Посвящается Дженни и всем тем, кто не покладая рук трудится на виноградниках Франции, чтобы превратить сочные грозди в божественный нектар

Мейл Питер

Хороший год

От автора

Перед вами плод писательского воображения; все герои книги придуманы автором и не имеют отношения к реальной жизни. Впрочем, у некоторых из них были прототипы из плоти и крови.

Хочу выразить признательность Ридли Скотту, поскольку эта книга во многом обязана ему своим появлением: именно он приметил подходящий сюжет для романа, побудив меня взяться за перо. Еще мне очень повезло с советчиками относительно спиртных напитков. Просвещали меня знатоки своего дела: Алан Шевалье из Люберона и Энтони Бартон из Медока. А работать вместе с Эйли Коллинз было, как всегда, огромным удовольствием.

Mille mercis à tous[1].

ГЛАВА 1

Макс Скиннер взбежал по Ратленд-Гейт к Гайд-парку. Лето в Лондоне выдалось жаркое, и падавшие на лицо дождевые капли казались нагретыми. Макс трусил по причудливо извивающемуся берегу Серпантина. Из предрассветной мглы выплывали и тотчас исчезали фигуры других любителей помучиться перед завтраком; лица у них блестели от дождя и пота, ноги звучно шлепали по мокрой дорожке.

Погода распугала всех поклонников трусцы, кроме самых упорных. В эту мокроту разом пропали резвые румяные девушки, на которых Макс охотно заглядывался во время пробежки. Не видно было и местного эксгибициониста; обычно он уже стоит наизготовку за кустом: на роже похотливая ухмылка, плащ нараспашку. Даже парочка завсегдатаев-терьеров и та не появилась, хотя для них нет большей радости, чем хватать бегунов за щиколотки, пока их смущенный хозяин, едва поспевая за своими любимцами, бормочет бесконечные извинения.

Да, чересчур мокро и, пожалуй, чересчур рано для остальных. Последнее время Макс является в контору поздно, иной раз даже в половине восьмого, чем вызывает большое недовольство Эймиса, своего скорого на расправу босса. Макс дал себе слово, что сегодня все будет иначе. Он придет первым и постарается сделать так, чтобы паршивый ублюдок это заметил. Вся закавыка в том, что сама работа Максу нравится, а вот сотрудников, особенно Эймиса, он терпеть не может.

Обогнув Серпантин, Макс двинулся назад, к памятнику принцу Альберту, размышляя о предстоящем дне. Во-первых, он уже который месяц кропотливо готовил одну сделку, весьма перспективную: она сулила премию, которой хватило бы и оплатить долг терпеливцу-портному, и, что куда важнее, расквитаться наконец с банком. Вместо сдержанных укоров в превышении кредита Максу стали приходить все более грозные послания. Непреложные свидетельства того, что год действительно выдался скудный. Но Макса не оставляла уверенность, что перемены не за горами. Воспрянув духом, он ринулся вниз по Ратленд-Гейт, по-собачьи отряхнулся на пороге и вошел в особняк георгианской эпохи. Предприимчивая строительная компания в свое время оставила лишь лепной фасад, а изнутри полностью выпотрошила; в результате, по словам подрядчика, получилось чрезвычайно привлекательное pied-à-terre[2] для чиновников разного ранга.

Уборщик, карлик с иссохшим, бледным, словно у жителя подземелья, лицом, поднял голову от пылесоса и укоризненно зацокал языком, глядя на тянущуюся за Максом цепочку мокрых отпечатков.

— Уморите вы меня, ей-богу. Гляньте, какую грязюку развели, весь ковер к чертям заляпали, а это ж как-никак аксминстер[3].

— Извини, Берт. Всякий раз забываю снять у входа обувь.

Берт фыркнул. Этот диалог повторялся каждое дождливое утро и завершался одним и тем же вопросом. Берт с азартом следил за биржевыми котировками и норовил выудить информацию, недоступную для непосвященных:

— Что хорошего присоветуете на сегодня?

Остановившись перед дверью лифта, Макс приложил палец к губам и, помолчав, изрек:

— Покупай по низкой ставке. Продавай по высокой. Только никому об этом ни звука.

Берт покачал головой. Бот наглец, из молодых, да ранний. Но, правду сказать, он один во всем доме помнит, когда у Берта день рождения, и всякий раз притаскивает бутылку шотландского виски, а на Рождество непременно сует пухленький конверт с купюрами. В общем-то, малый он неплохой, думал Берт, елозя щеткой пылесоса по грязным следам на ковре.

Квартира Макса располагалась на третьем этаже и представляла собой незавершенное (пока) произведение дизайнерского искусства; один знакомый Макса, художник по интерьеру, в надежде получить выгодный заказ, назвал ее неоконченной симфонией. Пока что она годилась только для ночевки. Обстановка была скудная, вся в колючих острых углах — нынешний авангардистский стиль; у стены стояли две неплохие современные картины; в углу пылился унылый фикус и стойка с аудио- и видеоаппаратурой. Макс прожил в квартире уже больше двух лет, но ухитрился ничем не обозначить своего там присутствия; разве что скромная кучка кроссовок в углу свидетельствовала о его личных пристрастиях. Зайдя в крохотную, девственно нетронутую кухоньку, Макс открыл холодильник, в котором сиротливо мерзли бутылка водки да пакет апельсинового сока, и, прихватив с собой сок, направился в ванную.

Горячая вода и холодный сок — самое оно после пробежки. Душем и соком Макс ежедневно вознаграждал себя за одну из своих немногочисленных здоровых привычек. Он слишком много работает, питается по-холостяцки — когда и чем попало, недосыпает и, конечно же, пьет куда больше, чем те пять рюмок спиртного в неделю, которые не без ханжеского злорадства прописал ему оплачиваемый фирмой врач. Зато Макс бегает трусцой и пока молод. До сорока еще несколько лет; к этому критическому рубежу он непременно приведет в порядок и финансы, и весь жизненный уклад; а там, глядишь, можно будет и остепениться. Кто знает, может, он даже решится снова связать себя узами брака.

Макс присмотрелся к своему отражению в зеркале для бритья. Голубые, чуть покрасневшие глаза, темно-каштановые, коротко стриженные по нынешней моде волосы, высокие скулы, гладкая кожа. Пока ни мешков под глазами, ни морщин. Могло быть и хуже. Переступив через мокрое полотенце, он сбросил на пол одежду, в которой бегал по парку.

Пять минут спустя Макс уже был в положенной современному молодому чиновнику униформе: темный костюм, темно-синяя рубашка, темный галстук, модные массивные часы, предназначенные для аквалангистов, хорошо знающих цену секунды, в руке мобильный телефон и ключи от машины; теперь он готов покорять финансовый мир. Под моросящим дождем Макс нырнул в положенный ему по статусу черный БМВ. Пора ехать в Сити. Уж сегодня-то долгожданная сделка наверняка состоится. А там и премия грядет. Он наконец полностью обставит квартиру, наймет уборщицу, чтобы жилище сверкало чистотой, возьмет на несколько дней отпуск и махнет в Сен-Тропе, пока еще не все хорошенькие девушки вернулись в Париж. Даже услышанный по радио прогноз погоды — местами ливни, переходящие в затяжные дожди, возможен град, — его не обескуражил. День все равно будет удачный.

В такую рань ему с лихвой хватит и двадцати минут, чтобы домчаться до улицы Треднидл, на которой находится контора Лотонов, — "под самым боком у Английского банка", с гордостью сообщал предполагаемым клиентам старший из братьев. Компания возникла в конце восьмидесятых, в девяностые годы экономического бума она бурно росла, сливалась с другими, покупала третьи, изворачивалась как могла и в конце концов наловчилась без всякой пощады отбирать у зазевавшихся авуары, чем вызывала лютую зависть у своих более щепетильных и сердобольных соперников. А теперь финансовые газеты и журналы величают ее образцом жесткого эффективного менеджмента, который полностью соответствует нынешней суровой эпохе. Молодым клеркам, которые сумели несколько лет продержаться у Лотонов, теперь любое море по колено.

Почти в шесть тридцать, когда Макс уже ехал по Ладгейт-хилл, у него зазвонил мобильник.

— Сегодня с утра прохлаждаемся, а работа, выходит, по боку? — в гнусавом голосе Эймиса слышалась угроза. Не дожидаясь ответа, он объявил: — Есть разговор. Смотри не опоздай к обеду. Трейси скажет, в каком я ресторане.

Вот тебе и удачный денек, подумал Макс. Впрочем, если честно, то день, к которому так или иначе причастен Эймис, удачным быть вообще не может. Взаимная неприязнь возникла между ними с первой же минуты знакомства. Эймис тогда только-только вернулся из Америки. После трехлетнего пребывания в Нью-Йорке он готовился возглавить лондонский офис, и его прямо-таки распирало от сознания собственной важности. Как нередко случается в Англии, их отношения подпортила, казалось бы, сущая мелочь — разница в манере говорить.

Макс, отпрыск благополучной состоятельной семьи, жившей в живописном зеленом графстве Суррей, окончил небольшую частную школу. Эймис родился и вырос на мрачной южной окраине Лондона, отнюдь не зеленой и не благополучной. Вообще говоря, в детстве и юности их разделяли всего двадцать миль, а то и меньше, но эти двадцать стоили всех двадцати тысяч миль. Макс тешил себя мыслью, что в нем нет ни капли снобизма. Эймис тешил себя мыслью, что ни малейшей обиды на жизнь он не затаил. И оба ошибались. При этом каждый скрепя сердце отдавал должное способностям другого и, как это ни было трудно, терпел его общество.

Осторожно заезжая на отведенное для его БМВ место в подземном гараже, Макс пытался угадать, чем вызвана назначенная встреча. В конторе у Лотонов обедом считается сэндвич, который жуешь прямо за рабочим столом, не отрывая глаз от компьютера. По выражению Эймиса, которое он вывез из Нью-Йорка, обед — это придурь слюнтяев. И вдруг сам завел речь о настоящем обеде, в ресторане, с ножами и вилками — как положено у слюнтяев. Чудно́. Ломая голову над загадкой, Макс вышел из лифта и, лавируя между бесчисленными перегородками, направился в свой отсек.

Компания занимала целый этаж в большой коробке из стекла и бетона. За исключением роскошных, отделанных красным деревом и кожей покоев, где располагались братья Лотоны, оформление офиса призвано было отражать дух предприятия: никаких финтифлюшек, никаких супермодных ухищрений. Это фабрика, на которой делают деньги, где царит режим жесткой экономии. Лотоны любили приводить клиентов в офис — они называли его "машинное отделение", — чтобы те полюбовались, как надрываются служащие компании: "Перед вами сорок лучших деловых умов во всем Сити. И все они заняты исключительно вашими проблемами".

Эймис не ограничился утренним звонком, он еще и по электронной почте прислал приказ не опаздывать к обеду. Оторвавшись от экрана, Макс поглядел в угол офиса; там, за стеклянными стенами своего кабинета, обыкновенно расхаживает Эймис, прижав к уху мобильник, но сейчас кабинет пуст. Небось завтракает где-то, гад, подумал Макс, или смылся на урок ораторского искусства.

Сняв пиджак, Макс принялся за работу. Он в последний раз проверил вычисления для "ТрансАкс" и "Ричардсон Белл"; расписывая их достоинства, он надеялся впарить эти две компании какому-нибудь богатенькому клиенту Лотонов. Если дело выгорит, Макс получит премию, которая, по его прикидкам, намного превысит годовое жалованье премьер-министра. Он дважды перепроверил расчеты; цифры каждый раз сходились. Все, теперь можно подавать бумаги Лотонам; дальше пусть командуют сами, а Макс станет богаче на сумму, измеряемую шестизначным числом. Откинувшись на спинку стула, он потянулся и взглянул на часы. Шел первый час, а он еще не удосужился выяснить, куда именно ему идти на обед.

Он направился в угол, где возле кабинета начальства несла караульную службу Трейси, бойкая пышнотелая деваха. Недавно она получила повышение — из секретарши превратилась в личного помощника Эймиса (по конторе ходил слушок, что на эту ступеньку служебной лестницы она поднялась благодаря веселенькой поездке с Эймисом на выходные в Париж). К сожалению, новая должность подпортила ей нрав, Трейси заважничала и даже начала дерзить.

Примостившись перед ней на краешке стола, Макс мотнул головой в сторону кабинета:

— Насчет обеда все в силе? Или босс уже сеет очередную панику на бирже?

— Мистер Эймис ждет вас в "Леденхолл селларс". Ровно в двенадцать тридцать. Не опаздывайте, — проговорила Трейси с таким видом, словно с удовольствием выдала бы Максу штрафную квитанцию за парковку в неположенном месте.

Макс удивленно поднял брови. Когда-то "Селларс" был складом при старинном рынке Леденхолл, а потом превратился во вполне пристойный винный бар, и теперь его завсегдатаями стали крутые дельцы из Сити; здесь они подкрепляются так, как подобает мужчинам в самом соку, — кусками жареной вырезки и сыром "стилтон", запивая их невероятно дорогим красным вином и готовясь к послеобеденным трудам с помощью крепкого портвейна. Несмотря на голые кирпичные стены и усыпанный опилками пол, это один из самых дорогих ресторанов в Сити.

— Неужто он транжирит свои накопления? — удивился Макс. — С какой стати, не подскажешь?

Опустив глаза, Трейси поправила лежавшие на столе бумаги.

— Понятия не имею, — бросила она наконец.

Ее нарочито небрежный тон не убедил Макса, скорее раздосадовал:

— Слушай, Трейси, давно хочу спросить тебя кое о чем.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Поездка в Париж удалась?

Ба, похоже, злые языки-то правы: вон как Трейси залилась краской. Макс вернулся к своему рабочему месту за пиджаком и зонтом: под проливным дождем предстояло мчаться на Леденхолл-стрит. У выхода он помешкал, не решаясь нырнуть в гущу огромных зонтов — этим летом самый модный аксессуар; словно разноцветные грибы, они разом раскрылись повсюду, загромождая тротуары и мешая проходу. Не миновать ему опоздания.

Когда Макс вошел в переполненный сводчатый зал, Эймис уже сидел за столиком, прижав к уху мобильник. Потершись среди воротил Уолл-стрит, Эймис перенял их манеру одеваться: рубашки в яркую полоску с белым воротничком, алые подтяжки, галстуки, разрисованные быками и медведями. До чего же эта пестрая, вызывающая экипировка не вяжется с его жесткой, тонкогубой физиономией и тюремной стрижкой. Впрочем, что бы он ни надел, все равно выглядит как бандит. Но деловая хватка у него потрясающая, за что его обожают остальные братья Лотоны.

Закончив разговор, Эймис многозначительно посмотрел на часы. Часы были золотые, еще массивней, чем у Макса, на циферблате россыпь мини-циферблатов: один показывает глубину погружения в метрах, другой — истекшее время, а третий, совсем редкостный, — индекс NASDAQ.

— А теперь что стряслось? Заблудился?

Макс налил себе красного вина из стоявшей на столе бутылки:

— Прошу прощения. Леденхолл-стрит запружена зонтами. Ни пройти ни проехать.

Эймис недовольно хмыкнул и жестом подозвал официантку.

— Слушай, киска, знаешь, что мне нужно для полного счастья? — неожиданно веселым тоном обратился он к ней и подмигнул. — Хорошо прожаренный кусок вырезки, сочный, но без кровищи. Этого мне на работе хватает.

Официантка старательно улыбнулась в ответ.

— С жареной картошкой. На десерт крем-брюле. Записала?

У него вновь застрекотал мобильник; Эймис негромко забурчал в трубку, а Макс тем временем заказал себе бараньи отбивные и салат.

Эймис убрал телефон и отхлебнул вина.

— Ну, а теперь изложи вкратце, как дела с "ТрансАкс" и "Ричардсон Белл".

Битых полчаса Макс сыпал цифрами и прогнозами, анализировал стиль управления компаниями и способы раздеть их до нитки — не зря же он ими занимался с самого начала года. Эймис усердно жевал, записывая что-то в блокнот, лежащий возле тарелки, но ни вопросов, ни замечаний, ни встречных предложений не последовало.

Макс замолчал и отодвинул от себя тарелку с остывшими, недоеденными отбивными:

— Стало быть, ради этого мы сюда пришли?

— Не совсем, — Эймису явно нравилось держать Макса в напряженном неведении. Он сосредоточенно ковырял зубочисткой в зубах, не без интереса рассматривая результаты изысканий.

Подошла официантка и стала убирать тарелки. Казалось, Эймис только этого сигнала и ждал.

— Я тут переговорил с братьями, — сообщил он, — и они мою тревогу разделяют.

— О чем речь? Что-то не пойму.

— О твоем поведении, дружок. О твоей производительности труда. В этом году ты смахиваешь на больного, правда, ходячего. Тоска смотреть.

— Вы же знаете, над какой головоломной задачкой я полгода корпел. Я же только что докладывал... — Макс едва не сорвался на крик. — Не мне вам объяснять, что подобные сделки за пару недель не сляпаешь. На них нужно время.

Прибыло крем-брюле, Эймис опять игриво подмигнул официантке и сурово продолжил:

— Брось заливать, дружок, брось заливать. Знаешь, в чем тут закавыка? — Он поглядел на Макса и обличающе трижды кивнул головой: — Бурная личная жизнь мешает. Слишком часто ложишься за полночь, слишком много сил на телок тратишь. Хватку потерял.

И, вооружившись ложкой, он с силой воткнул ее в десерт.

— Чушь собачья, и вам это прекрасно известно. Обе компании наконец дозрели. Считайте, дело в шляпе.

Эймис поднял голову; на подбородке у него желтела капля крем-брюле.

— Вот тут ты, пожалуй, прав.

— Это вы к чему?

— Я сам займусь этой сделкой.

Эймис сунул в рот очередную ложку десерта и громко захрустел карамельной крошкой.

Макс глубоко вздохнул:

— Посмотрим, что скажут остальные Лотоны. Они...

— Опоздал, золотце. С ними все улажено. Сегодня утром мне дали зеленый свет.

Картина получалась безрадостная. Полгода работы псу под хвост. Самое обидное, что премии теперь не видать — она осядет на счету Эймиса, а у Макса вырастет пачка неоплаченных счетов, и банк еще туже затянет петлю на его шее.

— Так не поступают. Это же наглый грабеж, черт побери. Откровенное воровство.

— Ты где живешь? Открой глаза. Это бизнес, понял? Бизнес. Ничего личного, никаких обид. И вот еще что. Мне тут намекнули насчет одной небольшой машиностроительной фирмочки, но у меня на нее сейчас нет времени. Можешь ею заняться.

Много лет назад, вдруг вспомнилось Максу, покойный дядя Генри учил его уму-разуму: "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях". И Макс решился:

— Могу, говорите, ею заняться? Другими словами, окучить ее как следует, а когда все будет на мази, опять получу коленом под зад. Так, что ли? — перегнувшись через стол, он процедил: — Засунь свою машиностроительную фирмочку себе в задницу, и всю вашу лавочку туда же. На такого вора и мерзавца я пахать не намерен.

Макс резко отодвинулся от стола. Эймис был страшно доволен. Все прошло как по маслу, лучше и быть не могло. Он получил подробнейшую схему предстоящей сделки, а поскольку Макс сам заявил, что уходит, никакой денежной компенсации ему не причитается. Блеск.

— Как знаешь, — буркнул он. — Сам решил — так тому и быть. Смотри освободи стол до вечера, понял?

Макс встал, но Эймис еще не закончил расправу:

— А ты, дружок, ничего не забыл? Про машину компании, например? — Он протянул руку: — Если не возражаешь, ключи я заберу сам.

Макс вынул ключи из кармана, секунду помедлил и опустил их прямо в недоеденное крем-брюле.

Эймис проводил его взглядом. Затем достал мобильник и набрал номер Трейси.

По дороге назад, в контору, Макса переполняли противоречивые чувства: страх и одновременно восторг от содеянного. Работу он потерял, конечно, в крайне неподходящий момент. Зато теперь покончено с Эймисом и его бесконечными колкостями; увы, по сравнению с упущенной премией это слабое утешение. Да, попал он в переплет, надо срочно подыскивать что-то другое. Раз уж ему предстоит торчать в конторе Лотонов еще несколько часов, стоит оттуда позвонить кое-кому. Может быть, даже в Нью-Йорк.

Однако Макса ждал неприятный сюрприз: в его отсеке уже окопались Трейси и два охранника.

— Господи! Вы решили, что я собрался стащить коврик из-под мышки?

— Обычная процедура при расторжении контракта, — процедила Трейси и повернулась к охранникам: — Оставайтесь здесь, пока он не сдаст дела, потом мне отчитаетесь. — Проходя мимо Макса, она с ласковой улыбочкой поинтересовалась: — Как прошел обед?

Макс оглядел тесный отсек, в котором в последние полтора года он проводил большую часть времени. Что ему хочется взять с собой? Что разрешат взять? Дискеты? Точно не разрешат. Настольный календарь от фирмы "Братья Лотоны"? Боже сохрани! А что тут еще? Да почти ничего, мелочь всякая. Пожав плечами, он бросил охранникам:

— Остальное, ребята, ваше.

Выйдя на Треднидл-стрит, он увидел пустое такси, из-под колес которого веером летели брызги. Макс поднял руку, но, вспомнив, что он только что пополнил ряды безработных, махнул шоферу, чтобы тот не останавливался. Он уже и не помнил, когда последний раз спускался в метро. Значит, его ждут новые, непривычные впечатления. Макс зашлепал по лужам к ближней станции, чувствуя, как вода просачивается в туфли.

В квартире он тоже не нашел ничего утешительного. Сбросил туфли, стянул носки. В окна сочился по-зимнему свинцово-серый свет; ничего себе лето. На автоответчике мигал красный глазок индикатора.

— Ублюдок несчастный! Где ты шлялся вчера ночью? Меня в жизни еще так не унижали. Какие-то жуткие типы ко мне клеились, норовили полапать. Даже не пытайся теперь...

Макс поморщился и, не дослушав, отключил обличения. Накануне он заработался и напрочь забыл, что договорился встретиться с этой девицей в баре клуба "Челси Артс". Он хорошо знал многих из своего клуба и живо представил себе, как парни из кожи вон лезли, опекая хорошенькую незнакомку, но видно, перестарались. О господи! Надо послать ей цветов и покаянную записку.

Стянув с себя пиджак и галстук, он плюхнулся на кушетку. От недавнего оптимизма не осталось и следа. Б квартире все вверх дном. И в его жизни тоже. Заняться уборкой или выпить водки? Отвергнув оба варианта, Макс включил телевизор. Кулинарная программа. Документальный фильм о саламандрах. На Си-эн-эн программа новостей, ведет какой-то тип с распушенными феном волосами. Гольф — это лучше всякого снотворного. Макс задремал, ему приснилось, что он топит Эймиса в бочке, полной крем-брюле.

Разбудил его телефонный звонок. За окном уже стемнело. Значит, Макс проспал несколько часов, но впечатление было такое, что игра в гольф замерла ровно на той же точке. Видно, лунка попалась не из легких. Макс выключил телевизор и снял трубку.

— Ага, вот ты где, шельмец этакий. Я звонил тебе на работу, но мне сказали, что ты ушел рано. У тебя все нормально?

Это Чарли, его самый близкий друг и бывший шурин.

— Вполне. — Макс зевнул. — Вообще-то далеко не нормально. Денек выдался тот еще.

— Ничего, сейчас все исправим. Вечером мы с тобой отпразднуем важное событие: Чарльз Уиллис, восходящая звезда торговли недвижимостью, сегодня днем получил повышение. Стал полноправным компаньоном "Бинтам и Траут". Требуется, говорят, свежая кровь. Ситуация в торговле недвижимостью меняется, надо идти в ногу со временем, твердой рукой держать штурвал и прочее.

— Чарли, вот здорово! Поздравляю.

— Тогда нечего там рассиживаться. Подъезжай сюда и помоги прикончить бутылочку шампанского; "Крюг", не хухры-мухры.

— А ты где?

— Один мой старый клиент только-только открыл это заведение — рядом с Портобелло-роуд. Называется "Пино". Отличный бар, отличная карта вин. Я вот с тобой разговариваю, а вокруг крутятся такие пышечки — пальчики оближешь. Все как одна красотки с Ноттингхилл в полупрозрачных прикидах. С трудом отбиваюсь.

Макс, улыбаясь, повесил трубку и пошел в ванную переодеваться. Еще в школе Чарльз лучше всех умел поднять настроение. Выглянув в окно, Макс увидел, что дождь прекратился. Хандру как рукой сняло; спускаясь по лестнице, Макс заметил, что насвистывает что-то веселенькое.

В вестибюле он подошел к своему почтовому ящику. Ничего особенного, счета с последними предупреждениями, рекламные проспекты и пара приглашений на званый ужин — их посылают всем лондонским холостякам. Однако среди обычной дребедени обнаружился загадочного вида конверт с французской маркой. В верхнем левом углу — маленькое стилизованное изображение богини правосудия, под ней адрес отправителя: "Cabinet Auzet, Notaires, Rue de Remparts, 84903 St. -Pons"[4]. Макс начал вскрывать письмо, но передумал: оно отвлечет его от ужасов подземки. Он сунул письмо в карман, все остальное затолкал обратно в ящик и направился к станции метро "Саут-Кенсингтон".

ГЛАВА 2

Поезд отошел от платформы и с грохотом помчался в сторону Ноттинг-хилл. Стоя в битком набитом вагоне, Макс заново открывал для себя прелести общественного транспорта. Почти все окружающие, словно повинуясь неким племенным обычаям, прошли через ритуальный пирсинг. Ноздри, брови, губы, уши, даже несколько мертвенно-бледных и тем не менее выставленных на обозрение пупков — все было проткнуто и чем-нибудь украшено. Остальные видимые части тела, не подвергшиеся пирсингу, покрыты татуировкой. Немногочисленные пассажиры постарше и поконсервативней, без блестящих камешков в ноздрях или висюлек в ушах, выглядели как реликты древнейшей эпохи, когда человечество еще не знало украшений. Уткнувшись в книги и газеты, они старались не встречаться взглядом с представителями нового, пышно декорированного поколения, обступавшими их со всех сторон.

Макс протиснулся в угол и вытянул из кармана письмо. Прочел сухие официальные фразы раз, другой... Полузабытый французский постепенно стал проясняться, оживать. Вникая в текст, Макс едва не проехал нужную остановку; все еще погруженный в свои мысли, он нашел ресторан и толкнул входную дверь из толстого матового стекла.

Его как волной окатил шум и гам, типичный для модного заведения в разгар вечера. Длинный, с низким потолком зал, голые стены, непокрытые столы и невероятная акустика; казалось, работает гигантский усилитель, в полном соответствии с распространенной теорией, согласно которой избыток — лучшая приправа к еде. В подобных заведениях романтически настроенному человеку приходится орать всякие милые глупости прямо в ушко своей спутнице. Но это определенно придавало особую прелесть новому ресторану — все столики были заняты.

Покачивая бедрами, к Максу подплыла гибкая молодая женщина, туго обтянутая платьем из чего-то вроде черной пленки.

— У вас заказан столик? — вздернув брови и играя ресницами, спросила она.

— У меня тут встреча с мистером Уиллисом.

— Ах, с Чарли. Ну конечно. Позвольте, я вас провожу.

— Да хоть на край земли, — отозвался Макс.

Красотка хихикнула и, вся извиваясь, победно зашагала впереди; так ходят лишь модели по подиуму и ресторанные администраторши. Остальным грозит вывих бедренного сустава.

Чарли сидел за угловым столиком, в ведерке со льдом красовалась бутылка. Увидев Макса, он широко улыбнулся:

— Я вижу, ты уже познакомился с очаровательной Моникой. Редкая штучка, скажи? Единственная из известных мне девушек, которая даже в теннис играет на каблуках.

Моника одарила их улыбкой и, грациозно покачиваясь, зашагала назад — встречать гостей. Макс глянул на сияющее румяное лицо друга. Миляга Чарли. Красавцем его не назовешь: толстоват, одет небрежно, волосы вечно растрепаны, но шарма — бездна; блестящие карие глаза и неиссякаемое женолюбие делают его совершенно неотразимым. До сих пор ему удавалось, хоть и не без труда, избежать брачных уз. Максу повезло меньше.

Несколько лет назад Макс женился на Аннабел, сестре Чарли. Это была ошибка. Семейная жизнь сразу не заладилась, и все кончилось плохо. К большому возмущению Чарли, Аннабел сбежала с каким-то кинорежиссером в Лос-Анджелес и теперь живет в Малибу, на океанском побережье, в деревянной хижине стоимостью четыре миллиона долларов. Когда Чарли виделся с сестрой последний раз, она, в погоне за вечной молодостью, уже сделала себе инъекции ботокса и занялась силовой йогой. "Совсем сбрендила, — объявил Чарли Максу. — Я всегда терпеть ее не мог. Считай, тебе крупно подфартило". В общем, их с Чарли дружба пережила неудачный брак Макса, а может быть, стала даже крепче прежнего.

— Ну а теперь слушай, — начал Чарли, разливая шампанское. — Зарплату мне увеличили вдвое, выдали "мерседес", пакет акций, положенный полноправному компаньону, и сказали: "Твое блестящее будущее в твоих руках". Так что сегодня угощаю я. — Он поднял бокал: — За цены на лондонскую недвижимость! Будем надеяться, они продолжат стремительный рост.

— Поздравляю, Чарли. Тебе, шельмец, крупно повезло.

Макс потягивал шампанское, глядя, как со дна бокала, кружась, взмывают пузырьки. Шампанское всегда сопутствует удаче, думал он. Напиток оптимистов.

Склонив голову набок, Чарли наблюдал за другом:

— Тот еще выдался денек, говоришь. И что же случилось? Неужто не с кого активы содрать?

Макс рассказал про обед с Эймисом, про унизительную сцену с ключами от машины и про громил-охранников, торчавших возле его рабочего стола.

— Короче, все хуже некуда: ни премии, ни работы, ни машины. Правда, потом пришло вот что.

Он подтолкнул письмо поближе к Чарли. Тот взглянул и уныло покачал головой:

— Я пас, старина. Моего французского на это никак не хватит. Придется тебе перевести.

— Помнишь, когда мы еще в школе учились, родители отправляли меня на лето во Францию? У дяди Генри, брата отца, там было именьице, примерно в часе езды от Авиньона. Большой, старый, окруженный виноградниками дом, недалеко от маленькой деревушки. Мы с дядей Генри частенько играли в теннис, в шахматы, а вечерами он поил меня вином пополам с водой — в голову все равно ударяло — и учил жить. Старик был что надо. — Макс отхлебнул шампанского. — Не виделся с ним лет сто. А теперь вот жалею, две недели назад он умер.

Чарли пробурчал слова соболезнования и долил Максу шампанского.

— Он, между прочим, так и не женился, и детей не завел. — Макс взял письмо со стола. — Согласно его завещанию, я, похоже, единственный пока живой родственник. И вроде бы все свое имущество он оставил мне — дом, участок земли, двадцать гектаров, мебель и прочее.

— Господи! — воскликнул Чарли. — Двадцать гектаров — это больше сорока акров, верно? Слушай, это же настоящее поместье. Загородный дворец.

— Замка я что-то не припомню, но дом точно большой.

— И виноград, говоришь, растет?

— Не то слово. Кругом сплошной виноград.

— Отлично. Это надо отметить как следует, — объявил Чарли. Он поднял руку и принялся размашисто ею крутить, подзывая официанта с картой вин. — Как ты знаешь, винишко я любил всегда, — обернулся он к Максу. — А теперь решил подойти к делу серьезно: завожу настоящий винный погреб. По вечерам хожу на курсы дегустаторов. Жутко увлекательное оказалось занятие. А, вот и вы, — обратился Чарли к подошедшему сомелье. — Мы тут кое-что отмечаем. Мой друг только что унаследовал загородный дворец и виноградник во Франции. Нам бы что-нибудь подходящее для такого счастливого случая, скажем, домашнего винца. — Спохватившись, он погрозил сомелье пальцем: — Домашнего, но сделанного в Бордо, ясно? Классическое красное. Все эти новинки из Нового Света не пойдут.

Склонившись к карте вин, Чарли и сомелье принялись вполголоса, с большим знанием дела обсуждать напитки. Макс оглядел зал. Шикарные женщины и преуспевающие мужчины — представители лондонской элиты — во все горло вели светские беседы. Максу вдруг захотелось оказаться в местечке потише, ему даже вспомнилась собственная пустая квартира. Нет, в такую могильную тишь не тянет. Он опять взглянул на письмо; интересно, сколько можно выручить за всю эту недвижимость, если ее продать? Наверняка с лихвой хватит, чтобы выбраться из долговой ямы. Макс поднял бокал и мысленно возблагодарил покойного дядю Генри.

— Отлично! — воскликнул Чарли. — Это подойдет.

Собрав губы в куриную гузку, сомелье одобрительно кивнул и отправился на поиски.

— Вот, — Чарли ткнул пальцем в винную карту, — "Леовиль-Бартон" восемьдесят второго года. Класс. Лучше не найти.

Макс посмотрел на графу, в которую уткнулся палец друга, и глазам не поверил:

— Триста восемьдесят фунтов?! Ты шутишь?

— В наше время это сущие гроши. Недавно человек шесть азартных молодых кутил — скорее всего, банкиров — обедали в одном из сент-джеймсских ресторанов и оторвались по полной программе. За шесть бутылок вина выложили сорок четыре тысячи фунтов. Шеф-повар так обрадовался, что бесплатно угостил их обедом. Да ты небось об этом читал.

К столику вновь подошел сомелье; Чарли смолк, поскольку началась торжественная церемония: сначала им поднесли заветную бутылку для осмотра — так родитель с гордостью демонстрирует очаровательного младенца. Затем была срезана свинцовая крышечка, извлечена благородная пробка, которую им предложили понюхать, и лишь потом с профессиональной ловкостью сомелье перелил темно-рубиновую жидкость в графин, плеснув крохотный глоточек в бокал.

Теперь настала очередь Чарли.

— Пять важных моментов отделяют искусство пития от вульгарной пьянки, — произнес он и взял бокал.

Сомелье наблюдал терпеливо и снисходительно, явно предвкушая солидные чаевые.

— Первое — настроим дух, — Чарли несколько секунд с благоговением смотрел на бокал, затем поднял его к свету: — Теперь ублажим взор. — Он слегка наклонил бокал, выявляя оттенки, — на дне вино было густо-рубинового цвета, выше — бордового, а на поверхности у стенки бокала чуточку отливало коричневым. — Теперь усладим обоняние, — он осторожно покачал бокал, чтобы вино "подышало", и лишь потом опустил к напитку нос и сильно потянул воздух. — А-х, — выдохнул он, закрыв глаза и слегка улыбаясь. — А-х.

Макс почувствовал себя вуайеристом, подглядывающим за интимными радостями жизни. С самого детства Макса смешила страсть, с которой Чарли предавался своим увлечениям, начиная со скейтборда в школе и вплоть до прошлогоднего карате. А теперь прочие интересы, очевидно, вытеснило вино. Лицо Чарли выражало глубочайшее удовольствие. Макс усмехнулся.

— Пока все хорошо? — осведомился он.

Чарли будто и не слышал:

— Теперь пусть насладятся губы, язык и нёбо.

Он отхлебнул вина и, не глотая, осторожно, с каким-то хлюпающим призвуком, втянул в рот немного воздуха. Несколько секунд челюсть его ходила вверх-вниз, будто Чарли что-то жевал; наконец он сделал глоток.

— Мммм. Последняя стадия — это оценка вкусовых достоинств. Эту информацию рецепторы посылают в мозг, настраивая его на предстоящее вкушение напитка. — Он глянул на сомелье и кивнул. — Вполне подойдет. Пусть еще немного подышит. Нет, вернее, — пусть, так сказать, придет в себя.

— Какая впечатляющая процедура, — заметил Макс. — Я глаз не мог отвести. На курсах дегустаторов таким премудростям научился?

Чарли кивнул.

— Вроде бы ничего мудреного, но разница колоссальная. Главное — не спешить, сосредоточиться на том, что ты пьешь. Слушай, нам здорово повезло. Поджидая тебя, я проглядел меню; сегодня есть седло барашка. С отличным бордо великолепно. А на закуску, чтобы прикончить шампанское, давай возьмем блинов. Как тебе такой вариант?

Обед с Эймисом, покрытые застывшим жиром отбивные остались в далеком прошлом.

— По-моему, идеальная пища для безработного, — отозвался Макс.

— Брось, все будет хорошо, — отмахнулся Чарли. — У тебя же есть наследство. Ты у нас теперь крупный землевладелец. Расскажи-ка мне про свой загородный дворец.

— Это дом, Чарли, дом. — Макс помолчал, вспоминая былое. — Очень старый, построен в восемнадцатом веке. По-моему, в тех местах такие называют bastide[5], то есть он всего на одну-две ступеньки выше рангом, чем крестьянское жилье. Просторные комнаты, высокие потолки, выложенные кафельной плиткой полы, большие окна, толстые стены. Помнится, в любую погоду в доме было прохладно. Но — вечный беспорядок. Дядя Генри не слишком обременялся домашним хозяйством. Раз в неделю приезжала на велосипеде милейшая старушенция и в перерывах между стаканчиками вина перегоняла с места на место кучки пыли. К обеду она неизменно напивалась до беспамятства и до вечера отсыпалась в чуланчике за кухней.

— Чуланчик-то небось и по сей день там же, — заметил Чарли. — А теперь выкладывай что-нибудь лакомое, от чего у торговцев недвижимостью глаза и зубы разгорелись бы. Сколько там спален, гостиных, ванных комнат? Надо полагать, все то, что мы, профессионалы, называем инфраструктурой, там имеется. А есть ли какие-нибудь изыски в виде башенок, амбразурок и прочих архитектурных излишеств?

Чарли откинулся на спинку стула, чтобы не мешать официанту. Оставив разговоры, друзья принялись уплетать аппетитные золотистые блины, внутри которых влажно поблескивали холмики солоноватых, черных, лопавшихся во рту пузырьков.

