Дик Фрэнсис

Перелом

пер.А.И.Ганько

Вступление

Сложные отношения отца и сына занимают меня до такой степени, что это навело книжных обозревателей на размышления о моем личном опыте, высказывались даже предположения, что у меня было очень трудное детство. В связи с этим заявляю: на самом деле у меня был любящий, доброжелательный, преданный семье отец, который ценил женское общество и - вместе с матерью - воспитывал нас с братом в подобающей, но не бессмысленной строгости, абсолютно исключив наказания. Между отцом и мной никогда ни в чем не возникало затяжных обид и нерешаемых противоречий. У меня было счастливое детство, и я попытался дать такое же воспитание двоим моим сыновьям, вполне оправдавшим затраченные на них усилия: сейчас они уже зрелые люди.

Действительно, если бы мои собственные отцовско-сыновние связи в том или другом поколении были болезненными или напряженными, я не смог бы писать о них книги. Я их вообразил и только поэтому смог описать жестокость и деспотизм родителей по отношению к своим детям.

«Перелом» посвящен двум отцам, у каждого из них по сыну, и отношениям внутри всей четверки, когда один из отцов борется за полную власть над обоими сыновьями.

Это вечная тема, ее можно разукрашивать какими угодно подробностями и помещать в любой век, любую страну. Я решил, пусть будет здесь и сейчас, в Ньюмаркете, на фоне скачек, разукрасил сцену сломанной бандитами костью и дал им полную волю в их старании вторгнуться, завоевать и уничтожить солидные, уважаемые скаковые конюшни.

Рассказчик, Нейл Гриффон, один из сыновей. Он у меня занимается бизнесом, не скачками, при этом наделен нежной, тонко чувствующей душой - прямая противоположность откровенному злу в образе завоевателя. Гриффон одерживает верх над неприкрытой агрессией, отвечая вовсе не так, как от него ожидали, а разыскав запасной выход для разрешения дилеммы.

Подводные течения и скрытые мотивы борьбы отцов и детей захватили меня целиком во время работы над «Переломом», я чувствовал это даже на тех страницах, когда описывал действие, опасность и великолепных лошадей.

Глава 1

Они оба натянули тонкие резиновые маски. Одинаковые.

Я смотрел на два одинаково безликих лица с некоторым недоверием. Все же я не из тех, к кому за двадцать минут до полуночи являются субъекты в резиновых масках: какая им выгода? Мне тридцать четыре года, я обычный, трезво мыслящий деловой человек и в данный момент спокойно проверял книги отцовских конюшен для тренировки скаковых лошадей в Нью-маркете.

Круг света от настольной лампы освещал меня и работу, которой я занимался, а бледные лица-маски неясно перемещались вдоль почти черных панелей темной комнаты, как чуждые луны, надвигающиеся на солнце. Я вскинул глаза, едва услышав щелчок замка, а они уже были тут, призрачные фигуры, бесшумно вошедшие из холла большого дома; мелькнув силуэтом в слабом свете позади, они сразу исчезли на фоне панелей, когда закрыли за собой дверь. Без малейшего скрипа или шороха они двигались по натертому полу, во всем черном с головы до пят, кроме этих нечеловеческих лиц.

Я поднял телефонную трубку и набрал первую из трех девяток.

Один рванулся ко мне, взмахнул рукой и ударил по аппарату. Я успел дотронуться до девятки второй раз, а в третий это уже не удалось бы никому. Рука в черной перчатке, не проявляя излишней спешки, высвободила тяжелую полицейскую дубинку из-под обломков бывшей собственности министерства связи.

- И украсть нечего, - заметил я.

Второй приблизился к столу. Он остановился с дальней стороны лицом ко мне, глядя сверху вниз на кресло, в котором я все еще сидел. Достав револьвер без глушителя, он недрогнувшей рукой направил его мне в переносицу. Я мог заглянуть в ствол.

- Пойдешь с нами, - сказал он.

У него был какой-то плоский, невыразительный голос. Акцента я не определил, но не англичанин, точно.

- Зачем?

- Ты пойдешь.

- Куда?

- Ты пойдешь.

- Сам знаешь, не пойду, - сказал я доброжелательно, протянул руку и нажал кнопку настольной лампы.

Внезапно наступившая кромешная тьма дала мне преимущество в две секунды, как раз чтобы вскочить, поднять тяжелую угловатую лампу, крутануться и двинуть ее основанием в сторону говорившей маски. Раздался глухой стук и хрюканье. Повреждение, понял я, но не нокаут.

Весь в заботах о полицейской дубинке, находившейся где-то слева, я отскочил от стола и совершил короткий спринт к двери. Но мой противник не терял времени, тыча в темноту дубинкой в надежде попасть в меня. Луч фонаря вырвался'из его руки, пробежал по комнате, заслепил мне лицо и подпрыгнул, когда бандит бросился за мной.

Я увернулся, но с прямой дороги к двери пришлось уйти, и тут я увидел, что резиновое лицо, которое ударил лампой, уже совсем рядом.

Луч фонаря заметался по стенам и замер на выключателе у двери. Прежде чем я успел бы добежать до нее, рука в черной перчатке скользнула вниз и включила пять двойных настенных светильников, десять лампочек в форме свечей без абажуров холодно озарили квадратную, обшитую деревянными панелями комнату.

В ней было два окна с зелеными, до полу, шторами. Один ковер из Стамбула. Три разнокалиберных кресла.

Один дубовый сундук шестнадцатого века. Один стол орехового дерева. Больше ничего. Суровое место, отражающее столь же суровую, спартанскую душу моего отца.

Я всегда соглашался с теорией, что лучше всего бороться с похитителями в самый момент похищения: будет больно, но сразу тебя не убьют, потом - да, но не в начале, и если ты не рискуешь безопасностью своих близких, то глупо сдаваться без борьбы.

Что ж, я боролся.

Я отчаянно боролся еще полторы минуты, но за это время мне не удалось ни выключить свет, ни удрать за дверь или с грохотом сокрушить окно. У меня были только руки, а этого маловато против дубинки и револьвера. Одинаковые резиновые лица, начисто лишенные человеческого выражения, уже действовали на нервы, и, когда они надвинулись на меня, я попытался, пусть и вопреки здравому смыслу, сорвать чью-то маску, но пальцы только скользнули по плотной гладкой поверхности.

Они преуспели в ближнем бою, пригвоздив свою жертву к стене. Поскольку их было двое и они явно знали толк в своем деле, эти девяносто секунд показались мне вечностью, и больше я уже не хотел проверять на «практике свою теорию противостояния похитителям.

Все закончилось ударом кулаком в живот и револьвером по лицу, так что деревянная панель треснула под затылком, а полицейская дубиика поставила точку, обрушившись на голову за правым ухом. Несомненно, прошло какое-то время, прежде чем я получил новые ощущения. Иначе как бы могло показаться, что я лежу лицом вниз на заднем сиденье едущей машины с крепко связанными за спиной руками.

Довольно долго я думал, что это все во сне. Затем мозг пробудился, и стало ясно, что нет, какой там сон. Чувствовал я себя отвратительно и окоченел вдобавок, все-таки тонкий свитерок, в. котором я сидел в комнате, был слабоват против морозной ночи. Боль в голове пульсировала молотом. Бум, бум, бум.

Не хватало сил даже разозлиться, что дал себя так провести. Все, на что было способно спутанное сознание, - это тупо удивляться, с чего бы меня похищать, совершенно я для такой игры не подходил.

Нельзя много требовать от человека, когда он не владеет ни разумом своим, ни телом. Как это там по-латыни… в здоровом теле? Э, нет, в побитом теле такой же дух. Перепутав все на свете, я чуть было не улыбнулся, но только мысленно, губы не участвовали, тем более что мой рот был прижат к обивке из искусственной кожи, пропахшей псиной. Говорят, что многие взрослые мужчины в предсмертные минуты сначала зовут маму, а потом уповают на Бога. Но у меня не было матери с двух лет, а про Бога я до семи лет думал, что это такой тип, который сбежал с ней и они где-то живут в свое удовольствие («Бог забрал к себе твою маму, дорогой, потому что ему она нужнее, чем тебе»), и это не внушало мне любви к нему. Да и вообще, никаких предсмертных минут. Просто сотрясение мозга, множественные ушибы и, вполне вероятно, паршивое будущее в конце поездки. Поездка же пока продолжалась. Лучше мне не стало. Прошло сколько-то лет, и машина вдруг резко тормознула и остановилась. Я чуть не свалился с сиденья. От внезапного толчка мозг заработал, а тело потребовало, чтобы его не трогали.

Возникла парочка с резиновыми лицами, выволокла меня из машины и буквально внесла по ступенькам в дом. Один держал меня под мышки, а другой за ноги. Мои сто шестьдесят фунтов, похоже, не показались им чересчур тяжелыми.

Свет за дверью просто ослеплял, и каждый счел бы это убедительной причиной, чтобы закрыть глаза. Я их закрыл. Паровой молот ни на минуту не переставал стучать в голове.

Тут они решили разгрузиться, и я свалился боком на деревянный пол. Гладко отполированный. Чувствовался запах мастики. Совершенно отвратительный. Я приоткрыл глаза и удостоверился. Мелкий паркет, выложенный квадратами, современный. Березовый шпон, тонкие пластинки. Так, ерунда обычная. Где-то рядом заговорил человек, у него в голосе проснулась, росла и с трудом сдерживалась ярость:

- И кто это такой?

Последовало продолжительное напряженное молчание, я бы расхохотался, если бы мог. Резиновые сцапали не того. Все сражение псу под хвост. Но и никакой гарантии, что меня отпустят домой.

Я сощурился против света и посмотрел вверх. Говоривший сидел в кожаном кресле с прямой спинкой, сцепив пальцы на толстом брюхе. Голос у него был, как у Резиновой Маски: вроде бы и без акцента, но не англичанин. Вот ботинки я разглядел - они были как раз на уровне моих глаз - мягкие, из генуэзской кожи, ручной работы.

Итальянская модель. Ну и что? Итальянскую обувь продают от Гонконга до Сан-Франциско. Один из резиновых откашлялся:

- Это Гриффон.

У меня отпала охота смеяться. Моя фамилия действительно Гриффон. Если я не тот человек, они, должно быть, приходили за моим отцом. Однако и в этом ненамного больше смысла: он, как и я, не принадлежит к группе повышенного риска.

Тот, в кресле, все еще сдерживая гнев, процедил сквозь зубы:

- Это не Гриффон.

- Это он, - вяло упорствовала Резиновая Морда. Мужчина поднялся с кресла и носком элегантного ботинка перекатил меня на спину.

- Гриффон - старик, - сказал он. В его голосе было столько яда, что оба резиновых отпрянули как ужаленные.

- Вы не говорили нам, что он старик.

Второй резиновый поддержал своего товарища и заныл, защищаясь. Этот говорил с американским акцентом:

- Мы следили за ним весь вечер. Он обошел конюшни, осмотрел лошадей. Каждую лошадь. Рабочие, они относились к нему как к боссу. Он тренер. Он Гриффон.

- Помощник Гриффона, - рявкнул разъяренный заказчик.

Он опять сел в кресло и вцепился в подлокотники с той же силой, с какой до того сдерживал характер.

- Вставай! - резко приказал он мне.

Я с трудом приподнялся, даже встал на четвереньки, но дальше были проблемы, и, подумав, а какого черта мне так стараться, я осторожно прилег на пол. Чем ситуацию не разрядил.

- Встать! - злобно рыкнул толстяк.

Я закрыл глаза. Последовал пинок. Я открыл глаза и увидел, как Резиновая Морда с американским акцентом отводит назад ногу для нового удара. Все, что о нем можно было сказать в тот момент, так только то, что он обут в ботинки, а не в сапоги.

- Прекрати. - Колючий голос остановил его ногу на полпути. - Посади его на тот стул.

Резиновый американец схватил указанный стул и поставил в шести футах от кресла, лицом к толстяку. Середина Викторианской эпохи, машинально отметил я. Красное дерево. Вероятно, когда-то было камышовое сиденье, но потом его обили розовым в цветочек ситцем. Двое резиновых подняли меня и пристроили на сиденье так, чтобы мои связанные руки оказались за спинкой стула. Покончив с этим, они отступили в стороны, остановившись в шаге от моих плеч.

Будучи в вертикальном положении, я смог лучше рассмотреть хозяина, но не ситуацию в целом.

- Помощник Гриффона, - повторил он. Но на этот раз его гнев отступил на второй план: он смирился с ошибкой и вырабатывал способ исправить ее.

Много времени не понадобилось.

- Пушку, - приказал он, и резиновый подал ему револьвер.

Такому пухлому и плешивому, по-моему, не доставляло удовольствия смотреть на собственные старые фотографии. Под круглыми щеками, тяжелым подбородком, набухшими складками век скрывался благородный костяк. Он все еще просматривался в сильных, четких очертаниях носа и в надбровных дугах. Имея все задатки красивого мужчины, он выглядел… - я подыскивал сравнение, - как обрюзгший Цезарь, слишком потакавший в юности своим желаниям. Его тучность можно было бы счесть знаком добродушия, если бы не злая воля, глядевшая из-под прищуренных век.

- Глушитель, - скучным голосом сказал он. Все в нем выражало презрение к своим резиновым болванам.

Один из них достал глушитель из кармана брюк, и Цезарь принялся навинчивать трубку на ствол. Глушители всегда означают дела посерьезнее простых драк, где можно поработать и голым стволом. Он был близок к тому, чтобы похоронить ошибку своих наемников.

Мое будущее выглядело беспросветно. Настало время произнести несколько тщательно подобранных слов, особенно если учесть, что они могут оказаться моими последними словами.

- Я не помощник Гриффона, - сказал я. - Я его сын.

Он закончил прикручивать глушитель и медленно поднимал револьвер, целясь мне в грудь.

- Я сын Гриффона, - повторил я. - И все же в чем дело?

Глушитель достиг уровня моего сердца.

- Если вы намерены убить меня, - сказал я, - по крайней мере, могли бы сообщить за что.

Голос звучит более или менее прилично. А то, что все мое тело покрылось испариной, ему не видно, надеюсь.

Прошло сто лет. Я пристально смотрел на него, ему тоже не требовалось отводить глаза. Я ждал. Ждал, пока щелкнет тумблер в его мозгу, как будто опустил три монетки в щель автомата: выиграю или нет?

Ни на миллиметр не опуская револьвера, он спросил:

- Где твой отец?

- В больнице.

Опять пауза.

- И сколько он там пробудет?

- Не знаю. Возможно, два-три месяца.

- Он умирает?

- Нет.

- А что с ним?

- Он попал в автомобильную катастрофу. Неделю назад. У него сломана нога.

Еще одна пауза. Револьвер все еще наготове. Метались какие-то дикие мысли: это несправедливо - вот так умереть! Однако сплошь и рядом люди умирают именно так.

Возможно, только один на миллион заслуживает смерти. И вообще смерть по сути своей вещь абсолютно неправильная. Но некоторые ее обличья совсем никуда не годятся. А убийство - и в этом я был совершенно уверен - является самой несправедливой формой из всех.

В конце концов он произнес гораздо более мягким тоном:

- Кто будет тренировать лошадей этим летом, если твой отец не успеет поправиться?

Только долгий опыт работы с хитрыми дельцами, которые в нужный момент то мечут гром и молнии, а то притворяются кроткими овечками, чтобы достичь вполне реальных целей, удержал меня от шага прямо в пропасть. Почувствовав облегчение от такого безобидного вопроса, я чуть не выдал ему правду: что еще ничего не решено. Он тут же и пристрелил бы меня, как я потом понял, потому что хотел иметь дело в Роули-Лодж исключительно с главным тренером. Временные заместители, похищенные по ошибке, были слишком опасны, их нельзя было оставлять в живых, они могли наболтать много лишнего.

Инстинкт заставил меня ответить, что сам буду тренировать их, хотя я не имел ни малейшего намерения заниматься этим после того, как подберу себе достойную замену.

Это действительно был ключевой вопрос. Устрашающий черный кружок револьверного дула немного опустился, описал дугу и совсем исчез. Револьвер лежал теперь, подрагивая, на его пухлом бедре. Я глубоко вздохнул всей грудью, воздух судорожно вырвался из легких, и, ощутив облегчение после невероятно напряженных минут, я весь обмяк. Не то чтобы полное спасение, но надежда забрезжила, как неясный свет высоко над горизонтом. Я все еще сидел связанным в незнакомом доме, не имея ни малейшего представления, с какой целью меня захватили.

Толстяк продолжал наблюдать за мной, продолжал думать. Я попытался ослабить веревки, которые впились в мне в руки, забыть об ушибах и пульсирующей головной боли, которую не чувствовал перед лицом более серьезной опасности.

В комнате стоял холод. Резиновым, похоже, было нормально в масках и перчатках, а толстяка защищал слой жира, и он был невосприимчив к холоду, но я, вдобавок ко всем своим бедам, продрог до костей. Я задумался, не был ли холод специально запланирован как средство дополнительного воздействия на моего пожилого отца. Нет, скорее простая случайность: в этой комнате вообще не могло быть уютно.

В сущности, это была гостиная небольшого дома, где живут люди среднего класса и среднего достатка. Дом построен, по моим предположениям, в тридцатые годы. Чтобы оставить толстяку свободное пространство для маневров, мебель сдвинули к стенам, оклеенным полосатыми кремовыми обоями. Обстановка не впечатляла: гарнитур из трех предметов, обитых розовым ситцем, раздвижной стол, стандартная лампа с абажуром кофейного цвета и горка для демонстрации посуды, потом нечего было демонстрировать. И ни тебе ковра на березовом паркете, ни безделушек, ни книг или журналов - вообще ничего личного. Комната пустая, как душа моего отца, но не в его вкусе.

И это ни в малейшей степени не соответствовало тому, что мне представлялось личностью толстяка.

- Я освобожу тебя, - заявил он, - но на определенных условиях.

Я ждал. Он изучал меня, все еще тянул время.

- Если ты не будешь точно следовать моим указаниям, я разорю конюшни твоего отца.

У меня рот открылся от изумления. Я захлопнул его, лязгнув зубами.

- Вижу, ты сомневаешься, что мне это удастся. Не сомневайся. Я уничтожал и кое-что посерьезнее ваших ничтожных скаковых конюшен.

Я не отреагировал на слово «ничтожные». Мне уже давно известно, что не стоит возмущаться или спорить: это означает занять оборонительную позицию, что только на пользу противнику. В Роули-Лодж, о чем он, несомненно, знал, стояло восемьдесят пять чистокровок, чья совокупная цена доходила до шести миллионов фунтов.

- Как? - бесстрастно спросил я.

Он пожал плечами:

- Для тебя важнее узнать другое - как удержать меня от этого. В сущности, не так уж и сложно.

- Просто лошади должны участвовать в скачках по вашим указаниям? - равнодушно предположил я. - Проигрывать, когда вы прикажете?

Новый приступ гнева исказил пухлые черты лица, и рука с револьвером оторвалась на шесть дюймов от колена. Потом медленно расслабилась, и оружие заняло прежнее место.

- Я не дешевый мошенник, - сказал он сурово. «Однако же, - подумал я, - ты остро реагируешь даже на непреднамеренное оскорбление, и когда-нибудь, если игра продолжится достаточно долго, я воспользуюсь этим преимуществом».

- Извините, - сказал я без тени насмешки, - но эти резиновые маски не высшего уровня.

Он мельком взглянул с раздражением на две фигуры, стоявшие позади меня.

- Маски - это их собственная инициатива. Они чувствуют себя в большей безопасности, если их нельзя узнать.

Как разбойники с большой дороги, подумал я, которых в конце вздернут.

- Можешь назначать своих лошадей на скачки, как тебе угодно. Действуй по собственному выбору… за одним исключением.

Я никак не отреагировал. Он пожал плечами и продолжал:

- Ты возьмешь на работу человека, которого я пришлю к тебе.

- Нет, - ответил я.

- Да. - Он смотрел на меня в упор. - Ты возьмешь на работу этого человека. Если не сделаешь, я уничтожу конюшни.

- С ума сойти. Это же бессмысленно! - настаивал я.

- Нет, не бессмысленно, - возразил он. - Более того, ты никому не скажешь, что вынужден был взять на работу этого человека. Ты убедишь всех, что делаешь это по своей воле. В особенности не вздумай жаловаться полиции о сегодняшней ночи или о том, что еще может случиться. Посмеешь предпринять какие-то действия, чтобы дискредитировать этого человека или заставить его уйти из твоих конюшен, и весь твой бизнес на этом закончится. - Он помолчал. - Понимаешь? Если ты будешь любым способом препятствовать моему человеку, твоему отцу некуда будет возвращаться, когда он выйдет из больницы.

После короткого напряженного молчания я спросил:

- В каком качестве этот человек должен работать у меня?

- Он будет участвовать в скачках, - сказал толстяк. - Он жокей.

У меня задергалось веко. Он это заметил. В первый раз он действительно достал меня.

Все стало ясно. Ему и не нужно говорить мне каждый раз, что он хочет проиграть скачки. Достаточно сказать это своему человеку.

- Нам не нужен жокей, - сказал я. - У нас уже есть Томми Хойлейк.

- Твой новый жокей постепенно займет его место.

Томми Хойлейк был вторым жокеем в Британии и входил в дюжину лучших в мире. Никто не мог занять его место.

- Владельцы не согласятся, - возразил я.

- Ты их убедишь.

- Невозможно.

- Будущее существование твоей конюшни зависит от этого.

Возникла еще одна продолжительная пауза. Один из резиновых переступил с ноги на ногу и вздохнул как бы от скуки, но толстяк, похоже, не спешил. Возможно, он очень хорошо понимал, что с каждой минутой меня все больше пробирает холод и вообще мне все хуже. Я бы попросил развязать мне руки, если бы не был уверен, что он засчитает себе очко, когда откажет.

Наконец я сказал:

- С вашим-то жокеем конюшня так и так теряет будущее.

Он пожал плечами:

- Ну, немного пострадает, но выживет.

- Это неприемлемо, - заявил я.

Он заморгал. Его рука слегка подвигала револьвер взад-вперед по колену, плотно обтянутому брюками.

- Так. Ты не вполне понимаешь свое положение, - сказал он. - Ты сможешь уйти отсюда на конкретных условиях. - Бесстрастный тон придавал определенный смысл его безумным словам. - Условия следующие: ты берешь на работу присланного мною жокея и не обращаешься за помощью ни в полицию, ни к кому-либо другому. Если ты нарушишь одно из этих условий, конюшня будет уничтожена. Но… - Он заговорил медленнее, более выразительно: - Если ты не согласишься с этими условиями, то тебя вообще не отпустят.

Я молчал.

- Понимаешь?

- Да, - вздохнул я.

- Хорошо.

- «Не дешевый мошенник». Я думал, вы это о себе сказали.

У него ноздри раздулись.

- Я манипулятор.

- И убийца.

- Я убиваю только в том случае, если жертва настаивает на этом.

Я воззрился на него. Он наслаждался своей веселой шуткой, издевательская усмешка проскальзывала в едва заметных подергиваниях губ и участившемся дыхании.

Эта жертва, подумал я, не собирается настаивать. Веселись, пока не надоест.

Я чуть подвигал плечами, пытаясь их размять. Он внимательно наблюдал, но развязать не предлагал.

- Ну и кто этот жокей?

Он заколебался.

- Ему восемнадцать лет, - сказал он.

- Восемнадцать?!

Он кивнул:

- Ты будешь давать ему хороших лошадей. В Дерби он выступит на Архангеле.

Невозможно. Совершенно невозможно. Я посмотрел на револьвер, лежащий так спокойно на дорогом предмете портновского мастерства. И смолчал. А что тут скажешь?

Когда он снова заговорил, в его голосе чувствовалось удовлетворение от одержанной победы, а также старание избежать акцента.

- Он прибудет в конюшни завтра. Ты возьмешь его на работу. У него не слишком большой опыт участия в скачках. Ты позаботишься, чтобы он наверстал упущенное.

Неопытный наездник на Архангеле! Нелепо. Настолько нелепо, что ему пришлось пойти на похищение и угрозу убийства, чтобы убедить меня в серьезности своих намерений.

- Его зовут Алессандро Ривера, - сказал он. Поразмыслил недолго и добавил: - Он мой сын.

Глава 2

Когда я очнулся в следующий раз, то лежал лицом вниз на голом полу обшитой дубовыми панелями комнаты в Роули-Лодж. Слишком много голых досок повсюду. Нет, не моя ночь.

Мало-помалу я приходил в себя. Тело одеревенело, я замерз, сознание спутанное, как после наркоза…

Наркоз.

На обратном пути они вели себя настолько любезно, что даже не били по голове. Толстяк кивнул американцу, и тот, не размахивая дубинкой, быстро сделал мне укол в руку. После этого мы ждали около четверти часа, причем никто не произнес ни единого слова, а потом я внезапно потерял сознание. И ни проблеска о том, как меня привезли домой.

Кряхтя и постанывая, я проверил части своего организма. Все было на месте, действовало исправно и находилось в рабочем состоянии. Более-менее, если честно сказать, потому что, с трудом встав на ноги, я был вынужден снова сесть в кресло у письменного стола. Я положил локти на стол, опустил голову на руки и - пропади оно все пропадом.

Пасмурный рассвет окрасил небо в цвет серой фланели. По краям стекла на окнах образовались корочки льда.

В личном моем департаменте, ведающем сознанием и волей, также все промерзло. Правда, ясно помнилось, что Алессандро Ривера должен осчастливить нас сегодня своим присутствием. А может, он пошел в отца, устало подумал я, и у него окажется такой избыточный вес, что дилемма разрешится сама собой и тихо растает в воздухе. С другой стороны, если все не так, зачем его отцу понадобилась кувалда, чтобы разбить земляной орех? Почему бы просто не отдать своего сына в обучение нормальным путем? А потому, что он сам ненормален - и сын его не стал бы нормальным учеником, и потому, что ни одному нормальному ученику не придет идея начать свою карьеру со скачек на фаворите в Дерби.

Я задумался над тем, как повел бы себя мой отец, если б не лежал на вытяжении со сложным двойным переломом. Уж конечно, он не был бы избит, как я, потому что выполнил бы все, спокойно и с большим достоинством. Но, тем не менее, столкнулся бы с теми же самыми жизненно важными вопросами: во-первых, всерьез ли толстяк намеревался уничтожить конюшню, если его сын не получит место, и, во-вторых, каким образом этот тип мог сделать такое.

И ответы на оба вопроса оставались открытыми.

Это не моя конюшня, как же мог я рисковать ею? И лошади стоимостью в шесть миллионов фунтов тоже не мои. Вообще все это меня не должно касаться.

Но и к отцу нельзя обратиться за решением: ему и без того слишком плохо, не стоит рассказывать ему подобные истории, надо самому взвешивать все за и против.

Я не мог сейчас передать конюшню кому-то другому, потому что в этой ситуации он просто получил бы от меня гранату с выдернутой чекой. Мне пора было возвращаться к своим собственным делам, я и так запоздал с очередным заказом, и, вообще, я застрял в конюшне только потому, что толковый отцовский помощник был за рулем «роллс-ройса», когда в них врезался грузовик, а теперь он лежал в коме в той же самой больнице.

Все это усложняло и без того достаточно серьезную проблему. Но ведь именно проблемы, с мрачной иронией отметил я, и составляют суть моей работы. Проблемы погибающего бизнеса - вот мой бизнес.

В данный момент ни одна из тех проблем не шла в сравнение с моим будущим в Роули-Лодж.

Отчаянно дрожа, я, можно сказать, вынул себя из кресла, вывел из-за стола, доковылял до кухни и приготовил кофе. Выпил его. Стало чуть легче. Осторожно поднялся по ступенькам к ванной. Соскреб ночную щетину и бесстрастно изучил засохшую кровь на щеке. Смыл ее. Царапина от дула револьвера, сухая и подживающая.

За окном, за облетевшими деревьями, виден был грохочущий поток машин на Бари-роуд. Их водители сидят себе в своих теплых коробках, куда-то едут, в ином мире, в том мире, где похищение и рэкет случаются только с другими. Невероятно, но я попал в число этих других.

Сама мысль об этом вызывала дурноту, я скорчил гримасу и посмотрел в зеркало на распухшую физиономию, гадая, долго ли мне придется слушаться толстяка. Если молодые деревца клонятся под порывом ветра, они потом вырастают крепкими, как дубы.

А дубы живут долго.

Я наглотался аспирина, перестал дрожать и попытался навести некоторый порядок в свихнувшихся мозгах. Потом всунул себя в бриджи и сапоги, натянул еще два пуловера и ветровку. Что бы ни случилось - в эту ночь или в будущем, - а те восемьдесят пять голов ценой в шесть миллионов фунтов требовали заботы.

Конюшни располагались по обе стороны выводного манежа; комплекс, построенный с большим размахом еще в 1870 году, и через сто с лишним лет впечатлял размерами, и продуманностью. Первоначально здесь было два блока, друг против друга, каждый состоял из трех конюшен по десять денников. В дальнем конце эти блоки соединялись стеной, и там находилось простое помещение для кормов, двойные ворота и сарай для инвентаря. Когда-то ворота вели прямо в поле, но в начале своей карьеры, когда к нему пришел успех, мой отец пристроил две конюшни на двадцать пять денников, которые образовали еще один огороженный двор.

Двойные ворота открывались из них в небольшой обнесенный оградой падок.

Четыре последних денника выходили на Бари-роуд, они были построены на внешней стороне короткой западной стены северного блока. Вот там-то, в самом дальнем из них, и произошел несчастный случай.

Когда я появился в дверях, ведущих из дома прямо на манеж, взбудораженная группа, собравшаяся у внешних денников, тут же направилась навстречу, ясно, что не порадовать. Я в раздражении ожидал, что они скажут. Вот только критической ситуации мне не хватало в это расчудесное утро.

- Это Мунрок, сэр, - с опаской сказал один из парней. - Взбрыкнул в своем деннике и сломал ногу.

- Ладно, - резко ответил я. - А теперь возвращайтесь к своим лошадям. Скоро на проездку.

- Да, сэр, - раздалось в ответ, и они нехотя разбрелись по двору выполнять свои обязанности, то и дело оглядываясь назад.

- Катись все к чертовой матери! - раздельно и громко произнес я, но не могу сказать, что от этого стало легче. Мунрок был верховой лошадью моего отца, в прошлом первоклассным участником скачек с препятствиями, он уже вышел на пенсию и считался наименее ценным из обитателей конюшен, но отец любил его, что вообще-то было ему несвойственно, и такую потерю переживал бы очень тяжело. Хоть лошади и были застрахованы, однако страховки от болезненных переживаний еще никто не придумал.

Я побрел к стойлу. Пожилой конюх, который ходил за лошадью, стоял у двери с озабоченным лицом, а свет изнутри делал глубокие морщины на его дубленой коже похожими на овраги. Он оглянулся на шаги. Овраги и лощины задвигались, меняя форму как в калейдоскопе.

- Ничего хорошего, сэр. Он повредил подколенное сухожилие.

Кивнув и тут же пожалев об этом, я достиг двери и вошел. Старый конь стоял на прежнем месте, привязанный за поводья. На первый взгляд ничего плохого: он повернул ко мне голову, прядая ушами, во влажных черных глазах ничего, кроме обычного любопытства. Пять лет его имя привлекало всеобщее внимание в газетных заголовках, и у него выработалась осанка, присущая только умным скакунам-победителям, своего рода осознание собственного достоинства. О жизни и о скачках он знал больше, чем любая золотая лошадка из молодых, там, в главном манеже. Ему исполнилось пятнадцать лет, и пять из них он был другом моего отца.

Задняя нога с моей стороны была в порядке. Он налегал на нее всем весом, а ту, чтобы ближе к стенке, слегка подобрал.

Мунрок покрылся потом; широкие темные полосы видны на шее и по бокам, но в данный момент он выглядел достаточно спокойно. Клочки соломы зацепились за попону, такой грязной она никогда не бывала.

Дружески его поглаживая, с ним ободряюще разговаривала Этти Крейг, главный конюх моего отца. Она обернулась, приятное, хоть и обветренное, лицо выражало сожаление.

- Я послала за ветеринаром, мистер Нейл.

- Самая распроклятая штука, - сказал я.

Она кивнула.

- Бедный ты наш старикан. После стольких-то лет мог бы лучше знать, как вести себя.

Я тоже сочувствующе поцокал языком, подошел, погладил влажную черную шкуру и постарался, не сдвигая его с места, внимательнее осмотреть заднюю ногу. Ясно как белый день: сухожилие ногу не держит.

Лошади иногда катаются на спине по соломе в своих стойлах. Порой нога застрянет, они пугаются, начинают биться, чтобы вскочить. В результате царапины и растяжения, но лошадь может добрыкаться и до перелома или разрыва связок. Должно уже очень не повезти, чтобы случилась такая беда.

- Он все еще лежал, когда Джордж пришел убраться, - сказала Этти. - Джордж позвал ребят, чтобы помогли. Говорят, он поднимался на ноги как-то медленно. А потом они, конечно, увидели, что он не может ходить.

- Жалко до смерти, - кивнул Джордж подтверждая.

Я вздохнул:

- Ничего не поделаешь, Этти.

- Да, мистер Нейл.

Она уважительно именовала меня «мистер Нейл» в рабочие часы, хотя в детстве я был для нее просто Нейл. «Так лучше для поддержания дисциплины», - сказала она однажды, и ради поддержания дисциплины я никогда не противоречил ей. В Ньюмаркете был настоящий переворот, когда отец назначил ее на должность главного конюха. Но он объяснил, что она предана делу, она обладает знаниями, она не позволит морочить себе голову, она единственная из старшего персонала заслуживает этого звания, и, вообще, если бы она была мужчиной, то должность перешла бы к ней автоматически. Будучи человеком справедливым и логически мыслящим, отец решил, что ее пол ни при чем. Вот так Ньюмаркет получил единственного главного конюха в женском обличье, а тут вообще девушки наперечет, и все шесть лет ее правления конюшня процветала.

Я помню, как ее родители явились в конюшню и обвинили моего отца в том, что он загубил ее жизнь. Мне было около десяти лет, когда она в первый раз к нам пришла, а ей девятнадцать, и она получила образование в дорогой частной школе. Ее родители с возрастающей горечью сетовали, что конюшня расстроила прекрасный выгодный брак и вообще лишила ее шансов на замужество. Но Этти и не жаждала выходить замуж. Если она и приобрела сексуальный опыт, то не сделала это достоянием общественности, и я решил, что этот процесс показался ей неинтересным. Похоже, мужчины не вызывали в ней неприязни, но обращалась она с ними точно так же, как со своими лошадьми, - с веселым дружелюбием, безграничным пониманием и совершенно без сантиментов.

После несчастного случая с моим отцом она тянула за двоих. Тот факт, что я удостоился чести временно занять пост главного тренера, сделал меня, так сказать, боссом, и Этти, и я - мы оба знали, что без нее я бы пропал.

Опытные руки Этти спокойно двигались по гнедой шкуре Мунрока, и, завороженный ими, я подумал, что толстяк сколько угодно может считать меня слабаком, но его-то сыночку Алессандро, когда он станет учеником, придется иметь дело с серьезными трудностями в липе мисс Генриетты Крейг.

- Вы можете идти, Этти, - сказал я, - а я дождусь ветеринара.

- Ладно, - с готовностью согласилась она, и я догадался, что она сама собиралась это предложить. Вполне разумно с точки зрения распределения труда, поскольку лошадей готовили к предстоящему сезону скачек, и Этти знала лучше, что делать с каждой.

Она махнула Джорджу, чтобы подошел, и велела держать Мунрока за хомут и успокаивать его. Мне она сказала, выходя из денника:

- С этими заморозками… Мне кажется, может все растаять?

- Отправляйтесь с лошадьми на Уоррен-Хилл, а там решите сами, может быть, легкий галоп?

Она кивнула, оглянулась на Мунрока, и мгновенная нежность мелькнула в лице.

- Мистер Гриффон будет очень жалеть.

- Я пока не скажу ему.

- Да. - Она чуть улыбнулась мне деловой улыбкой и ушла в манеж, маленькая аккуратная фигурка, волевая женщина, знающая свое дело.

Мунрока можно было спокойно оставить с Джорджем. Я последовал за Этти в главный манеж и наблюдал, как выпускают лошадей: тридцать три в первой партии. Конюхи выводили своих подопечных из денников, прыгали в седла и выезжали со двора через первые двойные ворота, пересекали нижний загон, а за дальними воротами собирались в падоке. С каждой минутой небо светлело, и я подумал, что Этти, вероятно, права насчет оттепели.

Через несколько минут, когда она рассортировала наездников по собственному усмотрению, лошади выехали из падока за внешнюю ограду, мелькая в просветах между деревьями, и направились к Пустоши.

Не успела исчезнуть из виду последняя из них, как позади меня раздался скрип тормозов, и ветеринар остановил свой пыльный «лендровер», разбрызгивая гальку из-под колес. Вытаскивая из машины сумку, он говорил, пыхтя и сам себе перебивая:

- Черт возьми, сегодня утром у всех лошадей на Пустоши или колики, или вросший ноготь… Вы, должно быть, Нейл Гриффон… да, очень жаль, что ваш отец… Этти говорит, это старина Мунрок… все в том же деннике? - Не переводя дыхания, не дав себе ни минуты, он повернулся на каблуках и быстрым шагом направился к внешним стойлам. Молодой, круглолицый, целеустремленный - совсем не тот, кого я ждал. Тот был старше, медлительнее, с чувством юмора, - хотя тоже круглолицый и тоже с привычкой потирать подбородок в раздумье.

- Жалко беднягу, - сказал молодой ветеринар, проведя за три секунды полный осмотр Мунрока. - Боюсь, придется его прикончить.

- Может, поджилки еще не разошлись? - спросил я, хватаясь за соломинку.

Он окинул меня быстрым взглядом, исполненным снисходительности профессионала к невежеству дилетанта:

- Связка разорвана и сустав раздроблен, - сказал он коротко.

Он сделал свое дело, и великолепный старый Мунрок спокойно распластался на соломе. Упаковывая снова свою сумку, ветеринар сказал:

- Не расстраивайтесь так. Он прожил лучше многих. И радуйтесь, что это не Архангел.

Даже со спины видны были круглые щеки, когда он заспешил к машине. Не так уж он и обличается от своего отца, подумал я. Просто попроворнее.

Я медленно вошел в дом и позвонил в агентство по перевозке мертвых лошадей. «Сейчас приедем», - заверили они, явно обрадовавшись. И в течение получаса приехали.

Еще чашку кофе. Я сидел у кухонного стола в самом паршивом самочувствии. Все-таки похищение - это не для меня.

Первая партия вернулась с Пустоши - без Этти, без двухлетки по имени Лаки Линдсей, но с пространной историей новых неприятностей.

Я слушал с растущей тревогой. Трое наездников, перебивая друг друга, рассказывали мне, как Лаки Линдсей, вдруг встав на дыбы, скинул малыша Джинджа и пустился галопом с Уоррен-Хилл вроде бы к дому, но вместо этого поскакал прямо на Мултон-роуд, сбил велосипедиста и довел до истерики женщину с коляской, а напоследок сорвал движение у башни с часами. Полиция потребовала объяснений у мисс Этти, добавил один скорее со смаком, чем с сочувствием.

- А жеребец? - спросил я. Потому что Этти могла сама позаботиться о себе, а Лаки Линдсей стоил тридцать тысяч гиней и ничего не мог.

- Его поймали на Хай-стрит за универмагом Вулвортса.

Я отослал их к лошадям в ожидании Этти, и вскоре она появилась - верхом на Лаки, а пониженный в должности и деморализованный Джиндж тащился позади на спокойной трехлетней кобыле.

Этти спрыгнула с лошади, нагнулась и провела опытной рукой по ногам гнедого жеребчика.

- Серьезных повреждений нет, - сказала она. - Небольшой порез. Наверное, когда натолкнулся на бампер припаркованной машины.

- Не на велосипед? - спросил я.

Она подняла глаза и потом распрямилась.

- Не думаю.

- Велосипедист поранился?

- Напугался, - уточнила она.

- А женщина с коляской?

- Уж если она решила прогуляться с ребенком по Мултон-роуд во время утренней проездки, значит, должна быть готова к встрече с лошадью, сбросившей седока. Эта дура вопила без умолку. Ну и конечно, совершенно вывела из себя жеребца. Как раз в этот момент кто-то схватил его за повод, но он так перепугался, что вырвался на свободу и помчался в город… - Она прервалась и посмотрела на меня. - Извините за все это.

- Бывает, - сказал я.

Я с трудом подавил улыбку, выслушивая ее рассуждения о жеребчиках и младенцах. Вообще-то ничего удивительного. По ее шкале ценностей жеребята были важнее, чем ребята.

- Мы закончили проездку легким галопом, - сообщила Этти. - Земля была в полном порядке. И прошли точно по намеченному вчера маршруту. Джиндж свалился, когда мы повернули к дому.

- Жеребец ему не по силам?

- Я бы так не сказала. Он ездил на нем раньше.

- Вам решать, Этти.

- Тогда, вероятно, я дам ему лошадь полегче на день-другой…

Она отвела жеребца и передала его конюху, который обычно ухаживал за ним, почти признавшись тем самым, что совершила ошибку посадив Джинджа на Лаки Линдсея. Любого жокея в любой день может сбросить лошадь. Но некоторых сбрасывают чаще, чем других.

Завтрак. Конюхи развели по денникам лошадей, на которых только что скакали, и поспешили в общежитие к своей овсяной каше, сандвичам с беконом и кружке чаю. Я вернулся в дом, не ощутив желания перекусить.

Там было холодно. Печальные холмики золы в каминах десяти покрытых пылью спален и расписной экран перед каминной решеткой в гостиной. Но в своей спальне отец пользовался большим двухъярусным электрическим камином, а в кабинете он включал электрообогреватель. Тепла не было даже в кухне, потому что плиту выключили на месяц для ремонта. Привычная обстановка, ведь я вырос здесь и не замечал зимой холода; но тогда я был в нормальном состоянии, не чувствовал себя настолько разбитым физически.

Из-за двери появилась женская головка. Аккуратно уложенные каштановые волосы были стянуты на макушке, но поверх гладкого пучка победно торчали завитушки.

- Мистер Нейл?

- О… доброе утро, Маргарет.

Красивые темные глаза быстро, но внимательно оглядели меня. Узкие ноздри слегка задрожали, оценивая обстановку. Как всегда, я не увидел ничего, кроме шеи части щеки, так как секретарша моего отца была экономна во всем, включая свое присутствие.

- Здесь холодно, - заметила она.

- Да.

- В конторе теплее.

Половина головы исчезла и больше не появлялась. Я решил принять приглашение, поскольку знал, что эти слова являлись именно приглашением, и направился к углу дома, примыкавшего к большому манежу. В этом углу находилась контора, гардеробная и комната, оборудованная для посетителей, мы называли ее комнатой владельцев, так как там принимали владельцев лошадей и других подобных визитеров, если им случалось заглянуть в конюшни.

В конторе горели лампы, прямо сияющие после тусклого дневного света. Маргарет сняла дубленку, горячий воздух энергично вырывался из обогревателя в форме гриба.

- Указания? - коротко спросила она.

- Я еще не смотрел почту.

Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом:

- Неприятности?

Я рассказал ей о Мунроке и Лаки Линдсее. Она внимательно выслушала, не выказывая эмоций, и спросила, как я поранился.

- Задел дверной косяк.

На ее лице было ясно написано: «Рассказывайте сказки», но она не возразила.

В ней тоже не чувствовалось женственности, как и в Этти, хотя она носила юбку, делала прическу и умело пользовалась косметикой. Ей было под сорок, три года назад она овдовела и теперь одна воспитывала двоих детей, мальчика и девочку, проявляя чудеса организованности. К тому же она обладала ясным умом и держала мир на расстоянии вытянутой руки от своего сердца.

Маргарет была новенькой в Роули-Лодж, она заняла место белого, как седая мышь, старого Робинсона, который в свои семьдесят лет с крайней неохотой, скрипя и покряхтывая, удалился на покой. Старик Робинсон любил свою кошку и меня - когда я был еще мальчишкой; он мог часами, в рабочее время, повествовать о тех днях, когда Карл II лично участвовал в скачках и сделал Ньюмаркет второй столицей Англии, так что послам приходилось приезжать к нему на прием сюда; и как принц-консорт покинул навсегда город из-за расследования по поводу его жеребца Искейпа и отказался вернуться, хотя Жокейский клуб принес свои извинения и умолял его об этом; и как в 1905 году у короля Эдуарда VII возникли неприятности с полицией из-за превышения скорости на дороге в Лондон - до сорока миль в час на прямых участках.

Маргарет выполняла работу старого Робинсона более тщательно и в два раза быстрее, и за шесть дней знакомства я понял, почему отец считает ее незаменимой. Она не требовала человеческого подхода, а отцу в тягость самые простые человеческие отношения. Ничто не утомляет его быстрее, чем люди, постоянно требующие внимания к своим переживаниям и проблемам, его раздражают даже принятые в обществе разговоры о погоде. Маргарет, похоже, оказалась родственной душой, и они превосходно ладили.

В конторе я уселся во вращающееся отцовское кресло и сказал Маргарет, чтобы она просмотрела письма. Отец никогда и никому не позволял вскрывать свою почту и строго следил за этим. Маргарет просто сделала, как я просил, без комментариев, лишних слов и даже без удивления. Великолепно.

Зазвонил телефон. Маргарет взяла трубку:

- Мистер Бредон? О да. Он будет рад, что вы позвонили. Передаю ему трубку. - Она протянула мне через стол трубку и сказала: - Джон Бредон.

- Спасибо.

