, как бы сублимируя постоянные неудачи в личной жизни. Она теперь и по улице ходила с таким надменным видом, словно все остальные прохожие не стоили даже ее мимолетного общества, то ли действительно презирала их – неизвестно, за что, – то ли изображала презрение, и тоже неизвестно, почему. Как часто мы встречаем подобных особ не только на улицах наших городов, но в офисах, поездах, на курортах, в магазинах, и волна неудовольствия и возмущения поднимается в нас. Их задранные подбородки и чуть опущенные веки, из-под которых они холодно смотрят на всех сверху вниз, ухитряясь проделывать это даже при небольшом росте, раздражают и вызывают чувство протеста – почему, по какому праву они позволяют себе такое поведение? Но не стоит так нервничать и осуждать эту нарочитую надменность – да, да, именно нарочитую, потому что на самом деле это просто поза, защитная компенсаторная реакция на несложившуюся жизнь, отсутствие рядом надежного мужчины, буйство на холостом ходу гормонов, вечная неудовлетворенность и незащищенность. И потому они живут так – ощерившись и оскалившись. Их надо понять, простить и просто пожалеть. Тогда они быстро становятся обычными, милыми, нежными, верными и трогательными женщинами, способными очаровать, увлечь, осчастливить любого привереду.

С Ларисой все так и случилось – одна неудача влекла за собой следующую, и она озлоблялась на всех и на всякого, не желая признавать за собой ошибок и промахов.

После отъезда писательского сына во Францию у нее появилась навязчивая идея выйти замуж во что бы то ни стало за француза, любого – молодого, старого, косого, кривого, но француза и обязательно богатого! Потом уехать с ним во Францию и там ненароком встретить «беглеца», чтобы показать ему, как она счастлива со своим мужем и как он, жалкий переводчик, изо дня в день выполняющий свою поденную работу, прогадал, отвергнув ее! Эта маниакальная мечта овладела Ларисой настолько, что она, как говорится, пустилась во все тяжкие: разными путями знакомилась с французами, заводила романы, каждый раз в надежде, что вот этот и есть тот самый проездной билет прямо в Париж, что так ей нужен. Но как-то так получалось, что после одной-двух встреч французы исчезали из ее жизни, словно иллюстрируя бессмертные слова классика: «Гарун бежал быстрее лани…» Собственно говоря, они не возражали против продолжения интимных встреч, но не более того. Хотя ведь есть такие французы, что женятся на русских женщинах, но с Ларисой пока никто не изъявил желания соединиться узами Гименея.

Однажды она познакомилась с милым, симпатичным французом, аспирантом по имени Жан. Он был лет на семь моложе ее, но это не стало препятствием к их сближению. Ей нравилось его имя, она всегда считала, что настоящего француза так и должны звать – Жан. Только он был не из Парижа, а из Бордо. Но и это допустимо для достижения цели – всегда можно впоследствии переехать в столицу. Жан занимался кинорежиссурой и считал, что образование, полученное в театральных вузах Советского Союза, включая и ВГИК, уникально и не имеет аналогов в других странах. Именно поэтому он и приехал в Москву.

Их частые встречи, поездки за город и походы в театр странным образом затянулись и приняли, выражаясь медицинским языком, хронический характер, а, как известно, хронические романы очень редко переходят в брак. Но Лариса проявляла спартанскую выдержку и настойчивость. И вот наступил день, когда они наконец очутились в постели, на что она возлагала большие надежды. Опустив детали, придется для полноты картины сказать: в самый патетический момент Жан, красный и весь всклокоченный – то ли от напряжения, то ли от неловкости – вдруг признался:

– Извини, извини… я должен был сказать… я… я… импотент…

Первая мысль была: бред какой-то, что он себе позволяет, этот французик из Бордо? Но потом словно молния озарила эту мрачную мысль – да, да, это было озарение! – и за ней пришла мгновенно вторая. Наверное, нейроны в мозгу в эту долю секунды выиграли чемпионат по скорости передачи мысли, потому что Лариса сразу же подумала: ну и что? Пускай, возможно, так даже лучше – он с этой проблемой никакой француженке не нужен, а я пока что стерплю. Она ласково взъерошила его курчавые волосы, улыбнулась через силу, тихим голосом, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно проникновеннее, произнесла:

– Это ничего… это пройдет… бывает. Не нужно зацикливаться на неудачах.

– Ты говоришь, как врач. Не утешай меня, я все про себя знаю.

– В следующий раз все получится, вот увидишь, – настаивала Лариса.

Жан ничего не ответил, встал, оделся, подождал, пока и она оденется, подал ей руку.

– Я провожу тебя.

Прощаясь около дома, она помахала ему маленькой сумочкой, зажатой в руке.

– Позвони мне в субботу, я буду ждать!

Жан улыбнулся и быстрыми шагами пошел от дома к улице, где можно было слиться с толпой и хоть на время почувствовать себя таким же, как все, без того, что лечащий его врач называл индивидуальными особенностями данного организма.

Больше он не звонил и не встречался с Ларисой.

Дома ее ждали новые неприятности. Младшая сестра, с детства снедаемая завистью к старшей не только из-за своей неказистой внешности, но и по причине профессиональной неустроенности, время от времени преподносила очередную пакость, разгребать которую приходилось Ларисе, потому что мать, как уже говорилось, категорически отказывалась участвовать в домашних распрях и продолжала жить своей жизнью.

Так получилось, что Лиля после школы не смогла поступить в вуз, дважды сдавала в полиграфический, но оба раза терпела фиаско, потом решила, что ее призвание – театр, однако не прошла по конкурсу даже на второй тур. Тогда она какими-то путями вышла на группу промышленных графиков, людей, владеющих профессией, в семидесятые годы весьма востребованной и хорошо оплачиваемой. Лилю взяли помощницей с условием, что она постепенно станет обучаться профессии и со временем начнет работать самостоятельно. И вот именно на этом попроще она довольно быстро преуспела. Мать, Александра Вадимовна, была просто счастлива – наконец в доме появился еще один добытчик, и можно чуть расслабиться, и больше тратить на себя, тем более что годы мчались быстрой вереницей, требуя для поддержания формы все больше и больше расходов. У любовников она никогда не брала денег. Во-первых, потому, что придерживалась этого правила из принципа, во-вторых, оба любовника, и московский, и харьковский, имели семьи, взрослых детей, и нагружать их дополнительными тратами было бы просто неразумно. Они не в последнюю очередь оставались ей верны еще и по той причине, что Александра, Алюся, как звал ее один, Сашура, как называл ее другой, на протяжении многих лет их любовных связей оставалась для них совершенно необременительной в смысле финансовых расходов, за небольшим исключением, когда приходилось к различным датам делать ей подарки или оплачивать ее поездки на Украину в одном случае, на курорт – в другом. Разумеется, ни один из них не подозревал о существовании, скажем так – дублера, и все были довольны.

И вот теперь Лилька начала сама зарабатывать, стала покупать себе одежду, обувь, кое-что вносить в домашнее хозяйство, как это делала и Лариса. И все бы хорошо, но тут случился у некрасивой, вечно обиженной жизнью и старшей сестрой девушки роман.

Началась история с обучения этой самой промышленной графике у немолодого специалиста, человека, собаку съевшего в своем деле не только в умении отлично, на высочайшем уровне выполнять заказы, но и привлекать очень выгодных заказчиков. Работа его оплачивалась по высшему разряду, и деньги у него водились немалые, а главное, всегда неучтенные супругой, ибо размеры гонораров всегда нестабильны, не то что фиксированная зарплата. Он был примерным семьянином, любил своих двух дочерей, жену, как только можно любить женщину, с которой прожито двадцать пять лет, был добр, щедр, любил друзей и домашние застолья.

Все случилось на праздновании его сорокапятилетия и серебряной свадьбы одновременно, как говорят сейчас, в одном флаконе. Отмечали двойной юбилей в ресторане «Прага» широко, с купеческим размахом, с музыкантами. Было не меньше сотни приглашенных – родственников, друзей, коллег, нужных людей. Такой широкой гласности и демонстрации больших доходов он не боялся, ибо все у него было легально, он вкалывал и ему платили. Если он работал восемь часов в день – это были одни деньги, если сидел по десять-двенадцать часов – доход увеличивался, а если нанимал помощников вроде Лильки, то и подавно возрастало количество дензнаков. Впрочем, испокон веков любое ремесло в руках хорошего профессионала, умеющего много и честно работать, всегда приносило хороший доход, вот только в Советском Союзе, где все равны, быть ремесленником считалось непрестижным. С тех пор и началось их медленное, но верное вырождение, и по этой причине сейчас проще найти хорошего архитектора, чем квалифицированного рабочего-строителя, маляра, краснодеревщика, мужского портного и так далее…

Лиля, естественно, тоже была приглашена на пир и просидела до конца чествования, восхищаясь туалетами и драгоценностями дам, в основном, жен графиков. Она была в хороших отношениях с женой шефа, поскольку часто приходилось работать у них дома, в его кабинете. Именно жена и предложила мужу отвезти Лилю на машине домой, в далекий в те годы район, в Кожухово, а сама с дочерьми уехала на своей машине.

Дома у Киселевых никого не было: мать уехала на Украину, к любовнику, а Лариса ночевала у очередного поклонника. Лиля пригласила шефа подняться на минуточку, попить домашнего, хорошо заваренного чаю. Он не отказался, сказав, что ну, если на минуточку, то с удовольствием.

Потом он позвонил жене, сообщил, что доехал с трудом – все-таки много было выпито, поэтому посидит немного у Киселевых, попьет кофе и вернется. Жена, не будучи знакома с Александрой Вадимовной и Ларисой, тем не менее знала, что они врачи, и забеспокоилась – удобно ли в такой поздний час вваливаться в дом, ведь им же утром на работу, но Лиля взяла трубку и заверила, что они все равно не спят, потому что недавно вернулись из театра. И шеф остался…

Когда через час он уходил, оставив в постели сонную Лилю, она сказала, еле шевеля губами:

– Я рада, что ты научил меня не только профессии, но и этому…

Он хихикнул, обещал продолжить обучение, поцеловал ее и ушел.

С тех пор они стали любовниками, встречаясь то на его даче, то у Киселевых в отсутствие других женщин, то в пустой квартире какого-нибудь его коллеги или друга.

Через несколько месяцев Лиля забеременела, но решила пока ничего не говорить ни шефу, ни тем более домашним. Однако, как известно, о таких вещах можно молчать лишь до тех пор, пока случившееся само не заявит о себе. Оно и заявило, да так громко, что Александра Вадимовна, всегда выдержанная, уравновешенная, противница всяческих выяснений отношений, скандалов, вдруг взорвалась, взвилась и, оглушенная собственным криком, рухнула на кровать.

Именно в это время вернулась домой Лариса. Еще на площадке, перед дверью квартиры, услышала крик матери, торопливо отперла дверь, вошла.

Лилька отпаивала мать какими-то каплями, а та с искаженным лицом глотала их, поперхиваясь и откашливаясь.

– Мама! Что случилось? Что с тобой? – бросилась она к матери.

– По-моему, обыкновенная истерика, – бросила, не оборачиваясь к сестре, Лиля.

– Истерика?! У мамы? Не говори ерунды. Мам, ну что с тобой? – Лариса наклонилась к матери.

– Почему бы тебе не рассказать самой? – обратилась Анна Вадимовна к Лиле.

– А что мне рассказывать? Я не знаю, что с тобой, чего ты завелась на пустом месте.

– Вы можете наконец объяснить мне, что здесь происходит?

– Ничего не происходит, успокойся. Я беременна, а маму это не устраивает.

Александра Вадимовна села, свесив ноги с кровати.

– Не устраивает? Лариса, понимаешь, она беременна неизвестно от кого, через три месяца собирается рожать и жить с ребенком здесь.

Лариса от неожиданности не могла произнести ни слова, зато Лиля как с цепи сорвалась.

– Если тебе неизвестно, это не значит, что и я не знаю отца моего ребенка! – кричала она. – Но это мое дело и больше никого! И я буду жить с моим ребенком в моем доме, или ты хочешь выгнать меня на улицу?

– Если тебе известен отец, он должен позаботиться о тебе и о ребенке. Никто не гонит тебя на улицу, не надо доводить все до абсурда, но ты не можешь не понимать, что мы и так живем, как в курятнике, куда ты собираешься поставить детскую кроватку? Скажи, куда?

Лариса только сейчас обратила внимание на Лилькин живот. Как это она прежде не замечала его? Подумала, что с появлением ребенка придется уйти из дому и снимать комнату. Но чем платить? Ее зарплаты не хватит на жизнь и на квартиру…

– А ты чего молчишь? – кинулась на нее Лиля. – Ты тоже меня осуждаешь?

– С каких пор мое мнение стало интересовать тебя? Ты уже взрослая женщина, решай свои проблемы сама.

Лариса прошла на кухню, поставила чайник, достала из холодильника сыр, колбасу и стала сооружать себе бутерброды. Есть хотелось безумно. Она рассчитывала, что Жан поведет ее куда-нибудь поужинать, но кто знал, что все так обернется… Может, это и к лучшему, теперь уж мне отступать некуда, подумала она, внутренне соглашаясь на брак с французом, – что есть, то есть, выбирать не приходится. Она еще не знала, что Жан не станет больше с ней встречаться…

Иван Егорович Пастухов, несмотря на свою загруженность в клинике, не пропускал ни одного интересного концерта в консерватории, каждый год запасался несколькими абонементами, следил за приездом известных музыкантов и продолжал пополнять свою коллекцию дисков. Совершенно случайно на одном из концертов познакомился с интереснейшим человеком, врачом-невропатологом по специальности и страстным филофонистом – у них оказались соседние места в концертах одного из абонементов, так что их встречи повторялись строго по расписанию. Они общались в антрактах, иногда заглядывали в буфет, и вскоре между ними возникла взаимная симпатия. Аркадий Семенович – так звали филофониста – был лет на десять старше Ивана, но выглядел молодо, несмотря на седину, всегда элегантен, подтянут, с живым блеском в глазах и с неподдельным интересом к современной музыке, которая пока что для Ивана оставалась за семью печатями. Однажды в беседе выяснилось, что Аркадий Семенович увлекается шахматами и даже имеет первый разряд по этому виду спорта. Иван мимоходом заметил, что и он любит шахматы.

– Так приходите ко мне, сразимся! – азартно воскликнул Аркадий Семенович.