— Вот бы каждый день так есть, — сказал Макс, тщательно подбирая последние крошки. — Как по-твоему, черная икра стала бы хуже на вкус, если бы ее называли "рыбьи яйца"?

Чарли утер губы салфеткой, допил шампанское и предупредил:

— Вина больше не получишь ни капли, пока детально не расскажешь о доме. Предоставь мне, дружище, подробнейшее описание недвижимости.

— Предоставь описание! Боже, ну и слог! Можно подумать, я читаю рекламу из журнала "Кантри лайф". — Чарли, усмехнувшись, кивнул, а Макс продолжал: — Давненько я там не был. Сколько лет прошло. Постой, не торопи. Помню библиотеку с большим чучелом медведя, столовую, только мы ею не пользовались, всегда ели на кухне; еще помню огромную гостиную со сводчатым потолком, винный погреб...

— Превосходно, — ввернул Чарли. — Наличие погреба особенно радует.

— ...и огромный, разделенный на секции чердак, который тянулся поверх всего третьего этажа...

— Не чердак, Макс, а ряд мезонинов. Помещения для прислуги, — вполголоса уточнил Чарли. — Отлично. Уйма места, есть куда поселить и лишнюю горничную, и буфетчика.

— Спален, кажется, шесть и две или три ванных комнаты. Ах да, еще был травяной теннисный корт и разные надворные постройки — сараи там, стойла всякие... Посреди двора старинный фонтан.

— Вот теперь я все прямо воочию вижу. Настоящее поместье. В каком оно состоянии? В ремонте нуждается? Хотя бы раз за последние сто лет туда являлись маляры или каменщики?

Макс помотал головой.

— Нет? Ну ясно, наверно, у них по горло работы в Котсуолде[6]. Ладно, а как внутри?

— Не в лучшем виде. Дом слегка, знаешь ли, обветшал.

Чарли замотал головой:

— Нет-нет, Макс, у нас это называется иначе. Мы говорим: "благородная патина времени и чуть поблекшая прелесть давней эпохи".

— Ага, вот-вот. Именно. Чего-чего, а патины этой там — сколько угодно.

Принесли баранину, сочную и нежную. Вино разлили по бокалам, друзья, как положено, повосхищались цветом и ароматом, затем отпили по глоточку. Все еще вдыхая винные пары, Чарли глянул на Макса:

— Ну, как оно тебе?

Макс отхлебнул еще, подержал вино во рту, "пожевал", подражая Чарли, и заключил:

— Что говорить, винцо славное, чертовски славное.

Чарли закатил глаза:

— Не то, старина, не то. Серо, бесцветно. Так произведение искусства не описывают. Пора освежить словарь, позаимствовать яркие выражения у профессионалов и знатоков. — Предвидя возражения, он поднял руку: — Знаю, знаю. Сколько раз ты корил нас, торговцев недвижимостью, за нашу высокопарную тарабарщину. Поверь мне, в сравнении со специалистами в винном бизнесе мы жалкие новички. — Держа бокал за основание, Чарли осторожно покачал рубиновое содержимое и принял эффектную позу. — Что можно узреть в этом фиале? Привядшие тюльпаны? Бетховенскую мудрую нежность? Многомерность, почти готическую... — Глянув на опешившего Макса, он ухмыльнулся: — Честно говоря, я и сам раньше не слышал столько чепухи, но истые ценители способны нести эту ахинею часами.

И он рассказал о первом заседании Клуба молодых дегустаторов, куда его пригласил Билли, знакомый виноторговец. С полдюжины молодых людей — любителей выпить, но еще отнюдь не знатоков — собрались в фешенебельном районе Сент-Джеймс, в величественных апартаментах одной старинной фирмы, веками занимавшейся морскими перевозками. Там-то, в ее штаб-квартире, среди изящных плевательниц и мерцающих свечей, под портретами почтенных усатых основателей фирмы, членам клуба предстояло дегустировать вина от не очень известных производителей из окрестностей Бордо и от одного-двух многообещающих новичков из Австралии и Калифорнии.

Билли, выступавший в роли хозяина, по меркам виноторговцев был еще молод. Его взяли в фирму, когда более пожилые сотрудники заметили, что столь же пожилые клиенты покупают все меньше вина, часто по естественным причинам (или, как выражаются некоторые, по причине смерти). Перед Билли была поставлена задача: найти мучимых жгучей жаждой клиентов помоложе (у которых впереди тридцать, а то и все сорок лет безмятежного пития), привить им вкус к хорошему вину и, естественно, тем самым превратить их в надежных клиентов фирмы. Чарли попал в первую же группу алчущих просвещения невежд, и для начала Билли продемонстрировал им основные этапы дегустации. Следите за мной, сказал он, и делайте, как я.

Ученики были немало озадачены, видя, что первым делом церемониймейстер взялся за собственный галстук: конец изящного, в горошек аксессуара из дорогущего плотного шелка был решительно заткнут за пояс брюк, после чего Билли настоятельно рекомендовал молодым дегустаторам последовать его примеру.

Затем он поднял бокал, но не кое-как, а бережно придерживая его за основание большим, указательным и средним пальцами. В ожидании дальнейших инструкций члены группы выстроились перед ним — галстуки заткнуты за пояс брюк, бокалы, еще пустые, наизготовку.

— Как покружить вино? — риторически спросил Билли. — Этому необходимо научиться. Надо открыть его воздуху, чтобы вино "подышало".

Изо всех сил стараясь воспроизвести легкие вращательные движения его руки и подавляя ощущение нелепости происходящего, молодые дегустаторы исправно покачивали пустые бокалы с воображаемым вином. То ли еще будет, прежде чем придет мастерство...

Потом они поднимали пустые бокалы к свету канделябров и восторгались воображаемыми оттенками воображаемого вина. Опустив носы к воображаемому напитку, вдыхали воображаемый букет. Отпивали по воображаемому глотку и делано сплевывали воображаемое вино, радуясь, что их галстукам не грозит пострадать от воображаемых капель. К этому моменту каждому отчаянно хотелось тяпнуть двойную порцию шотландского виски, но об этом не могло быть и речи.

Наконец, настало время перейти ко второму этапу. Билли разлил по бокалам несколько сортов вина, которое новичкам предстояло оценить. Процедура напоминала урок анатомии. У вина есть нос[7], услышали будущие знатоки. У вина есть тело[8] и ноги[9]. У вина есть одежда[10], букет, индивидуальность, некая сущность. Однако нельзя ограничиваться простым исполнением ритуальных приемов, указывал Билли. Нужно уметь описать то, что вы только что продегустировали. И пока ученики старательно покачивали бокалы, отпивали и сплевывали, Билли без устали описывал предлагаемые вина.

Первое он назвал энергичным, добавив, что оно хорошо сложено, даже чуть пышновато в груди. Второе окрестил железным кулаком в бархатной перчатке. В третьем ему почудились зазубренные края, но в целом он счел его вполне пристойным. Четвертое оказалось слишком юным для такого позднего часа. И так далее в том же роде. По мере того как будущие дегустаторы переходили от одной бутылки к другой, третьей, описания впечатлений становились все причудливее. Что только там не упоминалось: трюфели и гиацинты, сено и влажная кожа, отсыревший твид, мех ласки, заячье брюшко, старый ковер, носки долгой выдержки. Возник и музыкальный образ: про одно вино было сказано, что его долгое послевкусие напоминает финальные аккорды рахманиновской Симфонии № 2 (Адажио). Как ни странно, никто ни словом не упомянул основу любого вина — видимо, потому, что виноград, при всех его явных достоинствах и несомненной важности, считается недостаточно экзотическим и, следовательно, не заслуживает чести войти в лексикон истинных ценителей вин.

— То было лишь первое заседание, — продолжал Чарли. — Дальше дело пошло уже лучше, я узнал много нового, — с глубокомысленным видом он устремил взгляд в темно-рубиновую глубь бокала и, обращаясь скорее к самому себе, чем к Максу, проговорил: — Это самый элегантный напиток в мире. Когда подкоплю деньжат, буду предаваться винопитию ежедневно. Может, даже куплю себе виноградник. — Вынырнув из своих грез, он глянул на Макса и улыбнулся: — А у тебя виноградник уже есть. Везунок ты, чертяка.

— Есть-то есть, да только вряд ли надолго. Думаю, придется его продать.

Чарли поморщился, но тут же с деловито-строгим выражением лица произнес:

— Никогда, ни при каких обстоятельствах не спеши с продажей земли. Земельку ведь больше не производят — так я, по крайней мере, слышал. Сдавай в аренду или просто сиди на ней сиднем, только не сбывай ее с рук. В любом случае с виноградника в двадцать гектаров ты получишь очень приличный доход.

Максу вспомнилось море зелени вокруг старого дома. А где-то на горизонте всегда маячил трактор. Тракториста дядя Генри звал Рассел, но сомнительно, чтобы это было его настоящее имя. Он иногда приходил к дяде, от него попахивало чесноком и машинным маслом. А при рукопожатии казалось, что сжимаешь нагретый кирпич.

— Не знаю, Чарли. Эти игры ведь не для дилетантов.

Прожевав кусок баранины, Чарли вдумчиво отпил большой глоток из бокала.

— Да, — подтвердил он, — что и говорить, в этом деле многое переменилось. На наши курсы ходит один малый, он работает на очень крупных поставщиков, так он мне рассказал потрясающие вещи. К примеру, про эксклюзивные вина с крошечных участков. Ты про такие слыхал?

Макс отрицательно покачал головой.

— Те, кто понахальнее, называют эти вина бутиковыми или "от кутюр". Небольшие виноградники, малый объем продукции, заоблачные цены. Сейчас, пожалуй, самое известное из них — это "Ле Пен". Ящик уходит за пять тысяч фунтов, а то и больше. Такое вино каждый день не пьют. А производитель в шоколаде, верно? На твоих же двадцати гектарах можно вырастить до черта винограда.

Набычившись, Чарли многозначительно вперился в лицо друга; этот взгляд исподлобья производил большое впечатление и на девушек, и на его клиентов, которым он расписывал особенно лакомую недвижимость.

У Макса возникло ощущение, что его подталкивают, и не очень-то деликатно, к совершенно новой жизни среди виноградных лоз. И чем ниже опускался уровень вина в графине, тем отчетливее становилось это ощущение. В какой-то момент Чарли отбросил рациональные аргументы и начал взывать к якобы дремлющему в душе Макса желанию стать французским крестьянином.

— Купи себе берет! — кричал Чарли. — Научись водить трактор! Не бойся запачкать свои белые ручки! Тебе все это понравится! Вот увидишь.

Потом друзья просто ели и пили, ничуть не тяготясь молчанием. Время от времени Чарли поглядывал на Макса, пытаясь понять, о чем тот думает. Вообще говоря, Макс и сам не очень понимал о чем. Ему всегда нравились перемены, и одна мысль о том, что из сырого Лондона, где теперь и работы нет, можно перебраться в южную теплынь под яркое солнце, уже грела душу. Кроме того, ему хотелось проверить, насколько верны его воспоминания: так ли уж велик старый дом; сохранился ли в комнатах резковатый запах сухих трав и лаванды; те ли звуки слышатся там летним днем; хороши ли, как прежде, деревенские девушки.

К несчастью, от тоски по прошлому в кошельке не прибавится ни пенса.

— Беда в том, — признался Макс, — что я сижу без гроша. И не просто без гроша — дело обстоит куда хуже. Полная финансовая катастрофа: долги за квартиру, по кредитным картам, всего и не перечислить. Не могу я взять и укатить на юг Франции. Сначала надо найти работу. Так-то, дружище.

— Давай возьмем сырку и с ним допьем вино. А я тебе объясню, что все совсем даже не так. — Чарли наклонился над столом и, для большей убедительности тыча пальцем в скатерть, произнес: — Во-первых, для тебя настал чудесный миг полной свободы. Никаких срочных дел, никаких обязанностей и назначенных встреч...

— Ни пенса в кармане, — вставил Макс.

— Об этой ерунде я скажу чуть позже. Ты сейчас на крутом жизненном повороте — самое время передохнуть и спокойно посмотреть на то, что благодаря судьбе и дяде Генри само свалилось тебе в руки; а потом уж решишь, чем хочешь заняться. Погода там будет замечательная, поездка пойдет тебе на пользу. На щеках снова заиграет румянец.

— Чарли, да ты не...

— Выслушай меня. В самом худшем случае ты решишь продать дом и, раз уж ты там, поручишь это дело местному агенту по недвижимости. А вот в лучшем... В лучшем случае решишь остаться и заняться тем, чем я и сам хотел бы заниматься: производить по-настоящему классное вино. Что может быть приятнее? Хорошие условия труда, деньги текут рекой, а бесплатного вина — хоть залейся. Рай, да и только.

В пылу очередного увлечения Чарли обычно заносило, и он решительно не желал обращать внимание на практические трудности. Максу вновь пришлось напомнить другу про свое безденежье. Он едва мог наскрести на билет до Брайтона, что уж говорить о разведывательной поездке на юг Франции.

— Я как раз к этому подхожу, — заверил его Чарли. Похлопав себя по карманам пиджака, он выудил оттуда чековую книжку и шлепнул ее на стол. — Теперь я зашибаю столько, что не знаю, куда эти бабки девать, и сейчас жду очередной куш. Квартиру мне оплачивают, машину выдали, а к яхтам и скаковым лошадям интереса я не питаю.

Сияя довольной улыбкой, он откинулся на спинку стула.

— А к женщинам? — поинтересовался Макс.

— Само собой. Но это же карманные расходы, не более. — Чарли достал ручку и открыл чековую книжку. — Считай, что берешь краткосрочный заем до той поры, пока не разбогатеешь. — Он выписал чек, вырвал его из книжки и вручил Максу. — Вот. На месяц-другой, пока ты будешь там осваиваться и вникать в дела, должно хватить.

Макс заглянул в наспех нацарапанный чек и изумленно заморгал:

— Ты что, Чарли, я не могу...

— Не валяй дурака, черт тебя подери. Если продашь дом, разом все вернешь. Если же оставишь дом себе, мы будем считать это чем-то вроде закладной. Но не попытать счастья просто грех. Такое, старина, бывает раз в жизни. Как ты смотришь на рюмочку кальвадоса?

Макс продолжал упираться, Чарли настаивал; за первым стаканчиком последовал второй, третий... Друзья не заметили, что ресторан затих и опустел. Сомелье все еще стоял возле их столика с бутылкой кальвадоса наготове и, подавляя зевоту, тосковал по хорошему спокойному перекуру. Из кухни донесся смех, официанты стаскивали со столов скатерти. Прелестная Моника, уже в черном кожаном костюме, с мотоциклетным шлемом в руке приостановилась возле их столика, погладила Чарли по голове и пожелала им обоим доброй ночи.

В конце концов Макс сдался, заплетающимися пальцами сложил чек и убрал его в бумажник. Затем с еще большим трудом написал на салфетке долговую расписку на десять тысяч фунтов и затолкал ее в верхний карман пиджака Чарли.

ГЛАВА 3

После утренней пробежки Макс открыл воду в душе на полную мощь и, чувствуя, как горячие струи лупят по особо чувствительному после попойки черепу, принялся перебирать события последних суток. Все к лучшему, одеваясь, решил он; ему повезло, и повезло крупно. Отправившись пешком в Найтсбридж выпить чашечку кофе, он неожиданно для себя заметил, что насвистывает "Марсельезу".

День выдался серенький, но без дождя, и Макс сел за один из столиков, вынесенных на тротуар, — очередная попытка лондонских рестораторов хотя бы летом воспроизвести шарм парижских кафе. Посетители вокруг бормотали что-то в мобильные телефоны, перебирали документы, поглядывая на часы, боясь опоздать на работу. А Максу вся эта суета больше ни к чему! Его охватила такая острая радость, что он даже чуточку устыдился. Сегодня всего и дел, что получить деньги по чеку, договориться с notaire[11] о своем визите и заказать билет.

Прежде всего — notaire. В Англии сейчас половина девятого, во Франции половина десятого; контора должна быть открыта. Макс достал закапанное кальвадосом письмо и, разглаживая его на столе, стал внутренне готовиться к разговору на французском. Он уж и не помнит, когда последний раз проходил эту пытку. Не трусь, убеждал он себя, набирая номер, дело нехитрое, вроде езды на велосипеде: раз научившись, не забудешь никогда. И все равно, услышав сквозь помехи металлический женский голос, недовольно бросивший "Алло?", он ответил не сразу. Как водится у французов, интонация была такая, будто он выбрал крайне неудачное время для звонка.

Однако, стоило Максу объяснить, что он племянник Генри Скиннера и наследник всей его собственности, голос, принадлежавший, как выяснилось, секретарше мэтра Озе, заметно потеплел. Хотя разговор несколько раз прерывался — секретарше требовалось посоветоваться, скорее всего, с самим нотариусом, — в конце концов они договорились, что Макс может приехать в контору завтра после двенадцати. Он допил кофе и отправился искать ближайшее бюро путешествий.

— Компания "Эр Франс", до Марселя? — девица в турагентстве не соизволила даже проверить информацию по компьютеру. — Вынуждена вас огорчить, сэр. "Эр Франс" больше не совершает прямых рейсов из Лондона до Марселя. Могу взглянуть, как обстоят дела с "Бритиш эруэйз".

С тех пор как одна авиакомпания потеряла его чемодан и безосновательно обвинила в том, что он якобы не ту бирку наклеил на свой багаж, Макс возненавидел всех авиаперевозчиков. Чемодан ему несколько дней спустя вернули; он был расплющен и явно побывал под колесами — об этом свидетельствовали следы шин. Однако ни извинений, ни компенсации за ущерб не последовало. Если бы Макс так не торопился в Прованс, он поехал бы на поезде.

Выяснилось, что на прямые рейсы все билеты уже проданы; пришлось согласиться на перелет до Парижа, где он сможет сразу пересесть на другой самолет и к обеду будет в Марселе. С билетом в кармане Макс забежал в свой банк, а остальную часть дня посвятил хозяйственным делам, поскольку уезжал он из Англии, видимо, надолго.

Вечером, когда все было сделано и вещи уложены, он вылил в стакан остатки водки и устремил взгляд за окно, где сквозь сгущающуюся тьму не пробивался ни единый отблеск заката. Приятное волнение и предвкушение удовольствия нарастали. Завтра он увидит солнце и будет спать в незнакомой кровати — не исключено, даже в своей собственной незнакомой кровати, если, конечно, не возникнут трудности с получением наследства. От возможностей, которые сулила новая жизнь, слегка кружилась голова. Макс записал на автоответчике новое сообщение: "Уехал во Францию. Приеду через полгода. Вероятно".

Аэропорт Хитроу, как всегда битком набитый пассажирами, наводил тоску; над Парижем небо затянули тяжелые тучи. Лишь когда navette[12] "Эр Франс" миновал Сент-Этьен, небо очистилось и на много миль вокруг засияло яркой, как на открытках, синевой. В Марселе Макс из аэропорта направился в службу проката машин и тут же с удовольствием окунулся в густой полдневный зной. Таксисты в темных очках и рубашках с коротким рукавом отсиживались в тени своих машин, разглядывая девушек в открытых летних платьях. Легкий ветерок донес запах дизельного топлива, который всегда навевал Максу воспоминания о Франции; ослепительно яркое солнце четко высвечивало каждую складку, каждый выступ в известняковых скалах позади аэропорта. Оптимальный свет для художников. Максу его лондонский костюм показался тусклым и чересчур плотным — явно не по погоде.

Взятый напрокат маленький "рено" катил в сторону Люберона; пейзаж вокруг был нов и одновременно знаком, напоминая Максу о школьных летних каникулах: его сразу же отправляли во Францию, где дядя Генри встречал его в аэропорту и вез к себе. Свернув с седьмой автомагистрали, он поехал по узкой извилистой дороге через сосновые и дубовые рощи; в открытое окно бил теплый ветерок, из радиоприемника медовый голос Патрика Брюэля томно нашептывал: "Parlez-moi d'amour"[13].

Однако мысли об amour вскоре вытеснило острое желание облегчиться. Макс съехал на обочину, припарковался рядом с запыленным белым "пежо" и ринулся в кусты. Там, как выяснилось, уже расположился по той же надобности водитель "пежо"; мужчины с пониманием по-приятельски кивнули друг другу.

Спустя некоторое время Макс нарушил молчание:

— Славный денек. Солнышко чудесное.

— C'est normal[14].

— В моих краях это редкость.

Собеседник пожал плечами, застегнул молнию, закурил сигарету, кивнул на прощанье Максу и направился к своей машине, а Макс предался размышлениям о на диво беспечном отношении французов к естественным отправлениям. Невозможно себе представить подобное в Англии, где-нибудь на окольной дорожке близ Кингстона. Там если человек и решится на столь отчаянный шаг, то совершать он его будет тайком, виновато косясь через плечо, в жутком смущении и страхе: а вдруг сюда завернет случайная полицейская машина? Тогда бедняге не миновать ареста за непристойное поведение.

Он проехал по мосту через Дюранс; на картах Дюранс числится рекой, но из-за ранней летней засухи она обмелела и превратилась в мутный ручеек. Дальше начинался департамент Воклюз, а прямо по курсу показался Люберон — цепь невысоких округлых холмов, очень уютных с виду благодаря густым зарослям вечнозеленого карликового дуба. Этот фотогеничный горный кряж уничижительно называли живописными горами. Действительно, издали они были даже чересчур красивы. Но Макс, не забывший своих мальчишеских походов и приключений, знал, что склоны там куда круче и выше, чем кажется, а скалистый грунт под дубовыми зарослями режет ноги не хуже коралловых рифов, так что лазать по этим горам нелегко.

Свернув с главной дороги и следуя указателям, он направился в Сен-Пон. Интересно, сильно ли изменился поселок с той поры, когда он был там последний раз? Навряд ли. Эти пологие отроги Люберона, у подножия которых лежит деревушка, не входят в число элитных районов департамента. И в отличие от сверхмодных деревень — таких как Горд, Менерб, Бонньё, Руссильон, Лакот — Сен-Пон не может претендовать на почетное звание village perché[15], поскольку построен был не на вершине холма, а на равнине. Быть может, именно это обстоятельство благотворно сказалось на нраве местных жителей: в округе они славятся бо́льшим дружелюбием и радушием, чем их соседи, живущие севернее, на высоких утесах, и в прошлые времена веками враждовавшие друг с другом.

Красивая, обсаженная платанами дорога вела прямо в деревню. Если верить легендам, эти платаны, как и все прочие в Провансе, насадил Наполеон, чтобы укрыть от солнца проходившую здесь армию. Как при такой одержимости зелеными насаждениями он находил время для войн — или хотя бы для Жозефины, — история умалчивает.

Макс поставил машину в тенек и отправился на центральную площадь. Все было таким, как ему помнилось: кафе, табачная лавка, мэрия и фонтан. Единственное новшество — ресторанчик; в тени больших зонтов не спеша ели люди; ни единого свободного столика. Что же там было раньше? Наверно, деревенская парикмахерская. В голове всплыла смутная картинка: его стрижет крупная надушенная женщина, ее объемистый бюст либо упирается ему в ухо, либо маячит перед глазами, воспламеняя воображение подростка.

От сквера отходили тенистые, узкие, не шире коридора, улочки. Макс заметил вывески над дверями булочной и лавки мясника, а дальше, на углу, — облезлый указатель со стрелкой, над которой он разобрал заветное слово Notaire. Макс взглянул на часы; до назначенной встречи еще полчаса, которые надо где-то убить. Солнце палило немилосердно. Мучимый жаждой, Макс зашел в кафе, приветственно кивнув компании престарелых картежников; те прервали игру и уставились на облаченного в костюм чужака. Макс заказал pastis[16].

Женщина за стойкой махнула рукой в сторону уставленной бутылками полки:

— Lequel?[17] Ricard? Casanis? Bardouin? Janot? Pernod?

Макс пожал плечами, и она понимающе улыбнулась:

— Alors, un Ricard[18].

Налив в стакан щедрую порцию, она поставила его на оцинкованную, в царапинах и вмятинках стойку, рядом с кувшином, покрытым капельками влаги. Макс добавил в стакан воды и направился к столику на террасе, где к нему присоединилась местная собака. Она положила голову Максу на колено и уставилась на него большими и выразительными — как у Чарли — карими глазами.

Макс сделал первый глоток мутной беловатой жидкости: напиток был крепкий, освежающий, с резковатым вкусом анисового семени. Чудеса: изредка он заказывает его в Лондоне, но здесь он почему-то куда вкуснее. Конечно, сказывается жара, в такое пекло "рикар" — самое подходящее питье. Но и обстановка имеет значение. Пастис особенно вкусен, когда рядом щелкают, ударяясь друг о друга, boules[19] и слышится французская речь. А было бы еще вкуснее, подумал Макс, если бы не костюм и не носки на ногах. Он достал письмо notaire и еще раз пробежал его глазами; вспомнились слова Чарли: "новая жизнь... считай, ты напал на золотую жилу... за бутиковыми винами будущее". Макс поднял стакан и выпил за будущее.

По другую сторону площади последние посетители ресторанчика не без опаски выходили под палящее солнце, поспешно нацепляли темные очки и неторопливо, вразвалочку, как положено после обеда, отправлялись по делам. Один определенно зажиточный пузан с недокуренной сигарой в зубах свернул в улочку, которая вела к конторе нотариуса. Может быть, он и есть notaire? Макс допил пастис и встал из-за стола. Пора вступать в наследство.

Контора оказалась в самом конце улочки, на краю деревни, дальше начинались виноградники. Дом нотариуса был небольшой, окна от жары закрыты ставнями, на входной двери медная дощечка. Макс нажал на кнопку звонка.

— Oui?[20] — раздался из домофона знакомый металлический голос, явно раздраженный нарушением распорядка дня.

Макс представился, замок щелкнул, и он вошел в контору — знакомиться с обладательницей голоса.

За большим старомодным, заваленным папками письменным столом сидела средних лет женщина в мелких кудельках перманента, модного в дни молодости ее матери. Изобразив подобие улыбки, она махнула рукой в угол комнаты, где стояли два стула с жесткими спинками:

— Мэтр Озе скоро освободится.

И вновь углубилась в бумаги.

Со стоявшего рядом столика Макс взял журнал "Кукушка" — полугодовой давности, с обтрепанными уголками. Твердо следуя редакционной политике, все внимание журнал уделял похождениям постоянных своих героев: монакской принцессы Стефани, последней (на данный момент) голливудской знаменитости, сыну Жан-Поля Бельмондо, принцу Уильяму, Джонни Холлидею. Влюбились они или уже разлюбили, значения не имело; главное, что любое событие их жизни наверняка вызовет острый интерес у ожидающих приема посетителей.

Макс углубился было в эксклюзивное интервью с лучшим пластическим хирургом Бразилии, но его отвлекли громкие сердитые голоса, доносившиеся из-за закрытой двери, где, по его предположениям, находился кабинет мэтра Озе. Наконец кто-то возмущенно крякнул, дверь распахнулась, и, громко топая, из кабинета вышел дюжий мужчина с пропеченным на солнце крестьянским лицом; с порога он злобно зыркнул на Макса. Секретарша и глаз не подняла от бумаг. Лицо сердитого посетителя показалось Максу смутно знакомым, но где он мог его видеть прежде, Макс понятия не имел и решил продолжить чтение; судя по интервью, бразильский хирург добился потрясающих успехов в подтягивании ягодиц.

Несколько секунд спустя послышался стук каблуков по кафельным плиткам пола, и в дверях, приветливо улыбаясь, возник мэтр Озе.

— Месье Скиннер? Очень рада познакомиться. Не зайдете ли в кабинет?

От изумления Макс на миг онемел. Затем встал и пожал протянутую руку. Вопреки своему официальному мужскому званию, мэтр Озе оказался молодой стройной женщиной с оливковой кожей и густыми блестящими, рыжими, будто окрашенными хной, волосами — такие видишь только во Франции. Ее жакет с юбкой неплохо смотрелись бы даже в Париже, а элегантные ножки были обуты в не менее элегантные туфельки на высоких каблуках.

— Месье Скиннер? — ее, очевидно, забавляло его беспредельное удивление. — Что-то не так?

Макс замотал головой и пробормотал, что ни разу не видал своего английского адвоката, мистера Чэпмена, в туфлях на высоких каблуках, после чего проследовал в кабинет. В отличие от приемной со скудной и довольно обшарпанной мебелью, кабинет мэтра Озе походил на хозяйку: элегантный, современный, в бежево-коричневых тонах. На письменном столе — ничего, кроме ноутбука, блокнота, вазы с пионами и хрустального стакана с целым букетом ручек "монблан".

— Будьте добры, представьте какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность, — попросила она и с улыбкой добавила: — Чистая формальность.

Макс протянул ей паспорт. Надев очки, она сопоставила фотографию с сидящим напротив оригиналом и покачала головой:

— Эти снимки редко нам льстят, правда? Почему, хотела бы я знать?

Легким движением пальцев она подтолкнула паспорт к Максу и достала из выдвижного ящика связку больших старинных ключей на бечевке.

Затем мэтр Озе принялась перебирать документы в папке с его фамилией, зачитывая отрывки из разнообразных бумаг. Макс слушал краем уха, юридические тонкости его не занимали: пользуясь тем, что мэтр сидела опустив голову, он увлеченно ее разглядывал. Она слегка наклонилась к столу, и шелковая блузка чуть приоткрыла ложбинку на груди; смуглая кожа южанки прямо-таки светится; волосы — чудо; ногти на изящных ручках некрашеные; обручального кольца нет. Может быть, судьба его и впрямь делает поворот к лучшему? Макс стал мысленно подыскивать повод для другой, не столь деловой встречи.

— ...Таким образом, сейчас вам незачем волноваться насчет налога на имущество. Срок оплаты наступит лишь в ноябре. — Она закрыла папку и отодвинула ее от себя вместе с ключами. — Voilà[21].

Потянувшись к блокноту, она что-то туда записала и вдруг слегка надула губы, словно подчеркивая тяготы жизни notaire:

— К сожалению, дела о наследстве часто весьма запутанны. — Она взглянула на Макса поверх очков и грациозно наклонила голову. — Один такой путаник как раз уходил от меня, когда вы сидели в приемной; вы, наверно, его заметили.

В памяти Макса всплыло хмурое крестьянское лицо.

— Вид у него был не слишком довольный. Кто это?

— Клод Руссель. Он работал у вашего дядюшки.

Вот теперь Макс вспомнил. Это же Рассел, только с годами постаревший, огрузневший, полысевший и потрепанный жизнью, но, безусловно, тот же самый человек, которого он пару раз видел в дядином доме.

— Что его так расстроило?

Мэтр Озе посмотрела на часы с браслеткой из тонких золотых пластин.

— Объяснить это довольно сложно, сегодня у меня слишком мало времени...

Макс радостно вскинул руку:

— Мне пришла в голову чудесная мысль...

Она молча, с легкой улыбкой глядела на него.

— Завтра. Пообедаем вместе. Даже notaire необходимо обедать, правда?

Она сняла очки. На мгновение заколебалась, потом повела плечом:

— Да, notaire действительно необходимо обедать.

Макс встал и склонил голову в нынешнем, укороченном варианте поклона.

— Тогда до завтра, — сказал он и повернулся к двери.

— Месье Скиннер! — окликнула она. — Не забудьте ваши ключи.

Макс взял ключи и папку с документами. По дороге к выходу он на минутку остановился у стола секретарши:

— Надеюсь, вас ждет сегодня поистине замечательный вечер. Шампанское и танцы.

Та глянула на него и утвердительно кивнула:

— Конечно, месье.

Макс, насвистывая, вышел из нотариальной конторы. Секретарша проводила его глазами. Молодые люди часто ведут себя подобным образом после первой встречи с мэтром Озе.

ГЛАВА 4

Макс выехал из деревни и направил машину к дому дяди; каждый поворот будил новые воспоминания. Придорожные кюветы по-прежнему были глубокими и заросшими зеленью, как и в ту пору, когда дядя Генри посылал по утрам маленького Макса на ветхом велосипеде к булочнику — с напутствием: если он сумеет привезти круассаны еще теплыми, его ждет награда в пять франков. Макс гнал во всю мочь, бешено крутя педали в надежде побить собственный предыдущий рекорд и положить еще один пятифранковик в старую банку из-под горчицы, хранившуюся у кровати. Пустая в начале каникул банка к концу заполнялась и, к великому удовольствию маленького Макса, заметно тяжелела. Так он впервые изведал, что такое собственное богатство.

Он притормозил перед выщербленными каменными столбами, за два века почти почерневшими от ненастья. От них к дому вела грунтовая дорога. Выбитое в камне название "Ле-Грифон"[22] было едва различимо: за долгие годы борьбы со стихиями буквы затянуло мягким пушистым лишайником.

Проехав дальше мимо стройных рядов аккуратно обрезанных виноградных лоз, Макс поставил машину под огромным платаном, посаженным еще до Наполеона. Его раскидистая крона затеняла всю длинную южную стену bastide. В отличие от ухоженного виноградника сад был заброшен, так же как и сам дом. Своим убогим видом он напоминал знатную даму, на лице которой начал трескаться и осыпаться густой слой грима. Нарядный фасад нуждался в срочном обновлении, закрытые ставни годами не видели краски, вспучившийся темно-зеленый лак на парадной двери стал облетать хлопьями. Во дворе сквозь слой гравия энергично пробивались сорняки, в квадратном каменном bassin[23] скопилась густая мутная жидкость, в которой отчаянно боролись за жизнь водяные лилии. Над головой в ветвях платана ссорились голуби.

Довольно грустное зрелище. Тем не менее легко можно было представить, каким этот дом когда-то был и каким он может стать вновь. Макс направился к двум пристройкам к дому; передние стенки этих сараев отсутствовали. Помнится, дядя Генри держал там свой видавший виды черный "ситроен ДС". Автомобиля уже нет, остались лишь несколько ржавых сельскохозяйственных орудий и два велосипеда с красными резиновыми шинами, которые в детстве ему необычайно нравились, хотя уже и тогда велосипеды были далеко не новыми.

Вернувшись к парадной двери, Макс подобрал ключ к замочной скважине, но тот решительно не желал поворачиваться. И тут новоявленный хозяин вспомнил, что у французов ключ следует поворачивать совсем не в ту сторону, что в англосаксонских замках. Качая головой, Макс толкнул дверь, она отворилась. Ох уж эти французы, вечно затрудняют жизнь иностранцам. Даже простейшие вещи превращают в головоломку.

Из-за закрытых ставень в доме было сумрачно; в полумраке он разглядел каменную лестницу с широкими ступенями, которая уходила наверх, в темноту. В прихожей слева и справа высились двустворчатые двери, за которыми располагались внушительных размеров гостиные первого этажа — классическая планировка bastide. Макс вошел в темную кухню и распахнул ставни; предвечернее солнце затопило огромное помещение, под его лучами вспыхнули и заискрились плавающие в затхлом воздухе пылинки. Одну стену целиком занимали массивная чугунная плита и раковина размером с ванну, другую стену — застекленные шкафы и буфеты; посреди кухни, как и прежде, стоял большой дощатый стол. Макс провел пальцами по его поверхности и нащупал место, где когда-то вырезал ножиком свои инициалы. Здесь ничего не изменилось.

За высокими прямоугольными окнами виднелись отроги Люберона, а между ними и домом — опять виноградники. Их объезжала дозором все та же неизменная фигура на тракторе, волокущем некое приспособление, из которого на ровные ряды зеленеющих лоз летели голубые облака пестицида. Наверняка это Руссель, вероятно, все в том же скверном настроении, которое откровенно выказал в нотариальной конторе. Лучше им подождать со встречей, решил Макс, пусть Руссель немного остынет.

Наметанный крестьянский глаз подмечает малейшую перемену в знакомом пейзаже, и Руссель издалека углядел, что в доме открывают ставни. Он немедленно достал мобильник, чтобы сообщить новости жене Людивин:

— Явился-таки, англичанин этот. Сейчас в доме. Нет, еще не встречался, но видел его в конторе Озе. Молодой. — Проехав ряд до конца, Руссель прервал разговор, развернул трактор с прицепом и только тогда возобновил беседу: — Симпатяга? Откуда мне знать, симпатяга он или нет. Англичан поди разбери.

Оглянувшись на дом, он сунул телефон в карман и вздохнул. Ох уж эти англичане. Бедная Франция, когда только кончится их нашествие? Сзади раздался жалобный визг, Руссель оглянулся. Merde[24]. Его трусивший за трактором пес случайно попал в облако распыленной bouillie bordelaise[25], отчего голова у собаки, и без того своеобразной наружности, стала ярко-голубой.

Макс продолжал знакомиться с домом заново. Он открывал ставни, распахивал дверцы гардеробов, сопоставляя нынешние впечатления с собственными воспоминаниями, и постепенно топография дома прояснилась. Во всяком случае, он гораздо больше, чем представлялось Максу. Даже Чарли пришлось бы сильно расширить свой профессиональный словарь, чтобы подобающим образом описать шесть спален, библиотеку, столовую, громадную гостиную, кухню, разделочную, просторную кладовую для провизии, посудомоечную, чулан для хранения упряжи и сбруи... Да, где-то в дальнем крыле дома есть, разумеется, еще и погреб. Под стук собственных шагов по каменным плитам пола Макс пересек гостиную и остановился у покрытого слоем пыли пианино далеко не первой молодости, на нем стояло несколько фотографий. Его внимание привлек выцветший черно-белый снимок: мужчина и мальчик щурятся под ярким солнцем. Это же дядя Генри и его юный племянник со старинными деревянными теннисными ракетками в руках.

Через небольшую дверь возле камина Макс вышел из гостиной и сбежал по каменным ступеням. Вот она, дверь в погреб. Он отпер ее и распахнул. В лицо повеяло прохладой. Макс нащупал на стене выключатель.