Я взял трубку, не испытывая и признака того энтузиазма, который продемонстрировал бы еще накануне. Три дня я напряженно искал такого человека: мне нужно было, чтобы он освободился на время от других обязанностей и взял на себя заботы о Роули-Лодж, пока отцовская нога не придет в норму. Из всех кандидатур, предложенных друзьями, только Джон Бредон, пожилой, недавно ушедший на пенсию тренер, как будто обладал необходимым опытом и влиянием, но он сказал, что хочет это обдумать и тогда даст мне знать.

И вот он звонит, чтобы сказать, что рад будет приехать. Я поблагодарил и, чувствуя себя страшно неловко, извинился, что отказываюсь от его услуг:

- Дело в том, что, как следует поразмыслив, я решил сам заняться этим…

Я медленно опустил трубку, вполне осознавая, в каком изумлении пребывает Маргарет. Но ничего не стал объяснять. А она не спросила. Просто после паузы продолжала вскрывать письма.

Телефон снова зазвонил. На этот раз она спросила голосом прилежной ученицы, стану ли я разговаривать с мистером Расселом Арлетти. Я молча протянул руку.

- Нейл? - рявкнула трубка. - Где тебя черти носили? Я обещал Грею и Коксу, что ты еще вчера у них будешь. Они жалуются. Сколько тебе нужно, чтобы попасть туда?

Фирма «Грей и Кокс» в Хаддерсфилде с нетерпением ждала, что «Арлетти инкорпорейтед» выяснит, почему их некогда прибыльный бизнес оказался на грани краха. А главный выясняльщик «Арлетти» безнадежно застрял в конторе конюшни в Ньюмаркете, желая провалиться сквозь землю.

- Вам придется сказать Грею и Коксу, что я не смогу приехать.

- Ты… чего ты не сможешь?

- Рассел… считайте, что я выбыл на время. Я должен остаться здесь.

- Ради бога, почему?

- Не могу подыскать себе замену.

- Ты сказал, что это займет не больше недели.

- Ну… сказал. Нет никого подходящего. Я не могу ехать и давать советы Грею и Коксу, когда в Роули-Лодж нет руководителя. Здесь крутится шесть миллионов. Хочешь - не хочешь, а я должен остаться.

- Черт побери, Нейл…

- Мне действительно жаль.

- Грей и Кокс обозлятся. - Арлетти и сам был в крайнем раздражении.

- А почему бы вам к ним не съездить? Ничего сложного нет. Неправильное ценообразование. Занижение цены, не покрывающей себестоимости их продукта при планировании дальнейшего развития. Производство обходится дороже, и образуется денежный дефицит. На этом они теряют девяносто процентов своих финансов. Он вздохнул:

- Я не обладаю таким талантом. У меня, обрати внимание, есть другие. Но такого нет. - Он замолчал, задумавшись. - Придется послать Джеймса, когда вернется из Шорхэма. У тебя ничего не изменится?

- Лучше забыть обо мне на три месяца, по меньшей мере.

- Нейл!

- А еще лучше, если говорить честно, пока не закончится сезон.

- Почему так долго? Ноги заживают быстрее, - запротестовал он.

- Это жуть что такое. Кости прорвали кожу, врачи собирались уже ампутировать.

- О, ч-черт!

- Я позвоню, - пообещал я. - Как только станет ясно, когда я освобожусь.

Он отключился, а я так и сидел, уставившись в пространство, с трубкой в руке. Медленно опустил ее на рычаг.

Маргарет и пальцем не шевельнула, глазки потуплены, губки поджаты. Никакой реакции на ту ложь, что я тут нагородил.

«Это только первая ложь, сколько ее еще впереди», - подумал я.

Глава 3

Целый день ничего хорошего.

Я выехал верхом со второй партией на Пустошь и обнаружил, что тело страшно ноет в самых неожиданных местах, о чем я даже не подозревал. Этти спросила, не болят ли у меня зубы. Такое у меня выражение лица, пояснила она.

Я сказал, что моими зубами можно камни грызть и не лучше ли приступить к легкому галопированию. Мы наблюдали за пробежкой, оценивали достоинства и недостатки каждой лошади, обсуждая их перспективы. Архангел, сказала Этти, будет готов к скачкам на Большой приз.

Когда я сообщил Этти, что намерен сам временно работать тренером, она пришла в ужас.

- Но вы же не в состоянии…

- Вы не слишком добры ко мне, Этти.

- Я хочу сказать… Вы не знаете лошадей. - Она запнулась и повторила попытку: - Вы почти никогда не ходите на скачки. Вас это никогда не интересовало, даже в детстве. Вы просто не разбираетесь в этом.

- Справлюсь, - возразил я. - С вашей помощью.

Но это ее мало успокоило, потому что она не страдала самомнением и не переоценивала своих возможностей. Она знала, что была хорошим руководителем, но и понимала, что нужно иметь еще кучу разнообразных познаний и способностей, чтобы тренировать лошадей, а раз ей не удастся сделать это на высоком уровне, то и вообще не стоит. Осознание границ своих возможностей в королевском спорте встречается очень редко, а уж признаться в этом не может почти никто. На трибунах всегда тысячи людей, знающих все гораздо лучше.

- Кто будет составлять заявки на участие в соревнованиях? - спросила она сурово, а тон ее голоса недвусмысленно разъяснил, что мне с этим не справиться.

- Отец сможет составить их сам, когда ему станет немного лучше. У него будет уйма времени.

Это ей понравилось больше. Составить заявки на участие лошадей в скачках, наиболее подходящих для них, - искусство высшего пилотажа в тренинге. Все успехи и престиж конюшни заложены в заявке на участие, где для каждой отдельной лошади нужно определить цель не слишком высокую, не слишком низкую, но абсолютно правильную. Значительная часть успехов отца объяснялась правильностью его суждений, куда подавать заявки и в каких скачках какой лошади участвовать.

Вокруг нас гарцевали двухлетки. Один взбрыкнул и ударил копытом в колено другого. Конюхи прореагировали недостаточно быстро, не успели развести их, и второй жеребчик захромал. Этти холодно выругалась и велела поставить его в стойло.

Я наблюдал, как он шел в конце всей цепочки, голова лошади опускалась вниз при каждом осторожном шаге. Колено распухнет, заполнится жидкостью и будет жар, но чуть-чуть везения - и оно само придет в норму через несколько дней. А если нет, кому-то придется сообщить владельцу. Этим кем-то буду я.

За одно это утро одну лошадь умертвили, еще две получили повреждения. Если и дальше так пойдет, то толстяку не о чем будет беспокоиться..

Когда мы вернулись, на подъездной дорожке стоял маленький полицейский автомобиль, а в конторе сидел громадный полицейский. Он устроился в моем кресле и коротал время, разглядывая свои башмаки, но с готовностью вскочил, как только я появился в дверях.

- Мистер Гриффон?

- Да.

Он перешел к делу без предварительной подготовки.

- К нам поступила жалоба, сэр, что ваша лошадь сбила велосипедиста на Мултон-роуд сегодня утром. А молодая женщина пожаловалась нам, что эта же самая лошадь угрожала ее жизни и жизни ее детей.

Он был в форме сержанта, на вид около тридцати лет, крепкого телосложения, судя по всему, с ним будет трудно договориться. Он разговаривал с агрессивной вежливостью, которая у некоторых полицейских граничит с хамством, и я сообразил, что его симпатии на стороне тех, кто пришел с жалобой.

- Велосипедист получил повреждения, сержант?

- Насколько я понимаю, он поцарапался, сэр.

- А его велосипед?

- Не могу сказать, сэр.

- Вы считаете, что… э… соглашение без судебного разбирательства, так сказать, не будет противоречить установленному порядку?

- Не могу сказать, сэр, - повторил он бесстрастно. Но его лицо явно говорило «нет и нет» всем попыткам установить контакт или взаимопонимание. У меня в голове всплыла аксиома Рассела Арлетти: при решении деловых вопросов с профсоюзами, прессой или полицией никогда не пытайся навязать им своего мнения. Это только увеличивает антагонизм. И никогда не шути: они не переносят чужих шуток.

Я вернул сержанту столь же отстраненный взгляд и лениво спросил, есть ли у него фамилия и адрес велосипедиста. Поколебавшись, он перелистал пару страниц блокнота и прочитал мне его координаты. Маргарет записала.

- А молодой женщины?

Он сообщил и эти данные. Потом он спросил, может ли он получить объяснение от мисс Крейг, и я сказал: «Конечно, сержант», - и отвел его в манеж. Этти сама сначала проинспектировала его взглядом, а уж потом бесстрастно ответила на его вопросы. Я оставил их и вернулся в контору, чтобы закончить бумажные дела с Маргарет, которая предпочитала работать без перерыва на ленч и уходить в три часа, чтобы забирать детей из школы.

- Не хватает некоторых бухгалтерских книг, - заметила она.

- Я просматривал их вчера вечером, - ответил я. - Они в дубовой комнате… Сейчас принесу.

В кабинете, обшитом дубовыми панелями, было спокойно и тихо. Я задумался над тем, какова бы была реакция сержанта, если бы я привел его сюда и сказал, что ночью два человека в масках напали на меня, оглушили, связали и силой вывезли из дома. Также они угрожали убить меня и накачали наркотиками, прежде чем вернуть братно.

- Вот как, сэр? И вы хотите подать заявление по всей форме?

Я даже усмехнулся. У сержанта будет в высшей степени недоверчивый вид, и едва ли стоило упрекать его. Только мое подавленное состояние да разбитый телефон на столе вообще что-то говорили о ночных событиях.

Толстяк мог бы и не предупреждать, чтобы я держался подальше от полиции. Сержант сам это за него сделал.

Разгневанная Этти ворвалась в контору, когда я возвращался с бухгалтерскими книгами к Маргарет.

- Всех бы этих напыщенных болванов…

- А что, разве это часто случается? - спросил я.

- Конечно нет, - ответила решительно Этти. - Лошади, да, бывает, сбрасывают наездников, но обычно все обходится без шума. И я же сказала тому старику, что вы все ему возместите. Просто не понимаю, зачем ему понадобилось ябедничать в полицию.

- Я зайду к нему сегодня вечером, - пообещал я.

- Так вот, наш прежний сержант, Чабб, он всегда улаживал сам. Он не стал бы приезжать, чтобы снять показания. Но этот… он у нас новичок. Его перевели сюда из Ипсвича и повысили, наверное. Прямо готов лопнуть от собственной важности.

- Нашивки совсем новые, - пробормотала Маргарет, соглашаясь с ней.

- У нас всегда были хорошие отношения со здешней полицией, - мрачно заявила Этти. - Уму непостижимо, чем они там думают, посылая в этот город человека, который ничего не смыслит в лошадях.

Поток иссяк. Этти резко выдохнула через нос, пожала плечами и покорно улыбнулась:

- Ну что ж… на море случаются шторма и посильнее.

У нее были ярко-голубые глаза и светло-каштановые волосы, они немного курчавились в сырую погоду. С возрастом кожа ее стала грубее, но морщин не приобрела, и, как у большинства женщин, равнодушных к сексу, в ее лице появилось что-то мужское. У нее были тонкие губы и кустистые неухоженные брови, а красота ее юности осталась только в моих воспоминаниях. Знакомые сокрушались по поводу ее печальной одинокой судьбы, но сама она считала, что живет полной жизнью, и любила свое дело.

Этти протопала по коридору, как обычно в бриджах для верховой езды и в сапогах, и мы услышали, как она, повысив голос, отчитывает очередного бедолагу, уличенного в нарушении ее инструкций.

Роули-Лодж нуждался в Этти Крейг. Но вот Алессандро Ривера здесь был нужен, как дырка в голове.

Он приехал к концу дня.

Я был во дворе, обычный вечерний обход конюшен. Вместе с Этти я дошел до пятой конюшни, оставался еще малый манеж, а потом можно вернуться в дом.

Один из учеников, пятнадцатилетний паренек, неуверенно переминался у дверей, когда мы переходили из одного денника в соседний.

- Там один просит вас, сэр.

- Кто?

- Не знаю, сэр.

- Владелец?

- Не знаю, сэр.

- Где он?

- Вон, подъехал и стоит, сэр.

Я посмотрел, куда он махнул. За манежем, на гравиевой дорожке, был припаркован большой белый «мерседес», шофер в униформе стоял опершись о капот.

- Закончите обход, Этти, хорошо? - сказал я. Я пересек манеж и вышел к машине. Шофер скрестил руки и сжал губы, точно с ним собирались брататься, а он не хотел. Я остановился в нескольких шагах от него и заглянул в машину.

Задняя дверца с моей стороны открылась. Высунулась маленькая нога, обутая в черный ботинок, потом темные брюки и затем, медленно выпрямляясь, появился весь человек.

Сразу было ясно, кто это, хотя сходство его с отцом начиналось и заканчивалось высокомерно вздернутым носом и твердокаменным взглядом черных глаз. Сын был пониже ростом и худой, а не круглый. Болезненно-землистой коже явно не помешало бы загореть. Густые, жесткие черные волосы завивались пружинками вокруг ушей. Еще что? Похоже, он легко терял самообладание, а решительно сжатый рот наводил на мысль о стальном капкане. Ему могло быть лет восемнадцать, но давно прошли те времена, когда он был мальчиком.

Я предположил, что говорить он будет, как отец: решительно, четко и без какого-либо акцента. Так и оказалось.

- Я - Ривера, - объявил он. - Алессандро.

- Добрый вечер, - ответил я, постаравшись, чтобы это прозвучало вежливо, холодно и невыразительно.

Он сморгнул.

- Ривера, - повторил он. - Я - Ривера.

- Да, - согласился я. - Добрый вечер.

Он начал сверлить меня взглядом. Если он ожидал, что я паду перед ним ниц, то напрасно. Что-то он понял, это его задело и несколько удивило, отчего он еще больше задрал нос.

- Насколько я понимаю, вы хотите стать жокеем, - заметил я.

- Намерен.

Я неопределенно кивнул.

- Нельзя стать хорошим жокеем без особой старательности, - сказал я, придав голосу оттенок покровительственного поучения.

Он тут же уловил, и такой тон ему не понравился. Славно. Но, в сущности, только такое вот слабое, как булавочный укол, сопротивление я и мог ему оказать и на его месте воспринял бы это как свидетельство полной капитуляции.

- Я привык добиваться успеха, - сказал он.

- Как мило, - ответил я сухо.

Итак, полное взаимное неприятие. Я почувствовал, что его мотор заработал на максимальных оборотах, похоже, он мысленно готовится вступить в схватку, которую, как он считал, уже выиграл за него отец.

- Я приступаю немедленно, - заявил он.

- Сейчас у меня вечерний обход конюшен, - сообщил я непререкаемым тоном. - Если вы подождете, мы обсудим ваше положение, когда я закончу. - Я наклонил голову, отмерив ровно столько вежливости, сколько полагается любому, равнодушно отвернулся и не спеша направился к Этти, не дожидаясь, пока он ринется в бой.

Мы методично обошли все конюшни, коротко обмениваясь мнениями об успехах каждой лошади и вырабатывая рабочую программу на следующее утро, и под конец добрались до четырех наружных денников, из которых теперь были заняты только три, а четвертый, пустой, напоминал, что здесь уже не будет Мунрока.

«Мерседес» все еще стоял на дорожке, Ривера и шофер сидели в машине. Этти бросила взгляд в их сторону и проявила законное любопытство:

- Кто такие?

- Новый клиент, - коротко ответил я.

Она удивленно подняла брови домиком:

- Но вы же могли бы не держать его в ожидании!

- Этот клиент, - заверил я ее с унылой иронией, понятной мне одному, - никуда не денется.

Но Этти знала, как следует вести себя с новыми клиентами: не годится заставлять их дожидаться в машине. Быстро пройдя со мной по последним трем денникам, она поторопила меня вернуться к «мерседесу». Завтра, вне сомнений, она не будет столь ревностной.

Я открыл заднюю дверцу машины и сказал ему:

- Пройдите в контору.

Он молча последовал за мной. Я включил обогреватель, уселся за стол в кресло Маргарет и указал на вращающееся кресло напротив. Из этого он не стал делать проблемы, просто сел куда я предложил.

- Итак, - начал я допрос, - вы хотите приступить к работе завтра?

- Да.

- В каком качестве?

Он заколебался.

- Как жокей.

- Ну, что вы, - вполне резонно ответил я. - До скачек еще далеко. Сезон начнется только недели через четыре.

- Это мне известно, - сказал он внушительно.

- Я имел в виду вот что: кем вы хотите работать в конюшне? Будете ли ухаживать за двумя лошадьми, как другие?

- Конечно нет.

- Что же тогда?

- Я буду упражняться в верховой езде, два-три раза в день. Каждый день. Я не буду чистить денники или таскать сено. Я хочу только ездить верхом.

Какой неслыханной популярностью он будет пользоваться у Этти и других конюхов. Помимо всего прочего, мне предстояло еще преодолеть сопротивление персонала, или, выражаясь образно, подавить бунт на корабле, и в самое неподходящее время. Кто же станет вместо него убирать навоз и чистить лошадь, чтобы полюбоваться, как на ней скачет Ривера.

Однако спросил я только о том, какой у него опыт.

- Я умею ездить верхом, - бесстрастно ответил он.

- На скаковых лошадях?

- Я умею ездить верхом.

Это мы уже проходили. Я пошел по новому кругу:

- Вы принимали участие в каких-нибудь скачках?

- Я участвовал в любительских скачках.

- Где?

- В Италии и в Германии.

- Выиграли хоть раз?

Он сверкнул на меня черными глазами:

- Я одержал две победы.

Уже кое-что. По меньшей мере, это означает, что он может удержаться в седле. Сама по себе победа, в данном случае, ничего не значила. Его отец был способен подкупить фаворита и испортить лошадь соперника.

- Но теперь вы хотите стать профессионалом?

- Да.

- Тогда мне надо подать заявку на лицензию для вас.

- Я могу сам.

Я покачал головой:

- У вас должна быть лицензия ученика, и обратиться за ней придется мне.

- Я не хочу быть учеником.

Я объяснил с величайшим терпением:

- Не став учеником, вы не сможете требовать скидки на вес. В Англии в простых скачках скидку на вес предоставляют только ученикам. Без скидки на вес владельцы лошадей будут протестовать против вашего участия в скачках. А тогда можете поставить крест на своей затее.

- Мой отец… - начал он.

- Ваш отец может грозить до посинения, - прервал я. - Я не могу заставить владельцев нанять вас, я могу только убеждать их. Без скидки на вес их ни за что не убедить.

Он обдумывал мои слова, лицо не выражало ничего.

- Мой отец, - сказал он, - говорил мне, что любой может обратиться за лицензией и для этого нет необходимости становиться учеником.

- Теоретически это верно.

- Но практически нет. - Это была скорее констатация факта, чем вопрос: он ясно понял, что я сказал.

Я размышлял: а так ли уж серьезны его намерения? А что, ведь может случиться, что, прочитав Акт об ученичестве, он поймет, с чем связался, и просто исчезнет вместе со своей машиной раз и навсегда. Я порылся в одном из аккуратных ящиков стола Маргарет и вытащил копию отпечатанного договора.

- Вам нужно подписать это, - сказал я небрежно и ротянул ему договор.

Он прочитал не моргнув глазом, а имея в виду, что именно он читал, можно было только изумляться его выдержке.

Знакомые слова рысью пронеслись в голове: «… Ученик будет верно, усердно и честно служить Мастеру, повиноваться ему и выполнять все его законные требования… и не будет отказываться от службы у Мастера, и не станет разглашать секретов, которыми обладает Мастер… и будет отдавать Мастеру все деньги и другие вещи, которые он получит в руки за выполненную работу… и во всех делах и обстоятельствах по доброй воле станет вести себя и поступать так, как положено истинно верному и преданному Ученику…»

Он положил бланк на стол и посмотрел на меня:

- Я не могу это подписать.

- Ваш отец также должен подписать его, - заметил я.

- Он не станет.

- Тогда и говорить не о чем, - заявил я, с облегчением откидываясь на спинку кресла.

Он опустил глаза на бланк:

- Адвокаты отца составят другое соглашение.

Я пожал плечами:

- Без признания Акта об ученичестве вам не получить лицензию. Этот договор составлен на основе статей Акта, общего для всех профессий и существующего со средневековья. Если вы измените его положения, он не будет соответствовать необходимым требованиям лицензии.

После напряженной паузы он сказал:

- Тот пункт о передаче всех денег Мастеру… это что же - я должен отдавать вам все деньги, которые мне удастся заработать на скачках? - В его голосе звучало вполне объяснимое изумление.

- Так там сказано, - подтвердил я, - но в наши дни хозяин обычно возвращает ученику половину выигрыша от скачек. Вдобавок к еженедельному жалованью.

- Если я выиграю Дерби на Архангеле, вы заберете половину. Половину того, что заплатит владелец и половину денежного приза?

- Верно.

- Это несправедливо!

- Хорошо бы для начала победить, а потом можно и о деньгах волноваться, - непочтительно возразил я и увидел, что наглая самоуверенность пожаром вспыхнула на его лице.

- Если лошадь достаточно хороша, я выйду победителем.

«Ты дурачишь самого себя, парень», - подумал я и ничего не ответил.

Он резко вскочил, взял бланк договора и, не сказав больше ни слова, покинул контору, дом, манеж и скрылся в машине. «Мерседес» заурчал, увозя его по гравию, а я остался сидеть в кресле Маргарет, надеясь, что видел его в последний раз, морщась от сильной, не утихающей головной боли и подумывая о тройной порции бренди: не восстановит ли она мое пошатнувшееся здоровье?

Испробовал.

Не помогло.

* * *

Наутро он не появился, и весь день прошел лучше. Колено жеребца-двухлетки раздулось, как футбольный мяч, но он довольно уверенно ступал на ногу, а порез у Лаки Линдсея оказался царапиной, как и предполагала Этти. Пожилой велосипедист еще вечером принял мои извинения и десять фунтов за свои синяки, и у меня сложилось впечатление, что он готов падать с велосипеда сколько угодно и в любое время - за подобную прибавку к его доходу. Архангел отработал на половинной скорости шесть ферлонгов на склоне холмa, а во мне поутихли болячки и тревоги. Но Алессандро Ривера все-таки вернулся. Он подкатил по гравию в своем «мерседесе» с шофером как раз в тот момент, когда мы с Этти закончили вечерний обход в последних трех боксах, подгадав так точно, что я подумал, не караулил ли он на Бари-роуд, наблюдая за нами.

Я указал кивком на дверь конторы, и он пошел за мной. Я включил обогреватель и устроился, как накануне; он тоже.

Он извлек из внутреннего кармана договор об ученичестве и перебросил мне через стол. Я взял его, развернул и посмотрел на обратную сторону. Никаких изменений. Это был тот самый бланк, который он унес. Появилось, однако, четыре добавления: подписи Алессандро Риверы и Энсо Риверы, засвидетельствованные в положенных местах.

Очертания обеих подписей «Ривера» выглядели четкими и уверенными, а вот свидетели явно нервничали. Отец и сын утвердили соглашение, не заполнив ни одну из пустот и даже не обсудив срок ученичества или размер еженедельных сумм, выделяемых на содержание.

Он наблюдал за мной. Я встретил взгляд его холодных черных глаз.

- Вы с отцом подписали все, как было, - медленно произнес я, - потому что вообще не собираетесь выполнять свои обязательства.

Его лицо не изменилось.

- Думайте что хотите, - сказал он.

И я стал думать и вот к чему пришел: сын не преступник, в отличие от отца. Сын отнесся серьезно и к правилам, и к договору, и к своему ученичеству. Сын, но не его отец.

Глава 4

Маленькая отдельная палата в больнице Северного Лондона, куда привезли моего отца после аварии, была почти полностью опутана рамами, веревками и блоками, которые украшали гирляндами его высокую кровать. Имелось окно с высоким подоконником, мятыми шторами в цветочек и чудесным видом на кусок стены и полоску неба. Раковина располагалась на высоте груди, а вместо кранов - рычаги, чтобы можно было действовать локтями. На тумбочке у кровати в стакане с водой красовались искусственные зубы. Для посетителей предназначалось нечто вроде кресла. Вот и вся обстановка.

Никаких цветов на фоне стен цвета маргарина, ни намека на открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Отец не любил цветы и быстро распределил бы все, что ему прислали, между желающими. А насчет открыток он твердо придерживался мнению, что нет ничего вульгарнее, так кто же осмелится?

Палата была убогая, сам бы он выбрал другую, если бы мог. Но меня в первые критические дни волновало только одно - достаточно ли опытные тут врачи. Как мимоходом объяснил мне один хирург, им постоянно приходится иметь дело с изуродованными телами, подобранными в катастрофах на шоссе А1. Они привыкли к этому. Приспособились. К ним гораздо чаще попадали жертвы несчастных случаев, чем нормальные больные.

По мнению врача, я не прав, настаивая на отдельной палате для своего отца: длительное неподвижное состояние легче переносится в общей больничной палате, где постоянно что-то происходит, но я заверил, что он потому так думает, что не знает моего отца. Врач пожал плечами и неохотно согласился, но сказал, что отдельные палаты оставляют желать лучшего. И он не лукавил. Из них хотелось унести ноги как можно скорее.

Когда я навестил отца в тот вечер, он спал. Мучительная боль, терзавшая его прошлую неделю, оказала свое разрушительное воздействие: углубились морщины, под глазами залегли темные круги, а кожа приобрела сероватый оттенок. Поэтому он выглядел странно беззащитным, таким я его никогда не видел. Упрямо сжатые губы расслабились, и когда его глаза были закрыты, он, казалось, уже не винил в бедах этого мира зеленую молодежь. Прядь седых волос завитком спустилась на лоб, придав лицу дружелюбно-кроткое выражение, которое безнадежно сбивало с толку. Его не назовешь добрым папашей. В детстве я боялся его, подростком скорее ненавидел и только в последние несколько лет научился понимать. В конце концов, суровые меры воспитания, которые он применял ко мне, объяснялись вовсе не тем, что он, предположим, считал меня никудышным и хотел бы избавиться от меня; он просто не умел любить и не способен вообразить себя на месте другого. Он ни разу не ударил меня, но зато охотно прибегал к другим наказаниям, например запирал в одиночестве. Он не сознавал, что пустяк для него был мучением для меня. Ну и что такого - просидеть в спальне три-четыре дня! Но я-то терзался муками унижения и стыда. Я изо всех сил старался не совершать таких поступков, которые мой отец мог бы рассматривать как провинность, и в результате стал самым робким и забитым ребенком в Ньюмаркете.

Отец послал меня в Итон, который по-своему оказался столь же бессердечным, и когда мне исполнилось шестнадцать лет, прямо в день рождения я сбежал оттуда.

Я знал, что он так и не простил меня. Тетка рассказала мне о гневной реакции на мой побег; он заявил, что научил меня обращению с лошадьми и почтительному отношению к старшим, какой отец сделал бы больше для воего сына?

Он и пальцем не пошевелил, чтобы вернуть меня, и в те годы, пока я шел к коммерческому успеху, мы ни разу не говорили друг с другом. В конце концов, после четырнадцатилетнего перерыва, я поехал на скачки в Аскот, зная, что он будет там, и желая все-таки установить мир.

Когда я сказал: «Мистер Гриффон…», - он обернулся, отвлекшись от группы людей, приподнял брови и вопросительно посмотрел на меня. Холодными и пустыми глазами. Он не узнал меня.

Я произнес, скорее забавляясь, чем испытывая неловкость: «Я ваш сын… Я Нейл».

Он не выказал никаких эмоций, кроме удивления, и как само собой разумеющееся, словно ничего другого и не ожидалось ни с чьей стороны, предложил мне звонить и навещать его всякий раз, как я случайно буду проездом в Ньюмаркете.

С тех пор я заглядывал к нему три-четыре раза в год, иногда пропустить рюмочку, иногда на ленч, но ни разу не оставался ночевать. В тридцать лет я проявлял при встречах с ним гораздо больше здравого смысла, чем в пятнадцать. Он по-прежнему пытался мне что-то запрещать, критиковать и карать, но, поскольку прошли те времена, когда я зависел целиком и полностью от его одобрения, и теперь он не мог запирать меня в спальне за несогласие с ним, я находил своего рода извращенное удовольствие от общения с отцом.

Когда меня срочно вызвали в Роули-Лодж после несчастного случая, я думал, что не смогу спать в своей комнате, в своей кровати, что лучше выберу другую комнату. Но все равно пришлось, потому что именно ее приготовили для меня, а в остальных мебель была прикрыта пыльными чехлами.

Слишком много воспоминаний вернулось ко мне, когда я увидел знакомые с детства вещи и по пятьдесят раз перечитанные книги на полке; и даже посмеявшись над собой как можно циничнее, я не смог заставить себя в ту первую ночь по возвращении лежать в темноте с закрытой дверью.

Я сел в кресло для посетителей и принялся за «Таймс», лежавшую у него на кровати. Отцовская рука, желтоватая, веснушчатая, с толстыми узлами вен, упала на простыню, все еще не выпуская очки в черной оправе, которые он снял перед тем как заснуть. Я вспомнил, что когда мне было семнадцать лет, я стал носить очки в такой же оправе, только с простыми стеклами, потому что для меня они символизировали авторитет, а я хотел, чтобы клиенты видели во мне взрослого и солидного человека. Не знаю, удался ли трюк с оправой, но дело мое процветало.

Отец пошевелился и застонал, расслабленная рука конвульсивно сжалась в кулак, и так сильно, что чуть не раздавила линзы.

Я встал. Он сморщился от боли, на лбу выступили капли пота, но тут он почувствовал, что кто-то есть в комнате, и сразу открыл глаза, как будто ничего не случилось.

- А… это ты.

- Я позову сиделку, - сказал я.

- Нет. Будет лучше… через минуту.

Но я все равно пошел за сестрой, а она, ухитрившись посмотреть на часы, приколотые на грудь, заметила, что пора ему принимать пилюли.

После того как он проглотил их и боль унялась, я обратил внимание, что за краткий промежуток времени, пока меня не было в комнате, он позаботился водворить на место нижнюю челюсть. Стакан на тумбочке был пустой. Он здорово печется о собственном достоинстве, мой отец.

- Нашел кому передать пока лицензию? - спросил он.

- Давай я тебе подушки поправлю поудобнее, - предложил я.

- Оставь подушки в покое, - зарычал он. - Нашел ты кого-нибудь тренировать лошадей?

Я хорошо знал, что он без устали будет задавать вопросы, пока я не дам ему прямого ответа.

- Нет, - ответил я. - И не нужно.

- Что ты имеешь в виду?

- Я решил сам остаться.

Он даже рот раскрыл, как раньше Этти, и потом так же энергично захлопнул.

- Ты не сумеешь. Ты в этом ни черта не смыслишь. Не выиграешь ни единой скачки.

- Лошади хорошие. Этти на уровне. А ты можешь и здесь составлять заявки.

- Нет, ты не станешь за это браться. Ты раздобудешь человека знающего, которого я одобрю. Лошади слишком ценные, чтобы отдать их лоботрясу-любителю. Ты сделаешь, как я говорю. Слышишь? Сделаешь, как я говорю.

- Лошади от этого не пострадают, - сказал я и подумал о Мунроке, о Лаки Линдсее, о двухлетке с поврежденным коленом, и мне ужасно захотелось сегодня же переложить всю эту кучу забот на Бредона.

- Напрасно ты воображаешь, что можешь управлять скаковой конюшней, если торгуешь старым хламом, - сказал он с явным злорадством, - ты себя переоцениваешь.

- Я больше не занимаюсь антиквариатом, - спокойно возразил я. Он и сам прекрасно это знал.

- Принципы-то совершенно разные! - заявил он.

- Принципы в любом бизнесе одни и те же.

- Чепуха.

- Определи правильную цену и поставляй то, что хочет покупатель.

- Не вижу, как это ты сможешь поставлять победителей. - Он облил меня презрением.

- А почему бы и нет? - ответил я скромно. - Не вижу, что мне может помешать.

- Не видишь? - ядовито переспросил он. - Действительно не видишь?

- Действительно, если ты будешь давать мне советы.

Вместо совета он одарил меня долгим безмолвным взглядом, наверное подыскивая достойную колкость. Зрачки серых глаз сузились до маленьких точек. Мышцы, державшие лицо, расслабились.

- Ты должен найти кого-то еще, - сказал он, но язык уже плохо слушался.

Я неопределенно повел головой, что можно было принять и за согласие, и за отказ. Спор на этот день закончился. Он просто спросил после этого о лошадях. Я расписал ему каждую и что они были одна лучше другой на проездке. Слушая, он как будто забыл, что не верит, что я разбираюсь в этом вопросе. Он снова почти засыпал, когда я собрался уходить от него.

Я позвонил у дверей своей квартиры в Хэмпстеде: два длинных звонка и два коротких, и в ответ трижды прожужжал зуммер, что означало: входи. Так что я вставил в замочную скважину ключ и открыл дверь.

В холле раздался голос невидимой пока Джилли.

- Я в твоей спальне.

- Вот и хорошо, - сказал я себе с улыбкой.

Джилли красила стены.

- Не ожидала тебя сегодня вечером, - сказала она, когда я поцеловал ее. Она держала руки подальше от меня, чтобы не капнуть желтой охрой на мой пиджак. Желтая полоска была у нее на лбу, пыль покрывала ее блестящие каштановые волосы, и она выглядела приветливо и весело. В тридцать шесть Джилли имела такую фигуру, что любая манекенщица могла бы умереть от зависти, и привлекательную живую мордашку с умным, проницательным взглядом серо-зеленых глаз. Уверенная в себе, зрелая женщина, она о многом передумала, многое пережила; в ее прошлом был распавшийся брак и умерший ребенок. Она откликнулась на мое объявление о поиске арендатора в «Таймсе» и вот уже два с половиной года была моим арендатором и много чем еще.

- Как тебе этот цвет? - спросила она. - При том, что у нас будет светло-коричневый ковер и зеленые в пронзительно-розовую полоску шторы.

- Скажи, что ты шутишь.

- Что ты, это же просто мечта и восторг!

- Гм-м, - произнес я, но она уже смеялась.

Когда Джилли переехала ко мне, в квартире были белые стены, полированная мебель и синие шторы. Джилли оставила только мебель, но Шератон и Чиппендейл, вероятно, чувствовали себя неловко в новом окружении.

- Устал? Хочешь кофе?

- И сандвич, если есть хлеб. Она задумалась.

- Есть хрустящие хлебцы.

Джилли вечно сидела на диете, и особенность ее диеты состояла в том, что она не покупала продукты. Это приводило к частым трапезам вне дома, и, соответственно, все ее старания терпели поражения.

Джилли внимательно выслушивала мои мудрые рассуждения о протеине, содержащемся в яйцах и сыре, после чего принималась за старое. Вскоре я понял, что на самом деле она терпит лишения не из желания сохранить красивую неподражаемую фигуру, а просто хочет подольше не вылезать из привычной одежды - сорок дюймов в бедрах. Только когда одежда становилась тесной, Джилли действительно сбрасывала сколько нужно. То есть ей это удавалось, если она ставила такую цель. Но стремление похудеть не было для нее навязчивой идеей.

- Как твой отец? - спросила она, когда я управился с сандвичем из ржаного хрустящего хлебца с помидором.

- Боль еще сильная.

- Мне казалось, что ее можно снять.

- Там это и делают, почти постоянно. И сиделка сказала мне сегодня, что через день-другой это пройдет. Насчет ноги можно не беспокоится. Рана начала затягиваться, чистая, скоро ему станет легче.

- Он, конечно, не молод.

- Шестьдесят семь, - согласился я.

- Кости долго не срастаются в таком возрасте.

- Гм-м-м.

- Полагаю, ты нашел кого-то охранять крепость.

- Нет, - ответил я, - останусь сам.

- Ну и мальчик! И как я раньше не догадалась.

Я вопросительно посмотрел на нее с плотно набитым ртом.

- Все, что пахнет испытанием способностей, - твоя стихия.

- Только не в этот раз, - возразил я с чувством.

- Это не понравится в конюшне, нанесет удар твоему отцу, а тебя ждет бурный успех, - предсказала Джилли.

- По двум первым - точно, а с третьим - мимо. Она покачала головой, чуть улыбаясь:

- Нет ничего невозможного для способных молодых людей.

Она знала, что мне не нравится журналистский стиль, а я знал, что она любит им пользоваться. «Мой любовник - очень способный молодой человек», - заявила она как-то в чопорной компании, дождавшись паузы в беседе, и мужчины столпились вокруг нее.

Джилли налила мне бокал великолепного «Шато Лафита» 1961 года, которое она кощунственно пила с чем попало, от икры до тушеных бобов. Когда она въехала, мне показалось, что ее вещи состоят почти исключительно из шуб и ящиков вина. Все это она унаследовала внезапно от матери и отца, они вместе погибли в Марокко во время землетрясения. Она продала шубы, потому что считала, что они ее полнят, и принялась постепенно опустошать запасы дорогого вина, при виде которого впадают в экстаз все виноторговцы.

- Такое вино - капиталовложение, - сказал мне один в смертной муке.

- Но кто-то должен пить его, - вполне резонно возразила Джилли, вытаскивая пробку из второй бутылки «Шеваль Бланк» 1961 года.

Благодаря своей бабушке Джилли была достаточно богатой, чтобы находить более приятным пить превосходное вино, чем с выгодой продавать его. Она удивлялась, как это я соглашаюсь с ней. Пока я не объяснил, что эта квартира обставлена ценной мебелью, хотя ту же самую функцию могли бы выполнять простые сосновые доски. И вот мы порой сидим, задрав ноги на испанский ореховый стол шестнадцатого века, пред которым коллекционеры готовы пасть на колени, и пьем ее вино из уотерфордского хрусталя восемнадцатого века, и при этом смеемся сами над собой, потому что единственное назначение любых вещей вокруг - это доставлять тебе радость.

Джилли как-то сказала:

- Не понимаю, что такого особенного в этом столе, неужели вся его ценность состоит в том, что он был сделан во времена Великой Армады? Только взгляни - как будто моль поела! - И она показала на ножки, все в рытвинках, с ободранной полировкой, совсем неопрятного вида.

- В шестнадцатом веке каменные полы мыли пивом, потому что пиво их отбеливает. Пиво идеально подходит для камня, но не для дерева, а брызги-то летят постоянно…

- Изъеденные ножки доказывают подлинность?

- Схватываешь с лету.

Я любил этот стол больше остальных своих приобретений, потому что он заложил фундамент моего состояния. Через шесть месяцев после побега из Итона я накопил немного денег мытьем полов в «Сотбис» и основал собственное дело, толкая тележку по окраинам процветающих провинциальных городков и покупая все сколько-нибудь стоящее, что мне предлагали. Просто старье я продавал в магазины подержанных вещей, а лучшие предметы - дилерам и к семнадцати годам подумывал открыть свой магазин.

Испанский стол я увидел в гараже у того самого человека, у которого только что приобрел комод поздней Викторианской эпохи. Я посмотрел на перекрестье брусков из сварочного железа, укрепляющих основательные квадратные ножки под четырехдюймовой столешницей, и почувствовал страшную нервную дрожь.

Хозяин использовал его как козлы при оклейке стен, и стол был заляпан пятнами краски.

- Я куплю и его тоже, если хотите, - сказал я.

- Но это же простой старый рабочий стол.

- Так… сколько вы за него хотите?

Он посмотрел на мою тележку, на которую только что помог мне водрузить комод. Посмотрел на двадцать фунтов, которые я только что заплатил ему, посмотрел на мои ношеные-переношеные джинсы и безрукавку и сказал добродушно:

- Нет, парень, не могу тебя грабить. И кроме того, погляди, у него все ножки внизу изъедены.

- Я мог бы еще двадцатку предложить, - сказал я нерешительно. - Но это и все, что у меня с собой.

Пришлось долго его убеждать, и в конце он согласился принять от меня пятнадцать фунтов. А потом еще качал головой, повторяя, что мне лучше бы заняться учебой, пока я окончательно не разорился. Но я отчистил стол, заново отполировал прекрасную крышку из орехового дерева и продал его через две недели дилеру, которого знал со времен «Сотбис», за двести семьдесят фунтов.

С этой выручкой, значительно увеличившей мои сбережения, я открыл первый магазин, и удача никогда ко мне спиной не поворачивалась; когда через двенадцать лет я продал дело американскому синдикату, это уже была целая сеть из одиннадцати магазинов, сияющих, чистых, полных сокровищ.

Некоторое время спустя в сентиментальном порыве я отыскал тот испанский стол и выкупил его. Затем нашел того человека из гаража, он занимался мелким ремонтом, и дал ему двести фунтов, чем чуть не довел его до разрыва сердца. Вот почему я считал, что только у меня есть полное право класть ноги на ту дорогую столешницу.

- Откуда у тебя эти ушибы? - спросила Джилли, идя на кровати в запасной комнате и глядя, как я раздеваюсь.

Я покосился на россыпь розовато-лиловых пятен.

- На меня напала многоножка. Она рассмеялась:

- Ты безнадежен.

- И мне надо вернуться в Ньюмаркет завтра к семи утра.

- Тогда не трать попусту время. Уже полночь.

Я устроился сбоку, мы лежали рядом раздетые и дружно разгадывали кроссворд в «Таймс».

Это всегда доставляло нам удовольствие. К тому времени, как выключить свет, мы расслаблялись, забывали дневные заботы и поворачивались друг к другу, чтобы заняться тем, что составляло часть наших отношений, но не все целиком.

- Я очень люблю тебя, - сказала Джилли. - Хочешь верь, хочешь нет.

- О, я верю тебе, - скромно ответил я. - Хотя тысячи других не стали бы.

- Прекрати кусать меня за ухо. Мне это не нравится.

- В книгах сказано, что ухо главная эрогенная зона, как шоссе А1.

- В книгах пишут всякую ерунду.

- Мило.

- А дурацкие публикации о женском либидо, типа «Миф о вагинальном оргазме», - форменный вздор, какой же это «миф»?

- Предполагалось, что у нас не открытое заседание, - заметил я. - Предполагалось, что мы на закрытом заседании, посвященном пылкой страсти.

- Ну что ж… если ты настаиваешь.

Она поудобнее устроилась в моих объятиях.

- Хочешь, скажу тебе кое-что? - прошептала она.

- Если это жизненно важно.

- Номер четыре по вертикали не галлюцинация, а галлюциноген.

Я вздрогнул:

- Большое спасибо.

- Подумала, что тебе захочется узнать.

Я поцеловал ее в шею и положил руку на живот.

- И тогда это будет не буква «ц», а буква «г» в двадцатом по горизонтали, - сказала она.

- Стигма?

- Старый ты умник.

- Все выложила?

- М-м-м.

Немного погодя она сказала:

- Тебе в самом деле отвратительна мысль о зеленых шторах с пронзительно-розовыми полосами?

- Не хочешь ли просто сосредоточиться на происходящем в данный момент?

Я ощущал, как она улыбается в темноте.

- Хорошо, - согласилась она. И сосредоточилась.

Джилли разбудила меня, точно как будильник: в пять утра. Не то чтобы шлепнула слишком сильно, просто место выбрала подходящее. Я проснулся смеясь.

- Доброе утро, малыш, - сказала она.

Джилли встала и принялась за кофе, каштановые волосы в беспорядке, белая кожа, свежее лицо… Она великолепно выглядит по утрам. Джилли размешала сливки в крепком черном кофе и уселась напротив за кухонным столом.

- Что, правда кто-то на тебя наехал? - спросила она как бы между прочим.

Я намазал маслом кусок ржаного сухаря и потянулся за медом.

- Что-то вроде этого, - согласился я.

- Не расскажешь?

- Нельзя, - коротко ответил я. - Но потом расскажу.

- Может быть, нервы у тебя и железные, - заметила Джилли, - однако тело у тебя уязвимое, как у всех остальных.

Я удивленно посмотрел на нее, перестав жевать. Она сморщила нос.

- Когда-то я думала, что ты таинственный и волнующий, - сказала она.

- Благодарю.

- А теперь ты волнуешь меня не больше пары старых домашних шлепанцев.

- Какая доброта, - пробормотал я.

- Когда-то я думала, что есть некая магия в том, как ты докапываешься до сути в этих компаниях на грани краха… а потом выяснила, что это не колдовство, а упорядоченный здравый смысл…

- Я всего лишь старый зануда, - согласился я, запивая хлебные крошки глотком кофе.

- Я уже хорошо знаю тебя, - продолжала она, - знаю, как крутятся все твои колесики-винтики. А эти ссадины… - Ее начал бить озноб в этой в маленькой теплой комнате.

- Джилли, - сказал я назидательно, - ты страдаешь из-за мнительности. - И это замечание само по себе раскрывало тайну.

- Нет… из-за того, что все объяснимо. Прошу тебя: будь поосторожнее.

- Сделаю все, как скажешь.

И она продолжила с самой серьезной миной:

- Потому что я не хочу опять заниматься поисками другой квартиры на первом этаже с таким удобным винным погребом. У меня ушел целый месяц, пока отыскала эту.

Глава 5

В Ньюмаркете моросил мелкий дождик. Холодное, промозглое утро на Пустоши. А первое, что я увидел, свернув на подъездную дорожку к Роули-Лодж, был ненавистный белый «мерседес».

Шофер в униформе сидел за рулем. Суровый юный Алессандро расположился на заднем сиденье. Когда я остановился неподалеку, он выскочил из своей машины, опередив меня.

- Где вы были? - напористо спросил он, сунув нос в мой серебристо-серый «дженсен».

- А вы? - спросил я спокойно и получил в ответ леденящий душу взгляд, на котором специализировалось семейство Ривера.

- Я приехал тренироваться, - заявил он сердито.

- Вижу.

Он надел великолепные бриджи для верховой езды и сверкающие коричневые сапоги. Его непромокаемый анорак куплен в дорогом спортивном магазине, а на руках были перчатки, светло-желтые и без пятнышка… Он больше походил на рекламную картинку типа «Жизнь в деревне», а не на работающего в конюшне наездника.

- Мне надо пойти в дом и переодеться, - сказал я. - Начнете, когда я вернусь.

- Прекрасно.