– Что вы, я же просто любитель-самоучка, ни разрядов не имею, ни теории шахмат не знаю, так, кое-что читал когда-то, между делом, – возразил Иван.

– Голубчик, позвольте мне как старшему и более опытному человеку дать вам совет: во-первых, никогда не прибедняйтесь, а во-вторых, имейте в виду, что иногда талантливый любитель, даже не очень искушенный в теории шахмат, играет лучше любого разрядника, так сказать, на интуитивном уровне. Так что не пренебрегайте моим приглашением. Если у вас нет никаких планов на ближайшее воскресенье, милости прошу.

Квартира Аркадия Семеновича потрясла Пастухова невероятным количеством пластинок, в массе своей старинных. Они стояли в шкафах, специально для этой цели приспособленных. На внутренней стороне дверец висел список пластинок, с точным указанием года выпуска, фирмы, композитора, исполнителей и других данных, для рядового слушателя абсолютно неинтересных, а для коллекционера – наиважнейших. Кроме того, у Аркадия Семеновича была картотека с еще более подробными сведениями о пластинке, исполняемой музыке, композиторах и музыкантах-исполнителях. На Ивана Егоровича, человека педантичного, страстного приверженца четкости, аккуратности и точности в любом деле, все это произвело невероятно сильное впечатление.

– Знаете, – сказал он, – мне даже в голову не приходило как-то систематизировать мои пластинки.

– По своему опыту знаю, что это приходит со временем, когда вы сталкиваетесь с необходимостью искать нужную пластинку и вдруг обнаруживаете, что не помните, где, на какой полке и в каком шкафу она стоит. Вот тогда приходится прибегать к каталогизации и прочим ухищрениям, чтобы мгновенно определить местопребывание любой пластинки.

Хозяин продемонстрировал гостю раритеты, которые ему удалось приобрести за годы коллекционирования. К удивлению Ивана, оказалось, что между филофонистами всей страны существует постоянная связь: они регулярно переписываются, рекомендуют друг другу что-то интересное, если у самого подобный экземпляр уже имеется, информируют о новых приобретениях, кроме того, иногда выясняется, что где-то в глубинке живет человек, сохранивший от родителей редкую пластинку, но сам, не будучи коллекционером, хочет продать ее. Тогда приходится мчаться к нему, чтобы не упустить раритет, а порой по приезде выясняется, что пока ты собрался и приехал, пластинка уже ушла к более расторопному и мобильному любителю.

Словом, как понял Иван, жизнь филофониста полна неожиданных радостей и огорчений и тем не менее интересна и увлекательна еще и потому, что кроме пластинок ты приобретаешь новые знакомства, узнаешь самых разных, не похожих друг на друга людей, где каждый – всегда яркая индивидуальность. А сколько городов, городишек, крохотных местечек доводится повидать в так называемом российском захолустье, что на поверку и захолустьем-то и не назовешь.

Вдоволь наговорившись, Аркадий Семенович все-таки усадил Ивана за шахматную доску и, к немалому его удивлению, из трех партий ему проиграл одну.

– Вот видите! – радостно воскликнул он, словно это была его победа, а не поражение. – Я же говорил! Вы прекрасно играете, поздравляю!

Потом они пили кофе с вкусным штруделем, который приготовила и подавала жена Аркадия Семеновича, рано постаревшая женщина, как говорится, со следами былой красоты, но в отличие от супруга, видимо, давно махнувшая на себя рукой и погрязшая в хозяйстве, в заботах о дочери и внуках, живущих отдельно от родителей, но вовсе не отдельно от их помощи.

Так они подружились, и дружба эта продолжалась до самой смерти Аркадия Семеновича…

Всего через четыре года после защиты кандидатской диссертации доктор Пастухов защитил докторскую, но уже на клиническом материале, совершенно не связанном с военно-полевой хирургией, однако актуальном, дающем возможность дальнейшего развития традиционной хирургической школы. На защите все говорили о серьезности и актуальности работы, о новом этапе в жизни клиники и новом подходе к некоторым оперативным вмешательствам.

Довольно продолжительное время Иван не имел возможности регулярно ездить в Павлищев бор, но как только миновали диссертационные хлопоты, он возобновил свои поездки.

Каждый раз, оперируя в госпитале инвалидов войны, он поражался, как долго следы этой чудовищной трагедии продолжают сказываться на жизни людей, и так уже переживших нечеловеческое напряжение, страдание и боль. Казалось, что война, хоть и ушла в прошлое, но продолжала, затаившись, стрелять прямой наводкой по своим жертвам, порой добивая их, порой, к счастью, промахиваясь. К тому времени профессор, заведующий кафедрой института, Иван Егорович Пастухов, стал постоянным консультантом госпиталя и делал все от него зависящее, чтобы там появлялось новое, современное оборудование. Он выбивал для этой цели бюджетные деньги, вкладывал свои гонорары за работу в госпитале, тормошил местные власти, не давая им отсиживаться в областном центре, сам привозил их в Павлищев бор и показывал то довоенное убожество, чем были оснащены операционная и палаты. В результате, как говорил он позже, случилось «прояснение в мозгах» у некоторых властьимущих, и деньги – то из одного источника, то из другого – удавалось получать. Сразу же появились новые операционные столы, новые бестеневые лампы в операционной, наборы хирургического инструментария, а в послеоперационных палатах – новые функциональные кровати. Главный врач ухитрился даже урвать кое-что для благоустройства территории.

Иван начал планомерные занятия с персоналом. Первым делом попросил Тоню, к тому времени уже достаточно опытную и профессиональную операционную сестру, ездить с ним в Павлищев бор и проводить там, по его выражению, мастер-класс с местными сестрами.

Впервые они приехали туда вместе зимой. В Калуге их встречал заместитель главврача по хозяйственной части, приехавший туда в розвальнях с запряженным в них здоровенным битюгом. Ухабистая дорога, что вела из Калуги в Павлищев бор, и в теплое-то время года представляла собой как бы специально сооруженные и собранные в одном месте препятствия для машин и для людей, у которых к концу пути возникало ощущение, будто все внутренние органы в одночасье поменялись местами, а зимой она становилась абсолютно непроходимой для любого транспорта, кроме единственного, проверенного годами и потому верного, – в одну лошадиную силу.

Был вечер, и поездка в розвальнях показалась Тоне неожиданным романтическим приключением. Она вообще отозвалась на просьбу Ивана Егоровича с нескрываемой радостью. За прошедшие годы она не только привыкла работать с ним, став, как он и наставлял ее когда-то, его правой рукой и продолжением его мысли, но и полюбила его той верной и трепетной любовью, что привязывает порой молодую женщину к старшему по возрасту мужчине крепче любого юношеского увлечения. Это было и ее счастьем, и ее бедой, ибо никого, кроме Ивана Егоровича, для нее не существовало, никто не привлекал ее внимания и не удостаивался ее взаимности, хотя были не только поклонники, но и старинный друг детства, одноклассник, не раз предлагавший ее руку и сердце.

Нельзя сказать, что Иван Егорович не замечал отношения к себе Тони, но расценивал его как привязанность и преданность ученицы к учителю, как привычку постоянно работать в паре, радоваться вместе успехам, переживать вместе неудачи и так далее, что вкупе называл он привычкой. Лишь однажды, когда Тоня заболела гриппом с последовавшими осложнениями, он ощутил острую боль и даже страх за нее, но тут же объяснил это нормальным переживанием за девушку, с которой привык быть вместе каждый день на протяжении нескольких лет.

Случилось так, что именно в эти дни уходила на пенсию Анна Васильевна, и по этому поводу коллектив клиники устроил ей проводы в складчину в ресторане. Когда народ уже достаточно расслабился и дошел до такого состояния, про которое доктор Пастухов говорил: «Пейте столько, чтобы расковаться, но не распоясаться», к нему подсела Анна Васильевна.

– Дорогой мой, – начала она, – я ухожу, и никто, кроме меня, вам этого не скажет, поэтому вы просто обязаны меня выслушать.

– Анна Васильевна, зачем такое предисловие? Вы прекрасно знаете, с каким уважением я всегда относился к вам, как я благодарен вам за науку, за понимание моих трудностей, с которыми мне пришлось на первых порах столкнуться. Я готов вас слушать, о чем бы вы ни захотели со мной говорить.

После такого обмена любезностями она с минуту помедлила, глядя на него вдумчиво и ласково, потом заговорила:

– Тогда скажите мне, старухе, как может быть, чтобы порядочный, умный, внимательный мужчина, к тому же врач с большой буквы, а я таковым вас считаю, не замечал у себя на носу то, что всем уже давно очевидно? Ну как?

– Анна Васильевна, я что-то натворил? – растерялся Иван.

– Не натворил, а творите, причем каждый день и не один год.

– И что же я творю? Нельзя ли, извините, выразиться яснее? – он принял легкомысленный тон, полагая, что речь идет наверняка о каком-нибудь розыгрыше или шутке.

– Можно, – согласилась она, – я даже постараюсь разложить вам все по полочкам.

– Я весь внимание, – улыбнулся Иван.

– Скажите мне для начала, не давали ли вы случайно обет безбрачия?

– Боже упаси! Как вам такое могло прийти в голову? – он изобразил крайнюю степень недоумения.

– Тогда объясните, чего и кого вы ждете, почему упускаете такую прелестную девушку, будто не замечаете, что она вас давно и преданно любит? Вы, конечно, понимаете, что я говорю о Тонечке.

– Вот вы о чем… – задумчиво проговорил Иван.

– Не о чем, а о ком, – как бы вразумляя непонятливого собеседника, произнесла Анна Васильевна. – Насколько я могла заметить, вы и сами к ней привязаны, не так ли, Иван Егорович?

– Прежде чем я отвечу на вопрос, можно я спрошу у вас…

– Спрашивайте, спрашивайте, раз уж у нас с вами откровенный разговор, – нетерпеливо ответила она.

– Вот вы сказали, что всем все давно очевидно, это так?

– Ну да. Вся клиника об этом шепчется.

– Если вся клиника такая прозорливая, отчего же она не видит, что я старый, потертый и потрепанный жизнью раб, прикованный к галере своего дела, своей профессии, а она юная, чистая душа, еще не утратившая детское озорство и впечатлительность. Разве это не повод наступить на горло собственной песне…

– Что вы и делаете, не так ли? – перебила его Анна Васильевна.

– Да, именно так я и делаю, – согласился Иван.

Неожиданно она начала загибать пальцы, что-то шепотом высчитывая, а затем объявила:

– У вас с Антониной разница в годах – всего-то тринадцать лет, а я моложе моего покойного мужа на двадцать, и дай Бог каждому прожить в такой любви и согласии, как прожили мы.

– Разве дело только в возрасте? А куда мне деть весь багаж пережитого?

– Значит, по-вашему, все, кто вернулся с войны, все, кто пережил в жизни какие-то потрясения и неудачи, должны искать себе в пару таких же? Чушь, мой дорогой, говорите и сами, надеюсь, не верите в это, уж простите меня великодушно!

– А если моя, как вы сказали, привязанность зиждется только на профессиональной сработанности и ежедневном контакте в клинике, тогда как?

– Сегодня Тонечки нет на банкете, она болеет…

– Я знаю.

– И у вас весь вечер грустные глаза, – закончила фразу Анна Васильевна.

Иван промолчал, потом налил ей и себе вина в бокал.

– За вас, дорогая Анна Васильевна. Я рад, что мне посчастливилось работать с вами и узнать вас, – и он поцеловал ей руку…

Наконец розвальни дотащились до госпиталя. Было уже около девяти часов вечера, и заместитель главного врача предложил поужинать прямо здесь, в столовой госпиталя.

– Заодно узнаете, как и чем мы кормим наших больных, – пообещал он.

Так ли на самом деле кормили бывших фронтовиков – неизвестно, но ужин оказался вкусным и сытным.

Смотреть больных собирались с утра, а пока им выделили две свободные комнаты, благо в бывшем имении их было достаточно.

Иван Егорович предложил Тоне перед сном прогуляться по территории госпиталя, но сначала рассказал об истории усадьбы, ее хозяевах, о художнике Ярошенко.

– Здесь такой воздух и прекрасный вид, нигде такого не увидишь. Заодно я покажу тебе одну небылицу, – пообещал он.

Они оделись и вышли в усадебный парк.

Был февраль. Нетронутый снег вокруг усадьбы доставал колен, а луна светила с ясного звездного неба так неправдоподобно ярко, как бывает либо в сказках, либо в театральных декорациях.

– Никогда такого не видела, – прошептала Тоня, глядя то на искрящийся в лунном свете снег, то на луну. – Если бы сама не видела, в жизни не поверила.

Глаза ее восторженно сияли, она улыбалась, то и дело проваливаясь в снег, но упорно шла следом за Иваном Егоровичем.

– Сюда, сюда, – увлекал он ее за собой, – сейчас увидишь такое, чему уж точно не поверишь.

Они подошли к памятнику. Это был небольшой гипсовый бюст, установленный на прямоугольном пьедестале высотой примерно в человеческий рост. Луна светила так ярко, что можно было легко прочитать: «Чайковский Петр Ильич».

– Вот, – сказал Иван, – прочитай надпись.

– Да я уже прочитала, – ответила Тоня.

– Нет, ты вслух прочитай.

– Зачем? – удивилась она.

– Сейчас узнаешь. Прочитай, – настаивал Иван Егорович.

– Ну, Чайковский Петр Ильич. Что дальше?

– А то, что это вовсе не он, а Пирогов Николай Иванович.

– Иван Егорович, это шутка или вы меня за дурочку принимаете? – обиделась Тоня.

– Если не веришь мне, можем спросить завтра у завхоза.

– При чем завхоз! – возмутилась Тоня. – Посмотрите сами, даже отдаленного сходства с Пироговым нет! Это Чайковский!

Иван рассмеялся:

– Ну конечно, ты права, это Чайковский и никакой не Пирогов. А история памятника очень смешная. Главврач госпиталя, озабоченный благоустройством территории, решил установить здесь бюст Пирогова. Поехал в Москву, заказал скульптуру в архитектурной мастерской, оплатил, организовал перевозку и тоже все оплатил. А перевозка только по дороге от Калуги сюда – это, поверь мне, сложнейшее дело, расколется, разломается не то что гипсовая скульптура, но и у бронзовой голова отлетит. Словом, преодолев все трудности, Пирогова доставили, но когда распаковали…

– Оказался Чайковский! – воскликнула Антонина.