Голая, без абажура лампочка осветила узкое помещение, созданное для чисто утилитарных целей. Усыпанный гравием пол, низкий потолок, кирпичные клети для хранения бутылок. Пахнет плесенью и намокшей паутиной. На стене висит старинный эмалированный термометр со шкалой от пятидесяти до минус пятнадцати градусов по Цельсию. Возле цифр загадочные пометы: пятьдесят градусов — прекрасный денек в Сенегале; тридцать пять — подходящая температура для роения пчел; минус десять — в такой холод реки скует льдом, а возле минус пятнадцати только дата жуткого мороза: 1859. В погребе двенадцать градусов тепла. Дядя Генри утверждал, что при любой погоде температура в хранилище меняется самое большее на один-два градуса. Стабильная температура, говаривал он, — главный секрет вызревания ублаготворенного, пользительного вина.

Макс осмотрел бутылки. Обычный набор местных сортов красного и белого вина — бутылки "Шатонёф-дю-Пап", несколько ящиков "Расто" да черносмородиновой наливки; но по большей части — вино собственного производства; бутылки украшены наклейками с затейливым сине-золотым орнаментом, придумал который сам дядя Генри. Выбрав бутылочку "Ле-Грифон" 1999 года, Макс понес ее к поставленному на попа бочонку, служившему в погребе столом. Там лежал штопор, рядом стоял сомнительной чистоты стакан. Вытряхнув останки дохлой уховертки, Макс протер его носовым платком, откупорил бутылку, налил вина и поднял стакан к свету: наступила минута, когда можно предаться мечтам о беспечальном своем процветании благодаря бутиковым винам.

Он понюхал напиток. Подержал его во рту. И, содрогнувшись, поскорее выплюнул, после чего протер пальцем зубы, чтобы снять осевший на них, как ему казалось, толстый слой танина. Вино уже почти превратилось в уксус — ну, держись, печень! Жуть.

Может быть, он просто неудачно выбрал бутылку. Макс взял другую, снова проделал всю положенную процедуру, и ровно с тем же результатом: пить эту жидкость было невозможно. На золотую жилу, о которой толковал Чарли, все это походило мало. Дай-ка я ему позвоню, расскажу неутешительные новости, подумал Макс и набрал номер:

— Звоню тебе из погреба, только что отведал вина.

— И?..

— Молодое, конечно.

— Ясное дело. Но надежды подает?

— Возможно, подает. Правда, не хватает изысканности. Нужен жесткий режим, твердая рука, шлепок по попке тоже не помешает. — Макс смолк и, не сдержавшись, выложил все как есть: — На самом деле, Чарли, оно отдает солдатской портянкой. Проглотить его я не смог. Хуже некуда.

— Правда? — В голосе Чарли слышалось не столько разочарование, сколько искренний интерес. — В этом может быть повинен винодел, а не виноград. Так часто бывает. Знаешь, кто нам нужен? Энолог.

— Кто-кто?

— Специалист по винам. Я про них читал. Среди этих ребят встречаются настоящие волшебники. Они мудруют, смешивая сорта с разных участков виноградника, пока не добьются нужного результата. Похоже на рецепт какого-нибудь блюда, только колдуют они не над едой, а над вином. Превратить дешевое пойло в "Петрюс" они, естественно, не в силах, но значительно улучшить продукт могут. Поспрашивай там местных. Наверняка где-нибудь неподалеку найдется энолог, и не один. Ну а с дворцом-то что? Нет-нет, не рассказывай. Как только смогу, улизну к тебе на пару дней. А ты к моему приезду подготовь дам.

Макс вышел из погреба в глубокой задумчивости. Где искать винного волшебника? Их адресов и фамилий в телефонной книге не найдешь. Быть может, мэтр Озе знает, как их отыскать. Надо будет спросить ее за обедом.

При мысли о еде желудок Макса тут же напомнил хозяину, что после резиновой дряни, которой кормили в самолете, он с утра ничего не ел. Притащив чемоданы в довольно импозантную спальню — большой камин, несколько скверных картин, написанных покойным дядей, — Макс переоделся и пошел в деревню ужинать, хотя для ужина было еще рановато.

В Сен-Поне наступил желанный час, когда открывшиеся бары и пивнушки продают напитки со скидкой. В кафе у стойки выстроились пропылившиеся в полях словоохотливые крестьяне с дублеными лицами; они громко переговаривались, то и дело уснащая свою речь выражениями не менее крепкими, чем дым от их сигарет. Заказав "рикар", Макс отыскал в углу свободное место и сел, чувствуя себя бледнолицым чужаком. Через открытую дверь он наблюдал за игрой в boules; игроки шумно препирались, неспешно переходя с одного конца площадки на другой. Косые лучи предзакатного солнца золотили каменные дома, обрамлявшие площадь; музыкальный автомат устроил бенефис Азнавура. Макс поверить не мог, что всего лишь сутки тому назад он смотрел из окна на серое лондонское небо. Наверно, он на другой планете. И, честно говоря, куда более приятной, чем прежняя. Эту радужную картину омрачали лишь два обстоятельства: неважнецкое качество вина и тяжелый нрав месье Русселя.

А в нескольких километрах от Макса Руссель за ужином вымещал свой нрав на мадам Руссель, бурно обсуждая с ней новости дня. Мадам Руссель заслуживала всяческого восхищения, поскольку даже многолетний брак с заядлым пессимистом не помешал ей сохранить оптимизм.

— ...Ничего, кроме неприятностей, тут не жди, — говорил Руссель. — Перемены всегда к худшему, а он вдобавок молокосос. Возьмет да выдерет весь виноград и устроит поле для гольфа...

— Еще кускуса подложить? Или хочешь перейти к сыру?

Не прерывая мрачных пророчеств, Руссель протянул тарелку за новой порцией ароматного мясного рагу:

—...либо вздумает переделать дом под гостиницу...

— Какую такую гостиницу?

— Ну, знаешь, вроде модных нынче заведений со старинной мебелью и с обслугой в жилетах. А то еще решит...

— Eh ben oui![26] Атомную станцию построить, не иначе. Кло-Кло, что ты городишь? Ты с ним даже не знаком. Может, у него капиталу побольше, чем у покойного старика, будет тратить его на виноградники. Может, он даже подумывает, не продать ли их нам. — Наклонившись к мужу, мадам Руссель стерла каплю подливы с его подбородка. — Во всяком случае, если хочешь что-то выяснить, пойди и поговори с ним, другого же выхода нет, non?[27]

Руссель только хмыкнул в ответ; звук этот мог означать и согласие и отказ. Его супруга гнула свое:

— Ты же знаешь, Кло-Кло, что я права. Только ради бога, не смотри на него сычом, улыбайся пошире. Прихвати бутылочку. А в разговоре не забудь ввернуть про мою сестру.

Руссель закатил глаза:

— Как можно забыть про твою сестру?

И он потянулся к сырам.

Макс допил "рикар", вышел из кафе и ненадолго остановился у площадки, чтобы посмотреть на игру в шары. Когда-то давно дядя Генри взялся объяснять ему тонкости ударов point, tir, raspaille, sautée (странная штука — французские слова приходили на ум сами собой, хотя смысл их совершенно позабылся), показывал, как правильно стоять, как бросать шар. Обучение племянника проходило на закате, у парадной двери, посреди усыпанного гравием двора. Запомни, твердил дядя, для игрока залог успеха — это дар убеждать, поскольку лишь умение переспорить противников обеспечит ему и верную тактику, и удовольствие от игры.

Один из игроков как раз собрался бросить шар. Ступни вместе, колени согнуты, лоб сосредоточенно наморщен; наконец — бросок. Шар описывает в воздухе длинную смертоносную дугу, расшвыривает два чужих шара и останавливается на волосок от cochonnet, маленького деревянного шарика, в который бросавший и метил. Бросок, безусловно, победный, думал Макс, но все оказалось совсем не так просто: обе команды, как по сигналу, начали бурную перепалку. Потребовалось немедленно измерить расстояние между boule и cochonnet в миллиметрах и даже в долях миллиметра, потом перемерить, но результат был опять оспорен, и пришлось делать замеры заново. Голоса становились все громче, плечи негодующе вздымались все выше, руки разводились все шире, выражая сомнение. Судя по всему, игра застопорилась, причем надолго. Уже не надеясь досмотреть ее до конца, Макс двинулся через площадь в ресторан.

Маленькое скромное заведение называлось "Chez Fanny"[28]: кафельный пол, плетеные стулья, бумажные скатерти и салфетки, плакаты с кадрами из старых фильмов по сценариям Марселя Паньоля. Однако у него имелось тайное оружие: во-первых, шеф-повар преклонных лет, учившийся кулинарному искусству в парижском ресторане "Ами Луи" и стряпавший не хуже, чем в столице; а во-вторых, сама Фанни. Именно она создавала ambiance[29], ту неуловимую притягательность, которая обеспечивает ресторану длительный успех.

Сколько уж раз мы слышали, что атмосферой сыт не будешь (это правда), что в заведении главное — хорошая кухня (а вот это неправда). Еда — занятие приятное, во всяком случае, должно быть таковым, но какая может быть приятность, если жуешь и пьешь в неприветливой безликой обстановке, и Фанни это понимала прекрасно. У нее посетители, причем не только мужчины, чувствовали себя нежно любимыми. Она целовала их, когда они приходили, и снова целовала, когда они собирались уйти. Она хохотала над их шутками. Разговаривая с клиентом, она непременно касалась его: трогала за руку, слегка жала плечо, гладила по щеке. Она подмечала все, не забывала ничего; казалось, ей дороги все гости до единого.

Разумеется, слух о том, что у большого дома объявился новый хозяин, дошел и до Фанни. В Сен-Поне уже не было человека, который не слыхал бы о нем либо от деревенского информбюро в лице жены мясника, либо от премудрых старцев, завсегдатаев кафе. Увидев, что Макс направляется через площадь к ресторану, Фанни посмотрелась в зеркало, поправила волосы, décolleté и вышла навстречу гостю.

Макс уже углубился в изучение меню, прибитого к стволу платана.

— Bonsoir[30], месье. Макс поднял глаза:

— Привет. Ой, простите. Bonsoir, мадам.

— Мадемуазель.

— Да, конечно. Извините.

Несколько секунд они молча с улыбкой смотрели друг на друга. По их лицам внимательный наблюдатель сразу понял бы, что оба рады знакомству.

— Я не слишком рано пришел?

Ничуть не рано, заверила его Фанни, очень вовремя, потом начнется наплыв посетителей. Она усадила его за столик на маленькой террасе, принесла бокал вина и блюдечко лоснящихся черных маслин, подала меню и ушла. Выбор не был обширным, зато Макс нашел множество любимых блюд: на закуску предлагались жаренные в масле цукини, запеченные в горшочке овощи и паштет; из горячих блюд bavette aux échalotes[31], жареная треска или brochette de poulet[32]; на десерт сыры и старые надежные выручалочки — tarte aux pommes[33] и crème brûlée[34]. Такая незатейливая, но добротная еда привлекает посетителей больше, чем звездочки "высокой кухни" в путеводителях "Мишлен".

Выбрав блюда, Макс откинулся на спинку стула и, предвкушая отменный ужин, стал наблюдать за Фанни, которая обнималась с четверкой только что пришедших посетителей. Скорее всего, у нее есть примесь североафриканской крови, думал он, иначе откуда бы этот кофейный оттенок кожи, эта копна смоляных кудрей и черные глаза? Обтягивающая фигуру майка-безрукавка открывала стройную шею и подчеркивала упругую грудь. Макс скользнул глазами ниже: джинсы, веревочные сандалеты. Интересно, ноги у нее тоже красивые и длинные?

Перехватив взгляд гостя, Фанни с улыбкой подошла к его столику:

— Alors, vous avez choisi?[35]

Держа наготове блокнот и карандаш, она села напротив Макса и чуть наклонилась к столу, чтобы записать заказ.

Усилием воли Макс подавил естественное желание поглубже заглянуть за вырез майки, вернулся к меню и продиктовал: цукини, бифштекс и графин красного вина.

Фанни все записала и напоследок спросила:

— Еще чего-нибудь хотите?

Несколько мгновений Макс молча смотрел на нее, подняв брови и дав волю воображению.

— Pommes frites? Gratin? Salade?[36]

Уже потом, за второй чашечкой кофе с рюмкой кальвадоса, Макс мысленно перебрал события первого дня своей новой жизни. Вкусный ужин и теплый вечерний ветерок прибавили ему оптимизма; теперь ясно, что он понапрасну так огорчился из-за вина. Если верить Чарли, это дело поправимое. Что же касается Русселя, то с ним нужно действовать тактично, осторожно, чтобы не наломать дров. Зато прочие открытия этого дня только обнадеживали — и дом с его чудесными перспективами, и прелестная деревушка, и обе красотки — давненько он таких не встречал. Но важнее всего, пожалуй, было подспудное ощущение, что он и впрямь может начать здесь, в Провансе, новую, счастливую жизнь. Откуда-то из прошлого в сознании всплыл мудрый совет дяди Генри юному племяннику: "Нигде в целом свете не найдется такого же местечка, где можно изо дня в день заниматься столь малым и получать от этого столь большое удовольствие. Когда-нибудь ты это поймешь".

Макс оплатил счет, присовокупив сверхщедрые чаевые. Народу в ресторане было по-прежнему много, но Фанни улучила минутку и, пожелав ему доброй ночи, расцеловала в обе щеки. Он вдохнул ее запах — о таком мечтает каждый юнец.

— A bientôt?[37] — спросила она.

Макс улыбнулся и кивнул:

— Теперь вам от меня не отделаться.

ГЛАВА 5

Разбудил Макса божий будильник — солнце, бившее прямо в окно спальни. Давненько он так сладко не спал, хотя заснул не сразу. Ему не хватало несмолкаемой лондонской колыбельной: отдаленного гула транспорта и подсвеченного городскими огнями неба. Здесь же, в сельской глуши, полная тишина и густая, непроглядная тьма. К ним не сразу привыкнешь. И теперь, еще в полусне, не очень понимая, где находится, он открыл глаза и уставился на оштукатуренный потолок с балками. На подоконнике три голубя вели нескончаемую беседу. Воздух уже прогрелся. Макс взглянул на часы и не поверил глазам: неужели он проспал до такой поздноты?! Первое утро в Провансе надо отметить пробежкой под солнышком, решил он.

Хотя многие чужестранные причуды, вроде тенниса, не были в диковину жителям Сен-Пона, при виде бегущего незнакомца в глазах сельчан, всю жизнь проведших среди виноградных лоз, вспыхивала искорка любопытства. Несколько фермеров, подрезавших слишком длинные побеги, приостановили работу, чтобы поглазеть на трусящего мимо Макса. По их понятиям, если человек в полуденную жару несется куда-то без надобности, это сродни добровольному самоистязанию. Непостижимая прихоть. Удивленно качая головой, они вновь склонились над лозами.

Максу казалось, что бежится ему здесь куда легче, чем в Гайд-парке; быть может, потому, что дышит он не выхлопами миллиона автомобилей, а чистым, свежим воздухом. Чувствуя, что по груди бегут ручейки пота, он перешел на размашистый шаг; сзади послышался шум: приближалась машина; Макс сошел на обочину.

Автомобиль сбавил скорость, чтобы ехать вровень с Максом. Глянув через плечо, он заметил буйные кудри и широкую улыбку Фанни. Обогнав его, она остановилась и распахнула дверь.

— Mais vous êtes fou[38], — сказала она, одобрительно поглядывая на мускулистые ноги Макса. — Садитесь. Я отвезу вас в деревню. Кружечка пива вам, по-моему, не помешает.

Макс поблагодарил ее, но скрепя сердце отказался:

— Это я убегаю от последствий кальвадоса. И потом, вы же знаете англичан. Мы обожаем себя истязать.

Мгновение Фанни размышляла над этой национальной особенностью, затем пожала плечами и двинулась дальше; в зеркале заднего вида неумолимо удалялась маленькая фигурка бегуна. Странные они типы, эти английские мужчины; в большинстве своем дичатся женщин! Впрочем, если учесть особенности их образования, удивляться тут нечему. Однажды ей объяснили, что такое английские частные школы: одни сплошные мальчишки, в ванных комнатах только холодная вода, и в пределах видимости — ни единой особы женского пола. Хорошенькое начало жизненного пути. Интересно, осядет Макс в дядином доме или нет, подумала Фанни и поймала себя на том, что ей этого очень хочется. В Сен-Поне выбор неженатых молодых людей был очень ограничен.

Пробежав третью милю, Макс начал жалеть, что отклонил предложение Фанни. Ощущение было такое, будто солнце сосредоточило весь свой пыл на его макушке; раскаленный воздух словно застыл — ни дуновения. Когда Макс добрался наконец до дома, он прямо-таки таял, как мороженое, шорты и майка потемнели от пота. На подгибающихся ногах он поднялся по лестнице в ванную комнату.

Душ представлял собой классический образчик французского слесарно-водопроводного искусства конца двадцатого века — истинное воплощение неудобства, нечто допотопное, подсоединенное к кранам ванны резиновой пуповиной. Модель поистине замечательная: одной рукой держишь душ, другой моешь то одну, то другую часть тела. Если же захочешь намылиться как следует, кладешь душ на дно ванны, где он извивается, распрыскивая струйки воды, а потом приступаешь к ополаскиванию — тоже по частям. В Лондоне просто встаешь под поток воды, и вся недолга; здесь же приходится напрягаться, принимая немыслимые позы, которым позавидует цирковой акробат.

Макс осторожно ступил на залитый водой кафельный пол и, не вытираясь, стал бриться. В аптечке над раковиной, среди пачек лейкопластыря и аспирина, нашелся флакончик дядиного одеколона, еще наполовину полный, — настоящий реликт из турецких бань в Мейфэре; этикетка, словно банкнота, украшена прихотливым орнаментом, а запах живо напомнил Максу шелковые халаты давней поры. Он побрызгался одеколоном, причесался; теперь надо было подыскать одежду, подобающую для обеда с мэтром Озе.

Она благоразумно предложила встретиться в сельском ресторанчике подальше от любопытных глаз и длинных языков жителей Сен-Пона. Проехав несколько миль, Макс без труда нашел нужное заведение, благо во французской глуши ресторанные указатели встречаются куда чаще дорожных знаков. До назначенного часа оставалось еще несколько минут.

"Оберж-де-Грив" представлял собой двухэтажное бетонное, похожее на блокгауз здание. Его архитектурное безобразие было прикрыто роскошными зарослями глицинии, которая оплела всю длинную террасу. Несколько компаний из местных предпринимателей да две-три пожилые пары вполголоса обсуждали меню. Мэтр Озе еще не появилась, хотя официант успел сообщить Максу, что она, как обычно, заказала столик с видом на виноградники, облепившие южный склон.

Макс заказал себе kir[39], к которому ему подали тарелочку с редиской и щепотью морской соли, а также меню и винную карту — толстенный том в тисненом кожаном переплете с бесконечным списком дорогущих бутылок. Но вина хозяйства "Ле-Грифон" там не числились, чему Макс ничуть не удивился. Он подозвал официанта:

— На днях мне рассказали про одно местное красное вино. Называется, по-моему, "Ле-Грифон".

— Ah bon?[40]

— Как оно вам, неплохое винцо?

Официант склонился к Максу и понизил голос:

— Entre nous, monsieur, — большим и указательным пальцами он слегка коснулся кончика носа, — pipi de chat[41]. — Он помолчал, чтобы смысл сказанного дошел до посетителя. — Позвольте предложить вам что-нибудь более пристойное. Летом мэтр Озе предпочитает розовое из Вара[42], от Ла-Фигьер, светлое и сухое.

— Прекрасная мысль, — одобрил Макс. — Я как раз хотел его заказать.

При появлении мэтра Озе официант засуетился, с подчеркнутым почтением провел ее к столу и осторожно усадил. На ней был очередной официальный костюм, черный и строгий, в руках изящный тощенький портфельчик. Она как бы подчеркивала, что явилась на чисто деловой обед.

— Bonjour, месье Скиннер...

Макс протестующе поднял руку:

— Пожалуйста, называйте меня просто Макс. Я тоже решительно отказываюсь величать вас maître. На ум сразу приходит старец в белом парике и с вставными зубами.

Она улыбнулась, взяла с тарелочки редиску, макнула ее в соль и сказала:

— Натали. И зубы у меня свои. — Она разгрызла редиску и кончиком розового языка слизнула крупинку соли с нижней губы. — Ну-с, рассказывайте. Как ваш дом? Все в порядке? Да, пока не забыла... — Она открыла портфель и вынула папку. — Еще несколько счетов: за страховку дома, должок электрику за какую-то работу, квартальный отчет Cave Coopérative[43]. — Она подтолкнула папку к Максу. — Voilà. Это все. Больше никаких неприятных сюрпризов, обещаю.

Макс не успел и слова сказать, как появился официант с ведерком льда и бутылкой вина. Когда вино было разлито по бокалам, заказан легкий обед — салат и филе rouget[44] — и произнесены полагающиеся светские любезности, Натали принялась растолковывать суть проблемы с Русселем и виноградниками.

В Провансе, да и почти во всех винодельческих районах страны, сказала Натали, существует такое понятие, как métayage[45]. Много лет назад дядя Макса заключил с Русселем именно такой договор, согласно которому Руссель обрабатывал виноградники, а дядя Генри оплачивал расходы; вино они делили пополам. Смерть дяди Генри и, следственно, смена владельца земли встревожила Русселя. Он хотел бы продлить договор, но опасается, что Макс пожелает его разорвать.

— А формально его можно разорвать? — поинтересовался Макс.

Да, можно, подтвердила Натали, хотя и не просто, юридическая процедура наверняка сложна. Как водится у законников, она немедленно сослалась на прецедент, имевший место не где-нибудь, а здесь же, в окру́ге. Почти два столетия владельцы одного из виноградников сотрудничали на точно таких же началах с некой крестьянской семьей. Несколько поколений назад возник конфликт, и владелец попытался разорвать договор. Крестьяне стояли на своем и после долгой и мучительной тяжбы отсудили себе право и далее возделывать землю, чем занимаются по сию пору. Но члены этих двух семейств — владельцы и крестьяне — с двадцать третьего года друг с другом не разговаривают.

Дожевав кусочек султанки, Макс изумленно покачал головой:

— Невероятно. Неужто это правда?

— Конечно. И таких историй сотни — люди, даже близкие родственники, смертельно враждуют из-за земли и воды. Братья грызутся с братьями, отцы с сыновьями. А рыбка хороша, правда?

— Восхитительна. Но объясните мне одну вещь. Вчера вечером я попробовал дома вино, "Ле-Грифон". Пить его невозможно. Ваш знакомый официант тоже считает его отвратительным.

Увы, ни малейшего признака сочувствия со стороны Натали.

— Dommage[46], — она равнодушно пожала плечами. — Но здесь вам все-таки не Медок.

— Позвольте: если вино настолько скверное, вряд ли его можно продавать с прибылью, верно?

— Я всего лишь notaire. Что я смыслю в виноторговле?

Наверняка больше меня, подумал Макс, а вслух произнес:

— На самом деле я хотел бы понять вот что: если вино и впрямь настолько плохое, отчего же Руссель рвется и дальше его производить?

Натали подобрала кусочком хлеба остатки соуса на тарелке.

— По привычке. Он тридцать лет этим занимается и занятием своим вполне доволен. — Она наклонилась к нему поближе: — Вам необходимо понять одно: здешние жители не любят перемен. Малейшее изменение лишает их душевного покоя.

Макс поднял руки, давая понять, что сдается.

— Ладно. Раз он жаждет и дальше работать на виноградниках, пускай себе трудится. Но хотелось бы в результате получить пристойное вино. Желание, согласитесь, вполне естественное. — Он помолчал, припоминая слово, которое впервые услышал от Чарли: — Собственно, я уже решил пригласить специалиста осмотреть виноградники. Œnologiste.

Услышав странное слово, Натали закачала пальчиком перед его носом. Французы не в состоянии удержаться от этого жеста, когда иностранец коверкает их язык.

— Œnologue, — произнесла она.

— Точно, энолога. Винного знахаря. У вас в округе их, надо полагать, немало.

В ответ — тишина. Натали, чуть нахмурив брови, внимательно разглядывает вино в своем бокале.

— Не знаю, — произносит она наконец. — Руссель может подумать... как бы точнее выразиться?.. Что ему угрожают. Или не доверяют. Он наверняка такой же, как все крестьяне. Они же терпеть не могут, когда посторонние вмешиваются в их дела. Ситуация довольно щепетильная, — она выразительно покачала головой. — Иначе и не бывает в вопросах, связанных с вином.

Теперь уже Макс пожал плечами.

— Послушайте, если нам удастся получить вино более качественное, Руссель от этого выиграет не меньше, чем я. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. Что он теряет? Я, во всяком случае, решение принял. И займусь этим немедленно.

Натали могла не спешить с ответом, поскольку официант принялся убирать со стола, нахваливая имеющиеся в ассортименте сыры, особенно банон; этот козий сыр, не преминул добавить он, целуя кончики пальцев, только что получил Appellation Contrôlée[47]. По-видимому, Натали воспользовалась этой заминкой, чтобы все обдумать.

— Bon[48], — сказала она. — Раз вы уже точно знаете, чего хотите, я могу поспрашивать друзей. Быть может, они отыщут для вас человека, который сумеет все уладить к всеобщему удовольствию.

— Вы — прелесть! — Макс откинулся на спинку стула, чувствуя, что одержал маленькую победу. — А еще в одном деле не согласитесь помочь?

Натали перестала хмуриться и заулыбалась:

— Смотря в каком.

— На чердаке я обнаружил кучу мебели. В основном старье, но пару вещей можно продать, наличные мне были бы кстати, пошли бы на оплату счетов. Среди ваших знакомых случайно не найдется добропорядочного торговца антиквариатом?

Впервые за весь обед Натали расхохоталась:

— А как же, непременно! Я и в Деда Мороза все еще верю.

— Кто бы сомневался, — откликнулся Макс. — С первого взгляда видно. — Он разлил по бокалам остатки вина. — Выходит, они все поголовно жулики?

В ответ Натали только пренебрежительно выпятила губки.

— Вам надо съездить как-нибудь в воскресенье в Иль-сюр-Сорг, — посоветовала она. — Нигде, кроме Парижа, вы не увидите столько торговцев мебелью. Посмотрите, кто из них вам приглянется.

Макс шумно вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— В чем дело? — озадаченно спросила Натали.

— Да вы поглядите на меня. Я человек простодушный, бесхитростный и доверчивый. Вдобавок иностранец, один-одинешенек в чужой стране. Эти ребятки в пять минут обдерут меня до нитки. Нельзя мне туда ехать без покровительства кого-нибудь из коренных жителей, из тех, кто знает здесь все ходы и выходы.

Натали кивала, словно не понимая, куда он клонит.

— У вас есть кто-то на примете?

— Это еще одна трудность. Я же здесь ни с кем не знаком — кроме вас.

— И что же вы собираетесь делать?

— Уповаю на мое безграничное обаяние плюс хороший обед — вдруг этого хватит, чтобы уговорить вас поехать со мной. Нотариусы ведь по воскресеньям не работают, верно?

— Верно, — подтвердила Натали, — по воскресеньям не работают. А порой и обедают. Нотариусы, представьте себе, во многом похожи на обычных людей. Вы не замечали?

Макс виновато поморщился.

— Позвольте, я начну сначала. Я был бы счастливейшим человеком во всем Провансе, если бы вы согласились поехать со мной в воскресенье. Конечно, ежели вы свободны.

Натали надела темные очки, показывая, что обед окончен и пора уходить.

— Как ни странно, свободна, — обронила она.

На обратном пути Макс раза два чуть не заснул за рулем. Раскаленный воздух над полотном дороги мерцал, навевая дрему, температура в машине перевалила за тридцать; когда он наконец добрался до дому, выпитое за обедом вино уже требовательно нашептывало: иди прямиком наверх, ляг и закрой глаза.

Макс полуосознанно сопротивлялся этому призыву — в голове вертелась фраза, которую частенько повторял мистер Фарнелл, школьный учитель истории: сиеста, говаривал он, — превредная привычка, каких у сибаритов-иностранцев пруд пруди; подобные привычки незаметно подтачивают человеческую волю и потому не раз приводили к упадку целых цивилизаций. Зато британцы, которые никогда не спят после обеда, сумели благодаря именно этой их особенности захватить множество земель и создать свою империю. Quod erat demonstrandum[49].

В доме стояла восхитительная прохлада, бесконечная скрипучая серенада cigales[50] восхитительно умиротворяла душу. Макс зашел в библиотеку и взял с полки книгу. Можно полчасика почитать, а потом заняться делами. Опустившись в уютное старое кожаное кресло с высокой спинкой, он открыл потрепанный томик "Путник в Провансе". Автор Е. И. Робсон. Издание 1926 года. На первой же странице Макс с изумлением узнал, что Прованс не раз становился жертвой "жестоких насильников". Увы, несмотря на многообещающее начало, до второй страницы он так и не добрался.

Очнулся он от грохота, который со сна принял за раскаты грома, но вскоре понял, что кто-то барабанит в парадную дверь, только и всего. Макс помотал головой, стряхивая остатки дремы, и пошел открывать. На него с откровенным удивлением уставились двое: человек с багровым лицом и пес с голубой башкой.

ГЛАВА 6

С минуту мужчины молча разглядывали друг друга, затем Руссель растянул губы в улыбке (не зря же он тренировался по дороге сюда) и подал Максу мясистую пятерню:

— Руссель, Клод.

— Скиннер, Макс.

Руссель мотнул подбородком в сторону пса:

— Моя собака, Тонто.

— Ага. Руссель, Тонто. — Макс наклонился и погладил животину. В воздух поднялось голубое облачко. — Он всегда такой голубенький? Очень необычная расцветка. В жизни не видал голубого терьера.

Руссель пожал плечами:

— Я опрыскивал виноградник, а ветер переменился...

Тонто тем временем шмыгнул мимо Макса в кухню.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил Макс.

Руссель стащил с головы кепку и последовал за хозяином дома.

В кухне они застали Тонто за излюбленным занятием мелких самоуверенных псов: подняв лапу, он окроплял ножку кухонного стола. Гаркнув на Тонто, Руссель рассыпался в извинениях.

— Впрочем, — заметил он, — это верный знак, что вы ему по душе.

— А что же он делает, если человек ему не по душе? — поинтересовался Макс, бросая на пол старую газету, чтобы промокнуть лужицу.

— A, le sens de l'humour anglais[51], — все с той же натянутой улыбкой отозвался Руссель. — Мой портной очень богат, так?

Макс никогда не мог понять, каким образом эта фраза вошла во французский язык и отчего она так веселит французов, но старательно улыбнулся. Руссель чем-то очень располагал к себе: к тому же он явно старался понравиться Максу. И даже был готов помочь.

— Хочу предупредить насчет водопровода, — начал Руссель. — Когда уровень воды в колодце понижается, случаются кое-какие заминки. Насос старый, его приходится взбадривать. С канализационным отстойником своя histoire[52] — как задует мистраль, он может закапризничать. — Наклонив голову, он посмотрел на Макса из-под кустистых, выбеленных солнцем бровей и выразительно постучал пальцем по носу. Histoire, очевидно, была не из приятных. — В последние годы у вашего дяди Скиннера стало сдавать зрение, и всем этим занимался я. — При упоминании покойного хозяина Руссель с благочестивой миной перекрестился. — Un vrai[53] джентльмен. Мы с ним были, поверьте, очень близки. Почти как отец с сыном.

— Я очень рад, что вы о нем заботились, — отозвался Макс, стряхивая Тонто, любовно облапившего его ногу.

— Ben oui[54]. Почти как отец с сыном.

Очнувшись от воспоминаний, Руссель провел пальцем по столешнице. Результат его определенно удивил — будто в нежилом запущенном доме пыль в диковину.

— Putain![55] — в сердцах воскликнул он. — Вы только посмотрите. Без генеральной уборки здесь не обойтись, стало быть, нужна добросовестная femme de ménage[56].

Руссель поднес испачканный пылью палец к самому лицу Макса, потом хлопнул себя по лбу:

— Ну конечно! Вас выручит мадам Паспарту, сестра моей благоверной.

В подкрепление сказанному он хлопнул ладонью по столу, подняв целое облако пыли. Макс и Тонто смотрели на него, склонив голову набок.

— Не женщина, а сущий ураган. От нее ни пылинки не скроется, она maniaque[57] на чистоте. Как увидит грязь, уничтожает ее на месте.

— Да это просто мечта молодого холостяка. Но она, наверное...

— Mais non![58] Вам повезло, она сейчас в простое. Готова приступить хоть завтра, — заверил Руссель, а про себя подумал: "По мне, так чем быстрее, тем лучше".

Вообще-то он хорошо относился к свояченице, но когда она сидит без работы, в доме от нее спасу нет: вечно скребет все, что не может от нее сбежать, переставляет и полирует мебель, без конца наводит красоту. Того и гляди зятя тоже обмахнет пыльной тряпкой.

Максу стало ясно: если он хочет с Русселем поладить, то отказываться от услуг мадам Паспарту нельзя.

— Замечательно. Как раз то, что мне нужно.

Руссель просиял: еще бы, так ловко провел щекотливые переговоры. Супруга будет в восторге.

— Нам надо отметить знакомство, — предложил он, направляясь к выходу. — Подождите здесь.

Тонто опять стал домогаться ноги Макса. Что побуждает маленьких собачонок так вожделеть человечьих конечностей? Нет ли здесь связи, пусть и весьма отдаленной, с неотразимой привлекательностью высоких женщин для мужчин-коротышек? А может быть, страсть Тонто объясняется еще ни разу не изведанной им близостью к молодой английской ноге? Макс снова стряхнул с себя пса и, чтобы отвлечь, бросил ему горбушку батона.

Руссель вернулся с бутылкой и торжественно вручил ее Максу.

— Marc de Provence[59], — объявил он. — Сам сделал.

Этикетки на бутылке не было, а внутри колыхалась густая, светло-коричневая, маслянистая на вид жидкость. Наверно, хорошо переносит транспортировку, подумал Макс. Они подняли бокалы за здоровье друг друга.

От первого же глотка на глаза навернулись слезы, гремучее пойло сразу напомнило Максу столь же отвратительный напиток из дядиного погреба.

— Скажите-ка, — обратился он к Русселю, — что вы думаете про наше вино, "Ле-Грифон"?

Тыльной стороной ладони Руссель утер рот, чтобы на губах не вздулись пузыри.

— Une triste histoire[60], — промолвил он. — Готов признать, винишко малость простовато, малость неотесанное. — Он замолк, покачал головой и улыбнулся. — Нет, если начистоту, это мягко сказано. Наши остряки называют его jus de chaussette[61]. Вообще-то оно и впрямь никудышное. — Он еще отхлебнул своего "marc" и вздохнул. — И не сказать, чтобы к лозам не прикладывали рук. Пойдите поглядите на них. Ни единого сорняка, ни малейших признаков oidium — мучнистой росы, слыхали про такую напасть? Я эти лозы лелею как собственных детей. Нет, причина тут не в плохом уходе. — Он собрал пальцы в щепоть и выразительно потер: — Деньжат не хватает. Многие лозы уже утомились, состарились. Их давно пора заменить, но у вашего дяди не было возможности вкладывать средства в виноградники. Hélas[62], в результате пострадало вино. — Горестно качая головой, он уставился в глубь бокала. — Я же не волшебник. Без яиц омлета не сделаешь.

Макс слегка удивился неожиданному упоминанию омлета в контексте виноградарства и вернул разговор в прежнее русло:

— В таком случае спешу вас обрадовать: я намерен пригласить специалиста — пусть осмотрит лозы, грозди и все прочее. Вызову œnologue.

Руссель резко поднял голову:

— Это еще зачем?

Макс умиротворяюще, словно поглаживая воздух, замахал руками:

— Что вы, я вас нисколько не осуждаю. Вы делали все, что могли. Пусть специалист подскажет, как нам лучше действовать, я денег не пожалею. Ведь тогда мы сможем производить более качественное вино, и оба только выиграем. Согласитесь, стоящая затея?

Руссель потянулся за бутылкой, по его лицу Макс понял, что убедить упрямого фермера не удалось.

— Я обсудил эту идею с мэтром Озе. Она ее очень одобрила, — продолжал Макс. — Собственно, она сама намерена подыскать специалиста. Говорит, у нее много знакомых виноделов.

Услышав это, Руссель оттаял. Он глотнул "marc", после чего охнул, как боксер, получивший удар в живот.

— Может, и правда идея неплохая. Просто я к ней не был готов. — Руссель поднял голову; лицо у него было цвета старой охры, а по лбу наискось тянулась белая полоса — от кепки. — Стало быть, виноградники вы хотите оставить. Это хорошо. Готовить умеете?

Макс покачал головой:

— Яичница с ветчиной, типичный английский завтрак. Бот, пожалуй, и все.

— На той неделе обязательно приходите к нам на ужин. Жена готовит civet[63] из дикого кабана, как положено, с кровью и красным вином — пальчики оближешь. Это вам не английская еда. — Он осклабился и надел кепку. — Знаете, как у нас говорят? Англичане убивают мясо дважды: сначала на охоте, а потом во время готовки. Drôle, n'est-ce pas?[64]

— Очень, — согласился Макс, — почти как "мой портной — богач".

Тут Руссель прямо-таки зашелся смехом и не мог успокоиться до самого порога. Знакомство началось на удивление славно, мысленно отметили оба.

Отойдя от хозяйского дома на безопасное расстояние, Руссель достал мобильник:

— Он говорит, что хочет вызвать сюда œnologue, того спеца, которого вроде как вы ему подбираете. Это правда?

Постукивая пальцами по письменному столу, Натали Озе взглянула на часы. Сегодня она надеялась уйти из конторы пораньше, а тут перепуганный Руссель со своими заботами.

— Да, правда. Не беспокойтесь. Вам ничего не грозит. Он не собирается вас выгонять.

— Не знаю, не знаю. А вы думаете...

— Положитесь на меня, Руссель, — прервала она, — я подберу человека понимающего и благожелательного.

— Ну, раз вы в этом уверены...

— Абсолютно уверена. Мне нужно идти.

И телефон отключился. Руссель пожал плечами: надо надеяться, она знает, что делает.