Он снова уселся в машину, дожидаясь моего появления в дверях. Я быстро управился и кивнул ему, чтобы шел за мной в манеж, думая только о том, какую битву предстоит выдержать с Этти.

Я нашел ее в третьей конюшне, она помогала щуплому парнишке седлать кобылу. Я подошел к ней, чтобы договориться о его тренировках, Алессандро не отставал ни на шаг. Она вышла из денника и внимательно оглядела гостя.

- Этти, - сказал я, ставя ее перед фактом, - это Алессандро Ривера. Он подписал контракт на обучение. Приступит к работе сегодня. Фактически прямо сейчас. Что мы можем ему дать для верховой езды?

Этти откашлялась

- Вы же сказали, что он только еще ученик?

- Верно.

- Но нам больше не нужны мальчики в конюшню, -запротестовала она.

- Он не будет ухаживать за лошадьми. Только тренироваться в верховой езде.

Этти явно была сбита с толку.

- Все ученики должны ухаживать за двумя лошадьми…

- Но не этот, - поспешно прервал ее я. - Так как насчет лошади для него?

Этти отбросила пока все остальное и сосредоточила внимание на решении сиюминутной проблемы.

- Есть Индиго, - с сомнением сказала она. - Я оседлала его для себя.

- Индиго вполне подходит, - кивнул я.

Куда лучше - спокойный десятилетний мерин, Этти часто брала его обучать двухлеток и на нем же давала первые уроки верховой езды самым неопытным ученикам. Я подавил страстное желание сразу осадить Алессандро, дав ему норовистую лошадь: нельзя подвергать риску дорогую частную собственность.

- Мисс Крейг - главный конюх, - сообщил я Алессандро. - И вы будете получать распоряжения от нее.

Он одарил ее своим непостижимым упорным взглядом, который она хоть и попыталась вернуть, но как-то неуверенно.

- Я покажу ему, где стоит Индиго, - успокоил я Этти. - Ну и где у нас седла и все прочее.

- А для вас на сегодняшнее утро будет Клауд Кукуленд, мистер Нейл, - сказала она все еще с колебанием. - Джок подготовит его.

Я показал Алессандро помещения для инвентаря и кормов, а также общее расположение конюшен и повел его обратно к дороге.

- Я не стану подчиняться приказам женщины, - заявил он.

- Придется, - ответил я бесстрастно.

- Нет.

- Тогда прощайте.

Он тащился следом за мной в злобном молчании, но к своей машине так и не свернул, даже когда мы были у наружных денников, а она стояла рядом. Индиго находился рядом с боксом Мунрока. Подседланный мерин терпеливо ждал, подогнув одну ногу, и лениво оглянулся за звук отворяемой двери.

Алессандро охватил его придирчивым взглядом от морды до хвоста и повернулся ко мне в гневе:

- Я не сяду на клячу. Я хочу Архангела.

- Какой же огранщик алмазов позволит ученику начать с «Кохинора»? - сказал я.

- Я справлюсь с любой скаковой лошадью на свете. Я езжу верхом безукоризненно.

- Докажите это на Индиго, и я дам вам лошадь получше на второй проезд.

Он сжал зубы. Я смотрел на него с полным равнодушием: считается, это успокаивает разгоряченных участников деловых переговоров, - и через несколько секунд прием сработал. Ривера перестал жечь меня взглядом, пожал плечами, отвязал Индиго и вывел его из денника. Потом легко вскочил в седло, сунул ноги в стремена и подобрал поводья. Все движения точные, без суеты. Верхом на старине Индиго он был как дома. Без лишних слов он направился к манежу, на ходу укорачивая стременной ремень, потому что Этти ездила с длинным.

Наблюдая за ним, я шел сзади, а из других денников ребята выводили лошадей для утренней проездки. Собравшись в падоке, они ездили по внешней посыпанной шлаком дорожке, пока Этти, стоя на траве в центре круга, решала, кого надо заменить, на что уходило минут десять. Такого порядка не было, чтобы ученик, который ухаживает за лошадьми, непременно ездил на них верхом. На каждой лошади должен быть наездник, который, по крайней мере, способен совладать с ней, а в лучшем случае - повысить ее показатели. Самым неопытным обычно поручали вываживать лошадей вокруг падока. Этти редко брала их с собой на Пустошь для тренировки.

Я подошел, когда она занималась своим списком. На ней был ярко-желтый плащ, по капюшону стекали тонкие струйки дождя, и она напоминала американского пожарного в миниатюре. Лист в ее руке вместе с написанными на нем каракулями близился к состоянию волокнистой массы.

- Джиндж, садись на Пулитцера, - сказала она.

Недовольный Джиндж выполнил указание. Пулитцер был гораздо слабее Лаки Линдсея, и Джиндж воспринял замену как выражение недоверия.

Этти мельком взглянула на Алессандро, который сидел на Индиго, и тут же поняла, что у него-то проблем не будет. Она посмотрела на меня с озадаченным видом, но я отвлек ее от логичного вопроса, переключаясь на нашего капризного двухлетку Трафика: кому сегодня мучиться с ним? Этти озабоченно покачала головой:

- Придется опять Энди… Этот Трафик самый настоящий дьяволенок. Вся линия у них такая, никому нельзя доверять. - Она отвернулась и обратилась к конюху: - Энди… Бери Трафика.

Энди, тщедушный, морщинистый наездник средних лет, на тренировках показывал просто чудеса, но когда-то давно у него были шансы выступить в скачках, и вот оказалось, что всю его смекалку и ловкость как ветром сдуло, тактика ему не по плечу.

Ему отдали гнедого капризного двухлетнего жеребца, который тут же заплясал, завертелся, норовя подняться на дыбы.

Этти пересела на Лаки Линдсея, который носил повязку на месте пореза и не должен был скакать кентером, а мне дали Клауда Куку-ленда, сильного пятилетнего жеребца, очень хорошего в гандикапе, вес мужчины ему нипочем. Ворота раскрылись, и вся цепочка потянулась на Пустошь. Жеребцы-двухлетки, как всегда, впереди, кобылы позади.

Направляясь на Южное поле возле ипподрома, мы свернули направо и поехали мимо других конюшен, вытянувшихся вдоль Бари-роуд. Изучили доску объявлений у Жокейского клуба, где сообщалось, какую площадку для тренировок можно использовать в этот день. Пересекли шоссе All, задержав тяжелые грузовики - они в нетерпении фырчали и шмыгали «дворниками» по лобовым стеклам. Миновали еще несколько улиц, следуя за извилинами реки, потом через площадь Святой Марии, и добрались, наконец, до Южного поля. Ни в каком другом городе Англии нет специальной сети дорог, по которым разрешается ездить только на лошадях. Но в Ньюмаркете можно проехать из конца в конец всего в нескольких ярдах от оживленной главной улицы, и только небольшая часть маршрута приходится на шоссе.

Кроме наших лошадей, на Южном поле в то утро никого не было, и Этти, не теряя времени, приступила к тренировке. На дороге к ипподрому стояли две машины, а рядом с ними мокли под дождем двое мужчин, подняв к лицу руки. Ясное дело - наблюдают за нами в бинокль.

- Ни дня не пропускают, - недовольно буркнула Этти. - И если они думают, что мы приведем сюда Архангела, то их ожидает разочарование.

«Жучки», добывающие и продающие сведения о лошадях перед скачками, усердно наблюдали за тренировками в любую погоду, хотя что уж там можно увидеть на расстоянии полумили через сетку мелкого дождя. Их нанимают не букмекеры, а спортивные обозреватели, которым все замеченное соглядатаями служит основой для репортажей и прогнозов перед скачками. Я подумал, что хорошо бы как можно дольше держать Алессандро вне сферы их внимания

Алессандро справлялся с Индиго достаточно умело, хотя это еще не показатель класса: ведь мерин был покладистым старичком. Но ясно, что он хорошо держится в седле, и у него твердая рука.

- Эй, ты, - крикнула Этти, маня его хлыстом, - давай сюда!

Спрыгивая с Лаки Линдсея, она спросила меня, как зовут новичка.

- Алессандро.

- Алесс?… Слишком длинно.

Индиго, подчиняясь всаднику, остановился рядом с ней.

- Послушай, Алекс, - сказала она, - спрыгни-ка и подержи эту лошадь.

Я думал, он взорвется. Разъяренное лицо определенно говорило, что никто не имеет права называть его Алексом и что никто, то есть никто абсолютно, не имеет права ему приказывать. Да еще женщина!

Он увидел, что я наблюдаю за ним, и внезапно с его лица исчезло всякое выражение, как будто по нему провели губкой. Он стряхнул стремена с ног, проворно бросил ногу вперед над холкой Индиго и соскользнул на землю лицом к нам, затем обменялся поводьями с Этти, которая быстро удлинила ремень, забралась на лошадь и уехала заниматься с двухлетками.

Голос Алессандро вырывался как из жерла вулкана:

- Я не намерен больше подчиняться приказам этой женщины.

- Не будь таким дураком, - сказал я.

Он поднял на меня глаза. Намокшие под дождем черные волосы облепили голову мелкими завитками. С этим своим надменным носом и отведенной назад головой, четко очерченной слипшимися кудрями, он напоминал сейчас ожившую римскую статую.

- Не говорите со мной так. Никто со мной так не разговаривает.

Клауд Куку-ленд терпеливо стоял, насторожив уши, и наблюдал за чайками, летающими над Пустошью.

- Ты находишься здесь по собственной воле, - сказал я. - Никто не просил тебя приезжать, никто не остановит, если ты уйдешь. Но пока ты здесь, ты будешь выполнять то, что велит мисс Крейг, и будешь делать то, что говорю я, причем беспрекословно. Ясно?

Такое надругательство заставило его еще крепче стоять на своем:

- Мой отец не позволит вам так обращаться со мной.

- Ах, твой отец, - бросил я холодно, - твой отец может подпрыгнуть от радости, что его сыночку нужно прятаться за его юбки.

- Вы пожалеете, - пригрозил он, доведенный до бешенства.

Я пожал плечами:

- Твой отец сказал только, что я должен давать тебе хороших лошадей для скачек. Но никаких намеков на то, что я обязан поклоняться капризному оловянному идолу.

- Я расскажу ему…

- Говори, что хочешь. Но чем чаще ты будешь бегать к нему, тем хуже я буду думать о тебе.

- Мне наплевать, что вы обо мне думаете, - заявил он темпераментно.

- Ты лжец. - Я констатировал факт, и он выдал мне долгий неподвижный взгляд, крепко сжал губы и резко отвернулся. Потом отвел Лаки на десять шагов в сторону, остановился и стал наблюдать за тренировкой, которой руководила Этти.

Он был как струна, и весь вид его тонкой фигуры говорил о раненой гордости и клокочущем негодовании. Я призадумался: не посчитает ли его отец, что я и правда зашел слишком далеко. И если да, то что он предпримет?

Выбросив из головы все передряги последних дней, я попытался оценить способности двухлеток. Как бы ни издевались надо мной по поводу того, что я решился занять место отца, а детские-то навыки возвращаются даже и через девятнадцать лет так же естественно, как умение ездить на велосипеде. Разве мог одинокий ребенок вырасти в скаковых конюшнях, не познав всех тонкостей дела - от уборки навоза до высшего класса верховой езды? Вне дома моей компанией были лошади, а в комнате - мебель, и я счел, что если мне удалось создать бизнес из ничего, из мертвого дерева, то я смогу управиться с налаженным ходом дела, основанном на силе живых мышц. Но только в том случае, напомнил я себе, если удастся избавиться от Алессандро.

Этти вернулась после тренировки и снова поменяла лошадей.

- Помоги мне, - бодро сказала она Алессандро, так как Лаки Линдсей, подобно большинству молодых породистых лошадей, не любил, чтобы наездник на него карабкался.

«Представление окончено», - мелькнула мысль. Алессандро выпрямился в полный рост, став таким образом выше Этти на целых два дюйма, и метнул в нее огненный взгляд с целью испепелить ее на месте. Но Этти даже не заметила.

- Давай же, - нетерпеливо сказала она и отвела назад согнутую в колене ногу.

Алессандро бросил на меня отчаянный взгляд, глубоко вздохнул, перекинул через руку поводья Индиго и подставил обе руки под коленку Этти. Он помог ей вскочить в седло, причем сделал это вполне грамотно, хотя я не удивился бы, узнав, что это первый случай в его жизни.

Я удержался от смеха и язвительного замечания, вообще сделал вид, что ничего особенного не произошло. Алессандро молча проглотил свое поражение. Но не следовало надеяться, что дальше все пойдет как по маслу.

Мы поехали обратно через город и вернулись в манеж, я передал свою лошадь Джоку и направился в контору, к Маргарет. Она на полную мощь включила свой грибовидный обогреватель, но я все равно усомнился, что успею обсохнуть ко времени второй проездки.

- Доброе утро, - коротко приветствовала она. Я кивнул, чуть улыбнулся и упал в кресло.

- Я опять вскрыла письма… это правильно? - спросила она.

- Абсолютно. И ответьте на них тоже, если не трудно.

Она удивилась:

- Мистер Гриффон всегда диктует ответы.

- Если хотите о чем-то спросить, спрашивайте. Все, о чем мне нужно знать, скажите мне. Со всем остальным управляйтесь сами.

- Хорошо, - согласилась она, и, судя по голосу, с удовольствием.

Я сидел в отцовском кресле, уставясь на его же сапоги, которые присвоил, и всерьез размышлял над тем, что увидел в его бухгалтерских книгах. Алессандро был не единственной проблемой, угрожавшей существованию конюшни.

Вдруг дверь со двора грохнулась об стену, и Этти ворвалась в контору, как баллистическая ракета. Хотелось тут же спасаться бегством.

- Этот треклятый мальчишка, которого вы взяли… Его надо выгнать! Я не потерплю этого. Не потерплю.

Она выглядела в высшей степени оскорбленной, глаза сверкали яростью, губы крепко сжаты.

- Что он натворил? - примирительным тоном спросил я.

- Он укатил в своем дурацком белом автомобиле и оставил Индиго в деннике, не расседлав его и не сняв уздечки. Джордж говорит, он просто соскочил с Индиго, завел его в бокс, вышел, закрыл дверь, сел в машину, и шофер увез его. Просто взял и уехал! - Она остановилась, чтобы перевести дыхание. - И как он думает, кто снимет с Индиго седло, оботрет его, вымоет ему ноги, накроет попоной, даст ему сена и воды и устроит на ночь подстилку?

- Пойду просить Джорджа, - ответил я.

- Я уже попросила его, - отмахнулась Этти. - И дело не в этом. Мы не потерпим здесь этого паршивца Алекса. Ни минуты.

Она смотрела на меня, вздернув подбородок. Действительно, вопрос ребром. Главный конюх имеет решающий голос при найме и увольнении работников. Я не посоветовался с ней, принимая Алессандро, и она предельно ясно дала мне понять, что следует признать ее полномочия и избавиться от него.

- Боюсь, Этти, нам придется потерпеть его, - сказал я, словно соболезнования приносил. - И надеюсь, со временем он научится приличным манерам.

- Его нужно выгнать! - яростно настаивала она.

- Отец Алессандро, - гнул свое я, - просто на уши встал, чтобы мы взяли его к себе учеником. Конюшне это очень выгодно в финансовом отношении. Я переговорю с Алессандро, когда он вернется к второй проездке, и прослежу, чтобы он вел себя скромнее.

- Мне не нравится, как он пялится на меня. - Этти была неумолима.

- Я попрошу его.

- «Попрошу»! - воскликнула Этти в раздражении. - Где это слыхано, чтобы ученика просили вести себя уважительно с главным конюхом?

- Хорошо, я скажу ему.

- И скажите ему, чтобы прекратил задирать нос перед другими ребятами, они уже недовольны. И скажите ему, что он должен ухаживать за своей лошадью после тренировки, как все остальные.

- Извините, Этти. Не думаю, что он станет ухаживать за своей лошадью. Нам придется попросить Джорджа, чтобы взял это на себя. За отдельную, плату, конечно.

Этти сердито сказала:

- Не дело конюха работать… э… э… лакеем… при ученике. Не по правилам!

- Знаю, Этти, - согласился я. - Конечно, не по правилам. Но Алессандро не обычный ученик, и, вероятно, всем будет легче, если сказать остальным, что его отец платит за то, чтобы он здесь был, и что в Алессандро взыграла романтическая жилка и он мечтает стать жокеем. Скоро ему это надоест, и мы все сможем вернуться к нормальной жизни.

Этти с сомнением посмотрела на меня:

- Какое же это ученичество, если он не будет ухаживать за своими лошадьми?

- Детали ученичества обговариваются отдельно, - с сожалением сказал я. - Если я согласился, чтобы он не обслуживал двух лошадей, то он и не должен. Откровенно говоря, мне не нравится такое положение, но именно так обстоят дела: для конюшни лучше, если мы дадим ему только тренироваться.

Этти успокоилась, но осталась недовольна.

- Я думаю, вы могли бы посоветоваться со мной, прежде чем соглашаться с такими условиями.

- Да, Этти. Я виноват перед вами.

- А ваш отец знает об этом?

- Конечно, - сказал я.

- Ну, тогда ладно. - Она пожала плечами. - Если ваш отец одобряет, наверное, нам надо обставить все как можно лучше. Но дисциплина пострадает.

- Конюхи привыкнут к нему через неделю.

- Им не нравится, что он поглядывает так, словно уже получил шанс участвовать в скачках. Их шанс, понимаете?

- Сезон начнется только через месяц, - сказал я примирительно. - Давайте посмотрим, как он покажет себя, хорошо?

И отгородился от того дня, когда Алессандро пойдет на скачки, как бы плохи ни были его шансы на выигрыш.

Этти посадила его на спокойную четырехлетнюю кобылу, чем опять вызвала недовольство, хотя это был значительный шаг вперед по сравнению со стариком Индиго. Мое требование не бросать на Этти негодующих взглядов Алессандро встретил с нескрываемым презрением, а в ответ на предложение сказать остальным, что отец платит за его обучение, сердито фыркнул:

- Это неправда.

- Поверь мне, - сказал я с чувством, - если бы это было правдой, твоей ноги не было бы здесь уже завтра. Даже если бы он платил по фунту за минуту.

- Почему же?

- Потому что ты раздражаешь мисс Крейг и раздражаешь других ребят, а там, где работают с лошадьми, должно быть спокойно. Если ты на самом деле хочешь побеждать с нашими лошадьми на скачках, то сделай все от тебя зависящее, чтобы утихомирить недовольство персонала.

Он осчастливил меня мрачным взглядом и ничего не ответил, но я обратил внимание, что он упорно смотрел себе под ноги, когда Этти давала наставления, как управляться с кобылой. Он спокойно трусил на ней в конце цепочки и без происшествий проскакал положенные четыре ферлонга кентером. В манеже Джордж встретил его и отвел кобылу в конюшню, а Алессандро, не оглянувшись, пошел к своему «мерседесу» и уехал.

Перемирие продолжалось еще два дня. Каждое утро Алессандро прибывал точно к первой тренировке, исчезал, предположительно для завтрака, возвращался ко второй проездке, и больше мы его не видели. Этти давала ему средних лошадей, с которыми он справлялся вполне удовлетворительно, так что в результате она вынуждена была сухо признать:

- Если он не будет доставлять нам больше неприятностей, полагаю, это не худший вариант.

Но на четвертое утро, это было в субботу, его смирения уже не хватило. Он не только вернул свою прежнюю позу пренебрежения ко всему на свете, но готов был и открыто не повиноваться. Обошлось без прямых столкновений между ним и Этти в обеих проездках только потому, что я специально разводил их. На вторую проездку я фактически заставил его следовать за мной с партией двухлеток на специально отведенный для них участок, в то время как Этти повела основную цепочку на Уоррен-Хилл.

Мы вернулись раньше Этти, чтобы он мог уехать до ее возвращения, но вместо того, чтобы прошествовать к своему «мерседесу», он двинулся за мной к дверям конторы.

- Гриффон, - сказал он за моей спиной.

Я обернулся; посмотрел на него. Высокомерия и наглости хоть отбавляй. Глаза чернее космического пространства.

- Я виделся с отцом, - заявил Алессандро. - Он говорит, что вам следует относиться ко мне с почтением. Он говорит, что я не должен получать приказы от женщины и что ваше дело позаботиться об этом. Если потребуется, пусть уйдет мисс Крейг. Отец говорит, мне должны давать лучших лошадей для тренировки, и в частности Архангела. А если вы немедленно не выполните всего этого, он перейдет от слов к делу. И мне поручено передать вам вот это. Он сказал, что это было обещание.

Алессандро вынул из внутреннего кармана куртки плоскую жестяную коробочку и протянул мне. Я взял.

- Тебе известно, что в ней? - спросил я.

Он покачал головой, но я был уверен, что он знает.

- Алессандро, - сказал я, - чем бы ни угрожал твой отец или что бы он ни сделал, твой единственный путь к успеху - это сохранить конюшню, не причинив ей вреда. Если он уничтожит ее, тебе не на ком будет ездить.

- Он заставит другого тренера взять меня.

- Не заставит, - ответил я бесстрастно, - потому что, если он уничтожит эту конюшню, я изложу все факты в Жокейском клубе, и они отберут твою лицензию и запретят тебе принимать участие в скачках в любом соревновании.

- Он убьет вас, - сказал он так, будто это уже произошло, и подобная мысль не поразила и не ужаснула его.

- Я оставил у своего адвоката полную запись беседы с твоим отцом. Если он убьет меня, это письмо вскроют. У него возникнут серьезные неприятности. А ты, конечно, на всю жизнь лишишься возможности участвовать в скачках в любом уголке земного шара.

Из-под большого гонора выглянуло осознание краха надежд.

- Ему самому надо будет поговорить с вами, - пробурчал Алессандро. - Вы не должны так себя вести. Вы сбиваете меня с толку… Он с вами сам поговорит.

Алессандро резко повернулся на каблуках и удалился к «мерседесу». Он уселся сзади, и терпеливый шофер, который всегда ждал в машине, пока его пассажир скакал на лошадях, увез его, мягко урча мотором и визжа на поворотах резиной «мишлен».

Я унес плоскую коробочку в дом, уселся в дубовом кабинете и там, на столе, открыл ее.

Заботливо упакованная в вату, в ней лежала маленькая, вырезанная из дерева фигурка лошади. К ее шее была привязана этикетка, на которой было написано одно слово: «Мунрок».

Я вынул лошадку. Пришлось лазить в коробку дважды, потому что задняя нога лошадки была отломана в колене.

Глава 6

Я довольно долго сидел, вертя в руках фигурку и обдумывая ее значение: действительно ли Энсо Ривера организовал травму у Мунрока, или просто узнал о несчастном случае и притворился, что это его работа.

Мне не верилось, что он уничтожил Мунрока. Хотя то, что он слишком часто повторял слово «уничтожить», действительно было плохим предзнаменованием.

Почти каждую лошадь, сломавшую ногу, приходится уничтожать, так как, за редким исключением, их практически невозможно вылечить. Лошадь ведь не уложишь в постель. Они вообще очень редко ложатся. Чтобы лошадь не давила на сломанную ногу всем своим весом, надо поддерживать ее на ремнях, причем долго, пока не срастется большая кость, а за эти недели мускулы ее ослабнут и разовьются всякие болезни. Скаковые лошади - очень хрупкие создания, могут умереть от бездействия, а если и выживут, никогда уже не обретут формы; и только в случаях с ценным жеребцом-производителем или жеребой кобылой предпринимались попытки сохранить им жизнь.

Если Энсо Ривера сломает лошади ногу, это будет означать ее уничтожение. Если он переломами доведет владельцев до паники и они заберут уцелевших лошадей, то сама конюшня будет уничтожена.

Алессандро сказал, что его отец послал коробочку как обещание того, что он может сделать.

Если он будет ломать ноги лошадям, он действительно уничтожит конюшню.

Но не так-то легко сломать лошади ногу.

Факт или блеф?

Я покрутил в пальцах маленькую искалеченную лошадку. Так и не придя ни к какому решению относительно ее смысла, я решил, что, по крайней мере, есть смысл превратить в факт мой собственный блеф, и написал подробный отчет о похищении, разукрасив его всеми подробностями, какие только удалось вспомнить. Деревянную лошадку в коробочке снабдил кратким объяснением ее вероятного значения. Потом запечатал все это в плотный пакет, написал на нем освященные веками слова: «Вскрыть в случае моей смерти», вложил его в большой конверт с сопроводительным письмом и отправил своему лондонскому адвокату с главного почтамта в Ньюмаркете.

- Ну-ка повтори, что ты сделал? - воскликнул отец.

- Взял нового ученика.

Он в ярости бросил взгляд на бинты, веревки и железки, которыми был привязан к кровати. Только то, что эти якоря держали его, помешало ему выразить не словами, но действиями охватившее его негодование.

- Ты еще не дорос до того, чтобы набирать учеников. И вообще, это не твое дело. Слышишь?

Я повторил свою выдумку, будто Энсо хорошо платит за привилегии Алессандро. Сообщение проникло сквозь стену раздраженной нервозности, и вольтаж ощутимо снизился. Появилось задумчивое выражение и, наконец, недовольный кивок.

Он знает, понял я. Знает, что конюшня вскоре будет остро нуждаться в наличных.

Я прикидывал, можно ли попробовать обсудить с ним эту тему: мы никогда ничего не обсуждали с ним за всю нашу жизнь - он говорил мне, что делать, и я подчинялся или нет, вот и все. Это вообще был его стиль, он обращался так и с большинством владельцев лошадей. Все в той или иной степени благоговели перед ним, а некоторые даже побаивались и держали лошадей в его конюшне, потому что год за годом он выигрывал самые престижные скачки.

Отец спросил, как работают лошади. Я рассказал ему кое-что, и он слушал с недоверчивым ехидством, презрительно скривив рот и приподняв брови, считая долгом выказывать сомнение в ценности отдельных, а то и всех моих суждений. Я продолжал без раздражения говорить обо всем мало-мальски интересном, и под конец он сказал:

- Передай Этти, что мне нужен отчет по каждой лошади - какой прогресс и в чем конкретно.

- Хорошо, - с готовностью согласился я.

Он выискивал на моем лице следы обиды и как будто разочаровался, ничего не обнаружив. Неприязнь старого, немощного отца к вполне взрослому и здоровому сыну - весьма распространенное явление природы, и меня не задело, что он демонстрирует ее. Но мне тоже не хотелось, чтобы он думал, будто одержал надо мной верх; он и не представлял, какую практику я приобрел, ставя на место заносчивых, вечно недовольных, сварливых зануд.

Я просто сказал:

- Я заберу заявки для Этти? Она начнет направленно готовить лошадей к скачкам.

Глаза сощурились, а губы сжались, и он объяснил, что не успел их подготовить: лечение и рентген отнимают очень много времени, и его практически не оставляют одного, так что невозможно сосредоточиться.

- Так нам с Этти самим составить заявки?

- Ни в коем случае, я все сделаю, как только появится больше времени.

- Хорошо, - спокойно сказал я. - Как нога? Выглядишь-то ты даже лучше, чем раньше…

- С ногой теперь поменьше хлопот, - признал он. Придирчиво взглянул на простыни, прикрывавшие живот, натянутые без единой морщинки, и все равно разгладил их, верный своему принципу - чтобы все вокруг было в идеальном порядке, «достойно» и чопорно - как его душа.

Я спросил, не принести ли чего-нибудь: книгу? или фруктов? А может, шампанского? Подобно большинству тренеров на скачках он видел в шампанском что-то типа высшего сорта кока-колы, который если уж и пить, то лучше по утрам, но он знал также, что как тонизирующее средство для больного оно ни с чем несравнимо.

Он склонил голову набок, раздумывая.

- В Роули-Лодж, в подвале, есть маленькие бутылки.

- Я принесу.

Он кивнул. Я внутренне улыбнулся: ни разу в жизни он не сказал мне «спасибо». А если такое случится, значит, его личность измельчала.

Позвонив из больницы по телефону, я поинтересовался, будет ли доброжелательно встречено мое появление в Хэмпстеде и, получив благосклонное подтверждение, направил свой «дженсен» еще на восемь миль к югу.

Джилли закончила красить спальню, но мебель все еще была составлена в холле.

- В ожидании ковра, - объяснила она. - Как Годо.

- Годо так и не появился, - заметил я.

- Именно это я имею в виду, - подчеркнула она с бесконечным терпением.

- Не переживай, - сказал я ласково. - Пойдем пообедаем.

- Сегодня я сижу на грейпфрутах, - возразила Джилли.

- А я нет. Решительно нет. У меня сегодня крошки во рту не было, я голодный.

- У меня есть потрясающий рецепт. Режешь грейпфрут пополам, окунаешь в сахарин, ставишь в духовку и ешь в горячем виде.

- Ну, нет. Я иду в «Императрицу».

Это пошатнуло грейпфрутовую программу. «Императрицу» и она обожала.

- О, так… наверно, тебе будет скучно есть в одиночестве, - сказала она. - Подожди минутку, пока я накину свою черную тряпицу.

Так она называла платье с длинным рукавом от Сен-Лорана, которое очень шло ее фигуре. Конечно, меньше всего оно напоминало «тряпицу», просто Джилли таким образом как бы снижала его стоимость. У нее недавно появились общественные воззрения, правда не совсем четкие и определенные, и ее иногда мучила совесть, -что на деньги, которые она выложила за одно платье, можно было бы прокормить в Великий пост целую семью с десятком детей.

Обед в «Императрице» был выше всяких похвал, чистое объедение. Джилли заказала креветки с приправой карри, за которыми последовал цыпленок в соусе из сливок и бренди, и засмеялась, перехватив мой иронический взгляд.

- Назад к грейпфрутам! Но только с завтрашнего дня.

- Как поживают твои несчастные сиротки? - спросил я. Она работала три дня в неделю в обществе по усыновлению, которое из-за большого выбора противозачаточных пилюль и разрешенных абортов постоянно испытывало недостаток в исходном материале.

- Ты, случайно, не хочешь усыновить двойняшек? Афро-азиатские мальчики, два годика, у одного из них косоглазие? - спросила она.

- Нет, слишком много для меня одного.

- Бедные малыши… - Она с отсутствующим видом хорошенько намазала маслом булочку и съела. - Никак не удается их пристроить. Не слишком-то они привлекательные…

- Косоглазие можно исправить, - заметил я.

- Сначала кто-то должен взять на себя заботу о них, а уж потом заниматься косоглазием.

Мы выпили вина, пусть не такого как у Джилли, но лучшего среди имеющихся.

- Понимаешь ли ты, - спросила Джилли, - что семья из десяти человек могла бы прожить неделю на те деньги, которые ты потратил на этот обед?

- А может быть, у официанта как раз такая семья, - предположил я. - И если бы мы не обедали здесь, как он зарабатывал бы себе на жизнь?

- О… чепуха какая, - отмахнулась Джилли, но исподтишка бросила любопытный взгляд на официанта, когда тот принес ей цыпленка.

Она спросила, как чувствует себя мой отец. Я сказал, что лучше, но это не значит, что хорошо:

- Он обещал составить заявки на скачки, но даже не приступал к ним. Сослался на нехватку времени, а сестра говорит, что он спит большую часть дня. Он пережил сильный шок, и организм еще не пришел в норму.

- И что ты собираешься делать с заявками? Ждать, пока ему станет лучше?

- Не могу. У меня срок до среды.

- И что тогда?

- А ничего. Лошади так и останутся объедать конюшню вместо того, чтобы принимать участие в скачках и зарабатывать на свое содержание. До среды надо заявить участников скачек в Честере и Аскоте и на Большой приз в Ньюмаркете.

- Вот ты и сделаешь, - заявила Джилли, как точку поставила. - А они возьмут да и выиграют.

- Лучше хоть кого-нибудь выставить, чем вовсе никого, - вздохнул я. - И по теории вероятностей кто-то должен стать победителем.

- Ну видишь. И никаких проблем.

Однако оставались еще две проблемы, причем самые тяжелые, как подводные камни. Финансы, с чем я мог бы разобраться, если бы мне развязали руки; и этот Алессандро, с которым я все еще не знал, как поступить.

На следующее утро он прибыл с опозданием. Лошади для первой проездки уже трудились на гаревой дорожке вокруг паддока, а мы с Этти стояли посредине, и она распределяла наездников, когда Алессандро вошел через ворота из манежа. Он дождался, пока между бегущими лошадьми образовался разрыв, пересек дорожку и подошел к нам.

Его великолепие ничуть не потускнело за неделю. Ярко начищенные сапоги сверкали, как зеркало, на светлых перчатках ни единого пятнышка, куртка и бриджи в идеальном порядке. Правда, на голову он надел шерстяную шапочку в бело-синюю полоску с помпоном, как у большинства других ребят, но на Алессандро эта надежная защита от пронизывающего мартовского ветра выглядела несуразно, как цилиндр на бродяге.

Я даже не улыбнулся. Черные глаза смотрели на меня с обычной отчужденностью, черты лица как-то заострились и уже не казались утонченными, а скулы еще резче прорисовались под желтоватой кожей.

- Сколько ты весишь? - спросил я резко.

Он немного замешкался с ответом.

- К началу скачек я буду весить шесть с половиной стоунов. Смогу претендовать на все возможные скидки на вес.

- А сейчас? Сколько ты весишь сейчас?

- На несколько фунтов больше. Но я их сброшу.

Этти вскипела, но удержалась от заявлений типа «никаких скачек, пока ты себя не показал». Она уткнулась в свой список поискать для него лошадь, уже открыла рот, чтобы сказать, но вдруг передумала. А я буквально прочитал в ее мыслях, что заставило ее изменить намерение.

- Садись на Трафика, - сказала она. - Можешь взять Трафика.

Алессандро не шелохнулся.

- Не нужно так, - сказал я Этти. И обернулся к Алессандро. - Ты не обязан садиться на Трафика. Только если ты сам выберешь его.

Он сглотнул. Вздернул подбородок, собрал все мужество и сказал:

- Я выбираю Трафика.

С упрямой складкой у рта, Этти кивком подозвала Энди, который уже сидел на Трафике, и велела ему поменять лошадь.

- Рад оказать услугу, - с чувством сказал Энди и подсадил Алессандро на спину Трафика. Трафик для начала слегка побрыкался, проверяя седока, обнаружил, что у него теперь менее жесткий наездник, и зарысил боком через падок.

Алессандро не свалился, но это и все, что можно сказать. Ему не хватало опыта, чтобы заставить повиноваться норовистого жеребчика. Ничего, поучится, и дело пойдет. Но вообще-то он справился с суровым испытанием намного успешнее, чем я ожидал.

Этти, неприязненно наблюдая за ним, велела остальным освободить пространство.

- С этого поганца надо сбить спесь, - объяснила она, хотя и без слов было понятно.

- Он не так уж плохо держится, - заметил я.

- Х-ха! - презрения в ее голосе хватило бы на десятитонный грузовик. - Да он же рвет ему рот мундштуком. Энди никогда так не сделал бы.

- Лучше не брать его на Пустошь, - сказал я.

- Его надо проучить, - упорствовала Этти.

- Можно зарезать курочку, но кто тогда будет нести нам золотые яйца?

Она с упреком посмотрела на меня:

- Конюшня не нуждается в таких деньгах.

- Конюшня нуждается в любых деньгах, какие только сможет добыть.

Но Этти недоверчиво покачала головой. Когда она только пришла в Роули-Лодж, это заведение считалось одним из лучших в Ньюмаркете, и никто не смог бы убедить ее, что неизменный успех довел конюшню до критического состояния.

Я кивнул Алессандро, и он подъехал поближе, насколько мог заставить жеребца.

- Не стоит ехать на нем на Пустошь, - сказал я.

Трафик резко крутанулся на месте, Алессандро крикнул нам через плечо:

- Я поеду на нем. Я сам выбрал!

Этти определила его четвертым в цепочке, а всем остальным велела уступать ему дорогу. Сама она села на Индиго, а я на Клауда Куку-ленда, и Джордж открыл нам ворота. Мы повернули направо, в сторону Уоррен-Хилл, где был участок, предназначенный для проездок кентером, и добрались благополучно, если не считать того, что Трафик чуть не сбил с ног неосторожного «жучка»-осведомителя на Мултон-роуд. Тот отскочил в сторону с криком: «Чертов Трафик!» В Ньюмаркете осведомители узнавали по экстерьеру каждую лошадь на тренировках. Потрясающий глаз, если учесть, что на тренировки выезжает около двух тысяч, причем среди них сотни двухлеток, которые, набираясь опыта, меняются каждый месяц. Осведомители изучали лошадей, как директора школ - новых учеников, и редко ошибались. Обнадеживало лишь то, что этот «жучок» был поглощен мыслью о собственном спасении и не обратил внимания, кто наездник.

Нам пришлось дожидаться своей очереди на Уоррен-Хилл, поскольку наша конюшня в то утро оказалась четвертой. Алессандро вываживал Трафика кругами в стороне - или, по крайней мере, пытался вываживать. У Трафика насчет прогулок было свое мнение, и он брыкался, как мустанг.

Но вот и Этти начала понемногу отправлять нашу группу к вершине холма, а я на Куку-ленде стоял посередине на склоне, наблюдая за цепочкой. Наверху они останавливались, сворачивали влево и спускались вниз, к подножию холма, где опять собирались вместе. По утрам каждая лошадь обычно дважды проделывала это упражнение, так как довольно короткая дистанция на крутом склоне позволяла дать лошадям значительную нагрузку и повысить их скоростную выносливость.

Алессандро взбирался на холм в последней группе из четверых наездников.

Еще до того, как он поравнялся со мной, я понял, кто из этой группы контролирует ситуацию. Подъем галопом на Уоррен-Хилл требует большой затраты сил, но Трафика об этом не предупредили.

Проносясь мимо меня, он продемонстрировал все классические признаки взбесившегося норовистого скакуна: голова горизонтально вытянута вперед, мундштук закушен, глаза вылезли из орбит. Алессандро мрачно вцепился в поводья и, похоже, молился, уповая на чудо, как девственница на пиратском корабле.

Вершина холма совершенно не интересовала Трафика. Он стремительно свернул влево и метнулся вскачь к Бари-Хилл, у него даже не хватило ума направиться прямиком к конюшне, он забрал слишком далеко к северу и ошибся не меньше, чем на полмили. Трафик очертя голову мчался вперед, унося Алессандро в пропадающую даль.

Пришлось подавить недостойную мысль: дескать, что же я могу поделать, даже если Трафик вместе с наездником плюхнется прямо в Северное море. Ведь от потери Трафика пострадает репутация и положение Роули-Лодж. Я пустился рысью за ними, но, когда добрался до Бари-роуд в районе Сент-Эдмундса, его не было и в помине. Я пересек дорогу и натянул поводья, не зная, в каком направлении ехать.

Ко мне медленно приближался автомобиль с насмерть перепуганным водителем, который при виде меня высунул голову из окна.

- Какой-то чокнутый псих чуть не врезался в меня! - заорал он. - Чокнутый псих скачет по дороге на бешеной лошади.

- Какая жуть, - крикнул я сочувственно в ответ, но он злобно посмотрел на меня и чуть не врезался в дерево.

Я двинулся вдоль дороги, размышляя, как быть, если наткнусь сначала на упавшего с лошади Алессандро, и сколько тогда времени займут поиски и возвращение на праведный путь преступного Трафика.

Дорога шла вверх, но, достигнув высшей точки, я не обнаружил ни признака наездника или лошади: впереди было пустое шоссе. Начав нервничать, я погнал Клауда Куку-ленда быстрой рысью по мягкой земле вдоль ленты гудрона.

Прямая, как удар хлыста, дорога спускалась и поднималась по склонам холмов. Никаких следов Алессандро. Когда наконец я нашел его, он стоял, спешившись, на перекрестке, держа Трафика под уздцы. От тренировочной площадки было добрых две мили.

Жеребец явно выбился из сил и просто сам остановился: он опустил голову, бока тяжело вздымались, и пот струйками стекал по крупу. Пена пятнами покрывала шею, а язык в изнеможении вывалился на сторону.

Я соскочил с Куку-ленда и ощупал ноги Трафика. Никакой болезненной реакции. И напряжения мышц тоже нет. Вздохнув с облегчением, я выпрямился и посмотрел на Алессандро. Застывшее лицо, непроницаемые глаза.

- С тобой все в порядке? - спросил я.

Он вздернул подбородок:

- Конечно.

- Это трудная лошадь, - заметил я.

Алессандро не ответил. Его самолюбию, вероятно, был нанесен большой удар, но он не настолько размяк, чтобы принять мое сочувствие

- Тебе лучше бы вернуться с ним пешком, - сказал я. - Шагай, чтобы дать ему остыть. И подальше от машин.

Алессандро потянул за поводья, Трафик лениво повернул голову, не переступая ногами, пока тот не потянул сильнее.

- А это что? - спросил Алессандро, указывая на могильный холмик в траве у перекрестка.

Он отпихнул Трафика, чтобы я увидел; но я знал и так.

- Это могила мальчика, - сказал я.

- Какого мальчика? - Он был удивлен.

Могила была известна всем в Ньюмаркете, но не ему. Холмик, около четырех футов длиной, был огорожен железными обручами, как лужайки в парках. Его украшали пыльные желтые нарциссы из пластика, несколько увядших цветков рассыпано посередине. Рядом валялся белый пластиковый кувшин - поливать землю. Могила выглядела жалкой, и все-таки ясно, что за ней иногда ухаживали.

- Существует много легенд на этот счет, - сказал я. - Наиболее правдоподобная гласит, что мальчик был пастушком, и он заснул, охраняя свое стадо. Пришел волк и перерезал половину овец, а когда мальчик проснулся, то в отчаянии решил повеситься.

- Да, самоубийц обычно хоронят на перекрестках, - кивнул Алессандро. - Это известно.

Я подумал, что хуже не будет, если попытаться как-то его очеловечить, поэтому продолжил историю:

- За могилой ухаживают, хоть и от случая к случаю. Она никогда не зарастает травой, и сюда часто кладут живые цветы… Правда, кто это делает, в точности неизвестно, но скорее всего цыгане. И существует также легенда, что какие цветы тут будут в мае, такие цвета победят в Дерби.

Алессандро дотошно разглядывал маленький трогательный памятник.

- Черные цветы не растут, - неохотно произнес он. - А цвета Архангела - черный, голубой и золотистый.

- Цыгане выведут нужный сорт, если потребуется, - сухо возразил я, а сам подумал, что они предпочтут более легкий для селекции цвет, чтобы предсказать победителя.

Я повернул Клауда Куку-ленда к дому и пустил лошадь рысцой. Когда оглянулся, Алессандро спокойно шел с Трафиком по обочине. Невысокая, тонкая фигурка в чистой одежде и сине-белой шапочке. Жаль, что он такой, какой есть. С другим отцом он мог бы стать другим человеком.

Но с другим отцом и я стал бы другим человеком. А кто не стал бы?

Я думал об этом всю дорогу до Роули-Лодж. Отцы, как мне казалось, могли воспитывать, кормить или уродовать своих юных отпрысков, но они не могли изменить коренным образом их природу. Уж кого они произвели - крепкий дуб или чахлый сорняк, так то и вырастет. Алессандро по такой шкале садоводческих ценностей у меня получался гибридом, между остролистом и ядовитым пасленом. И если окажется, что природы отца в нем больше, красные ягоды станут черными.

Алессандро с застывшей физиономией выдержал почти нескрываемое презрение Этти, но наездники не осмеливались подшучивать над ним после возвращения, как было бы с любым другим учеником на его месте. Некоторые, похоже, инстинктивно побаивались его; по-моему, это свидетельствует о наличии у них здравого смысла, а другие оградили себя от неприятных эмоций, просто игнорируя его существование.

Джордж отвел Трафика в денник, а Алессандро последовал за мной в контору. Скользнул взглядом по Маргарет, сидевшей за своим столом в аккуратном темно-синем платье и с кудрями, уложенными, как всегда, в изысканную прическу, однако не посчитал ее препятствием, которое может помешать ему выложить итоги своих размышлений. По-видимому, он тоже рефлексировал на обратном пути.

- Не надо было заставлять меня садиться на плохо объезженную лошадь, - начал он агрессивно.

- Я тебя не заставлял. Ты сам решил.

- Мисс Крейг велела мне ехать, чтобы выставить меня дураком.

Верное наблюдение.

- Ты мог отказаться, - сказал я.

- Не мог.

- Ты мог сказать, что у тебя недостаточно опыта, чтобы скакать на самой трудной лошади в конюшне.

Его ноздри затрепетали. Такое скромное признание было выше его сил.

- В любом случае, - продолжал я, - лично я не считаю, что работа с Трафиком много тебе даст. Так что можешь больше не садиться на него.

- Но я настаиваю, - яростно возразил он.

- Настаиваешь на чем?

- Настаиваю на том, чтобы снова сидеть на Трафике. - Он выдал мне самый надменный взгляд из своего набора и добавил: - Завтра.

- Почему?

- Потому что все подумают, что я не могу или боюсь.

- Значит, тебя заботит, что думают о тебе другие, - безучастно заметил я.

- Нет, нисколько.

- Тогда зачем ездить на этой лошади?

Алессандро упрямо поджал губы.

- Я не буду больше отвечать на ваши вопросы. А завтра поеду на Трафике.

- Ладно, - равнодушно ответил я. - Но завтра я не пошлю Трафика на Пустошь. Он не в силах выдержать еще одну такую же скачку. Завтра ему лучше побегать в падоке по гаревой дорожке, а тебе это будет скучно.

Алессандро окинул меня внимательным, подозрительным взглядом, пытаясь понять, не готовлю ли я для него ловушку. Чем я, собственно, и занимался, если таким словом можно определить мой безобидный маневр.

- Очень хорошо, - сказал он ворчливо, - я буду ездить на нем по кругу в падоке.

Он повернулся на каблуках и вышел из конторы. Маргарет наблюдала за ним со странным выражением лица, которое я не мог понять.