– Именно так все и было, – рассмеялся Иван. – Но важно то, что мастерские отказались заниматься обратной перевозкой, мол, это не дело скульптора, пакуют и пересылают готовые изделия заказчику люди из другой организации, обращайтесь к ним, а мы можем только заменить одного гения на другого. Наша задача была создать скульптуру, а отвечать за того дурака, что вместо одной головы упаковал другую, не можем.

– Но сам госпиталь разве не может заняться этим?

– Соорудить специальный ящик, упаковать, везти на станцию в Калугу, потом товарным в сопровождении кого-то в Москву, а там в мастерские – это деньги! И надо еще доставить в целости, потому что скульптор предупредил, что черепки они не примут. Но и это еще не все, потому что, если все получится, то потом придется везти из Москвы настоящего Пирогова. Представь, во что это обойдется больнице! Вот и остался Чайковский подменять Пирогова, но каждый раз, когда проходит инвентаризация и все движимое и недвижимое имущество госпиталя переписывают и проверяют, в инвентарной книге по-прежнему остается запись: «Бюст Пирогова гипсовый – 1 (одна) шт.».

Тоня расхохоталась, да так звонко, что заразила своим смехом Пастухова, и они долго смеялись вместе, даже когда уже было не смешно, потому что Тоня подошла к бюсту, сбросила снежную шапку с головы Чайковского со словами: «Бедный Петр Ильич, завалило вас снегом» и сама вдруг провалилась в глубокий снег – видимо, у пьедестала оставалось углубление, которое при его установке плохо выровняли. Иван подал ей руку, чтобы помочь подняться, а она, ухватившись за нее – нарочно или случайно? – увлекла его за собой в снег. Он и не думал сопротивляться, повалился, как мальчишка, и продолжал смеяться, пока не увидел в лунном свете прямо перед собой озорные глаза Тони, и стал целовать их… Он целовал ее губы, обметанные снегом, раскрасневшиеся щеки и холодные ледяные пальцы, с которых слетела варежка, когда она сбрасывала снег с Чайковского… Потом они долго искали эту варежку и с трудом ее нашли, потому что она завалилась за памятник…

Отряхивая снег с одежды, они вошли в здание госпиталя, где их ждала нянечка с веником.

– Тетя Катя, как вы догадались, что мы в снегу вывалялись? – спросил Иван.

– А чего ж не догадаться: наши посетители все, как один, только навестят родственника, посидят с ним чуток и – по снегу, а то и в снег, говорят, нигде такой красоты и чистого снега не сыщешь. Наиграются – и обратно в палату. А я их обметаю веничком, чтобы луж по всему госпиталю не нанесли, – объяснила нянечка и стала лихо орудовать веничком.

– Спасибо, спасибо большое, – поблагодарила ее Тоня, снимая шубу, – не беспокойтесь, я сама.

– Ты не смущайся, сестричка, мне хорошим людям помочь всегда в радость, уж если Иван Егорыч привез тебя сюда, значит, хороший ты человек. Поднимайтесь к себе, а я чайку вам принесу.

– Чай – это ты, тетя Катя, здорово придумала, – Иван с нежностью приобнял нянечку, взял за руку Тоню и повел вверх по широкой старинной лестнице. Он подвел ее к двери, поцеловал руку. – Пожалуйста, не засиживайся, попьешь чаю и сразу же в постель, надо выспаться хорошенько, завтра тяжелый день, будем оперировать троих. Спокойной ночи, Тонечка.

Он впервые назвал ее так ласково. Тоня растерянно прошептала в ответ:

– Спокойной ночи, Иван Егорович, – а в глубине души подумала, неужели все на этом и закончится, неужели за столько лет он так и не понял, как дорог мне, как люблю его? А потом пришла банальная и трезвая мысль: может, и понял, только ведь это ничего не меняет, если сердце его молчит.

Она не стала ждать тетю Катю, разделась, легла в постель, и когда нянечка постучалась с чаем, не отозвалась, а та подумала, что умаялась сестричка, гуляючи по павлищенским снегам да и провалилась в здоровый девичий сон…

Иван, напившись чаю и уже засыпая, почему-то вспомнил, что сегодня восьмое февраля. И опять моя магическая восьмерка, подумал он. К счастью ли?..

С утра доктор Пастухов навестил в палатах больных, которых уже видел прежде и рекомендовал им оперативное лечение. Тоня в операционной уже разложила стерильные инструменты и что-то негромко говорила госпитальной операционной сестре, а та согласно кивала, стоя рядом с ней.

Операционный день начался…

После разговора с матерью Юля не переставала думать о непростых отношениях, сложившихся у нее с Алексеем. Она все отчетливее сознавала, что не признательность за доброе к ней отношение, не чувство благодарности или долга по отношению к человеку, так много сделавшему и продолжающему делать для нее, греет ей душу, а это любовь, от которой она тщетно пытается отгородиться, отмежеваться, назвать ее каким-нибудь другим словом, чтобы легче было пройти мимо, словно ничего и не было. Зачем, зачем она так делает? Кому от этого легче, спокойнее? Разве не прав был Алексей, когда говорил, что память о Нику все равно будет жить с ней всегда, что это не предательство, а просто закон жизни? Тогда почему она наказывает себя, Алексея, маленького Нику, который сразу же назвал его отцом и теперь иначе, как «папа», к нему не обращается? Эти вопросы одолевали ее постоянно, особенно после приезда матери. Юля иногда ловила на себе ее внимательный, вопрошающий взгляд, словно она пыталась сама ответить на те же вопросы, что роились в голове дочери.

Все вечера проходили в доброй, искренней, по-настоящему домашней обстановке, когда не оставалось никаких сомнений, что они – одна семья. Нику виснул на шее у Алексея, с трудом соглашаясь отпустить его, когда тот мыл руки, а за ужином внимательно наблюдал, как он ест, слушал его разговоры, ждал, пока он произнесет «спасибо», и тогда вскакивал со своего места, взгромождался к нему на колени и гладил его ладонями по щекам, по волосам. Женщины смотрели на эту картину, замерев, боясь проронить слово, еле сдерживая слезы.

В один из вечеров, когда Алексей задержался, пришел только к концу ужина, Нику бросился к нему, обхватил ручонками его колени и закричал:

– Не уезжай никуда! Не уезжай, пожалуйста!

Алексей поднял его на руки, стал успокаивать, крепко-крепко прижав к себе.

– Я никогда от тебя не уеду, малыш, обещаю.

– Правда? – Нику чуть отстранился от Алексея, строгим, недетским взглядом посмотрел ему в глаза. – Правда-правда?

– Конечно. Я всегда говорю только правду, спроси у мамы.

Нику молча обернулся к Юле. Она улыбалась, кивая головой, и тогда мальчик успокоился, радостно объявил:

– Ты теперь кушай, а я тебя подожду.

Пока Алексей ужинал, Ольга и Антонина Ивановна ушли в другую комнату, Нику занялся своими игрушками, но через открытую дверь время от времени поглядывал на «папу», ожидая, когда будет можно привести его в детскую и вместе с ним поиграть в новую игру «по ровной дорожке, по кочкам, по кочкам».

Юля сидела за обеденным столом, подперев ладонью голову, и смотрела на Алексея, не сводя глаз. Ей нравилось, как он держит вилку и нож, как ест, запивая красным вином кусочки мяса, как вытирает рот салфеткой, как передвигает на столе тарелки с закуской, как перчит и солит все подряд, даже не попробовав предварительно. Под ее взглядом Алексей неожиданно перестал есть, поднял голову, спросил:

– Ты что-то хотела сказать?

– Да… Я люблю тебя, Алеша… я давно люблю тебя…

Он встал, подошел к ней, обнял, и сразу же к ним примчался Нику, который со своего наблюдательного пункта заметил, что Алексей закончил ужин, и принял это как сигнал к действию. Так они и простояли несколько мгновений, обнявшись втроем.

– Пойдем со мной, – потянул Алексея за руку Нику.

– Ты иди, а я сейчас приду, только узнаю у мамы один секрет.

– Секрет? А мне скажешь? – глаза у Нику загорелись.

– Обязательно скажу, вот только узнаю и – скажу, – пообещал мальчику Алексей.

Нику побрел в свою комнату, непрестанно оборачиваясь и поглядывая на взрослых в ожидании обещанного секрета.

– Юля, Юлечка, ты уверена в том, что сказала?

– Прости меня, если можешь, за то, что так долго не могла признаться… мне все время что-то мешало произнести эти слова.

– Мне не за что прощать тебя, любимая, я только хочу знать, правда ли все это? Ты любишь меня?

– Люблю, люблю, люблю, поверь мне, – Юля смотрела на Алексея полными слез глазами.

– Я верю тебе, я не могу не верить, ведь ты – самое дорогое, что есть у меня.

Наверное, они слишком долго целовались, потому что Нику, не дождавшись Алексея, подскочил к ним в нетерпении, стал тормошить и просить:

– Ты обещал рассказать про секрет, ты обещал… расскажи!

Не выпуская Юлю из своих объятий, Алексей обернулся к мальчику.

– Секрет в том, Нику, что я люблю твою маму, а она любит меня, и оба мы любим тебя.

– Это не секрет, – разочарованно произнес малыш.

– Разве? – изобразил удивление Алексей. – А я думал, ты этого не знаешь.

Нику засмеялся:

– Знаю, знаю, пойдем теперь ко мне, – и взяв за руки Алексея и мать, потащил их в комнату с игрушками.

Антонина Ивановна и Ольга вошли в столовую, обнаружили пустующий стол, а в другой комнате на корточках вокруг ящика с игрушками сидели Нику, Юля и Алексей. Женщины, стараясь не шуметь, вышли из столовой.

– Я прошу тебя быть моей женой, – тихо, чтобы не отвлекать ребенка от игры, сказал Алексей и подумал, какие затертые, пошлые слова он говорит, чтобы выразить свою любовь и преданность этой единственной на свете женщине, с которой ему хочется быть вместе, рядом до конца своих дней. – Не знаю, как объяснить, что ты значишь для меня… Выходи за меня замуж, Юлечка, я уверен, мы будем счастливы.

– Я тоже в это верю… я постараюсь быть тебе хорошей женой, – она поцеловала Алексея.

– Если ты не против, мне бы хотелось усыновить Нику.

– Алеша, ты не обязан это делать, – заметила Юля.

– Ты не поняла меня. Я хочу усыновить его не по обязанности, а потому что он твой сын, часть тебя и я полюбил его.

Как ни старались они говорить тихо, ребенок все-таки улавливал что-то важное в атмосфере взрослых разговоров, и ему захотелось приобщиться к ним. Он поцеловал сначала Юлю, потом Алексея и весело заметил:

– Я хочу рассказать про секрет бабушкам, – он так и сказал, бабушкам, – можно?

– Конечно, – разрешил Алексей, и Нику побежал искать по комнатам бабушек.

Когда первые ахи-охи были сказаны, когда Нику уже спал в своей кроватке, в гостиной шла тихая семейная беседа. Юля, боясь обидеть Алексея и Антонину Ивановну, тем не менее попросила их не настаивать на обязательной свадьбе с соблюдением всех ритуалов, приглашением родственников и друзей. К своему удивлению, она встретила полное согласие: Алексей заявил, что вообще терпеть не может свадеб с их отвратительными выкриками «горько», что на всех свадьбах, на которых ему довелось побывать, хуже всех чувствуют себя жених с невестой, поэтому он и сам категорически против всяких торжеств. А Ольга и Антонина Ивановна ничуть не возражали, объявив, что это дело молодых, и если они не хотят свадьбы, значит, ее и не будет.

– Ах, если бы от застолий и шумных свадеб зависело счастье новобрачных, – вздохнула Ольга, вспоминая свою свадьбу, не принесшую ей ничего, кроме разочарования.

– Но к матери-то ты должен съездить, хотя бы чтобы познакомить ее с Юлей, – заметила Антонина Ивановна.

– Обязательно, но только после регистрации, – категорически заявил Алексей.

– Почему? Боишься, что она не даст своего благословения?

– Мы с Юлей ничего не боимся, но я считаю, что так будет лучше, – он не стал вдаваться в подробности причин своего решения.

Ночью Алексей долго не мог заснуть – перед глазами мелькала картина на железнодорожной платформе в Унгенах и две обнявшиеся женские фигуры. Разве мог он тогда подумать, что это и есть символ его счастья, тот условный знак, тот сигнал, который посылает ему судьба, и как вообще разгадать человеку, что есть знамение, как говорят верующие, а что простая случайность? Ему так хотелось, чтобы в этот миг счастья Юля была рядом с ним, но он не хотел выглядеть бестактным и смущать ее да и матерей своей торопливостью. Повернувшись на другой бок, Алексей с присущим ему юмором подумал, что сейчас тот самый случай, когда лучше считать овец, возможно, это поможет уснуть…

Почти у каждого врача, особенно опытного, есть среди пациентов люди разных специальностей, которые в знак благодарности готовы оказать любимому доктору услугу в рамках своей профессии. Например, сотрудник Аэрофлота может быть полезен в критической ситуации, когда предстоит срочно лететь куда-то, а билеты на нужный рейс давно проданы, или хочется пристроить ребенка в детский садик, в который возможно попасть, только выстояв многомесячную очередь, и несть числа подобным примерам.

Так Алексею удалось познакомиться с синьором Севино, после того как он проконсультировал его жену. А сегодня он вспомнил милую, добрую женщину средних лет, которая лежала в клинике и после выписки регулярно показывалась ему. Она работала в ЗАГСе заместительницей заведующей. Однажды, узнав, что Алексей Иванович не женат, она пошутила:

– Доктор, поторопитесь, пока я не ушла на пенсию.

– А что, без вас меня могут не зарегистрировать? – отшутился в ответ Алексей.

– Ну что вы, конечно же, зарегистрируют, только я бы для вас сделала это по высшему разряду, – заверила она.

– Спасибо большое, я запомню, – улыбнулся Алексей, – да вот только живу я в другом районе.

– Не беспокойтесь, для моего доктора это несущественно.

Вот этой милой женщине и позвонил доктор Пастухов-младший. Просьба заключалась в том, чтобы избежать долгого ожидания и по возможности ускорить регистрацию брака с Юлей. Услышав просьбу любимого доктора, работница ЗАГСа радостно заохала, в трубке заверещал, затараторил ее радостный голос с уверениями, что все будет сделано в лучшем виде.