Макс ополоснул бокалы, едкий запах напитка был под стать его едкому вкусу. Один вечерок с бутылкой такого пойла навсегда выведет мозг из строя. Макс хотел было вылить остатки в раковину, но передумал и оставил для Русселя. Он же еще вернется. Пока что крестьянин ему нравился — уже большая удача. В городе соседи — это люди, с которыми иногда встречаешься в лифте. В деревне же с соседями сталкиваешься каждый божий день, здесь с ними необходимо ладить.

Тут он вспомнил про мадам Паспарту — наутро она уже явится в дом. Макс прошелся по комнатам, выбирая, откуда ей завтра начать уборку. А вдруг она такая же обидчивая, как Руссель? Не терпит, когда вмешиваются в ее работу? Может, надо проявить такт, пусть сама решает, что и как делать? Видит бог, выбор перед ней огромный. Макс остановился у рояля, на крышке которого лежал внушительный слой пыли и дохлых насекомых. Под косым лучом вечернего солнца серебряная рамка со старой фотографией Макса и дяди Генри казалась особенно потускнелой от времени и грязи. Макс поднял ее, чтобы рассмотреть получше, и тут с тыльной стороны карточки упал кусок ветхого бархата — под первой фотографией обнаружилась другая, а с нею — доселе неизвестная глава из жизни дяди Генри.

На втором снимке тоже был запечатлен дядя Генри, только совсем молодой. Он стоял возле какого-то грузовика, обхватив рукой за плечи красивую блондинку. Они прижимались друг к другу бедрами и улыбались прямо в объектив; женщина небрежно и в то же время уверенно, по-хозяйски, положила руку на грудь дяди Генри. Едва ли можно было сомневаться, что их отношения были более чем дружеские.

Макс повнимательнее всмотрелся в фотографию. Судя по одежде, парочка снялась летом. Судя по грузовику, вряд ли во Франции. Он поднес снимок к окну и разглядел еще кое-какие подробности: поблескивающее обручальное кольцо на руке у женщины, эмблему "шевроле" на капоте грузовика и даже номер машины, который Макс едва разобрал. Номер был калифорнийский. Что дядя Генри забыл в Калифорнии? Развлекался там с блондинками? Ишь, старый повеса.

ГЛАВА 7

Настало новое роскошное утро; опять пробежка, опять сложный акробатический этюд с душем на скользком полу ванны. Макс натянул шорты и майку; очень хотелось надеяться, что вчерашний хлеб еще можно разжевать. Тут он услышал шум подъезжающей машины и три властных гудка клаксона.

Макс сбежал вниз, открыл дверь и увидел старенький, но отполированный до блеска "рено", из багажника которого торчал обтянутый яркой тканью зад на двух крепких ногах. Обладательница зада вылезла из чрева машины и выпрямилась. В руках у нее был пылесос и пластмассовое ведро, которые она поставила на землю рядом с грудой швабр, щеток и чистящих средств. Это прибыла мадам Паспарту.

— Я вам не помешала? — спросила она и так энергично тряхнула Максу руку, будто собиралась ее оторвать. — Просто хотелось успеть до вашего завтрака. — Она вновь нырнула в "рено" и вынырнула с бумажным пакетом в руках. — Voilà. Еще теплые.

Макс поблагодарил ее и, нежно прижимая к груди пакет с круассанами, стал слушать монолог мадам Паспарту о современном состоянии французского хлеба (увы, он уже не тот, что прежде) и о нравственном облике дочери булочника (оставляющем желать много лучшего). Ответа от Макса явно не требовалось, и потому, помогая мадам Паспарту таскать ее снаряжение в дом, он мог не спеша изучать этот новый болтливый компонент его теперешней жизни и домашнего хозяйства.

Похоже, мадам уже перевалило за пятьдесят, но, несмотря на солидный возраст и солидную комплекцию, она еще не готова отказаться от молодежной одежды. Ярко и в обтяжку — таков стиль мадам Паспарту: оранжевая майка-безрукавка, бирюзовые, готовые лопнуть леггинсы и белоснежные теннисные туфли на неожиданно изящных ножках. Черные волосы подстрижены коротко, почти по-мужски, блестящие темные глаза с любопытством оглядывали кухню.

Вдруг она шумно вздохнула:

— Oh la la! Mais c'est un bordel[65]. Сразу видно: здесь жил одинокий старик. — Она подбоченилась и осуждающе поджала губы: — Такому милому молодому человеку это не подходит. Всюду пыль! Наверняка и мыши есть. А может, и скорпионы! Quelle horreur[66].

Она набрала в чайник воды, чтобы сварить кофе, достала из шкафа чашку с блюдцем и тарелку, осмотрела их с большим подозрением и ополоснула.

Качая головой и горестно цокая языком, она вытерла пыль, пригласила Макса к столу и стала кормить его завтраком. Это было ему в новинку, однако очень понравилось. Пока он ел круассаны и пил кофе, словоизвержение мадам Паспарту не прерывалось ни на миг. Она наведет здесь порядок, ничего не упустит, начиная с экстракта лаванды (надежная защита от скорпионов) до мебельного лака и туалетной бумаги — месье Макс, без сомнения, предпочитает бумагу более изысканного белого цвета, а не простецкую розовую, верно? И все это время шла подготовка к штурму плиты, которую, с точки зрения мадам Паспарту, не чистили со времен Французской революции.

— Bon, — наконец заключила она, натягивая резиновые перчатки под цвет леггинсов. — К обеду здесь все преобразится, вот увидите. А теперь вам надо уйти. Не кружить же мне со шваброй вокруг вас. Это не уборка. Allez![67]

Чувствуя себя дошкольником, которым командует в сущности добрая, но властная воспитательница, Макс с великим удовольствием подчинился. Внутренний голос подсказывал ему, что мадам Паспарту окажется подлинным сокровищем, нужно только научиться умерять ее пыл.

Вчерашний визит Русселя сбил его с толку, и он отложил осмотр поместья. Теперь же, как всякому новоявленному землевладельцу, ему не терпелось обследовать свое имение, так что из кухни его изгнали очень кстати. В папке, которую ему вручила мэтр Озе, лежала копия plan cadastral — подробная карта местности со всеми особенностями ландшафта, причем каждый участок из двадцати гектаров, на которых стоял дом, был тщательно пронумерован. Прихватив с собой план, Макс вышел во двор и на минуту остановился, слушая стрекот кузнечиков и воркование голубей. Жара одеялом окутала его.

Впервые за все время нигде не было видно Русселя с его трактором. Окрест, куда ни глянь, простерлось зеленое море виноградных лоз — его собственных лоз, с внезапным волнением напомнил он себе. Сзади дома аллея кипарисов, лохматых и неухоженных, вела к теннисному корту. Когда-то, много лет назад, корт казался таким большим, сетка такой высокой... А теперь он будто съежился, превратился в запущенную площадку с облысевшим травяным покровом; сетка провисла, белая разметка на корте почти стерлась.

Макс двинулся дальше, к рядам виноградных лоз. Из-под ног поднимались клубы пыли. Плодородный слой был тонок, сух и покрыт сетью трещин, тем не менее лозы выглядели вполне здоровыми, на них уже начали формироваться виноградные кисти. Наклонившись, Макс сорвал пару виноградин и сунул в рот: горчат и битком набиты косточками. Пройдет еще немало недель, прежде чем они напьются солнца и станут сочными и спелыми, а чтобы получить из них приличное вино, понадобятся годы. Он ощутил, что в нем просыпается не свойственное ему прежде терпение, без которого не стать виноделом. Тут необходимы терпение и благоприятная погода. И еще œnologue. Интересно, удалось Натали Озе найти энолога или нет?

Макс уже отошел на несколько сот метров от дома и вдруг наткнулся на низкую каменную стенку, отделявшую один участок от остальных. Сверившись с картой, он обнаружил, что земля за стенкой находится на границе его владений. Остальные участки расположены на равнине, а здесь виноградник спускается по пологому восточному склону и упирается в дорогу.

Перемахнув через стенку, Макс увидел, что и почва здесь совсем другая — вернее, ее почти нет. Структура верхнего слоя резко переменилась: если прежде это был песок с глиной, то здесь земля каменистая, сплошь покрытая колючими обломками известняка, ослепительно белыми, теплыми на ощупь, — считай, мощная природная батарея, подумал Макс. Казалось, даже самым неприхотливым сорнякам и тем не найти тут пропитания. Однако же лозы выглядели сильными, листья ярко зеленели, грозди маленьких виноградин росли и наливались соком. Не забыть бы спросить œnologue, почему лозы так хорошо себя чувствуют в столь суровых условиях.

Макс повернул назад к дому, и тут в кармане завибрировал мобильник. Макс сел на каменную кладку, чувствуя даже сквозь хлопчатобумажные шорты жар нагретого известняка.

— Как там у вас погода? — услышал он в трубке задумчивый голос Чарли. Таким вопросом северянин часто начинает разговор с южанином.

— Нормальная. Собирался написать тебе открытку. Помнишь бородатую шутку про путаницу в телеграмме? "Погода с нами. Жаль, что ты не прекрасная". У нас сейчас почти тридцать, солнце жарит вовсю. А в Лондоне?

— Не спрашивай. По-моему, у меня уже не ноги, а перепончатые, как у гуся, лапы. Слушай, похоже, в конце месяца мне удастся удрать отсюда на денек-другой. В Монте-Карло проходит международный симпозиум, посвященный перспективам элитной недвижимости. — Чарли пренебрежительно хмыкнул. — Представляю себе: кучка ловкачей сообща будет прикидывать, что именно можно впарить русским. Короче, меня отправляют представителем от "Бингам и Траут", вот я и решил потом заехать взглянуть на твой дворец.

— Здо́рово, Чарли! Просто супер! Тебе тут очень понравится. Я предупрежу прислугу.

— Давай-давай. А что там с виноградом? Удалось подыскать винного знахаря?

— Представь себе, в воскресенье встречаюсь с человеком, у которого есть связи в этой сфере. Может, дело и выгорит.

— Гм. А чем сегодня собираешься заняться?

— Сейчас я в винограднике, знакомлюсь с виноградом. Еще надо немного прибрать во дворе. А потом, наверно, поеду в деревню обедать. Жизнь здесь не слишком бурная.

— Макс, скажи мне суровую правду, — голос Чарли был почти серьезным. — У вас там в самом деле все так здорово?

Макс посмотрел поверх виноградников на отроги Люберона, на необъятный синий купол неба, подумал про здешнюю жизнь — без костюмов, собраний и мелкого интриганства, без дорожных пробок и загазованного воздуха.

— Да. В самом деле здорово, — твердо сказал он.

— Везунчик же ты, черт подери.

В оставшиеся предполуденные часы Макс разобрал хлам в сараях, прочистил засорившийся водосток в каменном bassin, составил список вещей, которые придется купить, чтобы вернуть двору прежний благопристойный вид, — секатор, грабли, какой-нибудь гербицид, машину мелкого гравия — помнится, его здесь называют grain de riz[68]. Никогда прежде у Макса не было своего дома, тем более настоящего загородного имения, и он теперь с удивлением отмечал, что хозяйственные хлопоты ему в радость. От запачканных при прочистке дренажа рук пахло, как от застоялого, запущенного пруда. На ладонях уже вздувались пузыри: натер, пока собирал и таскал в сарай бесчисленные опавшие сучья — на дрова. Макс внес в список еще и пилу.

— Peuchère![69] Под солнцем с непокрытой головой? Как только вы терпите? — изумилась мадам Паспарту и погрозила ему пальцем. — Хотите поджарить себе мозги?

Второй раз за это утро Макс почувствовал себя провинившимся малышом. К списку покупок добавилась летняя шляпа.

В полдень мадам Паспарту отбыла на обед. Но прежде она вызвала Макса в дом — на ревизию; он должен был удостовериться в эффективности ее усилий. Макс восхищенно ахал, охал и цокал языком при виде сверкающей чистотой плиты, отполированных до блеска медных кастрюль и безупречно надраенного каменного пола. Кухня действительно преобразилась.

— Да вы за одно утро горы своротили, — заключил он. — Блестящая работа.

Мадам Паспарту позволила себе понежиться минутку в лучах собственной славы, но затем скромность взяла свое:

— Bof[70]. Это только начало. Зато теперь вы можете здесь кушать, не боясь отравиться. — Она с суровой укоризной покосилась на Макса: — Конечно, если есть что есть. Сейчас здесь даже крысе нечем поживиться. Корочка хлеба и та черствая. А обедать чем?

— Я думал съездить в деревенское кафе. Взять бифштекс с картошкой или что-нибудь еще в этом роде.

Ему снова погрозили пальцем:

— Attention[71]. В меню указано, что бифштекс говяжий, а на самом деле он из конины. Омлеты надежнее.

И мадам Паспарту уехала, пообещав вернуться позже.

Макс привел себя в порядок, сунул ключ от входной двери под стоявший во дворе горшок с геранью и покатил в деревню. Размышляя по дороге об омлете, почувствовал, что на обед ему требуется что-нибудь посытнее; он стал замечать, что в Провансе ему постоянно хочется есть, — и решил пообедать у Фанни.

Но не тут-то было. Фанни, désolée[72], жала ему плечо, заглядывала в глаза, подчеркивая свое огорчение, но что она могла поделать? Наступила суббота, и, как часто бывает летом, ресторан целиком сняли под свадьбу. Пришлось разочарованному Максу топать в кафе.

Впрочем, омлет оказался великолепным, пышным и сочным, свежайший салат был заправлен вкусным соусом, а холодное розовое вино в pichet[73] приятно бодрило. Сидя под тентом кафе, Макс мог во всех подробностях наблюдать торжество по другую сторону площади.

Иностранцев, с младых ногтей впитавших миф, будто по сдержанным, холодновато-вежливым парижанам можно судить о характере всех французов, поражает безудержное веселье провинциалов. На террасе у Фанни, кроме нескольких детей и взрослых, собралась преимущественно молодежь. Судя по гвалту, вина было вполне достаточно. То и дело раздавались взрывы смеха, обрывки тостов, прерываемых репликами и аплодисментами, и недружное пение "La Vie en rose"[74]. Сначала солировал пожилой господин; одну руку он положил на плечо невесте, другой, с бокалом шампанского, дирижировал все ширившимся хором гостей.

Макс не спеша потягивал кофе и кальвадос; по телу, словно от хорошего транквилизатора, разливалось ощущение благости. До сих пор он не успел изведать чувство одиночества; вероятно, оно настигнет его позднее. Но сейчас, сидя под сияющим в синем небе солнцем и предвкушая завтрашнюю поездку вместе с Натали Озе, сытый Макс был вполне доволен жизнью. Закрыв глаза от слепящего света, он подставил лицо жарким лучам и отдался дреме.

Очнулся он от адского воя клаксонов. Площадь была забита машинами. По традиции на автомобильных антеннах, на боковых зеркалах, а у одного водителя даже на очках развевались белые, голубые или розовые шифоновые ленты. Непременное шумовое оформление превратило тихий мирный полдень в сущий бедлам. Сделав по площади круг почета, кавалькада двинулась прочь. Очевидно, здесь принято начинать медовый месяц с оглушительной какофонии.

Макс протер глаза; веки немного болели: видно, успели чуточку обгореть на солнце. На площади опять воцарились тишина и пустынность; жители закрывали ставни, готовясь к полуденному сну.

Вернувшись, Макс обнаружил, что мадам Паспарту со своим пылесосом орудуют в доме как одержимые. Оставив им поле битвы, Макс ретировался в сараи, где несколько часов пытался добиться хотя бы видимости порядка, разбирая сваленные вперемешку на земляном полу мешки с удобрениями, бочки из-под дизельного топлива и старые тракторные шины. Работа была тяжелая, грязная, мышцы ныли от непривычной нагрузки, и к семи часам он устал так, как давно не уставал. Налив себе бокал вина, он присел на край bassin и стал глядеть, как солнце медленно клонится к западу, а в небе вспыхивает огненно-розовое с лиловым отливом зарево.

Слишком измученный, чтобы даже думать о еде, Макс с наслаждением полежал в горячей ванне и, едва добравшись до постели, впал в блаженное забытье.

ГЛАВА 8

Воскресное утро заметно отличалось от прочих, оно было гораздо тише, словно и природа и здешние жители решили денек отдохнуть. Во время пробежки Макс не встретил ни души. На дорогах — ни одной машины, в полях не видно тракторов, на виноградниках — никого; всюду полная, залитая солнцем тишь. Да, сегодня эту тишь и благодать уже не нарушит хозяйственная симфония под управлением мадам Паспарту.

Макс отворил в кухне одно из окон, ненароком смахнув с него возмутившегося голубя, и услышал дальний перезвон церковных колоколов, сзывавших деревенских жителей на мессу — краткую демонстрацию благочестия перед традиционным воскресным чревоугодием. Максу вспомнилась одна давняя статья, автор которой утверждал, будто католики едят вкуснее и обильнее, чем протестанты, потому что всегда могут покаяться в грехе обжорства и получить отпущение. Заглянув в холодильник, он убедился, что там просто нечему ввести его в греховное искушение. Пришлось ограничиться чашкой café-crème[75].

Стараниями мадам Паспарту в кухне пахло чистотой, восковой мастикой и лавандовой эссенцией. Старый деревянный стол блестел, как в прежние времена, а посреди стояла ваза с дымчато-палевыми розами, срезанными с куста во дворе. На следующей неделе надо будет поговорить с мадам насчет оплаты. Сколько бы она ни запросила, денег жалеть не стоит, хотя бы ради удовольствия пить утренний кофе в такой изысканно-свежей, благоуханной обстановке.

Макс тоже предпринял немалые усилия, чтобы отправиться в поездку с Натали Озе изысканно-свежим и благоуханным. Он особенно тщательно побрился, надел синие хлопчатобумажные брюки и старую, но все еще приличную шелковую рубашку, которую получил как-то на Рождество от одной своей давней подружки. В прихожей он поймал в зеркале свое отражение: вместо лондонской бледности наметился легкий загар — очевидно, руки и лицо чуть поджарились на солнце, когда он сидел в кафе. Ничего, лиха беда начало. Он сунул ключ под горшок с геранями и, весело насвистывая, тронулся в путь.

Дом Натали находился всего через два дома от ее конторы — о таком счастье могут лишь мечтать люди, которым приходится каждый день ездить на работу в город. Возле дома стоял лоснящийся черный "пежо-305" с откинутым верхом, входная дверь была приоткрыта. Очевидно, те ужасы, которые смакуют газетчики, иллюстрируя рост преступности, пока еще Сен-Пону незнакомы.

Макс взялся за тяжелое бронзовое кольцо на двери и дважды неуверенно стукнул.

— Oui? — донесся откуда-то сверху голос, заглушаемый жужжанием фена.

— Натали, это я, Макс.

— Вы всегда являетесь раньше времени?

— Я дал маме слово никогда не опаздывать на встречи с нотариусами, особенно если они водят кабриолеты.

Жужжание стихло.

— Входите. Я через минуту спущусь.

Макс пересек крошечную прихожую и оказался в г-образной комнате. Одну ее часть, гостиную, отделяла от второй, кухни, старинная оцинкованная барная стойка. Рядом с кофейным столиком стоял мягкий кожаный диван с брошенной на спинку шелковой шалью и два глубоких кожаных кресла. На столике высились стопки книг; на кафельном полу лежал красивый восточный ковер; от старости цвета на нем слились в приглушенный теплый тон. Над камином висело большое зеркало в массивной гипсовой золоченой раме — типичный провансальский стиль девятнадцатого века. В зеркале отражалась стоявшая на каминной полке ваза с лилиями. На стене — целый веер фотографий с дарственными надписями. Все говорило о хорошем, без вычурности, вкусе и отнюдь не тощем кошельке хозяйки.

Примостившись на краешке дивана, Макс стал разглядывать книги. В основном это были издания по искусству и фотоальбомы, начиная с Кайботта и Ботеро до альбомов фотографий Атже и Эрвитта; впрочем, одна стопка была, по-видимому, исключительно винная, в ней том о "Шато д'Икем", томики о бургундском и легендарных шампанских винах, а сверху лежал старинный фолиант — "Великие виноделы Бордо".

Макс взял его в руки. Слегка потрепанная, с бурыми пятнами, книга не утратила былого изящества. "Если бы такую можно было найти в магазинах, обязательно купил бы — для Чарли, — листая страницы, подумал Макс. — Тут тебе и про хорошие вина, и про "соблазнительную", как он выражается, недвижимость, где эти вина и производятся". Максу вспомнилось восхитительное вино, которое они с Чарли распили в Лондоне, и он решил поискать "Шато Леовиль-Бартон" в указателе.

Из книги выпала закладка, оказалось, это винная этикетка. Об этом сорте, как и о сотнях других, Макс в жизни никогда не слыхал, но этикетка ему понравилась: плотная кремовая бумага и незамысловатый узор — сдержанно-тонкий, без современного штукарства. Именно такую он выбрал бы для своего вина, если бы на его виноградниках удалось получить что-нибудь путное. Заслышав на лестнице шаги Натали, он сунул закладку в книгу, положил ее на место и поднялся навстречу хозяйке.

На сей раз, расставшись со своим официальным костюмом, она надела белые облегающие брюки и черную блузку без рукавов. В косых лучах солнца волосы Натали отливали медью. Макс приготовился пожать ей руку, но, к его удивлению, Натали потянулась к нему и поцеловала в обе щеки. От нее пахнуло теплым пряным ароматом. Что ж, утро начиналось великолепно.

— Итак, едем chiner?[76] Вы готовы?

— Звучит заманчиво. Надеюсь, все будет в рамках закона?

Натали рассмеялась.

— Закон ничего не имеет против антиквариата и выгодной покупки. — Она повесила на плечо большую кожаную сумку. — Хотя сегодня выгодные покупки вам не светят. Поедем на моей машине. Я люблю сама сидеть за рулем.

Отлично: Максу всегда хотелось поездить с хорошеньким шофером, он об этом мечтал еще в ту пору, когда работал в конторе. Тем не менее он поймал себя на том, что изо всех сил упирается ногой в пол — жмет на несуществующую педаль тормоза. Натали вела машину в типично французском стиле: быстро, нетерпеливо, бесшабашно. Вдобавок руль она держала одной рукой, высокомерно пренебрегая безопасностью. Нельзя сказать, однако, что свободной рукой она не пользовалась вовсе. Даже когда не требовалось переключать передачи, эта рука все равно была при деле: откидывала со лба блестящие волосы, поправляла темные очки или эффектно жестикулировала, расставляя нужные акценты в речи Натали.

Пока они мчались по шоссе, она вкратце рассказала Максу, как из сонного городишки с воскресным базаром старинных безделушек Иль-сюр-Сорг превратился во всемирно известный центр торговли антиквариатом.

— Кто только теперь сюда не едет: торговцы из Нью-Йорка и Калифорнии, из Лондона, Мюнхена и Парижа, художники по интерьеру со своими лощеными клиентами, у которых дома в Alpilles[77]... — На минуту смолкнув, она опрометчиво прибавила скорость, чтобы на крутом повороте обогнать идущую впереди машину, и только чудом не задавила встречного велосипедиста.

— Можете открыть глаза, — покосившись на Макса, усмехнулась она. — Мы почти приехали.

Макс мысленно вознес молитву святому — покровителю перепуганных пассажиров — и немного расслабился, поскольку движение сильно замедлилось, машины теперь ползли почти вплотную друг к другу, водители высматривали возле реки место для парковки. Натали приметила парочку, загружавшую в свой "вольво" огромную и очень мрачную картину — религиозный сюжет. Махнув им и получив в ответ отмашку — да, мол, уезжаем, она остановилась, вынудив ехавших за нею немного сдать назад. Тут же раздался вой сирен, перекрываемый разъяренными гудками соседа сзади. Не обращая внимания на оглушительную какофонию, Натали преспокойно заняла освободившееся место, после чего пренебрежительно тряхнула пальчиками ехавшему сзади — жест был почти оскорбительный. Тот в долгу не остался: сделал еще более неприличный жест и нажал на газ.

Макс вышел из машины и потянулся.

— По воскресеньям всегда такие пробки?

Натали кивнула:

— Зимой поспокойнее, но не намного. В торговле ведь мертвых сезонов не бывает.

Они направились к ряду палаток, в которых brocanteurs[78] уже разложили и расставили накопленные за неделю бесценные реликвии: старое постельное и столовое белье, фаянсовую посуду, обтрепанные театральные афиши, ресторанные пепельницы, едва держащиеся на ножках стулья, любительские натюрморты "под Сезанна" — все то, что некогда украшало быт сотен давно исчезнувших семей.

— На этой стороне улицы товары в основном для туристов, — сказала Натали, — для тех, кто ищет сувенир. Торговцы посолиднее на той стороне. А серьезные коммерсанты располагаются еще дальше, на старом вокзале. С них мы и начнем. — Взяв Макса под руку, она потянула его к узкому пешеходному мостику через речку. — Но первым делом — кофе. Если я сейчас же не выпью кофе, превращусь в сварливую стерву.

На другом берегу опять потянулись прилавки — с сырами, цветами, оливковым маслом и всевозможными травами, с дешевым тряпьем, жесткими розовыми лифчиками и корсетами, которыми торгуют теперь, пожалуй, только на базарах во французской глуши. Макс молча впитывал оттенки и запахи, с удовольствием глядя на оживленную толчею и чувствуя легкий нажим направляющей его женской руки.

В кафе они сели за столик над рекой и заказали две grands crèmes[79]. Обхватив чашку обеими руками, Натали жадно отхлебнула и с довольным вздохом откинулась на спинку стула:

— Alors[80], а теперь, пока не забыла... — И принялась рыться в сумке. — Обед.

Макс наблюдал за ней, задумчиво нахмурив брови. Вроде бы она не из тех девиц, которые возят с собой бутерброды. Но еще дядя Генри говаривал, что лягушатники — сущие рабы желудка, а потому — кто ее знает...

Натали достала из сумки мобильник и, перехватив недоуменный взгляд Макса, спросила:

— В чем дело?

— Ни в чем. Просто вспомнилось одно дядино высказывание насчет французов и еды. Я уж было решил, что вы сейчас вынете пакет с бутербродами. Так сказать, обед на пикнике.

От подобной нелепости брови у Натали взлетели на лоб, она зацокала языком:

— Неужели я похожа на bonne-maman?[81]

Он пристально посмотрел на нее. Да уж, такую дамочку трудно представить хлопочущей у плиты.

— Пожалуй, не очень. Конституция не та. И фартук к вашей сумке явно не подойдет. Скажите, а вы дядю моего знали?

— Разок видела. Настоящий английский мужчина.

— Это хорошо или плохо?

Натали дернула плечиком и улыбнулась:

— Смотря какой мужчина. — Пока Макс размышлял над ее ответом, она просмотрела на мобильнике несколько телефонных номеров, нашла нужный и приложила трубку к уху: — Jacque? C'est Natalie. Bien, et toi?[82] — Она рассмеялась: видимо, ответ ее развеселил. — Oui, deux. Dans le jardin. A tout à l'heure[83].

Они допили кофе, и Натали взглянула на часы.

— До обеда у нас масса времени. С каких торговцев вы хотели бы начать? Просто дорогих или дорогих до смешного?

Она повесила сумку на плечо и зашагала впереди, прокладывая ему путь сквозь толпу. Макс смотрел, как колышутся ее бедра и медная грива; мысли об антикварной мебели напрочь вылетели у него из головы.

Битых два часа они разглядывали комоды, гардеробы, кровати под балдахинами, мраморные ванны и множество перегруженных декором стульев и столов якобы эпохи одного из Наполеонов или более многочисленных Людовиков. В конце концов Макс уяснил одно: хлам, сваленный у него на чердаке, едва ли заинтересует этих поклонников marqueterie[84] и belle époque[85]. Немного обескураженный, он поискал глазами Натали; стоя среди целой коллекции люстр, она беседовала с высоким стройным молодым человеком. Макс подошел и стал ждать удобного момента, чтобы вклиниться в разговор.

— Очень поучительное мероприятие, — сказал он, когда молодой человек куда-то отошел, — но мое старье, пожалуй, не того класса. Золоченой бронзы там определенно маловато.

— Ah bon? Может быть, вам просто нужно...

— Выпить. Потом пообедать. А еще — старьевщик, который приедет и все с чердака заберет.

— Как, неужто в комнатке для горничной нет полотен Рембрандта? — засмеялась Натали. — А под кроватью парочки Пуссенов? Бедный Макс. — Она взяла его под руку. — Ничего. Стаканчик вина сразу поднимет вам настроение.

Для обеда она выбрала небольшой ресторан, хозяин которого был ее приятелем. Сюда с удовольствием захаживали торговцы антиквариатом и художники по интерьерам; в обнесенном стеной саду было прохладно, идеальное местечко для отдыха после бесконечного и мучительного торга за каждую вещицу. Натали подвела Макса к единственному свободному столику в тенистом углу, под раскидистым фиговым деревом, которое росло, казалось, прямо из стены.

Немедленно явился плотный мужчина в просторной белой рубахе и белых брюках. Он вручил им меню, звонко чмокнул Натали в обе щеки и пожал руку Максу. Это и был Жак. Он пожурил Натали за то, что она редко заходит, махнул официанту, чтобы принес вина, и принялся нахваливать plat du jour[86] с таким жаром и страстью, будто он заготовил слишком много продуктов и боится, что они пропадут. После чего пожелал Максу и Натали приятного аппетита.

Вино принесли в графине из толстого запотевшего стекла — в такую жару один его вид вызывал неодолимую жажду. Макс наполнил бокалы, они легонько чокнулись. Вроде бы всего лишь жест вежливости, но в обществе Натали он обретал необычайную интимность. Подобно большинству англичан, Макс привык, что собутыльники держатся на расстоянии друг от друга, лишь буркнут бесстрастно перед первым глотком: "Будем здоровы!"

— Ну что? — Натали вздернула темные очки на макушку, открыв красивые, темные, искрящиеся весельем глаза. — Стало быть, не удастся вам уйти от дел и жить на доход от продажи чердачных сокровищ?

— Да, боюсь, не удастся. Все равно спасибо, что привезли меня сюда. Наверно, могли бы заняться чем-нибудь поинтереснее.

Невысказанный вопрос повис в воздухе.

— Макс, — наконец проговорила она, — по-моему, вы пытаетесь что-то выведать.

Макс широко улыбнулся.

— А чем вы обычно занимаетесь в выходные? Кроме автогонок.

Натали усмехнулась, однако отвечать не стала и вновь углубилась в меню:

— Баранина здесь всегда прекрасная, и лососина тоже. Ее подают под щавелевым соусом. Но вам лучше начать с pissaladière[87].

Макс отложил свое меню и откинулся на спинку стула.

— Отлично. Как скажете.

Натали пренебрежительно тряхнула пальцами, будто отмахиваясь от насекомого, и с легкой улыбкой взглянула на него:

— Вы всегда делаете то, что велят женщины?

— Смотря какая женщина.

Официант принял заказ; потом они взялись за еду, запивая ее вином... За одним графином последовал второй, беседа текла сама собой, время летело незаметно. Они рассказывали друг другу истории своей жизни — разумеется, неполные и подправленные, как это обычно бывает, когда незнакомые прежде люди хотят подружиться. Натали слушала очень внимательно и даже смеялась в нужных местах, но слушала куда больше, чем говорила сама, отметил Макс. Все равно, в общем обед удался. И лишь когда они уже возвращались к машине, он вспомнил о своей просьбе и поинтересовался, удалось ли ей подыскать для него винного знахаря.

— Кажется, да, — ответила она. — Разве я вам не говорила? Он слывет одним из лучших специалистов, только сильно занят. — Она пожала плечами. — С классными экспертами всегда так. Если они не в Бордо, значит, в Калифорнии или Чили. Во всяком случае, его секретарша пообещала, что на той неделе он мне позвонит.

Они подошли к машине. Макс положил руку на сердце и с неотразимой, как он надеялся, улыбкой сказал:

— Натали, разрешите предложить идеальный вариант для завершения чудесного дня.

Она искоса, настороженно посмотрела на него. До сих пор он вел себя вполне цивилизованно, но кто знает, что у него на уме. На поверку англичане далеко не всегда такие, какими кажутся на первый взгляд. Она вопросительно подняла брови.

— Позвольте мне сесть за руль.

ГЛАВА 9

Это был третий приезд мистера Чена в Бордо, и с каждым разом город нравился ему все больше. Его неизменно пленяли элегантность и гармония зданий восемнадцатого века, рядом с которыми человек не чувствует себя букашкой; до чего же приятно смотреть на них после огромных башен из стекла и стали его родного Гонконга. Он любовался архитектурными и скульптурными шедеврами — площадью Биржи, эспланадой Кенконс, Гран-театром, фонтанами и статуями, — он упивался величавостью широкой, гладкой, медлительной Гаронны. Напоминая себе, что в жизни каждого мужчины должно быть место и для отдохновения, Чен начал ценить и другие, не столь широко рекламируемые достоинства Бордо — например, диковинно одетых молодых дам, фланирующих по глухим закоулкам старого города. Вообще говоря, мистер Чен уже подумывал о том, чтобы почаще сюда приезжать — хотя бы дважды в год.

Ему был свойствен азарт любознательного путешественника и, тщательно готовясь к очередной поездке, он среди прочего обнаружил, что именно в Бордо состоялся первый во Франции теннисный матч; что не кто-нибудь, а романист Франсуа Мориак придумал выражение "аристократы пробки", называя так французских, английских, ирландских, немецких и швейцарских грандов виноделия; что их самые первые погреба строились здесь, возле реки, на набережной Шартрон.

Именно тут, где улица Рамоне упирается в набережную Шартрон, мистер Чен велел водителю такси остановиться. Надо прогуляться, решил он, прохладный речной воздух освежит его и придаст новых сил для намеченных дел. С банком Чен уже договорился. Осторожно намекнул кое о чем клиентам. Теперь оставалось лишь надеяться, что цену запросят не умопомрачительную.

С набережной он свернул на Ксавье-Арнозан — широкую, обсаженную деревьями улицу с изящными домами — и увидел, что остальные участники уже съезжаются. Он ускорил шаг и догнал всю компанию у ничем не примечательной двери. В мягком полумраке вестибюля уже собралась небольшая группа людей азиатской наружности, в традиционных для бизнесменов темных костюмах и неброских галстуках; каждый из гостей кланялся, обменивался рукопожатием с хозяином — высоким французом в твидовом костюме отличного, явно лондонского пошива — и вручал ему визитную карточку. Общим для всех языком служил английский, с самыми разными акцентами. Предметом же общего интереса было вино.

— Это не заурядная дегустация, — объяснял француз. — Да вы, вероятно, уже и сами заметили кое-что необычное. — Он смолк, отбрасывая упавшую на лоб после бесчисленных поклонов седеющую прядь. — Как правило, дегустация лучших сортов бордо проходит sur place[88], там, где собран виноград. В нашем же — я бы сказал, уникальном — случае виноградник слишком мал, необходимых — вернее, вообще никаких — удобств нет. Ничего, кроме, разумеется, винограда. — Он оглядел сосредоточенные лица собравшихся и покачал головой: — Мы не можем пригласить вас даже в маленький château — его нет и не предвидится: слишком драгоценна та земля, чтобы возводить на ней здание из кирпича и бетона. Потому дегустация и проводится здесь, в Бордо.

Бизнесмены дружно, как по команде, закивали черноволосыми головами.

— А теперь, господа, прошу следовать за мной.

И он зашагал впереди процессии по узкому коридору, увешанному портретами сурового вида мужчин, черты лица которых скрывала пышная растительность, столь модная в девятнадцатом веке. Ухоженной рукой с отполированными ногтями француз повел в сторону полотен и с улыбкой пояснил:

— Знатные предки.

Бизнесмены дружно заулыбались в ответ.

Они пришли в дегустационный зал, маленький и плохо освещенный; большую часть пространства занимал длинный полированный стол красного дерева. На нем выстроились ряды сверкающих бокалов, серебряные подсвечники с горящими свечами и три открытые бутылки без этикеток, но с загадочными каракулями мелом по стеклу. На концах стола уже стояли изысканные медные crachoirs[89] — чтобы потом, в ходе дегустации, сплевывать туда вино.

Поправив манжеты рубашки, и без того выступавшие из рукавов ровно настолько, насколько надо, и стиснув на груди руки, француз слегка нахмурился, подчеркивая важность того, что он собирается сказать.

— Как вам всем известно, эта дегустация проводится исключительно по приглашениям, в наш узкий круг входят международные покупатели лишь высочайшего уровня, crème de la crème[90]. — Все присутствующие склонили головы, выражая признательность за комплимент. — Иначе говоря, только те, кто в состоянии оценить необычайные достоинства этого изумительного вина.

Словно по приказу глаза покупателей обратились к трем стоящим на столе бутылкам.

— Виноградник наш очень мал, — продолжал француз, — мы можем произвести шестьсот ящиков вина в год. Всего-навсего шестьсот ящиков, друзья мои. — Он вынул из кармана газетную вырезку. — Меньше, чем компания Галло производит в Калифорнии за одно утро. А теперь, после того как она приобрела еще и завод по производству мартини, — он выразительно потряс перед собравшимися вырезкой, — наверно, меньше, чем она производит еще до завтрака. Мы же предлагаем вам не более чем капельку из винного океана. Полагаю, нет нужды объяснять, что мы просто не можем себе позволить тратить ее на дилетантов и жаждущих даровой выпивки журналистов.

Покупатели, польщенные тем, что попали в столь избранное общество, засияли улыбками и снова закивали. Один из них поднял руку:

— Какова сейчас производительность предприятий Галло? У вас есть данные?

Француз сверился с вырезкой:

— Около шести миллионов ящиков в год.

— Вот как.

— Мы сталкиваемся с двумя существенными трудностями. Первая, как я уже говорил, состоит в том, что у нас нет château, вследствие чего наше вино не может претендовать на звонкое имя. И мы назвали его "Край земли"; так исстари называли тот виноградник, который не одно поколение назад наша семья спасла от запустения. Твердая вера в эту землю, многолетний бережный уход за лозами принесли свои плоды. Вино получилось несравненное. Вот тут-то мы и переходим ко второй трудности.