- Мистер Гриффон никогда не позволил бы ему разговаривать подобным тоном, - заметила она.

- Мистеру Гриффону и не придется.

- Понимаю, почему Этти не выносит его, - продолжала Маргарет. - Он грубиян. Никакое другое слово здесь не годится. Грубиян. - Она протянула мне через стол три вскрытых письма. - Это требует вашего внимания, если не возражаете. - И вернулась к обсуждению Алессандро. - Но в то же время он красивый.

- Вовсе нет, - слабо запротестовал я. - Он скорее уродлив.

Она слегка улыбнулась:

- В нем очень сильно развито сексуальное начало.

Я опустил письма.

- Не глупите. В нем секса не больше, чем в сумке с ржавыми гвоздями.

- Вам не понять, - заявила она рассудительно. - Потому что вы мужчина.

Я покачал головой:

- Ему только восемнадцать лет.

- Возраст не имеет значения, - объяснила она. - В мужчине оно или есть, или нет, и заметно это с самого детства. А в нем оно есть.

Я не обратил особого внимания на ее слова: в самой Маргарет было так мало сексуальной притягательности, что я не считал ее авторитетом. Прочитав письма и одобрив подготовленные ею ответы, я пошел на кухню за кофе.

После ночной работы там царил страшный беспорядок: недопитый бренди, холодное молоко, остатки кофе и множество исписанных каракулями клочков бумаги. Большая часть ночи у меня ушла на составление заявок; ночи, которую я предпочел бы провести в теплой постели Джилли.

Составление заявок оказалось трудоемким делом - и не только потому, что я никогда этим раньше не занимался, а значит, приходилось по нескольку раз перечитывать условия каждых соревнований, чтобы увериться, что я понял их правильно. Загвоздка была еще и в Алессандро. Мне нужно было добиться равновесия между скачками, в которые я не допущу его, и такими, где мне надо смириться с его участием, если через месяц он все еще останется здесь.

Угрозы его отца я воспринял всерьез. Иногда мне казалось, что глупо обращать на них внимание; но то похищение не было забавной шуткой, и, раз я уверен, что Энсо не упустит случая ударить, благоразумнее пока ладить с его сыном. До начала сезона все еще оставался почти месяц, неужели я не найду выхода из положения? Но на всякий случай я отказался от некоторых заманчивых предложений, отдав предпочтение скачкам для учеников, и продублировал заявки на скачки в открытых состязаниях, чтобы в одном из двух забегов выпустить Алессандро. Кроме того, я заявил наше участие в не столь популярных состязаниях, особенно на севере Англии, потому что, нравится ему или нет, Алессандро не начнет свою карьеру в ослепительном свете прожекторов. После всего этого я порылся в конторе и нашел книгу, в которой старый Робинсон записывал заявки на скачки всех предыдущих лет, и сверил мой предварительный список с тем, что делал отец. Оказалось, что я слишком размахнулся. Вычеркнув около двадцати имен и повозившись еще над списком, я свел общее количество заявок на первую неделю приблизительно к тому, что было год назад. Разница состояла лишь в скачках на севере. Затем я переписал окончательный вариант на официальном желтом бланке, печатными буквами, как требовалось по уставу, и проверил его снова, чтобы убедиться, что не вставил двухлеток в гандикап или молодых кобыл в соревнование только для жеребчиков и не напортачил еще с чем-нибудь.

Когда я передал заполненную форму Маргарет, чтобы она напечатала адрес на машинке и потом отослала конверт по почте, она только сказала:

- Это не почерк вашего отца.

- Не его, - согласился я. - Он диктовал, а я записывал.

Она неопределенно кивнула, а я так и не понял, поверила она мне или нет.

Алессандро вполне уверенно скакал на Пулитцере в первой проездке и держался очень замкнуто. После завтрака он возвратился с застывшей физиономией, исключавшей какие-либо замечания, и, когда основная цепочка выехала на Пустошь, его подсадили на Трафика. У ворот я оглянулся и увидел, как норовистый жеребчик лягается, устраивая по своему обыкновению «бой с тенью», а два других наездника, которых оставили для рутинной работы, стараются держаться подальше от него.

Мы вернулись через час с четвертью. Джордж держал Трафика под уздцы, другие наездники спешились, а Алессандро без сознания лежал на земле нелепой кучей тряпья.

Глава 7

- Трафик только что сбросил его, сэр, - сказал один парнишка. - Вот прямо только что взял и сбросил, и он ударился головой об забор, сэр.

- И минуты не пришло, сэр, - добавил боязливо второй.

Им было примерно по шестнадцать лет, и оба в учениках, щуплые, не слишком смелые. Едва ли они нарочно напугали Трафика, чтобы проучить задаваку, но кто их знает. Алессандро буквально врезался головой в землю, а я твердо усвоил, что сохранение здоровья Алессандро исключительно важно для моего существования.

- Джордж, - сказал я, - уведи Трафика в денник, и вот что, Этти… - Она стояла за плечом, прищелкивая языком, как бы в досаде и сожалении, но не выглядела чрезмерно расстроенной. - Есть у нас что-нибудь подходящее, что можно приспособить под носилки?

- Есть какие-то носилки в фуражной, - ответила она, кивнув, и велела Джинджу сходить за ними.

Оказалось, что это просто кусок грязного зеленого брезента, прикрепленный к двум палкам разной длины, которые в прошлой жизни были веслами. Ко времени возвращения Джинджа с этим хламом у меня гора с плеч свалилась, что там гора - целый Эверест: мы обнаружили, что Алессандро жив и даже не в очень глубоком обмороке, так что Энсо со своей хлопушкой мог не переживать за наследника в королевстве.

Кости у Алессандро вроде были целы, но я с преувеличенной заботой уложил его на носилки. Этти чуть нос не сморщила: она позволила бы Джорджу и Джинджу поднять его за руки и за ноги и швырнуть, как мешок с зерном. Я, будучи более осмотрительным, велел им осторожно поднять его, отнести в дом и положить на диван в комнате владельцев. Идя следом, я заглянул в контору и попросил Маргарет позвонить врачу.

Алессандро зашевелился, когда я вошел в комнату владельцев. Джордж и Джиндж стояли рядом и смотрели на него, один - пожилой и привыкший ко многому, другой - молодой и драчливый, но ни тот ни другой не испытывали сочувствия к страдальцу.

- О'кей, - сказал я им. - Это пока все. Сейчас приедет врач.

Обоим явно хотелось высказаться, но они крепко сжали зубы и внешне спокойно отправились во двор - там можно дать себе волю.

Алессандро открыл глаза, я впервые увидел его беспомощным. Он не помнил, что с ним случилось, не знал, где находится и как он попал сюда. Удивленное выражение изменило черты его лица, оно стало более юным и нежным. Потом его взгляд сфокусировался на мне, и мгновенно память вернула почти все. Голубок обернулся ястребом. Это было все равно что наблюдать за выздоровлением паралитика, беспомощное тело которого вдруг вновь наполнилось упругой силой.

- Что случилось? - спросил он.

- Тебя сбросил Трафик.

- О-о, - протянул он более слабым голосом, чем ему хотелось бы. После чего закрыл глаза и сквозь стиснутые зубы процедил только одно слово, но от всей души: - Тварь!

Тут у двери возникла суматоха, и в комнату ворвался шофер, которого Маргарет тщетно пыталась удержать за руку. Он отбросил ее в сторону как пушинку и намеревался сделать то же самое со мной.

- Что у вас творится? - потребовал он ответа с угрожающим видом. - Что вы делаете с Алессандро? - При звуке его голоса мурашки побежали у меня по спине. Если он и не был среди тех, с резиновыми лицами, то говорил точно так же.

Алессандро с дивана устало заговорил с ним. Он урезонивал шофера на итальянском языке, который благодаря одной из своих прежних подружек я понимал довольно сносно.

- Прекрати, Карло. Иди в машину. Дождись меня там. Меня сбросила лошадь. Нейл Гриффон не сделает мне ничего плохого. Возвращайся в машину и жди.

Карло помотал головой, как бык, но подчинился и сделал, как ему было сказано. Ура дисциплине в семействе Ривера, с ней там полный порядок.

- Сейчас врач приедет, осмотрит тебя, - сказал я.

- Не хочу врача.

- Ты не встанешь с этого дивана, пока я не буду уверен, что у тебя ничего серьезного.

Он фыркнул:

- Боитесь моего отца?

- Думай как хочешь, - сказал я; а что ему оставалось?

Врач был тот самый, что когда-то лечил меня от свинки, кори и ветрянки. Теперь совсем старый, с потускневшими глазами и замедленной речью, он не произвел благоприятного впечатления на своего нынешнего пациента. Алессандро вел себя с ним грубо, а получал в ответ спокойную любезность, хотя заслуживал хорошего пинка.

- Ничего страшного у вашего паренька нет. Но сегодня ему лучше побыть в постели и завтра тоже отдохнуть. Так будет правильно, вы согласны, молодой человек, а?

Молодой человек посмотрел на него, не выразив благодарности даже взглядом, и смолчал. Старый доктор обернулся ко мне с примирительной улыбкой и сказал, чтобы я дал ему знать, если у парнишки позднее возникнут какие-то симптомы, вроде головокружения и головной боли.

- Старый дурак, - громко произнес парнишка, когда я провожал врача. Вернувшись, я застал Алессандро уже на ногах.

- А теперь-то мне можно идти? - спросил он с сарказмом.

- На все четыре стороны, - разрешил я. - И хоть насовсем.

Глаза сузились.

- Вам не удастся избавиться от меня.

- Жаль, - ответил я.

Короткая гневная пауза - и он прошествовал мимо и скрылся за дверью, походка, правда, была несколько неуверенной. Я зашел в контору, и мы с Маргарет наблюдали в окно, как шофер суетится, устраивая его поудобнее на заднем сиденье «мерседеса». Вскоре, не посмотрев в нашу сторону, он увез «сына».

- С ним все в порядке? - спросила Маргарет.

- Его тряхнуло, но не взболтало, - ответил я легкомысленно, и она рассмеялась. Но машину проводила взглядом, пока та не свернула налево по Бари-роуд.

На следующий день его не было, но в четверг утром явился как раз к первой проездке. Я разговаривал с Этти в дальней части манежа, когда подъехала машина. Доброжелательная улыбка тут же сменилась недовольной миной, губы сжались, так бывало каждый раз, когда Алессандро оказывался поблизости. И заметив, что он, пружиной выпрыгнув из задней дверцы, целеустремленно направляется к нам, Этти вспомнила, что ей срочно необходимо повидать кого-то в другом боксе.

Алессандро все понял и презрительно скривил губы. В руке у него была маленькая плоская жестянка, точная копия той, что он презентовал мне раньше.

- Вам послание, - сказал он. Апломб был через край, я и без этой коробочки понял бы, что он снова виделся с отцом. Он хорошо подзарядился, как батарейка от сети.

- Ну уж теперь-то ты знаешь, что там такое?

Поколебавшись, он ответил, что не знает, и я поверил - даже не слову, а недовольному виду: его не ввели в курс дела. Коробочка была заклеена скотчем. Алессандро все с той же высокомерной усмешкой наблюдал за мной. Я скатал клейкую ленту в маленький плотный шарик и положил в карман, затем осторожно открыл коробочку.

Там между слоями ваты лежала еще одна маленькая деревянная лошадка.

На шее у нее болталась этикетка. У нее была сломана нога.

Я не знаю, что изменилось в моем лице, когда я поднял глаза на Алессандро, но его самодовольная ухмылка сразу увяла, он явно испугался, хотя все еще с бравадой дерзко сказал:

- Отец был уверен, что вам это не понравится.

- Пойдешь со мной, - резко сказал я. - Полюбуешься сам, что наделал.

Я пересек манеж, направляясь к внешним боксам, но он не последовал за мной. А навстречу уже спешил Джордж с взволнованным и расстроенным видом.

- Мистер Нейл… Индиго метался в стойле и сломал ногу… прямо, как Мунрок… кто бы подумал, что такое может случиться, оба старички, и десяти дней не прошло…

- Да, трудно представить, - мрачно согласился я и пошел с ним вместе к Индиго, засунув зловещее послание в жестянке в карман пиджака.

Добродушный мерин лежал на соломе, неуверенно пытаясь встать. Он приподнимал голову и бил по полу передним копытом, но зто и все. Как будто у него сил не осталось. Другая передняя нога беспомощно согнулась под неестественным углом, кость была сломана как раз над бабкой. Я присел на корточки рядом с несчастным старичком и потрепал его по шее. Он поднял голову и снова заметался, пытаясь встать, потом в изнеможении упал на солому. Глаза блестели, у рта появилась пена, он вздрагивал.

- Ничего не поделаешь, Джордж, пойду позвоню ветеринару, - сказал я, позволив прорваться только жалости, но не гневу. Джордж кивнул покорно, без особых эмоций: как всякий старый конюх, он повидал умирающих лошадей.

Молодой круглолицый Дейнси вылез из ванны ответить на звонок.

- Неужели еще одна! - воскликнул он, когда я все объяснил.

- Да, к сожалению. И захватите, пожалуйста, что нужно для анализа крови.

- С какой целью?

- Скажу здесь…

- О-о. - В голосе звучало удивление, но он охотно согласился. - Минутку, только вытрусь и приму пристойный вид.

Минут через двадцать он приехал - в джинсах, в запыленном «лендровере». Выскочив на гравий, бодро кивнул мне и сразу же направился к деннику Индиго. Джордж находился при лошади, а в манеже было пусто. Этти, расстроившись из-за неминуемой потери ведущей лошади, уехала на Южное поле, Алессандро, скорее всего, тоже, так как его нигде не было видно, а шофер, как обычно, дожидался в машине.

Индиго стоял на ногах. Джордж, держа его за хомут, пустился в объяснения, что к старичку вдруг вернулись силы, он поднялся и пожевал сена, и прямо стыд, что он до этого брыкался. Я кивнул и сказал Джорджу, что присмотрю за мерином, а он может идти и засыпать овес в дробилку для утренней кормежки.

- Из него вышел хороший конюх, - заметил Дейнси. - Старина Джордж… Когда-то он работал помощником главного садовника во дворце вице-короля в Индии. Потому-то у вас такие аккуратные клумбы и кусты в кадках. Владельцы лошадей очарованы вашим двором.

- А я и не знал…

- Странно устроен мир. - Дейнси успокоил Индиго, погладил его и внимательно осмотрел сломанную ногу. - Ради чего затевать возню с анализом крови? - спросил он, выпрямляясь и подозрительно глядя на меня.

- Ветеринары тоже обязаны хранить врачебную тайну?

Во взгляде сверкнуло острое любопытство.

- Профессиональную тайну, как врачи и адвокаты? Да, конечно, обязаны. Если речь идет не о сокрытии ящура.

- Ничего похожего. - Я колебался. - Мне хотелось бы, чтобы вы сделали анализ крови частным образом… это возможно?

- Как частным образом? Мне надо обратиться в соответствующую лабораторию. Я не могу сделать анализ самостоятельно, у меня нет оборудования.

- Только образец крови, не прилагая к нему имени лошади.

- Конечно. Так делается все время. Но вы же не думаете в самом деле, что кто-то дал бедному старому мерину допинг!

- Я думаю, что ему дали анестетик, - сказал я. - И что его нога была сломана специально.

- О господи! - Дейнси от изумления раскрыл рот, круглые щеки придали ему форму буквы «О», но глаза метались, отражая торопливую работу мысли. - В этом что-то есть, - произнес он после паузы. - Так что давайте проверим.

Он опустился на колени и легко пробежал пальцами по коже сломанной конечности. Индиго вздрогнул от его прикосновения, увернулся и дико вскинул голову.

- Все в порядке, старина, - сказал Дейнси, поднявшись и потрепав его по шее. - Приподняв брови, он обратился ко мне: - Не берусь утверждать, что вы ошибаетесь, равно как и что вы правы. - Он замолчал в задумчивости. Брови несколько раз приподнимались и опускались, словно расставляли знаки препинания в его размышлениях. - Предлагаю вам вот что, - сказал он в конце концов. - У меня дома есть портативный рентгеновский аппарат. Я привезу его, и мы сделаем снимок. Как вам?

- Прекрасная мысль, - обрадовался я.

- Верно. - Он открыл свой саквояж, который оставил у самой двери. - Пока я просто заморожу ему ногу, чтобы он не чувствовал боли до моего возвращения.

Он достал шприц и поднял вверх, нажимая на шток.

- Сначала сделайте анализ крови, - напомнил я.

- А? - Он заморгал. - Ах да, конечно. Черт возьми, да, конечно. Вот тупой!

Он похихикал над собой, убрал шприц и взял другой, пустой и большего объема.

Дейнси с первого раза попал в яремную вену, из скромности пробормотал: «Повезло» - и набрал полный шприц.

- В лабораторию нужно сдавать достаточно материала для исследования, понимаете ли, - объяснил он, видя мое удивление. - Нельзя получить удовлетворительные результаты, если у тебя всего наперсток.

- Наверное, вы правы…

Он запаковал образец в саквояж, сделал Индиго замораживающий укол в переднюю ногу, кивнул, подмигнул все так же жизнерадостно и поспешно удалился. Индиго, совершенно потерявший чувствительность, вернулся с довольным видом к своей охапке сена, а я, кипя от гнева, пошел в дом.

На этикетке, болтавшейся на шее маленькой деревянной лошадки, было написано печатными буквами «ИНДИГО» на одной стороне, а на другой стороне также печатными буквами короткое, резкое предупреждение:

«НАВРЕДИТЬ МОЕМУ СЫНУ - ЗНАЧИТ УНИЧТОЖИТЬ КОНЮШНЮ».

Ни Джордж, ни Этти не понимали, как это ветеринар уехал, не усыпив Индиго.

- Э-э… - начал я. - Он обнаружил, что не прихватил с собой быстродействующего яда. Он думал, что он у него в сумке, а оказалось, что нет.

- А-а-а, - выдохнули они, удовлетворенные объяс-ением.

Этти поведала, что галопом все прошли хорошо, а Лаки Линдсей отработал пять ферлонгов на такой скорости, что после этого не смог бы задуть свечу.

- Я посадила этого мерзкого малыша Алекса на Клип Клопа и велела придерживать, а он, черт его подери совсем, не послушал меня. Пустил лошадь в полный галоп, Ланкет вообще как будто стоял, «жучки» не зря пялились в бинокли.

- Глупый мальчишка, - согласился я. - Поговорю с ним.

- Он при каждом удобном случае мне перечит, - пожаловалась Этти. - Когда вас нет, он абсолютно невыносим. - Она глубоко прерывисто вздохнула и, собравшись с силами, решилась: - Честно говоря, я думаю, нужно сказать мистеру Гриффону, что этому Алексу здесь не место.

- В следующий раз, когда поеду в больницу, разведаю обстановку, - ответил я. - Кого вы даете ему на вторую проездку?

- Пулитцера, - ответила она без раздумий. - На этой лошади он может и не слушаться, не имеет значения.

- Когда вернетесь, скажите ему, что я хочу его видеть, пусть он зайдет в контору.

- А вы не поедете?

Я покачал головой:

- Надо присмотреть за Индиго.

- Я хотела бы узнать ваше мнение о Пудинге. Если ему предстоит бежать на приз Линкольна, мы должны сейчас или на следующей неделе провести предварительный забег. Скачки всего через три недели, в субботу, не забудьте.

- Завтра пустим его галопом вполсилы и посмотрим, насколько он готов, - предложил я, и она неохотно согласилась, что один день ничего не решает.

Я наблюдал, как аккуратная фигурка в бриджах удаляется в сторону своего коттеджа, и чувствовал себя польщенным, что она, неизвестно почему, захотела узнать мое мнение. Этти нужна была чья-то рука, тогда она работала великолепно, а предоставленная сама себе теряла уверенность. В глубине души она понимала, что разбирается в лошадях лучше меня, однако ее привычка учитывать чужое мнение предоставляла мне право решения. Мне бы сейчас не помешало пройти ускоренный курс подготовки лошадей к скачкам… и та старая шутка об ускоренном курсе обучения летчика вспыхнула где-то в уголке памяти, как тонкий лучик в беспросветности.

Дейнси вернулся в своем «лендровере», когда цепочка уехала на вторую проездку, и мы протянули кабель для рентгеновского аппарата через окно конторы, воткнув вилку в розетку грибовидного обогревателя. Чтобы добраться до денника Индиго, пришлось соединить четыре кабеля, но Дейнси заверил, что его запасов хватило бы и на четверть мили.

Он сделал три рентгеновских снимка сломанной ноги, упаковал все оборудование и мгновенно избавил бедного старого Индиго от всех тягот жизни.

- Вам нужны улики для полиции, - сказал Дейнси, пожимая мне руку и подмигивая.

- Нет… я не стану обращаться в полицию. По крайней мере, не сейчас. - Он открыл рот, чтобы возразить, но я поспешно продолжил: - На то есть очень серьезные причины. Не могу рассказать вам о них… но поверьте мне на слово.

- Что ж, дело ваше. - Взгляд скользнул в сторону денника Мунрока, и брови вопросительно приподнялись.

- Не знаю, - ответил я. - Что вы думаете? Оглядываясь назад.

Дейнси подумал несколько секунд, что означало, что он серьезно отнесся к моему вопросу, и з.атем сказал:

- В том случае надо было очень сильно постараться. Не проще ли было сломать бабку, как у Индиго.

- Мунрок подал идею для операции с Индиго? - предположил я.

- Не исключено. - Он ухмыльнулся. - Надеюсь, это не превратится в эпидемию.

- Будем надеяться, - сказал я легким тоном, в то же время понимая, что должен быть готов к любому развитию событий.

Алессандро сделал вид, что Этти не передала ему мою просьбу зайти в контору. Выйдя из манежа, он направился прямо к машине, и я перехватил его, только случайно выглянув из окна конторы:

- Алессандро, зайди сюда на минутку!

Он не остановился, как будто не слышал, поэтому я добавил:

- Поговорить о твоих первых скачках.

Он в нерешительности замер на ходу в нелепой позе, одна нога в воздухе, потом изменил направление и с ленцой подошел к окну.

- Обойди вокруг и зайди в комнату владельцев, где ты лежал на диване…

Я закрыл окно, послал Маргарет особую улыбку - причудливую смесь горечи и обаяния, которую можно толковать как угодно, и удалился подальше от любопытных ушей. Алессандро неохотно вошел в комнату владельцев, сознавая, что попался на удочку. А впрочем, я играл честно.

- Ты можешь принять участие в состязаниях учеников в Каттерике через четыре недели. На Пу-литцере. И при условии, что ты не будешь хвастаться об этом в манеже, настраивая против себя других ребят.

- Я хочу скакать на Архангеле, - бесстрастно сказал он.

- Мне иногда кажется, что ты замечательно смекалистый и умный парень, и, если хорошенько постараться, можешь стать хорошим жокеем, - сказал я и, прежде чем самодовольство оглушило его, добавил: - А иной раз, вот как сегодня, ты ведешь себя так глупо и высказываешь такое слабое понимание того, через что нужно пройти, чтобы стать тем, кем ты хочешь быть, что твои амбиции производят жалкое впечатление.

Худое тело окаменело, а черные глаза сверкнули. Его вниманием я полностью овладел, теперь надо было это использовать.

- Лошадей держат здесь, чтобы побеждать в скачках. Они не смогут выиграть при плохой тренировочной программе. Если тебе говорят, что нужно ехать полугалопом на Клип Клопе, а ты заставляешь его работать в полную силу и доводишь до изнеможения, то благодаря твоим усилиям время на его подготовку к скачкам увеличивается. Как ты сможешь побеждать в скачках, если конюшня не подготовит лошадей? Значит, в твоих интересах помогать тренировать лошадей как можно лучше. Неповиновение приказам на тренировке, таким образом, является просто глупостью. До тебя доходит?

Черные глаза показались еще чернее и запали в глазницы. Он не ответил.

- Идем дальше. О твоей навязчивой идее насчет Архангела. Я позволю тебе ездить на нем на Пустошь, как только ты докажешь, что добился определенных успехов в верховой езде и в особенности что достаточно ответственно относишься к нему. Будешь ли ты когда-нибудь участвовать в скачках на Архангеле, больше зависит от тебя, чем от меня. Но я оказываю тебе услугу, позволив тебе начать с менее известных лошадей на менее заметных соревнованиях. Ты, вероятно, считаешь себя бриллиантом, а ведь ты всего лишь принимал участие в любительских скачках. Я даю тебе шанс доказать, что ты можешь выступать против профессионалов, причем в узком кругу риск провала не так страшен, как в Ньюбери или Кемптоне.

Взгляд абсолютно неподвижный. И по-прежнему ни слова.

- И об Индиго, - продолжал я холодно и язвительно, подавив свой гнев. - От Индиго тебе, вероятно, не было пользы, потому что он больше не участвует в скачках, но если по твоей вине погибнет еще одна лошадь, тогда и для тебя будет одной лошадью меньше, чтобы выигрывать скачки.

Он с трудом разжал челюсти.

- Индиго умер не… из-за меня.

Я вынул из кармана коробочку и передал ему. Он неохотно открыл ее, стиснул зубы, увидев лошадку, и прочитал этикетку.

- Я не хотел… Я не имел в виду убивать Индиго. - Высокомерная улыбка исчезла. Он все еще был настроен враждебно, но уже защищался. - Отец разозлился, потому что Трафик сбросил меня.

- Тогда выходит, ты думал, что он убьет Трафика?

- Вовсе нет! - ответил он яростно. - Как вы сказали, какой смысл убивать лошадь, на которой я могу выиграть скачки?

- А убить безобидного старого Индиго, из-за того что ты треснулся головой, упав с лошади, которую сам же потребовал…

Первый раз он отвел от меня взгляд, глаза скользнули по ковру. Где-то глубоко в душе он понимал, что гордиться особенно нечем.

- Так ты ему не сказал, - догадался я. - Ты не сказал, что сам настаивал, чтобы тебе дали Трафика.

- Мисс Крейг велела мне, - возразил он угрюмо.

- Не в тот раз, когда он тебя сбросил.

Он снова поднял взгляд, и я готов был поклясться, что он несчастен.

- Я вообще не рассказывал отцу, что свалился с лошади.

- Кто же?

- Карло. Шофер.

- Ты мог объяснить, что я старался не причинять тебе вреда.

Теперь он был не просто несчастный парень. Появилась тень отчаяния.

- Вы видели его, - сказал он. - Не всегда удается что-то объяснить ему, особенно когда он зол. Он даст мне все, о чем бы я ни попросил, но разговаривать с ним я не могу.

Он ушел, а я онемел от неожиданности. Он не мог поговорить со своим отцом. Энсо даст сыну все, что тот попросит… проложит ему дорогу любыми средствами и будет добиваться цели, пока Алессандро жаждет этого, но они не могут поговорить. У них нет общего языка.

А я… я лгал, плел интриги и ходил по проволоке, чтобы спасти для отца его конюшню. Но разговаривать с ним… нет, я не мог.

Глава 8

- Знаете ли вы, - сказала небрежно Маргарет, сидя за своей пишущей машинкой, - что Алессандро живет дальше по дороге, в гостинице «Форбери»?

- Нет, я не знал, - ответил я. - А что удивительного? В конце концов, это соответствует «мерседесу» с личным шофером.

- У него двойной номер с отдельной спальней, и он ест так мало, что и птичка не выжила бы.

- Откуда вы все это знаете?

- Сьюзи вчера привела домой на чашку чая подружку из школы, и выяснилось, что она дочь главного администратора гостиницы «Форбери».

- А более интригующие личные детали? - поинтересовался я.

Маргарет улыбнулась:

- Алессандро каждый день надевает костюм для верховой езды и уезжает в машине, а возвращается весь в поту и принимает очень горячую ванну с ароматическими маслами.

- Сколько лет дочке администратора?

- Семь.

- Форменная шпионка.

- Все дети наблюдательны… И подружка также сказала, что Алессандро ни с кем не разговаривает без крайней необходимости, за исключением шофера, и говорит на странном языке…

- Итальянском, - пробормотал я.

- …и что все его страшно не любят, потому что он ведет себя грубо, но шофера не любят еще больше, потому что он еще грубее.

А я прикидывал одну вещь.

- Как вы считаете, - спросил я. - Нельзя ли нам через вашу дочь, через ее школьную подружку и через административную родительницу подружки - нельзя ли выяснить, может быть, Алессандро указывает домашний адрес, когда записывается в книге регистрации?

- Почему бы вам просто не спросить его самого? - вполне резонно возразила она.

- Ах, - сказал я, - но наш Алессандро иногда бывает чуточку упрям. Разве вы не спрашивали его, когда заполняли договор?

- Он сказал, что они переезжают с места на место, у них нет постоянного адреса.

- М-м-м, - кивнул я.

- Как странно… не понимаю, почему он не говорит вам. Ладно, я спрошу у подружки Сьюзи, не знает ли она.

- Великолепно, - сказал я, не возлагая на это больших надежд.

Джилли захотела приехать и пожить в Роули-Лодж.

- А как же бездомные сироты? - спросил я.

- Я могу взять несколько недель отпуска. Это не проблема. Ты сам знаешь. А теперь, когда ты перестал мотаться по большим городам, переезжая из отеля в отель, мы могли бы чуть больше времени проводить вместе.

Я поцеловал ее в нос. В нормальное время я бы приветствовал ее предложение. Я с любовью посмотрел на нее.

- Нет, - сказал я, - только не сейчас.

- Тогда когда?

- Летом.

Она скорчила мне гримасу, в глазах - полное понимание.

- Ты не любишь, чтобы к тебе приставали, когда ты по уши увяз в чем-то.

- Ты-то не пристаешь, - усмехнулся я.

- Боюсь, что именно пристаю… Ты поэтому и не женился. Ты совсем не такой, как большинство холостяков, которым просто хочется свободы и возможности переспать с любой доступной девицей. Ты просто не любишь, когда тебе мешают думать.

- Но я здесь, - напомнил я Джилли поцелуем.

- На одну ночь из семи. И то только потому, что тебе уже пришлось проделать большую часть пути, чтобы навестить отца.

- Я навещаю своего отца только потому, что его больница на пути к тебе.

- Лжец, - бесстрастно сказала она. - Лучше бы признал, что убиваешь двух зайцев одним выстрелом

- Птиц.

- Хорошо, пусть будет птиц.

- Пошли поедим, - сказал я, открыл входную дверь, запер ее за нами и посадил Джилли в «дженсен».

- Ты знал, что Аристотель Онассис к двадцати восьми годам заработал целый миллион?

- Нет, не знал, - ответил я.

- Твои рекорды превышены, - сказала она. - В четыре раза.

- Он четырежды мужчина.

Я чувствовал ее взгляд, ее улыбку, парившую в воздухе. Мы остановились на красный свет и затем повернули налево у церкви, двери которой украшала надпись: «Вот, что ненавидит Господь: глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную. Книга притчей Соломоновых, 6, 16-17».

- Какая притча, по-твоему, самая глупая? - спросила она.

- Гм… Птица в руке лучше двух в кусте.

- Почему же?

- Потому что если построить клетку вокруг куста, то поймаешь весь выводок.

- Если только птицы не одного пола.

- Все продумала! - восхитился я.

- О, я стараюсь. Стараюсь.

Мы поднялись на верхний этаж телевизионной вышки и за время обеда совершили три с половиной оборота.

- В сегодняшнем номере «Тайме» сказано, что та бумажная фирма, которой ты давал советы прошлой осенью, обанкротилась.

- Что ж, - ухмыльнулся я, - они не последовали моему совету.

- Наделали глупостей в прошлом… Что же ты посоветовал?

- Уволить девяносто процентов управленцев, взять несколько новых бухгалтеров и помириться с профсоюзами.

- Действительно, чего проще. - Она скривила губы.

- Они, конечно, заявили, что не могут этого сделать.

- И ты сказал?..

- Чтобы приготовились к роковому исходу.

- Прямо по-библейски.

- Просто слова, которые должны производить подобный эффект.

- Подумай о тех беднягах, которых выгнали с работы, - сказала Джилли. - Ничего забавного, когда фирма терпит крах.

- Фирма все время нанимала людей в неправильной пропорции. К прошлой осени у них на двух производственников приходилось по одному чиновнику. Вдобавок профсоюзы наложили запрет на автоматизацию и настаивали на том, чтобы на место каждого уволенного работника нанимали другого.

Джилли задумчиво откусила тост с паштетом.

- Не похоже, что так можно спасти кого-то.

- Да нет, мне часто кажется, что народ на фирме скорее согласится потопить весь корабль, чем выбросить за борт половину команды и остаться на плаву.

- Справедливее для каждого - потонуть всем вместе?

- Только фирма потонет. Люди выплывут, и, можешь не сомневаться, они скоро создадут перегрузку на другом пароме.

Она покончила с тостами, облизала пальцы.

- Прежде ты превращал больные фирмы в процветающие.

- И все еще занимаюсь этим, - удивленно возразил я.

Она покачала головой:

- Разочарование подкрадывается исподтишка.

Я оглянулся на прошлое:

- Обычно несложно бывает понять, что именно плохо. Но часто тебя встречает непробиваемая стена сопротивления, когда пытаешься убедить людей поступать правильно. Выдвигают дюжины причин, почему невозможно что-либо изменить.

- Рассел Арлетти вчера звонил, - сказала небрежно Джилли.

- Вот как?

Она кивнула:

- Хотел, чтобы я убедила тебя оставить Ньюмаркет и поработать на него. Говорит, наклевывается большое дело.

- Не могу, - решительно ответил я.

- Он пригласил меня пообедать во вторник, чтобы обсудить, по его словам, как отвадить тебя от игры в лошадки.

- Скажи ему, чтобы не тратился зря.

- Ни за что… - Она сморщила носик. - Ко вторнику я опять проголодаюсь. Отобедаю с ним. Он мне нравится. Но думаю, что потрачу вечер на то, чтобы подготовить его к худшему.

- Какому худшему?

- Что ты больше не вернешься и не станешь работать у него.

- Джилли…

- Это была всего лишь фаза, - сказала она, глядя в окно на россыпь миллионов огней, медленно скользящих внизу под нами. - Точно так же ты когда-то вложил деньги в антикварное старье и, уж конечно, не помирал с голоду, а Рассел заманил тебя в сети, так сказать, интересным предложением. И вот недавно тебе все это надоело. Ты работал без отдыха и… я не знаю… ты пресытился ощущением своего могущества. Думаю, наигравшись в лошадки, ты опять все бросишь и поддашься новому шквалу… а может быть, построишь новую империю, гораздо больше прежней.

- Налить еще вина? - спросил я иронически.

- …сколько угодно насмешничай, Нейл Гриффон, но ты позволяешь ржаветь своему инстинкту Онассиса.

- Неплохая шутка, правда.

- Ты мог бы создавать рабочие места для тысяч людей, вместо того чтобы рысить в бриджах по маленькому городку.

- Эта конюшня стоит шесть миллионов монет, - сказал я внушительно и почувствовал, как покалывает, мелькая где-то пока в подсознании, новая идея.

- О чем ты думаешь? - требовательно спросила Джилли - позднее, уже дома. - О чем ты думаешь в данный момент?

- Как зарождаются идеи.

То ли выдохнула, то ли засмеялась:

- Именно поэтому ты точно никогда не женишься на мне.

- Что ты имеешь в виду?

- Кроссворд в «Тайме» тебя привлекает больше, чем секс.

- Не больше, - возразил я, - а сначала.

- Так ты хочешь жениться на мне?

Она поцеловала меня в плечо под простыней.

- Хочешь?

- Я думал, ты по горло сыта браком. - Я провел губами по ее лбу. - Я думал, что Джереми отбил у тебя охоту на всю жизнь.

- Он не такой, как ты.

«Он не такой, как ты», Джилли повторяла это всякий раз, как всплывало имя ее мужа. Когда она сказала это в первый раз, через три месяца после нашей встречи, я задал сам собой напрашивающийся вопрос:

- Так какой же он?

- Блондин, а не шатен. Тонкий и гибкий, как тростинка, не плотный. Немного выше, шесть футов два дюйма. Внешне более интересный, внутренне бесконечно скучный. Ему была нужна не столько жена, сколько восхищенная публика… а мне наскучила пьеса. - Она помолчала. - А когда Дженнифер умерла…

Джилли не рассказывала прежде о своем бывшем муже и всегда болезненно замыкалась при мысли о дочери. Она продолжала говорить, старательно изгоняя эмоции, спокойным голосом, уткнувшись носом в мое плечо.

- Дженнифер погибла у меня на глазах… парень в кожаной куртке на мотоцикле. Мы переходили дорогу. Он вырвался из-за угла на скорости шестьдесят миль в таком людном месте. Он просто… врезался в нее. - Длительная дрожащая пауза. - Ей было восемь лет… и она была самая-самая. - Джилли сглотнула. - У парня не было страховки. Джереми просто бредил этим и жутко возмущался, как будто деньги могли компенсировать… да мы и не нуждались в деньгах, он получил наследство почти такое же, как я… - Еще одна пауза. - Так что после этого, когда он нашел кого-то и отчалил, я была рада, честно говоря…

Хотя время залечивает раны, Джилли все еще видела во сне Дженнифер. Иногда она плакала, просыпаясь.

Я провел рукой по блестящим волосам.

- Какой из меня муж.

- О… - Она судорожно вздохнула. - Я знаю. Два с половиной года я тебя знаю, ты появляешься раз в тысячелетие, и приветик.

- Но пока-то я здесь.

- Я в восхищении, это подвиг.

- Так чего ты хочешь? - спросил я. - Тебе что, действительно хочется замуж?

Она улыбнулась с довольным видом:

- Будем жить, как жили… если тебя устраивает.

- Меня очень даже устраивает. - Я выключил свет.

- И время от времени ты это доказываешь, - добавила она без нужды.

- Я бы не позволил никому другому вешать зеленые в розовую полоску занавески на фоне желтых стен в моей спальне.

- В моей спальне. Я ее снимаю.

- Ты не платишь по счетам. По меньшей мере восемнадцать месяцев.

- Я заплачу завтра… Эй, что ты делаешь?

- Я бизнесмен, - пробормотал я. - Занимаюсь серьезным делом.

Невилл Ноллис Гриффон не облегчил мне перехода к новой эре в отношениях отца и сына.

Он сообщил мне, что, поскольку я, очевидно, не сумел самостоятельно подыскать подходящую кандидатуру для руководства конюшней, он займется этим лично. По телефону.

Он сказал, что составил заявки на участие в скачках на следующие две недели и что Маргарет должна напечатать их и отослать.

Он велел снять Пудинга со скачек на приз Линкольна.

Он укорил меня за то, что маленькая бутылка шампанского, которую я ему принес, была шестьдесят четвертого года, а он предпочитает шестьдесят первый.

- Значит, ты чувствуешь себя лучше, - сказал я, втиснувшись в первую паузу в монологе.

- Что? А, да, кажется, да. Так ты слышал, что я сказал? Пудинг не будет участвовать в скачках на приз Линкольна.

- Почему же?

Он одарил меня раздраженным взглядом:

- А ты что, ожидаешь, что его успеют подготовить к этим скачкам?

- Этти судит верно. Она говорит, что он будет в форме.

- Не хочу выставлять на посмешище Роули-Лодж, выпуская на важные состязания неподготовленных лошадей.

- Если Пудинг пробежит плохо, люди только скажут: вот лишнее доказательство, какой ты хороший тренер.

- Дело не в этом, - сдержанно возразил он.

Я открыл одну бутылочку и наполнил золотистыми пузырьками его любимый бокал эпохи короля Якова, который тоже привез специально. Шампанское в стакане для зубов - б-р-р. Он отпил глоток и, очевидно, счел шестьдесят четвертый год вполне приемлемым, хотя вслух этого не признал.

- Дело в гонорарах конюшни, - назидательно объяснил он мне, как слабоумному. - Если Пудинг плохо пробежит на скачках, его цена как будущего производителя снизится.

- Да, я понимаю.

- Не глупи. Что ты понимаешь? Ты в этом ничего не смыслишь.

Я сел в кресло для посетителей, откинулся на спинку, скрестил ноги и заговорил тоном солидным и убедительным, которым обосновывал свои проекты в кругах промышленников, но ни разу не опробовал на своем отце.

- Роули-Лодж подстерегают финансовые рифы, - сказал я, - и причина этого в чрезмерной погоне за престижем. Ты боишься выпустить Пудинга на приз Линкольна, потому что владеешь в нем половинной долей, и если он пробежит плохо, то твои собственные капиталовложения пострадают в той же степени, что у леди Вектор.

Он пролил шампанское на простыню и даже не заметил.

Я продолжал:

- Совершенно нормально для тренеров владеть половинной долей некоторых лошадей. Однако в Роули-Лодж ты являешься сейчас совладельцем слишком многих лошадей. Насколько я понимаю, ты делаешь это с той целью, чтобы конкуренты не смогли приобрести потенциальных фаворитов следующего сезона. Возможно, ты говорил владельцу, что если, например, Архангел пойдет на аукционе за сорок тысяч, то есть слишком дорого, то ты войдешь в долю и вложишь в него двадцать тысяч. Таким примерно образом ты собрал в своей конюшне лучших скаковых лошадей в стране, и стоимость их может достичь громадных размеров.

Он с ошарашенным видом смотрел на меня, забыв про шампанское. Я же гнул свою линию:

- Это прекрасно, пока лошади выигрывают скачки, как и задумывалось. И год за годом они побеждали. Ты умеренно проводил такую политику много лет, постоянно обогащаясь. Но сейчас, в этом году, ты перенапрягся. Ты купил слишком много. А владельцы частичных долей за тренировку платят только частично, расходы теперь выше доходов. Причем значительно. В результате банковские накопления утекают, как вода из ванны, до первых скачек осталось три недели, и стоимость неудачно выступивших жеребцов резко снизится. Эта рискованная ситуация осложняется тем, что ты сломал ногу, твой помощник все еще лежит без сознания, а твоя конюшня явно деградирует в руках сына, который не умеет тренировать лошадей. Поэтому ты до помрачения рассудка напуган участием Пудинга в скачках на приз Линкольна.

Я умолк, ожидая ответной реакции. Ее не последовало. Слишком велико было потрясение.

- Но в целом тебе нечего волноваться, - сказал я и понял, что наши отношения уже никогда не станут такими, как прежде. «Тридцать четыре года, - подумал я с горечью, - мне понадобилось дожить до тридцати четырех лет, чтобы заговорить с ним на равных». - Я могу продать твои половинные доли до скачек.

Колесики снова начали медленно вращаться в его голове. Он прищурился. Увидел пятно от шампанского и поправил бокал. Поджал губы, чтобы голос прозвучал хотя бы эхом прежнего самодержца.

- Как… ты узнал об этом? - В голосе действительно слышалось скорее негодование, чем тревога.

- Просмотрел бухгалтерские книги.

- Нет… я имею в виду: кто тебе рассказал?

- Мне не нужно рассказывать. На своей работе за последние шесть лет я научился изучать бухгалтерские книги и делать выводы.

Он уже взял себя в руки, даже пригубил шампанского.

- Ну ладно, по крайней мере, ты теперь понимаешь, почему нам так необходим опытный главный тренер, пока я не выйду.

- Да ни к чему это, - вырвалось у меня. - Я уже три недели…

- И ты считаешь, что научился тренировать скаковых лошадей за три недели? - спросил он с ожившим презрением.

- Раз уж ты спрашиваешь, - сказал я, - то да. - И прежде чем он успел побагроветь, объяснил: - Если помнишь, я там родился, я там вырос. И вот обнаруживаю, к собственному превеликому удивлению, что это моя вторая натура.

Но вместо того, чтобы успокоиться, отец воспринял мое заявление как грозу своему положению.

- Ты не останешься там, когда я вернусь.

- Нет. - Я даже улыбнулся. - Ни в коем случае.

Он крякнул. Задумался. Поколебался. Уступил. Он не стал тратить много слов, не сказал, что согласен, чтобы я взял все на себя; просто сменил тему.

- Я не хочу продавать свою долю в Пудинге.

- Тогда составь список тех лошадей, против продажи которых ты не возражаешь, - сказал я. - Около десятка для начала.

- И кто же, по-твоему, станет покупать их? Новые владельцы не растут на деревьях, как тебе известно. А половинные доли труднее продать… владельцам нравится видеть свои имена в программах скачек и в прессе.

- Я знаю уйму бизнесменов, которые рады будут иметь скаковую лошадь, но всячески избегают публичности. Ты выберешь десять лошадей, а я продам твои половинные доли.

Он не сказал, что так и сделает, а просто взял и сделал, прямо при мне. Я пробежал глазами список и только в одном случае не согласился с ним.

- Не продавай Ланкета, - сказал я. Он рассердился:

- Я знаю, что делаю.

- Он будет хорош к трем годам, - сказал я. - Я вижу по его карточке, что он не добился выдающихся успехов как двухлетка, и если ты продашь его сейчас, то не вернешь даже тех денег, что заплатил за него. Он здорово смотрится, и я уверен, за ним будет много побед.

- Чепуха. Ты не. понимаешь, о чем говоришь.

- Хорошо… сколько ты хочешь за свою половину? Он поджал губы, обдумывая мой вопрос.

- Четыре тысячи. Ты сумеешь получить четыре, с его-то родословной. Годовалым он стоил нам двенадцать.

- Ты уж предложил бы цены за всех, - сказал я. - Если не затруднит.

Не затруднило. Я сложил листок, убрал его в карман, взял заявки на скачки, составленные им, и собрался уходить. Он протянул мне бокал для шампанского, пустой.

- Выпей этого… Я один не управлюсь.

Я взял бокал, наполнил его и сделал большой глоток. Он наблюдал. На лице сохранялось суровое выражение, но он отрывисто кивнул мне, даже дважды. Не настолько символичный жест, как трубка мира, но все же своеобразное признание.

В понедельник утром, печатая на машинке, Маргарет сказала:

- Мама подружки Сьюзи говорит, что ей совершенно случайно попался на глаза паспорт Алессандро.