Через неделю Алексей с Юлей расписались и торжественно продемонстрировали дома свое свидетельство о браке. Посидели за ужином всей семьей, поздравили друг друга и решили, что в свадебное путешествие отправятся в отпускные дни.

Ольга сразу же подумала о Нику, о том, что, возможно, придется оставить его в Москве. Она прекрасно понимала, что Нику должен жить в полноценной семье, с матерью и приемным отцом, но никак не могла представить себе, как сможет жить в Молдавии в одиночестве, без единственно близких ей людей. Однако говорить об этом не стала, чтобы не портить всем праздничного настроения, тем более что возвращение в Унгены планировалось только через месяц.

Алексей и Юля так долго, каждый по своим причинам, сдерживали свои чувства, что сейчас оба ощутили, словно рухнул некий барьер между ними. Ему казалось, будто в глубине души его молодой жены бьет неисчерпаемый чистый, живительный ключ, он открывал в ней новые стороны и черточки, замечал, как ее слегка элегическая трепетность неожиданно стала оборачиваться ярким, страстным темпераментом, как бесконечно любимая им Юлечка, так рано познавшая и первую любовь, и материнство, и горе, только сейчас, у него на глазах, высвобождается из сковавшего ее кокона, становясь настоящей женщиной, мудрой, любящей, чувственной. Весь его предыдущий опыт общения с женщинами ни к чему подобному его не подготовил, с ней все было неожиданно, неизведанно и потому прекрасно.

Сколько раз Юля слушала слова Алексея и матери о том, что прошлое остается в прошлом, что жизнь продолжается и прежнее чувство не должно и не может убить новую любовь. Слушала, но не слышала, ибо не верила, не могла поверить, что так может быть, и хоронила в себе живые ростки, что упорно пробивались в ее сердце. Но с Алексеем она познала справедливость этих слов. Если до этого ее одолевал страх, что каждый миг она будет во власти искушения сравнивать настоящее с прошлым, что Нику незримо станет напоминать о себе, об их любви, то сейчас она всем своим существом почувствовала обновление, словно не просто переехала из одного города в другой, а начала новую жизнь на другой планете, в другом мире, и не было ни мучительного чувства вины, ни ложного стыда, ни раскаяния, чего она ждала и боялась.

И самое главное, самое важное, что случилось в их жизни, было неожиданное, безоговорочное, уверенное и никем не предусмотренное приятие ребенком Алексея как своего отца. Они даже не сразу до конца осознали роль маленького Нику в их судьбе.

Когда все процедуры по усыновлению мальчика были закончены и в документах появилась запись о новом москвиче Николае Алексеевиче Пастухове, Алексей подумал, что когда-то давно с ним произошло то же самое, о чем он узнал лишь годы спустя, и эта общая страница в их с Нику биографиях особенно сблизила его с сыном.

Лариса, так и не дождавшись звонка Жана, попробовала сама отыскать его. Она знала, что живет он в студенческом общежитии МГУ, в комнате для аспирантов, но никогда там не бывала – они несколько раз встречались в пустующей квартире его русского друга, который уехал по обмену во Францию, оставив Жану ключи. Как-то Лариса спросила его, почему он продолжает жить в общаге, а не здесь, где и комфорта больше, и сам себе хозяин. Он объяснил, что во-первых, в МГУ у него никаких хозяйственных забот нет – комнаты регулярно убирают, белье меняют, а в столовой вполне сносно кормят, за квартирой же требуется уход, уборка, кроме того, придется самому покупать продукты и готовить. И еще одну причину он назвал: у вас, сказал он, сразу же настучат, что я не живу в общежитии, и тогда я могу вовсе потерять свое место. И это была абсолютная правда, потому что Жан вообще не имел никакого отношения к МГУ и, соответственно, права проживать в чужом общежитии, но поскольку там было значительно лучше благоустроено, нежели в общежитии ВГИКа, то по специальной просьбе посольства Франции и договоренности с администрацией общежития для него сделали исключение.

Теперь следовало каким-то образом либо дозвониться до общежития, либо просто приехать туда. Все оказалось сложнее, чем она предполагала, потому что ни номера комнаты, из которой нужно было вызвать Жана, ни фамилии его она не знала. Потратив на бесполезные звонки уйму времени, Лариса бросила эту затею и решила сама ехать на Воробьевы горы. Но когда она попробовала пройти проходную, оказалось, что и здесь необходимо знать те же данные, которые у нее спрашивали по телефону, к тому же пройти в корпус разрешалось только по персональному письменному приглашению, которое жилец обязан был выписать с указанием фамилии гостя и оставить на проходной. Так несолоно хлебавши она вернулась домой и, прождав еще несколько дней его звонка, поняла бесполезность своих надежд и махнула рукой.

Дома продолжался кошмар…

Наконец сестра родила мальчика, и вдруг все закрутилось, завертелось, неожиданно изменив создавшуюся ситуацию. Как выяснилось, любовник Лили всю жизнь мечтал иметь сына, но его жена, родив двух дочерей, по неизвестным причинам более не беременела. Так вот, узнав, что у него родился сын, он тотчас ушел от жены, снял в центре прекрасную двухкомнатную квартиру, завез туда все необходимое для ребенка и молодой мамы и сам поехал в роддом забирать «и царицу, и приплод».

Александра Вадимовна так обрадовалась этому обстоятельству, что даже не поехала к дочери, чтобы взглянуть на внука. Слава Богу, сказала она Ларисе, что все устроилось наилучшим образом, а то жизни никакой бы не было ни мне, ни тебе. Только когда Лиля немного оправилась после родов и приехала за своими вещами вместе с ребенком, сестра и мать впервые увидели младенца. Шеф ждал ее в машине, а шофер такси поднялся, чтобы помочь забрать вещи. Лиля успела сообщить, что шеф разводится с женой и собирается жениться на ней, а ребенка уже записал на свою фамилию. В это время малыш заплакал, и Лиля положила его на кровать матери, чтобы перепеленать. Александра Вадимовна недовольно поморщилась.

– Я думаю, лучше это сделать на столе, Лиля.

– Почему на столе? Мне здесь удобно, – она склонилась над младенцем, развернула драгоценный сверток, вытащила мокрую пеленку, бросила на пол, обратилась к Ларисе: – Подай, пожалуйста, мою сумку.

Лариса передала ей сумку, Лиля вытащила оттуда сухую пеленку, быстро и очень ловко для молодой, еще неопытной мамаши спеленала младенца, выпрямилась, взглянула на мать и на сестру и рассмеялась:

– Глядя на вас, можно подумать, что я не ребенка пеленаю, а обезвреживаю бомбу. Ну что вы так напряглись? Мама, тебе-то эта процедура должна быть знакома, разве не так?

– Это все в прошлом, я была тогда молода…

– А я в настоящем и тоже молода, – с вызовом произнесла Лиля. – Ладно, расслабьтесь, мы уезжаем…

Лариса видела в окне, как машина отъехала от подъезда.

– Мама, а ведь ты даже не дотронулась до своего внука. Тебе не хотелось взять его на руки?

– Не говори глупостей, при чем здесь это! – Александра Вадимовна двумя пальцами брезгливо подняла с пола мокрую пеленку, отнесла на кухню, бросила в мусорное ведро, вымыла руки, вернулась в комнату, тщательно расправила покрывало на кровати.

– Лариса, протри пол в этом месте, пожалуйста, – обратилась она к дочери и стала прибирать в шкафу, откуда Лиля извлекла свои вещи.

Так, словно по мановению волшебной палочки, был разрешен квартирный вопрос семьи Киселевых.

Весь вечер Лариса не могла сосредоточиться над книгой, читала, не вникая в текст, перечитывала по два-три раза каждый абзац, пока не поняла, что ничего из этого не выйдет – в голове крутились назойливые мысли, а перед глазами стояла картина склонившейся над младенцем сестры. Она с досадой захлопнула книгу, включила телевизор, но минут через пять выключила, так и не поняв, о чем так оживленно беседует ведущая с молодым человеком, который через каждые несколько слов повторяет: «то есть». «Что – то? И что – есть?» – подумала она с раздражением. Почему, черт возьми, выпускают на экран этих косноязычных приматов? Впрочем, какое ей до этого дело… Ее не покидала мысль о судьбе Лили. Как могло случиться, что у этой «неудачной девочки», как называла ее мать в разговорах со своими подругами, которую природа обделила и красотой, и способностями, отчего она вечно завидовала Ларисе, вдруг все так удачно сложилось? Соблазнить и увести от жены, от двоих взрослых детей закоренелого семьянина, родить ребенка, женить на себе! Как, чем могла эта дурнушка прельстить его? И тут подумалось, что Лилька к тому же заметно похорошела: в лице появилась несвойственная ей мягкость, легкая тень снисходительной улыбки довольной жизнью женщины, и движения ее, когда она пеленала малыша, были пластичными, уверенными. А ведь еще с детства Ларису все считали красавицей, в шутку иногда говорили: «Вот вырастет – отбоя от женихов не будет, просто смерть мужчинам!» Только в жизни все обернулось совсем по-другому. Когда коллеги в клинике недоумевали, почему она не выходит замуж, Лариса, пожимая плечами, отвечала с улыбкой: «Не берут меня замуж». Окружающие воспринимали это как кокетство или шутку, в глубине души не сомневаясь, что она слишком разборчива и наверняка ждет принца, впрочем, все считали, что она по праву может претендовать на принца – с такой-то внешностью!

Лариса пожалела, что не было возможности поговорить с сестрой, она даже телефона своего не оставила, но никто и не спросил его, ни она сама, ни мать. О чем бы она хотела поговорить – попросить поделиться опытом? Смешно… И все-таки, все-таки… Лариса подумала, что и у матери наверняка многому можно научиться, ведь от кого-то же рожала она своих дочерей. И что? Ни один из этих мужчин не только не женился на ней, но и ни разу не проявил своих отцовских чувств. Но в то же время на протяжении многих лет мать сумела удержать при себе обоих любовников, хотя признаки старения на ее лице и фигуре уже во весь голос заявляли о себе. Однако о разговоре по душам с матерью не могло быть и речи, не только потому что это вообще не было в традициях семьи, но и потому, что подобное общение требовало полной откровенности, прежде всего со стороны самой Ларисы, на что она не была готова. Прежде Лариса легко и открыто говорила на интимные темы с Галиной, доверяясь ее мудрости, опыту и, главное, прозорливости, но они так давно не виделись и не общались, что сейчас трудно себе представить, как можно наладить прежние отношения. Галина после очередного замужества переехала к мужу, и рассчитывать на случайную встречу во дворе не приходилось, но можно было просто позвонить, найдя удобный предлог, ведь, собственно, они и не ссорились, а просто как-то отдалились, и территориально, и по интересам.

Идея пришла во время чтения вечерней газеты с репертуаром московских театров на ближайшие дни. Лариса внимательно изучила перечень ближайших спектаклей в новом модном театре, где работал муж Галины, выбрала тот, где он наверняка должен был играть, позвонила в театр, удостоверилась в своем предположении и на следующий день отправилась за билетом.

Спектакль шел при аншлаге. Зрители восторженно принимали каждый выход на сцену Галиного Олега, и Лариса отметила про себя, что успех был вполне заслуженный – он играл блестяще, с полной отдачей и, что особенно ей импонировало, речь, дикция его были великолепны: когда по роли ему следовало кричать, то это был не бытовой крик на улице, а крик профессионального актера, отдающего себе отчет в том, что жизнь и искусство – вещи разные, и потому голос артиста в любом регистре должен звучать так, чтобы зритель мог расслышать каждое его слово, а не, склоняясь к соседу, спрашивать: «Что он сказал, что он сказал?»

Собираясь в театр, Лариса в глубине души надеялась еще и на то, что Галина будет в зале – должна же она поддерживать мужа и своим присутствием, и аплодисментами. Но ни до начала спектакля, ни в антракте Галину она не обнаружила и, когда вернулась домой, то тщательно продумала, что и как станет говорить ей по телефону о своих впечатлениях от спектакля и игры Олега. Волновалась, не зная, как отреагирует Галина на ее звонок, захочет ли встретиться или все закончится телефонным разговором.

– Привет, Галя! Узнаешь?

– Конечно. Здравствуй! Что так давно не давала о себе знать? – голос Галины был приветливым, интонация спокойная, дружелюбная, и сразу же все волнения и сомнения Ларисы отпали.

– Работы много, собираю материал для докторской, тему уже утвердили, так что надо пахать, – произнесла Лариса заранее заготовленную фразу.

– Я уже подумала, не укатила ли ты часом куда-нибудь в дальние страны.

– Ну что ты, мне и здесь неплохо, – заверила Лариса.

– Что нового? Замуж не вышла? – расспрашивала Галя.

– Если бы вышла, тебя первую пригласила бы.

– Где бываешь, с кем общаешься?

– Да вот вчера в театр сходила, Олега твоего смотрела. Я в полном восторге! Столько впечатлений!

– Вот и зайди как-нибудь, сама ему расскажи. Знаешь, артисты, даже вполне успешные, как маленькие дети, любят, когда их хвалят, говорят приятные слова, их хлебом не корми, лишний раз дай послушать поздравления поклонников.

– Понимаешь, я не знала, что в спектакле занят Олег, а то бы купила цветов для него, – с сожалением сказала Лариса, – но готова исправить свою ошибку: если пригласишь, приду с цветами.

– Приходи, буду рада, только цветов не нужно – им же, артистам, важно, чтобы все видели, когда они получают цветы, чтобы почет был на людях. Такой, знаешь ли, актерский эксгибиционизм, – засмеялась Галя.

– Ну, это слишком жестоко и несправедливо, они так вкалывают, столько энергии передают в зал, я думаю, они заслуживают любви и внимания публики, – возразила Лариса.

– Прибереги все хорошие слова для Олега, ему это доставит удовольствие. Давай-ка, приезжай к нам в ближайший понедельник, если он у тебя не занят. У Олега выходной в театре.

– В понедельник? – переспросила Лариса, чуть задумавшись, демонстрируя свою занятость и необходимость свериться со своим расписанием. – Пожалуй. Я как раз свободна, обязательно приеду. Диктуй адрес.

Полоса отчуждения была преодолена, контакт налажен, что и требовалось доказать.