Он широко развел руки и пожал обтянутыми твидом плечами:

— Вина очень и очень мало. В удачный год — шестьсот ящиков. А когда высокое качество продукта сочетается с его редкостью, цена, увы, растет. К счастью, шестизначных цифр — в долларах, заметьте себе, — которые несколько лет назад приходилось выкладывать за одну-единственную бутылку "Шато Марго" урожая тысяча семьсот восемьдесят седьмого года, мы еще не достигли, но стоимость вина за этот год будет... как бы это сказать?.. impressionnant[91]: около сорока тысяч долларов за ящик. — Он опять беспомощно пожал плечами, как человек, который не в силах противостоять печальным, но неодолимым обстоятельствам. — Впрочем, как говорят у нас во Франции, дорога только первая бутылка.

Раздался общий потрясенный вздох. Шутку хозяина никто не оценил. Покупатели дружно достали карманные калькуляторы.

— Пока вы ведете подсчеты, друзья мои, вспомните вина "Петрюс", "Латур", "Лафит-Ротшильд". По доходности они способны превзойти игру на фондовой бирже, тем более сегодня. Это ведь не просто бутылки с некой жидкостью, пусть и восхитительной. Это вложение капитала.

Услыхав эти греющие душу слова, собравшиеся сразу повеселели; француз направился к столу, снова поправил манжеты и взял в руки одну из бутылок; покупатели во все глаза следили за ним. Налив в бокал глоточек, не более, он поднес его к горящей свече и внимательно посмотрел на свет. Удовлетворенно кивнул, потом, склонив голову, покачал бокал, поднес к носу и, закрыв глаза, вдохнул аромат.

— Quel bouquet[92], — едва слышно промурлыкал он. Покупатели, осознавая значимость момента, хранили почтительное молчание, будто перед ними стоял погруженный в молитву праведник. — Bon. — Чары рассеялись, француз разлил вино по бокалам — тоже по глоточку — и продолжил проповедь: — Это первая дегустация зрелого вина последнего сбора, и вы, наши азиатские друзья, первыми его попробуете. На следующей неделе сюда приедут наши американские друзья, затем друзья из Германии. — Он вздохнул. — Будем надеяться, что вина хватит на всех. Я очень не люблю огорчать подлинных знатоков.

Незаметно для гостей в дегустационный зал проскользнула еще одна особа: стройная молодая блондинка в безукоризненном сером костюме, аскетическую строгость которого смягчала невообразимо коротенькая юбочка.

— А! — француз поднял голову от бокалов. — Позвольте представить вам мою ассистентку, мадемуазель де Салис.

На миг все головы повернулись к блондинке, затем обернулись вновь, чтобы еще разок взглянуть на ее ноги.

— Не поможете ли, дорогая, раздать гостям бокалы?

Покупатели сгрудились у стола; каждый, как положено дегустатору, старался держать свой бокал тремя пальцами за основание. Подобно команде пловцов-синхронистов, у которых все движения тщательно отрепетированы, покупатели покачали вино, поднесли бокалы к свету и почтительно всмотрелись в цвет жидкости.

— Цвет потемнее, чем у обычного бордо, — заметил один.

Француз улыбнулся:

— Какой у вас зоркий глаз, месье Чен. Цвет действительно гораздо более насыщенный, темно-рубиновый. Напоминает скорее бархат, чем шерсть.

Месье Чен зафиксировал в памяти это сравнение: потом обязательно пригодится. Подобный слог всегда производит впечатление на его не слишком искушенных клиентов, и чем афористичнее и загадочнее фразы, тем лучше.

— Пора задать работу носу, господа.

Подавая пример, француз склонился к бокалу; в зале воцарилась тишина, слышалось только сопение двадцати ноздрей, усердно втягивавших винные пары. Затем, поначалу нерешительно, потом все увереннее зазвучали вердикты; акцент сразу выдавал происхождение говорящего: Гонконг или Токио, Сеул или Шанхай. Упоминались фиалки и ваниль. Один, более других одаренный воображением, в порыве откровенности пробурчал что-то насчет "запаха псины", и брови у француза на миг взлетели на лоб.

Но это была всего лишь прелюдия к тем словесным кульбитам, которые начались потом, когда вино отхлебнули, пожевали, покатали во рту, дали ему оросить коренные зубы и пропитать нёбо и лишь затем отправили в crachoirs. Мадемуазель де Салис стояла позади с грудой полотняных салфеток в руках, чтобы немедленно прийти на помощь какому-нибудь гостю, который еще не овладел искусством сплевывать вино.

Как описать неописуемое? Отведав напитка, покупатели изощрялись, подыскивая сравнения — с кожей и шоколадом, карандашной стружкой и малиной; рассуждали о сложности и глубине, о спинном хребте, мускулистости и цветах боярышника... собственно, обо всем на свете, кроме винограда. В руках появились блокноты, туда что-то спешно записывалось. Покупатель из Шанхая, очевидно, интересующийся династиями китайских императоров, заявил, что вино, несомненно, больше напоминает правление династии Тан, чем Мин. В течение всей церемонии француз с улыбкой беспрестанно кивал и выражал свое восхищение необычайно тонким вкусом гостей и меткостью их замечаний.

Спустя некоторое время, когда все исправно прополоскали вином рот и отплевались, он решил, что настала пора следующей стадии дегустации, и легким движением пальцев дал сигнал мадемуазель де Салис.

Отложив салфетки, она взяла огромную записную книжку фирмы "Гермес", в черном переплете крокодиловой кожи, ручку "монблан" — такими обыкновенно подписывают международные договоры — и принялась обходить собравшихся. Словно отлично натасканная пастушья овчарка, она поочередно отделяла каждого покупателя от стада и уводила от стола, чтобы он сделал свой заказ в условиях конфиденциальности — насколько это позволяли размеры зала.

Наконец, мадемуазель закрыла записную книжку и надела на ручку колпачок. По этому сигналу француз, похлопывая гостей по плечу и пожимая им руки выше локтя, повел всю компанию из зала в вестибюль и там произнес прощальную речь:

— Поздравляю вас, вы приняли мудрые решения. Уверен, вы не пожалеете. Ваши заказы будут отправлены в самом скором времени. — Он поднял руку и легонько постукал себя по носу. — Позвольте дать вам маленький совет. Во-первых, предоставляйте возможность наслаждаться этим вином лишь самым надежным клиентам, которые предпочитают не рекламировать свои привычки и склонности касательно возлияний. Чрезмерная популярность негативно скажется на сложившихся между нами близких отношениях. А во-вторых, я советовал бы вам оставить несколько ящиков про запас, — он улыбнулся покупателям, которых вместе с ним безусловно ждало скорое процветание. — Ведь цены имеют обыкновение расти.

На этой оптимистической ноте собравшиеся раскланялись, пожали друг другу руки и гуськом вышли на залитую ярким солнцем улицу.

А француз поспешил назад в дегустационный зал, где все еще сидела, склонив белокурую головку над блокнотом и калькулятором, мадемуазель де Салис.

— Alors, chouchou?[93] Каков результат?

— Чен взял шесть ящиков, Шимицу — дюжину, Дэн — четыре, Икуми — восемь, Ватанабэ и Юнь Фат...

— А всего?

Мадемуазель де Салис в последний раз ткнула в калькулятор пальцем с алым ноготком:

— Всего сорок один ящик. Чуть больше полутора миллионов долларов.

Француз широко улыбнулся и взглянул на часы:

— За одно утро совсем неплохо. Мне кажется, на обед мы заработали.

ГЛАВА 10

Мадам Паспарту выбрала это солнечное утро для атаки на гостиную, и в первую очередь на паутину, гирляндами свисавшую с высокого сводчатого потолка. Из-за боязни высоты стремянка исключалась, зато на этот раз кроме обычной своей амуниции мадам Паспарту вооружилась еще и новейшим, улучшенным вариантом метелки из перьев — на раздвижной ручке. Пользуясь метелкой как копьем, она снимала с потолка огромные клубы паутины и вдруг услышала, что к дому подъехал автомобиль. Застыв в очередном грозном выпаде, она навострила уши.

— Месье Макс! Месье Макс!

Ее пронзительный вопль эхом раскатился по гостиной и прихожей.

Наверху кто-то невнятно отозвался, затем быстро побежал по лестнице вниз, и в дверях появился Макс. Одна щека у него была покрыта пеной для бритья.

— С вами все в порядке, мадам? Что-нибудь случилось?

Она ткнула метелкой в направлении двора:

— Там какая-то особа.

— Особа?

Метелка вновь указала в ту же сторону.

— Там, снаружи. Машина подъехала.

Макс кивнул. Услышав ее истошный крик, он решил, что она получила фатальную травму или, самое меньшее, на нее напала мышь. Теперь же он начал понимать, что для мадам Паспарту любое событие обретает драматический накал.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Я схожу посмотрю, кто там.

Автомобиль был мал, невзрачен и пуст. Макс пересек двор, дошел до угла дома, завернул за него и налетел на что-то мягкое, опешившее от удара. Это была девушка.

— Ой! — отшатнувшись, воскликнула она. — Привет!

Миловидное голубоглазое создание лет двадцати пяти с золотистыми волосами и такой же золотистой кожей. Она улыбнулась, и сразу стало ясно, откуда она приехала. Такие зубы — ровные, ослепительно белые — можно увидеть в одной-единственной стране: Америке. Макс таращился на нее, разинув рот.

— Вы... говорите... по... английски? — спросила она чересчур четко и медленно; так частенько разговаривают с детьми или иностранцами.

Макс взял себя в руки:

— Безусловно. Как настоящий англичанин.

Девушка сразу успокоилась:

— Отлично. А то французский у меня вот такусенький, — она свела в кружок большой и указательный пальцы, изображая ноль. — Может, вы меня выручите? Я ищу владельца этого дома? Мистера Скиннера?

Ее американская интонация превращала каждое предложение в вопрос.

— Это я.

Девушка рассмеялась и недоверчиво покачала головой:

— Шутите. Этого не может быть.

— Почему?

— По-моему, вы слишком для этого молоды.

Макс озадаченно потер подбородок и увидел на пальцах пену для бритья:

— Ох, я же брился. — Он вытер ладонь о шорты. — Слишком молод для чего?

— Мистер Скиннер — мой отец.

— Генри Скиннер?

Девушка утвердительно кивнула.

— Немножко пены осталось, — она постукала пальцем по своей щеке. — Вот тут.

Они молча разглядывали друг друга, пока Макс вытирал лицо.

— Теперь лучше?

Девушка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Послушайте, неловко об этом говорить, но дорога сюда долгая, и мне очень нужно в ванную. Можно, я...

— Ну конечно. Ванная. Разумеется. — Он провел американскую гостью в дом и указал на ведущую наверх лестницу. — Вторая дверь налево. Там открыто.

Появившаяся из гостиной мадам Паспарту изумленно уставилась на девицу, которая, прыгая через две ступеньки, мчалась на второй этаж.

— Eh alors?[94]

— Кофе, — сказал Макс. — Вот что нужно нам всем.

Замечательный предлог прервать битву с паутиной. Мадам Паспарту затопала в кухню и, поставив на стол три чашки с блюдцами, принялась возиться с чайником и cafetière[95].

— Нежданный друг? — она лукаво взглянула на Макса. — Наверно, copine?[96]

— Впервые в жизни вижу.

Мадам Паспарту хмыкнула. Она уже не девочка и прекрасно знает, что молодые особы домой к молодым людям ни с того ни с сего не заявляются. За этим всегда кроется une histoire. Она залила молотый кофе кипятком и стала с нетерпением ждать незнакомку. Чутье ей подсказывало, что приезд этой барышни сулит много неожиданного.

Так оно и вышло, но, к великому огорчению мадам Паспарту, увлекательные новости обсуждались исключительно на английском языке, для нее почти непостижимом. Тем не менее во время разговора она упорно сидела за столом, поворачивая голову от одного собеседника к другому, словно присутствовала на теннисном матче.

— Так, сначала познакомимся. Это мадам Паспарту. А меня зовут Макс.

Девушка протянула через стол руку:

— Кристи Робертс. Из города Сент-Хелена, Калифорния.

Ага, вот откуда такие зубы и загар, подумал Макс, а вслух сказал:

— От дома вы забрались далековато. У вас каникулы?

— Отпуск, вы хотите сказать? Не совсем. В общем, это долгая история. — Она опустила в чашку два кусочка сахара и стала помешивать кофе, явно собираясь с мыслями. — Меня растила мать. Она почти не рассказывала мне про отца, только между прочим проронила, что он погиб в автомобильной катастрофе, когда я была еще в пеленках. Пару лет назад она заболела и в прошлом году умерла. Инсульт... — Кристи тряхнула головой: — Вы не против, если я закурю?

— Пожалуйста! Вы же во Франции, для курильщиков это сущий рай.

Макс принес старинную пепельницу и пододвинул к гостье. Кристи достала из сумки пачку сигарет и закурила.

— Идиотская привычка. Наверняка я — единственный человек в Калифорнии, который балуется никотином вместо травки. — Она пустила в потолок струю дыма. — Ну вот. После похорон надо было разобрать мамины бумаги: банковские счета — страховки, словом, как всегда в таких случаях. Короче, я наткнулась на письмо, очень старое, от какого-то парня по имени Генри; он писал, что скучает по ней и хочет, чтобы она переехала к нему во Францию. В том же конверте лежала его фотография, очень нечеткая, — сидит на солнце возле бара. Думаю, это был он.

— Правда? А снимок у вас с собой?

— В сумке, она в машине. В общем, мне стало любопытно, я начала расспрашивать соседей, всех, кто знал маму еще в молодости. Выяснилось, что этот самый Генри какое-то время жил в Калифорнии, и они с мамой... ну, вы понимаете, встречались, что ли. — Она допила кофе и благодарно улыбнулась мадам Паспарту, когда та подлила ей еще. — Любопытство взыграло еще сильней, и я первым делом запросила в Сакраменто свою метрику. А там было указано имя отца.

— Генри Скиннер?

Она утвердительно кивнула.

— Потому я и приехала сюда. Решила, что пора познакомиться с отцом. — Она загасила недокуренную сигарету и пожала плечами: — Видимо, опоздала.

— Боюсь, что так. — Макс покачал головой. — Мне очень жаль. Он умер месяц назад. Скажите, а как вы узнали, куда ехать?

— Один старинный мамин друг работает в Вашингтоне, в госдепартаменте. На поиски ушло несколько недель, но эти ребята могут разыскать что угодно.

Макс опять покачал головой и встал:

— Позвольте вам кое-что показать.

Он зашел в гостиную и вернулся с фотографией в серебряной рамке. Вынул спрятанный сзади, под лоскутом бархата, второй снимок, побуревший и потрескавшийся от времени, и положил его перед Кристи.

Она долго молчала, вглядываясь в фотографию.

— Вот это да! Фантастика. — Она посмотрела на Макса, потом опять на карточку. — Это же моя мать. А это, полагаю, мой отец.

— И мой дядя, — добавил Макс. Под тем предлогом, что ей надо убрать посуду, мадам Паспарту склонилась к столу и вперилась в фотокарточку, но, к своему великому огорчению, так ничего и не поняла.

— Месье Макс, — не выдержала она, — qu'est-ce qui se passe?[97]

Макс почесал в затылке:

— Я и сам не очень понимаю.

Повернувшись к Кристи, он стал рассказывать про то, что знал сам: про свои приезды к дяде на школьные каникулы, про дядину смерть и завещание. Завещание... Макс вдруг вспомнил, о чем предупреждала его Натали Озе. Он снова взял в руки снимок.

— Господи, я ж об этом напрочь забыл. Интересно... — Он глянул на Кристи: — Слушайте, мне надо позвонить.

— Звоните, раз надо, — улыбнулась она.

Когда Макс дозвонился до конторы нотариуса, секретарша сообщила, что мэтр Озе на несколько дней уехала в Париж. Макс повесил трубку и безвольно откинулся на спинку стула.

— Дело в том, что во Франции есть закон о наследстве, — объяснил он. — После смерти человека его собственность переходит к ближайшему родственнику — мужу, жене, детям. Выбора нет. Но когда дядя Генри составлял завещание, он думал, что я его единственный родственник. О вас-то он понятия не имел. — Макс нахмурился. — Вообще это довольно странно. Почему он о вас ничего не знал?

— Сначала мама вышла замуж за парня по имени Стив Робертс, но семейная жизнь у них не заладилась. А потом, наверно, решила, что не годится ей... ну, ехать к вашему дяде с таким подарочком на руках. А может быть, просто не любила его. Кто знает?

Чисто рефлекторно Макс взглянул на часы — как истый англичанин, он ждал минуты, когда уже позволительно будет пропустить первый стаканчик, — затем встал, принес к столу бокалы и достал из холодильника бутылку rosé.

— Вы догадываетесь, куда я клоню? Если вы дочь дяди Генри, его завещание может оказаться недействительным. — Он налил вина и протянул бокал Кристи. — А это, в свою очередь, означает, что по закону собственность должна перейти к вам.

— Бред, — засмеялась Кристи, — полный бред. — Она отхлебнула из бокала и, прежде чем проглотить, подержала напиток во рту. — Гм, вкусно. Отличное сухое вино. Что тут смешано? Гринаш и сира?[98] — Она взяла бутылку и посмотрела на этикетку. — Рядом с этим наш зинфандель[99] покажется сиропом от кашля.

— Я смотрю, в вине вы худо-бедно разбираетесь?

— Конечно. Я же выросла в долине Напа, а теперь работаю на винном заводе. В отделе рекламы. Езжу по винодельням.

Макс кивнул, но мысли его были далеко. До него только сейчас стало доходить, что все, сказанное им девушке, — даже если она ему не поверила — почти наверняка сущая правда. Согласно каверзному французскому законодательству, незаконная дочь вполне может иметь преимущество перед законным племянником. Именно теперь, когда он начал потихоньку вживаться в роль богатого и цивилизованного винодела, его будущее стало проблематичным. Крайне проблематичным. По самой что ни на есть фундаментальной причине, с которой нельзя не считаться и которая не исчезнет сама собой. Так есть у него здесь будущее или нет?

— Слушайте, — решительно начал Макс, — хотим мы или нет, а придется в этом разбираться. — Он подошел к буфету, выдвинул ящик, достал оттуда телефонный справочник и принялся листать "желтые страницы". — И лучше прямо сейчас, пока все не запуталось еще больше.

Кристи наблюдала за ним с недоуменной улыбкой:

— Не понимаю. Что происходит?

— Мне кажется, нам нужна консультация юриста.

Макс нашел то, что искал, и потянулся к телефону.

— Бросьте. Вы что, в самом деле думаете...

— Я говорю серьезно. Вы что-то имеете против юристов?

— А кто ж не имеет?

К этому времени глаза у мадам Паспарту стали как плошки, неудовлетворенное любопытство распирало ее, и, когда Макс набирал номер, она жалобно поглядела на Кристи и беспомощно пожала плечами. Кристи, сама ничего не понимавшая, в ответ тоже пожала плечами. Пришлось им дожидаться, пока Макс закончит разговор.

— Прекрасно. В два часа нас примут в Эксе.

Там же в кухне они наскоро, без затей пообедали салатом и хлебом с сыром. Макс был погружен в свои мысли, перебирая одинаково безрадостные для него варианты развития ситуации: потерю дома, вынужденное возвращение в Лондон, поиск работы и попытки наскрести денег, чтобы вернуть долг Чарли. У Кристи вид был задумчивый, немного растерянный и огорченный: она поняла, что уже никогда не увидит отца. Мадам Паспарту отчаялась одолеть языковой барьер и уехала домой, пообещав вернуться попозже и завершить сражение с паутиной.

Они уже собирались сесть в машину, и тут Кристи замешкалась:

— Макс? А нам в самом деле нужно этим заниматься?

Глядя на нее поверх машины, Макс сказал:

— Мне — нужно. Я должен знать, чей это дом, мой или ваш. Вдруг вы сотворите какую-нибудь глупость, к примеру, выйдете замуж за француза? Тогда вам, пожалуй, захочется переехать во Францию и поселиться здесь.

— В мои планы это не входит, — покачала головой Кристи.

— Откуда вам знать? Планам свойственно меняться.

По дороге в Экс они беседовали на безобидные общие темы — так обыкновенно делают люди, когда не хотят обсуждать то, что их всерьез тревожит. Поговорили о работе, сравнили, кто чем занимался: Макс в конторе, а Кристи — на винном заводе. Дружно повосхищались изумительной красотой мест, мимо которых ехали, — похоже на Напу, заметила Кристи, только зелени больше и отчего-то кажется древнее. Ну а когда въехали в Экс и нашли местечко для машины, почувствовали, что им друг с другом хорошо и спокойно, насколько это возможно в столь странных обстоятельствах.

Один из самых симпатичных уголков в Эксе — это place d'Albertas, крошечная, мощенная булыжником площадь восемнадцатого века с фонтаном посреди. В свое время она была построена так, чтобы с нее открывался вид на дворец, но теперь вокруг высятся суховатые деловые здания, где располагаются приемные более или менее суховатых представителей правоведческой братии. Кабинет мэтра Боска, которого Макс наугад выбрал из обширного списка юристов в телефонном справочнике, находился на первом этаже одного из самых солидных строений, надраенная медная дощечка с его именем так и сверкала на солнце.

Секретарша усадила Кристи и Макса на жесткие стулья и скрылась, чтобы известить патрона об их прибытии. Прошло пять минут, десять. Наконец, когда посетители наверняка прочувствовали, что maître — человек важный и очень занятой, секретарша явилась вновь и провела их в кабинет.

Это была просторная комната, все в ней радовало глаз своей соразмерностью: высокий потолок, большие окна, изящные карнизы; благолепие нарушала лишь современная конторская мебель — такую рекламируют в каталогах, обещая скидки за оптовую покупку. Мэтр Боск поднялся из-за стола, фанерованного под розовое дерево, и жестом пригласил посетителей сесть. Это был коренастый взъерошенный господин в рубашке с закатанными выше локтей рукавами. Волосы косо падали ему на лоб, с шеи свисали очки на шнурке, в руке maître держал тлеющую сигару.

— Alors? Чем могу быть полезен? — широко улыбнулся он.

Макс кратко описал странную ситуацию, в которой они с Кристи оказались. Боск что-то записывал, по ходу рассказа задавая вполголоса кое-какие вопросы. До сих пор Кристи доводилось встречаться только с юристами калифорнийской закваски — элегантно одетыми и напористыми. Хотя она не понимала ни слова, Боск показался ей милым и благожелательным. Тем не менее у этого законника был отличный нюх: он сразу учуял запутанное и выгодное дело. Это стало ясно из первых же его слов.

Уронив очки на грудь и медленно поворачиваясь в кресле из стороны в сторону, он изрек:

— В вашем случае мы попадаем в так называемую "серую зону" нашего законодательства.

В правовой терминологии Макс разбирался слабо, однако по опыту знал, что любая ссылка на это бесценное для юристов понятие — "серая зона" — волшебным образом в разы увеличивает счета за их услуги. Следующий же пассаж мэтра Боска подтвердил его опасения:

— Суть вопроса не столь очевидна, как кажется на первый взгляд. — Боск стряхнул пепел с галстука и снова зажег сигару. — Нужно откопать прецедент. Но ведь прецедента может и не быть. — Он внимательно посмотрел на Макса: как англичанин воспримет эту радостную новость? — И тогда придется обращаться в высшие судебные инстанции.

— Он говорит, дело может оказаться очень непростым, — перевел Макс дядиной дочке.

— Ага, ясно, — отозвалась Кристи. — Нашел чем удивить. Макс, нам вся эта лабуда ни к чему.

— Раз уж мы здесь, — Макс пожал плечами, — можно и послушать, что он еще скажет.

Боск по-прежнему крутился в кресле, выжидая, когда они закончат разговор.

— Кроме того, необходимо доказать, что мадемуазель действительно является дочерью месье Скиннера; что хоть она и дитя внебрачной любви, но все равно его дочь. Конечно, в наше время существует анализ ДНК — кто не помнит affaire[100] по поводу отцовства Ива Монтана, которая шла несколько лет назад? Но в нашем случае опять все не просто. Останки месье Скиннера покоятся на кладбище; эксгумация — дело чрезвычайно щекотливое, для него требуется разрешение самых разных инстанций. — Следующую фразу он произнес с очевидным удовольствием: — Могут возникнуть чудовищные, огромные трудности. Огромные. Но дело очень интересное, я охотно за него возьмусь.

Макс вновь повернулся к Кристи:

— Трудности стали еще труднее. Подробности я, пожалуй, расскажу потом.

Кристи закатила глаза и достала сигарету.

Боск поглядывал на них обоих, не зная, кто именно станет его клиентом. Лучше бы парень, ведь он говорит по-французски. С другой стороны, девушка такая хорошенькая. И еще этот англичанин сказал, что она американка, следовательно, очень богата. Мэтр решил дать им дельный совет:

— Исходя из интересов каждого из вас, я бы рекомендовал обеим сторонам продолжить физическое присутствие в пределах оспариваемой собственности, пока дело не разрешится в суде. Отсутствие одной из сторон может быть истолковано как отказ от законных притязаний. Французское законодательство порой допускает подобные уловки.

Макс молчал, осмысливая услышанное.

— Проще говоря, — наконец сказал он, — вы считаете, если я вас правильно понял, что нам придется жить вместе. Верно?

— Да, под одной крышей, — подтвердил юрист. — Конечно, не в том, известном смысле... Впрочем, если...

Он выразительно посмотрел на Макса, на Кристи, движением бровей подчеркивая разные восхитительные возможности данной ситуации.

— О чем это он? — заинтересовалась Кристи.

— Потом объясню, — буркнул Макс.

Переговоры подошли к концу; в заключение Боск пообещал навести справки. Но на это потребуется время, предупредил он. Им надо набраться терпения. Он проводил их до выхода и, глядя, как они идут по залитой солнцем площади, стал мысленно потирать руки в предвкушении солидных гонораров.

— Уф! — с шумом выдохнула Кристи. — Теперь-то, надеюсь, все улажено?

— Не совсем. Мне кажется, кружечка пива поможет мне толково объяснить наше положение. Вы не слишком любите законников, правда?

— С одним представителем этого племени я жила некоторое время назад.

Они молча прошли по улице Назарет к широкому, обсаженному деревьями проспекту Мирабо и заняли последний свободный столик в ресторане "Дё Гарсон". Кристи оглядела посетителей, заполнивших помещение. Большинство старательно вглядывались в карты и вчитывались в путеводители; почти на всех была форменная одежда американских туристов: бейсболки, мешковатые шорты с кучей карманов и карманчиков и грубые ременные сандалии. Обернувшись к Максу, она с усмешкой поинтересовалась:

— А где же парень в берете и с аккордеоном?

Официант с бесстрастным скучающим лицом поставил перед ними две кружки пива и, дожидаясь оплаты, уставился куда-то вдаль, быть может, высматривая там долгожданный отдых на пенсии. Потом с одного взгляда оценил чаевые, в знак благодарности едва заметно наклонил голову и отошел, шаркая ступнями, плоскими, как блины, которыми наслаждались за соседним столом.

Макс принялся излагать суть беседы с юристом, но скоро почувствовал, что Кристи с трудом заставляет себя вникать во все эти прецеденты и консультации с судебными инстанциями; когда он заговорил об эксгумации и анализе ДНК, она вздрогнула от отвращения и решительно замотала головой.

— Но я же просто передаю вам то, что сказал юрист.

Кристи протестующе подняла руку:

— Нет-нет, не надо. А вот в самом конце он посмотрел на нас обоих и вдруг заиграл бровями — в чем тут фишка?

— Хороший вопрос. Я как раз к этому подхожу. Ну, в общем, он намекал... Нет, вернее, советовал — чтобы не было проблем с законом, понимаете?.. Короче, советовал вам, как он выразился, "сохранять там свое присутствие".

— Сохранять присутствие?

— Да. В доме.

— Вместе с вами?

— Ну да. То есть я, само собой, тоже там буду. Сохранять свое присутствие, покуда все это не утрясется.

— Макс, я ведь познакомилась с вами только сегодня утром. Я вас не знаю. А теперь вы предлагаете мне остаться у вас жить?

Вид у нее был до смешного озабоченный, голубые глаза округлились от тревоги, ведь молодая американка впервые нос к носу столкнулась с порочностью европейцев. Сам Макс перестал всерьез воспринимать происходящее — слишком уж все странно.

— Дом-то большой. Каждый из нас может занять хоть три спальни.

ГЛАВА 11

— Ara, так я и думала, — обронила мадам Паспарту, глядя, как Макс старается протиснуть в парадную дверь сумку Кристи — огромную, брезентовую, туго набитую сардельку. — Молодая Américaine[101] въезжает сюда. — Все готово, месье, — приветливо обратилась она к Максу и с самодовольной улыбкой добавила: — Я поставила цветы в вашу спальню и сменила простыни. Уверена, вам с ней будет там очень уютно.

Макс выпустил из рук сумку.

— Нет-нет, мадам, — запротестовал он. — Вы меня не поняли. Она действительно поживет какое-то время здесь, но не со мной. Вернее, со мной, но не в моей спальне.

В ответ мадам Паспарту лишь удивленно глянула на него: то, что двое здоровых одиноких молодых людей готовы разбрестись по разным спальням, казалось ей противоестественным.

— Ah bon? И почему же? — подбоченившись и склонив голову набок, осведомилась она.

— Потом объясню. — Обернувшись к Кристи, Макс мотнул головой в сторону лестницы и взвалил сумку на плечо: — Пошли устраиваться.

Поднявшись на второй этаж, они обошли все спальни. Впереди шагала мадам Паспарту: она распахивала ставни, обмахивая щеткой все подряд (вдруг там успела собраться пыль?), попутно расхваливая прекрасные виды, открывающиеся из высоких окон, и довольно громко сетуя на то, что замечательная спальня месье Макса будет, в сущности, простаивать. Кристи не без опаски посматривала на продавленные кровати, на старинные покосившиеся гардеробы и неровные кафельные полы. А когда они добрались до ванной комнаты, явно более древней, чем прочие, — душ был примотан к ванне целым клубком покоробившегося и выцветшего от времени розового резинового шланга, — опасения Кристи сменились искренним изумлением.

— Обалдеть... — не веря своим глазам, она медленно покачала головой. — Скажи кому-нибудь — засмеют.

— Да, знаю, на отель "Риц" не слишком похоже, — сказал Макс. — Зато бездна шарма. В Штатах ничего подобного днем с огнем не найти. — Примостившись на унитазе, он простер обе руки к окну: — Здесь можно блаженствовать часами. Вид бесподобный.

Кристи слабо улыбнулась, но лицо ее выражало смятение, едва ли не ужас от увиденного. Макс попытался представить роскошную сантехнику, к которой она привыкла у себя в Калифорнии. Он знал, что гигиена в Америке — это святое, настоящий национальный культ. Ему стало жаль девушку.

— Послушайте, — сказал он, — может, вы займете мою спальню с ванной, а я переберусь куда-нибудь еще?

На том и порешили. Кристи принялась распаковывать вещи, а Макс с мадам Паспарту спустились на кухню: Максу не терпелось отдохнуть душой за бокалом вина, а мадам Паспарту жаждала разгадки.

— Все-таки отчего не вместе? — опять поинтересовалась она. — Это же лучшая спальня в доме. И кровать как раз на двоих. Très[102] уютно.

— Да мы только-только познакомились.

— Ну и что? Вот и познакомитесь поближе.

— Она же мне двоюродная сестра. Во всяком случае, я так полагаю.

Мадам Паспарту лишь пренебрежительно махнула рукой:

— Какие пустяки. У половины французских аристократов были liaisons[103] с двоюродными братьями и сестрами. — Она красноречиво ткнула Макса пальцем в грудь. — И у многих крестьян тоже. Да что далеко ходить, даже у нас в деревне все прекрасно знают, что...

Но Макс, не дожидаясь разоблачения деревенской тайны, прервал ее:

— Слушайте, я открою вам правду...

— А... Правду...

— Правда состоит в том, что мне никогда не нравились блондинки. Я предпочитаю брюнеток. С юности предпочитаю.

— C'est vrai?[104]

— Ей-богу.

Мадам Паспарту невольно пригладила рукой свои неоспоримо черные волосы и пожала плечами. Она предложила молодым людям очень разумный и удобный вариант — суливший им вдобавок немало радостей, — а его отклонили только потому, что девушка родилась на свет блондинкой. Смех, да и только. Странные люди эти мужчины, особенно английские. Пожелав Максу приятного вечера, она двинулась домой, предвкушая, как вместе с сестрой, мадам Руссель, перемоет косточки этому причуднику.

Когда ее машина скрылась за поворотом дороги, Макс взял бутылку розового, два бокала и направился во двор. Положив бутылку под струю фонтана охлаждаться, он принес из сарая два плетеных стула и поставил их возле водоема так, чтобы с них можно было любоваться закатом. Настоящий радушный хозяин, подумал он. Потом сел, чтобы обдумать происшедшее, но тут же в голову пришла тревожная мысль: быть может, его дни в роли хозяина уже сочтены. Действительно ли дом принадлежит ему, или какая-нибудь туманная закавыка, несколько веков назад внесенная Наполеоном в свод законов, лишит его здешней собственности? Не сглупил ли он, затеяв целое разбирательство? Вполне вероятно. Но ему нравилось считать себя человеком с принципами; в ушах вдруг зазвучал голос дяди Генри, который даже из-за гробовой доски напоминал племяннику: за принципы всегда приходится платить.

А в данном случае платить придется не только деньгами, но и мечтой о новой жизни.

— Привет.

Прервав размышления о своем будущем, Макс обернулся. Перед ним стояла Кристи в чистеньких джинсах и белой майке. Зачесанные назад волосы открывали лоб. На вид — лет восемнадцать, не больше.

— Поздравляю. Все-таки сладили с душем.

Макс налил вина и протянул ей бокал.

— Спасибо. А из душа всегда только тонюсенькая струйка течет?

— По части душа французы не самые большие умельцы. Зато организуют потрясающие закаты.

С минуту они сидели молча, любуясь золотисто-палевым небом, украшенным розовыми облачками, словно вышедшими из-под кисти Максфилда Пэрриша в момент шального озарения. Плеск воды в фонтане мешался со стрекотом кузнечиков и кваканьем лягушек, расположившихся на краях bassin.

Кристи повернулась к Максу:

— Что за человек был мой папа?

Макс мысленно вернулся в прошлое:

— Пожалуй, больше всего я любил его за то, что он относился к мне как ко взрослому человеку. А еще он уморительно шутил, особенно над французами, которых очень любил. "Наши милейшие недруги", говаривал он; впрочем, когда они начинали слишком уж артачиться и своевольничать, обзывал их чертовыми лягушатниками. Но их воспитанность и комплекс превосходства вызывали у дяди восхищение. Он и сам отличался прекрасными манерами. В наши дни его, надо полагать, сочли бы старомодным.

— Почему?

— Он же был настоящий джентльмен — честный, справедливый, порядочный, а все эти качества теперь, знаете ли, несколько вышли из моды. Вам он бы страшно понравился. Я его очень любил. — Макс отхлебнул вина и взглянул на часы: — Не двинуться ли нам в деревню поужинать? Заодно расскажу вам про него что-нибудь еще.

Ресторан "Chez Fanny" уже был полон, среди местных посетителей резко выделялись немногочисленные туристы — обгоревшими на солнце лицами и одеждой с модными эмблемами. Подошла Фанни, чтобы поздороваться с Максом, и заметно удивилась, увидев, что он пришел не один.

— Давненько вы к нам не заглядывали, — сказала она, поглаживая его руку и целуя в щеку. — Не меньше двух дней. Где вы пропадали? И кто это с вами?

Макс представил свою спутницу и теперь наблюдал, как женщины, обмениваясь рукопожатием, оценивающе оглядывают друг друга; этот откровенный взаимный досмотр напоминал встречу двух собак в парке. Интересно, почему мужчины при знакомстве никогда не демонстрируют столь явно своего любопытства? — улыбаясь, думал Макс.

— Что вас так насмешило? — спросила Кристи.

— Вы, девушки. Я боялся, что вы вот-вот приметесь обнюхивать друг друга.

Кристи провожала глазами Фанни, ловко скользившую между столиками.

— Я смотрю, у них тут носят одежду в облипочку. Если ваша приятельница вдруг чихнет, ее блузка разлетится в клочья.

— Только этой надеждой и живу, — обронил Макс, но, заметив, что Кристи осуждающе подняла бровь, поспешно сменил тему: — Итак, чего бы вам хотелось? Пробовали когда-нибудь кролика, фаршированного tapenade?[105] Вкуснятина.

Но уговорить Кристи отведать новое блюдо оказалось не так-то просто.

— У нас в Калифорнии кроликов не едят. Наверно, привкус у мяса специфический.

— Очень напоминает курятину. Вам понравится.

За ужином большей частью говорили про дядю Генри. Макс рассказал все, что вспомнилось из давней каникулярной жизни. Дядя много чему его научил; именно он приобщил племянника к теннису и шахматам, привил вкус к хорошим винам, умным книгам и прекрасной музыке. Особенно запал в память один долгий дождливый день, который был целиком посвящен оперному циклу "Кольцо нибелунга". Дядя предварил прослушивание короткой ремаркой: "Музыка Вагнера не так плоха, как кажется".

У него Макс учился ремонтировать трактор, потрошить кур, умело обращаться с хорьком, дядиным любимцем, обязанностью которого было истреблять крыс. В этой информационно-образовательной смеси встречались и весьма неожиданные ингредиенты, к примеру, непредсказуемая натура рыжих женщин, достоинства мыла "алеппо", непреходящая ценность хорошего синего костюма — "Составляя завещание, не забудь про своего портного; вот когда ты обязан наконец выплатить ему причитающееся" — и доказавшая свою надежность система беспроигрышной игры в триктрак.

— До чего же я любил летние каникулы, — заключил Макс. — У меня было полное впечатление, что я общаюсь с приятелем постарше, который знает куда больше меня.

— А где же были ваши родители?

— Да мало ли где... В Шанхае, Лиме, Саудовской Аравии... Мой отец был чем-то вроде дипломата, только невысокого ранга. Каждые четыре года его отправляли в очередную Тмутаракань, где никто не играет в крикет и где маленьким английским школьникам никоим образом нельзя находиться.