- Который совершенно случайно был припрятан в спальне Алессандро, - сухо сказал я.

- Давайте уж не будем дареному коню в зубы смотреть.

- Хорошо, не будем.

- Мама подружки Сьюзи говорит, что адрес в паспорте не итальянский, а швейцарский. В местечке под названием Бастаньола. Есть от этого какая-то польза?

- Надеюсь, мама подружки Сьюзи не потеряет из-за этого работу

- Думаю, что нет, - сказала Маргарет. - Она прыгает в постель к управляющему, как только его жена уезжает за покупками в Кембридж.

- Откуда вы знаете? Ее глаза смеялись:

- Сьюзина подружка рассказывала мне.

Я позвонил одному импортеру, которому когда-то оказал услугу, и спросил, нет ли у него контактов в городе Бастаньола.

- У меня нет. Но могу организовать, если это важно.

- Мне нужна любая информация, какую только можно достать, о человеке по имени Энсо Ривера. Как можно больше информации.

- Посмотрим, что можно сделать, - бодро пообещал он.

Через два дня он позвонил и сказал поникшим голосом:

- Я пришлю вам астрономический счет за звонки в Европу.

- Нормально.

- Жуткое количество людей замолкало при имени вашего человека. Я столкнулся с небывалым сопротивлением.

- Так он мафиози? - спросил я.

- Нет. Не мафиози. На самом деле, у него нелады с мафией. Они уж чуть ли не на ножах были. Но сейчас у них нечто вроде перемирия.

Он помолчал.

- Продолжайте, - сказал я.

- Ну… насколько мне удалось разузнать… клясться в этом я бы не стал. Энсо как будто скупщик краденого. В основном валюты, но не отказывается от золота, серебра и драгоценных камней из переплавленных украшений. Я слышал… это исходит от высокой полицейской шишки, но через третьи руки, так что хотите верьте, хотите нет … что Ривера принимает вещи, продает или обменивает, берет большие комиссионные и кладет остальное в банки Швейцарии на счета, которые открывает для своих клиентов. Они могут забрать свои деньги в любое время, когда пожелают… и вполне правдоподобно звучит, что у него связи почти по всему миру. А происходит все это под прикрытием вполне легального бизнеса: он торгует часами. Ни разу никому не удалось привлечь его к суду. Полиция не смогла заполучить свидетелей, которые дали бы против него показания.

- Вы проделали великолепную работу, - сказал я.

- Тут кое-что еще. - Он откашлялся. - У Энсо есть сын; понятно, что никто не осмеливается перейти ему дорогу. Ривера известен тем, что безжалостно уничтожает людей, которые не кидаются немедленно выполнять прихоти его сына. У него только этот ребенок, единственный. Ходят сплетни, что он бросил жену… ну, это бывает часто у итальянцев.

- Так он итальянец?

- По рождению - да. Хотя живет в Швейцарии около пятнадцати лет. Послушайте, я не знаю, собираетесь ли вы иметь с ним дело, но несколько человек недвусмысленно предостерегали меня от этого: он опасен. Говорят, если вы в чем-то с ним столкнетесь, то можете заснуть и не проснуться. Или это, или… вы будете смеяться… но существует прямо суеверие: стоит ему посмотреть тебе под ноги, и ты сломаешь кость.

Я не засмеялся. Даже не хмыкнул.

Не успел я опустить трубку на рычаг, как телефон зазвонил снова. Дейнси.

- Получил ваши рентгеновские снимки, они передо мной, - сказал он. - Но, боюсь, они неубедительны. На них это выглядит как вполне обычный перелом. Четко просматривается продольное расщепление, но так часто бывает с берцовой костью.

- Как проще всего специально сломать кость? - спросил я.

- Крутануть ее, - ответил Дейнси не задумываясь. - Создать напряжение. Кость, находящаяся в состоянии напряжения, ломается очень легко, если ударить по ней. Спросите любого футболиста или конькобежца. Нагрузка, вот в чем причина.

- На рентгеновском снимке нагрузки не увидишь …

- Боюсь, что нет. Не могу, однако, исключить этого. И не могу утверждать. Извините.

- Ничего не поделаешь.

- Но анализ крови, - сказал он. - У меня есть результаты, и вы попали в яблочко.

- Анестетик?

- Точно. Какое-то производное промазина. Спарин, возможно.

- Я не спец в этой области, - сказал я. - Как это можно дать лошади?

- Инъекция, - тут же ответил Дейнси. - Очень простая внутримышечная инъекция, ничего сложного. Всего лишь ткнуть иглу в любое место. Это средство часто используют в больницах для умалишенных, когда они буйствуют. Выключают их на несколько часов.

Рассказ о воздействии промазина вызвал у меня глубоко личные воспоминания.

- Эта штука начинает действовать немедленно? - спросил я.

- Если внутривенно, то да. Но если внутримышечно, то подействует, вероятно, через несколько минут. От десяти до пятнадцати минут на человека; о лошади не берусь судить.

- А можно сделать укол человеку через одежду?

- Конечно. Как я и сказал. В больницах для умалишенных его используют как аварийное средство. Человека в маниакальном состоянии не заставишь сидеть тихо-мирно и закатать рукав.

Глава 9

В течение трех недель жизнь в Роули-Лодж текла приблизительно прежним руслом.

Я внес изменения в отцовские заявки и разослал их, продал шесть половинных долей знакомым, но никому не предлагал Ланкета.

Маргарет перешла на зеленые тени для век, а подружка Сьюзи доложила, что Алессандро звонил в Швейцарию и что он не носит пижаму. И что за все всегда расплачивается шофер, так как у Алессандро нет денег.

По мере приближения сезона скачек Этти нервничала все больше и хмурила брови. Я оставлял на ее усмотрение значительно больше, чем было при отце, она из-за этого дергалась, ничуть не скрывая, что ждет не дождется его возвращения.

Лошади тем временем набирали форму. У нас не было больше неприятностей, за исключением того, что у двухлетней кобылы развилась аритмия. Насколько я мог судить, наблюдая за тренировками других сорока пяти конюшен на Пустоши в Ньюмаркете, лошади Роули-Лодж смотрелись лучше остальных.

Алессандро появлялся каждый день и тренировался, молча выполняя все, что говорила ему Этти, хотя даже спина его выражала протест. Он больше не заявлял, что не примет приказа женщины и, по-моему представлению, осознал, что без Этти побед на горизонте было бы куда меньше. Сама она почти перестала жаловаться на него и могла более объективно оценить результат стараний: после месяца напряженных тренировок он, без сомнения, опередил других учеников.

Он сильно похудел и выглядел плоховато. Сорок один килограмм, до которого он намеревался сбросить вес, - это чистое безумие при росте сто шестьдесят два сантиметра.

Фанатизм Алессандро был опасным фактором. Я-то вообразил, что, создав ему самые суровые условия, на какие у меня хватит смелости, заставлю его отказаться от праздных фантазий и исчезнуть из конюшни; но я сильно заблуждался. Какая там праздная фантазия! Становилось все яснее, что его пожирала страсть, причем настолько жестокая, что он морил себя голодом, подчинялся приказам женщины и проявлял просто чудеса самодисциплины, если учесть, что с этой дотоле невиданной штукой он познакомился впервые в своей жизни.

Вопреки желанию Этти я посадил его однажды утром на Архангела.

- Он не готов к этому, - запротестовала она, когда я сказал, что намерен сделать.

- Никто другой в нашей конюшне не будет так печься об этой лошади, как он, - сказал я.

- Но у него нет опыта.

- Есть, и вы знаете. Архангел более ценная лошадь, но не более трудная для езды, вот и все.

Алессандро воспринял это сообщение не как радость, а как «награда нашла героя» и скорчил довольно презрительную мину. Мы пошли кентером к Уотер-Холл, подальше от внимания публики, и там Архангел проскакал шесть ферлонгов и выглядел после этого так, будто только что вышел из своего денника.

- Он прекрасно держит равновесие, - сказал я Этти. - Все время.

- Да, - ворчливо согласилась она. - Жаль, что он такой противный маленький нахал.

Когда Алессандро возвратился, на его лице было ясно написано: «Я же говорил!» Это выражение сразу пропало, как только я сказал, что завтра он пересядет на Ланкета.

- Почему? - яростно потребовал он ответа. - Я очень хорошо ездил на Архангеле.

- Неплохо, - согласился я. - И ты поедешь на нем снова, через день или два. Но я хочу, чтобы ты был на Ланкете в среду на предварительных испытаниях, так что завтра попривыкнешь к нему. А после испытаний выскажешь мне свое мнение об этой лошади и ее возможностях. И не эти твои короткие издевательские комментарии, я жду продуманных суждений. Для жокея почти так же важно уметь проанализировать способности лошади, как и правильно провести скачки. Тренеры во многом полагаются на то, что говорят им жокеи. Значит, ты расскажешь мне все о Ланкете, а я внимательно выслушаю.

Он уперся в меня долгим сосредоточенным взглядом, но впервые без обычного высокомерия.

- Хорошо, - сказал он, - я сделаю.

Мы провели предварительные скачки в среду днем на специально предназначенном для этого поле за Лаймкил-нзом, подальше от Ньюмаркета. К большому неудовольствию Этти, я выбрал те самые часы, когда по телевизору показывали чемпионат в Челтенхэме, а ей хотелось посмотреть. Но замысел сработал. Мы достигли почти невозможного: провели предварительные скачки по полной программе, не заметив поблизости ни одного наблюдателя, или «жучка».

Помимо тех лошадей, на которых приехали мы с Этти, с нами были еще только четыре: Пудинг, Ланкет, Архангел и самый многообещающий из победителей за прошлый год, четырехлетний жеребец Субито, у него лучшая дистанция - одна миля. Томми Хойлейк приехал из своего дома в Беркшире, чтобы скакать на Пудинге, Энди мы посадили на Архангела, а молчаливого парня по имени Фадди - на гнедого Субито.

- Не загоняйте их, - сказал я перед стартом. - Если почувствуете, что лошадь сбивается, просто скиньте скорость.

Четыре кивка. Четыре беспокойно переступающих с ноги на ногу жеребца, блестящих и энергичных. Мы с Этти отъехали на сотню ярдов, где оканчивалось тренировочное поле, и когда заняли удобную для наблюдения позицию, она взмахнула над головой большим белым платком. Лошади направились к нам, быстро наращивая скорость, а наездники припали к их холкам, опустив головы, укоротив поводья, прижав ноги к двигающимся плечам лошади.

Разогнавшись, они миновали нас и остановились немного дальше. Архангел и Пудинг бежали полным галопом голова в голову. Ланкет потерял на старте десять корпусов, набрал восемь, снова потерял два, но двигался все еще легко. Субито вначале обогнал Ланкета, но отстал, когда тот побежал быстрее, а потом шел наравне с ним.

Этти повернулась ко мне, глубоко встревоженная:

- Пудинг не готов бежать на приз Линкольна, если Ланкет смог финишировать так близко от него. И вообще, финиш Ланкета показал, что ни Архангел, ни Субито далеко не такие, как я рассчитывала.

- Успокойтесь, Этти, - сказал я. - Расслабьтесь. Отнеситесь к этому полегче. Просто посмотрите на это другими глазами.

Она нахмурилась:

- Я не понимаю вас. Мистер Гриффон очень расстроится, когда услышит…

- Этти, - прервал я, - не кажется ли вам, что Пудинг двигается быстро и легко?

- Да, наверное, - произнесла она с сомнением в

голосе.

- Тогда, может быть, Ланкет оказался намного лучше, чем вы ожидали, а не другие лошади хуже.

Она наморщила лоб в тревоге и нерешительности:

- Но Алекс только ученик, и от Ланкета никак не могли добиться толку за последний год.

- А что в нем такого бестолкового?

- Ну… он какой-то размашистый, несобранный. Шаловливый. Не хватает резвости.

- Что-то сегодня я в нем не заметил несобранности, - сказал я.

Она неохотно согласилась:

- Вы правы. Этого не было.

Наездники подошли к нам, ведя лошадей в поводу, и мы с Этти тоже спешились послушать, что они нам расскажут. Томми Хойлейк, с фигурой двенадцатилетнего мальчика и лицом сорокатрехлетнего мужчины, совершенно не соответствующим тщедушному телу, произнес своим приятным беркширским говорком, что счел бы этот заезд Пудинга отличным, если бы не увидел, что Ланкет приближается к нему. Он не раз скакал на Ланкете в прошлом году и не слишком высоко его ставил.

Энди сказал, что Архангел прошел прекрасно, если учесть, что до соревнований на две тысячи гиней еще почти шесть недель. Фадди своим высоким жеманным голосом проворковал, что Субито почти не уступал Пудингу в прошлом году и теперь тоже мог быть ближе к нему, если бы как следует постарался. Томми и Энди покачали головой. Если бы они как следует постарались, то могли бы тоже скакать быстрее.

- Алессандро? - сказал я.

Он колебался.

- Я… я растерялся вначале, потому что не понял… не ожидал, что они уйдут так быстро. Когда я дал ему посыл, Ланкет просто рванулся вперед… и мы могли бы у финиша оказаться ближе к Архангелу, только Ланкет как будто немного устал, а вы сказали… - Его голос, замер, так сказать, на полуслове.

- Хорошо, - одобрил я. - Ты поступил правильно.

Я не ожидал от него такой честности. Впервые со времени появления у нас он объективно оценил свои действия. Впрочем, легкой и даже чуть покровительственной похвалы оказалось достаточно, чтобы у него на лице вновь заиграла самодовольная ухмылка. Этти не стала скрывать неприязни, чем нисколько не расстроила Алессандро.

- Едва ли нужно напоминать, - обратился я ко всем, игнорируя эмоции, - чтобы вы не распространялись о сегодняшних результатах. Томми, ты можешь рассчитывать на Пудинга в Линкольне и на Архангела в Большом призе, а если вернешься с нами в контору, сегодня же обсудим другие твои возможности на несколько недель.

Ухмылка Алессандро скисла, он бросил на Томми фирменный взгляд семьи Ривера: таким взглядом можно убить наповал. Мое представление, что его удалось слегка приручить, внезапно растаяло, как мираж в пустыне. Я вспомнил Энсо, револьвер, нацеленный мне в грудь: если убийство кажется наилучшим выходом, то убийство и совершается, как обычное дело. Я поставил Томми Хойлейка в рискованное положение, мне его и вытаскивать.

Я отправил других вперед и велел Алессандро задержаться на минутку. Когда они отъехали достаточно далеко, я сказал:

- Тебе придется смириться с тем, что Томми Хой-лейк будет выступать у нас как первый жокей.

В ответном взгляде - полный набор: угроза, непроницаемая тьма и жуткая злоба. Я почти физически ощущал ненависть, которая шла от него жгучей волной, рассекая холодный мартовский воздух.

- Если Томми Хойлейк сломает ногу, - четко произнес я, - я сломаю твою.

Это его здорово встряхнуло, хотя он тщился не подать виду.

- Еще. Нет смысла выводить из строя Томми, поскольку тогда я найму кого-то другого. Не тебя. Это ясно?

Он не ответил.

- Если ты хочешь стать классным жокеем, ты должен стать им сам. Ты сумел стать достаточно хорошим, тебе придется самому сражаться в собственных битвах, напрасно ты надеешься пройти по трупам тех, кого отец будет сметать с твоего пути. Если ты в порядке, никто тебе не помеха, а если нет, то сколько ни губи других, сам от этого не сделаешься лучше.

Все еще ни звука. Зато ярость. Чересчур красноречивая.

И я добавил очень серьезно:

- Если Томми Хойлейк хоть как-то пострадает, я позабочусь, чтобы тебя никогда и нигде не допускали к скачкам. При любых последствиях для меня.

Он оторвался от моего лица и окинул взглядом широкое, открытое всем ветрам поле.

- Меня приучили… - начал он высокомерно и смолк.

- Я знаю, к чему тебя приучили, - сказал я. - Получать свое, чего бы это ни стоило другим. Иметь все, что ты хочешь, ценой несчастья, боли и страха других людей. Ну значит, надо было тебе возжелать чего-то такого, что в принципе покупается. Все равно ведь никакие смерти и разрушения не купят тебе способностей.

- Все, чего я хочу, - это выступить на Архангеле в Дерби, - сказал он, защищаясь.

- И только-то? Просто каприз, что ли?

Он отвернулся от меня и подобрал поводья.

- С этого все началось, - пробормотал он невнятно и отошел, ведя Ланкета к Ньюмаркету.

На следующее утро, да и дальше Алессандро являлся как ни в чем не бывало и ездил вместе со всеми. Слухи о том, что мы провели пробный заезд, расползлись по всей округе, и я слышал разговоры, что я выбрал время чемпионата с целью скрыть от посторонних плохую подготовку Пудинга. Предварительные ставки на него резко упали, и я поставил на него сто фунтов, когда они снизились до двадцати к одному.

Отец в гневе потряс передо мной номером «Спортивной жизни» и потребовал, чтобы я снял лошадь со скачек.

- Лучше поставь на него и получи выигрыш, - посоветовал я. - Я уже поставил.

- Ты не понимаешь, что делаешь.

- Неправда, понимаю.

- Здесь говорится… - Он даже заикался от расстройства, что не может вылезти из постели и сорвать мои планы. - Здесь говорится, что если пробный забег прошел неудовлетворительно, то нечего ожидать и в дальнейшем, раз меня нет.

- Я читал эту заметку, - сказал я. - Это всего лишь предположение. А пробный забег прошел успешно, если хочешь знать. Можно сказать, весьма обнадеживающе.

- Ты ненормальный, - сказал он громко. - Ты разрушаешь конюшню. Я не потерплю этого. Я не потерплю, слышишь?

Он пронзил меня свирепым взглядом. Расплавленный янтарь вместо холодной черной тьмы - вот и вся разница. Ярости столько же.

- Я пришлю к тебе Томми Хойлейка, - сказал я. - Можешь спросить у него, что он думает.

До начала сезона скачек оставалось три дня; я зашел в контору проверить, нет ли у Маргарет писем на подпись, потому что ей через полчаса надо было ехать за детьми, и наткнулся на Алессандро. Он сидел на краю ее стола. На нем был теплый темно-синий тренировочный костюм и тяжелые белые кроссовки, а черные волосы, мокрые от пота, завивались кудряшками.

Она смотрела на него снизу вверх, явно возбужденная его присутствием, лицо порозовело, как будто кто-то отжал сцепление и она включилась в жизнь.

Маргарет заметила меня раньше, чем Алессандро, сидевший спиной к двери. Она смутилась, отвела от него взгляд, и он обернулся посмотреть, что помешало их беседе.

На худом желтоватом лице сияла улыбка. Настоящая улыбка, теплая и простая, от которой побежали лучики вокруг глаз, а верхняя губа приоткрыла великолепные зубы. В течение двух секунд я смотрел на неведомого Алессандро, о существовании которого и не догадывался, а затем внутренний свет потух, а лицевые мышцы постепенно придали этим линиям привычное выражение осторожности и надменного раздражения.

Он легко соскользнул на пол и вытер большим пальцем капли пота со лба.

- Я хочу знать, каких лошадей получу на этой неделе в Донкастере, - сказал он. - Сезон начинается, и вы можете дать мне скаковых лошадей.

Маргарет посмотрела на него в изумлении, потому что он разговаривал совершенно по-хозяйски. Отвечая ему, я тщательно следил за тем, чтобы в моем тоне не было ни извинения, ни агрессивности.

- У нас только один заезд в Донкастере, это Пудинг на приз Линкольна в субботу, на нем Томми Хойлейк, - сказал я. - А причина, по которой у нас только одна заявка, - продолжил я без паузы, увидев, что в нем разгорается злость на меня за то, что я, как он думал, нарочно его блокирую, - причина в том, что мой отец попал в автомобильную катастрофу как раз тогда, когда следовало подавать эти заявки, и их так и не отослали.

- О, - невыразительно произнес он.

- Все же, - добавил я, - для тебя было бы неплохо бывать каждый день на скачках, смотреть, что и как там делается, чтобы самому не совершить непоправимых ошибок на следующей неделе.

Я не проговорился, что и сам намерен поучиться. Зачем показывать свою слабость противнику.

- Ты можешь начать в среду на Пулитцере. В Каттерике. А потом все зависит от тебя.

В черных глазах сверкнуло предупреждение об опасности.

- Нет, - сказал он с горечью в голосе. - Это зависит от моего отца.

Он круто повернулся и, не оглядываясь, выскочил из конторы в манеж, свернул влево и трусцой побежал по дорожке к Бари-роуд. Мы наблюдали за ним из окна, Маргарет с улыбкой, а я с большей тревогой, чем хотелось бы.

- Представляете, пробежал всю дорогу до могилы мальчика и обратно, - сказала она. - Он говорит, что весил шесть стоунов двенадцать фунтов перед сегодняшней тренировкой и потерял двадцать два фунта с тех пор, как пришел сюда. Это ведь ужасно много, да? Двадцать два фунта для такой тростинки, как он.

- Сурово, - согласился я, кивнув.

- Хотя он сильный. Мускулы, как стальные.

- Он вам нравится? - заметил я с полуутвердительной интонацией.

Она быстро посмотрела на меня:

- Он интересный.

Я хлопнулся в кресло и прочитал письма, которые передала мне Маргарет. Мысли изложены четко, грамотно, без лишних слов, все аккуратно напечатано.

- Если мы выиграем приз Линкольна, - сказал я, - вы получите прибавку к жалованью.

- Большое спасибо, - и с оттенком иронии: - Я слышала, «Спортивная жизнь» не слишком высоко расценивает мои шансы.

Я подписал три письма и принялся за четвертое.

- Алессандро часто заглядывает сюда? - спросил я.

- Сегодня впервые.

- Чего он хотел? - спросил я.

- Не думаю, что он хотел чего-то определенного. Сказал, что проходил мимо и просто зашел.

- О чем вы разговаривали?

Ее удивил вопрос, но она обошлась без комментария.

- Я спросила, нравится ли ему гостиница «Форбери», и он ответил, что нравится, там намного удобнее, чем в доме, который его отец снимал на окраине Кембриджа. Но он все равно уже отказался от этой аренды и уехал домой по каким-то делам. - Она умолкла, вернувшись к своим мыслям, воспоминание о его обществе вызвало в ее глазах улыбку. А я отметил, что дом в Кембридже должен быть тот, куда привезли меня резиновые маски, и что больше нет смысла думать об этом.

- Я спросила его, всегда ли он любил скаковых лошадей, и он сказал: да. Я спросила, к чему он стремится сильнее всего, и он сказал: победить в Дерби и стать чемпионом среди жокеев, и я сказала, что еще не родился ученик, который не хотел бы того же.

Я повернул голову и посмотрел на нее.

- Он сказал, что хочет стать чемпионом?

- Да, так.

Я мрачно уставился на свои ботинки. Драка превратилась в сражение и грозила обернуться войной, враждебные отношения разрастались на глазах, и конца-края этому не видно.

- Он спрашивал о чем-нибудь? - поинтересовался я.

- Нет. По крайней мере… да, кажется, спрашивал. - И она чему-то удивилась, вспомнив об этом.

- О чем?

- Он спросил, владеете ли вы или ваш отец какими-нибудь лошадьми… Я сказала ему, что ваш отец имеет половинную долю в некоторых лошадях, и он спросил, а есть принадлежащие ему целиком. Я сказала, что только Бакрем … и он… - Маргарет нахмурилась, сосредоточившись. - Он сказал, что лошадь, наверное, застрахована, как все другие, а я сказала, что нет, потому что мистер Гриффон не заплатил страховой взнос в этом году, так что следует быть особенно осторожным с этой лошадью… - Внезапно она испугалась: - Ведь нет ничего плохого в том, что я рассказала ему, не правда ли? Я хочу сказать, разве это секрет, что Бакрем принадлежит мистеру Гриффону?

- Нет, - успокоил я Маргарет. - Ведь Бакрем участвует в скачках под его именем. Всем известно, кто владелец этой лошади.

Она почувствовала облегчение, погасшая было улыбка вновь заиграла в ее глазах, а я не стал говорить ей, что меня обеспокоил интерес к страховке.

Одна из фирм, которым я помогал справиться с проблемами, занималась поставкой электронного оборудования. Проведя полную реорганизацию, они теперь восхищали своих держателей акций. Я позвонил их главному администратору и попросил, чтобы теперь они помогли мне.

Срочно, сказал я. Прямо, сегодня. А было уже половина четвертого.

Я услышал пронзительное «фью-у-у-у!», потом мне в ухо пощелкали языком и наконец внесли предложение. Если я поеду по направлению к Ковентри, их мистер Уоллис встретит меня в Кеттерике. Он захватит все, что нужно, и объяснит, как это установить. Меня это устроит?

Даже очень, заверил я главного администратора и осведомился, а не хочет ли он, случайно, приобрести половину скаковой лошади?

Он рассмеялся. Я склоняю его к покупке на теперешнюю урезанную зарплату? Как вы можете шутить такими вещами, сказал он.

Их мистер Уоллис тянул на целых девятнадцать лет, он подъехал ко мне в небольшом грузовичке и ослепил своей ученостью. Он дважды ясно и четко повторил инструкции, а потом явно засомневался, смогу ли я их выполнить. Для него все причуды фотоэлектроники были родной стихией, но он отдавал себе отчет, что для рядового невежи это темный лес. И он зашел на новый круг, чтобы уж точно убедиться, что я понял.

- Каково ваше положение в фирме? - спросил я под конец.

- Заместитель менеджера по продаже, - ответил он с удовлетворением, - и мне сообщили, что я должен благодарить вас.

После его лекции я без труда установил сигнализацию в Роули-Лодж: фотоэлемент, соединенный с сигналом тревоги. После наступления темноты, когда все улеглись, я спрятал необходимый источник ультрафиолетовых лучей в кадке с цветущими растениями у задней стены последних четырех денников, а сам элемент замаскировал под кустом роз за окном конторы. Кабель от него протянул через окно конторы, через прихожую в комнату владельцев, а коробку выключателя установил около дивана.

Вскоре после того, как я закончил сборку, Этти вышла во двор из своего коттеджа, чтобы, как всегда, осмотреть перед сном все конюшни, и гудок запиликал громко и ясно. Слишком громко, решил я. В такой тишине захватчик может запросто услышать. Я прикрыл сигнал тревоги подушкой, и звук, доносившийся оттуда, напоминал жужжание пчелы, попавшей в ящик стола.

Я выключил звук. Когда Этти уходила из манежа, сигнал тут же дал мне знать снова. «Да здравствует заместитель менеджера по продаже!» - подумал я и заснул в комнате владельцев.

Никто не пришел. В шесть часов я нехотя встал и смотал кабель, собрал и сложил все оборудование в шкаф в комнате владельцев; и когда первые конюхи неторопливо вышли в манеж, я нацелился прямиком на кофейник.

В ночь на вторник никто не пришел.

Среда. Маргарет упомянула, что подружка Сьюзи доложила о двух переговорах со Швейцарией: один звонок был выходящий - от Алессандро, другой входящий - шоферу.

Этти нервничала больше обычного, так как до скачек на приз Линкольна оставалось только три дня, и ворчала на наездников; Алессандро отстал от других после второго упражнения и спросил, не пересмотрю ли я свое решение и не посажу ли его на Пудинга вместо Томми Хойлейка.

Мы стояли во дворе, вокруг шла обычная послеполуденная суета. Алессандро держался напряженно, глаза ввалились.

- Ты же знаешь, что я не могу, - вполне резонно ответил я.

- Отец велел передать вам, что вы обязаны. Я медленно покачал головой:

- Ради тебя же самого - не делай этого. Если бы ты вышел на эти скачки, выглядел бы дураком. Этого хочет твой отец?

- Он говорит, что я должен настаивать. - Алессандро был непоколебим.

- О'кей, - сказал я. - Ты настаивал. Но поскачет Томми Хойлейк.

- Но вы должны делать то, что говорит мой отец, - запротестовал Алессандро.

Я слегка улыбнулся ему, но не ответил, а он, видимо, не знал, что еще сказать.

- Впрочем, на следующей неделе, - сухим тоном сообщил я, - ты можешь выступить на Бакреме в Эйнтри. Я заявил его специально для тебя. Бакрем победил в первый раз в прошлом году, значит, имеет шанс и на этот раз.

Алессандро молча пристально смотрел на меня и даже не сморгнул. Если было о чем предупредить, он не сделал этого.

В три часа утра в четверг сигнал заработал с энтузиазмом в трех дюймах от моей барабанной перепонки, и я чуть не свалился с дивана. Выключил сигнал, вскочил на ноги и выглянул во двор из окна.

Маленький, едва заметный огонек быстро двигался в безлунной ночи, луч света был направлен на землю. Потом он описал круг, поплясал на дверях четвертого отсека и замер на боксе Бакрема.

«Ну, ты и ублюдок, предатель несчастный, - крутилось у меня в голове. - Выведал специально, какую лошадь можно убить без жалобных воплей владельцев, да еще и незастрахованную, чтобы тяжелее ударить по Роули-Лодж».

Ведь знает же, что сам поскачет на Бакреме и тот может принести ему победу. Нет, все равно не остановился. Ублюдок, бессердечный маленький выродок…

Ругая его на все корки, я вышел из двери, которую заранее оставил незапертой, и пересек манеж совершенно беззвучно в обуви на резиновой подошве. Услышал, как тихо отодвинули засов, двери скрипнули на петлях, и кинулся на слабый мерцающий свет отнюдь не с распростертыми объятиями.

Время терять нельзя. Я нащупал рукой выключатель и залил денник Бакрема сотнями ватт.

Взгляд сразу упал на шприц в руке, обтянутой перчаткой, заметил я и полицейскую дубинку, лежавшую на соломе как раз около двери.

Это был не Алессандро. Слишком здоровый. Слишком высокий. Фигура, одетая в черное от шеи до пят, целенаправленно развернулась на меня: один из тех.

С резиновым лицом.

Глава 10

На этот раз я не тратил драгоценного преимущества. Прыгнул прямо на него и обрушился со всей силой на руку, державшую шприц.

Прямое попадание. Рука откинулась назад, а шприц описал дугу в воздухе.

Я двинул его по голени и нанес удар в живот, а когда его голова качнулась вперед, я вцепился в нее и с грохотом стукнул ее' о стену.

Бакрем начал нервно взбрыкивать, бить копытами во все стороны: Резиновый даже не потрудился надеть на него хомут. Когда бандит бросился на меня, нанося удары кулаками, я ухватился за его одежду и толкнул на Бакрема, а тот укусил его.

Сдавленный крик, который прорвался сквозь маску, я не стал толковать как призыв к миру. И точно: оттолкнувшись от лошади, он сразу же снова пошел на меня, плечи опущены, руки перед грудью, голова вниз, как у быка. Я метнулся навстречу, проигнорировав сильный удар под ребра, крепко обхватил рукой шею и стукнул его головой о ближайшую стену. Ноги у него стали резиновыми, под стать маске на лице, и бледные веки закрылись внутри прорезей. Я слегка пристукнул его еще раз, чтобы не оставалось сомнений, что враг обезврежен, и отступил на шаг назад. Он беспомощной грудой лежал в углу, одна рука медленно скребла по соломе.

Я привязал Бакрема, который каким-то чудом не вырвался из открытой двери денника и не переполошил своих соседей и, отходя от кольца для привязи, завис на одной ноге над отброшенным шприцем. Он лежал под яслями, в соломе, и остался в суматохе целехонек.

Подняв шприц, я покатал его слегка на ладони и решил, что дарами богов пренебрегать нельзя. Закатал черный бандитский рукав и воткнул иглу в его руку, но расщедрился только на половинную дозу. Благоразумие, а не жалость удержали меня от желания вкатить ему весь шприц: кто его знает, может, у лошади от этого на время пропал бы вкус к жизни, а для человека это вообще «представление окончено». Убийством дело не поправишь.

Я стянул резиновую маску. Под ней оказался Карло. Вот так сюрприз.

Военные трофеи теперь исчислялись одной резиновой маской, одним полупустым шприцем и одной дубинкой, которая перебивает лошадям ноги. Немного подумав, я стер Отпечатки своих пальцев со шприца, снял с Карло перчатки и залапал его руками всю поверхность. Подобную же операцию я проделал с дубинкой. Затем я отнес два вещественных доказательства преступления в дом и спрятал их временно в лакированной шкатулке под пыльным чехлом в одной из десяти необитаемых спален.

Спускаясь вниз, из окна на лестничной площадке я разглядел большую смутную тень на подъездной дорожке неподалеку от ворот. Подошел посмотреть, чтобы увериться. Никакой ошибки: «мерседес».

В деннике Бакрема Карло мирно спал, совершенно ни на что не реагируя. Я пощупал его пульс: медленный, но равномерный. Часы показывали половину четвертого. Потрясающе.

Тащить Карло к машине показалось мне слишком хлопотным делом, поэтому я подогнал машину к Карло. Мотор заработал сразу, только сказал «клак» и «уррр», причем так тихо, что не проснулись даже лошади. Не выключая мотора, я открыл обе задние дверцы и загрузил Карло. Я намеревался оказать ему любезность, запихнув его лицом вниз на заднее сиденье машины, поскольку именно так он поступил со мной, но он мягко свалился на пол. Я сложил его ноги в коленях и осторожно закрыл дверцы машины.

Насколько я могу судить, никто не видел нашего прибытия к гостинице «Форбери». Я припарковал «мерседес» рядом с другими машинами перед парадной дверью, выключил мотор и габаритные огни и спокойно ушел.

К тому времени как я покончил с этим делом, прошагав почти милю до дома, подобрав резиновую маску в деннике Бакрема и сняв электронику, ложиться в постель было бессмысленно. Я подремал часок на диване и проснулся, чувствуя смертельную усталость и ни капли энергии, необходимой для первого дня скачек.

Алессандро прибыл поздно, пешком и в волнении.

Я наблюдал за ним из окна. Он вошел в манеж и потоптался в нерешительности у четвертого блока, но любопытство пересилило осторожность, и он бочком, как краб, подобрался к двери денника Бакрема. Отпер верхнюю половину двери, заглянул внутрь, а потом запер снова. Не имея возможности читать мысли на расстоянии, я вышел из дома, чтобы быть у него на глазах, но притворился, что не замечаю его.

Он проворно удалился от четвертого блока и сделал вид, что ищет Этти в третьем. Надолго его не хватило, он повернулся и пошел мне навстречу.

- Вы не знаете, где Карло? - спросил он без предисловий.

- А где, по-твоему, он может быть? - спросил я.

- В своей комнате… Я постучал к нему, чтобы ехать, но его там не было. Вы… вы его видели?

- В четыре часа сегодня утром, - небрежно ответил я, - его сморил сон на заднем сиденье «мерседеса». Думаю, что он все еще там.

Алессандро резко дернулся, как будто его ударили.

- Значит, он приходил, - сказал он, голос звучал безнадежно.

- Приходил, - подтвердил я.

- Но вы не… я хочу сказать… вы не убили его?

- Я не твой отец, - ответил я строго. - Карло получил инъекцию какого-то вещества, которое он припас для Бакрема.

Алессандро откинул голову, в глазах заполыхала ярость, на сей раз не целиком направленная на меня.

- Я же велел ему не ходить, - сердито произнес он. - Говорил же ему…

- Потому что Бакрем может скоро принести тебе победу?

- Да… нет… Вы сбиваете меня.

- Но он пренебрег твоими распоряжениями, - предположил я, - и повиновался твоему отцу?

- Я сказал ему, чтобы не ходил, - повторял Алессандро.

- Не посмел ослушаться твоего отца, - сухо заметил я.

- Никто не смеет ослушаться моего отца, - начал он автоматически и потом в замешательстве посмотрел на меня. - Кроме вас, - закончил он.

- Надо знать, как с ним обращаться, - объяснил я, - Умение состоит в том, чтобы не подчиняться ему в той сфере, где меры возмездия становятся раз от раза все менее выгодными, и расширять эту сферу при каждой возможности.

- Не понимаю.

- Растолкую по дороге в Донкастер, - сказал я.

- Я не с вами поеду, - ответил он упрямо. - Карло отвезет меня в моей собственной машине.

- Он не в том состоянии. Если собираешься на скачки, то тебе придется или самому сесть за руль, или поехать со мной.

Алессандро стрельнул в меня злыми глазами, но не признался, что не умеет водить машину. И в то же время он не мог отказать себе в удовольствии посмотреть открытие сезона, а я на это и рассчитывал.

- Отлично, я еду с вами.

Вернувшись с первой проездки, я предложил Алессандро поболтать пока в конторе с Маргарет, чтобы дать мне переодеться, а затем отвез его к гостинице «Форбери».

Он выпрыгнул из «дженсена», едва я остановил машину, и рванул заднюю дверцу «мерседеса». На заднем сиденье виднелась сгорбленная фигура, это доказывало, что Карло хотя бы частично пришел в себя, правда, не настолько, чтобы в полной мере воспринять поток итальянской брани.

Я похлопал Алессандро по спине, и он моментально прекратил ругаться.

- Если он чувствует нечто похожее на то, что было со мной после такого же лечения, разговаривать с ним бесполезно, - посоветовал я. - Займись лучше делом, переоденься, и поедем на скачки.

- Я буду делать то, что мне нравится, - огрызнулся он, а в следующую минуту выяснилось, что как раз это ему и нравится - быстренько переодеться и мчаться на скачки.

Пока Алессандро находился в номере, Карло высказал пару замечаний, которые значительно расширили границы моих познаний в итальянском языке. Деталей я не понял, но суть была ясна. Он грозился что-то сделать с моими предками.

Алессандро появился в темном костюме, который был на нем в тот первый день. Сейчас костюм стал велик ему на целый размер, отчего Алессандро выглядел худеньким, приличным мальчиком, почти безобидным. Я резко напомнил себе, что пренебрежение защитой провоцирует апперкот, и кивнул ему, чтобы садился в «дженсен».

Когда он закрыл дверцу, я окликнул Карло через опущенное стекло «мерседеса»:

- Тебе слышно меня? Ты слушаешь?

Он с усилием поднял голову, и стало ясно, что да, слушает, хотя и не хочет.

- Хорошо, - сказал я. - Так вот, заруби себе на носу. Алессандро едет со мной на скачки. Прежде чем привезти его обратно, я намерен позвонить в конюшни, чтобы увериться, что там все в порядке… что все лошади живы и здоровы. Если у тебя возникнет идея вернуться и докончить то, что не удалось ночью, откажись от этого. Потому что если ты там хоть что-нибудь натворишь, то не видать тебе Алессандро сегодня вечером… или много вечеров. И я не думаю, что Энсо Ривера придет от тебя в восторг.

Карло кипел от бессильной злости, ничего больше не позволяло его жалкое состояние.

- Понял? - спросил я.

- Да. - Он закрыл глаза и застонал.

Я оставил его, пусть постонет, а сам испытывал приятное, хоть и предосудительное, злорадство.

- Что вы сказали Карло? - потребовал Алессандро отчета, как только мы отъехали от гостиницы.

- Посоветовал ему провести день в постели.

- Я не верю вам.

- Смысл был именно такой.

Он подозрительно посмотрел на легкую усмешку, которую я не думал скрывать, и уставился в лобовое стекло.

Через десять миль я сказал:

- Я написал письмо твоему отцу. Хочу, чтобы ты переслал ему.

- Что за письмо?

Я вынул из внутреннего кармана конверт и протянул ему.

- Я хочу прочитать, - заявил он воинственно.

- Валяй. Оно не запечатано. Решил не доставлять тебе лишних хлопот.

Он стиснул зубы и вытащил письмо. И прочитал:

«Энсо Ривера,

следующие пункты предлагаются вам для размышления.

1. Пока Алессандро находится, и хочет находиться, в Роули-Лодж, конюшня не может быть уничтожена.

В случае нанесения ущерба в любой форме или попытки разрушения Жокейский клуб будет немедленно информирован обо всем, что произошло, и в результате Алессандро будет отстранен на всю жизнь от участия в скачках в любой стране мира.

2. Томми Хойлейк.

В случае, если Томми Хойлейк или любой другой жокей, работающий на конюшню, получит какую-то травму, информация будет передана, и Алессандро не будет больше принимать участия в скачках.

3. Мунрок, Индиго и Бакрем.

В случае дальнейших попыток ранить или убить любую лошадь в Роули-Лодж информация будет передана, и Алессандро не будет больше принимать участия в скачках.

4. Информация, которая будет передана для рассмотрения, состоит в настоящее время из полного отчета обо всех относящихся к делу событиях, а также: а) двух фигурок лошадей и написанных от руки ярлыков; б) результатов анализа, сделанного в специальной лаборатории на исследование крови, взятой у Индиго; анализ показывает присутствие анестетика промазина; в) рентгеновских снимков перелома передней ноги Индиго; г) одной резиновой маски, которую носил Карло; д) одного шприца для подкожных инъекций, содержащего следы анестетика; е) одной дубинки; на шприце и дубинке имеются отпечатки пальцев Карло.

Все эти улики находятся у поверенного, которому даны указания использовать их в случае моей смерти.

Принимая во внимание, что дело против вас и вашего сына не может быть доказано в суде в соответствии с требованиями закона, предупреждаю, что этих улик достаточно для распорядителей Жокейского клуба. Именно они имеют право отозвать жокейскую лицензию.

Если в дальнейшем не будет нанесен ущерб и не последуют попытки причинить вред конюшням в Роули-Лодж, я соглашусь, со своей стороны, предоставить Алессандро любую разумную возможность стать умелым и преуспевающим жокеем».

Алессандро дважды перечитал письмо. Потом медленно сложил его и убрал обратно в конверт.

- Он не примет этого, - сказал он. - Отец никому не позволяет угрожать ему.

- Ему не следовало пытаться угрожать мне, - сказал я мягко.

- Он думал, что это будет ваш отец… а стариков напугать легче, так он говорит.

Я на две секунды оторвал глаза от дороги и посмотрел на него. Он сохранил полное спокойствие, произнося это, как и в тот раз, когда сказал, что его отец убьет меня. Запугивание и убийство сопровождали его с детства, и он, похоже, до сих пор считал это нормальным.

- У вас действительно есть все эти улики? - спросил он. - Результат анализа крови… и шприц?

- Действительно.

- Но Карло всегда носит перчатки… - Он осекся.

- Он проявил беспечность, - сказал я.

Алессандро призадумался над этим.

- Если отец заставит Карло и дальше ломать лошадиные ноги, вы правда добьетесь моего отстранения?

- Конечно, добьюсь.

- Но после этого вам не удастся остановить его, он разрушит конюшни из мести.

- Неужели так круто? - спросил я. - Станет ли он утруждаться?

Алессандро улыбнулся мне свысока, явно сожалея о моем тупом невежестве:

- Отец мстит, даже если кто-то съест крем с пирожного, которое ему приглянулось.

- Так ты одобряешь месть? - спросил я.

- Разумеется.

- Это не вернет тебе лицензии, - сказал я. - Да и вообще, я сомневаюсь, что твой отец действительно пойдет на это, потому что тогда в дело вмешается полиция и разразится грандиозный общественный скандал.

- Вам не придется рисковать, - упрямился он, - если вы согласитесь, чтобы я скакал на Пудинге и Архангеле.

- На них нельзя выступать, не имея опыта, и, если бы у тебя была капля здравого смысла, ты это понял бы.

На него опять накатила волна надменности, но тут же и отхлынула - я видел такое в первый раз со времени нашего знакомства.

Я продолжал:

- Конечно, всегда рискованно отвечать на шантаж шантажом, но в некоторых случаях это единственный выход. Так что есть смысл все-таки поискать пути противодействия, чтобы не оказаться в морге, да еще с пустыми руками.

Повисла новая длительная пауза; мы проехали Грантхем и Ньюарк; застучал дождь. Я включил «дворники», и щетки равномерно зашаркали по стеклу.

- Мне кажется, - мрачно сказал Алессандро, - что вы с моим отцом затеяли что-то типа перетягивания каната, а я у вас на кону. Или в заложниках.

Я улыбнулся, подивившись в равной степени и тому, что он это осознал, и что смог высказать это вслух.

- Это верно, - согласился я, - именно так было с самого начала.

- Что ж, мне это не нравится.

- Все и случилось только из-за тебя. Если ты откажешься от мысли стать жокеем, то и .борьба прекратится.

- Но я хочу стать жокеем, - сказал он, как припечатал. И для его фанатика отца это закон. С этого все началось, этим и закончится.

Мы проехали под дождем еще десять миль. Алессандро изрек:

- Вы пытались избавиться от меня, как только я появился.

- Не отрицаю.

- Вы все еще хотите, чтобы я от вас ушел?

- А ты? - спросил я с надеждой.

- Нет, - ответил он.

Я поморщился.

- Нет, - повторил он, - потому что вы с моим отцом общими усилиями добились того, что мне теперь невозможно уйти в другую конюшню и начать все сначала.

Мы опять замолчали надолго.

- И в любом случае, - сказал он, - я не хочу уходить в другую конюшню. Я хочу остаться в Роули-Лодж.

- И завоевать титул чемпиона, - пробормотал я.

- Я говорил только Маргарет… - начал он резко, а затем все встало на своим места, и он с горечью закончил: - Она рассказала вам, что я интересовался Бакремом. Вот как вы поймали Карло.

Соблюдая справедливость по отношению к Маргарет, я заметил:

- Она не рассказала бы мне, если бы я в упор не спросил, чего ты хотел.

Он выразил недовольство:

- Вы не доверяете мне.

- Ты прав, не доверяю, - согласился я с иронией. - Дураком был бы, если бы доверял.

Дождь с большей силой застучал по стеклам. Мы остановились на красный у светофора в Боутри и ждали, пока воспитатель переведет через дорогу половину школы.

- Этот пункт в вашем письме, что вы поможете мне стать хорошим жокеем… вы правда так думаете?

- Да, думаю, - ответил я. - Ты достаточно хорош на тренировках. Лучше, чем я ожидал, честно говоря.