Вечер у Галины прошел по-настоящему в искренней, теплой обстановке, все прежние шероховатости в отношениях были забыты или проигнорированы, вспоминалось лишь то милое и хорошее, что накопилось и складывалось с самого детства, с их соседского житья-бытья, говорили о мамах. Олег получил все-таки в подарок букет цветов и свою порцию комплиментов. Потом женщины удалились на кухню мыть посуду и готовить чай. Лариса подробно рассказала Галине о неожиданном повороте, или, как она назвала это, кульбите в жизни Лили. Реакция Галины была совершенно неожиданной:

– Знаешь, меня совсем не удивляет поступок твоей сестры, – заявила она.

– Что ты говоришь! – удивилась Лариса. – Разве кто-нибудь мог ожидать от нее такого?

– Видишь ли, она слишком долго пребывала в роли наблюдателя за чужими романами и наконец сама сыграла ва-банк. И выиграла!

– Ты думаешь, она просто рисковала, ни на что не надеясь?

– А ты не допускаешь, что Лилька элементарно влюбилась или увлеклась этим своим промышленным графиком? – поинтересовалась Галина.

– Увлеклась? Не смеши меня! Ты бы посмотрела на этого старого хрыча, ему же за пятьдесят лет, – засмеялась Лариса.

– Однако он оказался, как видишь, настоящим мужчиной, даже ребенка сотворил. Мне кажется, Лиля ни на что не рассчитывала, просто случилось, что случилось, к тому же он стал ее первым и единственным мужчиной, и она его полюбила, привязалась – называй, как хочешь. А что родится мальчик, что новый ребенок перевесит все прежние отцовские чувства, это уже, считай, Лилькин выигрыш. Конечно, я сейчас не говорю о моральной стороне дела, об этом не мне судить.

– Он не только признал сына, но и женится на ней! Ушел от жены, представляешь?! – никак не могла успокоиться Лариса. – Не могла же она просчитать все с такой точностью.

– Ну что ты возмущаешься? Она и не просчитывала, я уверена. Просто так сложилось, и теперь-то Лиля наверняка будет крепко и преданно любить мужа, чем бы она не руководствовалась поначалу, – спокойно заметила Галина.

– Значит, по-твоему, надо рисковать, чтобы добиться своего. Ну а если бы родилась девочка, думаю, он тогда никаких телодвижений не стал бы делать.

– Допускаю, что так оно и случилось бы. Но все сложилось иначе, а это и есть случай, судьба, выигрыш в лотерею – любое название годится, важен факт. Если честно, я очень рада за Лильку, увидишь ее – поздравь от моего имени, – попросила Галина. – Пойдем пить чай, а то Олег съест всухомятку все мои пирожные.

– Ты что, сама печешь пирожные? – удивилась Лариса.

– Да, пришлось научиться – Олег очень любит сладкое, – улыбнулась Галина.

– Вот уж не думала, что ты способна на такое.

– Когда по-настоящему любишь мужчину, не такие еще подвиги совершишь, – засмеялась Галина.

…Домой Лариса вернулась в еще большем недоумении, нежели ехала к Гале. Что же получается? Как в старой присказке, риск – благородное дело? Нет, подумала она, это не для меня…

В Москву Иван Егорович и Антонина возвращались усталые после трех тяжелых операций. Обоим хотелось спать, но, как обычно бывает в таких случаях, в мыслях каждый перебирал все этапы проделанной работы, словно выверяя правильность своих действий. Они ехали в полупустом поезде, в купе их было двое, поэтому расположились на обеих нижних полках. Прошел почти час, колеса ритмично стучали и, казалось, должны бы убаюкать своих пассажиров, но сон не шел, зато наступили редкие минуты постепенного освобождения от профессиональных проблем, даже некоторая удовлетворенность собой, и мысли направились совсем по другому руслу…

Иван покосился на соседнюю полку, пытаясь выяснить, спит ли Тоня или так же, как и он, просто лежит с закрытыми глазами. После той вечерней прогулки по заснеженной усадьбе он неожиданно для себя испытал чувство, подобное исполненному долгу, который долго-долго невидимыми веригами висел на нем, не позволяя распрямиться и в то же время как бы ни на что не претендуя, словно говоря: «Не суетись, не к спеху, отдашь, когда сумеешь, когда придет время». Но кто скажет, кто знает, когда это время придет, а может, оно уже пришло давно, а ты пропустил, не заметил и все держишь при себе, бережешь, как скупой рыцарь, свои драгоценности, вместо того чтобы отдать их тому, кому они предназначены. Как же я мог столько лет молчать, будто ничего не замечаю ни в себе, ни в ней, думал он, коря себя и все пристальнее вглядываясь в лицо Тони – спит или нет. Вот лежат они на параллельных лежанках, неужели и в жизни им суждено оставаться вот так вот, на параллельных путях, пусть и рядом, но никогда не пересекаясь? Кто же определил для них такую судьбу, кто велел ему носить эти чертовы вериги, столько лет сковывающие его желания и чувства, подчиняя все лишь его железной воле? Только сам, и никто другой, напридумал с три короба причин, доказательств, мотивировок, которые не позволяли сделать шаг навстречу своему чувству, своей любви. Вдруг ему показалось, что он говорит вслух, и Тоня слышит каждую его мысль как произнесенное громко слово. Он спросил:

– Тоня, ты спишь?

– Нет, Иван Егорович, – тихо отозвалась она.

– Ты меня слышишь?

– Слышу, я же ответила вам.

– Да, да, прости… я не о том, – смутился Иван.

Так странно и не похоже на Ивана Егоровича прозвучали его слова, неуверенные, смущенные, что Тоня присела, широко раскрыв глаза.

– Что-нибудь случилось, Иван Егорович?

– Случилось, Тонечка, – ответил он, встал, подошел к ней, присел, не спросив разрешения, на ее полку, обнял за плечи и ткнулся лицом ей в щеку, – давно случилось, милая моя, любимая, но я, как неоперившийся подросток, боялся…

– Вы боялись? Чего?

– Твоей молодости, моей вечной погруженности в дела, в кучу занятий, в мой железный режим, в бесконечное «я должен, должен, должен»…Прости меня, если можешь, прости за пропущенные годы, за мою глупость и трусость… Будь со мной… останься со мной… стань моей женой и пока…

Антонина не дала ему договорить, повернулась к нему лицом, провела рукой по волосам, обняла за шею и очень спокойно, даже как-то буднично сказала:

– Я знаю, Иван Егорович, очень давно все знаю и понимаю. Вы не должны мне ничего объяснять, потому что все равно я всегда буду с вами, как бы это ни называлось, Я буду с вами, пока вы этого хотите… Пусть все идет как идет…

Иван опустился перед ней на колени и целовал ее руки, крепко прижимая их к своему лицу…

В Москве он попросил Тоню заехать к нему домой хоть на полчасика, чтобы познакомить с матерью.

– Иван Егорович, – взмолилась Антонина, – давайте я приеду завтра, а то с дороги у меня такой вид…

– Нет, – твердо сказал он, – мы и так потеряли с тобой столько времени по моей вине, я не хочу больше ничего откладывать ни на один день, ни на один час. А вид у тебя прекрасный, сама убедишься, поглядев в зеркало, когда мы приедем.

Он взял такси, погрузил в него две легкие сумки с дорожными вещами, усадил Тоню, и они поехали.

– Вы уверены, что нужно так сразу, без всякой подготовки рассказать все маме? – спросила Тоня.

– Отчего же сразу? Она давно все знает.

– Что все? – не поняла Тоня.

– Что я люблю тебя и очень хочу, чтобы ты стала моей женой, – объяснил Иван.

Антонина от удивления несколько мгновений не могла произнести ни слова, потом взглянула на Ивана не то с укоризной, не то с сожалением и произнесла грустно:

– Вы рассказывали маме обо мне, а я ничего не знала… Разве так делают…

– Ты хотела сказать – нормальные люди? – перебил ее Иван. – Думаю, не делают, но ты права, я вел себя непростительно, если хочешь, ненормально, и за это прошу у тебя прощения. Я сам себя наказал.

Дома их ожидало грустное сообщение: мать Ивана с инфарктом была помещена врачами «Скорой помощи» в больницу. Сказать докторам, чтобы они отвезли ее в клинику, где работает сын, она постеснялась да и коллег Ивана не стала беспокоить, звонить ему в Павлищев бор тоже не стала, чтобы, Боже упаси, не отвлекать его от работы. Обо всем этом рассказала соседка, услышав, как Иван отпирает дверь.

– Уж как я только ни уговаривала, ни убеждала ее, – ни в какую. И мне запретила звонить в вашу клинику, а ведь можно было и без «Скорой» обойтись, я бы вызвала машину, отвезла…

На письменном столе Ивана лежала записка, где рукой матери было написано два слова: «Не беспокойся, я в больнице» и указан номер больницы.

– Едем немедленно туда, надо перевезти ее к нам! – решительно объявила Тоня.

– Нет, Тонечка, спасибо тебе, но сперва я поеду один, все разузнаю, а там решим. Если ты можешь, я бы просил тебя остаться здесь до моего возвращения. Позвони родителям, предупреди.

– Конечно, – не раздумывая согласилась она, – езжайте, ни о чем не беспокойтесь, я подожду вас.

Иван вывел из гаража свою машину и помчался в больницу.

Тоня до позднего вечера ждала звонка Ивана. Телефон молчал. Ей нестерпимо хотелось спать, но распоряжаться в чужой квартире ей было неловко, к тому же боялась пропустить звонок. Она устроилась в кресле, взяла с письменного стола раскрытую книжку журнала «Новый мир» и, не перелистывая, стала читать прямо с открытой страницы… Через несколько минут Антонина спала, не выпуская из рук журнала, и не слышала, как Иван тихонько, стараясь не шуметь, отпер дверь, вошел в квартиру, неслышно заглянул в кабинет, увидел спящую Антонину и решил уйти в другую комнату, чтобы не разбудить ее. Неожиданно она открыла глаза – в ночных сумерках смутно вырисовалась в дверях фигура Ивана Егоровича. Она вскочила, бросилась к нему, но не успела ничего сказать: он крепко обнял ее, прижал к себе с такой силой, что ей стало трудно дышать. Она все поняла, только спросила:

– Когда?

Он взглянул на свои часы, было четыре часа утра.

– Час назад…

Тоня осторожно высвободилась из его объятий, взяла за руку и, как слепого, повела к креслу, усадила, сама примостилась на широком подлокотнике и, не выпуская его руки из своей, стала нежно целовать его лоб, глаза, щеки, осторожно прикасаясь к нему губами, словно боялась оставить там след.

– Надо поплакать, – еле слышно произнесла Тоня и сама поняла, что сморозила глупость, потому что Иван Егорович ни за что не станет плакать.

Он закрыл ладонями лицо, вжал голову в плечи, и вдруг все его тело содрогнулось в беззвучных рыданиях. Тоня встала, на цыпочках вышла из кабинета, нашла кухню, поставила чайник, дождалась, пока закипит в нем вода, отыскала в шкафу металлическую коробочку с чаем, заварила, налила в большую фарфоровую кружку, положила три чайные ложки сахару, размешала, поставила кружку на маленький подносик, тихонько подошла к двери в кабинет, прислушалась – было тихо – и вошла.

Иван неподвижно сидел в кресле, положив руки на колени, и сухими глазами смотрел перед собой. Тоня подошла, присела рядом на корточки и подала поднос с чаем.

– Чай, – произнесла она, как будто он сам не мог разобрать, что там, в чашке.

Он кивнул, то ли соглашаясь, что это действительно чай, то ли подтверждая правильность ее решения напоить его чаем, взял кружку и стал медленно пить. Она продолжала сидеть на корточках и так внимательно и изучающе смотрела на него, словно впервые видела процесс чаепития и хотела запомнить каждое движение.

Иван допил чай, поставил кружку на поднос, обернулся к Тоне.

– Почему ты сидишь на полу?

– Я на корточках, не беспокойтесь, мне так удобно.

– Давай попьем чаю, – предложил он.

– Хорошо, – согласилась она и сразу же встревожилась: разве он не сознает, что только что выпил целую кружку чая?

– Вместе, – добавил Иван, как бы отвечая на ее недоумение.

– Конечно, Иван Егорович, пойдем на кухню.

Она встала с корточек, и они прошли на кухню, где Иван, придя в себя, стал извлекать из шкафа и ставить на стол конфеты, печенье, маленькие сухарики с изюмом. Чай пили молча. Потом он спросил:

– Тебе обязательно возвращаться домой?

– Нет, я останусь с вами.

– Спасибо…

…Миновали похороны, отметили сороковины, не до свадьбы, не до ЗАГСа было… А время шло неумолимо вперед и вперед. Антонина перевезла свои вещи к Ивану Егоровичу, которого теперь называла просто Ванечкой и на «ты», она оставалась, как и прежде, его помощницей на работе, а теперь и дома, стала его невенчанной женой, другом, любовницей, его половинкой, смыслом жизни.

Шел 1971 год. Доктор Пастухов давно уже стал профессором, заведовал кафедрой и был избран членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР. Труды его переводились на иностранные языки, то и дело поступали приглашения на международные конгрессы и конференции. Дома был идеальный порядок и уют, чему он не переставал удивляться – ведь Тоня работала чуть ли не наравне с ним, а как и когда она успевала сделать все необходимое, оставалось для него загадкой. Выглядела она очень моложаво, ее озорные мальчишеские глаза все так же молодо сверкали, а характер, как давно еще заметил Иван, оставался изменчивым, неуловимым, неожиданным, как фигурки в детском калейдоскопе. Зато постоянной была ее любовь к нему, трогательная, верная и безоглядная. Сам Иван часто повторял, что до встречи с ней не знал по-настоящему, что значит любить. Он был искренне убежден, что никто никогда не любил так женщину, как он Антонину. Когда же признался ей в этом, то был поражен ее ответом:

– Знаешь, я думаю, что любовь – как музыка: всего двенадцать нот, а столько веков композиторы пишут свои произведения, и ни одно не похоже на другое. Так и любовь – хоть и существует со времен Адама и Евы и нет в ней ничего нового, а у всех она разная, не похожая на другую.

Как-то он спросил ее, почему она не стала учиться в институте, ведь из нее вышел бы прекрасный врач. Она ответила очень просто:

– Люди учатся для того, чтобы приобрести профессию, желательно любимую, а мне очень нравится заниматься тем, что я делаю. Так зачем же бросать любимое дело ради чего-то другого, разве только для ложного престижа? Мне это не надо.