Вечер таял, наступала ночь; террасу освещало лишь мерцание свечей на столиках да гирлянда круглых разноцветных ламп, обрамлявшая фасад ресторана. Почти все посетители уже отужинали и теперь пили кофе, курили и негромко переговаривались под пение Эдит Пиаф: Фанни поставила этот диск, где любая песня — гимн печали, в каждой слышится рыдание.

Макс заметил, что Кристи уже клюет носом и отворачивается, с трудом подавляя зевоту. Вино, еда и долгий день, вдвое длиннее, чем обычно, давали себя знать. Он помахал Фанни; она тут же принесла счет и стаканчик кальвадоса, после чего пододвинула стул и села.

— Умаялась ваша petite amie[106], — кивком она указала на Кристи, уже готовую провалиться в сон. — По-моему, вы ее вконец замучили.

На лице Фанни читалось веселое любопытство, глаза при свете свечей непроглядно чернели, под стать ее смоляным волосам.

Макс отхлебнул глоточек кальвадоса. Будто печеных яблок с огня хватил, подумал он и покачал головой: сначала мадам Паспарту, а теперь вот Фанни делает тот же поспешный вывод. Может, это даже лестно?

— Вы ошибаетесь, причина совсем иная, — сказал он. — Она прилетела сюда аж из Калифорнии. Очень долгий перелет.

Фанни с улыбкой потянулась к Максу и взъерошила ему волосы.

— Завтра повезет больше, верно?

Рука ее легла ему на плечо, теплая, невесомая. Он безотчетно провел пальцами вдоль жилки на ее карамельно-коричневой руке, от запястья до локтевого сгиба. Головы их сблизились, он чувствовал на щеке ее дыхание.

— По-моему, я тут мешаю, да? — вдруг спросила Кристи; она уже очнулась от сна и, полуоткрыв глаза, наблюдала за ними.

Макс кашлянул и выпрямился на стуле.

— Я просто плачу по счету.

Они поехали домой. Даже за рулем Макса не покидало восхитительное ощущение от загорелой кожи Фанни — будто у пальцев была своя собственная память. Кристи снова зевнула:

— Извините, что я так вырубилась. И огромное спасибо. Отличный вышел вечер. И насчет кролика вы оказались правы.

— Рад, что он вам понравился, — улыбаясь, отозвался Макс.

Они и не подозревали, что этот вечер станет самым лучшим моментом в их отношениях, — в ближайшие несколько дней все будет совсем иначе.

Вынужденное соседство едва знакомых друг с другом людей часто оказывается мучительным, поскольку появление в доме гостя требует от хозяина предупредительности, иногда ему почти несвойственной. А порой несвойственной вообще, если некоторые привычки стали его второй натурой. Так именно и получилось у Макса с Кристи.

Сложившаяся ситуация изначально казалась им странной и весьма неловкой, которую только усугубляло то, что Кристи позже назвала несовпадением жизненных укладов. Макс привык вставать рано. Кристи готова была спать до полудня. Когда она наконец спускалась в кухню, частенько выяснялось, что Макс слопал все круассаны и выпил до капли апельсиновый сок. Кристи не терпела беспорядка; Макс не только терпел, но и создавал его. Он любил Моцарта; она предпочитала Спрингстина. При этом оба не умели готовить, что не облегчало повседневной жизни. Мадам Паспарту казалась Кристи чересчур любопытной и назойливой; Макс считал ее бесценным сокровищем.

Досаждали и другие мелкие неприятности, столь типичные для старых домов сельской Франции: непредсказуемые перебои с водой — то течет один кипяток, то ледяная, то вообще никакой; нежданные причуды электричества, когда лампочки внезапно начинают мигать, тускнеть и наконец без видимой причины гаснут; рычанье трактора под окном спальни в шесть утра; странный привкус у молока; нашествие насекомых... Все это очень скоро стало раздражать девушку, привыкшую к упорядоченной, комфортной жизни в более современной, удобной и роскошной обстановке Напа-Вэлли. А тут еще и сами французы: сначала держатся очень официально, через минуту — уже запанибрата, стрекочут как пулемет, все одержимы своими желудками и благоухают чесноком; вдобавок все поголовно французы, по мнению Кристи, страдают хронической заносчивостью.

Макс с удивлением обнаружил, что испытывает какое-то извращенное удовольствие, отбивая ее нападки на Францию, французов и время от времени подливая масла в огонь сдержанной критикой Америки. Вот уж чего Кристи спокойно снести не могла. Хотя она была слишком умна, чтобы руководствоваться лозунгом "кто не с нами, тот против нас", ее ставила в тупик и даже сердила присущая, как она считала, европейцам склонность кусать руку, которая так щедро кормила их после Второй мировой войны. Еще больше она разозлилась, когда Макс, рассуждая о благодарности и короткой памяти, напомнил ей о Лафайете[107] и неоплатном долге Америки перед французами. Атмосфера в доме накалялась все больше. Мадам Паспарту тоже чуяла висевшее в воздухе напряжение и, вопреки обыкновению, держалась тише воды ниже травы. Всем было очевидно, что постоянные перебранки добром не кончатся.

Развязка произошла не дома, прилюдно. Изголодавшись, Кристи с Максом заключили вынужденное перемирие и отправились в деревню ужинать. Надо сказать, что Фанни не делала ни малейшей попытки как-то сгладить щекотливую ситуацию; она демонстративно хлопотала вокруг Макса, в упор не замечая Кристи, а та сверлила Фанни все более злобным взглядом. Последней каплей стал принесенный десерт.

Кристи с маху, словно смертоносное копье, воткнула вилку в засахаренную грушу.

— Ей что, непременно надо вас тискать всякий раз, когда она подходит к столу?

— Это просто знак дружеского расположения.

— Ага, вот именно.

— Слушайте, ну, она такая. Не нравится — не смотрите.

— Хорошо. — Кристи с шумом отодвинула стул и встала. — Вот и не буду.

И выпрямившись, как солдат на плацу, она сердито затопала прочь в ночную тьму.

Несколько минут спустя Макс нагнал ее на выезде из деревни, притормозил до скорости пешехода и открыл правую дверцу. Кристи даже ухом не повела; глядя прямо перед собой, она ускорила шаг. Еще ярдов сто автомобиль полз рядом с ней, потом Максу это надоело, он захлопнул дверь и нажал на газ.

Войдя в дом, он швырнул ключи от машины на кухонный стол и стал искать, чем бы снять накипевшее раздражение. Мерзкий на вкус marc Русселя вполне соответствовал его настроению. Когда в кухню вошла Кристи, он пил уже вторую порцию.

Глянув на ее застывшее лицо, он поколебался, но досада взяла верх, и он ляпнул:

— Хорошо прогулялись?

Что тут началось! Походя бросив увесистый булыжник в огород Фанни, Кристи стала перечислять свои претензии и в конце концов добралась до истинной причины своего недовольства, то есть до Макса с его отношением к ней: черствый, самодовольный эгоист с извращенным чувством юмора. Короче, типичный англичанин. Она расхаживала взад-вперед у плиты, злобно сверкая глазами и явно рассчитывая, что он взорвется или как-то отреагирует на ее выпады. Но Макс уже был недосягаем за непробиваемой броней холодной снисходительности — к такой защите англичанин частенько прибегает, спасаясь от вспышек бурных чувств, особенно если их проявляют женщины или иностранцы. Что может вызвать бо́льшую ярость у девушки, которая рвется в бой?

— Вы имеете право на собственное мнение, пусть и выраженное в столь оскорбительной форме, — заявил Макс и указал на стоящую на столе бутылку: — Выпить хотите?

Нет, черт побери, она не хочет выпить. Она хочет, чтобы к ней проявляли элементарное внимание, положенное человеку, оказавшемуся далеко от дома, без знания здешнего языка, в окружении сплошных иностранцев и вдобавок вынужденному жить с иностранцем под одной крышей.

Макс покачал маслянистую жидкость в бокале, залпом выпил, от чего его передернуло, и встал:

— Я иду спать. Не пора ли вам повзрослеть? Я ведь вас сюда не звал.

Однако дойти до двери он не успел. Терпение Кристи лопнуло; она схватила первое, что попалось под руку, и запустила в Макса. К несчастью, снарядом оказалась шестидюймовая чугунная сковорода с длинной ручкой; к еще большему несчастью, Кристи не промахнулась. Сковорода угодила Максу прямо в висок. В голове что-то взорвалось, ее пронзила дикая боль, затем — темнота. Ноги под ним подкосились, и он рухнул без сознания.

Потрясенная Кристи застыла на месте, глядя на распростертое на полу тело. По лицу Макса потекла струйка крови, оставляя на щеке тонкий алый след. Макс не издавал ни звука и лежал неподвижно; ничего хорошего эта неподвижность не сулила.

В смятении и раскаянии Кристи опустилась на пол, положила голову сраженного противника себе на колени и попыталась остановить кровь куском бумажного полотенца. Осторожно провела пальцами по шее Макса и, как ей показалось, нащупала пульс. Какое счастье! Но радоваться было рано: она тут же представила себе возможные последствия своей атаки — травма мозга, многомиллионные иски, арест за нанесение тяжких телесных повреждений, многолетнее заточение во французской тюрьме.

Врач. Надо вызвать врача. Но она же не знает, как вызывают врача во Франции. Может, полицию? Пожарных? О боже. Что она наделала!

Лежащая у нее на коленях голова чуточку двинулась. На дюйм, не больше. Затем послышался стон, медленно приоткрылся один глаз и глянул на блузку, заляпанную на груди кровью, потом посмотрел на взволнованное, нахмуренное лицо победительницы.

— Где ты научилась так метко швырять сковородки?

Кристи шумно, с облегчением вздохнула.

— Ну как ты, ничего? Слушай, я ужасно виновата. Сама не понимаю, что на меня нашло. Наверно, я... О господи, кровь... Скажи, ты как, ничего? Терпимо?

Макс осторожно повернул голову.

— Кажется, еще поживу, — произнес он, — только двигать меня нельзя.

Он снова уронил голову ей на колени, скрестил руки на груди, закрыл глаза и снова застонал.

— Впрочем, кое-что могло бы облегчить мои страдания.

— Да? Что угодно, только назови. Врач? Аспирин? Вино? Водка? Говори же!

— Не найдется ли у тебя случайно формы медсестры?

Кристи пристально посмотрела в лицо своей жертвы. Макс открыл оба глаза и подмигнул:

— Я всю жизнь был неравнодушен к медсестрам.

Оба рассмеялись; Кристи помогла ему подняться, усадила за стол и, взяв миску с водой и бумажные полотенца, принялась обрабатывать рану.

— Все не так плохо, как я боялась, — сказала она, промыв рассеченный над бровью лоб. — По-моему, даже нет необходимости накладывать швы. Но какая же я идиотка! Прости, пожалуйста. Мне правда очень стыдно.

— Наверно, я это заслужил, — ответил Макс.

Она молча сжала ему плечо, потом встала и вылила красную от крови воду в раковину.

— Ладно. А теперь мне нужен какой-нибудь антисептик. Чем здесь пользуются? Есть у тебя йод?

— Вообще в доме не держу. — Макс потянулся за стоявшей на столе бутылкой marc. — Попробуй вот это. Убивает все известные науке микробы. Канализационные стоки тоже отлично прочищает.

Смоченным в алкоголе тампоном Кристи промокнула рану, затем разрезала чистое посудное полотенце на ленты и перевязала ему голову.

— Ну вот, — удовлетворенно произнесла она. — А ты уверен, что не стоит вызывать врача?

Макс попытался покачать головой, но сморщился от боли.

— Зачем портить такой приятный вечер? — обронил он.

ГЛАВА 12

Наутро, полюбовавшись в зеркале для бритья своей изрядно пострадавшей физиономией, Макс отогнул повязку из драного посудного полотенца и осмотрел багровый рубец над левым глазом. Если не считать боли при малейшем прикосновении к ране и неприятного стука в висках при резком повороте головы, он сравнительно легко отделался. Доктор Клерк, деревенский врач, в два счета обработает и перевяжет рану. Медленно и осторожно Макс стал спускаться вниз, надеясь ускользнуть от бдительной мадам Паспарту, обожающей драматизировать события: она вполне способна вызвать Médecins Sans Frontières[108] и набитый санитарами вертолет в придачу.

Но маневры Макса оказались напрасными. Мадам Паспарту уже подкарауливала его за дверью кухни, рядом топталась снедаемая тревогой Кристи.

— Я всю ночь глаз не сомкнула, — объявила девушка. — Переволновалась ужасно. А вдруг, думаю, у тебя возникнут, ну, какие-нибудь осложнения — шок, психическая травма после пережитого. Ночью принесла тебе пару таблеток адвиля, но ты крепко спал. Как сейчас себя чувствуешь?

Макс не успел ответить: мадам Паспарту, прижав ладони к щекам, запричитала:

— Oh la la la, le pauvre![109] Что с вашей головой?

Макс осторожно тронул повязку из посудного полотенца:

— Ничего страшного. Ушибся, когда работал в саду.

— Работал в саду? Ночью?!

— Согласен. Большая глупость с моей стороны. Напрасно взялся за лопату в темноте.

— Не двигайтесь. — Мадам Паспарту достала мобильник из кармана брюк, на сей раз ярко-зеленых. — Я позвоню Раулю.

— Раулю?

— Кому же еще? У него карета скорой помощи.

Макс замотал было головой, но тут же об этом пожалел.

— Не надо, прошу вас. Все обойдется. — Он повернулся к Кристи и перешел на английский: — Хочу показаться деревенскому врачу, пусть посмотрит, что и как.

Кристи убедила его доверить руль ей, и они уехали. Мадам Паспарту, стоя на пороге, еще долго взволнованно причитала и бормотала себе под нос про возможное сотрясение мозга и почитаемую во Франции панацею — антибиотики.

Не прошло и получаса, как Максу был сделан укол от столбняка, а вместо окровавленного посудного полотенца на голове появилась профессионально наложенная повязка. От врача Макс вышел с целой пачкой рецептов; в приемной его ждала Кристи.

— Не вздумай болеть во Франции, — предупредил он. — От одной канцелярщины можно слечь на неделю.

Взглянув на него, Кристи не могла сдержать улыбки:

— У доктора, видно, кончился белый бинт. Или ты сам попросил розовый?

Они зашагали к кафе и у входа столкнулись с Русселем; с утра пораньше подкрепившись кружкой пива, он направлялся на работу. Он пожал Максу руку и конечно же уставился на его забинтованную голову:

— Eh alors? Что это вас?..

— Ушибся в саду, — поспешно ответил Макс. Предупреждая неизбежные расспросы, он стал знакомить Кристи с Русселем; тот галантно сдернул кепку и наклонил голову:

— Рад познакомиться, мадемуазель. Вы, стало быть, остановились у месье Макса? Тогда, я надеюсь, вы тоже придете к нам сегодня поужинать. Моя жена приготовила civet из кабана. — Он собрал пальцы в щепоть и поцеловал. — Кровь из туши сцедили, все как положено, а с бутылочкой "Шатонёф-дю-Пап"...

Не видя никакой реакции, Руссель повернулся к Максу и недоуменно пожал плечами.

— Мадемуазель не говорит по-французски, — объяснил Макс. — Но я уверен, она с удовольствием придет. Она кровь любит.

Неопределенно хмыкнув и бросив косой взгляд на Кристи, Руссель затопал прочь, а Кристи с Максом принялись за круассаны и кофе.

Смахнув с губ крошку от круассана, Кристи обняла ладонями чашку и вдохнула чудесный аромат утреннего кофе с горячим молоком.

— Макс, скажи мне одну вещь... Когда тебя спрашивают про твою голову, ты что отвечаешь? Говоришь все, как...

— Ушибся в саду. По-моему, коротко и ясно.

Она погладила его по руке:

— Спасибо. Какой ты милый.

Всего лишь маленькое кровопролитие, а как благотворно подействовало на их отношения, поразился про себя Макс, а вслух сказал:

— Руссель пригласил нас сегодня на ужин, и я согласился. Надеюсь, ты не против. Такое здесь редкость. Обычно французы иностранцев домой не зазывают, разве только давних знакомых. Стоит пойти. Это тебе не ужин в Калифорнии.

Кристи не отозвалась; она пристально смотрела мимо Макса на даму, которая направлялась прямиком к их столику:

— Готовь опять историю про садовую травму. Вон еще одна слушательница.

Макс обернулся и увидел Натали Озе в элегантном костюме и туфлях на высоких каблуках; на лице ее играла улыбка.

— Я только что встретила Русселя, — сообщила она. — Он говорит, у вас был конфликт с деревом. — Она слегка коснулась губами щек Макса и внимательно поглядела на него поверх темных очков. — Розовое вам к лицу. Надеюсь, ничего серьезного?

— Я-то в полном порядке, а вот бедному дереву досталось. Натали, хочу познакомить вас с моей приятельницей, Кристи Робертс. Прилетела сюда из Калифорнии.

Натали сняла очки, чтобы получше разглядеть Кристи, и лишь затем пожала ей руку.

— Я должна была сама догадаться. Прямо как с фотографии калифорнийских девушек. У них всегда такой невинный вид. — Не выпуская руки Кристи, Натали обернулась к Максу: — Très jolie[110].

Макс кивнул. Кристи кашлянула. Натали отпустила ее руку.

— Слушайте, Макс, у меня для вас новости. — Она опять надела темные очки и вместе с ними — деловое выражение лица. — Я договорилась с энологом — одним из лучших, он приедет взглянуть на ваши лозы. Надеюсь, он позвонит перед приездом, но вообще-то рассчитывает прибыть из Бордо завтра же. Нам повезло, что удалось его залучить; во Франции он почти не бывает.

Макс, естественно, рассыпался в благодарностях, а Натали продолжала:

— Завтра я уезжаю в Марсель, но это не важно. Когда вернусь, может, нам удастся вместе пообедать, и тогда вы мне все подробно расскажете. — Она с улыбкой обернулась к Кристи: — А если прихватите с собой вашу подружку, я смогу попрактиковаться в английском. — Она игриво помахала им пальчиками: — Пока.

Изящно покачиваясь и цокая каблучками, она засеменила прочь.

Кристи выдохнула и покачала головой:

— Уж эти мне француженки. Клеются ко всем подряд.

— Просто флиртуют, — заметил Макс. — Старинная французская традиция, как и лихачество за рулем.

— Но ко мне-то чего ради клеиться? Я еле вырвала у нее руку.

— Ты на что намекаешь?

— Догадайся сам.

— Странно. Такое мне в голову не приходило, — задумчиво сказал Макс, глядя вслед Натали, которая как раз свернула с площади на улицу, что вела к ее конторе.

Днем Макс пошел показывать Кристи угодья вокруг дома. После вчерашнего бурного объяснения им было куда легче общаться, чем прежде. Забыв про перепалки, они брели по винограднику и обсуждали, куда завтра повести энолога. Кристи чувствовала себя в винограднике как дома — недаром же она хвалилась, что вино пьет с пеленок; наметанным глазом окидывая лозы, она тут же отметила отсутствие сорняков и мучнистой росы. Лозы здесь обрезают и подвязывают по-своему, сообщила она Максу, но в общем и целом все делается так же, как в Калифорнии, только в Напе любят еще и красоту навести, и в конце ряда лоз обычно сажают розовый куст.

— Я видел подобное на снимках виноградников Бургундии и Бордо, — заметил Макс, — но тут красотой, пожалуй, не очень увлекаются. Наверно, считают, что раз розовыми бутонами не напьешься, то зачем попусту стараться?

— На самом деле это не украшение, скорее нечто вроде канарейки, которую шахтеры брали в забой; при малейшей примеси вредных газов в воздухе птичка заболевала и дохла. Вот тебе и сигнал тревоги. Так и розы на винограднике: чуть заведется какая-нибудь зараза, розы ее подцепят первыми. И у тебя будет время обезопасить лозы. Очень толковая придумка, хоть и возникла она во французских головах. — Кристи искоса глянула на Макса. — С другой стороны, если бы не Америка, никаких виноградников здесь не было бы и в помине.

— Ты про того мерзкого жучка?

— Да, — кивнула Кристи, — про филлоксеру. В девятнадцатом веке, в шестидесятые годы, она сожрала во Франции почти все лозы до единой. Но когда выяснилось, что наши лозы филлоксере не поддаются, американцы привезли сюда миллион с лишним корневищ и привили к ним европейские сорта. Вот, пожалуйста, введение в историю современного виноделия за какие-то тридцать секунд.

— Эти байки вы рассказываете в американских винокурнях? Сдается мне, жучок как раз из Нового Света сюда и прибыл.

— В такие подробности мы не вникаем, — усмехнулась Кристи.

Они перебрались через низкую ограду и оказались на каменистом поле, которым завершались владения дяди Генри. "Есть тут хоть что-нибудь похожее на нормальную почву?" — думал Макс, ковыряя щебенку носком кроссовки.

— Ну и земля, смотреть страшно. Поразительно, что здесь еще что-то растет.

Кристи не отвечала. Сдвинув темные очки на макушку, она присела на корточки между рядами лоз. Потом подняла глаза на Макса и протянула ему крошечную чахлую гроздочку; зародыши виноградин были не крупнее спичечной головки.

— Взгляни-ка.

Макс взял гроздочку и подержал на ладони.

— Ничего не замечаешь? — спросила Кристи и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Она ведь не сама упала. Ее срезали. Видишь косой срез? От секатора. А теперь посмотри вдоль ряда — земля усыпана такими же гроздочками. — Она встала и осмотрелась. — Держу пари, на всем участке та же картина.

Чтобы Руссель стал часами срезать грозди, на которые потратил столько времени и труда? В голове не укладывается. Какой в этом смысл?

— Очень странно, — проронил Макс. — В Калифорнии наверняка такой дурью не занимаются.

— Еще как занимаются, — возразила Кристи, — но не все, только самые серьезные и опытные виноградари. Эти срезают, наверно, две из трех кисточек; в результате все питание достается оставшимся гроздьям, они особенно богаты сахарами и при сбраживании процент спирта в них выше. Процедура эта носит любопытное название: vendange verte[111]. На нее уходит много времени и труда. Ну и денег, потому что машинам это не поручишь, но считается, что вино уж точно будет лучше. Наверняка этот участок на особом счету. Какой здесь сорт?

Макс пожал плечами:

— Сегодня вечером узнаю у Русселя. А завтра расспросим специалиста. По-моему, так горбатиться ради той гадости, которой забит подвал, просто глупо.

Кристи с задумчивым видом смотрела на ряды лоз:

— Слушай, это же отличный участок, и расположен великолепно: восточный склон, каменистая земля прогревается медленно — тем лучше для корней, а при таком уклоне никакой дренаж не нужен. Из здешнего винограда ты просто обязан производить хорошее вино. В Напе за подобный клочок земли запросили бы кругленькую сумму.

— Какую же?

— Ну, суди сам: пару лет назад Коппола купил у нас в Калифорнии, в Сономе, виноградник, и знаешь почем? По триста пятьдесят тысяч долларов за акр.

Макс присвистнул.

— Да, цена безумная, — согласилась Кристи. — Но виноделие — это бизнес. Слыхал про вино, которое называется "Клекочущий орел"? Недавно на винном аукционе в Напе одна бутылка ушла за полмиллиона долларов. Одна бутылка!

— Бред, — бросил Макс. — Как можно пить вино, которое стоило полмиллиона долларов?

— Не знаешь ты Америки, — засмеялась Кристи. — Человек, купивший ту бутылку, никогда ее не откупорит. Он же ее для понта приобрел, как дорогущую картину. Выставил ее небось в гостиной на специальной подставке и даже ценника не снял.

— Верно, не знаю я Америки, — согласился Макс.

Они обошли каменистый участок. Кристи оказалась права: под всеми лозами лежали, сливаясь с грунтом, аккуратно срезанные виноградные кисточки. В конце концов они перегниют и вернутся назад, в почву. А на следующий год все повторится заново. Макс надеялся, что ему удастся увидеть это собственными глазами.

Очень поучительный выдался день. Дожидаясь Кристи, которая готовилась к ужину chez Roussel[112], Макс следил за медленно клонившимся к закату солнцем и давал по мобильнику полный отчет другу Чарли, все еще торчавшему в Лондоне:

— ...таким образом, завтра к вечеру, если этот малый знает свое дело, он нам скажет, что у нас тут за лозы и как с ними обходиться. Кстати, твоя конференция по недвижимости состоится? И ты приедешь?

— На следующей неделе. Я как раз просматривал программу. Ты не поверишь, но на пленарном заседании будет среди прочих обсуждаться вопрос "Роскошная вилла: где и зачем?". Представляешь, какая скучища? Короче, в Ницце я возьму напрокат машину и при первой возможности удеру. Тебе тоже пользительно пообщаться с другом, а то сидишь там сычом в своем чертовом château. Какое обмундирование посоветуешь? Фрак с белой бабочкой? Шорты с панамкой?

Макс не успел ответить: в дверях появилась Кристи. Но как она преобразилась! Волосы гладко зачесаны вверх, маленькое черное платье обтягивает фигуру, на ногах алые туфельки на высоких каблуках — все это наводило на мысль о другой, доселе скрытой стороне ее натуры.

— Выглядишь потрясающе! — непроизвольно воскликнул Макс.

— Что? — прозвучал в трубке озадаченный голос Чарли.

— Да не ты, Чарли. Потом скажу, это довольно длинная история.

— У тебя там телка, что ли? Телку, значит, себе завел. Ах ты, ублюдок.

Жилище Русселя поразило Макса. Он предполагал увидеть скопление ветхих деревенских построек, а подъехав, увидел типичную для Прованса усадьбу. Правда, эта гасиенда была построена из бетона — того шероховатого розового бетона, который не поддается ни времени, ни непогодам, оставаясь неизменно шероховатым и розовым. Дом поражал размерами — массивный двухэтажный куб с длинными низкими крыльями по бокам. Невысокая лестница вела на огромную, устланную кафелем террасу. Перед домом — красивый, ухоженный сад; а кованого железа сколько! Тут и решетки для вьющихся растений, и ворота, и ограда с причудливыми завитушками — хватило бы на целый выставочный зал. Выходит, этот крестьянин, разъезжающий на допотопном тракторе, живет дай бог всякому.

Хозяин сидел на террасе, прижав к уху мобильный телефон, лицо у него было угрюмым. При виде поднимающихся по ступенькам гостей он быстро завершил разговор и, расплывшись в улыбке, пошел им навстречу. Сегодня Руссель был en tenue de soirée[113] — черные брюки, свежая белая рубашка и черный жилет; ну просто Ив Монтан, готовый выскочить на сцену. И только полоска незагоревшей кожи на лбу выдавала в нем человека, который большую часть жизни проводит среди лоз, прикрывая голову кепкой.

— Месье Макс! Мадемуазель! Добро пожаловать!

Наряд Кристи ему явно пришелся по вкусу; с подчеркнутой галантностью он надолго склонился к руке гостьи, исподтишка с удовольствием оглядывая ее обтянутый платьем бюст.

— Сначала непременно apéro[114] — нет, прежде покажу вам мое маленькое имение.

Под его предводительством они отправились на зады дома, где за оградой загона их приветствовала дружным визгом и лаем свора грязно-коричневых гончих, извивающихся от восторга. В дальнем конце загона стояло большое дощатое строение в альпийском стиле, щедро украшенное деревянной резьбой; походило оно не столько на псарню, сколько на швейцарское шале.

— Chiens de chasse[115], — объяснил Руссель, хозяйским жестом указывая на свору. — Ждут не дождутся сентября, начала сезона. От них никто не ускользнет — ни кабан, ни бекас, ни куропатка...

— А почтальон? — поинтересовался Макс.

— Вы большой blagueur[116]. — Руссель подмигнул. — Но поглядели бы, как они гонят дичь. Залюбуешься.

От псарни он повел их к окруженному каменной оградой участку идеально возделанной земли: здесь зеленели образцово-показательные грядки овощей, отделенные друг от друга низенькими бордюрами из самшита и ровными, усыпанными гравием дорожками.

— Мой potager[117], — сказал Руссель. — Случилось как-то увидеть фотографии огородов в замке Вилландри. У меня, ясное дело, поскромнее будет. Хотите взглянуть на мои черные помидоры?

Макс с Кристи повосхищались черными помидорами, полюбовались рощицей дубов, под которыми охотно растут трюфели, восторженно повосклицали перед главным предметом гордости и счастья Русселя — изваянным в натуральную величину грозным диким кабаном, le sanglier rose[118], из того же ярко-розового бетона, что и хозяйский дом. Все вокруг содержалось в безупречном порядке и, несомненно, стоило немалых денег. Быть может, Руссель получил наследство, думал Макс, или выгодно женился. Скорее всего, второе. Во всяком случае, этакое благоденствие никак с ним не вяжется: вечно одет как огородное пугало, будто в кармане у него ни гроша.

Когда гости отдали должное великолепию сада и огорода, Руссель повел их обратно на террасу — знакомиться с женой. Мадам Руссель оказалась смуглой улыбчивой женщиной с едва заметными усиками и склонностью к ярко-оранжевой бижутерии. Она налила по рюмкам анисовую настойку, все чокнулись, выпили и в наступившем благожелательном молчании стали мысленно подыскивать тему для разговора. Макс похвалил открывающийся с террасы вид, а Кристи, придя в себя после первого в ее жизни знакомства с анисовой настойкой, улыбками и жестами постаралась выразить свое восхищение редкостно колоритными серьгами хозяйки дома.

Тут что-то затарахтело, и на террасе появилась дочь Русселей (копия матери, только поизящней), катившая перед собой пир на колесах — сервировочный столик, уставленный яствами. С одного блюда подмигивала глазками сала колбаса, на другом выстроились в кружок клинья пиццы, рядом — квадратики жареного хлеба с пастой из каперсов, оливок и анчоусов, нарезанные длинными ломтиками сырые овощи и к ним соус из анчоусов, отдельно — зеленые оливки и черные маслины, редис со сливочным маслом и на массивном фаянсовом блюде паштет из дрозда; из макушки паштетного холмика торчал клюв несчастной птицы.

— О! — воскликнул Руссель, потирая руки. — Немножко закусим для аппетиту.

Макс тихонько толкнул Кристи в бок:

— Осторожней, не наедайся сразу.

— А это еще не ужин? — изумилась она, глядя на столик.

— Боюсь, что нет.

Несколько минут раздавались лишь невнятные возгласы восхищения. Мадам Руссель, воспользовавшись заминкой, извинилась и вместе с дочерью удалилась на кухню. Взяв широкий нож, Руссель намазал немного паштета на жареный хлебец и протянул Кристи. С трудом скрывая отвращение, она взяла хлебец и, не сводя глаз с клюва, шепнула Максу:

— Что там еще? Голова? Лапки?

Руссель улыбнулся ей, указал на рот и ободряюще закивал головой.

— Очень хорошо, — сказал он по-английски, стараясь припомнить все, чему набрался от дяди Генри. — Ешь от пуза.

— Клод, я хочу вас кое о чем спросить, — сказал Макс. — Помните виноградник на самом краю дядиного участка, тот, который огорожен каменной стенкой? Я пошел сегодня посмотреть на лозы и обнаружил, что там срезано много кисточек. Зачем их срезать? Я, конечно, не специалист, но мне кажется, это наносит некоторый урон урожаю.

Руссель молчал; он наморщил бело-коричневый лоб и выпятил нижнюю губу, обдумывая ответ. Затем с силой выдохнул, отчего губа затрепетала, и наконец произнес:

— Вам здесь многие скажут, что винограднику страдать положено, но этому несчастному клочку земли уже совсем худо. Там одни камни да пыль... — Он печально покачал головой. — Putain[119], даже сорнякам там тошно. Если бы я не прореживал грозди, мы вообще не получали бы винограда, одни булавочные головки. Булавочные головки, — повторил он и для вящей наглядности почти вплотную свел большой и указательный пальцы.

Затем допил рюмку и внимательно оглядел тележку; увы, бутылки там не было. Бурча себе под нос, что жена готова уморить их жаждой, он отправился за очередной бутылкой анисовой настойки.

Пользуясь удобным моментом, Макс рассказал Кристи то, что Руссель поведал ему про страдающий виноградник. Она огляделась, выплеснула остатки настойки в глазурованную, похожую на урну вазу с аккуратно подстриженным кустиком и покачала головой:

— Пусть рассказывает это своей бабушке. Никому в голову не придет так ишачить, если только... Знаешь что? Спроси-ка его...

Но тут вернулся Руссель. Торжествующе размахивая бутылкой, он приготовился блеснуть английскими выражениями, уместными на приеме с коктейлями. Сияя улыбкой, наполнил рюмки и с акцентом совершенно неизвестного происхождения закричал:

— Пьем на дно! Первая кольями, вторая сокол! Ехали!

Кристи тихой сапой подошла поближе к глазурованной урне, ловя момент, чтобы выплеснуть хоть полрюмки сорокапятиградусной анисовой настойки, от которой у нее уже кружилась голова.

Не успел Макс снова заговорить про виноград, как Руссель придвинулся к нему и, положив на плечо загорелую обветренную лапу, вкрадчиво поинтересовался:

— Скажите, месье Макс, — разумеется, строго между нами, — что вы собираетесь делать с домом?

Макс помолчал в раздумье; его так и подмывало брякнуть какую-нибудь чушь — пусть деревенские сплетники потешатся: устрою любовное гнездышко для футбольной команды Марселя, или страусиную ферму, или школу для заблудших девиц.

— Пока не решил, — признался он наконец. — Я еще не совсем здесь освоился. Во всяком случае, не хочу торопиться.

Руссель похлопал его по плечу и одобрительно кивнул:

— Вот это правильно. Такого дома, да в самом сердце Люберона, теперь днем с огнем не сыщешь. Англичане, немцы, американцы, парижане — все подыскивают тут себе дома. — Он снял руку с плеча гостя и указательным пальцем помешал кубики льда в стакане. — Лучше повременить. Но если надумаете продать, обязательно скажите мне. И — attention[120]. — Мокрый палец закачался перед носом Макса. — Не верьте ни единому агенту по недвижимости. Они все бандиты. Я мог бы порассказать вам кучу историй, вы не поверили бы своим ушам. Но что же это я! Мы совсем забыли про мадемуазель.

Довольно улыбаясь, Кристи стояла возле спасительной урны. Увидев, что ее рюмка пуста, Руссель одобрительно кивнул, предложил ей руку, и все трое двинулись в дом ужинать.

В доме тоже царил образцовый порядок; разнообразие железных изделий с еще более вычурными, чем в саду, завитушками и финтифлюшками поражало воображение. Блики света играли на чистейшем кафельном полу и полированной мебели из темного дерева. В каждой стене была ниша, в каждой нише висела хотя бы одна фотография в рамке. По большей части это были портреты династии Руссель, а также несколько этюдов, на которых мужчины в камуфляже, выпятив грудь, демонстрировали зрителям своих мохнатых или пернатых жертв.

Руссель привел гостей в столовую, где одна стена была целиком отведена прелестям охоты. Там стоял шкаф, за железной решеткой которого частоколом высились ружья; в стеклянном кубе злобно щерилось чучело лисы; к большому деревянному щиту была прибита голова огромного дикого вепря, окруженная веером фотографий Русселя со товарищи, а над длинным обеденным столом густой пеленой висел едкий запах чеснока.

— Ужин скромный, — сказал Руссель, когда все уселись, — так подкрепляется наломавшийся в поле трудяга.

Трапеза началась с caviar d'aubergine, то есть холодного пюре из баклажанов, затем подали блюдо, на котором высилась гора мясных рулетиков с начинкой — в Провансе их почему-то называют "жаворонки без головы". Руссель встал и налил всем густого красного "Шатонёф-дю-Пап" из бутылки с выпуклым клеймом производителя. Глядя на вино, Макс сразу вспомнил про специалиста из Бордо.

— Натали Озе вам, конечно, говорила насчет энолога. Завтра он приедет осматривать лозы.

Наполнив свой бокал, Руссель тряхнул бутыль, чтобы вылить все до капли, и сел.

— Да, вчера звонила. — Он покачал головой и вздохнул. — Уж эти мне бордосцы! Считают, что могут заявиться когда им угодно. Не берите в голову. Я им займусь сам. У вас наверняка есть дела поважнее. Так что предоставьте его мне. — Он поднял бокал и повернулся сначала к Кристи, затем к Максу: — За Америку! За Англию! За entente cordiale![121]

Кристи проголодалась и, не зная, сколь коварно провансальское гостеприимство — здесь ведь слово "нет" в расчет не берут, — чересчур быстро расправилась с первым "жаворонком без головы". Это была ошибка. Мадам Руссель немедленно подложила ей еще рулетик, солидную порцию баклажанной икры и толстый кусок хлеба, чтобы подобрать соус. На этот раз спасительной урны под рукой не было. Только теперь Кристи заметила, что Макс ест очень медленно — внимая монологу Русселя, он только улыбается и кивает.

— Вам тут объяснят, — продолжал Руссель, откупоривая еще две бутылки, — что если перед хорошей выпивкой съесть листья с макушек пяти кочанов капусты, потом можно пить сколько влезет, и хоть бы хны. — Он опять пошел вокруг стола, пополняя бокалы. — Говорят, жареные козьи легкие тоже помогают, но сам я не пробовал. А лучше всего вроде бы действуют клювы ласточек; их надо сжечь и угольки размолоть в порошок. Сыпанете щепотку-другую в бокал, в первый самый, и пейте потом что хотите — никаких последствий. Voilà.

— Чудеса, — восхитился Макс. — Чтобы не забыть, запишу себе: обязательно купить немножко клювов.

Перехватив взгляд Кристи, он перевел ей монолог Русселя, но когда дошел до рецепта, в котором главным ингредиентом были клювы ласточек, улыбка ее застыла. Кристи всю передернуло, и она спешно сделала большой глоток вина.

— Ну и публика!.. Птичьи клювы!.. Они что, не слыхали про алкозельцер?

Ужин мало-помалу приближался к кульминации: в столовую торжественно внесли огромный чугун с рагу из дикого кабана в соусе почти черного цвета — от вина и свернувшейся крови. К рагу подали запеченный с сыром картофель и снова наполнили бокалы. Кристи с отчаянием смотрела на дымящуюся перед ней тарелку; этого хватило бы на свору голодных псов. Макс ослабил ремень на брюках. Хозяева с прежним аппетитом принялись за рагу.