- Я же говорил вам… - начал он, вздернув нос.

- …что ты великолепен, - закончил я, кивая. - Да, говорил.

- Не смейтесь надо мной. - Он вскипел, как чайник, вот сейчас выплеснется.

- Что тебе нужно теперь, так это победить в нескольких скачках, научиться спокойствию, показать, что ты умеешь выбирать нужный аллюр и разрабатывать тактику скачек, ну и прекратить полагаться на отца.

Он не собирался уступать:

- Это естественно - полагаться на отца!

- Я сбежал от своего, когда мне исполнилось шестнадцать лет.

Он повернул голову. Уголком глаза я заметил, что он удивлен - но и только. Не заинтригован.

- Очевидно, он не давал вам, как мой, например, всего, чего вы хотели.

- Да, - согласился я, - я-то хотел свободы.

Я рассудил, что свобода - это то единственное, в чем Энсо отказал бы своему сыну, если б тот попросил. Люди щедрые часто становятся тиранами. А то, что у Алессандро не было даже своих денег, что он не умел водить машину и его повсюду сопровождал Карло, днем и ночью не сводя с него глаз и докладывая отцу о каждом шаге, указывало на полное отсутствие свободы. Но тогда, значит, свобода не стояла на первом месте в списке желаний Алессандро. Под крылышком крепостника ему было привычно и приятно.

Большая часть дня ушла у меня на встречи с людьми, которые как-то связаны с отцом: надо было повидать других тренеров, жокеев, чиновников и некоторых владельцев. Все эти переговоры оказались полезны и информативны, так что к концу дня я точно знал, что мне следует делать, равно как и чего следует избегать в связи с заявкой Пудинга на приз Линкольна.

Томми Хойлейк, ухмыляясь во весь рот, изложил это кратко:

- Заявить его, оседлать, проследить, чтобы победил, и держаться поблизости на случай возражений.

- По-твоему, у нас есть шанс?

- А как же? Должен быть, - заверил он. - Это открытые скачки, кто угодно может победить. Тут уж, как Бог положит, понимаете ли. Все в руках Божьих. - Из чего я заключил, что он все еще не пришел к окончательному выводу о предварительном соревновании: хорош ли был Ланкет или плох Пудинг.

На обратном пути я спросил Алессандро, как ему это все. Вообще-то его лицо часто попадалось мне на глаза в течение дня, и выражало оно то зависть, то гордость. Я и так понимал, что ему одновременно и льстило, что его принимают за жокея из-за сложения, и бесило, что уйма других жокеев участвует в открытии сезона, а он нет. Взгляд, которым он уперся в мальчика, победившего в заезде учеников, напугал бы гремучую змею.

- Я не могу ждать до следующей среды, - заявил он. - Я хочу начать завтра.

- У нас нет заездов до следующей среды, - ответил я спокойно.

- Пудинг. В субботу.

- Мы это уже проходили.

- Я хочу скакать на нем.

- Нет.

Он весь просто ходуном ходил, только из машины не вылетел. Подлинный вид, и звуки, и атмосфера скачек возбудили его до такой степени, что он не мог сохранять даже спокойствия. Тот разумный подход, которого я добился на пути в Донкастер, был снесен шквальным ветром вересковых пустошей, где мчались лошади, и первая половина обратной дороги, насколько я мог судить, была полным возвратом к прежнему настроению. Потом он немного утихомирился и с мрачным видом откинулся на спинку сиденья.

Тогда я спросил:

- Как ты думаешь провести скачку на Пулитцере? Его позвоночник снова немедленно выпрямился, и он ответил так же откровенно, как говорил после пробного забега:

- Я просмотрел прошлогодние отчеты о его заездах, - сказал он. - Пулитцер был верен себе, большей частью он приходил третьим, четвертым или шестым. Он почти всегда лидировал вначале, но сдавал на последнем ферлонге. В следующую среду в Каттерике семь ферлонгов. В учебнике сказано, что лучше всего вытащить первые номера, так что я буду надеяться на один из них. Попытаюсь хорошо взять старт и занять позицию поближе к ограждению или чтобы сбоку от меня была только одна лошадь и не стану гнать его слишком быстро, но и в хвосте тащиться не следует. Постараюсь не отставать больше чем на два-два с половиной корпуса от ведущей лошади, но не стану пытаться достать ее почти до самого финиша. До последних шестидесяти ярдов, я думаю. А впереди постараюсь оказаться только ярдов за пятнадцать до финишного столба. Мне кажется, Пулитцер не лучшим образом показывает себя, возглавляя скачку, значит, ему нельзя быть впереди долго.

Сказать, что я был удивлен, значит, подойти только к краешку того чрезвычайно острого волнения, которое неожиданно застигло меня. За долгие годы практики я научился отличать подлинность от пустозвонства, а то, что сказал Алессандро, было настоящее, причем высшей пробы.

- О'кей, - обронил я. - Вроде бы все правильно. Поведешь скачку на Пулитцере именно так. А что ты думаешь о Бакреме? Тебе предстоит выступить с ним в заезде учеников в Ливерпуле на следующий день после Пулитцера. Еще ты можешь скакать на Ланкете в Тиссайде в следующую субботу.

- Я посмотрю их карточки и подумаю, - ответил он серьезно.

- Не придавай значения карточке Ланкета, - напомнил я. - Он не показал хороших результатов среди двухлеток. Работай, исходя из того, что понял во время пробного забега.

- Да, - ответил он, - я понимаю.

Возбуждение вернулось к нему с прежней силой, но более целенаправленное, подконтрольное. Я оправдывал в какой-то степени его нетерпение: он стремился к участию в скачках, как голодающий к хлебу, и ничто не могло остановить его. Более того, я обнаружил, что мне и не нужно останавливать его и что мое обещание помочь ему стать жокеем оказалось ближе к правде, чем я сам думал, когда составлял послание его отцу. В то время как Энсо и Алессандро были озабочены тем, чтобы насильно заставить меня дать младшему Ривере возможность выйти на скачки, я обнаружил, посме-ваясь над собой, что начинаю подыскивать ему такие возможности по собственному желанию.

В сражении менялись позиции. Я подумал об Энсо и как он печется о своем сыне… и понял наконец, как делать, чтобы он отказался от угроз. Но будущее, скорee всего, принесет больше опасности…

Глава 11

Каждый вечер в течение недели перед Линкольном я проводил не один час, отвечая на телефонные звонки. Владельцы звонили один за другим, и голоса всех без исключения звучали подавленно. После четвертого звонка стало ясно, что говорят они примерно одно и то же: «Нельзя ожидать многого, поскольку ваш отец прикован к постели». Я догадался, с чем это связано: по-видимому, предполагаемый инвалид был чрезвычайно занят восхвалением своих достоинств.

Он обзвонил их всех, принес им извинения за мое существование, сказал, что ничего хорошего их не ждет, и обещал, что все придет в норму, как только он приступит к работе. Он также сообщил совладельцу Пудинга, майору Барнетту, что, по его мнению, лошадь не подготовлена к скачкам. И мне потребовалось не менее получаса и вся моя наработанная годами убедительность, чтобы доказать майору простую вещь: поскольку отец не видел лошади последние шесть недель, он не имеет представления о ее действительной подготовке.

Присмотревшись к активности отца более внимательно, я открыл, что он также писал личные письма Этти, требуя от нее отчетов о тренировках, и приказал ей не говорить об этом мне. Я практически вырвал у нее это драгоценное признание в утро скачек на приз Линкольна, да и то только потому, что рассказал ей, как отец поднял панику среди владельцев утверждением, будто лошади не готовы к сезону. Виноватое выражение лица выдало Этти, но она оправдывалась тем, что ничего подобного в ее отчетах не было, просто мистер Гриффон таким образом их интерпретировал.

Я пошел в контору и спросил Маргарет, не требовал ли от нее мой отец частных отчетов. Может быть, он звонил или писал ей? Она смутилась и сказала, что писал.

Когда я обсуждал в пятницу тактику скачек с Томми Хойлейком, он сказал, чтобы я не волновался, потому что мой отец позвонил ему и дал указания.

- И какие же? - спросил я, боясь не сдержаться.

- Ну-у… просто скакать ровно, без резких бросков, чтобы не загнать лошадь, и постараться не прийти к финишу последним.

- Гм… А если бы он не позвонил тебе, как ты планировал вести скачку? - спросил я.

- Придерживал бы его в хорошем темпе все время. А то, когда он в порядке, то ему нравится заставлять других гнаться за ним. А на двух последних ферлонгах дал бы ему посыл, вышел бы вперед и только молился бы, чтобы он не сбавил темпа.

- Тогда так и веди скачку, - сказал я. - Я поставил на него сто фунтов, а я обычно не делаю ставок.

Томми от изумления открыл рот:

- Но ваш отец…

- Обещай, что будешь скакать так, чтобы победить, - сказал я шутливо, - или я посажу другого жокея.

Он оскорбился. Никто никогда не предлагал заменить Томми Хойлейка. Он неуверенно посмотрел на мое простодушное лицо и пришел к заключению, что я по своей неопытности сам не понимаю, какую громадную допустил ошибку.

Томми пожал плечами:

- Хорошо. Пусть летит, как вихрь. Хотя, что скажет ваш отец…

Мой отец, как выяснилось, говорил не умолкая, сделав не менее шести звонков прессе. Три газеты, вышедшие в утро Линкольна, цитировали его высказывание, что Пудинг не имеет шансов. «Он хочет, чтобы мне пришлось объясняться со стюардами Жокейского клуба, если лошадь пробежит хорошо», - мрачно подумал я.

За все время своей телефонной деятельности отец позвонил мне только раз. Хотя деспотической самоуверенности хозяина, отдающего распоряжения подчиненному, уже не слышалось в его тоне, но говорил он чопорно и недовольно, и я сообразил, что перемирие с распитием шампанского закончилось в тот момент, когда я закрыл за собой дверь его палаты.

Он позвонил в четверг вечером, когда я вернулся из Донкастера, и я рассказал ему, сколько полезных советов я получил от его знакомых.

- Гм, - произнес он, - я позвоню завтра администратору ипподрома и попрошу его присматривать за всем.

- Ты окончательно захватил тележку с телефоном? - спросил я.

- Переносной аппарат? Никогда не удавалось пользоваться им сколько нужно. Все время слишком много желающих позвонить. Нет, нет. Я сказал, что мне нужна частная линия здесь, в этой палате, и после всякой шумихи и отговорок они поставили мне аппарат. Конечно, я настоял, так как должен руководить своим делом.

- И часто ты настаиваешь?

- Конечно, - ответил он без капли юмора, и я знал из долгого опыта, что у больницы было столько же шансов перед его напором, как у яйца под паровым катком.

- Лошади не настолько плохи, как тебе кажется, - сказал я. - На самом деле нет нужды впадать в такой пессимизм.

- Ты ничего не понимаешь в лошадях, - повторил он привычную догму; а на другой день поговорил с прессой.

Майор Барнетт мрачно отвернулся от выводного круга и выразил презрение и жалость по поводу моей крупной ставки.

- Ваш отец посоветовал мне не выбрасывать зря денег, - сказал он. - И я не понимаю, как это я позволил вам убедить меня участвовать.

- Могу взять вас в долю на пятьдесят монет из моей сотни, если хотите, - предложил я из самых благородных побуждений, но он воспринял это как попытку с моей стороны уменьшить свои потери.

- Конечно нет, - ответил он обиженно.

Майор был скромным пожилым человеком, который мгновенно воспламенялся, если считал, что задето его достоинство. «Верный признак вечного неудачника», - безжалостно поставил я диагноз и вспомнил старую присказку, что некоторых владельцев труднее тренировать, чем их лошадей.

Двадцать девять длинноногих рысаков, участвующих в скачках на приз Линкольна, вышагивали по выводному кругу, а их владельцы и тренеры стояли рядом группами, рассматривая их. Сильный холодный северо-западный ветер разогнал облака, и солнце пронзительно сияло с высокого ослепительно голубого неба. Когда жокеи пробрались через толпу и вышли на круг под яркие лучи солнца, цвета их глянцевых камзолов засверкали, как детские игрушки.

Томми Хойлейк в ярко-зеленом камзоле упругой походкой подошел к нам, его старое лицо и юная фигура всем своим беспечным видом выражали: «Будь что будет!» Его вид не внушил майору Барнетту уверенности, что его лошадь пробежит хорошо.

- Прошу вас, - сурово обратился майор к Томми, - ни в коем случае не окажитесь последним. Если почувствуете, что дела плохи, останавливайтесь и спешивайтесь, ради всего святого. Притворитесь, что лошадь захромала или соскользнуло седло. Делайте что хотите, только не позволяйте, чтобы все увидели, как он плох. Иначе его стоимость упадет, как камень на дно.

- Не думаю, чтобы он действительно мог прийти последним, сэр, - рассудительно возразил Томми и взглянул на меня вопрошающе.

- Веди скачки, как сам наметил, - сказал я, - и не слишком уповай на волю богов.

Он ухмыльнулся. Вскочил в седло. Слегка кивнул головой в жокейской шапочке майору Барнетту. Остался верен своей легкомысленной манере.

Майор не захотел смотреть скачки рядом со мной, что меня очень устраивало. Во рту у меня пересохло. Допустим все же, что отец прав… что я не могу отличить хорошую лошадь от почтового ящика и что ему с больничной койки гораздо виднее. Тогда, если лошадь пробежит совсем плохо, по справедливости мне надо будет признать свою ошибку и на коленях просить прощения.

Лошади ушли кентером за целую милю от трибун, сделали круг, вытянулись в линию и помчались к нам полным галопом. Не имея привычки пользоваться биноклем на скачках и наблюдать с расстояния в милю, я долго вообще не мог выделить Томми, хотя смутно представлял, где его искать: идет под номером двадцать один почти посредине. Оставив эти попытки, я опустил бинокль и просто смотрел на многоцветную атаку, разделившуюся на две половины по сторонам скакового круга. Они сближались, пока между ними не оказался только барьер по центру дорожки, и создалось впечатление, будто в одно и то же время проходят две отдельные скачки.

Я услышал его имя от комментатора, прежде чем разглядел цвета.

- А сейчас со стороны трибун резкий рывок сделал Пудинг. Ему предстоит пройти два ферлонга, Пудинг прижимает к ограде Госсеймера, и Бейджер отстал на полкорпуса, а со стороны поля Вилли Нилли, за ним Термометр, Студент Анрест, Манганат… - Он продолжал перечислять клички лошадей, но я не прислушивался.

Я был доволен, что жеребец оказался способен сделать рывок за два ферлонга до финиша. Только это имело значение. Честно говоря, с этого момента мне было наплевать, выиграет он или проиграет. Но он выиграл. Обошел на полголовы Бейджера, вытянув свою морду упрямо вперед, когда уже казалось, что его вот-вот достанут, а Томми Хойлейк ритмично двигался над его холкой и выжимал из него последний миллиграмм равновесия, жизненных сил, последнюю искру желания не упустить победу.

В огороженном для победителя загоне майор Барнетт выглядел скорее придавленным, чем на седьмом небе от счастья, но Томми Хойлейк спрыгнул с лошади с улыбкой от уха до уха и окликнул:

- Эй, а теперь что скажете? Он-то оказался в полном порядке.

- Да, он молодец, - сказал я и утешил растерявшихся репортеров, заявив, что любой может выиграть приз Линкольна, в любой день недели, когда угодно, если иметь хорошую лошадь, немного удачи, отличного главного конюха, порядок в конюшне, установленный моим отцом, и второго жокея страны.

Около двадцати человек внезапно завязали тесную дружбу с майором Барнеттом, он постепенно склонялся на их уговоры пойти в бар, чтобы смочить их охрипшие от радостных криков глотки. Майор вяло предложил мне присоединиться к ним, но я пощадил его, так как встретился с ним взглядом, когда он, оправившись от удивления, рассказывал всем, что никогда не сомневался в способностях Пудинга.

Когда толпа вокруг загона рассеялась и страсти немного улеглись, я случайно столкнулся лицом к лицу с Алессандро. Эти два дня его возил в Донкастер частично оживший шофер.

Он побледнел так, что, если бы не желтоватая кожа, надо было сказать «побелел», а черные глаза совсем ввалились. Его буквально била дрожь, и он никак не мог собраться с силами, чтобы высказать то, что напрашивалось само собой. Я не стал ему помогать.

- Все правильно, - отрывисто произнес он. - Все верно. Почему вы не говорите этого? Я жду, что вы так скажете.

- Нет необходимости, - ответил я сдержанно. - И нет смысла.

Он как будто чуть расслабился. И решился:

- Тогда я скажу вам: Пудинг не победил бы, если бы вы дали его мне.

- Не победил бы, - согласился я.

- Я понял, - продолжал Алессандро все еще с дрожью в голосе, - что не мог бы скакать так. Я увидел…

Унижение было мучительно для Алессандро. Я сказал, пытаясь успокоить его:

- У Томми Хойлейка такая же воля и такие же руки, как у тебя. Но он поразительно ощущает ход лошади и потрясающе финиширует. Придет и твой черед, не сомневайся.

Хотя цвет лица не улучшился, но ему явно стало легче. Теперь он выглядел скорее ошарашенным.

- Я думал… вы будете… как это говорит мисс Крейг? Ткнете меня в это носом.

Я улыбнулся, услышав от него это просторечное выражение, произнесенное старательно, подчеркнуто правильно.

- И не собирался.

Он глубоко вздохнул и невольно развел руки в стороны.

- Я хочу… - начал он и умолк.

Ты хочешь, чтоб весь мир был твоим, подумал я. А вслух сказал:

- Начнешь в среду.

Когда перевозка доставила в тот вечер Пудинга обратно в Роули-Лодж, вся конюшня высыпала приветствовать его. Лицо Этти лучилось от радостных эмоций после всех тревог, и она хлопотала вокруг вернувшегося воина, как заботливая мамаша. Сам жеребец простучал копытами по трапу, спускаясь в манеж, и скромно принял улыбки величиной с дыню и грубоватые замечания вроде: «Ты добился своего, старый греховодник», которыми его осыпали со всех сторон.

- Конечно, не каждому победителю устраивают такой прием. - Я разговаривал с Этти, выйдя из дома узнать, что за шум.

Я приехал домой на полчаса раньше лошади, и все было спокойно: парни закончили вечерний обход конюшен и сидели в общежитии за чаем.

- Первый победитель в сезоне, - сказала Этти, сияя глазами и всеми морщинками на славном открытом лице. - Мы и не ожидали… ну, то есть… без мистера Гриффона и все такое…

- Я говорил вам, надо больше верить в себя, Этти.

- Ребята хвастались без конца, - сказала она, уклоняясь от комплимента. - Все смотрели по телевизору. Они так шумели в общежитии, что их, наверное, было слышно в «Форбери».

Конюхи принарядились к вечерней субботней вылазке. Убедившись, что Пудинг в целости и сохранности отдыхает в своем деннике, они смеющейся веселой толпой отправились в путь, чтобы сделать набег на запасы «Золотого Льва», и, только увидев их бурную реакцию, я осознал, в каком подавленным настроении они находились в последние дни. В конце концов, они ведь тоже читали газеты, подумал я. И привыкли верить моему отцу больше, чем собственным глазам.

- Мистер Гриффон будет так доволен, - с искренней, простодушной уверенностью сказала Этти.

Но мистер Гриффон, как я и предвидел, не был доволен.

Я поехал к нему на следующий день и обнаружил несколько воскресных газет в корзине для бумаг. Он настороженно приветствовал меня с каменным выражением лица, на котором было ясно написано, чтобы я не смел выражать радость и гордиться победой.

Ему незачем было волноваться. Ничто так не портит будущих отношений на любом уровне, как кураж перед потерпевшим поражение. И если в других областях мои знания можно было подвергнуть сомнению, то я, по крайней мере, прекрасно знал, как вести переговоры. Я поздравил его с победой.

Он не сразу нашелся, как ответить, но обрадовался, что избавило его от необходимости признать, каким дураком он себя сумел выставить.

- Томми Хойлейк блестяще провел скачку, - заявил он, игнорируя тот факт, что давал ему прямо противоположные указания.

- Да, - совершенно искренне согласился я и повторил, что все остальные заслуги надо отнести на счет Этти и того распорядка, который она установила, а мы преданно соблюдали.

Напряжение немного спало, но я с легкой тревогой обнаружил, что по контрасту с отцом восхищаюсь Алессандро, у которого хватило мужества извиниться за свои ошибки. До того момента я считал, что нравственное мужество - категория, совершенно чуждая Алессандро.

Со времени моего последнего посещения отцовская палата приняла вид офиса. Положенный по больничному регламенту прикроватный столик был заменен большим столом на больших колесных роликах. На столе стоял телефон, по которому отец портил людям жизнь, лежала кипа календарей скачек, экземпляры «Спортивной жизни», формы заявок на скачки, книга «Лошади на тренировке», карточки на лошадей за три предыдущих года, а из-под них виднелись отчеты Этти, написанные знакомым школьным почерком.

- Что, нет машинистки? - спросил я легкомысленно, и он сказал упрямо, что договорился с местной девушкой: она будет приходить и печатать под его диктовку на следующей неделе.

- Прекрасно! - воскликнул я с воодушевлением, но он не принял моего дружественного тона.

Он усматривал в победе на приз Линкольна серьезную угрозу своему авторитету, и его манеры ясно говорили, что он не допустит, чтобы этот авторитет перешел ко мне или хотя бы к Этти, и примет все меры против этого.

Он поставил себя в очень сомнительное, двойственное положение. Каждая победа была бы мучением лично для него, однако в то же время он отчаянно нуждался в этих победах с финансовой точки зрения. Слишком большая часть его состояния была вложена в половинные доли; и если все лошади покажут себя так плохо, как ему, по-видимому, хотелось бы, их ценность съежится, как лилии на морозе.

Одно дело понять его, и совсем другое - убедить в чем-то.

- Не могу дождаться твоего возвращения, - сказал я, но и это не сработало. Похоже, кости срастались не так быстро, как он надеялся, и напоминание об отсрочке просто переключило его раздражение на другую область.

- Несут всякую чушь, будто кости у стариков срастаются дольше, - сердито сказал он. - Сколько времени прошло… и они все не знают, когда я смогу выбраться из этих проклятых блоков. Я говорил, пусть наложат гипс, чтобы я мог ходить… черт возьми, сколько людей ходят в гипсе… но мне твердят, что во многих случаях это невозможно и что я в их числе.

- Тебе повезло, что вообще сохранили ногу, - напомнил я. - Вначале врачи думали, что придется ее ампутировать.

- Лучше бы так и сделали, - проворчал он. - Тогда я уж вернулся бы в Роули-Лодж.

Я привез еще шампанского, но он отказался выпить. Побоялся, наверное, что это будет слишком похоже на празднование.

Джилли просто крепко обняла меня:

- А что я говорила!

- Да, ты так и говорила, - признал я, бесконечно довольный. - И поскольку на твоей уверенности я выиграл две тысячи фунтов, веду тебя в «Императрицу».

Черная тряпица, однако, оказалась узкой.

- Только посмотри, - заныла Джилли, пытаясь втянуть живот, - я надевала это платье всего десять дней назад, и оно было в самый раз. А сейчас… это невозможно.

- Я не поклонник плоскогрудых дам с бедренными костями, выпирающими, как Монблан, - сказал я, чтобы успокоить ее.

- Нет… но пышные формы имеют тенденцию увеличиваться

- Тогда грейпфрут?

Она вздохнула, подумала, вышла из комнаты и вернулась в кремовой накидке, которая прикрывала все выпуклости.

- Разве можно отмечать победу Пудинга грейпфрутом? - засмеялась она.

Мы выпили за победу «Шато Фижак» шестьдесят четвертого года, а из уважения к швам черной тряпицы ели дыню и мясо, строго приказав себе не смотреть на пудинги.

За кофе Джилли сообщила, что, поскольку число сирот продолжает сокращаться, она более или менее предоставлена сама себе, и не мог бы я подумать еще раз и позволить ей приехать в Ньюмаркет.

- Нет, - ответил я резче, чем хотел.

Она выглядела немного обиженной, это было совсем не похоже на нее, и я забеспокоился.

- Ты помнишь те ссадины, что были на мне больше месяца назад? - спросил я.

- Да, помню.

- Так вот… это было началом довольно неприятной дискуссии с человеком, неукоснительно выполняющим свои угрозы. До сих пор я противостоял ему кое в чем, и в настоящий момент сложилась своего рода патовая ситуация. - Я помолчал. - Я не хочу нарушать этот баланс. Не хочу давать ему никаких рычагов воздействия. У меня нет жены, нет детей и близких родственников, за исключением отца, но он под надежной охраной в больнице. Нет никого, кому может угрожать враг… ни одного человека, ради спасения которого я сделаю все, что он скажет. Но ты понимаешь… если ты приедешь в Ньюмаркет, такой человек появится.

Джилли долго смотрела на меня, переваривая полученную информацию, но обиду прогнала сразу. И наконец изрекла:

- Архимед говорил, что если бы нашел точку опоры, то перевернул бы весь мир.

- Ну и что?

- Это он о рычаге, - сказала она улыбаясь. - Ты необразованный гусак.

- Не будем давать Архимеду точку опоры.

- Не будем. - Она вздохнула. - Не бери в головенку еще и это. Я не стану наносить тебе визитов, пока сам не пригласишь.

Дома, лежа рядом в постели, мы в дружеском согласии просматривали воскресные газеты. Она нарушила молчание, спросив:

- Ты представляешь, что последует, если он не найдет рычага?

- Что?

- Еще больше ссадин.

- Только если я сам до этого доведу.

Она повернула голову на подушке и посмотрела на меня:

- Ты же чертовски хорошо знаешь, что я права. Не так уж ты глуп.

- До этого не дойдет.

Она вернулась к «Санди таймс».

- Здесь объявление о путешествии на грузовом судне в Австралию… Не будешь ли ты чувствовать себя в большей безопасности, если я отправлюсь в путешествие на грузовом судне в Австралию? Может, ты хочешь, чтобы я уехала?

- Да, хочу, - ответил я. - И нет, не хочу.

- Просто предложение.

- Отклоняется.

Она улыбнулась:

- Тогда не стоит класть это объявление на видное место.

- Не стоит.

Она отложила газету.

- Так насколько сильным рычагом воздействия ты считаешь меня?

Я бросил на пол «Обсервер».

- Сейчас покажу, если хочешы

- Пожалуйста, покажи, - сказала она и выключила свет.

Глава 12

- Я бы хотел, чтоб ты поехал на скачки в моей машине, - сказал я Алессандро утром в среду, когда он появился к первой проездке. - Дай Карло выходной.

Он с сомнением обернулся на «мерседес», где, как обычно, сидел Карло, задумчиво разглядывая манеж.

- Он считает, что я слишком много общаюсь с вами. Он будет возражать.

Я пожал плечами: как хочешь, - и отошел, чтобы сесть на Клауда Куку-ленда. Мы повели лошадей на Уотерхолл, где Алессандро проскакал на Бакреме и на Ланкете, а Этти ворчливо сказала, что оба раза он показал себя очень неплохо. Около тридцати других лошадей, которых мы взяли туда, тоже работали вполне удовлетворительно, а победитель приза Линкольна все еще вызывал улыбки и добродушные шутки. Вся конюшня ожила в эту неделю.

Пулитцера отправили в Каттерик рано утром в меньшем из двух наших фургонов в сопровождении собственного конюха, а также Вика Янга, который отвечал за лошадей в поездках. Он был находчив и сообразителен, Этти считала его своей правой рукой. Достигнув среднего возраста, он располнел и не мог объезжать молодняк, зато его вес приносил неоценимую пользу при решении вопросов силовым путем. Вик Янг всегда действовал на свой страх и риск, и нам просто сильно повезло, что его действия были направлены исключительно во благо конюшни. Как все наши лучшие старые работники, он был по-настоящему предан своему делу.

Когда, переодевшись, я вышел из дома, чтобы ехать на скачки, Алессандро поджидал меня около «дженсена», а Карло сидел в «мерседесе» в шести футах от моей машины.

- Я с вами, - твердо заявил Алессандро. - Но Карло поедет следом.

- Прекрасно, - кивнул я.

Я сел на водительское место, подождал, пока он устроится рядом, завел мотор и выехал из ворот под конвоем Карло.

- Отец приказал ему ездить со мной повсюду… - объяснил Алессандро.

- И он не осмеливается нарушить приказ, - закончил я за него.

- Точно. Отец приказал ему также обеспечить мою безопасность.

Я бросил взгляд в его сторону.

- А ты не чувствуешь себя в безопасности?

- Никто не решится причинить мне вред, - просто ответил он.

- Все зависит от того, какая будет от этого польза, - ответил я, увеличивая скорость на выезде из Ньюмаркета.

- Но мой отец…

- Я знаю, - прервал я. - Знаю. И не имею ни малейшего желания причинять тебе вред. Ни малейшего.

Алессандро успокоился, удовлетворенный моим ответом. Но я отметил, что оказывать давление можно не только на меня, но и на моего противника, а Энсо, в отличие от меня, был уязвим: во имя безопасности дорогого ему человека его можно было принудить к чему угодно. Допустим, предавался я праздным мечтам, я похитил бы Алессандро и запер его в удобном подвале своей квартиры в Хэмпстеде. Тогда Энсо был бы у меня в руках, что называется, «зуб за зуб».

Я коротко вздохнул. Слишком много возникнет проблем. И поскольку я хотел от Энсо только одного: чтобы он слез с моей шеи и убрался из моей жизни до того, как отец выйдет из больницы, похищение Алессандро явно не было кратчайшим путем к цели. Кратчайший путь - это, очевидно, закрытие Роули-Лодж. А жаль…

Алессандро не терпелось побыстрее оказаться на месте, а в целом он вел себя спокойнее, чем я опасался. Но высокомерная посадка головы и сжатые на коленях тонкие пальцы не оставляли сомнений, что настроен он очень решительно.

Я вильнул в сторону, избежав столкновения с бензовозом, водитель которого ехал мне навстречу по правой полосе, как будто он во Франции, и заметил между прочим:

- Ты ведь не станешь отыгрываться на других учениках, если у тебя что-то не получится. Ты должен победить сам, понимаешь, да?

Он чуть ли не обиделся:

- Разумеется.

- Видишь ли, - сказал я без нажима, - привычки всей жизни обостряются помимо твоей воли в моменты стресса.

- Я постараюсь победить, - заверил он.

- Да. Но запомни: если ты победишь, оттолкнув кого-то с дороги, стюарды дисквалифицируют тебя, и ты ничего не получишь.

- Я буду осторожен, - сказал он, вздернув подбородок.

- Это все, что требуется, - подтвердил я. - Щедрость можешь не проявлять.

Он с подозрением посмотрел на меня:

- Я не всегда понимаю, когда вы шутите.

- Да почти всегда, - ответил я.

Мы продолжали ехать на север.

- Твоему отцу никогда не приходило в голову, что куда проще купить тебе потенциального победителя в Дерби, вместо того чтобы силой внедрять тебя в Роули-Лодж? - Я задал вопрос обыденным тоном, когда мы проезжали Уэтерби.

Судя по выражению лица Алессандро, такая возможность не приходила ему в голову.

- Нет, - ответил он. - Я хотел скакать на Архангеле. Фаворите. Я хотел победить в Дерби, а Архангел самый лучший. И на все швейцарские деньги не купишь Архангела.

Так оно и было, потому что жеребец принадлежал заядлому любителю, восьмидесятилетнему банкиру, а он на протяжении всей жизни только об одном и мечтал - победить на больших скачках. Его лошади много лет приходили в Дерби вторыми и третьими, он выигрывал всякие другие скачки, какие только можно найти в календаре скачек, но самый большой пик ему не давался. Архангел был лучшим из всех его лошадей, а время неумолимо бежало вперед.

- Кроме того, - добавил Алессандро, - отец не станет тратить деньги, если то же самое можно получить с помощью угроз.

Как всегда, ссылаясь на modus operandi* своего отца, он считал его поведение вполне естественным и логичным.

* Образ действия (лат.).

- Ты когда-нибудь думаешь объективно о своем отце? - спросил я. - О том, каким способом он добивается своих целей и стоит ли их вообще добиваться?

Алессандро удивился:

- Нет, - неуверенно ответил он.

- А какую школу ты закончил? - спросил я, меняя тактику.

- Я не ходил в школу, - ответил он. - У меня дома были два учителя. Я не хотел ходить в школу. Я не хотел, чтобы мне приказывали или чтобы заставляли работать целый день…

- Так что два твоих учителя целый день били баклуши?

- Били баклуши? Да, наверное, так и было. Англичанин обычно уходил из дому и лазал по горам, а итальянец ухаживал за местными девушками. - В его голосе, однако, не было и намека на юмор. Никогда не было. - Их уволили, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Я тогда целыми днями ездил на своих лошадях, и отец сказал, что нет смысла платить двум преподавателям вместо одного скакового тренера…Так что он нанял одного старого француза, бывшего кавалерийского инструктора, и он научил меня ездить верхом. Я часто уезжал к знакомому отца и охотился на его лошади… И тогда же начал понемногу принимать участие в скачках. В четырех или пяти. Не так много скачек для любителей. Мне это понравилось, но я чувствовал себя не так, как здесь… И потом как-то раз дома я сказал, что мне скучно, отец сказал: «Хорошо, Алессандро, скажи, чего ты хочешь», и я просто так сказал, не подумав по-настоящему: «Хочу победить в английском Дерби на Архангеле…» А он только рассмеялся, как он иногда делает, и сказал, что так и будет. - Пауза. - Потом я спросил отца, всерьез ли он обещал мне, потому что, чем больше я думал об этих скачках, тем яснее понимал, что ничего в своей жизни не хотел сильнее. Ничего на свете так не хотел. Отец только повторял: «Все в свое время», но мне не терпелось поехать в Англию и приступить к тренировкам, поэтому, когда он закончил какие-то дела, мы приехали.

В десятый раз он повернулся на сиденье, чтобы посмотреть в заднее стекло. Карло не отставал, преданно следовал позади.

- Завтра мы едем в Ливерпуль, - сказал я, - он может снова нас сопровождать. Кроме Бакрема, на котором завтра скачешь ты, у нас заявлено еще пять лошадей, и я задержусь там на три дня. Я не смогу поехать с тобой в Тиссайд, где у тебя Ланкет.

Алессандро открыл рот, чтобы запротестовать, но я опередил его:

- Вик Янг поедет с Ланкетом. Он позаботится о лошади и решит все организационные вопросы. Это большие скачки, как ты знаешь, и в них будут участвовать очень опытные жокеи. Но ты должен спокойно набирать скорость на этом жеребце, направлять его куда нужно и подсказать ему, где прибавить. И если он победит, ради бога, не хвастайся всем вокруг, какой ты великолепный. Ничто не может повредить жокею больше, чем хвастовство, и чтобы пресса была на твоей стороне, - а ты, конечно, этого жаждешь, - расхваливай лошадь. Если ты начисто лишен скромности, притворись скромным, уверяю тебя, не пожалеешь.

Алессандро воспринимал мои слова с упрямой миной, которая постепенно уступала место раздумьям. Я решил воспользоваться моментом и продолжал выдавать перлы мудрости.

- Не отчаивайся, если в какой-то скачке у тебя ничего не получится. С каждым такое бывает, время от времени. Просто признайся в этом себе. Никогда не морочь себе голову. Не занимайся самоедством… и не задирай нос от похвалы… и научись контролировать свои чувства на ипподроме. Можешь проявлять их сколько угодно на пути домой.

Немного погодя он сказал:

- Вы дали мне больше советов, как вести себя, а не как выиграть скачку.

- Твоему умению вести себя в обществе я доверяю меньше, чем твоему искусству наездника.

Он прикидывал, принять ли мои слова за комплимент или обидеться.

После блеска Донкастера ипподром Каттерик разочаровал Алессандро. Он окинул взглядом простые трибуны, скромную комнату для взвешивания, небольшое количество зрителей и с горечью произнес:

- И это… все?

- Не обращай внимания, - успокоил я его, хотя сам не был подготовлен к такому зрелищу. - Там внизу, на скаковом кругу, семь важных ферлонгов, только это и имеет значение.

Выводной круг выглядел привлекательно, его со всех сторон окружали деревья. Алессандро появился в шелковом желто-синем камзоле в большой толпе учеников, одни выглядели самоуверенно, другие робели, и все нервничали перед стартом.

Алессандро был исключением. На его лице вообще не отражалось никаких эмоций. Я ожидал, что он будет взволнован, но ошибся. Он с таким видом наблюдал, как Пулитцера провели по параду, будто перед ним корова на лугу. Он небрежно устроился в седле, неторопливо подобрал поводья. Вик Янг стоял, держа попону, и с сомнением смотрел на Алессандро.

- Сразу постарайся вырваться вперед, - сказал он наставительно. - И возглавляй гонку, сколько хватит сил.

Алессандро встретился со мной взглядом поверх головы Вика.

- Скачи так, как ты планировал, - сказал я, и он кивнул.

Не выказывая никакого волнения, он направился к скаковому кругу, и Вик Янг воскликнул:

- Вот никогда мне не нравился этот маленький заносчивый ублюдок, да и сейчас не похоже, чтоб он болел душой за скачку.

- Давай подождем немного, - сказал я примирительно, - сейчас все увидим.

И мы подождали. И увидели.

Алессандро скакал точно так, как говорил. Выехав под номером пять из шестнадцати участников, он пробился к канатам на первых двух ферлонгах, оставался прочно на пятом или шестом месте в течение трех следующих, затем слегка продвинулся вперед, а на последних шестидесяти ярдах нашел просвет и резко бросил Пулитцера вперед. Всего за десять корпусов от финишного столба жеребец оказался впереди соперников, и то успел проявить нерешительность. Он выиграл полтора корпуса.

На Алессандро не ставили, и приветственных криков было мало, но он вроде и не нуждался в этом. Соскользнул с коня в огороженном для победителей загоне и наградил меня холодным пристальным взглядом, совершенно лишенным самодовольства, которого я ожидал. Потом внезапно его лицо расплылось в улыбке, которую я видел только однажды, когда он сидел у Маргарет: теплое, доверчивое выражение, просто счастье.

- Я сделал, - сказал он, а я подтвердил:

- И ты сделал здорово.

Он видел, конечно, что я так же доволен, как и он.

К победе Пулитцера ребята отнеслись спокойно. Никто не поставил на него ни пенни, и когда Вик вернулся и доложил, что, значит, старикан с возрастом стал скакать резвее, раз Алессандро победил вопреки всем указаниям, они дружно согласились с ним, не выказав доверия Алессандро. Он редко разговаривал с ними, и я сомневался, что он понимает, как они к нему относятся.

Алессандро вел себя в высшей степени сдержанно, когда вернулся утром в Роули-Лодж. Этти уехала с первой партией на учебное поле рядом с ипподромом, чтобы потренировать лошадей в ровной длительной езде галопом, а мне предстоял дальний путь на машине, и я не мог быть с ней. Она, по всей видимости, была довольна, что три дня будет управлять конюшней, и заверила меня, что Ланкет и Лаки Линдсей, заявленные в скачки на пять ферлонгов для двухлеток с опытным северным жокеем, прибудут в Тиссайд к субботе в целости и сохранности.

Алессандро поехал со мной в «дженсене», с Карло в качестве эскорта. В пути мы в основном обсуждали тактику скачек на Бакреме и Ланкете, и снова меня поразило его полное спокойствие, на этот раз еще более заметное. Я ожидал от него возбуждения, волнения - хоть какого-то предстартового знака, а он совершенно расслабился. Теперь, когда он действительно принимал участие в скачках, его лихорадка улетучилась.

Бакрем не пришел первым не потому, что Алессандро неправильно вел скачку. Бакрем пришел третьим потому, что две другие лошади оказались более резвыми, и Алессандро принял свое поражение с удивительным смирением.

- Бакрем сделал все, что мог, - просто объяснил он. - Но мы не смогли оказаться первыми.

- Я понял, - подтвердил я, и больше мы этого не касались.

В течение трех дней состязаний я познакомился с множеством людей, имеющих отношение к скачкам, и начал проникаться чувством профессиональной общности. Я седлал наших четырех лошадей для Томми Хойлейка и поздравил его, когда одна из них победила.

- Забавно, - сказал он, - в этом году лошади в замечательной форме, просто как никогда.

- Это хорошо или плохо? - спросил я.

- Издеваетесь? Теперь вся штука в том, чтобы сохранить их в такой форме до сентября.

- Это задача для отца, он скоро вернется, - заверил я его.

- О… да, наверное, вернется, - сказал Томми, не проявив ожидаемого энтузиазма, и отправился взвешиваться для следующего заезда.

В субботу в Тиссайде Ланкет пришел на четыре корпуса впереди всех, при ставках двадцать пять к одному, что увеличило мои выигрыши в сезоне с двух до четырех с половиной тысяч фунтов. И это, как мне рисовалось, последняя легкая прибыль: Ланкет был уже третьим победителем из нашей конюшни, в этой скачке участвовало девять скакунов, и никому уже в голову не придет, что Роули-Лодж в скверном состоянии.

Отчеты Алессандро и Вика Янга о том, что случилось в Тиссайде, были, как я и ожидал, прямо противоположными.

Алессандро сказал:

- Вы помните, на предварительных скачках я почти догнал остальных… но я тогда слишком рванул, потому что потерял время на старте, ну и Ланкет устал… Зато теперь он показал, на что способен, как мы и думали, и все вышло отлично. Я не гнал его до последнего ферлонга, а когда пустил - он просто птицей пролетел мимо остальных. Это было страшно.

Но Вик Янг все видел иначе:

- Он еле тащился до последней минуты. Его зажали. Другие, конечно, спокойно обгоняли его. Этот Ланкет, должно быть, какая-то особая лошадь, надо же, победил, несмотря на то что на нем скакал ученик, у которого всего третья скачка.

В течение следующей недели у нас было еще восемь скачек, из которых Алессандро участвовал в трех. Только одна была для учеников, и ни в одной он не выиграл. Один раз его вполне закономерно опередил в плотном финише чемпион жокеев, но Алессандро только сказал, что мог бы скакать лучше, но маловато практики.

Владельцы всех трех лошадей внимательно наблюдали за скачками, но не выразили неудовольствия. Алессандро вел себя с ними сдержанно и корректно, хотя я понял по его презрительной усмешке, которую он позволял себе, когда думал, что его никто не видит, что считает такой стиль поведения глупым.

Один из владельцев был американцем и, как выяснилось, одним из тех, кто субсидировал синдикат, купивший мои магазины. Его ужасно позабавило, когда он узнал, что я сын Невилла Гриффона, и он провел какое-то время на выводном кругу, рассказывая Алессандро, что вот «этот молокосос», имея в виду меня, может научить кого угодно, как заниматься бизнесом.

- Никогда не забуду ваш рецепт успеха, когда мы купили у вас магазины: «Поставьте в витрину то, что бросится в глаза, и назовите справедливую цену». Мы задали вам вопрос, помните? И ожидали целого набора рекомендаций с использованием соответствующего жаргона из учебника по менеджменту, но вы сказали всего одну фразу. Никогда не забуду.

Именно на его лошади Алессандро и проиграл у финиша, но американец давно владел скаковыми лошадьми и разбирался в том, что видел. Он подошел ко мне, как только лошади промчались мимо финишного столба, и сказал:

- Нет ничего позорного проиграть чемпиону..,, а этот ваш мальчик еще покажет себя.

На следующей неделе Алессандро скакал в четырех забегах и в двух победил, причем во втором случае побил звезду прошлого сезона среди учеников на родной земле в Ньюмаркете, и пресса начала задавать вопросы. Четыре победы за три недели сразу выделили его среди учеников… Откуда он взялся, хотели они знать. Пару раз репортеры разговаривали с самим Алессандро, и я с облегчением увидел, что он отвечает им спокойно, скромно опустив глаза долу, даже если язык чесался. С детства усвоенная надменность была надежно скрыта от чужих.

Обычно Алессандро приезжал на скачки в «дженсене», но Карло не бросал слежку. Заключенное между нами соглашение превратилось в рутину.

Я многое узнавал в дороге. Говорил он естественно, живо, раскованно. Большей частью мы обсуждали своих лошадей, их достоинства и возможности по сравнению с противником, но иногда я получал мимолетные зарисовки его необычной домашней жизни.

Он не виделся с матерью приблизительно с шести лет, когда у них с отцом произошла ужасная сцена и долгая, как ему показалось, - на несколько дней. Алессандро сказал, что испугался, потому что они оба были в дикой ярости, а он не понимал, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор. Мать бросала в лицо отцу одно слово, и оно его бесило, сказал Алессандро. Он запомнил это слово, хотя много лет не понимал его значения: стерильный. Его отец был бесплодным. Вскоре после рождения Алессандро заболел, и за эту болезнь мать постоянно попрекала его. Алессандро не помнил черты ее лица, только ядовитый и горький голос, которым она говорила с отцом, каждую фразу начиная словами: «Со времени твоей болезни…»

Он никогда не спрашивал отца об этом, добавил Алессандро. Задавать вопросы на эту тему невозможно, сказал он.

Я отметил про себя, что, если Алессандро был единственным сыном Энсо и других детей у него быть не могло, это объясняло в какой-то мере его чрезмерно пылкое отношение к сыну. И кроме всего прочего, Энсо, с сильно развитыми криминальными наклонностями, не был нормальным человеком.

Так как победы Алессандро уже нельзя было считать случайными, Этти коренным образом изменила свое отношение к нему, а Маргарет преуспела в этом еще больше. В течение почти четырех дней продолжалась мирная, плодотворная работа всей команды, в конюшне установилась дружеская атмосфера. На фоне недавнего прошлого это казалось столь же нереальным, как снег в Сингапуре.

Такая погода стояла четыре дня. В одно прекрасное утро Алессандро появился в страшном волнении и сказал, что его отец собрался в Англию. Прилетает прямо сегодня. Он звонил по телефону, очень недовольный.