Иван не переставал удивляться мудрости своей любимой.

Одно лишь угнетало их, особенно Тоню: в первый же год совместной жизни у нее случилась внематочная беременность, которую сначала приняли за приступ аппендицита и чуть не прозевали, к тому же она превозмогала и терпела боль до последней, критической минуты, хотела дождаться возвращения Ивана из Калужской области и уж потом оперироваться. Ночью началось кровотечение, и Тоню срочно отвезли в клинику, где едва спасли – была большая кровопотеря. С тех пор она больше не беременела…

Сначала Иван старался убедить ее, что не все еще потеряно, что бывают случаи, когда после подобных операций женщины рожают, но Тоня чувствовала, знала, что такой случай с ней не приключится. Почти год помимо ее воли водил Иван жену к лучшим специалистам. Они консультировали Антонину, наблюдали, но ничего не менялось в ее состоянии.

Однажды, когда они ехали к очередному специалисту, он предложил ей сходить наконец в ЗАГС, зарегистрироваться:

– Ну сколько можно откладывать, Тонечка, нужно же когда-нибудь сделать это.

Она с удивлением взглянула на него, спросила:

– Зачем, Ванечка? Что это изменит? Я тебе верю и сама не собираюсь никуда уходить от тебя – будет бумажка или нет. Вот если бы у нас родился ребенок… а так… – она замолчала.

– У нас будет ребенок. Мы возьмем с тобой мальчика или девочку, как ты захочешь, и он станет нашим ребенком.

Антонина, запрокинув голову, вскинула руки, обняла Ивана и со слезами в голосе спросила:

– Ты обещаешь, правда? Я давно об этом думаю, только боюсь тебе сказать.

– Да, родная, обещаю, но для этого нам обязательно нужно зарегистрироваться.

– Хорошо, я согласна, конечно! – она так возбудилась, что у Ивана не осталось никаких сомнений – им нужен ребенок, чтобы отдать ему свою любовь, свои мечты, которые он воплотит в жизнь.

– В самое ближайшее время я займусь этим и тебя прошу начать наводить справки.

Вечером они поехали в консерваторию, где состоялся абонементный концерт и по традиции, установившейся годами, абонементы Иван приобретал не только для себя, но и для Аркадия Семеновича. Места, конечно же, были рядом, и в антракте они по-прежнему обменивались впечатлениями. После концерта Иван иногда подвозил его домой. Когда впервые Пастухов пришел на концерт с Антониной и познакомил ее с Аркадием Семеновичем, тот искренне поздравил своего коллегу со счастливым браком и в следующий раз подарил редкую пластинку – вокализ Рахманинова в исполнении Неждановой.

– Царский подарок, Аркадий Семенович, спасибо вам огромное! Чем же я заслужил?

– Это вам обоим. Мне кажется, мелодия Рахманинова очень подходит вам, особенно когда ее поет Нежданова. Не знаю, почему, но уверен, что вы единомышленники и прекрасно дополняете друг друга. Я по-хорошему завидую вам и желаю счастья.

На этот раз соседнее кресло долго оставалось свободным.

– Опаздывает Аркадий Семенович, – заметила Антонина.

– Не думаю, это на него не похоже. Скорее всего, он заболел.

Иван оказался прав: кресло до конца концерта никто не занял.

На следующий день Иван позвонил и с огромным сожалением узнал, что Аркадий Семенович скоропостижно скончался две недели назад. У телефона была его жена, которая хорошо знала Ивана.

– Иван Егорович, муж оставил завещание, а для вас небольшое письмо, – сообщила она. – Я прошу вас зайти, когда вам будет удобно.

Он был немало удивлен этим сообщением, потому что их связывали в основном дела, касающиеся коллекционирования, но Пастухов был не единственным коллекционером, с которым покойный имел дело. Почему же письмо оставлено именно ему?

Он приехал в условленное время. Его провели в кабинет покойного врача и вручили письмо. Иван с интересом погрузился в чтение.

Аркадий Семенович писал о своей неизлечимой болезни, о том, что ему осталось совсем немного, поэтому он хочет заранее распорядиться своей коллекцией. Дальше он признавался, что всю жизнь любил одну единственную женщину, свою коллегу-невропатолога Александру Вадимовну Киселеву и потому всю свою коллекцию завещает ей. «Это то немногое, что я могу для нее сделать перед моим уходом. Скорее всего, она станет продавать пластинки, поскольку они ей, по большому счету, не нужны. Однако мне хотелось бы, чтобы коллекция не распылялась, а оказалась в одних руках. Такими руками я вижу ваши золотые руки, спасшие столько жизней, и, надеюсь, они сохранят и плоды моих многолетних исканий, стараний. Простите меня за мой сентиментальный и несколько пошловатый «штиль». Остальное Вам доскажет моя супруга. Искренне преданный Вам Аркадий Семенович». Далее был указан адрес и телефон будущей владелицы коллекции.

Иван Егорович дважды перечитал письмо и, ошеломленный неожиданной новостью, несколько минут просидел в задумчивости, не зная, следует ли ему сообщать вдове о содержании послания. Он медленно сложил листок, вложил его в конверт, покрутил, рассматривая, нет ли там указания на конфиденциальность. Ничего, что указывало бы на это, не обнаружил, вышел из кабинета, прошел в соседнюю комнату, где ждала его вдова доктора. Сказав ей все приличествующие в подобной ситуации слова, он продолжил неуверенно:

– Не знаю, право, как мне быть… должен ли я поделиться с вами информацией…

Она перебила Ивана, не дослушав:

– Вы имеете в виду письмо?

– Да.

– Видите ли, все, что касается Алюси, мне известно, ведь она была ученицей Аркадия.

– Алюся – это кто? – не понял Иван.

– Александра Вадимовна. Мы так ее называли с мужем. Он сразу влюбился в нее и никогда не скрывал этого от меня. Мне было важно, чтобы он не бросил семью, детей, и когда Аркадий пообещал, что останется с нами, я стала смотреть на все сквозь пальцы.

– Простите, ради Бога, простите меня, я не хотел ворошить прошлого, – растерялся Иван.

– Ничего страшного, не бойтесь ранить меня, я давно уже закалила себя. Вот так мы и жили. Чтобы уж совсем не впадать в цинизм, он соблюдал видимость конспирации, а я невольно подыгрывала ему. Когда Аркадий составил завещание, он показал мне его и сказал, что уверен, Алюся не станет забирать всю коллекцию, а оставит положенную мне как жене так называемую супружескую половину. Но продавать пластинки он рекомендовал все вместе, чтобы, во-первых, не нарушать целостности коллекции, а во-вторых, в комплекте она будет стоить дороже. Потом уже можно поделить деньги. – Она замолчала, посмотрев выжидающе на Ивана Егоровича.

– Что ж, я все понял. Спасибо за откровенность. Теперь мне понятна фраза в его письме: «Остальное доскажет моя супруга». Я буду ждать вашего решения.

– Это еще не все, – каким-то обреченным тоном продолжила она. – По закону должно пройти шесть месяцев, и если в течение этого времени не будет других претендентов на наследство, завещание вступит в силу.

– Я думаю, что в любом случае это разумно – должно пройти время, чтобы все успокоились и жизнь вновь вошла в свою колею.

– Все не так просто, Иван Егорович. Дело в том, что я хорошо знаю Алюсю, лучше, чем Аркадий, который по понятным причинам несколько идеализировал ее. Она заберет все.

– Как? Вы же имеете право, она не может… – возмутился Иван.

– Может. В том-то и дело, что может. Но я буду судиться… ради детей. Очень бы не хотелось заниматься сутяжничеством, но у меня нет другого выхода, – заключила она.

– Погодите, ведь еще неизвестно, как эта Александра себя поведет, может, все обойдется миром, – предположил Иван.

– Вашими бы устами, уважаемый Иван Егорович… впрочем, не стоит забегать вперед. Я вам обязательно сообщу, когда придет время.

На том они и простились.

Лариса настолько была погружена в работу над докторской диссертацией, что на какое-то время мысли о замужестве или банальных романах отступили на второй план. С присущим ей упорством, порой граничащим с настырностью, она целеустремленно шла к намеченной цели: занималась в Центральной медицинской библиотеке, в «Ленинке», гребла, как говорил ее шеф, все, что так или иначе могло быть связано с ее диссертационной темой. В результате наступил такой момент, когда она буквально потонула в литературном материале и уже не знала, что можно безболезненно отсечь, что оставить. Понимала, что нужен взгляд со стороны, но не очень хотела признаваться в необходимости помощи. И все-таки пришлось идти к шефу, чтобы посоветоваться, но при этом постараться сохранить самостоятельность и независимость своих суждений.

В конце рабочего дня, переждав и пересидев всех посетителей, даже секретаршу, уже покинувшую клинику, она постучалась в дверь шефа и заглянула к нему. В кабинете сидел, развалясь в кресле, чего никто никогда не позволял себе, заместитель по хозяйственной части всего объединенного Центра клинической медицины, куда входила и кардиологическая клиника, где работала Лариса. Она не была знакома с ним, но знала его в лицо и слышала о нем бесконечное количество сплетен: говорили, что попасть к нему на прием труднее, чем к самому директору центра, что он ногой открывает двери в самые высокие кабинеты и может достать буквально все, от мелочей до дорогостоящего импортного оборудования, и еще что он баснословно богат. Это был крупный мужчина, лет пятидесяти, в безукоризненном костюме, без халата, с живым, острым взглядом пронзительно голубых глаз, которые тут же, как фотовспышкой, зафиксировали появление в дверях Ларисы. Шеф помахал ей рукой, сказав, что скоро освободится, и попросил подождать в приемной.

Минут через пять посетитель вышел, и Лариса тотчас встала, направляясь в кабинет шефа. Мужчина остановил ее:

– Лариса Вадимовна? Я не ошибся?

– Да, откуда вы меня знаете? – удивилась она.

– Ну как же, вы один из перспективных кардиологов клиники, и я просто обязан по своей должности знать все о вас или, по крайней мере, о нуждах вашего кабинета, – с обаятельной обезоруживающей улыбкой опытного дамского угодника ответил он и, склонившись в полупоклоне, представился: – Валентин Львович, замдиректора центра, к вашим услугам.

Почему-то когда родители воспитывают и наставляют своих отпрысков, перечисляя, что им не следует делать и чего нужно остерегаться в жизни, они забывают среди прочего назвать лесть, либо не понимая силу ее влияния на человека, либо недооценивая той опасности, что влечет за собой эта безобидная на первый взгляд и почти всегда приятная похвала. А лесть с коварностью опытной цыганки сначала словно гипнотизирует, отвлекает или притупляет внимание, а потом внушает то, что хочет, что считает нужным, и делает это с такой убедительностью, что человек чаще всего верит всему, даже когда на самом деле в глубине души знает, что все не так.

Лариса проглотила красивую пилюлю, даже не поинтересовавшись ее содержимым. А там была лесть, самая примитивная, безыскусная и пошлая лесть. Ей бы задаться вопросом, откуда замдиректора такого большого, мощного центра, где работают тысячи людей, да еще занимающийся не наукой, а хозяйственными вопросами, может знать имя и профиль рядового старшего научного сотрудника. Но разум молчал, потому что было приятно чувствовать себя персоной, известной в руководящих верхах центра. На самом же деле шеф сам назвал ее по имени, когда она заглянула к нему в кабинет, а Валентин Львович, увидев красивое женское лицо, мимоходом, вскользь спросил у профессора, кто это, на что получил простой ответ: «наш кардиолог». Остальное было делом техники общения, чем в совершенстве владел Валентин Львович Юханов, известный в узких кругах как ВаЛЮха, по сокращенным ФИО, как обозначают обычно в анкетах.

Лариса быстро смекнула, что нельзя упускать такую оказию, и, кокетливо улыбнувшись, спросила:

– Значит, я могу с моими нуждами обращаться прямо к вам?

– Разумеется, – откликнулся Юханов.

Она замялась:

– Видите ли, сейчас меня ждет профессор, можно поговорить с вами в другое время?

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул ей со словами:

– Позвоните мне завтра или в пятницу, мы обсудим ваши проблемы. Надеюсь, я смогу их решить.

Лариса взяла карточку, поблагодарила и пошла к шефу…

На следующий день она позвонила Юханову, и он назначил ей встречу, но не в своем кабинете, а совершенно в другом месте, адрес которого продиктовал ей. Это был кооперативный дом, еще не полностью готовый к сдаче и не заселенный, там шли отделочные работы, а на первом этаже в небольшой однокомнатной квартире располагалось правление кооператива, председателем которого и был Валентин Львович, он же Валюха.

Лариса легко нашла этот дом, расположенный в центре Москвы, вошла в указанный подъезд и постучалась в дверь с надписью: «ЖСК «Эскулап»». Юханов сам открыл дверь, пригласил войти, чрезвычайно любезно предложил старенькое кресло, сам расположился на таком же потертом диванчике, извинился, что вынужден принимать ее в таком неказистом помещении.

– Здесь мы можем спокойно переговорить с вами, а в моем кабинете без конца звонит телефон, да и посетители постоянно отвлекают. Так чем я могу вам помочь, уважаемая Лариса Вадимовна?

Она рассказала, что в кардиологии никак не дождутся давно обещанных портативных переносных электрокардиографов, которые можно легко передвигать на колесиках в нужную палату, чтобы больные не ходили сами в кабинет, а могли обследоваться прямо на своей кровати.

– Разве в вашем отделении нет таких аппаратов? – поднял с удивлением брови Юханов.

– Есть два аппарата, но оба времен Куликовской битвы, и при перевозке приходится каждый раз вызывать техника в палату, чтобы наладить их.

– Приятно иметь дело с красивой женщиной, к тому же с чувством юмора, – улыбнулся он. – Я подумаю, что можно сделать для вас…

– Для отделения, – уточнила Лариса.

– Если для отделения, то это может затянуться, а для очаровательной женщины, – Юханов многозначительно уставился на Ларису своими голубыми глазами, – я постараюсь устроить все как можно скорее, если нужно, будем доставать, как говорится, из-под земли. – Он что-то пометил в своей записной книжке, потом спросил телефон Ларисы. – Я думаю, лучше домашний, а то в отделении застать врача в ординаторской довольно трудно.