Потом, разумеется, было предложено непременно съесть еще кусочек. Затем настала очередь сыра. За сыром последовали огромные куски tarte aux pommes под блестящей корочкой сахарной глазури. В завершение — кофе с ромбиками миндального печенья и — непременно по глоточку marc, отравы домашнего производства.

К этому времени Кристи уже плохо соображала. От переедания она не могла ни думать, ни двигаться и готова была впасть в длительную спячку; ей хотелось одного: найти тихий темный уголок и там свернуться калачиком. Макс чувствовал себя не намного лучше, и даже сам Руссель, судя по всему, выдохся и лишь из вежливости уговаривал гостей выпить еще глоточек marc.

— Незабываемый получился вечер, — прощаясь, заверил Макс мадам Руссель.

Расцеловавшись с хозяевами и пожав протянутые руки, он повел к машине едва волочившую ноги Кристи, сложил ее пополам и засунул на сиденье.

— Ты молодчина, прекрасно справилась с ужином, — похвалил он ее по дороге. — Калифорния может тобой гордиться. Прости, что устроил тебе такое испытание, но я понятия не имел, что нам предстоит настоящий гастрономический марафон. Как самочувствие?

Ответа не последовало. Когда они подъехали к дому, Максу пришлось на руках вытаскивать из машины неподвижное и тяжелое тело, от девушки пахло анисовым ликером и миндальным печеньем. Он доволок Кристи до спальни, уложил, снял с нее туфли и укрыл одеялом. Когда он подсовывал под голову Кристи подушку, она вдруг шевельнулась и прошептала:

— Больше не надо. Прошу вас. Не надо больше.

ГЛАВА 13

Макс сидел на краю bassin, согнувшись и свесив голову между колен; интересно, сердечный приступ начнется до завтрака или после? Из-за сильно припекавшего с утра солнца и вчерашнего перебора приятная ежедневная пробежка превратилась в пытку. Он застонал, подошел к фонтану и сунул голову под холодную струю.

В голове стоял туман; сквозь него вдруг пробился пронзительный вопль мадам Паспарту, наблюдавшей за Максом в кухонное окно:

— Месье Макс! Вы с ума сошли? Вода-то нечистая! В каждой капле тучи microbes[122]. Идите сюда!

Макс со вздохом повиновался. Мадам Паспарту решила взять на себя ответственность за лечение ссадины на его голове — раны, как она ее называла, — и обзавелась множеством разнообразных мазей и перевязочных материалов, которые она теперь разложила на кухонном столе. Бормоча что-то насчет коварства инфекции и благах стерильности, она сняла прежнюю розовую повязку и помазала ссадину ртутной мазью.

— Ну как там? — поинтересовался Макс.

— Помолчите, — скомандовала великая целительница. — Поврежденные ткани требуют очень осторожного обращения. — Высунув кончик языка, она наложила мазь, прикрыла марлевой салфеткой и залепила все большим куском пластыря. — Вот. Я подумала, что на этот раз вы предпочтете белую повязку. Розовая была крайне неуместна.

Макс благодарно улыбнулся.

— А вы Кристи сегодня видели? — спросил он.

— Нет. — Мадам Паспарту молча отступила на шаг, чтобы полюбоваться творением своих рук. — Но я ее слышала.

— Что, совсем плоха?

Мадам Паспарту кивнула.

— Это все мой зять, ему говори не говори — как об стенку горох. Не понимает, что другие люди к такому не привыкли. — Она стала считать на пальцах: — Настойка, вино и еще marc. Тут уж добра не жди. C'est fou[123].

На лестнице послышались медленные, неуверенные шаги, в дверях показалась Кристи, лицо ее было наполовину скрыто за огромными, очень темными очками.

— Воды, — прохрипела она. — И побольше.

Она как сомнамбула, перебравшая успокоительных таблеток, прошаркала к холодильнику и вынула бутылку "виттель".

При виде человека, который, очевидно, гораздо ближе к смерти, чем он сам, Макс почувствовал себя заметно лучше.

— Наверно, ты что-то не то съела, — сказал он. — Эти миндальные печенья — сущая отрава.

Неподвижное, без тени улыбки, лицо и темные очки на миг повернулись к нему и тут же отвернулись.

— Если серьезно, тебе стоит выйти на воздух, — продолжал он. — Свежий ветерок, птичьи трели, солнышко на склонах Люберона...

— Кофе, — проронила Кристи. — И побольше.

Выпив под зонтиком кафе литр воды и почти столько же кофе, Кристи настолько оправилась, что снова стала проявлять интерес к окружающей жизни. В Сен-Поне был базарный день, и под платанами на площади установили торговые палатки. Казалось, пол-Прованса съехалось сюда — что-нибудь подыскать, или просто поглазеть, или хотя бы себя показать.

В роившейся вокруг ларьков толпе распознать, откуда кто явился, можно было по цветовой гамме: местные жители в выгоревшей на солнце одежде, с потрепанными соломенными корзинками в руках, выделялись густым загаром; туристы щеголяли в новеньких легких костюмах модных этим летом расцветок; кожа у них была самых разных оттенков, от молочно-белого (у северян) до кирпично-красного; здесь же мелькали коричневые, как жженый сахар, выходцы из Северной Африки, торговавшие ювелирными украшениями, и иссиня-черные сенегальцы, лотки которых были завалены часами и кожаными изделиями. Острый нюх сразу улавливал запахи пряностей, жарящихся на вертеле кур, лавандовой эссенции и сыра. А чуткое ухо различало обрывки разговоров минимум на четырех языках — французском, арабском, немецком и английском, — помимо, разумеется, франко-туристского диалекта, своего рода торгового эсперанто, на котором изъяснялось большинство лавочников.

Внимание Кристи привлекла группа пожилых велосипедистов, решивших передохнуть у базара. Каких только технических новинок и забавных аксессуаров не было на их сверкающих под солнцем велосипедах! Вплоть до висевших у всех на руле специальных чехольчиков для мобильных телефонов и треугольных белых флажков, отчаянно трепетавших на тонких древках за велосипедными седлами. Владельцы великолепных машин, затянутые в чересчур тесные лайкровые "велосипедки", походили на разноцветные пухлые сардельки, увенчанные легкими защитными шлемами чуть вытянутой формы, как головка кузнечика. На руках у велосипедистов были перчатки без пальцев, на глазах — узкие длинные темные очки, такие обычно носят участники гонки "Тур де Франс". Корпулентные спортсмены с чувством хлопали друг друга по спине, радуясь завершению изнурительного этапа. Их голоса легко перекрывали гомон базара.

— Почему американцы вечно горланят громче всех? — Кристи недовольно поморщилась. — Даже неловко за них.

— Так им же больно, — отозвался Макс. — Велосипедки жмут. Вообще-то, я, пожалуй, с тобой не соглашусь. Ты хоть раз слыхала, как орут, войдя в раж, англичане? Отъявленные крикуны — мирового класса. — Он замолчал, наблюдая за одним из велосипедистов; прежде чем опять сесть в седло, тот проделал целую серию упражнений для растяжки. — Почему-то мы обычно строже всего относимся к соотечественникам. Есть же множество замечательных американцев. Один из них женился на моей бывшей жене, дай ему бог здоровья. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Кристи. — А у тебя как на семейном фронте? Мистер Напа-Вэлли все ждет тебя в этой своей долине?

Кристи покачала головой:

— Я два года прожила с одним парнем, а недавно от него ушла. Он юрист. Еще и поэтому мне хотелось на какое-то время сбежать из Калифорнии.

— С разбитым сердцем?

— Скорее у него, чем у меня. Он-то не прочь со мной опять сойтись. — Она ухмыльнулась. — Так что иск за разбитое сердце подавать вряд ли станет.

Макс поискал глазами официанта, чтобы рассчитаться. Как раз в эту минуту мимо кафе проходила Фанни с длинным бумажным пакетом, полным огромных буханок хлеба для своего ресторана. Она остановилась, расцеловалась с Максом и заботливо расспросила его про раненую голову.

— Вы видели Русселя? — поинтересовалась она. — Он вас искал. Упомянул про какую-то встречу у вас сегодня днем. Но распространяться не стал: частное, мол, дело. — Она с улыбкой смотрела на него, темные глаза блестели от любопытства. — Как будто в нашей деревне бывают частные дела.

— Отлично смотритесь, — заметил Макс, окидывая взглядом укороченную хлопчатобумажную майку и низко сидящие джинсы, открывающие несколько дюймов ее загорелой талии. — Наверно, Руссель имел в виду канализационный отстойник, — добавил он. — С ним столько хлопот.

— Merde![124] — посочувствовала Фанни.

— Именно.

Лавируя в толпе, Фанни отправилась своей дорогой. Кристи провожала ее глазами.

— Ну, с вами, голубчики, все ясно с первого взгляда. Пора уж тебе и к делу перейти. Может, свидание назначишь?

Макс сделал жалобное лицо и прижал руку к сердцу:

— Я могу лишь издали ею любоваться. Ведь ресторан закрывается немыслимо поздно. Это чертовски мешает. Наверно, надо пойти к ней в посудомойки. — Оставив на столе кучку мелочи, он встал и взглянул на часы. — Пошли. Я вот что подумал: можно купить на базаре всякой всячины и пообедать дома — вдруг винный гуру явится раньше времени.

Они влились в толпу, медленно двигавшуюся по площади, и первым делом остановились у палатки, украшенной гирляндами сосисок; на прилавке были разложены confits[125] и pâtés[126]. Приспустив очки на кончик носа, Кристи придирчиво разглядывала деликатесы.

— Насчет меню у меня одна просьба. Чтобы никаких клювов, ладно?

Остановились на деревенском паштете грубого помола; лавочник ловко откромсал два толстых ломтя, завернул в вощеную бумагу, попутно советуя, какое вино лучше всего подойдет к его продукции, и розовыми, как вареная ветчина, пальцами отсчитал сдачу. "Всенепременно надо еще купить несколько cornichons[127]", — заключил он. Затем Макс и Кристи перешли к палатке с сырами, где началось обсуждение зрелости козьих сыров из Банона; каждый толстый круг был обернут в листья каштана, вымоченные, уверял продавец, в водке. Потом купили салату, фруктов, хлеба, оливкового масла, склянку бальзамического уксуса и завершили свой обход у цветочного киоска, где набрали букетик ярких пестрых тюльпанов — для стола.

Базар произвел на Кристи большое впечатление; все было ей внове: и словоохотливые, любезные лавочники, и маленькие знаки внимания, которыми сопровождается любая сделка, и общая атмосфера неспешности и веселого добродушия.

— Это тебе не с тележкой по местному супермаркету бегать, тут гораздо приятней, — заявила она. — Но у нас такого быть не может. Посмотри сам: кругом собаки бродят, многие покупатели курят, а лоточники отпускают товар, даже не надев полиэтиленовых перчаток. Представляю, как погуляла бы здесь калифорнийская санитарная инспекция. Все бы позакрывали.

— А собак арестовали бы за то, что слоняются здесь с дурными намерениями, — подхватил Макс. — Удивительно, как это мы все еще не сдохли как мухи. На самом деле люди здесь живут столько же, сколько в Штатах, а то и дольше. Да ты небось видела эти данные.

— Конечно, видела. Мы их сами рассылаем по средствам массовой информации. Знаменитый "французский парадокс": трижды в день бокал вина — и медпомощь не нужна. Всякий раз, как публикуются эти цифры, продажи красного вина взлетают до небес. Американцы обожают простые решения.

Увешанные пакетами с покупками, они направились к машине; проходя мимо деревенской церкви, Макс остановился, прочел прикнопленное к двери объявление, усмехнулся и покачал головой:

— Провансальская логика. Замечательно.

И перевел его своей спутнице: "Просим обратить особое внимание: собрание, назначенное на сегодня, перенесено. Оно состоялось вчера".

Вернувшись домой, они нашли в кухне записку от мадам Паспарту: во-первых, из Бордо звонил некий месье Фицджеральд, обещал приехать вскоре после полудня; во-вторых, Максу ни в коем случае нельзя мочить голову и нужно прятать ее от солнца; а сама мадам не сможет вернуться после обеда из-за crise de chat.

— С кошкой у нее кризис, — объяснил Макс. — У ее старенькой кошурки случаются колтуны, их надо выстригать, держа ее за лапки. Оно и лучше, что мадам не приедет. А то стала бы указывать энологу, что и как делать.

Они разобрали покупки. Макс стал мыть в раковине салат, а Кристи примостилась на краешке стола с сигаретой и бокалом вина.

— Здешняя жизнь кажется какой-то ненастоящей. Тут всегда так живут? И зимой тоже?

Макс оторвал большой кусок бумажного полотенца и выложил на него салат — сохнуть.

— Зимой я тут никогда не бывал. Дядя Генри, правда, говаривал, что для писателей и пьяниц это лучшее время года — холодно, тихо, безлюдно и делать особо нечего. Так что жду зимы с нетерпением. — Он потянулся к полке за обшарпанной деревянной салатницей. "Не факт, конечно, что я все еще буду здесь", — снова мелькнула мысль, но Макс ее отогнал. — Готовить я не мастак, и вообще, то палец порежу, то что-нибудь разобью, зато уж что умею, то умею: это la sauce vinaigrette à ma façon[128].

Он бросил в миску черного перца, две щедрых щепоти морской соли и вилкой растер все в крупный черно-белый песок. Добавил несколько капель темно-коричневого бальзамического уксуса, затем ливанул желтовато-зеленого оливкового масла. В завершение плюхнул туда же примерно чайную ложечку самой жгучей дижонской горчицы и, прижав миску к животу, принялся взбивать смесь; два-три раза снял пробу и, довольный результатом, поставил салатницу на стол; затем отломил от батона кусок, макнул его в коричневую жижу, приготовленную с таким старанием, и протянул Кристи:

— Некоторые добавляют еще лимонного сока, но мне без лимона больше нравится. Ну, что скажешь?

Кристи взяла протянутый хлеб, откусила кусок, стерла тыльной стороной ладони каплю заправки и несколько секунд молча жевала.

— Ну? — нетерпеливо повторил наблюдавший за ней Макс.

Подняв глаза к потолку, Кристи одобрительно кивнула.

— Продукт перспективный, — произнесла она голосом опытного дегустатора. — Только мне кажется... или тут и вправду есть капелька соуса "Хеллман"? — Она покосилась на явно огорченного Макса. — Шучу; заправка у тебя замечательная. Разливай по бутылкам — и будешь грести деньги лопатой.

— Да в бутылке такого вкуса никогда не получишь. На-ка, возьми этот поднос, а я понесу остальное. Обедать будем на воздухе.

Час спустя они все еще сидели у каменного стола с почти допитой бутылкой розового вина и остатками обеда; внезапно раздался лязг и хрип изношенного мотора — это прикатил фургон Русселя; почти сразу вслед за ним показался сверкающий темно-зеленый "ягуар". Когда осела поднятая машинами пыль, из "ягуара" вылез высокий элегантный мужчина в бежево-сером льняном костюме. Сняв темные очки, он оправил помятый пиджак, отбросил со лба седеющую прядь и направился к Максу:

— Я Жан-Мари Фицджеральд. Très heureux[129].

Мужчины пожали друг другу руки, после чего Макс представил Кристи. Снова пробормотав, что он безмерно счастлив знакомству, Фицджеральд изобразил поцелуй, osculari interruptus[130] — ритуал, свято соблюдаемый французами определенного возраста и социального положения: он склонился к ручке Кристи и, так и не коснувшись ее губами, выпрямился.

— Фицджеральд, — повторил Макс. — Такая фамилия у меня сразу ассоциируется с Дублином, но уж никак не с Бордо.

Француз улыбнулся:

— Таких, как я, англичане иногда называют лягушатниками из соседнего болота: помесь ирландца с французом. На юге Франции нас наберется немало. Видимо, нашим ирландским предкам пришелся по вкусу местный климат, ну и здешние девушки тоже.

— Так вы, наверное, неплохо владеете английским?

Фицджеральд покаянно покачал головой:

— К сожалению, в английском я одолел лишь несколько фраз: "Мой портной богат" и кое-что еще в том же роде.

На сей раз этот перл галльского юмора не вызвал у Русселя и тени улыбки. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке; куда подевался вчерашний добродушный балагур? Фицджеральда он словно в упор не видел. Отчего вдруг? — терялся в догадках Макс; то ли они когда-то прежде не поладили, то ли это типичное крестьянское недоверие к чужаку в городском костюме.

— Вы знакомы? — спросил он Русселя.

Тот энергично замотал головой:

— Всего полчаса. Послушайте, месье Макс, зачем вам куда-то тащиться, да еще в самое пекло? Я сам могу показать ему все, что нужно.

— Нет-нет, я тоже пойду. Мне надо учиться.

И они отправились в виноградник. Фицджеральд изящно семенил по междурядьям, изредка останавливался, чтобы подержать в ладони гроздочку, спросить, сколько лозам лет, или взять щепоть земли и, достав записную книжку в кожаном переплете, что-то занести в нее ручкой с золотым пером. Примерно через час его изрядно помявшийся костюм утратил свою элегантность — подвела полдневная жара, — а кончик аристократического носа украсила капелька пота.

— Сегодня, — обратился он к Максу, — я, разумеется, провожу лишь предварительную разведку, знакомлюсь с рельефом местности. — Он окинул взглядом ровные зеленые ряды и утер лицо шелковым платком. — Нельзя не признать, виноградник содержится в идеальном порядке. Необходимо взять образцы почвы на анализ, в первую очередь проверить ее глинисто-известковый состав. Пусть ваш работник Руссель мне поможет. А потом мне придется приехать еще раз, чтобы обследовать cave[131]: изучить качество и состояние бочек, а также сам процесс assemblage[132] — сколько используется Syrah, сколько Grenache и прочих сортов винограда. Даже качество пробок и бутылок имеет значение. Bref[133], все это мне необходимо выяснить и учесть, прежде чем давать какие-либо рекомендации. — Он захлопнул записную книжку. — Надеюсь, вы, месье, временем не ограничены. Сегодня мы, можно сказать, только начали работу. — Он взглянул на часы. — А теперь прошу извинить, у меня назначена встреча на противоположном склоне Люберона.

На этих словах Руссель, молча внимавший энологу, повернулся, чтобы вместе с ним идти обратно в дом.

— Постойте, — сказал Макс. — Тут есть еще один виноградник. — Он указал на участок за каменной кладкой. — Мне кажется, месье Фицджеральду стоит на него взглянуть.

Руссель воздел руки к небу:

— На тот? На это сущее несчастье? Да от одного его вида месье придет в отчаяние. — Он обернулся к Фицджеральду: — Голые камни, тоска смотреть. Жалкое зрелище, жалкое.

— Все равно, — заявил Макс, — раз уж месье приехал, хотелось бы, чтобы он поглядел на участок.

Руссель с Фицджеральдом двинулись вперед; чуть отстав, Макс вкратце изложил Кристи то, что не успел перевести в паузах:

— Короче, Руссель не очень-то хочет, чтобы энолог осмотрел крайний участок. Скажи, а как тебе Фицджеральд?

Кристи пожала плечами:

— Если бы я еще понимала ваш разговор... Но вообще-то я ожидала увидеть человека... ну, не знаю, чуть погрубее, что ли. Этот же на винограднике отродясь не работал. Руки у него чересчур нежные.

Шедшие впереди мужчины подошли к ограде. Руссель подтянулся и сел поверх каменной кладки, затем крутанулся и перебросил ноги на другую сторону. Фицджеральд, более озабоченный целостью своих брюк, перебирался осторожно, бочком, по-крабьи и, оказавшись по ту сторону ограды, первым делом начал отряхиваться и приглаживать прядь, падавшую ему на лоб.

Дождавшись Кристи с Максом, Руссель снова начал критиковать землю, на которой они стояли:

— Это какая-то каменоломня, а не виноградник. — Он нагнулся, нагреб горсть белой щебенки и протянул Фицджеральду: — Что это, по-вашему, земля? С тем же успехом можно выращивать спаржу в Сахаре.

Фицджеральд сочувственно выпятил нижнюю губу и покачал головой. Но тут же с улыбкой обратился к Максу:

— Ничего, у вас же есть и другие участки. Уверен, мы сможем добиться там неплохих результатов. Главное, чтобы нашлось время и, конечно, деньги.

И он направился назад к каменной ограде.

— Макс, — сказала Кристи, не сводя глаз с Фицджеральда, — спроси-ка у него, зачем среза́ли эти гроздочки. Ведь если здесь такая дрянная почва, чего ради горбатиться?

При звуке ее голоса энолог замедлил шаг, затем, опустив голову, прослушал перевод на французский.

— Хороший вопрос. В Бордо это делают повсеместно, но здесь? На этих скалистых обломках?

Он вопросительно поднял брови и взглянул на Русселя, ожидая ответа.

Руссель швырнул горсть щебенки обратно на землю.

— Я уже объяснял месье Максу. Это мой маленький эксперимент, моя последняя попытка. — Он обтер руки о штаны. — Все еще надеюсь вырастить виноград покрупнее.

На лице Фицджеральда отразилось веселое удивление.

— Incroyable[134], — сказал он, обращаясь к Максу. — А я думал, так никогда не увижу крестьянина-оптимиста. — Он похлопал Русселя по плечу. — Желаю удачи, месье, гигантских вам виноградин. Это было бы истинным чудом. А теперь мне действительно пора ехать.

Пока Макс переводил Кристи, кто что сказал, Фицджеральд уже шагал к дому, за ним, чуть отстав, шел Руссель. Было очевидно, что для этих двоих предварительная разведка местности завершилась.

— Н-да, — протянул Макс, — не очень-то обнадеживающее заключение.

— Знаешь что? — отозвалась Кристи. — Сдается мне, этот тип понимает по-английски. Я наблюдала за его физиономией; так вот, когда я спросила про срезанные грозди, он не удержался и посмотрел на них. Всего разок, но он наверняка понял, о чем я говорила.

Блеснула ли впрямь в глазах энолога искорка понимания, которую он постарался сразу погасить? Этого Макс сказать не мог: ведь, когда Кристи задавала вопрос, он смотрел на нее.

— Не знаю, — признался он. — Но не похоже, чтобы этот виноградник его хоть чуточку заинтересовал. Хорошо бы проконсультироваться у другого специалиста. Я поговорю с Русселем.

— Да, не повредило бы, — согласилась Кристи. — Что-то в этом щеголе не то. Никогда еще не видела виноградаря с наманикюренными ногтями.

ГЛАВА 14

Сидя в своем кабинете и глядя на синеющую внизу гавань, мистер Чен закурил и потянулся к телефону. Он был намерен подтвердить свою репутацию самого престижного виноторговца в Гонконге — негоцианта, без которого вам не обойтись, если вы ищете вина, редкие, выдержанные, или особое, уникальное вино, бутылки которого в мире наперечет; разумеется, при условии, что такие покупки вам по карману. Услышав имя Чен, секретарша на другом конце провода немедленно соединила его с клиентом.

Чен не стал тратить время на обмен любезностями.

— Сегодня вам здорово повезло, — объявил он. — В Бордо я заключил удачную сделку. Добыл шесть ящиков, и даю вам честное слово — ничего подобного в Гонконге нет. Учитывая наши давние деловые отношения, не говоря уже о крепкой дружбе, я отложил для вас два ящика по семьдесят пять тысяч за каждый. В американских долларах, естественно.

Он смолк, давая клиенту возможность осознать всю щедрость такого предложения.

— Что-что? Каково на вкус? Разве это так важно? Бросьте, дружище. Вы не хуже меня знаете, что вино это не для питья; это товар для купли и продажи. Вложение капитала. Прочие мои клиенты родную мать за него продали бы. Придержите его годик-другой. При нынешней конъюнктуре можно удвоить вложенные средства. Нет, больше, боюсь, не получится. Для вас только два ящика. Остальные обещаны клиентам в Пекине и Сеуле. Договорились? Отлично. Вы не пожалеете.

Чен повесил трубку, выпустил изо рта победное колечко дыма и вычеркнул одну фамилию из лежащего перед ним на столе коротенького списка. Быть может, имеет смысл поднять цену до восьмидесяти тысяч долларов. Ближайшие два дня сулят ему много интересного. Он попросил связать его с Пекином.

По другую сторону земного шара Руссель, как обычно, вернулся обедать в свой роскошный розовый дворец. Поглощенный своими мыслями, он рассеянно ковырял вилкой столь любимую им petit salé[135] с чечевицей и приправами; за едой почти не разговаривал и едва пригубил вино. Его жена Людивин, привыкшая, что муж дочиста вылизывает тарелку и до дна осушает бокал, пришла к неизбежному выводу, ведь причуды организма мужа были ей, естественно, хорошо известны.

— Опять живот? — уверенно предположила она. — Сыру вчера переел. Прими слабительное.

— Живот? — Руссель покачал головой и отодвинул тарелку. — Нет, с ним все в порядке.

— Тогда в чем дело? — Она погладила мужа по руке. — Давай, Кло-Кло, расскажи-ка женушке.

Руссель вздохнул и безвольно откинулся на спинку стула.

— Виноградник. Тот участочек, помнишь? — Людивин кивнула. — Так вот, вчера из Бордо приехал... как его, энолог, чтобы осмотреть имение; тот еще сноб; а пригласила его Натали Озе.

— И что же он сказал?

— Да ничего особенного. Во всяком случае, ничего хорошего. В том-то и закавыка, потому что сегодня утром месье Макс сообщил мне, что хочет подыскать другого специалиста и узнать его мнение об участке. Понимаешь, что это значит?

Держа недопитый бокал за ножку, Руссель машинально водил им по столешнице; его загорелая физиономия выражала глубокое уныние.

Людивин прекрасно понимала, что это значит; в глубине души она уже давно была готова к подобному повороту событий. Встав из-за стола, она подошла к мужу сзади и принялась массировать ему плечи:

— Дорогой, рано или поздно это должно было случиться. Благодаря тому участку мы прожили несколько лет в свое удовольствие — дом, машины... Когда мы только поженились, нам с тобой такое и не снилось. — Она нагнулась и поцеловала его в макушку. — Просто нет сил смотреть, как ты переживаешь.

Завершив массаж, она собрала тарелки, чтобы отнести их в раковину, но вдруг резко опустила стопку на стол; тарелки звякнули так, что Руссель вздрогнул. Людивин выразительно постучала пальцем по столу и с напором произнесла:

— Нужно все ему рассказать, Кло-Кло. Все начистоту.

Руссель, закусив губу, молча смотрел на жену. Она взяла его за руку и уже мягче сказала:

— По-моему, он очень симпатичный, этот молодой человек. Он поймет. Пусть лучше узнает про все от тебя, правда? — И, энергично кивнув, сама подтвердила: — Так будет намного лучше.

В полдневном, густом от жары воздухе — ни ветерка. Взобравшись на приставную лестницу, Макс сражался со спутанными плетями глицинии, норовившей без приглашения заползти в дом через окно второго этажа. Кристи уехала искать хоть какую-нибудь газету на английском языке, мадам Паспарту, справившись с кошачьей драмой, развешивала белье на веревке, которую натянула в углу теннисного корта.

Тишину нарушило тарахтенье въезжавшего во двор фургона. Первым из фургона, как всегда, выскочил Тонто и немедленно помчался облаивать лестницу, после чего прилежно обнюхал ее и нахально поднял заднюю лапу. Руссель вяло выбранил пса, не спуская глаз с фигуры, темневшей на фоне бледно-голубого неба.

— Месье Макс, можно вас побеспокоить?

Макс спустился вниз, они пожали друг другу руки.

— Мне надо с вами поговорить, — выдавил Руссель, дергая себя за ухо и с трудом подыскивая слова. — Про тот дальний участок. И кое-что вам показать. — Он мотнул головой в сторону фургона. — Если у вас есть время, можем съездить прямо сейчас.

Без лишних слов они покатили в сторону деревни, но потом свернули на узкий проселок и вскоре уперлись в длинный сарай без окон, встроенный в невысокую складку грунта. Двойные двери сарая были заперты на засов с висячим замком.

— Cave, — проронил Руссель. — Вы его еще не видели.

— А я думал, вы отвозите виноград прямиком в coopérative[136], — сказал Макс.

— Не весь, — признался Руссель. — Об этом я и хотел с вами поговорить.

Тонто немедленно выскочил из фургона и принялся кататься в пыли, с наслаждением тереться о гравий спиной. Макс наблюдал за псом, а Руссель тем временем распахнул двери сарая. Нырнув в непроглядный мрак, он включил свет и поманил Макса рукой.

После жары воздух в сарае казался почти холодным и слегка отдавал сыростью, дубильной кислотой и затхлостью. Грубый бетонный пол пересекала дренажная канава, вся в винных пятнах. По обе стороны от нее, на бетонных лавках рядами лежали помеченные мелом бочки; смысл этих помет был ясен лишь самому виноделу. Б углу возле двери стоял шаткий жестяной столик, на нем — несколько газет, два замызганных стакана и длинный стеклянный шприц с резиновой грушей размером с кулак на конце. На стене висел на ржавом гвозде календарь с фотографиями юных девиц, в приступе исступленного восторга зачем-то нежно обнимающих тракторы.

Макс с интересом огляделся, не зная, стоит ли ему комментировать ситуацию. Руссель тем временем протер носовым платком грязные стаканы, придвинул к столу два стула явно преклонного возраста и жестом пригласил Макса сесть. Затем притворил одну створку двери, чтобы не слепил бьющий снаружи яркий свет, со вздохом стянул с головы кепку и сел.

— Месье Макс, — начал он, — как вам известно, я работаю на виноградниках Ле-Гриффон уже тридцать лет, с тех самых пор как ваш дядюшка купил этот дом. За эти годы я много раз просил месье Генри заменить лозы, ведь многие из них состарились и стали ни на что не годны еще до того, как ваш дядя сюда приехал. — Безжалостно теребя кепку, он опустил глаза. — Только до этого так и не дошло, то одно, то другое. На будущий год, говаривал он, на будущий год займемся. Ну а меня все не оставляла одна мыслишка: на том участке, за каменной стенкой, можно получить славное винцо. — Руссель смолк и, покачав головой, поправился: — Да чего там, я точно знал, что можно. Почва каменистая, место удачное и уклон хороший, не слишком крутой. Словом, то, что надо. Я сказал об этом вашему дядюшке — лет уж пятнадцать тому назад, — но он интереса не проявил, а может, у него не осталось денег после ремонта крыши. Что-нибудь вечно требует денег. В конце концов я решил заменить лозы сам, на свой страх и риск. У нас с Людивин кое-какие денежки были отложены.

Несколько мгновений он, подняв брови, молча смотрел на Макса, явно ожидая его реакции.

— Старик небось порадовался?

Руки Русселя продолжали терзать кепку.

— Вообще-то я ему толком так и не рассказал про свою затею. Он думал, я сажаю обычные лозы, но мне хотелось вырастить что-то особенное. Он и не подозревал, что я насадил там лучшие сорта каберне совиньон и немножко мерло. Про это ни одна живая душа не знала. Во Франции с такими вещами строго. Куча всяких правил, рогаток, чиновники из министерства сельского хозяйства, qui se mêlent à tout[137] — требуют налоговую декларацию на каждую веточку, на каждый опавший листик. Невыносимо. — Он пожал плечами. — Проще вообще ничего не говорить.

Он решительно встал, взял со стола шприц и направился к бочкам. Выбив из одной затычку, он вставил шприц, набрал несколько дюймов вина и вернулся к столу; осторожно сжимая резиновую грушу, налил по полстакана и посмотрел один на свет.

— Bon. Ну, пробуйте. Только имейте в виду, вино еще молодое.

Под пристальным взглядом Русселя Макс поднял стакан; он все еще чувствовал себя новичком в дегустации вин. Но сделав глоток и ощутив во рту яркий, восхитительный вкус, даже он понял, как сильно этот напиток отличается от обычных вин Люберона. Вот когда Максу захотелось припомнить что-нибудь из витиеватых выражений Чарли. Впечатление было настолько сильным, что Макс даже забыл выплюнуть вино.

— Потрясающе, — он поднял стакан, чествуя Русселя. — Поздравляю.

Но Руссель его словно и не слышал:

— У нас тут такого вина никто не производит. Но я-то понимал, что есть одна закавыка: я не могу его продавать, во всяком случае легально, потому что не подавал декларации на лозы каберне и мерло. Тогда я обратился к нотариусу Озе за советом, надеясь, что она отыщет для меня какую-нибудь petite lacune[138] в законе. Она в таких делах дока. — Он отхлебнул вина, несколько секунд подержал его во рту и выплюнул в дренажную канаву. — Тогда все и началось. Правда, отыскала она не лазеечку, а покупателя, который готов был каждый год забирать все вино до капли по хорошей цене и платить наличными — причем без всякой бумажной волокиты, налоговых поборов и лишних вопросов. Я не устоял. Поймите: у меня жена, дочь, сам я уже в преклонном возрасте...

Он смотрел на Макса печально и виновато, как старый гончий пес, застигнутый in flagrante[139] с бараньей отбивной в зубах.

Макс откинулся на спинку стула, пытаясь осмыслить услышанное: Натали Озе, notaire и négociant. Вот почему у нее такой вальяжный, холеный вид.

— Кому же она его продает?

— Понятия не имею. Я с покупателем не знаком. Натали сказала, нам встречаться не обязательно.

— Ну и куда вы отправляете вино? В Париж? В Германию, Бельгию?

Руссо покачал головой:

— Кто его знает, куда оно уходит. Раз в год приезжает грузовик, всегда в сентябре — до того как я начну vendange[140], — и только ночью. Вино предыдущего года сливают из бочек, и через неделю я получаю денежки. Из рук Натали.

— Грузовик, говорите? Так у него на борту наверняка написано имя владельца. Или название компании, или какого-то предприятия, верно?

Руссель потрепал Тонто за ухо.

— Нет. Ничего не написано. Это странно, сам знаю, но в таком affaire[141] вопросов обычно не задают. Заметил только, что на номерных знаках грузовика — цифра тридцать три. — Он ткнул большим пальцем куда-то назад, примерно в северном направлении. — Номер Жиронды.

— И сколько времени это продолжалось?

— Лет семь-восемь, может, немного дольше. Точно не помню.

— Никак не пойму, зачем вы мне это выкладываете? — произнес Макс. — Я ведь мог ничего не узнать.

Через полуоткрытую дверь Руссель, прищурившись, смотрел в затянутую жарким маревом даль; по его загорелому до черноты лицу пролегли глубокие морщины. Казалось, его голова отлита из бронзы.

— Ваш дядюшка, — сказал он, опять поворачиваясь к Максу, — все книги читал или слушал музыку, а виноградник его особо не интересовал. Сколько раз меня подмывало выложить ему все начистоту, но... Поймите, я заплатил за лозы из своего кармана, сам их сажал и выхаживал. Раз в четыре года надо покупать новые дубовые бочки — из лучшего французского дуба. Кто покупал? Я. Не жалел денег. Все делал как надо. И дядюшке вашему не в ущерб; воровством это уж никак не назовешь. Все вроде как по справедливости. Может, и не совсем честно, однако ж по справедливости. И тут на тебе, все идет прахом: вы желаете улучшить виноградник, приглашаете сюда всяких там винных профессоров... — Он допил вино, на сей раз проглотив его, и осторожно опустил стакан на стол. — Честно говоря, месье Макс, я знал, что рано или поздно кто-нибудь все равно докопается. Вот и решил: лучше уж сам вам расскажу.

Руссель смолк и с тем же скорбно-унылым видом стал ждать реакции на свою исповедь.

Немного подумав, Макс спросил:

— Идея, говорите, принадлежала Натали Озе?

Руссель кивнул.

— Голова у нее варит, это факт. Все учла, ничего не упустила.

За какие-то полчаса сразу два сюрприза, думал Макс. Виноградник на самом деле совсем не такой, каким кажется. Очаровательная notaire на самом деле тоже совсем не такая, какой кажется. Да и сам Руссель: пойди пойми, говорит он сейчас правду или тоже играет какую-то свою игру? Можно это вино продавать на законных основаниях или придется платить безумные штрафы? Вопросов невпроворот, тут уж не до скорых решений.

— В общем, я рад, что вы мне все рассказали, — проговорил он наконец. — Представляю, как нелегко вам это далось. Теперь дайте мне время все хорошенько обдумать.

Полдень плавно перетекал в тихий теплый вечер; чуть лиловеющее, подернутое розовыми полосами небо обещало назавтра новый чудесный день. Из открытых окон деревенских домов тянулись соблазнительные запахи, от которых текли слюнки. Кристи сумела-таки отыскать "Интернэшнл геральд трибюн" трехдневной давности и теперь, по дороге в ресторан Фанни, пересказывала Максу запоздалые новости о событиях в мире — главным образом о летних эскападах политиков. Проходя мимо площадки для игры в шары, они остановились поглядеть на очередной бросок. Участвовали в игре, как всегда, исключительно мужчины.

Это обстоятельство немало озадачивало Кристи, ведь у нее на родине женским спортом уже стал даже бокс, и можно не сомневаться, что скоро прекрасный пол займется борьбой сумо.

— Ты сюда ездишь много лет. Объясни, почему на площадках никогда не видно женщин?

— Я об этом не думал, — ответил Макс. — Не видно, и все тут. Постой-ка. — Он подошел к темнолицему, морщинистому, как сушеная маслина, старику, ожидавшему своей очереди бросить шар, и задал ему тот же вопрос. Старик загоготал и что-то сказал Максу, вызвав нестройный гогот остальных игроков.

Макс усмехнулся и подошел к Кристи:

— Тебе его ответ не понравится. Он сказал, что женщины должны сидеть дома и готовить ужин. Ах да, еще вот что: ему, говорит, легче своего пса научить играть в boules, чем женщину.

От возмущения Кристи на мгновение оцепенела.

— А это мы еще посмотрим, — процедила она сквозь зубы. — Ну, старый пень, разуй глаза.