Глава 13

Энсо поселился в «Форбери», и на следующий же день манеры Алессандро резко изменились, мы вновь увидели надменного задаваку. Он отказался ехать в Эпсом со мной в «дженсене»: его отвезет Карло.

- Прекрасно, - сказал я спокойно, и у меня создалось впечатление, что он хотел что-то объяснить, извиниться… возможно, что-то вроде этого… но влияние отца помешало ему. Я слегка улыбнулся с сожалением и добавил: - Но в любой день, когда захочешь, можешь опять ехать со мной.

Черные глаза вспыхнули, но он отвернулся без слов и пошел к машине, где его поджидал Карло. А уже в Эпсоме я обнаружил, что с ним приехал и Энсо.

Он стоял в ожидании у дверей весовой: приземистая, тучная фигура, выглядевшая совершенно безобидно под апрельским солнцем. Никакого тебе револьвера с глушителем. Ни резиновых помощников. Ни веревок, ни шприца. Однако у меня волосы встали дыбом.

Энсо держал письмо, которое я написал ему, а враждебность, сверкнувшая из-под тяжелых век, на добрых двадцать корпусов оставила позади рекорды Алессандро.

- Ты не выполнил мои инструкции, - сказал он таким голосом, от которого люди и посмелее меня бежали бы куда глаза глядят. - Я сказал тебе, что Алессандро должен заменить Хойлейка. И обнаруживаю, что это не сделано. Моему сыну достаются только крохи. Ты изменишь все это.

- Алессандро гораздо чаще участвует в скачках, чем большинство учеников в первые полгода, - ответил я, стараясь по возможности сохранить невозмутимость.

Глаза загорелись с накалом в тысячу киловатт:

- Ты не будешь разговаривать со мной таким тоном! И ты сделаешь, как я сказал. Понятно? Я не потерплю, чтобы ты игнорировал мои инструкции.

Я сопоставлял. Куда девалось хладнокровие той ночи, когда меня похитили? Тогда он вел себя осмотрительно, а сейчас его сжигало какое-то сильное внутреннее волнение. Это не делало его менее опасным. Вот более - да, может быть.

- Сегодня днем Алессандро скачет на очень хорошей лошади в гандикапе, - сказал я.

- Он говорит, что эта скачка неважная. Важно выиграть большой приз Метрополии. Он должен участвовать в той скачке.

- Он сказал, что хочет участвовать в ней? - спросил я с любопытством, потому что мы выставили на приз Метрополии Трафика, который сбросил его, и даже Томми Хойлейк относился к этой перспективе без восторга

- Конечно, - утверждал Энсо.

Но я не поверил. Я подумал, что он, вероятно, вынудил Алессандро сказать так.

- Боюсь, не удастся убедить владельца, - сказал я с наигранным сожалением. - Он настаивает, чтобы скакал Томми Хойлейк. Он тверд как алмаз.

Энсо вскипел, но от борьбы за проигранное дело отказался. Вместо этого он сказал:

- В будущем станешь больше стараться. Сегодня я тебя прощаю. Но не должно быть никакого сомнения, даже тени сомнения - ты понимаешь? - что Алессандро скачет на этой твоей лошади на приз в две тысячи гиней. На следующей неделе он скачет на Архангеле, как он хочет. На Архангеле.

Я ничего не сказал. Посадить Алессандро на Архангела все равно невозможно, даже если бы я захотел. А я не хотел. Банкир ни за что не согласится заменить Томми Хойлейка учеником с пятинедельным опытом участия в скачках, да еще на самой перспективной из всех его лошадей, которых он готовил для Дерби. Да и ради спасения моего отца на Архангеле должен скакать наш лучший жокей. Энсо принял мое долгое молчание как знак согласия, несколько поостыл, лицо разгладилось, он повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

Алессандро плохо провел скачку с препятствиями. Он знал, что скачет на ту же дистанцию, что в Дерби, и понимал, что, раз я даю ему возможность попрактиковаться на полутора милях, значит, надеюсь на его победу в больших скачках учеников на этой дистанции через два дня. Но он безнадежно ошибся в оценке положения, плохо вошел в поворот, не сумел сбалансировать лошадь до и после прыжка через препятствие и так и не развил требуемой скорости.

Он избегал моего взгляда, когда спешился, и после того, как Томми Хойлейк выиграл большой приз Метрополии, чем сильно удивил как Трафика, так и меня, мы уже не виделись с ним в тот день.

Алессандро участвовал на этой неделе еще в четырех скачках и ни в одной не показал своего прежнего блеска. Он проиграл скачки учеников в Эпсоме по абсолютно ясной причине: неправильно рассчитал время, позволив всем участникам обогнать себя за полмили от финиша. Сделав резкий бросок слишком поздно, он на полголовы отстал от третьей лошади, хотя и скакал на финише быстрее всех.

В Сандауне в субботу два владельца, на чьих лошадях выступал Алессандро, сказали мне, что они не согласны с моим мнением, будто Алессандро перспективный жокей, и что мой отец быстрее разобрался бы в этом, а они в следующий раз хотели бы другого наездника.

Я передал эти замечания Алессандро, вызвав его из раздевалки в весовую. Теперь мне редко выпадала возможность поговорить с ним в другом месте. По утрам он выглядел как выжатый лимон, исчезал сразу после проездки, а на скачках постоянно присутствовал Энсо, не говоря уж о Карло, который ходил за ним по пятам, как телохранитель.

Алессандро выслушал меня с отчаянием. Он понимал, что скакал плохо и не делал попыток оправдаться. Какие там оправдания, если он оба раза уже к середине скачки оказывался в хвосте на дорогостоящих трехлетках. И все-таки спросил:

- Могу я скакать на Архангеле на приз в две тысячи гиней?

- Нет, - ответил я.

- Прошу вас, - говорил он настойчиво, - прошу вас, скажите, что я могу скакать на нем. Умоляю вас.

Я покачал головой.

- Вы не понимаете. - Он действительно умолял меня, но я не хотел и не мог позволить ему то, что он просил.

- Если твой отец выполняет все твои желания, - медленно произнес я, - попроси его вернуться в Швейцарию и оставить тебя в покое.

Теперь он покачал головой.

- Прошу вас, - повторил он. - Я должен… скакать на Архангеле. Мой отец поверил, что вы разрешите, хотя я убеждал его, что нет… Я так боюсь, что он действительно уничтожит конюшню… и мне нельзя будет снова участвовать в скачках… а я этого… я без этого жить не могу… - Голос пресекся.

- Скажи ему, - посоветовал я равнодушным тоном, - что, если он уничтожит конюшню, ты возненавидишь его на всю жизнь.

Он посмотрел на меня, оцепенев. Потом разлепил губы:

- Думаю, так и было бы.

- Тогда скажи ему до того, как он сделает это.

- Я… - Он сглотнул. - Я попытаюсь.

Алессандро не приехал на тренировку, пропустил в первый раз с тех пор, как упал с Трафика и ударился головой. Этти сказала, что самое время дать больше шансов другим ученикам, а то я держал их в последнее время в черном теле, и заметила, что их прежняя неприязнь к Алессандро вернулась с удвоенной силой.

Я согласился с ней ради сохранения мира и отбыл с воскресным визитом на юг.

Мой отец стойко переносил успехи конюшни и находил некоторое утешение в ее проигрышах. Однако он искренне желал, чтобы Архангел выиграл приз в две тысячи гиней, и провел продолжительный телефонный разговор с Томми Хойлейком о тактике скачки.

Он сказал, что его помощник - тренер начал подавать признаки жизни, хотя врачи опасаются, что деятельность головного мозга полностью не восстановится. Отец считал, что придется искать ему замену.

Его собственная нога также наконец начала срастаться, сообщил он. Он надеялся попасть домой как раз к скачкам в Дерби, и после этого нужды во мне не будет.

Часы, проведенные с Джилли, были, как всегда, оазисом покоя и радости, а в постели так даже лучше, чем всегда.

Почти все газеты в тот день посвятили статьи предстоящим скачкам на приз в две тысячи гиней, по-разному оценивая шансы Архангела, но дружно утверждая, как важно будет здесь мастерство Хойлейка.

Я гадал, читает ли Энсо английские газеты.

Будем надеяться, что нет.

В следующие два дня не намечалось никаких состязаний, а потом сразу Аскот и Каттерик в среду и Ньюмаркет в четверг, пятницу и субботу.

В понедельник утром возник Алессандро с угольно черными тенями вокруг глаз и сказал, что его отец просто взбесился, потому что Томми Хойлейк все еще числится в списке как наездник на Архангеле.

- Я сказал ему, - сообщил Алессандро, - что вы не позволите мне сесть на Архангела. И сказал, что понимаю причину. И что никогда не прощу его, если он еще навредит конюшне. Но он ничего не слышит. Не знаю… он какой-то совсем другой. Не такой, как обычно.

Но по моим впечатлениям Энсо в этом смысле был таким же, как всегда. Изменился Алессандро. Я просто сказал:

- Брось это и задумайся над тактикой предстоящих скачек, в которых тебе лучше бы победить ради спасения собственной репутации.

- Что? - растерянно спросил он.

- Проснись, ты, глупый недоучка. Ты потерял все, над чем так упорно трудился. Скоро уже не будет иметь значения, отнимут у тебя лицензию или нет, ты скачешь так плохо, что тебя вообще не посадят на лошадь.

Он сощурился, и на мгновение прежняя ярость вернулась к нему:

- Вы не будете так разговаривать со мной.

- Хочешь пари?

- Ох-х… - выдохнул он раздраженно, - вы с моим отцом рвете меня на части.

- Твоя жизнь, тебе и решать, как жить дальше, - сказал я спокойно. - И если ты все еще хочешь стать жокеем, советую тебе победить в Каттерике. Я выставляю там Бакрема в скачке учеников, и мне следовало бы дать шанс кому-то другому из ребят, но я снова назначаю тебя, и, если ты не победишь, тебя, скорее всего, линчуют.

Алессандро презрительно вздернул нос, призрак былой надменности появился и тут же исчез. Его душа больше не участвовала в этом.

- А в четверг здесь, в Ньюмаркете, ты можешь скакать на Ланкете в гандикапе на Пустоши. Дистанция одна миля, скачки только для трехлеток, и я считаю, что Ланкет победит, если он в той же форме, что в Тиссайде. Так что энергично берись за дело, изучи эти скачки и постарайся понять, что намерены делать соперники. И ты, черт побери, легко победишь в обеих скачках. Понятно?

Алессандро внимательно посмотрел на меня, его взгляд был по-прежнему напряженным, но из него исчезла прежняя враждебность.

- Да, - произнес он наконец, - я понимаю, я, черт побери, одержу победу в обоих заездах. - Слабая улыбка промелькнула в его глазах при первой попытке пошутить, чего раньше за ним не водилось. Этти поджала губы и рассердилась из-за Бакрема: по ее словам, мой отец этого не одобрил бы. Значит, по всей вероятности, еще один тайный отчет готовился к отправке в больницу.

Я послал Вика Янга в Каттерик, а сам поехал с тремя другими лошадьми в Аскот, убеждая себя, что мой долг - сопровождать владельцев на более серьезные скачки и что желание не встречаться с Энсо здесь ни при чем.

На Пустоши, пока мы ожидали у подножия холма, чтобы две другие конюшни закончили тренировку, я обсудил с Алессандро тактику предстоящих скачек. Под глазами у него по-прежнему лежала черные тени, но он хотя бы частично восстановил хладнокровие на день скачек. Предстояло еще сохранить это спокойствие во время долгой дороги с отцом, но все же это был обнадеживающий признак.

Бакрем пришел к финишу вторым. Я определенно ощутил разочарование, увидев его результат на доске объявлений в Аскоте, где вывешивали данные о скачках в других городах. Но в Роули-Лодж на меня выплеснул свой энтузиазм Вик Янг, только что прибывший с Бакремом:

- Алессандро хорошо провел скачку, - сказал он, кивая. - Умно, можно сказать. Не его вина, что его побили. Совсем не то, что его вонючие усилия на прошлой неделе. Совсем не тот мальчик, совсем не тот.

На следующий день «мальчик» выехал на парадный круг ипподрома в Ньюмаркете, сохраняя полное спокойствие; таким я и хотел его видеть.

- Дистанция - миля по прямой, - сказал я. - Пусть тебя не соблазняет оптическая иллюзия, что до финишного столба рукой подать. Ты поймешь, где находишься, по столбам, отмечающим ферлонги. Не набирай скорости, пока не пройдешь тот, на котором стоит двойка, вон там, у кустов, даже если тебе покажется, что ты действуешь неправильно.

- Не буду, - пообещал он серьезно.

И выполнил обещание. Алессандро провел образцовую скачку, холодно, в хорошем темпе, без волнения. Когда показалось, что в двух ферлонгах от финишного столба его зажали со всех сторон, он внезапно рванулся в открывшийся просвет и достиг финишного столба, опередив на целый корпус своего ближайшего соперника. Учитывая его ученическую скидку по весу на пять фунтов и успех в Тиссайде, на него ставили многие, и он заработал поддержку и аплодисменты публики.

Соскочив с Ланкета в загоне, где расседлывают победителей, он снова открыто и тепло улыбнулся, и я подумал, что, раз ему удалось избавиться от избыточного веса и излишнего высокомерия, он сможет разделаться и с самой тяжкой своей проблемой: избыточной опекой отца.

Но взгляд его переместился куда-то за мое плечо, и улыбка мгновенно изменилась, переродившись сначала в жалкую ухмылку, а затем просто в гримасу ужаса.

Я обернулся.

Энсо стоял в маленьком загоне, обнесенном белой загородкой.

Он вперил в меня взгляд с дикой злобой собственника, узнавшего о посягательстве на его права.

В ответ я мог тоже сколько угодно пристально смотреть на него. Ничего другого мне не оставалось. И в первый раз я испугался, что не удастся удержать его.

В первый раз я боялся.

Отважусь сказать, что я сам напросился на неприятности, усевшись поработать за столом в дубовом кабинете. Но на сей раз был прекрасный светлый вечер в конце апреля, а не полночь в морозном феврале.

Дверь грохнулась о стену, и вошел Энсо, а с ним, позади, еще двое: привычный Карло с каменной физиономией и другой, с длинным носом, маленьким ротиком и полным отсутствием признаков любви к ближнему.

У Энсо был его неизменный револьвер, а на его револьвере - неизменный глушитель.

- Встать! - приказал он. Я нехотя поднялся.

Он махнул револьвером в сторону двери.

- Вперед! - приказал он. Я не двинулся с места.

Револьвер нацелился в центральную область моей грудной клетки. Энсо управлялся с этим опасным на вид предметом так же спокойно и ловко, как с зубной щеткой.

- Я сейчас тебя убью, - он произнес это так, что я не нашел причины, отчего бы ему не поверить. - Если ты не выйдешь прямо сразу, то не выйдешь вообще.

На этот раз без шуточек типа того, что людей убивают только в том случае, если они очень настаивают. Но я это помнил и решил не настаивать. Просто вышел из-за стола и на деревянных ногах зашагал к двери.

Энсо двинулся назад, пропуская меня слишком далеко, чтобы попытаться на него прыгнуть. Но при наличии двоих подручных, которые теперь не прятали лица, можно было и не напрягаться.

Мы пересекли просторный главный вестибюль Роули-Лодж, парадная дверь была открыта. У входа стоял «мерседес». Не тот, что у Алессандро. Этот побольше и темно-бордовый.

Меня пригласили в машину. Американское экс-резиновое лицо село за руль. Энсо сел справа от меня на заднее сидение, а Карло слева. Энсо держал револьвер в правой руке, положив для устойчивости глушитель на свою круглую коленку и не разжимая пальцы ни на секунду. Я ощущал напряжение ненависти во всех его мышцах каждый раз, как на поворотах его клонило в мою сторону.

Американец вел «мерседес» в северном направлении по дороге на Норидж, но мы отъехали недалеко от города. Сразу же за Лаймкилнзом, еще до железнодорожного моста, он свернул налево, в небольшую рощицу, и остановился, как только машину нельзя было разглядеть с шоссе.

Мы встали прямо на дороге для верховой езды. Днем это весьма оживленное место. Одно только но: всех лошадей уводили с Пустоши до четырех часов, так что сейчас здесь некого было позвать на помощь.

- Вылезай, - коротко приказал Энсо, и я сделал как он сказал.

Американец, для друзей просто Кэл, обошел машину сзади и открыл багажник. Сначала он вынул матерчатую дорожную сумку и протянул ее Карло. Затем извлек длинный темно-серый габардиновый плащ, который надел на себя, хотя погода стояла хорошая и по прогнозу ухудшения не ожидалось. И под конец он с нежной заботой достал «ли-энфилд калибра 303».

Снизу торчал магазин на десять патронов. Без суеты и спешки он легким щелчком заслал патрон в казенную часть. Потом оттянул назад короткий рычажок предохранителя.

Я смотрел на массивное ружье, с которым он обращался так осторожно и в то же время с такой наработанной четкостью. Это ружье годилось для запугивания не хуже, чем для убийства. А насколько я помнил, пуля, выпущенная из этого ружья, разносила человека на куски со ста ярдов, могла пройти через кирпичную стену обычного дома, как сквозь масло, проникнуть на пятнадцать футов в песок, а если без препятствий, то попасть в цель за пять миль. В сравнении с ним дробовик, который наносил смертельные ранения на расстоянии до тридцати ярдов, казался игрушечной гороховой стрелялкой. А что такое рядом с ним револьвер с глушителем, не тянувший по дальнобойности даже на дробовик? Словом, «ли-энфилд» делал бессмысленной всякую попытку удрать на Пустошь: шансов у меня не больше, чем у черепахи на Олимпийских играх.

Я поднял глаза от источника этих пораженческих мыслей и встретил немигающий взгляд американца. Он втайне забавлялся, радуясь эффекту, который произвела на меня его любимая зверюшка. Вроде бы раньше мне не приходилось сталкиваться с взглядом наемного убийцы, но сейчас, без всякого сомнения, передо мной стоял именно киллер.

- Прогуляйся-ка там, - приказал Энсо, махнув револьвером вдоль дорожки для верховой езды.

Ну, я и пошел, заняв голову мыслями о том, что «ли-энфилд» наделает много шума и кто-нибудь услышит, если меня застрелят из этого ружья. Правда, пуля летит в полтора раза быстрее звука, так что умираешь до того, как заслышишь ба-бах.

Кэл спокойно упрятал большое ружье под длинный плащ и нес его дулом вверх, засунув руку в прорезь для кармана, где самого-то кармана, ясное дело, не было. Даже на очень близком расстоянии никто не догадался бы, что у него там.

Но догадываться было некому. Оправдывались мои самые мрачные предположения: мы вышли из рощицы к узкоколейке, но в поле зрения так и не оказалось ни лошади, ни всадника.

Вдоль железнодорожного пути тянулась ограда из деревянных столбов с жердями поверху и простой проволочной сеткой внизу. Низкий кустарничек уже покрылся листвой, вокруг покой и тишина; весенний вечер; закатное солнце легло на землю красным золотом…

Мы достигли ограды, Энсо велел остановиться. Я остановился.

- Привяжите его, - приказал он Карло и Кэлу, а сам встал спокойно, нацеля в меня револьвер.

Кэл положил свое смертоносное сокровище на землю, а Карло вжикнул молнией сумки. Из нее он достал не что-нибудь устрашающе-запретное, а просто два узких кожаных ремешка с застежками. Он передал один из них Кэлу, и, лишая меня последней надежды на побег, они прижали меня спиной к ограде и пристегнули мои руки к верхней жерди, каждому досталось по одной руке.

Ничего особенного. Никакого даже неудобства, так как жердь находилась примерно на уровне талии. Однако я не мог даже повернуть кисти в туго затянутых петлях, не говоря уже о том, чтобы выскользнуть из них. Работа профессионалов.

Они отступили, встав позади Энсо. Солнечный свет отбрасывал мою тень на землю прямо передо мной. Человек вышел погулять вечерком и вот стоит, дышит воздухом, прислонясь к ограде.

Вдалеке, слева и справа, я видел машины на шоссе и на мосту и множество огоньков на въезде в город.

Ньюмаркет и все окрестности были переполнены тысячами любителей скачек: они приехали на розыгрыш приза в гинеях. Но для меня они были как на Южном полюсе. Оттуда, где я стоял, ни одной живой души на расстоянии крика.

Только Энсо, Карло и Кэл.

Вскоре после того, как они закончили с моими запястьями, я ощутил, что грубее оказался Карло. Повернув голову влево, я увидел, в чем дело. Он каким-то странным образом положил мою руку поверх перекладины и прикрепил ее так, что ладонь оказалась вывернутой назад. Я чувствовал, как напрягается плечо, но сначала решил, что это у него вышло случайно.

И вдруг с неприятной ясностью вспомнил, что говорил Дейнси о легчайшем способе сломать кость: перекрутить ее, создать напряжение.

«О господи», - мысленно взмолился я.

Глава 14

- А мне казалось, что подобные вещи ушли в прошлое вместе со Средневековьем, - заметил я.

Энсо был не в настроении выслушивать мои легкомысленные комментарии.

Энсо на глазах наливался яростью.

- Сегодня на ипподроме только и говорили, что Томми Хойлейк выиграет на Архангеле гонки на приз в две тысячи гиней. Только и слышишь: Томми Хойлейк, Томми Хойлейк.

Я ничего не сказал.

- Ты исправишь это. Скажешь газетчикам, что скакать будет Алессандро. Ты посадишь в субботу на Архангела Алессандро.

Помедлив, я произнес:

- При всем желании я не смог бы дать эту лошадь Алессандро. Владелец не допустит.

- Ты должен найти способ, - возразил Энсо. - Хватит блокировать мои приказы, хватит выставлять непреодолимые причины, почему ты не можешь делать так, как я говорю. На этот раз выполнишь все, что я требую. На этот раз ты будешь думать, как выполнить мои указания, а не как уклониться от них.

Я молчал.

- И ты не будешь переманивать от меня моего сына.

- И в мыслях не было.

- Лжец! - Он вспыхнул, как магний, а голос поднялся на пол-октавы. - Я только слышу: Нейл Гриффон то, Нейл Гриффон это, да Нейл Гриффон полагает, я столько раз слышал твое имя, что готов перерезать… тебе… глотку. - Он почти кричал, выталкивая из себя последние слова, руки дрожали, и дуло револьвера плясало вокруг цели.

Я почувствовал спазмы в желудке, а запястья без толку задергались в путах.

Энсо подошел на шаг ближе и заорал, сбиваясь на визг:

- Что хочет мой сын, я дам ему. Я! Я! Я дам ему, что он хочет.

- Понятно, - сказал я и отметил, что понимание ситуации ни на шаг не приближает меня к выходу из нее.

- Таких нет, кто не делает, что я скажу! - орал он. - Ни одного. Когда Энсо Ривера приказывает людям, они делают.

Любое мое слово могло еще больше распалить его, поэтому я просто молчал. Он придвинулся еще на шаг, блистая золотыми коронками зубов и обдавая меня тяжелой волной запаха своего лосьона.

- Ты тоже, - сказал он. - Ты будешь делать то, что я скажу. Нет человека, который бы похвастался, что он не повиновался Энсо Ривере. Таких нет в живых, кто ослушался Энсо Риверу. - Револьвер опять задергался в руке, а Кэл поднял свой «ли-энфилд», чтобы у меня не осталось сомнений на этот счет. - Ты уже был бы трупом, - сказал Ривера. - И я хочу убить тебя. - Он вытянул вперед голову на короткой шее - ястребиный нос, черные глаза, опасные, как напалм. - Но мой сын… мой сын говорит, что навсегда возненавидит меня, если я тебя убью… Из-за этого мне еще сильнее хочется убить тебя… никогда мне так сильно не хотелось убить.

Новый шаг - глушитель уткнулся в мой тонкий шерстяной свитер, а сердце-то билось всего в паре дюймов под ним. Я боялся, что он все-таки рискнет, сообразив, что Алессандро со временем стерпится с гибелью своей жокейской карьеры; я боялся, что Энсо поверит, что все, так или иначе, войдет в норму и жизнь вернется на круги своя - к тому самому дню, когда его сын сказал мимоходом: «Я хочу скакать в Дерби на Архангеле».

Я боялся.

Но Энсо не спустил курок. Он сказал, словно одно неумолимо вытекало из другого, как, наверное, оно и было:

- Итак, я не убью тебя… но я заставлю тебя делать то, что я скажу. Я не могу допустить, чтобы ты не делал, что я скажу. Я тебя заставлю…

Я не спрашивал как. Есть вопросы настолько глупые, что их лучше не задавать. Я весь вспотел и был уверен, что Энсо прочел мои дурные предчувствия, а он еще ничего не сделал, только угрожал.

- Алессандро будет скакать на Архангеле, - повторил он. - Послезавтра. На приз в две тысячи гиней.

Лицо Энсо было так близко, что я видел черные поры на нездоровой коже.

Я ничего не сказал. Он не требовал обещаний. Он приказывал.

Отступив на шаг, он кивнул Карло. Тот полез в сумку с инструментом и вытащил из нее дубинку, очень похожую на ту, что я подобрал в деннике Бакрема.

Дадут сначала промазин? Никакого промазина.

Они не стали попусту тратить время: я же не лошадь, не взбрыкну. Карло просто подошел ко мне, поднял правую руку с резиновой дубинкой и ударил изо всех сил. Правда, к работе своей он отнесся серьезно, захотел сделать получше, чтобы было чем гордиться: перед ударом точно выбрал направление. Не самое губительное для меня: не вывернутый локоть, а ключица.

Не так страшно, мелькнула мысль в первые две секунды, когда только онемело плечо: жокеи в стипль-чезе то и дело ломают ключицы, падая с лошадей у препятствий, и не устраивают из этого трагедий… Но разница была, и заключалась она в том, что моя рука испытывала момент скручивания и напряжения, выражаясь техническими терминами. Здесь действовал принцип знаменитого рычага Архимеда: рука растянута, имеет точку опоры, и после удара концы ключицы разъехались в стороны. Когда онемение прошло, я почувствовал дикую боль, сухожилия на. шее напряглись как струны, силясь сдержать крик, рвущийся из глотки.

Передо мной смутно маячило лицо Энсо, ему тоже было больно: глаза сощурены, губы скривились, на лбу и около глаз прорезались морщины; и я поразился, осознав, что вижу на его лице зеркальное отражение собственной гримасы.

Когда его челюсть немного расслабилась, я догадался, что так было с моей. Когда его глаза приоткрылись и сверхнапряжение частично отпустило, я понял, что худшее позади.

Однако с его стороны это не было проявлением сострадания. Скорее работало богатое воображение. Он поставил себя на мое место, чтобы насладиться результатом своих усилий. Жаль, что он не прочувствовал это более досконально. Я бы сломал ему кость в любое удобное время, только попроси.

Энсо несколько раз резко кивнул в знак удовлетворения, но он еще не остыл, и где гарантия, что вечерняя работа закончена. Печально посмотрев на револьвер, он отвинтил глушитель и протянул обе вещички Кэлу, а тот убрал их с глаз подальше, под объемистый плащ.

Энсо подошел ко мне. Провел пальцем по моей щеке и стер с нее ручей пота. Потом сказал твердо:

- Алессандро будет скакать на Архангеле. Иначе я сломаю тебе другую руку. Так ж, как эту.

Я ничего не сказал. Если честно - не мог.

Карло снял ремень с моей правой кисти и положил вместе с дубинкой в дорожную-сумку. Вся троица повернулись ко мне спиной и зашагала через поле а лесок к своему «мерседесу».

У меня ушло немало времени, чтобы дюйм за дюймом добраться правой рукой до левой и расстегнуть второй ремень. После этого я сел на землю, прислонившись спиной к столбу, чтобы прийти в себя. Не слишком-то мне это удалось.

Я посмотрел на часы. Восемь вечера. Там, в «Форбери», сели за стол. Энсо, вероятно, уписывает все, что ему подают, с большим аппетитом.

В теории это выглядело вполне обоснованно - что проще всего одержать над Энсо победу, переманив на свою сторону его сына. На практике, когда я осторожно прижимал к груди жутко болевшую левую руку, меня охватывало сомнение, стоит ли душа Алессандро полученных из-за него неприятностей. Надменный, вероломный, испорченный маленький ублюдок… но мужество, решительность, талант - тоже при нем. Скромных размеров поле битвы, разрываемое на части лояльностью по отношению к отцу и жаждой самоутверждаться. Пешка, которой каждый стремится завладеть в пылу жаркой схватки. Но эта пешка могла стать ферзем… и тот, кто захватит пешку, выиграет схватку.

Я вздохнул и медленно, морщась от боли, поднялся на ноги. Никто, кроме меня, не позаботится, чтобы я был дома и в повязке.

Я пошел пешком. Тут было меньше мили. Но все равно далеко.

К счастью, старый доктор оказался дома, когда я позвонил.

- Как это вам удалось упасть с лошади и сломать ключицу в такой час? - допытывался он. - Разве не всех лошадей уводят с Пустоши еще до четырех?

- Послушайте, - еле ворочая языком, бормотал я. - У меня сломана ключица. Прошу вас приехать и помочь мне.

- М-м-м… Хорошо.

Доктор приехал через полчаса, экипированный устройством, по виду похожим на пару резиновых обручей. Ключичные кольца, объяснил он, надевая мне на каждое плечо по кольцу и стягивая их на спине.

- Чертовски неудобно, - пожаловался я.

- Ну, когда упадешь с лошади…

Он откинул голову и дальнозоркими глазами оценил дело рук своих со спокойным профессионализмом. Перевязывать сломанные ключицы в Ньюмаркете приходилось так же часто, как прописывать таблетки от кашля.

- Примите кодеин, - посоветовал он. - У вас есть?

- Не знаю.

Он прищелкнул языком и извлек пакетик из своей сумки.

- По две таблетки каждые четыре часа.

- Спасибо. Большое спасибо.

- Все в порядке, - сказал он, кивая. Он закрыл сумку и защелкнул замок.

- Хотите выпить? - спросил я, когда он помогал мне влезть в рубашку.

- Думал, вы так и не предложите, - ответил он улыбаясь и управился с большой порцией виски так же умело, как с повязкой.

Я поддержал компанию, и алкоголь оказал весьма существенную помощь кодеину. За стаканчиком я спросил, не знает ли он, какая болезнь приводит к стерильности.

- Что? - спросил он удивленно, но ответил без колебаний. - Только две, на самом деле. Паротит, то есть свинка, и венерическое заболевание. Но паротит очень редко приводит к полному бесплодию. Обычно поражается только одно яичко, если такое осложнение вообще имеет место. Сифилис - тот поражает наверняка. Но при современных методах лечения болезнь не заходит так далеко.

- Не просветите меня на этот счет?

- Гипотетически? - спросил он. - Я имею в виду: вы же не думаете, что сами заразились? Потому что если так…

- Абсолютно исключено, - прервал его я. - Только гипотетически.

- Хорошо. - Он с удовольствием отпил из стакана. - Так вот. Иногда человек подхватывает одновременно сифилис и гонорею. Скажем, он лечился и избавился от гонореи, а про сифилис и не подозревал… Верно? Так вот, сифилис - прогрессирующее заболевание, но он может не проявлять себя годами, медленно разрушая организм, более или менее незаметно для хозяина. Стерильность могла появиться через несколько лет после заражения. Никто не назовет вам точных сроков, различия громадные. Но прежде чем наступит стерильность, могут рождаться уже зараженные дети. Чаще всего они рождаются мертвыми. Некоторые выживают, но почти всегда с каким-то пороком.

Алессандро сказал, что его отец заболел после его рождения, так что, по всей вероятности, его это не коснулось. Но, безусловно, принесло большое горе жене Энсо и привело к жестокому разрыву брака.

- Генрих Восьмой, - сказал доктор как бы в естественное продолжение своего рассказа.

- Что? - спросил я.

- Генрих Восьмой, - повторил он терпеливо. - У него был сифилис. И Екатерина Арагонская родила около дюжины мертвых детей, а единственная выжившая дочь, Мэри, была бесплодна. Его болезненный сын Эдуард умер в младенчестве. Ничего не могу сказать о Елизавете, слишком мало достоверных сведений. - Он допил последнюю каплю из своего стакана.

Я указал на бутылку:

- Если не возражаете, налейте сами?

Он поднялся и наполнил заодно мой стакан.

- Генрих корил своих несчастных жен, что они не рожают ему сыновей, хотя дело было в нем самом. И этот крайний фанатизм из-за навязчивой идеи, что ему нужен сын… и что нужно рубить головы всем подряд, чтобы получить сына… навязчивая идея, типичный признак поведения больного сифилисом.

- Каким образом это проявляется?

- Перечный король, - сказал он с таким видом, как будто это объясняло все.

- Что общего у Генриха с перцем, растолкуйте, ради всего святого?

- Речь идет не о Генрихе Восьмом, - объяснил он нетерпеливо. - Перечным королем был другой человек… Послушайте, в медицинских учебниках, в главе о комплексах, возникающих вследствие сифилиса, есть этот абзац о перечном короле. Это был человек, страдавший манией величия, она появилась в результате развития заболевания, и у него возникла эта навязчивая идея о перце. Он поставил перед собой цель скупить все запасы перца в мире и сделаться его единственным обладателем. И благодаря маниакальному фанатизму ему это удалось.

Я с трудом пробирался по лабиринту разноречивых сведений.

- Получается, что на более поздней стадии заболевания, после стерильности, наш гипотетический джентльмен, подцепивший сифилис, способен убедить себя, что ему под силу сдвинуть горы?

- Да, но и не просто убедить себя, а действительно сделать. Только он и способен двигать горы, больше никто. Такое состояние продолжается, конечно, не всю жизнь. Лет двадцать, возможно, после начала болезни.

- А потом что?

- Общий паралич, вызванный безумием. - Он отхлебнул внушительную порцию виски. - Другими словами, опускается до растительной жизни.

- Неизбежно?

- После стадии навязчивой идеи - да. Но не всякий заболевший сифилисом заканчивает общим параличом, и не всякий паралитик перенес манию величия, порожденную сифилисом. Это только частные случаи… очень редкие комплексы…

- Что-то я не ощущаю в них особой нужды, - произнес я довольно выразительно.

- И правильно. Если вам повстречается сифилитик, страдающий манией величия, бегите. Бегите со всех ног, потому что он может быть опасен. Существует теория, что Гитлер был таким маньяком… - Он задумчиво посмотрел на меня поверх своего стакана, и его старческие глаза медленно расширялись. Он перевел взгляд на мою повязку и сказал с таким видом, как будто сам себе не верил: - Значит, вы не успели убежать?

- Меня сбросила лошадь, - напомнил я.

Он покачал головой:

- Это был направленный удар. Я мог бы понять… но не мог поверить. Подумал, что все это очень странно.

- Меня сбросила лошадь, - повторил я.

Он посмотрел на меня с пробудившимся интересом:

- По вашим словам, - сказал он, - вас сбросила лошадь; хорошо, я так и запишу в карточке. - Он допил свой стакан и поднялся. - Только не вставайте больше на его пути. Я это серьезно, юноша. Просто запомните, что Генрих Восьмой снес немало голов.

- Запомню, - пообещал я.

Как будто я мог забыть.

Я заново продумал историю падения с лошади и предложил Этти другую версию - упал с лестницы.

- Какая неприятность, - сказала она, качая головой с явным сочувствием и не менее явным осуждением моей неловкости: - Я доставлю вас к Уотер-Холл в «лендровере», когда поедем на тренировку.

Я поблагодарил ее, и, пока конюхи выводили лошадей из денников на первую проездку, мы пошли проверить Архангела. Проверкой Архангела я занимался по сто раз на дню.

Его перевели в самый безопасный денник в самой безопасной конюшне, а с тех пор, как Энсо вернулся в Англию, я держал охрану днем и ночью. Этти считала, что мои заботы чрезмерны, но я настоял на своем.

Днем его бокс ни на минуту не оставляли без присмотра. На ночь устанавливали фотоэлемент, чтобы засечь непрошеных гостей. Двое специально нанятых охранников наблюдали за ним посменно из комнаты владельцев, а их собака, овчарка, на длинной цепи лежала перед входом в денник и рычала на каждого, кто приближался к нему.

Ребята жаловались на собаку, потому что каждый раз, как им надо было зайти к лошади, приходилось обращаться к охранникам. Говорят, в других конюшнях собаки несут охрану только ночью.

Этти махнула рукой охраннику, сидевшему у окна. Он кивнул, вышел в манеж и подержал собаку на коротком поводке. Архангел подошел к двери, когда я открыл верхнюю створку, и высунул нос, вдыхая нежный майский воздух. Я погладил его и потрепал по шее, любуясь блеском его шкуры и думая, что никогда еще не видел его в такой прекрасной форме.

- Завтра, - сказала ему Этти, ее глаза заблестели. - Посмотрим, на что ты способен, мальчик. - И она по-товарищески улыбнулась мне, признав наконец, что я вложил какую-то долю труда в его подготовку.

За последний месяц, когда счет наших побед начал возрастать, тревога и вопросительное выражение исчезли с ее лица, и к ней полностью вернулась уверенность в своих силах, которую я помнил с детства.

- Подумаем, что еще нам удастся сделать с ним, чтобы победить в Дерби.

- Отец вернется к тому времени, - сказал я, намереваясь успокоить ее. Но оживление улетучилось из ее улыбки, и она как-то тускло взглянула на меня.

- Так он вернется, - сказала она. - Знаете… я забыла.

Она отвернулась от денника и вышла в главный манеж. Я поблагодарил громадного охранника, бывшего полицейского, и попросил его, а также его напарника быть особенно бдительными в следующие тридцать четыре часа.

- Как сейф в Английском банке, сэр. Нечего опасаться, сэр. - Он был настроен легко и уверенно, но я подумал: вот оптимист.

Алессандро не появился на тренировке ни утром, ни после завтрака. Но когда я неуклюже выбрался из машины, вернувшись со второй проездки, он стоял в ожидании меня у входа в манеж. Я направился к дверям конторы, а он пошел навстречу, преградив путь.

Я остановился и посмотрел на него. Выражение суровое, лицо вытянулось и побледнело от напряжения.

- Извините, - сказал он отрывисто. - Извините. Он рассказал мне, что сделал… Я не хотел этого. Я не просил об этом.

- Хорошо, - произнес я небрежно. И вспомнил, что хожу, склонив голову набок, чтобы не так больно было. Я почувствовал, что самое время выпрямиться. Я выпрямился. .

- Он сказал, что теперь вы согласитесь, чтобы я завтра скакал на Архангеле.

- А как ты думаешь? - спросил я.

На лице его отразилось отчаяние, но он ответил без колебания:

- Я думаю, что вы не позволите.

- Ты значительно повзрослел, - заметил я.

- Я научился у вас… - Он внезапно закрыл рот и затряс головой. - Я хочу сказать… Умоляю вас разрешить мне скакать на Архангеле.

Я мягко ответил:

- Нет.

Алессандро заговорил торопливо:

- Но он сломает вам вторую руку. Он сказал так. А он всегда делает то, что говорит. Он опять сломает вам руку, а я… а я… - Алессандро сглотнул, совладал со своим голосом и сказал более сдержанно: - Я объяснил ему сегодня утром, что вы правы, не позволяя мне скакать на Архангеле. Я сказал ему, что, если он еще раз нанесет вам увечье, вы расскажете обо всем стюардам, и меня лишат лицензии. Я сказал ему, что не хочу, чтобы он делал что-то еще. Я хочу, чтобы он оставил меня здесь, с вами, и позволил мне поступать по-своему.

Я медленно перевел дыхание:

- И что он ответил на это?

У Алессандро был вид одновременно озадаченный и расстроенный.

- Мне кажется, он еще больше разозлился.

Я попытался объяснить:

- Он не так уж и озабочен тем, будешь ли ты скакать на Архангеле на приз в две тысячи гиней. Его занимает только одно: он должен заставить меня разрешить тебе скакать на Архангеле. Он хочет доказать тебе, что может дать тебе все, о чем ты просишь, точно так, как делал всегда.

- Но сейчас я прошу его оставить вас в покое. Оставить меня здесь. А он не слушает.

- Ты просишь его о том единственном, чего он не даст тебе, - сказал я.

- И что же это?

- Свобода.

- Я не понимаю, - сказал Алессандро.

- Твой отец не хочет, чтобы ты был свободен, и поэтому он давал тебе все остальное. Все… чтобы удержать тебя при себе. Он считает, что недавно я предоставил тебе то единственное, в чем он тебе отказывал. Возможность добиться успеха в жизни своими силами. Так что на самом деле он борется со мной не из-за того, кто поскачет завтра на Архангеле, а из-за тебя.

Алессандро все понял правильно. Хотя мои слова явились для него откровением.

- Я скажу ему, чтобы он не боялся потерять меня, - с горячностью выпалил он. - Тогда он не станет больше вредить вам.

- Не делай этого. Его страх потерять тебя - единственное, почему я до сих пор жив.

Он разинул рот. Уставился на меня черными глазами, пешка, затерявшаяся между ладьями.

- Тогда что… что мне делать?

- Сказать ему, что Томми Хойлейк будет завтра скакать на Архангеле.

Его взгляд скользнул с моего лица на бугор, образованный ключичными кольцами, и на руку в повязке под тонким свитером.

- Не могу, - сказал он.

Я слегка улыбнулся:

- Он и сам скоро все выяснит.

Алессандро вздрогнул.

- Вы не понимаете. Я видел… - Его голос замер, и он снова посмотрел на меня, как бы впервые осознав происходящее. - Я видел людей, которых он истязал. После этого я видел страх на их лицах. И позор. А я только думал… какой он умный… знает как заставить людей подчиняться. Я видел, что все вокруг боятся… и считал его необыкновенным человеком… - Он судорожно хватал воздух. - Я не хочу, чтобы он сделал вас похожим на тех, других.

- У него не выйдет, - сказал я с большей уверенностью, чем чувствовал.

- Но он просто не даст Томми скакать на Архангеле, и с этим ничего не поделаешь. Я знаю его. Я знаю, что он не допустит. Он всегда делает то, что говорит. Вы не знаете, каким он может быть… Вы должны поверить мне. Вы должны.

- Сделаю все, что в моих силах, - сухо ответил я, и Алессандро крутанулся на месте в досаде.

- Нейл, - сказал он, впервые называя меня по имени, - я боюсь за вас.

- Тогда нас уже двое, - сказал я легкомысленно, но это его нисколько не развеселило. Я посмотрел на него с состраданием. - Не воспринимай все это так тяжело, мальчик.

- Но вы же… как вы не понимаете!

- Я прекрасно все понимаю, - возразил я.

- Но вас это не волнует?

- О, еще как волнует, - ответил я искренне. - Я не сошел с ума и не жажду еще одной сокрушительной встречи с твоим отцом. Но еще меньше я настроен ползать перед ним на коленях и лизать его башмаки. Итак, Томми поскачет на Архангеле, а мы скрестим пальцы для удачи.

Алессандро резко дернул головой, чуть ли не на грани отчаяния.

- Я знаю его, - твердил он. - Я же знаю его…

- На следующей неделе у тебя Бат, - сказал я, - ты можешь скакать на Пулитцере в скачке учеников, а еще на Клип Клопе в Честере.

По выражению его лица было ясно, что он сомневается, доживем ли мы до следующей недели.

- У тебя были когда-нибудь братья или сестры? - спросил я неожиданно.

Алессандро озадачил этот ни с чем не связанный вопрос.

- Нет… Моя мать родила еще двоих детей после меня, но они оба родились мертвыми.

Глава 15

Суббота, утро второго мая. День скачек на приз в две тысячи гиней.

Солнце обещало новый золотистый день, поднимаясь над Пустошью, а я потихоньку, с трудом выбирался из постели, не в силах восхититься погодой. Первой явилась мысль о том, что Энсо может поступить со мной с гораздо большей жестокостью, но я забросил ее подальше. Ведь я самолично блокировал любые, так сказать, отклонения пули и оставил ему только одну мишень, в нее он и будет целиться. Я сам обострял ситуацию, а теперь жалеть поздно.

Я вздохнул. Восемьдесят пять чистокровных лошадей, дело жизни отца, будущее конюшни и, возможно, освобождение Алессандро - стоило все это одной сломанной ключицы? Да, конечно.

А двух сломанных ключиц? Боже сохрани.

Под жужжание электробритвы я взвешивал все pro и contra поспешного бегства. Хорошо организованное отступление к твердыням Хэмпстеда, где меня никто не будет искать. Просто в исполнении. Беда в том, что рано или поздно мне придется вернуться. И когда я скроюсь в туманную даль, конюшня окажется слишком легкой добычей.

Вероятно, можно было бы пригласить в дом гостей, чтобы ни на минуту не оставаться одному… но гости через день-другой уедут, а мысль Энсо об отмщении со временем будет только крепчать, как коньяк «Наполеон».

Я втиснулся в свитер и спустился в манеж, надеясь, что даже Энсо сумеет понять, что месть бессмысленна, если ведет к потере самого дорогого на свете. Если он опять изувечит меня, то потеряет своего сына.

Мы давно договорились с Томми Хойлейком, что он заночует в Ньюмаркете и утром проведет тренировку галопом. Соответственно к семи часам он подъехал по гравию в своем «ягуаре» и тормознул у окна конторы.

- Доброе утро, - сказал он, выходя из машины.

- Доброе. - Я пристально посмотрел на него. - Ты, черт возьми, не очень хорошо выглядишь.

Он поморщился:

- Всю ночь животом маялся. Весь обед насмарку. Со мной так случается иногда. Нервы, наверное. В любом случае, теперь уже получше. А к полудню буду в полном порядке, об этом не беспокойтесь.

- Ты уверен? - спросил я с тревогой.

- Да-а, - он вымученно улыбнулся, - уверен. Я ведь сказал, у меня время от времени такое бывает. Не о чем волноваться. Не будете возражать, если я не поеду на тренировку?