Это была правда, так как врачи действительно расходились по палатам и случалось, что некого послать на поиски, чтобы позвать к телефону. Лариса продиктовала свой домашний телефон и собралась уходить, но Юханов сказал, что закончил здесь свои дела, и предложил подвезти ее домой. Она с благодарностью приняла предложение.

Валентин Львович относился к тому типу мужчин, которые живут по принципу: невозможно обладать всеми женщинами, но стремиться к этому нужно. И он стремился, причем довольно успешно. Однако справедливости ради следует сказать, что особых усилий он не прилагал, поскольку чаще всего дамы стремились к нему сами, а он не считал возможным отказывать им. Юханов уделял собственной персоне достаточно много внимания: одевался всегда с иголочки, занимался теннисом, отдыхал в лучших санаториях, и когда на загорелом лице, оттененном роскошными черным волосами без единой сединки, вспыхивали его игривые голубые глаза, трудно было дать ему пятьдесят три года. Женился он рано, на красивой и умной женщине, боготворил своих взрослых детей, сына и дочь, у которых уже были свои семьи, а недавно у дочери родился сын. Заботы о семье Валюха никогда не смешивал со своими личными, интимными проблемами, любил в кругу близких друзей поговаривать: «Мухи отдельно, котлеты отдельно», сам себя называл плейбоем, утверждал, что происходит из старинной интеллигентской семьи, окончил два факультета, какие – никто не знал, однако в его речи порой проскакивали такие словечки, что возникали сомнения в достоверности этих утверждений. Он говорил «выхолощенный», имея в виду «лощеный», «перетрубация», вместо «пертурбация», «черезвычайный», «переспектива» и еще много подобных слов, достаточно красноречиво свидетельствующих скорее о его нахватанности, нежели об образованности. Но чего нельзя было никак отнять у него, так это его фантастической работоспособности, умения организовать любое дело в максимально короткие сроки, четко и эффективно добиваться результатов, доставать для центра то, о чем другие клиники и институты могли только мечтать. Стоило директору заикнуться о каком-либо новом оборудовании, он тотчас отвечал своим любимым словом – «изыщем» и изыскивал, за что его ценили. За пятнадцать лет его работы в Центре сменилось три директора. Валюха оставался незыблемым и незаменимым. Он был широко известен в медицинском мире Москвы.

Через неделю он позвонил Ларисе, пригласил к себе, на этот раз в кабинет, куда ее мимо очереди посетителей пригласила секретарша, и продемонстрировал новенький, еще укрытый полиэтиленовой пленкой аппарат.

– Вот, Лариса Вадимовна, изыскал для вас три таких кардиографа. Специально распорядился поставить один у себя, чтобы продемонстрировать вам. Если это именно то, о чем вы просили, то завтра все три переедут в кардиологическое отделение. Думаю, этого достаточно.

Лариса только взглянула и сразу поняла, что это самая последняя модель известной английской фирмы медицинской аппаратуры, заахала, рассыпалась в благодарностях, хотела пожать ему руку, но он как-то легко и невзначай притянул ее к себе за обе руки и она вдруг оказалась всем телом плотно прижатой к нему. Он чуть помедлил, стараясь определить ее реакцию, а Лариса подумала про себя «Почему бы и нет?», и Юханов тотчас прочел в ее глазах нескрываемое желание.

– Я рад, что угодил вам, – медленно произнес он, глядя ей в глаза, – теперь остается только отметить это событие, вы согласны?

Она, конечно же, была согласна, и Валюха, чуть подтолкнув ее к двери, пошел вслед за ней в приемную, приветливо улыбнулся ожидающим, развел руками, как бы извиняясь.

– На сегодня прием закончен, у нас серьезное дело с доктором Киселевой…

…Из ресторана, где они просидели более двух часов за обильным обедом, переходящим в ужин, и красным французским вином, Валюха повез Ларису в недостроенный кооперативный дом, в комнату правления ЖСК. Она уже в его кабинете знала, что поедет с ним, куда бы он ни повез ее, и теперь, войдя в эту неухоженную квартирку, жалела только о том, что придется ложиться на обшарпанный диван…

Так началась эта связь и продолжалась несколько месяцев. Как правило, Валентин Львович звонил сам, чтобы договориться об очередном визите Ларисы в нежилую квартиру. Никаких других встреч, поездок в рестораны или подарков не было – во всем соблюдалась строгая конспирация. Вскоре Лариса обнаружила, что беременна, решила рискнуть и оставить ребенка, но пока ничего не стала говорить Юханову. Он заметил это сам, когда уже нельзя было не заметить.

– Как прикажешь это понимать? – спросил он, указывая на ее округлившийся живот.

Лариса хихикнула и повисла у него на шее. Он тотчас сбросил с себя ее руки.

– Я задал тебе вопрос.

– Господи, ну что тут непонятного! У нас будет ребенок. Ты не рад?

– Какой срок? – строго спросил он.

– Четыре месяца, – радостно сообщила она, вновь пытаясь обнять его.

– Почему вовремя не приняла меры? Ты что, дурочка неопытная?

– Какие меры? Что ты говоришь? Мы же любим друг друга.

Валюха сморщился в брезгливой гримасе.

– Пожалуйста, без сентиментальностей. Никакой любви не было, был секс, который нравился и мне, и тебе – ничего другого. Что касается ребенка, то у меня уже есть дети и даже внук. Ты сама приняла решение, в этом твоя ошибка. Я ничем не могу быть тебе полезен. Одевайся, я отвезу тебя.

Лариса заплакала, принялась говорить о своей большой любви, о ребенке, который не может не связать их, потом сменила тактику и стала уверять, что хочет родить обязательно от него, но никогда не будет предъявлять ему претензий.

Валентин Львович молчал и только изредка повторял:

– Пожалуйста, одевайся побыстрей.

Лариса попробовала устроить истерику. Он молчал. Когда она наконец оделась, Юханов открыл дверь, пропустил ее вперед, вышел, запер квартиру. Они сели в машину. У ближайшего метро он высадил ее, объяснив, что должен ехать по своим делам в другом направлении. Она, словно во сне, медленно вышла из машины, захлопнула дверцу. Валюха приспустил стекло, перегнулся вправо, сказал вдогонку:

– Не вздумай звонить мне, – и отъехал, слившись вскоре с потоком машин…

По прошествии шести месяцев после смерти Аркадия Семеновича его вдова, как и обещала, известила Ивана Егоровича о том, что она уже предъявила свои права на половину наследства, и дети, в свою очередь, тоже.

– Мне так противно заниматься всем этим, да и сил у меня нет, но положение безвыходное, придется…

Иван давно хотел предложить ей свое участие в мирном урегулировании проблемы, но решил не забегать вперед, а дождаться ее звонка. Теперь он изложил вдове свою идею и с ее согласия позвонил Александре Вадимовне, представился, объяснив причину своего участия в этом деле, и договорился о визите.

Она приняла его очень любезно – известность и слава хирурга – золотые руки, профессора Пастухова, как говорится, бежали впереди него. Иван для начала показал ей письмо, оставленное ему Аркадием Семеновичем. Александра Вадимовна внимательно прочитала его, слегка, самую малость, прослезилась, вздохнула.

– Вы, верно, хотите добавить что-то к этому письму?

– Да, всего несколько соображений, – ответил Иван Егорович. – Ну, первое, полагаю, вам известно: это право вдовы на половину всего имущества покойного мужа, даже если оно завещано другому, что может подтвердить любой юрист.

Она согласно кивнула.

– Второе обстоятельство заключается в том, что если вы станете настаивать о передаче всей коллекции вам, то вдова вместе с детьми подаст в суд и тогда, возможно, их доля увеличится, а ваша, соответственно, уменьшится.

– Неужели она будет судиться? – с притворной брезгливостью воскликнула Александра Вадимовна.

– Полагаю, что да. Но повторяю: только в том случае, если вы не согласитесь на ее законную половину. Теперь о нашем с вами взаимном интересе. Я как потенциальный покупатель заинтересован в целости и сохранности всей коллекции, важно, чтобы ни одна пластинка при перевозке не пострадала. Если вы собираетесь забрать свою половину, то вам придется заказывать специальный транспорт, профессиональных упаковщиков и обязательно приобрести специальные шкафы для хранения пластинок, а это все выльется в большие расходы, поверьте мне. Кроме того, цена, которую вы сможете запросить за свою часть, составит значительно меньшую сумму, нежели стоимость вашей половины, проданной в комплекте с остальными пластинками.

– Вы так обстоятельно и четко излагаете, что мне уже понятно все – лучше обойтись без лишней перевозки и продать всю коллекцию сразу и только после поделить деньги. Я права?

– Абсолютно, – подтвердил Иван, – и если вы согласитесь со всеми моими доводами, то не будет никаких судов, никаких лишних перевозок пластинок с места на место, а главное, что я считаю самым важным, – мы, то есть все три заинтересованные стороны, обойдемся без конфликтов и нервотрепки.

Александра Вадимовна прониклась к доктору Пастухову симпатией и доверием. Уже сам факт приятельских отношений между ним и покойным Аркадием для нее много значил. Закончив переговоры, она предложила Ивану задержаться, попить чайку и, так сказать, отметить сделку. Он охотно согласился – зная хорошо Аркадия Семеновича, ему было интересно, что же представляет из себя любовь всей его жизни.

Александра Вадимовна поставила на стол бутылку коньяка, пирожные, приготовила чай. Иван взял рюмочку с ароматным напитком и предложил тост:

– За достигнутое мирное соглашение!

Она заулыбалась, довольная таким исходом дела, и, сделав пару глотков, призналась:

– Я так боялась разговоров с вдовой, но ваше вмешательство все изменило, спасибо вам громадное. Я очень рада нашему знакомству.

В это время вернулась домой Лариса. Она была уже на восьмом месяце беременности, и когда мать познакомила ее с доктором Пастуховым, тот, пожав протянутую ему руку, заметил:

– Ждете пополнения семейства? Какое это счастье, а вот нам с женой не дал Бог…

– Счастье, когда у ребенка оба родителя, – мрачно заметила Лариса.

Иван не стал ничего уточнять и расспрашивать, только сказал:

– Ребенок – всегда счастье, при любых обстоятельствах.

Лариса пожала плечами и вышла из комнаты.

Посидев с Александрой Вадимовной минут десять, Иван поблагодарил за чай и откланялся.

– Я должен сообщить новость вдове. Как только завершу все процедуры с оценкой коллекции и договорюсь о перевозке, я вам тотчас же сообщу.

К сожалению, осуществить намеченный план действий удалось не сразу: новая беда свалилась на Пастуховых – скончался отец Антонины. Она и мать, убитые горем, мало чем могли помочь Ивану, а он разрывался между работой и хлопотами, связанными с похоронами и последовавшими затем традиционными обрядами. Понятно, что все дела отошли на второй план, даже такое актуальное, как усыновление ребенка. Ни у Тони, ни у него не было сил и настроения вплотную заняться этим.

В это же время, словно в противовес тяжелому испытанию, на Пастуховых свалились сразу два радостных события: Ивана избрали действительным членом Академии медицинских наук, и правительство Москвы предоставило ему трехкомнатную квартиру.

Любые положительные эмоции целительны, утверждают врачи, но и радость требует изрядного напряжения души и сердца. Иван почувствовал себя до такой степени измотанным, что решил ненадолго отложить перевозку коллекции, тем более что имело смысл перевозить ее сразу же в новую квартиру. Чуть позже возникла еще одна проблема: мать Тони после смерти мужа не могла оставаться одна, поэтому на семейном совете решили съехаться и попробовать обменять ее квартиру и новую, трехкомнатную, на четырехкомнатную. Ко всеобщему удивлению, первый же вариант, предложенный опытным нелегальным маклером, оказался очень удачным, и семья, объединившись, переехала в новую квартиру. Сразу после переезда Иван занялся перевозкой пластинок. К счастью, вдова Аркадия Семеновича вместе с коллекцией продала и шкафы, так что одной заботой стало меньше.

Александре Вадимовне Иван несколько раз звонил, чтобы условиться о встрече и завезти ей деньги, половину стоимости коллекции, но или не заставал ее дома, или она коротко отвечала: «Не сейчас, Иван Егорович, пожалуйста, чуть позже». Так продолжалось недели три. Иван чувствовал неловкость – он и так затянул с расплатой, а теперь, когда вырвался из своей круговерти и был готов в любую минуту отдать свой долг, возникли проблемы у Киселевой. Наконец она назначила день и время, и он поехал к ней.

Александра Вадимовна встретила его приветливо, была с ним очень любезна, но Иван заметил перемену в ней: усталый вид, потухшие глаза, какая-то старившая ее скорбь печатью лежала на всем облике женщины. Они закончили процедуру с передачей и пересчетом денег, и когда он стал прощаться, из другой комнаты вышла Лариса, собираясь куда-то уходить. Он взглянул на нее, сразу же понял, что молодая женщина уже родила, и искренне поздравил обеих с рождением ребенка. Последовала странная реакция: мать поджала губы и опустила голову, а дочь, мельком взглянув на Пастухова, бросила на ходу, направляясь к двери:

– Поздравлять не с чем, у меня нет ребенка, – и ушла.

Иван замер в молчании, решив, что ребенок умер. Через минуту взял себя в руки, тихо проговорил:

– Простите, ради Бога, простите… я не знал… мне не следовало…

– Вы ни в чем не виноваты, – отозвалась Александра Вадимовна и неожиданно обратилась к нему с просьбой остаться, выслушать ее, – видимо, постигшее их горе так велико, подумал Иван, что ей необходимо выговориться, поделиться с врачом, пусть даже не специалистом в акушерстве.

Он сел и приготовился слушать.

– Наверное, это покажется странным, что именно вам мне захотелось рассказать… – начала она.

– Вам незачем оправдываться, я понимаю – гибель ребенка нелегко пережить, – перебил ее Иван.

– Нет, нет! – вскричала Александра Вадимовна, – ребенок жив, у него все нормально, отличный мальчик, почти четыре кило…

Пастухов опешил.

– Так в чем же дело? Где он?

– Лариса отказалась от ребенка, – обреченно произнесла она.

Чтобы понять реакцию Ивана, надо было знать, что значило для него долгое ожидание рождения собственного ребенка и потеря навсегда надежды на это, надо представить, как страдал он от вынужденной бездетности и крепился, чтобы не добавлять боли любимой женщине.

– Это чудовищно! Я отказываюсь понимать… Как это возможно?!

– Ах, Иван Егорович, не травите мою душу, выслушайте меня. Если бы Аркадий был жив… если бы я могла все ему рассказать… Я просто боюсь сойти с ума, если не поделюсь с вами, потому что мне больше некому излить мою печаль…

Александра Вадимовна долго и подробно излагала историю неудачной попытки Ларисы женить на себе отца своего ребенка.

– Понимаете, он даже слушать ее не стал, прекратил как отрезал любые попытки общения, не помог ни морально, ни материально и до сих пор делает вид, что никогда не знал Ларису и не имел с ней никаких дел. Более того, предупредил: если она попытается предпринять какие-либо шаги, то может моментально вылететь из клиники. И это когда у нее сделана большая часть работы по докторской теме.

– Он, что же, такой всемогущий человек? – поинтересовался Иван.

– Я скажу вам, кто это, но под большим секретом. Обещайте, что ни при каких обстоятельствах, никогда и никому вы не назовете его.

– Обещаю.

Как только Александра Вадимовна произнесла имя Валюхи, Ивану все стало ясно – слишком хорошо знала медицинская Москва этого человека.

– Да-а, – в задумчивости произнес он. – Но при чем ребенок, он-то в чем виноват?

– В том-то и беда, что Ларисе он никогда не был нужен – ни в разгар романа, ни тем более в его печальном финале. Она даже ни разу не приложила его к груди, представляете! Я признаюсь вам, что она дочь Аркадия Семеновича, – сделав над собой усилие, произнесла она и торопливо продолжила: – но я всегда любила Аркадия и никогда не помышляла увести его из семьи.

Потрясающие новости сыпались на Ивана, не давая времени на их осмысление.

– Вот оно что… Аркадий Семенович знал об этом?

– Разумеется, и был мне благодарен за то, что я ни на что не претендовала. Мне достаточно было любить его.

– Но ведь вы не отказались от дочери, почему же она решила бросить ребенка и обречь его на сиротство?

– Во-первых, это был ребенок от любимого человека, а во-вторых, тогда жива была моя мама, которая и взяла на себя все заботы о новорожденной, а я не могу взвалить на себя эту обузу, я просто не в состоянии… я не выдержу… – Александра Вадимовна заплакала. – Если бы я и решилась на такое, то лишь в том случае, когда бы она хотела этого ребенка, была бы готова его любить и растить, но он ей не нужен… Слава Богу, что Аркадий ушел, не узнав об этом, – и она снова заплакала.

– Вы мне так и не ответили, где сейчас ребенок.

– Его перевели в дом малютки, – сквозь слезы ответила Александра Вадимовна.

– Значит, ваша Лариса уже оформила свой отказ от мальчика и подписала нужные бумаги? – с нескрываемым напряжением в голосе спросил Иван Егорович.

– Пока еще нет. У них там есть какая-то форма временного отказа, что ли, не знаю, как это точно называется… Лариса говорила, но я не поняла, не запомнила… Вроде как на несколько месяцев ребенок остается у них, пока мать не решит окончательно – оставляет она его или забирает.

– Понятно. Тогда вот что, – произнес Иван и после минутного размышления сказал: – Мы с женой давно собирались усыновить ребенка, и мне хочется думать, что сама судьба предоставила нам такой случай, по крайней мере, я знаю обоих родителей, что, согласитесь, имеет огромное значение при усыновлении младенца.

– Вы хотите усыновить мальчика? – с надеждой в голосе спросила Александра Вадимовна.

– Я должен переговорить с женой и вечером буду готов дать окончательный ответ. Хотелось бы, разумеется, чтобы при разговоре присутствовала Лариса Вадимовна.

– Конечно, конечно, обязательно.

– Я позвоню вам, чтобы договориться о времени. И вот еще что – не могли бы вы предварительно, до нашего приезда ввести мамашу в курс дела? – попросил Иван.

Слово «мамаша», как ножом по пустой тарелке, полоснуло слух, но Александра Вадимовна ничего не сказала и только согласно кивнула.

Дома Иван Егорович все обстоятельно рассказал Антонине, старясь не скрывать своих сомнений и одновременно ожидая ее согласия. Перебрав с пастуховской дотошностью все возможные варианты при ведении переговоров, они приняли решение, позвонили Киселевым и в назначенное время приехали к ним.

Кроме матери и дочери там была еще молодая интересная особа, которую представили как подругу Ларисы Галину.

– Она близкий нашей семье человек, у нас нет от нее секретов, – заявила Лариса и сразу же изобразила на своей физиономии лицемерное смирение.

Иван переглянулся с Тоней и ответил:

– Что ж, мы не возражаем.

Как ни странно, разговор начала Галина:

– Насколько я понимаю, вы хотите усыновить ребенка Ларисы.

– Совершенно верно, – согласился Иван.

– А что требуется в этом случае от, кроме ее официального отказа от него? – продолжала Галина.

– Дело в том, что пройти процедуру усыновления молниеносно невозможно, это потребует немалого времени, в течение которого ребенок вынужден оставаться в доме малютки. Нам бы этого не хотелось, – объяснил Иван.

– Что же делать? – забеспокоилась Лариса.

– Если вы пока не станете писать отказную, то можно уже сейчас забрать малыша, а уж потом, когда мы все уладим, вы подпишете документы.

– Но я не собираюсь привозить ребенка домой, мне этого вовсе не хочется, – возразила Лариса.

– И не надо. Мы сразу же привезем мальчика к нам, найдем кормилицу…

– Какие кормилицы в наше время! Смешно даже говорить об этом, – засмеялась Галина.

– Ну, это уже наша проблема, и в ней нет ничего смешного, – не выдержала Антонина.

– Нам еще нужно с Антониной Ивановной зарегистрировать свой брак, и это тоже дополнительное время, – заметил Иван.

– Как, Иван Егорович, вы говорили, что прожили с женой почти тринадцать лет, и до сих пор не расписались? – удивилась Александра Вадимовна.

– Так уж получилось, да это и не имело для нас никакого значения, – пояснила Антонина.

Вдруг глаза Галины загорелись, и она воскликнула:

– Эврика! У меня есть самое простое решение: вы, Иван Егорович, регистрируетесь с Ларисой и на законных основаниях, с гораздо меньшими хлопотами усыновляете ребенка. По-моему, гениально!

– Совершенно верно, это гениальная наглость. Вы, сударыня, забываетесь, поэтому мы с Антониной Ивановной вынуждены откланяться, – он встал, подал руку Тоне.

– Простите ее, простите, пожалуйста, Иван Егорович, – всполошилась Александра Вадимовна. – Галя, я прошу тебя уйти. В конце концов, это сугубо личное, интимное дело, и чем меньше участников в переговорах, там лучше.

Галина поднялась и, скорчив презрительную гримасу, направилась к выходу. Лариса пошла проводить ее и через минуту вернулась.

– Вы напрасно ее обидели, она большая умница, и, по-моему, стоит подумать над ее идеей, – сказала она.

– Я так поняла, что вы устами вашей подруги делаете предложение моему мужу, а мое мнение по этому поводу вас не интересует? – второй раз вмешалась в разговор Антонина.

– Иван Егорович только что сам сказал, что вы ему не жена, – съязвила Лариса.

– С меня хватит, – сказал как припечатал Иван. – Мы уходим. К счастью или к сожалению, у нас достаточно детей-сирот, нуждающихся в усыновлении.

Антонина и Пастухов направились к двери.

– Я пошутила, – промямлила им вслед Лариса.

Иван обернулся, вытащил из кармана визитку, протянул ей со словами:

– Если надумаете, звоните. Но только завтра, не позже. Заберете ребенка и привезете вот по этому адресу. Такси и другие расходы я возмещу немедленно.

Пастуховы ушли. Когда за ними захлопнулась дверь, Тоня расплакалась.

– Не плачь, родная, успокойся. Завтра малыш будет у нас, вот увидишь, – сказал он, усаживая жену в машину.

Лариса позвонила в тот же вечер.

Утром по дороге на работу Иван завез Антонину в «Детский мир», сказав, что она может не приходить сегодня в клинику, он найдет ей замену.

– Купи все, что нужно, закажи такси и жди меня дома.

– Ты не спеши, мне мама поможет, мы все приготовим сами. Все равно раньше пяти часов Лариса не приедет. Вот только… не знаю… мы даже не видели ребенка…

– Я приеду с нашим педиатром, вместе и посмотрим, не волнуйся, все будет хорошо…

После работы Иван приехал домой с пожилой докторшей Зоей Георгиевной, улыбчивой толстушкой с большими мягкими руками и удивительно пластичными при ее полноте неторопливыми движениями.

– Знакомьтесь, профессор Островская.

Елизавета Павловна, мать Тони, пригласила всех к столу, но прежде повела в уже оборудованную детскую, продемонстрировать свои достижения, как она выразилась. Все было устроено разумно, целесообразно, вещи – кроватка, детский шкаф, столик – располагались в комнате так, словно всегда здесь стояли. Иван радостно улыбнулся.

Вскоре приехала Лариса с матерью и малышом. Зоя Георгиевна сразу же предупредила, чтобы все сразу не бросались к ребенку, пока она его будет осматривать. Тоня усадила женщин за стол, не вступая с ними ни в какие разговоры. Молча пили чай. Елизавета Павловна угощала пирогом и плюшками с корицей. Неожиданно Лариса обратилась к Ивану:

– Вы хотите записать ребенка на вашу фамилию?

– Естественно.

– Я бы предпочла, чтобы он оставался Киселевым. Алексей Киселев – так я назвала его.

– Значит, вы уже дали ему имя, а фамилию дам ему я – Пастухов, хорошая фамилия.

– Простите, но она настолько деревенская…

– Совершенно верно, – перебил ее Иван, – я и сам деревенский, и весь мой род из коренных калужских крестьян, здоровых, работящих русских мужиков.

Она хотела еще что-то сказать, но под строгим взглядом матери промолчала. Тут вошла сияющая Зоя Георгиевна.

– Отличный парнишка, здоровяк, активный, красивый. Можете идти знакомиться – но! – по одному, а то возбудите младенца, плохо будет спать.

– А почему он молчит? – робко спросила Тоня.

– Сейчас ему пока нечего сказать, да и занят он, ест – я дала ему детское питание, которое вы очень правильно купили. Но не волнуйтесь, он еще скажет свое слово.

Когда Киселевы уходили, Антонина, не советуясь с Иваном, твердо заявила:

– Я считаю, что ребенок должен знать свою настоящую мать, то есть я хотела сказать – женщину, которая его родила. Поэтому мы не станем делать из этого секрета, и когда он подрастет настолько, чтобы понять все, мы расскажем ему и о вас, и о бабушке. Пусть у него будут две мамы и две бабушки.

– Но как вы себе это представляете? – спросила Лариса.

– Сейчас не время обсуждать, позже разберемся, – ответила счастливая Антонина.

Когда Киселевы ушли, Елизавета Павловна спросила:

– Доченька, зачем ты так – одна мама, другая мама? Разве эта женщина заслужила, чтобы ее называли мамой? А вдруг родная кровь перевесит?

– Она его рожала, а не я, а самое для меня главное, чтобы у ребенка не возникла мысль, будто я в чем-то обманула его, он должен всегда и во всем мне верить, тогда и придет привязанность и, надеюсь, любовь.

Так решилась судьба маленького Алеши. Это случилось восьмого сентября 1972 года.

– Видишь, любимая, сегодня восьмое, мой день, и все сложилось хорошо, а дальше будет еще лучше, – обняв Тоню, произнес Иван.

– Я тебе верю, Ванечка.

Алексей рос, радовал родителей. Александра Вадимовна несколько раз в году заходила к ним, сидела или гуляла с ребенком и каждый раз бывала приятно удивлена, когда Тоня говорила мальчику: «Смотри, кто пришел, бабушка». Странное дело, у Алеши были такие же вьющиеся пепельные волосы, как у Ивана, и огромные голубые глаза. Однажды, когда Елизавета Павловна гуляла с ним в парке, незнакомая женщина, заглядевшись на красивого мальчика, сказала: «Ну просто голливудовский ребенок, настоящее солнышко». С тех пор его так и звали – солнышко.

Алеша вырос, и ему объяснили, что родила его Лариса, поэтому она его мама, а так как она очень занята, то живет он с мамой Тоней, и она тоже его мама. Ларису он почти не видел – раз или два в году, на день рождения и на Новый год. Мальчик считал, что Лариса была первой женой Ивана и после развода отдала его отцу и его второй жене. Никто ему этого не говорил, но и не разубеждал. Лариса не испытывала к нему материнских чувств, но когда в семнадцать лет он окончил школу с золотой медалью, попросила зайти и показать ей аттестат зрелости. Он исполнил ее желание и стал изредка бывать у Киселевых, а у нее появился стимул и повод гордиться, хоть и незаслуженно, сыном.

Антонина по-прежнему считала нужным внушать ему уважение и благодарность к Ларисе, называть ее мамой, что ей вполне удавалось. «Я делаю это не для нее, а для Алеши, – говорила она, когда ее упрекали в неоправданной заботе о Ларисе, – потому что если в его сердце поселится неприязнь или ненависть к ней, это иссушит, изуродует его душу, а Лариса и так сама себя наказала».

Жизнь показала, что Антонина Ивановна была права, и Алексей прекрасно понимал и ценил этот человеческий жест мамы Тони. Он любил ее и только ее считал своей настоящей матерью, только с ней всегда делился своими проблемами, точно зная, что она поймет, посоветует и будет молчать о его секретах. Отца просто боготворил и лишь в восемнадцать лет узнал всю правду. Когда Иван в безнадежном состоянии лежал в клинике, Алексей ни на шаг не отходил от него. За день до смерти доктор Пастухов сказал сыну:

– Запомни, Алеша: всем, чего я достиг, я обязан Антонине. Таких женщин, как она, за всю свою долгую жизнь я не встречал. Береги ее.

– Не беспокойся, папа, мама Тоня всегда будет со мной.

– Я тебе верю, сын…

Потом он попросил приподнять ему голову и медленно проговорил свою любимую присказку:

– «Река течет – берега остаются,

Листья падают – деревья остаются,

Птицы улетают – гнезда остаются,

Мы уходим – вы остаетесь»…

Примечания

1

С 1958 г. гор. Усть-Лабинск.

Content

Галина Лиманова
Я тебе верю

Примечания