- Конечно нет, - ответил я. - Даже лучше, чтоб ты не ездил. Вдруг что-то помешает тебе быть в полном порядке к началу.

- Хотя вот что. Я мог бы немного прогуляться с Архангелом. Спокойно и легко. Как насчет этого?

- А ты уверен, что тебе не повредит? - Я смотрел сомнением.

- Да. На это меня хватит. Честно.

- Ну ладно, - сказал я, и он вывел Архангела, сопровождаемого Клип Клопом, и проскакал кснтером четыре ферлонга на глазах у болельщиков, которые будут сегодня днем скандировать его имя на трибунах ипподрома.

Этти собиралась с остальными лошадьми к Уотер-Холл, чтобы потренировать некоторых галопом на прямой дистанции в три четверти мили.

- Кого же мы теперь посадим на Лаки Линдсея, раз нет Томми? - спросила Этти.

И действительно возникла некоторая проблема, потому что нам не хватало хороших наездников.

- Наверное, придется пересаживать, - сказал я. - Энди - на Лаки Линдсея, Федди на Ирригейта, а…

- Без надобности, - прервала меня Этти, глядя в сторону подъездной дорожки. - Алекс вполне справится, ведь так?

Я обернулся. Алессандро шел по манежу, одетый для работы. Франтовская одежда и светлые чистые перчатки давно ушли в прошлое: теперь он регулярно появлялся в бежевом свитере с голубой рубашкой. Он скопировал это снаряжение у Томми Хойлейка, ибо если так выходит на люди жокей высшего класса, значит, именно такую одежду должен носить и Алессандро Ривера.

Не было «мерседеса», оставленного в ожидании на подъездной дорожке. Не было Карло, бдительно осматривающего манеж.

Алессандро заметил, что я ищу взглядом его верного стража, и озабоченно сказал:

- Я сбежал. Мне не велели, но Карло куда-то пропал, так что я решил прийти. Могу я… я хочу сказать, вы позволите мне проезжать лошадей?

- Почему же нет? - вмешалась Этти, которая не понимала, почему же нет.

- Приступай, - согласился я. - Можешь проездить галопом Лаки Линдсея.

Он удивился:

- Но во всех газетах сказано, что сегодня утром на нем будет Томми.

- У него заболел живот, - объяснил я и, увидев, как безумная надежда разлилась по его лицу, добавил: - И не переживай. Ему лучше, а днем он точно будет о'кей.

- Ох…

Алессандро упрятал поглубже разбитую вдребезги надежду и пошел за Лаки. Этти поехала на Куку-ленде со всей цепочкой, а я договорился, что Джордж потом подвезет меня в «лендровере». Лошадей пустили вокруг падока, чтобы рассортировать наездников, и вскоре все выехали из ворот, свернув налево по дорожке для верховой езды к Уотер-Холл.

Взяли и Ланкета, но так как два дня назад у него были тяжелые скачки, ему предстояло прогуляться только до перекрестка и вернуться обратно.

Я наблюдал, как они идут: лоск и грация, чудо природы, и это подернутое дымкой майское утро - ну, чистое сотворение мира! Я вздохнул с сожалением. Странно, но, несмотря на Энсо и его сына, я получил удовольствие от своей тренерской работы. Жалко будет уходить. Не представлял, что будет так трудно расставаться с этим. Странно, думал я. Очень странно.

Я вернулся в манеж, поговорил несколько минут с охранником Архангела, который получил возможность выйти в столовую позавтракать, пока тот был на тренировке, зашел в дом, приготовил себе кофе и отнес его в контору: Маргарет не работала по субботам. Выпив кофе, вскрыл утреннюю почту, зажимая конверты между коленями и разрезая их ножом для бумаг.

Я услышал шорох шин по гравию и клацанье дверцы машины, но не успел заметить, кто прошел мимо окна: голова-то не поворачивалась с прежней легкостью. Разные люди могут навестить конюшню в день больших скачек. Да любой из владельцев, приехавших в Ньюмаркет. Кто угодно.

Но вошел Энсо, собственной персоной. Энсо со своим молчаливым рычагом воздействия. Которым по обыкновению размахивал вокруг. С раннего утра, мелькнуло фривольное. Револьверы до завтрака. Чертовски глупо.

Конец, приехали, подумал я. Грязный конец этой чертовой дороги.

Если раньше Энсо выглядел злым, то сейчас он, кажется, вот-вот взорвется. Короткое тяжелое тело, как танк, двинулось вокруг стола ко мне, и я понял, что имел в виду Алессандро, когда говорил насчет того, что я не знаю его отца. Тогда он только аппетит разжигал, а теперь готов был сжечь все на свете.

Он с ходу нанес мне прямой удар правой в наилучшую из повязок старого доктора, чем сразу лишил меня дыхания, хладнокровия и в значительной степени способности к сопротивлению. Я в ответ попытался ударить его ножом для бумаг, но он легко парировал мой выпад, и последствием было только то, что мой кулак чуть не разнес картотечный шкафчик. Энсо был силен, энергичен и страшен, и это подействовало совершенно ошеломляюще. Он ударил меня револьвером в висок, а потом, ухватив за глушитель, двинул рукояткой по плечу. Я впал в полубессознательное состояние и сразу перестал волноваться о своей дальнейшей судьбе.

- Где Алессандро?! - заорал он в двух сантиметрах от моего правого уха.

Я привалился обмякшим телом к столу. Закрыл глаза. Я делал то немногое, что было в моих силах, чтобы сохранить хоть какой-то контроль над собой.

Энсо встряхнул меня. Без нежностей.

- Где Алессандро?! - орал он.

- На лошади, - еле слышно ответил я. Где же еще? - Скачет на лошади.

- Ты похитил его, - вопил Энсо. - Ты расскажешь мне, где он. Говори… или я переломаю тебе кости. Все до единой.

- Он уехал верхом на лошади, - сказал я.

- Он не уезжал! - кричал Энсо. - Я не велел ему!

- Ну… а он уехал.

- На какой лошади?

- Это важно?

- Какая у него лошадь? - завизжал Энсо практически мне в ухо.

- Лаки Линдсей, - сказал я.

Вроде бы никакой разницы, а что-то изменилось. Я заставил себя выпрямиться в кресле и открыл глаза. Лицо Энсо было совсем рядом, и взгляд гарантировал мне смерть.

Револьвер поднялся. Я ждал, оцепенев.

- Останови его, - приказал он. - Верни его обратно.

- Не могу.

- Обязан. Верни его, или я убью тебя.

- Он уехал двадцать минут назад.

- Верни его назад. - Голос хриплый, с присвистом, полный ужаса.

До меня наконец дошло, что его ярость обернулась мучением. Вместо бешенства - страх. В черных глазах стояла непредставимая боль.

- Что ты сделал? - спросил я жестко.

- Верни его, - повторял Энсо, как будто этого можно было достичь только криком. - Верни. - Он поднял револьвер, но мне показалось, что он даже не понимает зачем: то ли застрелить меня, то ли ударить.

- Я не могу, - сказал я бесстрастно. - Делай что хочешь, но это не в моих силах.

- Его убьют! - дико заорал он. - Моего сына… моего сына убьют. - Он широко раскинул руки и весь затрясся. - Томми Хойлейк… Во всех газетах написано, что Томми Хойлейк скачет сегодня утром на Лаки Линдсее.

Я передвинулся на край кресла, подогнул под него ноги и с невероятным усилием поднялся, Энсо не пытался пихнуть меня обратно. Он был слишком захвачен воображаемой жуткой картиной.

- Томми Хойлейк… Хойлейк скачет на Лаки.

- Нет, - возразил я грубо. - Там Алессандро.

- Томми Хойлейк… Хойлейк… Так должно быть, так… - Его глаза вылезали из орбит, а голос поднимался выше и выше.

Я поднял руку и с размаха ударил его по лицу.

Рот Энсо остался открытым, но крик прервался мгновенно, точно его выключили.

Щеки дергались, кадык в непрерывном движении. Я не дал ему времени приняться за старое.

- Ты спланировал убить Томми Хойлейка? Никакого ответа.

- Как? - спросил я.

Никакого ответа. Я снова шлепнул его по лицу, расстарался, как мог. Слабовато.

- Как?

- Карло… и Кэл… - еле выговорил он и опять умолк.

«Лошади на Пустоши, - соображал я. - Как найти Томми Хойлейка? Известно, что он на Лаки Линдсее. Карло знает каждую лошадь в конюшне, он наблюдал за всеми лошадьми каждый день и мог отличить Лаки по внешнему виду так же непогрешимо, как любой скаковой «жучок». А Кэл…» Я почувствовал, каково сейчас Энсо. Кэл со своим «ли-энфилдом».

- Где они? - спросил я.

- Я… не… знаю

- Тебе лучше бы найти их.

- Они… прячутся.

- Иди ищи их! - приказал я. - Давай, пошел. Найди их. Это твой единственный шанс. Единственный шанс Алессандро. Найди, пока они его не пристрелили… ты, тупица, ты сам его убиваешь.

Энсо, спотыкаясь, как слепой, обошел стол и двинулся к двери, все еще с пистолетом в руке. Он врезался в дверной косяк и закачался. Потряс головой, проскочил короткий коридор, вывалился через дверь во двор и прошагал на непослушных ногах к темно-красному «мерседесу». Мотор завелся только с третьей попытки. Машина описала фантастическую дугу, прорычала по дорожке и, взвизгнув шинами, свернула направо по Бари-роуд.

Грязный подонок, убийца… Я вышел вслед за ним из конторы, но свернул в манеж.

Бежать не мог. Эти его новые удары в плечо даже ходьбу превратили в испытание. Сумасшедший выродок, убийца, тупой… Двадцать минут, как Алессандро выехал на Лаки Линдсее… и все остальные тоже. Они наверняка доехали до Уотерхолла. Столпились в конце скаковой дорожки, разбиваются на группы. Начинают проездку.

Черт возьми, почему бы мне просто не отойти в сторонку: посидел бы и подождал, что там произойдет. Если Энсо убьет своего драгоценного сынка, поделом ему.

Я ускорил шаг, пересекая манеж. Через первые ворота к дальним конюшням. Через вторые ворота, пересек малый манеж. Вышел за ограду к Пустоши. Свернул налево.

Хоть бы он вернулся, подумал я про Ланкета. Он должен уже вернуться с прогулки, оседланный, взнузданный и готовый скакать. А вот и он, идет навстречу вдоль изгороди. Его вел в поводу самый незадачливый наездник, отосланный Этти, так как от него было мало толку в галопе.

- Помоги-ка мне стянуть шерстяную рубашку, - приказал я.

Он удивился, но ребята, натренированные моим отцом, никогда не спорили. Он помог мне снять рубашку. А что такого? Он же не Флоренс Найтингейл. Я велел ему также освободить мне руку из повязки. Никому не удалось бы скакать прилично с рукой на перевязи.

- Теперь подсади меня. Он и это сделал.

- О'кей, - сказал я. - Иди домой. Я приведу Ланкета позже.

- Да, сэр, - ответил он. И если бы я велел ему встать на голову, он ответил бы точно так же: «Да, сэр».

Я повернул Ланкета обратно по той дороге, которой он пришел. Пустил его рысью. Медленно. Слишком медленно. Перешел на легкий галоп, нарушив правила Пустоши. Чувствовал себя ужасно. Я рванул к Бари-Хилл, на дорогу, где нельзя было ездить еще две недели, и направил лошадь прямо к перекрестку Бари-роуд.

Мог бы и галопом, все равно уж… Я прошел галопом первые пять ферлонгов, а потом еще три по дорожке для верховых, не снижая скорости, и напугал парочку ранних пташек-автомобилистов, когда пересекал шоссе.

Слишком много лошадей на Уотер-Холл. Я не мог за полмили отличить нашу цепочку от других. Единственное, что я понял, - еще не поздно. Обычная утренняя сцена: порядок и спокойствие. Никаких объятых ужасом толп вокруг окровавленных тел.

Я все гнал Ланкета. Всего два дня назад он выдержал тяжелую скачку, и от него не следовало требовать так много. Он скакал быстро и с охотой, но я его уже чуть не загнал.

Это даже чисто технически трудно - скакать в ключичных кольцах, не говоря обо всем остальном. Но на земле, наверное, еще трудней, да и вон она как далеко внизу… И я остался в седле, выбрав меньшее из двух зол. Конечно, лучше бы я остался не в седле, а дома, это было мое самое пламенное желание. Я знал о жокеях, участвующих в стипль-чезе со сломанными ключицами. Но это фанатики и ненормальные. Такие вещи на любителя.

Я разглядел Этти. Разглядел нескольких знакомых лошадей.

И увидел Алессандро на Лаки Линдсее.

Они были слишком далеко, чтобы меня услышать, даже если бы у меня хватило дыхания закричать, а назад ни один из них не посмотрел.

Алессандро послал Лаки в быстрый кентер и вместе с двумя другими лошадьми очень скоро перешел на полный галоп.

На расстоянии мили, у дальнего конца скаковой дорожки, были деревья и кустарники. И маленькая рощица.

И Карло. И Кэл.

У меня было страшное ощущение неотвратимого несчастья, как в ночном кошмаре, когда тщишься бежать, а ноги вязнут в патоке. Совершенно очевидно, что Ланкет не мог догнать в галопе свежего Лаки Линд-сея. Оставался единственный шанс: перехватить его, однако при этом ужасно легко ошибиться.

Я помчался напрямик через Уотер-Холл, пулей пролетел через поле, где разрешалось ездить только кентером, а потом решился пойти дорожкой для среднего кентера против движения лошадей, работающих там. Дикие вопли со всех сторон не остановили меня. Я надеялся, что у Ланкета хватит здравого смысла не врезаться в другую лошадь, а все прочее меня не волновало, оставалось только одно стремление, единственное, всеобъемлющее, всепоглощающее желание добраться до Алессандро раньше пули.

Бесконечные ферлонги по траве… всего одна миля, чуть больше или меньше… но ей не видно конца. Ланкет выбивался из сил, каждый новый скачок брал все больше сил… плавный ритм его бега нарушился, стал неровным… не один месяц он не сможет участвовать в скачках… я умолял его собрать последние запасы сил… и он щедро отдавал их.

Бесконечные ферлонги… и я выбрал неправильный угол перехвата… Ланкет замедлял бег, и я достиг беговой дорожки, когда Алессандро уже прошел. Я взял правее… с трудом удержался в седле, не в силах даже просто держать поводья левой рукой… хотел ухватиться правой за шейный ремень, чтобы не упасть, спасти жизнь, но если бы ухватился, то не мог бы править…

И ведь осталось совсем немного на самом-то деле. Плевое расстояние для свежей лошади. И вообще никакое для Лаки Линдсея.

Вон они, эти деревья и кустарник впереди… где-то в них прячутся Карло и Кэл… и если Энсо не знает, где именно, он их не найдет. Они же не валялись на виду у всех с «ли-энфилдом», целясь в летящих лошадей, Кэл должен был прижаться к земле. Должен быть достаточно осторожен. У «ли-энфилда» такой же точный прицел, как у любого ружья, но только если человек целится и стреляет из положения лежа: слишком сильная отдача для стрельбы стоя.

Энсо не сумеет найти их. Он, вероятно, ищет машину. «Мерседес» Алессандро. Но он не отыщет Карло и Кэла, пока гром выстрела не выдаст их местоположения… и даже тогда никто, кроме Энсо, не найдет их, они успеют добежать до машины и уехать. Всех соберет Алессандро с рваной дырой в груди. На Алессандро джемпер из верблюжьей шерсти и голубая рубашка, в точности такие, как у Томми Хойлейка.

Карло и Кэл знают Алессандро… очень хорошо знают… но они думают, что он послушался отца и сидит в гостинице… а все жокеи похожи друг на друга издалека на мчащейся галопом лошади…

Алессандро… Скачет галопом золотистым майским утром… прямо к своей смерти.

Я не мог скакать быстрее. Ланкет выбился из сил. Я не слышал дыхания лошади, но сам я задыхался. Жадно хватал ртом воздух, как будто рыдал, должен признать. Мне действительно следовало сидеть дома.

Взял еще правее и ударил Ланкета. Слабый удар. Не увеличил скорости.

Мы сближались. Угол сделался внезапно острее, так как скаковая дорожка стала плавно поворачивать вправо. Лаки Линдсей вошел в поворот, впереди самая опасная полоса… Карло и Кэл должны быть там… они должны быть перед ним, потому что в человека, летящего прямо на него, Кэл попадет наверняка, совсем не то, что стрелять по мишени, движущейся наперерез…

Они увидят и меня, сообразил я. Но если Кэл взял Алессандро на мушку и видит в прицеле черную склоненную вниз голову над бежевым свитером, то меня он не заметит… по крайней мере, не придаст значения еще одной лошади, галопом мчащейся по Пустоши.

Ланкет по собственной воле направился к Лаки Линдсею и принял участие в скачке… Чистокровный рысак, воспитанный для участия в гонках, он, даже изнемогая, рвался вперед, чтобы прийти первым.

Десять ярдов, десять футов… и сближение.

Алессандро на несколько корпусов обогнал двух лошадей, вместе с которыми стартовал. На несколько корпусов впереди, и совершенно один.

Ланкет догнал Лаки сбоку и задрал вверх голову, чтобы не столкнуться… Алессандро в крайнем изумлении обернулся ко мне… и хотя я намеревался сказать ему, чтобы он спрыгнул с лошади и лежал прижавшись к земле, пока его отец не разыщет Карло и Кэла, случилось совсем не так.

Ланкет взвился на дыбы и сбросил меня на Лаки, а я потянулся правой рукой к Алессандро, сгреб его, и мы оба упали на траву. И Ланкет упал тоже, и он так и остался лежать рядом с нашими ногами, потому что смелый, быстрый, решительный Ланкет больше никогда и никуда не поскачет.

У Ланкета снесло половину шеи, и его кровь вместе с жизнью выливалась на яркую зелень травы.

Алессандро попытался вывернуться из моего захвата и встать.

- Лежи тихо! - свирепо цыкнул я. - Делай то, что я говорю, и лежи смирно.

- Мне больно, - сказал он.

- Не смеши меня.

- Мне ногу больно! - Он еще сопротивлялся.

- Схлопочешь дырку в сердце, если встанешь.

- Вы сошли с ума, - сказал он.

- Посмотри на Ланкета… Что, по-твоему, с ним случилось? Ты думаешь, он просто валяется на траве? - Мне не удалось изгнать из голоса горьких интонаций, да я и не особенно старался. - Это Кэл. Кэл со своей проклятой винтовкой. Они приехали сюда, чтобы пристрелить Томми Хойлейка, и хоть вместо него на Лаки скакал ты, они не смогли понять разницы, что тебе должно быть приятно… а если ты встанешь сейчас, они сделают еще один выстрел.

Он лежал тихо. Безмолвно. И очень, очень тихо.

Я откатился от него и впился зубами в кулак, потому что, по правде говоря, мне было гораздо больнее, я бы не поверил, что такое возможно вынести. Пошел он к черту вместе со своим проклятым папашей… им бы эдакое… свободные острые концы ключицы прорезали для себя новые, незапланированные пути через несколько протестующих слоев ткани.

Вокруг нас разрасталась страшная шумиха. Когда кольцо пораженных зрителей сделалось достаточно большим и плотным, я позволил Алессандро встать, но он тут же опустился на колени возле Ланкета, и его бриджи и свитер были в крови лошади.

- Ланкет, - сказал он, начиная осознавать безнадежность смерти. Он смотрел, как пара добровольных помощников помогают мне встать, и все больше поддавался отчаянию. - Зачем? - спросил он. - Зачем ему это?

Я не ответил. Не требовалось. Он уже понял.

- Я ненавижу его, - сказал Алессандро.

Люди вокруг нас принялись задавать вопросы, но ни я, ни Алессандро не отвечали на них.

Откуда-то издалека, справа от нас, опять раздался громкий треск, который невозможно было не узнать. Я машинально пригнулся вместе с половиной собравшейся толпы, но пуля уже достигла бы нас, если бы стреляли в нашу сторону.

Один выстрел - и тишина. Эхо пометалось и быстро замерло над Уотер-Холл, но эти звуки полностью сотрясли устои жизни Алессандро.

Глава 16

Энсо нашел Карло и Кэла в кустах, неподалеку от перекрестка с могилой мальчика.

Мы тоже обнаружили их там, когда вышли на шоссе, чтобы остановить какую-нибудь машину для Этти: ей надо было побыстрее попасть в Ньюмаркет. Этти поначалу, как и все, думала, что произошел несчастный случай. Шальная пуля, результат преступно беспечного обращения с ружьем.

Сомнение появилось, только когда она поняла, что моим транспортным средством был Ланкет, а не «лен-дровер», но я просто попросил ее съездить в Ньюмаркет и позвонить в агентство по перевозке мертвых лошадей, а потом вернуться обратно. Она отослала Энди с указаниями для нашей цепочки и первой же попуткой уехала в город.

Алессандро с окаменевшим лицом вышел с линии галопа, ведя в поводу Лаки Линдсея, которого кто-то поймал, но двигаясь автоматически, как бы не понимая, что ведет лошадь. В трех или четырех шагах от меня он остановился.

- Что мне делать? - спросил он. В голосе ни надежды, ни боязни. Безжизненный голос.

Я замешкался с ответом, и в этот момент мы что-то услышали.

Тихое жалобное бормотание или стоны.

Удивившись, я прошел немного по дороге и сквозь редкую полоску кустов увидел их.

Всех троих. Энсо, Карло и Кэла.

Кричать пытался Кэл. Он единственный был способен на это. Карло лежал распростершись на спине, глядя открытыми глазами на солнце, застывшая кровь проложила дорожку из дырки во лбу.

У Кэла на груди было пятно пошире, оно пропитало рубашку и все еще расползалось. Он чуть дышал, по-видимому, остаток жизни был затрачен на то, чтобы его услышали.

«Ли-энфилд» лежал у него на ногах. Рука дернулась к прикладу, но уже не было сил поднять оружие.

А Энсо… Кэл выстрелил в Энсо примерно с шести футов. И даже не столько сама пуля, а ударная волна от ее скорости проделала в нем дыру величиной с тарелку.

Ударная сила отбросила Энсо назад, к дереву. Он так и сидел там, все еще держа в руке револьвер с глушителем, голова свесилась на грудь, живот превратился в отвратительное месиво, а спина вдавилась в ствол дерева.

Я бы не дал Алессандро смотреть на это, но не слышал его шагов, только стон, и, резко повернувшись, я увидел, как от приступа дурноты капли пота выступают у него на лице.

Для Кэла появление Алессандро было встречей с кошмарным призраком.

- Ты-ы, - прошелестел он. - Ты же… умер.

Алессандро просто молча уставился на него, он был в таком шоке, что не мог ни осознать, что произошло, ни вымолвить хоть слово.

Кэл вытаращил глаза и заговорил громче, бессильная злость придала ему сил:

- Он сказал… что я убил тебя. Убил его сына. Он… совсем свихнулся. Он сказал… я должен был узнать тебя, что это был ты… - Кэл закашлялся, и кровь запузырилась на нижней губе.

- Ты стрелял в Алессандро, но попал в лошадь, - сказал я.

Кэл пробормотал, явно теряя силы:

- Он убил Карло… и пальнул в меня… ну, я выдал ему тоже… сукин сын… совсем съехал… с катушек.

Голос замер. Ему уже нельзя было помочь, и вскоре он незаметно умер.

Он умер там, где залег поджидать Томми Хойлейка. Когда я опустился рядом с ним на колени пощупать пульс и взглянул на скаковую дорожку, передо мной сквозь редкие нижние ветви куста открылось то, что видел он: ясные очертания бегущих лошадей, Ланкет, темным бугром лежащий на траве в трех сотнях ярдов, а еще одна группа всадников, пройдя дальний поворот, беззаботно мчалась прямо на меня.

Легкий выстрел для меткого стрелка. Он даже не пользовался телескопическим прицелом. На таком расстоянии, да еще с «ли-энфилдом», - кому это нужно? Не требовалось и особой точности: куда ни попади - в голову или в корпус, - нужный эффект обеспечен. Я вздохнул. Если бы Кэл навинтил оптику, то, возможно, понял бы, в кого целится.

Я поднялся. Неуклюже, с болью, едва держась на ногах.

Алессандро не потерял сознания. Его не вырвало. Пот на лице высох. Он не отрывал глаз от своего отца.

Когда я подошел, он обернулся, но заговорить сумел только после двух или трех попыток.

Голос чужой: напряженный и хриплый, а то, что он произнес, было лучшей эпитафией.

- Он отдал мне все, - сказал Алессандро.

Мы вернулись к дороге, где привязанный к ограде Лаки Линдсей спокойно пощипывал траву.

Этти примчалась на «лендровере» и развернулась, чтобы взять меня в город.

- Я туда и обратно, - сказал я Алессандро, но он молча пристально смотрел в никуда пустыми глазами, которые увидели слишком много.

Возвращался я уже вместе с полицией. Этти осталась в Роули-Лодж за главного, потому что, хоть, это казалось невероятным, но в тот же день еще предстояли скачки на приз в две тысячи гиней и нужно было присмотреть за Архангелом. В городе я заехал к доктору и, проявив хитрость, прорвался без очереди. Пришлось ему вновь наложить мне повязку, соединяющую кости ключицы. После этого мне стало немного терпимее, хотя флаги поднимать было пока не из-за чего.

На перекрестке я провел почти все утро, отвечая на вопросы. Или не отвечая. Алессандро слушал, как я рассказывал полицейской шишке, прибывшей из Кембриджа, что Энсо показался мне не вполне нормальным.

Полицейский врач скептически отнесся к мнению непрофессионала.

- В каком смысле? - спросил он без малейшего интереса.

Я помолчал, размышляя.

- А вы поищите спирохету, - сказал я.

Он сделал квадратные глаза и тут же скрылся в кустах.

С Алессандро обходились довольно заботливо. Он сидел на чьем-то плаще у обочины дороги, а позднее полицейский врач решил дать ему успокоительное в инъекции. Алессандро не хотел укола, и когда игла вошла в его руку, мы встретились глазами. Он понял, что мне тоже вспомнились другие уколы: Карло, Мун-рок, Индиго и Бакрем. Иголок - хоть отбавляй. Смертей тоже чересчур.

Он не уснул от лекарства, просто впал в еще большее оцепенение. Полиция.решила, что ему надо вернуться в «Форбери» и поспать. Его проводили к одной из машин. Но прежде чем усесться, Алессандро устремил на меня взгляд, полный суеверного трепета.

- Посмотрите на цветы, - сказал он. - На могиле мальчика.

Когда он уехал, я перешагнул через плащ, на котором он сидел, и оказался рядом с маленьким холмиком.

По краям расцвели бледно-желтые нарциссы и голубые незабудки, образовавшие круг, в центре которого росли анютины глазки. Темно-пурпурные анютины глазки, отливающие черным на солнце.

Было бы форменным цинизмом с моей стороны интересоваться, не посадил ли он их сам.

Энсо лежал в морге, а Алессандро спал, когда Архангел и Томми Хойлейк выиграли скачку на две тысячи гиней.

Планировалось совсем другое.

Весь день я не находил себе места, хотя для этого уже не было никаких оснований. Смерть Энсо положила конец моей борьбе с ним, но я никак не мог избавиться от гнета его личности. Только сейчас я осознал, в каком напряжении жил последние месяцы.

Следовало бы ожидать, что наступит облегчение, раз конюшне больше не грозит опасность. Так нет же, я чувствовал себя раздавленным.

Банкир, владелец Архангела, просто лучился счастьем, озаряя весь загон, где расседлывали победителя, и дрожащим от гордости голосом шутил с репортерами.

- Здорово сделано, мой мальчик, просто здорово, - говорил он мне, Томми и Архангелу одновременно и, похоже, готов был обнять нас всех.

- А теперь, мой мальчик, у нас Дерби, так?

- Теперь Дерби, - кивнул я и прикинул, скоро ли мой отец вернется в Роули-Лодж.

Я поехал проведать его на следующий день.

Он смотрелся еще неприступнее, чем обычно, потому что услышал историю о многочисленных убийствах на скаковом поле, и обвинил меня в попустительстве. Спасается от необходимости сказать что-то приятное об Архангеле, отметил я кисло.

- Тебе ни в коем случае не следовало брать этого ученика, - сказал он.

- Да, - согласился я.

- Жокейский клуб будет очень недоволен.

- Да.

- Этот тип, должно быть, сошел с ума.

- Вроде того.

- Не вроде, а абсолютно, если считал, что, убив Томми Хойлейка, сможет добиться, чтобы его сын скакал на Архангеле.

Должен же я был сообщить хоть кое-что полиции, вот это я и сообщил. Оказалось, что больше ничего и не надо.

- Маньяк, - согласился я.

- Ты, конечно, и раньше должен был заметить? Наверное, он как-то проявил себя?

- Наверное, - согласился я безучастно.

- Тогда, значит, ты мог остановить его.

- Я и останавливал его… как мог.

- Не очень эффективно, - упрекнул он.

- Ты прав, - подтвердил я терпеливо и подумал, что единственный, кто сумел остановить Энсо эффективно и бесповоротно, это Кэл.

- Что у тебя с рукой?

- Сломал ключицу.

- Не повезло.

Он бросил взгляд на свою ногу все еще на веревках и блоках и чуть не произнес вслух, что ключица сущий пустяк по сравнению с тем, что он сам перенес. Так оно и есть, все верно.

- Скоро тебя выпишут? - спросил я.

Он ответил со странной смесью удовлетворения и угрозы, даже не пряча злорадства:

- Может быть, раньше, чем тебе хотелось бы.

- Да я вовсе не хочу, чтобы ты находился в больнице! - запротестовал я.

Он как будто пожалел о своих словах и немного смутился.

- Ну-у, конечно… говорят, теперь недолго. .

- Чем скорее, тем лучше, - сказал я и попытался на это настроиться.

- Не тренируй больше Архангела. И я вижу по календарю скачек, что ты подал собственные заявки. Не делай этого. Я сам способен решить, где должны бежать мои лошади.

- Как скажешь, - произнес я, смиряясь и испытывая удивительно мало радости от сознания того, что теперь у меня нет причин заниматься его делами.

- Скажи Этти, что она очень хорошо поработала с Архангелом.

- Ладно, - пообещал я. - Вообще-то я уже сказал.

Уголки рта опустились вниз.

- Передай ей, что я так сказал.

Значит, так ничего почти и не изменилось у нас с ним. Он был все тот же, от кого я сбежал в шестнадцать лет, и мне не надо долго собираться, чтобы уйти от него снова. Я не смог бы остаться в качестве его помощника, даже если бы он попросил.

«Он отдал мне все», - сказал Алессандро о своем отце. Я сказал бы о своем, что он дал мне не очень много. И я никогда не чувствовал по отношению к нему чего-то подобного, той любви или ненависти, которую питал к своему отцу Алессандро.

Я испытывал… да ничего я не испытывал.

- Теперь уходи, - сказал он. - И по дороге найди сиделку. Мне нужно судно. Они иногда по полчаса не приходят, когда я звоню. А мне нужно сейчас, немедленно.

Шофер машины, которую я нанял в Ньюмаркете, с удовольствием включил в путевой лист Хэмпстед.

- Отдохните, пару часов, - предложил я, выбираясь на тротуар около своей квартиры.

- Порядок, - сказал он. - Может, здесь что-нибудь открыто в воскресенье, чаю выпить.

Он отъехал, преисполненный надежд, настоящий оптимист.

Джилли сказала, что сбросила три фунта, сообщила, что выкрасила ванную комнату в грязно-зеленый цвет, и спросила, как я предполагаю заниматься с ней любовью, если выгляжу как чахоточный больной в последней стадии.

- Я не предполагал, - ответил я.

- Ах, - заметила она мудро, - у всех мужчин свои ограничения.

- Просто измени свое описание, чтобы я выглядел как тренер скаковых лошадей, который только что выиграл свои первые классические скачки.

Она открыла рот, но явно не с намерением произнести соответствующий случаю комплимент.

- Ладно, - прервал я покорно. - Будем считать, что это не я. Кто-то еще, но не я. Согласен и на такое. От всего сердца.

- Жалость к себе отвратительна, - заметила Джилли.

- М-м. - Я уселся осторожно в кресло с голубой обивкой, откинул назад голову и закрыл глаза. Но и после этого не получил ожидаемого сочувствия.

- Итак, ты коллекционировал шрамы, - заметила она.

- Это верно.

- Глупый ты старикан.

- Да.

- Не хотите ли чашечку чаю?

- Нет, благодарю вас, - вежливо ответил я. - Ни сочувствия. Ни чаю.

Она засмеялась:

- Значит, бренди?

- Если у вас найдется.

У нее нашлось достаточно, чтобы отступили все печали мира, а под конец она решила выразить мне сочувствие своим особым, фирменным образом.

- Не смей морщиться, когда я тебя целую, - заявила она.

- Не целуй так чертовски крепко. Немного погодя она сказала:

- Это плечо - последний подарок? Или ожидается нечто более?..

- Это все, - ответил я и рассказал о том, что произошло. В отредактированном варианте, без лишних деталей, но более или менее обо всем.

- А твой собственный любимый папочка знает об этом?

- Боже упаси.

- Но он ведь все равно узнает? И тогда поймет, чем обязан тебе.

- Я не хочу, чтобы он понимал, - возразил я. - Это только разозлит его.

- Милый человек твой папочка.

- Он такой, какой есть, - сказал я.

- И Энсо тоже такой, какой есть? Вернее, каким был?

Я улыбнулся одной половиной рта:

- Скажем, тот же принцип.

- А вы большой оригинал, Нейл Гриффон. Я не стал спорить.

- Долго еще он пробудет в больнице? - спросила Джилли.

- Не знаю. Он надеется скоро встать. Потом недели две физиотерапии и попрактиковаться с костылями или с чем там. Думает попасть домой до Дерби.

- А ты что будешь тогда делать?

- Не знаю, - ответил я. - Но отец пробудет в больнице по меньшей мере три недели, а правило рычага больше не действует… так что - не окажете ли любезность прибыть в Роули-Лодж?

- Гм… - Она задумчиво подняла глаза к потолку. - Мне нужно пристроить трехлетнюю девчушку-негритяночку в одну семью в Дорсете…

Я вдруг страшно устал.

- Ну ладно, забудем.

- Я могла бы приехать в среду.

Вернувшись в Ньюмаркет, я не сразу вошел в дом, а сначала походил по двору. Тишина и покой, и мягкий свет закатного солнца, сумеречные тени… Кирпичи казались розовыми и теплыми, кусты покрылись цветками, а за зелеными дверями «шесть миллионов фунтов» мирно хрустели овсом в кормушках. Спокойно во всех конюшнях, во многих денниках победители - атмосфера процветания и надежности.

Скоро меня здесь не будет; и Энсо нет, и Алессандро. Когда отец вернется, все пойдет по-прежнему, как будто в последние три месяца ничего не произошло. Он и с Этти и Маргарет опять будет работать, как раньше; а мне предстоит читать о знакомых лошадях в газетах.

Я еще не решил, чем займусь.

Конечно, я дозрел до отцовской работы, можно бы обзавестись собственной конюшней где-то в другом месте. Я не вернусь к антиквариату, и также понятно, что не стану больше работать на Рассела Арлетти.

Строить новую империю, как сказала Джилли.

А что, может быть.

Я заглянул к Архангелу, которого больше не охраняли люди, собака и электроника. Крупный гнедой жеребец поднял голову от кормушки и обратил ко мне вопросительный взгляд. Я невольно улыбнулся ему. Видно было, что скачки накануне дались ему нелегко, но он крепок, здоров и имеет неплохие шансы подарить победу в Дерби своему банкиру.

Я подавил вздох, вошел в дом и услышал телефон в конторе.

По вечерам в воскресенье часто звонят владельцы, но сейчас звонил не владелец, звонили из больницы.

- Весьма сожалею, - произнес несколько раз голос на другом конце провода. - Мы пытаемся найти вас уже несколько часов. Очень сожалеем. Очень сожалеем.

- Но как он мог умереть? - Я тупо твердил свое: - Я был у него сегодня днем и видел, что он в полном порядке. Он прекрасно себя чувствовал, когда я уходил.

- Вот сразу после вашего ухода, - сказали мне. - В течение получаса.

- Но почему? - Мой мозг отказывался признать этот факт. - У него всего лишь был перелом ноги… и кость срасталась.

Не хочу ли я поговорить с дежурным врачом, спросили меня. Да, я хочу.

- Когда я уезжал, с ним было все в порядке, - пс вторил я. - Он судно требовал!

- Ах да. Вы знаете, - произнес высокий голос, отягощенный профессиональным сочувствием. - Это… гм… это весьма типичный признак при легочной эмболии. Просил судно… очень типично. Но успокойтесь, уверяю вас, мистер Гриффон, ваш отец умер очень быстро. За несколько секунд. Именно так.

- Что такое легочная эмболия? - спросил я с ощущением полной нереальности происходящего.

- Сгусток крови, тромб, - с готовностью ответил врач. - К несчастью, нередко встречается у пожилых людей, которые определенное время были прикованы к постели. А перелом у вашего отца… что ж, это трагично, трагично, но, боюсь, типичное осложнение. Смерть всегда начеку, как говорят. Очень быстро, мистер Гриффон. Очень быстро. Мы ничего не могли сделать, поверьте мне.

- Я вам верю, - сказал я и подумал: он не мог умереть, это невозможно. Я разговаривал с ним сегодня днем…

Больнице нужны инструкции, деликатно напомнили мне.

- Пришлю кого-нибудь из Ньюмаркета, - невнятно ответил я. Катафалк из Ньюмаркета, чтобы привезти его домой.

Понедельник я провел в бесконечной болтовне. Разговаривал с полицией. Разговаривал с Жокейским клубом. Разговаривал приблизительно с дюжиной владельцев, которые звонили и спрашивали, что будет с их лошадьми.

Говорил, говорил и говорил.

Маргарет справлялась с кучей свалившихся на нее дел столь же спокойно, как со своей дочкой Сьюзи и ее подружкой. А подружка Сьюзи, по словам Маргарет, случайно доложила, что Алессандро не выходит из комнаты. Полиция привезла его в субботу утром, с тех пор он ничего не ел и не хочет ни с кем разговаривать, только кричит, чтобы оставили его в покое. Мама подружки Сьюзи сказала, что все бы ничего, но у Алессандро никогда не было денег, а счет оплачен только до прошлой субботы, и они намереваются просить его съехать.

- Скажите маме подружки Сьюзи, что у Алессандро есть деньги в Роули-Лодж, а также что в Швейцарии он будет очень богат.

- Обязательно, - откликнулась она и немедленно позвонила в гостиницу «Форбери».

Этти взяла на себя руководство обеими проездками, провела тренировки и исхитрилась выкроить время, чтобы отправить в Бат скаковых лошадей в соответствии с заявкой. Вик Янг, который ездил с ними, потом ругался, что ученик, скакавший на Пулитцере вместо Алессандро, никуда не годился.

В полиции я рассказал все, что случилось в субботу утром, но ничего о том, что происходило до этого. Энсо недавно приехал в Англию, сказал я, и вбил себе в голову эту странную идею. У них не было причины не принять эту урезанную версию, и никто из свидетелей не добавил к ней ничего существенного.

В Жокейском клубе у меня состоялось длительное совещание с членами комитета и парой стюардов, задержавшихся специально после состязания на приз в две тысячи гиней, и меня тоже отпустили с миром.

После этого я попросил Маргарет оповестить всех вопрошающих владельцев, что я останусь в Роули-Лодж до конца сезона, а они, по желанию, могут оставить или забрать своих лошадей.

- Вы серьезно? - спросила она. - Действительно остаетесь?

- А разве есть другой выход? - сказал я. Но оба мы улыбались.

- Я поняла, что вам здесь нравится, еще в тот раз, когда вы наврали, что не можете найти замену, а сами отказали Джону Бредону.

Я не стал разочаровывать ее.

- Я рада, что вы остаетесь, - сказала Маргарет. - Наверное, это нелояльно по отношению к вашему отцу, ведь он только вчера умер, но я предпочитаю работать с вами.

Я был не столь деспотичен, вот и все. Маргарет успешно работала бы с кем угодно.

В три часа, перед уходом, она сказала, что никто из владельцев, звонивших сегодня, не намерен забирать лошадей, в том числе и банкир, владелец Архангела.

Когда она ушла, я написал своему адвокату в Лондон и попросил прислать обратно в Ньюмаркет пакет, который полагалось вскрыть в случае моей внезапной смерти.

После этого я проглотил пару таблеток кодеина, подождал, пока не утихла боль, и обошел вместе с Этти все денники.

Мы прошли мимо пустого денника Ланкета.

- Черт бы побрал этого Алекса, - сказала Этти, но без особого пыла.

Что прошло, то прошло. Завтрашние скачки - вот что имело значение. Завтра в Честере. Она говорила о планах на будущее. Она рассуждала четко, разумно и по-деловому. Переход от моего отца ко мне совершался постепенно, так что теперь не нужно было что-то резко корректировать.

Я оставил ее наблюдать за вечерней раздачей корма лошадям, как она обычно и делала, а сам направился к дому. Что-то заставило меня посмотреть на подъездную дорожку. Там неподвижно стоял Алессандро, полускрытый стволами деревьев. Такое впечатление, что половину дорожки он одолел, а дальше храбрости не хватило. Я не спеша пошел ему навстречу.

Переживания так состарили его, что сейчас он тянул скорее на сорок, чем на восемнадцать. Кожа да кости. Тусклые черные глаза. Надежды не заметно.

- Я пришел… - начал он, - мне нужны… я имею в виду, что вы сказали, вначале, что мне полагается половина денег, заработанных на скачках… они все еще… мои?

- Конечно.

Он сглотнул.

- Я прошу прощения за свой приход. Но мне надо было прийти. Чтобы спросить у вас о деньгах.

- Можешь получить сейчас, - сказал я. - Пошли в контору.

Я уж хотел повернуть обратно, но он не двинулся с места.

- Нет. Я… не могу.

- Я пришлю тебе деньги в «Форбери», - предложил я.

Он кивнул:

- Благодарю вас.

- Есть у тебя какие-то планы? - спросил я его. Тени на лице стали еще глубже.

- Нет.

Видно было простым глазом, как он собирает остатки былой решимости, чтобы задать мне вопрос. Вопрос, который терзал его:

- Когда меня уволят?

Нейл Гриффон точно был большой оригинал, как сказала Джилли.

- Тебя не собираются увольнять, - ответил я. - У меня был разговор в Жокейском клубе, сегодня утром. Я убеждал их, что не следует лишать тебя лицензии из-за того, что твой отец сошел с ума, и они тоже встали на эту точку зрения. Конечно, тебе неприятно, что я сделал упор на болезнь твоего отца, но это все, что мне оставалось.

- А… - протянул он в замешательстве и затем осмысленно добавил: - Разве вы не рассказали им о Мунроке, Индиго… и о своем плече?

- Нет.

- Я не понимаю… почему?

- Не вижу смысла мстить тебе за то, что натворил твой отец.

- Но ведь… он только потому и затеял все это… в самом начале… потому что я попросил.

- Алессандро, - сказал я, - многие ли отцы способны на то, что сделал он? Какой отец дойдет до убийства, чтобы выполнить просьбу сына, которому захотелось скакать на Архангеле в Дерби?

После долгой паузы Алессандро сказал:

- Значит, он был сумасшедший. Он на самом деле сошел с ума.

Не слишком утешительно.

- Он болел, - сказал я. - Он заразился после твоего рождения. Эта болезнь и проникла в его мозг.

- Значит я не?..

- Нет, - ответил я. - Ты - нет. Ты не можешь ее унаследовать. Ты так же здоров, как все. Постараешься - станешь, кем захочешь.

- Кем захочу, - повторил он рассеянно. Он ушел глубоко в себя. Я не торопил его. Я ждал очень терпеливо, потому что от того, кем же он хочет стать, зависел исход игры.

- Я постараюсь стать жокеем, - сказал он тихо. - Хорошим жокеем.

Я перевел дыхание.

- Ты имеешь право участвовать в скачках везде, где пожелаешь, - сказал я. - В любой стране.

Алессандро смотрел на меня с совершенно новым выражением лица, без тени надменности. Этот мальчик совсем не был похож на того, кто приехал из Швейцарии три месяца назад, и это действительно был другой человек. Произошла переоценка ценностей, и тот мир, который он знал, пришел к концу.

Чтобы одолеть отца, я изменял сына. Изменял его сначала единственно для того, чтобы решить возникшую проблему, но позднее и потому также, что полученный результат того стоил. Отпустить его сейчас - вот это была бы потеря. И я выпалил:

- Можешь остаться в Роули-Лодж, если хочешь.

Что-то разлетелось вдребезги внутри него, как будто стекло разбили. Совершенно невозможная вещь, но я готов поклясться, что, когда Алессандро отвернулся, у него в глазах стояли слезы.

Он отошел на четыре шага и остановился.

- Ну? - спросил я.

Он крутанулся. Слезы высохли, не пролившись, как бывает у малышей.

- В качестве кого? - спросил он опасливо, боясь подвоха.

- Жокея нашей конюшни, - ответил я. - Второго после Томми.

Он удалился еще на шесть шагов, весь как на пружинах.

- Иди сюда! - позвал я. - Что с завтрашним-то днем?

Он оглянулся и сказал на ходу:

- Я буду здесь к утренней проездке.

- Не приходи! - крикнул я. - Давай отоспись, поешь как следует, а сюда к одиннадцати. Мы летим в Честер.

- Честер? - удивленно вскрикнул он, повернувшись и пятясь задом.

- А ты слыхал про Клип Клопа? - орал я. - Знаешь о нем?

- Да, - завопил он в ответ и залился неудержимым хохотом. Он убегал по дорожке, подпрыгивая, чуть не летя по воздуху, - как будто ему всего шесть лет.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

29.10.2009

Content

Дик Фрэнсис
Перелом

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16