Она вышла на площадку и, вынув шар из рук оторопевшего старика, стала у прочерченной в пыли черты. Игроки онемели. Кристи полуприсела, сосредоточенно, не торопясь, прицелилась и послала шар вперед. Разметав все прочие, он попал точнехонько в cochonnet.

Кристи повернулась к старику, вконец ошалевшему, и похлопала себя по груди:

— Чемпионка Сент-Хелены по боулингу тысяча девятьсот девяносто третьего года. — Потом похлопала по худой груди старичка: — А твой пес может сдохнуть от зависти, так ему и передай.

Глядя ей вслед, тот снял кепку и почесал затылок. Ну и времена настали, думал он, ну и времена!..

В ресторане Кристи немедленно отправилась мыть испачканные пылью руки; воспользовавшись удобным моментом, Фанни задала Максу вопрос, который не давал ей покоя уже несколько дней:

— Эта американочка — она ваша copine?

— Нет-нет, — заверил Макс. — Просто знакомая. Слишком молоденькая для меня.

Фанни улыбнулась и, взъерошив ему волосы, подала меню.

— Правильно. Чересчур молода еще.

Вернувшаяся Кристи уловила некоторое смятение на лице Макса, но решила, что просто он очень хочет есть.

— Итак, где же ты пропадал днем?

Пока они не спеша расправлялись с запеченными в горшочках овощами и утиной грудкой по-берберийски — как положено, с зажаренной до хруста кожей, — Макс рассказал про свою экскурсию в сарай и про признания Русселя.

Кристи отреагировала немедленно.

— Так я и знала! — не без самодовольства воскликнула она. — Разве можно доверять женщине с волосами такого цвета? Штучка та еще. Будь уверен, старину Русселя она тоже обдирает как липку.

— Наверно, ты права. Все-таки очень хотелось бы узнать, куда девается вино. Если бы мы это выяснили...

— Твоя Натали проворачивает все это не одна, а с кем-то в связке, — заметила Кристи, подбирая соус кусочком хлеба: она уже переняла эту чисто французскую привычку. — У тебя хоть раз возникали какие-нибудь подозрения на ее счет? Может, проговорилась о чем? Или в кабинете что-то резануло глаз? — И с озорной улыбкой добавила: — До ее спальни ты же небось так и не добрался.

Макс стал припоминать прошлое воскресенье, когда он поджидал Натали у нее в гостиной. Но что можно обнаружить за десять минут? Он, конечно, заметил хорошую мебель, старинный ковер, фотографии Лартига с надписями, роскошные издания по живописи и скульптуре, справочник вин, который и сам полистал. Справочник вин...

— Был там один пустячок — винная наклейка, которую Натали использовала как книжную закладку. Название у вина необычное, но я его уже, конечно, забыл. Впрочем, вернувшись тогда домой, записал его где-то в надежде, что удастся вино разыскать. А больше ничего. Ты сыр будешь?

Оба продолжили трапезу в глубокой задумчивости.

— Самое простое — это донести на нее куда следует, — вдруг произнес Макс. — Вино, что ни говори, сделано из нашего винограда, стало быть, они с Русселем его воровали. Надо вынудить ее признаться во всем. Что скажешь?

— Вынудить признаться? Кого? Эту шалаву?! — Кристи презрительно фыркнула. — Как же, дожидайся. Он даст свои показания, она — свои, а в законах она ведь как рыба в воде. Так что даже не надейся. Нет, по-моему, лучше разнюхать, с кем она это дело обделывает. И сцапать всех разом.

— Не уверен, что Руссель там всерьез замешан, — заметил Макс. — Он, может, и плут, но я к нему почему-то привязался. И за моим стариком он присматривал. Извини, я хотел сказать, за твоим отцом. — Макс опустил бокал и постучал себя пальцами по лбу: — Кстати, чуть не забыл. Днем, когда ты уехала, мне позвонил Боск — тот адвокат, к которому мы заходили в Эксе. Догадайся, зачем?

Кристи презрительно закатила глаза:

— Тут и гадать нечего.

Макс кивнул.

— Верно. "Серая зона" уже потемнела до черноты. Дело оказалось куда более запутанным, чем он полагал. Необходимо обширнейшее расследование обстоятельств во Франции, возможно, потребуется поездка в Калифорнию для консультаций с местными властями, он приложит все старания и прочее в том же духе. На разбирательство уйдут месяцы. Судя по голосу, настроение у него приподнятое.

Не дослушав Макса, Кристи задумчиво покачала головой:

— Меня это не удивляет. И знаешь почему? Я ведь жила с юристом, помнишь, я тебе говорила? Господи, у них все это похоже на... Как выразился однажды мой бывший, перебрав пива, это все равно что доить мышь. Понимаешь? Стараться выжать что-то из ничего. Они все именно этим и занимаются.

На лице Кристи выразилось высокомерное презрение. Она потянулась за сигаретами.

— Кальвадосу налить?

— А как же.

Когда они вышли из ресторана, начатая после ужина — а может быть, еще до него — партия в boules заканчивалась уже при свете фонарей, вокруг которых роились ночные бабочки. Участники ничем не отличались от предыдущих игроков — такие же жилистые, поджарые стариканы в кепках вели такой же нескончаемый спор. Один, завидев Кристи, ткнул соседа в бок. Когда она проходила мимо, он сильно тряхнул кистью руки, будто обжегся, и, сверкнув золотыми пломбами, одарил Кристи улыбкой.

— Что это означает? — поинтересовалась девушка.

— Думаю, один-ноль в пользу Калифорнии, — поразмыслив, ответил Макс.

ГЛАВА 15

Не успел Макс вытереться после душа, как затренькал телефон. Голос Чарли в трубке звенел от радости, будто у заключенного, которому только что сообщили об отмене приговора.

— Последний день слушаю эту ахинею, и я твой. Приезжаю завтра. А сегодня еще предстоит пережить лекцию о возможностях ипотеки в офшорных зонах — для удачливых мерзавцев с годовым доходом в семизначных цифрах; потом — безумно увлекательный семинар: будем решать задачки на тему налогообложения второго дома, квартиры или иной жилой недвижимости. Может, приедешь послушать?

— Что, занудство?

— Не то слово, на похоронах куда веселее.

— Слушай, Чарли, у меня на винном фронте есть хорошие новости — так мне, по крайней мере, кажется. Сейчас распространяться не буду, в трех словах не объяснишь, история довольно запутанная. Завтра, при встрече, введу тебя в курс событий.

— Сгораю от любопытства. Да, кстати, я припас для тебя копченой лососины и камберлендских сосисок. Сунул в номере в мини-бар, чтобы не стухли. Все думал, чем бы еще порадовать друга, но ничего более толкового не придумал; наверно, стоило привезти тебе Кейт Мосс[142], но она, как на грех, занята.

Макс, улыбаясь, повесил трубку. Этот разговор лишний раз напомнил ему, что Чарли принадлежит к редкой и потому тем более ценной породе людей, которые неизменно пребывают в веселом расположении духа. Из всей прошлой лондонской жизни Максу не хватало только Чарли, только его одного. Сформулировав для себя этот вывод, он отправился на поиски мадам Паспарту.

Весть о появлении в доме еще одного — особо дорогого, подчеркнул Макс, — гостя вызвала у нее острое любопытство, но и смятение: очень уж мало оставалось времени. Приезжает ведь не кто-нибудь, а джентльмен из Лондона, человек, несомненно, знатный, влиятельный, быть может, даже настоящий английский milor, — она обязана позаботиться, чтобы в доме все было comme il faut[143]. Дел — тысяча, а может, и больше: чистые полотенца, постельное белье, цветы, поставить на прикроватный столик графинчик коньяка (известно ведь, что приличные англичане любят пропустить перед сном рюмочку коньяку), а еще нужно проветрить и перевернуть матрас, вымыть до блеска окна, навести лоск на старинный гардероб и уничтожить малейшие следы пребывания в доме каких-нибудь жучков-паучков.

Уперев руки в боки, она залпом выпалила все это и с трудом перевела дух. Макс попытался ее успокоить; вероятно, он несколько преувеличил важность нового гостя.

— Это просто мой старинный друг. Он совершенно не рассчитывает увидеть здесь отель "Риц".

— Mais quand même![144] — Мадам Паспарту явно не хотелось расставаться с иллюзиями. Она выразительно поглядывала на часы и прямо-таки рвалась в бой, до того ей не терпелось подготовиться к приезду Чарли. — Сделайте одолжение, месье, уйдите вместе с мадемуазель сегодня из дома, чтобы я ни на что не отвлекалась. Погода сегодня прекрасная. Советую съездить на pique-nique[145].

Непререкаемый тон, каким было сделано предложение, исключал возможность дискуссии.

Тем временем в кухню спустилась Кристи и уже шарила по полкам, рассчитывая выпить первую утреннюю чашечку кофе. К удивлению Макса, приказ мадам Паспарту ее обрадовал.

— Отлично, — еще не очнувшись от сладкой дремы, пробормотала она. — Обожаю пикники.

Не прошло и десяти минут, как их уже выдворили из дому, и, стоя возле машины с картой и штопором в руках, Макс с Кристи гадали, куда же податься.

Вдохновение посетило их в деревне. Они уже приобрели все необходимое для незамысловатого перекуса на природе, осталось купить только хлеб, и тут Кристи увидела доску объявлений, висевшую возле булочной. Среди фотографий пропавших котов и подробных описаний подержанных бытовых приборов и сельскохозяйственных орудий, продающихся по prix d'ami[146], висела карточка с изображением ближней фермы, предлагающей напрокат лошадей для pique-nique hippique[147] на склонах Люберона.

— Я правильно поняла? — заволновалась Кристи. — Слово pique-nique я узнала, на снимке конь, то есть речь идет о верховой прогулке на пикник, верно? Вот здорово!

— Ты умеешь ездить верхом?

— Конечно. А ты неужто не умеешь?

Макс разделял точку зрения Оскара Уайльда: лошадь спереди и сзади опасна, а в середине неудобна. Он вспомнил свою первую и пока что последнюю попытку освоить верховую езду. Не успел он залезть в седло, как конь сбросил его и, стоя рядом, смотрел на Макса с жуткой желтозубой ухмылкой, без малейшего намека на сочувствие.

— Как-то попробовал научиться, но конь взял верх.

— Брось, — отмахнулась Кристи, — это все равно что ездить на велосипеде. Ничего особенного.

Через полчаса они стояли в загоне рядом с двумя симпатичными и с виду послушными лошадками. Фермер вручил Максу небрежно, от руки начерченную карту верховых троп, попутно заметив, что лошади отлично их знают, дорогу найдут с завязанными глазами. Кристи ловко вскочила в седло; Макс осторожно вставил ногу в стремя.

— Нет, Макс, зайди с другого боку. Садиться всегда надо с левой стороны.

— Почему?

Коняга обернулась и укоризненно глянула на него.

— Точно не знаю, — ответила Кристи. — Слева, и все тут. Может быть, из-за меча. Чтобы он не запутался у тебя в ногах, понимаешь?

— А-а, ну конечно. Мой меч, как я про него не подумал. Вот дурень.

Он вскарабкался в седло, и лошадь без понукания тронулась неспешным, исполненным достоинства шагом.

Довольно скоро Макс позабыл свои страхи; нельзя сказать, что он совершенно успокоился, но напряжение заметно спало. Сидя на этом огромном живом существе, он даже стал получать удовольствие от такого вида передвижения, от теплого запаха лошади и старой кожаной сбруи. Устроившись поудобнее в поскрипывающем седле, он попытался принять беззаботный вид и стал оглядывать окрестности. Они ехали гуськом, все время в гору, кони осторожно ступали по узкой каменистой тропе, продираясь сквозь заросли ракитника и самшита, давя копытами розмарин и тимьян, тянувшиеся, казалось, из-под каждого каменного обломка. Чем ближе была вершина, тем более захватывающие открывались перед ними виды: величественные горы, покрытые ковром из зелени разных оттенков.

За два часа неспешной езды они добрались до самой высокой точки Люберона, обозначенной на полученной от фермера карте как Мур-Негр, — более трех тысяч пятисот футов над уровнем моря. Самым громким звуком было конское дыхание. За всю поездку путешественники не видели и не слышали ни единой живой души.

Пока Кристи привязывала лошадей в тени карликового дуба, Макс разложил хлеб, колбасу, сыр и фрукты, достал бутылку красного вина, нагревшуюся на лошадином крупе до температуры сильно натопленной комнаты. Потом потянулся, разминая мышцы спины, затекшие в неподвижной позе, и огляделся. Разлитые окрест покой и красота глубоко трогали душу; ничто не выдавало присутствия человека, вокруг расстилались лишь бескрайние изумительные пейзажи. На севере высилась гора Ванту; ослепительно белый гравий на ее гребне был похож на шапку вечных снегов. На юге виднелась массивная гора Святой Виктории, а за ней, в дальней дали поблескивало серебром Средиземное море. Подошла Кристи; несколько мгновений они стояли молча, слушая нашептывания ветерка.

— Руссель тоже забирается сюда во время своих охотничьих вылазок. Он мне рассказывал, что частенько видел орлов, — сообщил Макс. — Поразительно, правда? Кажется, что до Лондона отсюда миллион миль.

— Не скучаешь?

— По Лондону? — После недолгого размышления он покачал головой. — Нет, ни капельки. Странно. Я и забыл, как мне все здесь нравилось — раньше, когда приезжал на лето; каждый раз не хотелось уезжать, и теперь тоже. Такое чувство, что ты дома. — Он усмехнулся. — А ведь я считал себя горожанином до мозга костей.

Они отыскали местечко на южном склоне, где можно было сидеть рядом, привалившись спиной к нагретой солнцем скале. Макс открыл бутылку и разлил вино по бумажным стаканам, а Кристи соорудила незамысловатые сэндвичи.

— Словом, ты остаешься, да? — спросила она, вручая ему половину длинного французского батона с уложенными сверху кусками колбасы.

— Надеюсь. Не уверен, что это мне удастся, но с удовольствием остался бы. Здешняя жизнь меня вполне устраивает — никто не давит, незатейливые развлечения, массу времени проводишь на воздухе; даже французы мне нравятся — впрочем, ты это и так знаешь... — Пожав плечами, он стал примериваться к огромному, зажатому в обеих руках бутерброду. — Там видно будет. А ты?

Кристи помедлила с ответом.

— А я пока не дозрела, — словно оправдываясь, сказала она. — Я еще столького не видела. Ты не поверишь, но всего два года назад я принадлежала к тем девяноста процентам американцев, у которых и паспорта-то нет. Представляешь? Мы, конечно, путешествуем, но только у себя в стране. И, по-моему, сами многого себя лишаем. Лондон, Париж, Прага, Венеция, Флоренция, всего и не перечислишь, — я ведь нигде не была. И раз уж я здесь, хочу посмотреть как можно больше. — Отхлебнув вина и не поднимая глаз от бумажного стаканчика, она добавила: — Так что скоро, наверно, двинусь дальше.

Хоть его несколько страшил ответ Кристи, Макс все же спросил о том, что не давало ему покоя со дня ее приезда:

— Как же, по-твоему, нам быть с домом?

— Я об этом много думала. Ты, наверно, тоже. — Видя, что Макс хочет что-то сказать, она жестом остановила его. — Во-первых, приехала я сюда вовсе не ради него. Ко мне перешел старый дом моей матери, сейчас он стоит раз в десять дороже, чем когда она его купила. Нет, приехала я потому, что после разрыва с Бобом хотелось сменить обстановку... а еще убедиться, что давным-давно исчезнувший отец у меня все-таки имеется. Однако я пока не готова прочно осесть где-нибудь, тем более во Франции. — Макс чуть заметно усмехнулся. — Нет, здесь, конечно, замечательно, но эта благодать не для меня. Может, со временем появится такое желание. Твой дядя, во всяком случае, хотел передать дом тебе. Поэтому знаешь что? — Она торжественно подняла бумажный стаканчик и объявила: — Он твой. — И, глядя на оторопевшего Макса, улыбнулась. — На самом деле это в моих же интересах: не придется выкладывать большие деньги тому жуликоватому законнику, который многозначительно шевелит бровями, у него одни гадости на уме. Тот еще наглец.

Макс припомнил день, проведенный в Эксе — казалось, это было очень давно, — их визит к юристу и его сальный намек, разъяривший Кристи. Что-то насчет романтических отношений.

— Не суди его слишком строго. Французы твердо уверены, что секс — превыше всего. Взять хотя бы мадам Паспарту — с самого твоего приезда она пыталась устроить нас в одной спальне, и отнюдь не для экономии на стирке постельного белья. — Он вытащил из стаканчика перепуганного кузнечика и отхлебнул вина. — Они никого не хотят обидеть, это нечто вроде национальной забавы. Она у них в крови.

— Вроде лихачества за рулем и сантехнических причуд.

— Именно. Но послушай, ты хорошенько подумай насчет дома. Это очень важное решение.

— Знаешь, Макс, ты бы лучше не искушал судьбу. Помнишь, чем кончился наш последний спор?

Кристи зевнула и, подложив под голову парусиновую сумку, в которую был упакован их обед, растянулась на спине. Макс пытался сквозь жаркое полуденное марево разглядеть далекое море.

— Надеюсь, старина Чарли тебе понравится. Он всегда был мне настоящим другом. Если у нас что-то получится с тем вином, которое втихаря делал Руссель, Чарли будет в восторге. "Шато Чарли". Прямо-таки вижу, как он упоенно полощет им горло, сплевывает и фонтанирует всякими затейливыми фразами: "перспективное винцо, перспективное; мне кажется, оно чуточку отдает осенней листвой, карандашным грифелем, трюфелем, подсушенными на огне абрикосами... "Я уверен, на всех англичан ты зла не держишь, просто тебе попался я, непутевый. Чарли совсем другой. Он тебе понравится.

Ответа не последовало. Солнце, вино и свежий воздух сделали свое дело. Кристи спала крепким сном.

Макс стал думать о будущем, которое вдруг предстало в куда более розовом свете, чем вчера, и настроение у него поднялось. За эти несколько дней он получил в наследство дом — теперь, благодаря Кристи, уже без всяких сомнений в законности своих прав на него, — вместе с прекрасным виноградником и перспективой производить отличное вино. Во всяком случае, настолько качественное, что привлекло Натали Озе и ее подельников; чем черт не шутит, вдруг это вино поможет ему покрыть издержки на содержание всего поместья?.. Хотя Руссель малый симпатичный, Макс был рад, что этот фрукт понятия не имеет, куда именно отправляется содержимое бочек из его cave.

Или делает вид, что понятия не имеет.

Рядом послышалось легкое, почти как у лошади, сопение. Кристи переменила позу и теперь лежала, свернувшись калачиком; по ее гладкой медово-золотистой щеке полз муравей. Макс очень осторожно смахнул муравьишку и глянул в лицо спящей с благодарностью и чем-то похожим на нежность. Удивляясь самому себе, он подумал: в таких необычных и трудных обстоятельствах она вела себя молодцом; может, он даже будет по ней скучать.

ГЛАВА l6

— Я на время выпросила ее в деревне у своей знакомой, она — très anglophile[148], — объяснила мадам Паспарту, демонстрируя Максу чудесное преображение будущей спальни Чарли. — Ваш друг сразу же почувствует себя как дома. Вы только взгляните на собачек.

И она указала на прикроватный столик.

Там, рядом с графинчиком коньяка и вазочкой с фрезиями, стояла цветная фотография улыбающейся королевы Елизаветы. Королева сидела на кушетке, вероятно, в собственной гостиной в Виндзоре, а на ковре у ее ног живым веером расположилось немалое количество собачонок корги.

Макс задумчиво смотрел на снимок; Чарли, без сомнения, решит, что его приятель спятил.

— Как вы внимательны к любой мелочи, мадам, — произнес он. — Мой друг, конечно же, придет в восторг.

Вот и настало утро, когда должен был приехать Чарли. Макс уже четверть часа старательно нахваливал наведенный в спальне порядок и лоск. Мадам Паспарту действительно сотворила чудо: потертые, свалявшиеся думки и темно-бордовые шторы в каких-то зловещих пятнах выбиты так, что на них и пылинки не осталось; все шкафы, стулья и столик отполированы до блеска, кафельные плитки пола сияют как новенькие — вода, льняное масло и неимоверное усердие сделали свое дело. У кровати постелен коврик, чтобы уберечь нежные ноги Чарли от соприкосновения с холодным полом. И в довершение всего — портрет Ее Величества. Чего еще желать гостю?

Мадам Паспарту, дабы прервать поток славословий, подняла палец:

— Ваш друг, он любит танцевать?

Макс десятки раз наблюдал за Чарли, когда тот выходил на танцпол. Ноги его, как правило, ограничивались шарканьем, зато руки не знали покоя — происходило нечто вроде замедленного личного досмотра партнерши. Как ни странно, у девушек это возражений не вызывало.

— Да, — сказал Макс, — хотя предпочитает не слишком быструю музыку. Артрит, знаете ли.

— Ah bon? Ну, вечером музыка будет самая разная. В деревне сегодня fête, un repas dansant[149]. Приедет ансамбль аккордеонистов и диджей из Авиньона, он будет ставить самые популярные сейчас произведения. На пластинках, — пояснила она, а то вдруг Макс не вполне разбирается в современной музыкальной технике. — Все как на дискотеке.

— Надеюсь, вы тоже придете, мадам.

— Какой разговор, конечно. Вся деревня соберется. — Привстав на цыпочки, мадам Паспарту поразительно ловко крутанулась на пальчиках. — Танцевать будут все.

На миг Максу представилась Фанни — они с ней танцуют под звездным небом... Он посмотрел на часы:

— Мне пора идти. С минуты на минуту Чарли приедет в деревню, а как найти этот дом, он понятия не имеет.

Чарли настолько не терпелось удрать от всех и всего, связанного с роскошной недвижимостью, что он выехал из Монте-Карло раньше намеченного часа и уже добрался до деревни. Остановив взятый напрокат здоровенный "мерседес" перед кафе, он вылез и с веселым интересом оглядел площадь.

Принять его за уроженца Сен-Пона было абсолютно невозможно. Одетый в высшей степени à l'anglaise[150] — двубортный блейзер с бесчисленными латунными пуговицами, светло-серые фланелевые брюки и новехонькая соломенная шляпа, — он казался видением из совершенно иного мира, и местные жители уже косились на пришельца со сдержанным любопытством. Перехватив пытливый взгляд одной старушки, Чарли приподнял шляпу:

— Bonjour[151], дорогая, bonjour.

Увы, этим его запас французских слов почти исчерпывался. Чарли, конечно, слегка превзошел соплеменников в искусстве общения с иностранцами (ведь англичане почему-то говорят с ними по-английски, только очень медленно и очень-очень громко), но не настолько, чтобы его можно было понять. Жители Сен-Пона отродясь не слыхали такого французского, да и не они одни: в сущности, это был английский язык, только к разным словам Чарли добавлял в конце "о", "а" или даже "у", дабы придать им истинно европейское звучание, время от времени он сдабривал свою речь испанскими или итальянскими словечками, чем окончательно сбивал собеседников с толку.

Припарковавшись у тротуара, Чарли зашел в кафе, чтобы справить крайне безотлагательную нужду.

— Рог favor[152], мадам, — обратился он к барменше, — toilettoes?

Та подняла глаза от газеты и молча мотнула головой. Чарли благодарно вздохнул и ринулся в глубь помещения.

Приехав в деревню, Макс увидел, что на площади полным ходом идет подготовка к вечернему веселью. Шестеро мужчин, взобравшись на стремянки, обвивали ветви платанов гирляндами разноцветных лампочек; другие расставляли простые деревянные столы и лавки, заняв ими почти всю площадь, а третьи — хмурые, небритые, раздраженные и горластые — как раз выпрыгивали из громадного фургона, груженного строительными лесами и досками, из которых предстояло возвести сцену для ансамбля. К сожалению, подъехать или хотя бы приблизиться к месту, освобожденному для сцены, фургон не мог: путь перегораживал "мерседес", оставленный каким-то кретином перед самым кафе. Этим обстоятельством и объяснялись свирепый вид и раздражение рабочих. Шофер грузовика залез в открытое окно "мерседеса", нажал на клаксон и уже не снимал с него руки.

Тем временем вышеозначенный кретин, веселый и очень довольный свершившимся облегчением и успешными переговорами насчет чашечки кофе на террасе, вышел из кафе и сразу столкнулся с Максом. Однако радостную встречу друзей грубо прервал очередной злобный гудок водителя фургона.

— Будь это мой "мерседес", — заметил Макс, — я бы, пожалуй, поторопился и убрал его от греха подальше, не то грузовик просто спихнет его с дороги.

— О боже! — Чарли поспешил к машине, старательно размахивая руками в знак очевидного, полагал он, раскаяния. — Pardonnay[153], pardonnay. Ужасно сожалею.

Продолжая извиняться, он задним ходом вырулил с площади, чудом не зацепив деревянный стол и обретавшегося при кафе пса.

На террасе появилась хозяйка с чашкой в руках и, не обнаружив господина, заказавшего кофе, досадливо покачала головой.

— Каждый раз меня на этом ловят, — пожаловалась она Максу. — Зайдут, нужду справят и исчезают. Можно подумать, у меня тут не кафе, a pissotière[154].

Макс объяснил ей, в чем дело, заказал кофе для себя и, чтобы задобрить строителей сцены, для них тоже. Плюхнувшись на стул, он подставил лицо солнцу и улыбнулся: все-таки здорово, что Чарли пробудет здесь несколько дней. Он с удовольствием приобщит друга к иному образу жизни, а главное, познакомит с хорошенькой девушкой — для поднятия тонуса. С дурацкой соломенной шляпой, правда, придется расстаться. Она — непременная часть экипировки англичан особого сорта — громогласных, розовощеких и нахальных, которых Макс терпеть не может, но Чарли к ним точно не принадлежит.

— Прости, что так получилось, — прервал его размышления подошедший Чарли; он снял блейзер и повесил на спинку стула. — Прекрасно выглядишь, старичок. Здешняя жизнь тебе к лицу. Но ты вроде бы уверял, что это тихий уголок, где ничего не происходит. А тут что творится! Не иначе как ты предупредил их о моем приезде.

Рабочие уже начали возводить каркас будущей сцены. Перед ней было оставлено пространство для танцпола, а столы и скамьи выстроились вдоль трех других сторон площади.

— Сегодня у них ежегодная деревенская вечеринка, — объяснил Макс. — С ужином, танцами, китайскими фонариками — по полной программе. Может, даже запустят воздушные шары. Перед уходом я куплю в кафе билеты для нас. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, — познакомишься разом со всеми жителями, от мэра до дочки пекаря.

Решив, что речь идет о молоденькой и, разумеется, пышненькой красотке, Чарли с воодушевлением потер руки:

— Хорошо бы подшлифовать мой французский. На всякий случай.

— А как у тебя с американским английским?

Чарли испытующе поглядел на Макса:

— Куда это ты клонишь?

Макс кратко изложил историю появления в доме Кристи, включая их визит к юристу и инцидент со сковородой.

— Во-от оно что, — протянул Чарли. — Я как раз хотел тебя спросить насчет ссадины на лбу. Ты, стало быть, чересчур навязчиво ухаживал за бедной беззащитной девушкой? Грубое животное. Невольник взыгравшего тестостерона. Стыдись!

— Если хочешь знать, Чарли, она вовсе не в моем вкусе. Блондинка. А ты знаешь, как я отношусь к блондинкам.

— Тебе просто не повезло с моей сестрой, — подняв палец, заявил Чарли. И, покачав головой, добавил: — Да кому из нас не случалось так же напарываться? Между прочим, я знавал очень славных блондиночек. Рассказывал я тебе про ту лапочку, которая спала без задних ног в квартире на Итон-сквер, куда я пришел делать замеры?

Но Макс отмахнулся от истории про спящую блондинку.

— Дело в том, что здесь, в деревне, мне приглянулась одна молодая дама. — Чувствуя, что его признание звучит немного высокопарно, он поспешно продолжил: — Но я не о ней; Кристи — просто прелесть. Она тебе наверняка понравится.

— Хорошенькая?

— Очень. И в вине знает толк. Так что вы с ней сможете сколько душе угодно полоскать им рот и дружно сплевывать к взаимному удовольствию.

Они попросили еще кофе, и Макс пересказал другу признания Русселя в его cave. Брови у Чарли, и так весьма подвижные, при изложении очередного неожиданного обстоятельства взлетали на лоб и вновь опускались.

— Сдается мне, — сказал он наконец, — что это винишко принесет тебе крупную удачу. Страсть как хочется попробовать.

— А мне страсть как хочется узнать, кто его скупает. Я уже сказал Русселю, чтоб нацедил пару бутылок и принес нам домой. Оно еще молодое, только в октябре разлито по бочкам. Но ты хотя бы представишь, что это за напиток.

Тем временем на площади появился маленький фургон, зеленый, как лягушонок; по борту ярко-розовой краской вилась надпись: "Monsieur La Fête"[155]. Фургончик исхитрился подобраться к самой сцене, и водитель, возможно, месье Лафет собственной персоной, подвесил громкоговорители и подсоединил к ним усилитель и микрофон. Отступив на шаг, он закурил, потом резким движением включил усилитель. Площадь мгновенно заполонили электронные визги, бульканье и хрипы; голуби немедленно бросились врассыпную, а обретавшийся при кафе пес поднял вверх морду и завыл. Водитель фургона подкрутил регуляторы и легонько постукал пальцем по микрофону: "Un... deux... trois... Bonjour Saint-Pons!"[156]

После чего громкоговорители опять завизжали и захрипели. Пес, ощерившись, ретировался в кафе и нашел себе относительно тихое пристанище под игровым автоматом.

— Блаженный покой деревенской жизни. Что может быть лучше?.. — саркастически заметил Чарли.

Когда они прибыли домой, на пороге топталась мадам Паспарту, сгоравшая от желания хоть одним глазком посмотреть на молодого английского milor. На миг Макс испугался, что она сейчас присядет в реверансе, но дело ограничилось жеманной улыбкой и рукопожатием.

— Энчанто[157], мадам, — приподняв шляпу, произнес Чарли. — Энчанто.

Мадам Паспарту одарила его еще одной жеманной улыбкой и слегка зарделась.

Они повели Чарли наверх, в его спальню, где мадам Паспарту принялась суетливо взбивать подушки, двигать туда-сюда графинчик и вносить неуловимые улучшения в позицию монаршей фотографии на прикроватном столике — если вдруг Чарли еще не заметил этих немаловажных составляющих английской жизни.

Гость же плюхнул чемодан на кровать, открыл и извлек кучу грязного белья, половину копченого лосося и две пачки сосисок.

— Держи, — он протянул рыбу и сосиски Максу. — Лучше сунь в холодильник, а то протухнут.

— А я заберу это, — мадам Паспарту коршуном спикировала на грязное белье и схватила его в охапку. — Месье любит слегка подкрахмаленные рубашки или au naturel?[158]

Ничего не понимающий Чарли просиял улыбкой и закивал головой:

— Отличноу, вы очень добры.

Сообщив напоследок Максу, что она приготовила им скромный обед: crespeou[159] и салат, — мадам вихрем вылетела из спальни и помчалась в чулан за кухней, чтобы доверить белье древней и не очень-то надежной стиральной машине.

— Хочешь не хочешь, а привыкай, — Макс покачал головой. — Боюсь, она принимает тебя за какую-то важную птицу. — Он присел на край кровати, а Чарли вытащил из чемодана остатки одежды и белья и принялся рассовывать по полкам гардероба. — Сначала поедим, а потом я поведу тебя на экскурсию по дому.

— Домик что надо. Настоящий château. Не из крупных, конечно, но признаки роскошного господского дома налицо, причем никаких бытовых неудобств, присущих старинным дворцам, а в наше время это самое главное. Чувствуешь, что попал в особняк, где наверняка имеется бальный зал, пусть этого зала на самом деле и нет. Улавливаешь? В любом случае перед нами перл начала восемнадцатого века, чью уникальную красоту трепетно сохраняли многие поколения владельцев. Это внушительное здание возведено, естественно, на обширном, тщательно возделанном участке земли, уединенном, но не изолированном от мира. Ты представь, какой классный может получиться рекламный буклет. Те ребята, что собрались в Монте-Карло, ради такого лакомого куска оторвали бы тебе голову. Ой, совсем забыл. — Развернув скрученные в рулон брюки, он достал бутылку "Лафройга". — Надеюсь, ты еще пьешь виски? Ну, и где твоя прекрасная квартирантка?

Все утро Кристи изучала разложенные на кухонном столе путеводители и карту Европы, решая, куда ей теперь направиться. В Лондон? Венецию? Париж? Заслышав шаги, она подняла голову.

— Кристи, познакомься, это Чарли, — представил Макс друга.

Глаза Чарли округлились. Он пригладил волосы и протянул руку:

— Очень рад познакомиться. Слава богу, сегодня мне, значит, не придется танцевать с Максом.

Кристи прыснула. Они стояли и молча улыбались друг другу; Макс тем временем принес бокалы и вынул из холодильника бутылку вина.

Из чулана вышла мадам Паспарту и уставилась на парочку, но они, никого не замечая, продолжали молча улыбаться. Явно довольная увиденным, мадам Паспарту на цыпочках подошла к Максу, который уже откупоривал бутылку.

— Месье Макс, — чуть понизив голос, прогудела мадам в полном убеждении, что она заговорщицки шепчет, — может быть, им хочется пообедать наедине?

— Что? Какой вздор. Я сто лет не виделся с Чарли. Нам надо столько всего обсудить.

Мадам Паспарту лишь хмыкнула в ответ. В таких вещах разбирается только женщина.

За обедом Макс намеревался подробно обсудить вино, утаенное Русселем, но не тут-то было: Чарли обрушил на них с Кристи поток искусной рекламы, точнее, саморекламы, поданной под видом дифирамбов Лондону, которому Венеция и Париж якобы в подметки не годятся.

— Известно ли вам, — вопрошал он, обращаясь к Кристи, — что в это время года туристов в Венеции больше, чем голубей? Ей-богу, чтоб мне с места не сойти. И потом, шажок в сторону, и вы уже в канале, а над вашей головой шныряют взад-вперед гондолы. Чертовски опасный городишко. А что Париж? На лето он, считай, вообще закрывается; вам сильно повезет, если хотя бы метро будет работать. Парижане все как один уезжают сюда, на побережье, или же отправляются на какой-нибудь из своих курортов — прополаскивать печень минеральной газировкой. То ли дело Лондон. Там найдете все, что душе угодно: театры, клубы, пабы, магазины, рестораны, стражники Тауэра в роскошном облачении, Букингемский дворец, Ноттинг-Хилл — представляете, какие чудесные открытки можно отправлять домой друзьям и родне? А климат, который с женской кожей творит настоящие чудеса, а таксисты, говорящие по-английски... Впрочем, там, как вы понимаете, все говорят по-английски.

— Вау, — откликнулась Кристи. — Кто бы мог подумать!

Перегнувшись через стол, она ловко подхватила едва не угодившую в салат салфетку Чарли и засунула обратно ему за ворот.

— Нет, серьезно, это большой плюс, особенно если вы посещаете какую-нибудь страну впервые. А еще более существенный плюс состоит в том, что в Лондоне есть человек, который знает город как свои пять пальцев и будет счастлив показать его вам. — Он откинулся на спинку стула и ткнул себя в грудь. — Moi[160]. И у меня в доме есть свободная комната.

В кои-то веки Чарли удалось не играть бровями и сохранить невинное выражение лица. Видя, как они самозабвенно улыбаются друг другу, Макс почувствовал себя лишним. Весьма вероятно, свободная комната даже не понадобится, мелькнула у него мысль. Он громко, с деланным облегчением вздохнул:

— У меня прямо камень с души свалился. Раз вы уже определили маршрут путешествия, теперь, может быть, поговорим о вине?

Снова изложив вкратце суть, Макс пришел все к тому же заключению: они могут либо прямо предъявить факты Натали Озе, с тем чтобы добиться от нее признания, — в чем Макс, однако, сильно сомневался, а Кристи просто сочла несбыточной мечтой, — либо ждать сентября, когда должен приехать таинственный грузовик.

— А что потом? Вежливо поинтересоваться, куда увозят вино? Попросить подождать, пока ты вызовешь полицию? — Чарли покачал головой. — И вообще, откуда ты знаешь — может, Руссель уже сказал Натали, что их карта бита?

— Он поклялся, что будет держать язык за зубами, но полной уверенности у меня нет, — признался Макс.

Кристи, сдвинув брови, пристально смотрела на пустую бутылку.

— Погодите, — вдруг сказала она. — Помню, ты, Макс, обмолвился, что, когда был у Натали, обратил внимание на какую-то мелочь. На наклейку, что ли?

— Точно. Даже название записал, да только куда я сунул эту записку, одному богу известно. — Макс встал из-за стола. — Ты, Кристи, покажи Чарли имение, а я пойду поищу.

Покинув свой наблюдательный пост у кухонного окна, мадам Паспарту подошла и принялась убирать со стола, заодно одобрительно поглядывая на Кристи и Чарли, которые, увлеченно беседуя, рядышком шагали через двор.

— Так я и думала, — со сдержанным ликованием произнесла мадам Паспарту. — Un coup de foudre[161].

Битый час Макс шарил по всем карманам, перебирал кучи бумажек, распиханных в разное время по ящикам комода и полкам гардероба. В конце концов он обнаружил искомую запись, кое-как нацарапанную на задней обложке его английской чековой книжки. Но эти каракули и теперь выглядели не менее загадочно, чем в ту минуту, когда он их выводил.

Макс спустился вниз; Чарли уже вернулся с экскурсии по поместью и поджидал его в сильном волнении.

— Потрясающе! — воскликнул он. — Немного подреставрировать дом, сделать современный бассейн — без бассейна никак нельзя, — и твое имение подскочит до семизначного числа. В фунтах стерлингов, разумеется. — Он огляделся; в его глазах посверкивал огонек профессионального торговца недвижимостью. — Дом стоит в центре большого земельного участка, гора прикрывает тебя сзади, так что никаких проблем с соседями. Слушай, если...

Макс поднял руку:

— Прежде чем ты в азарте предложишь устроить здесь вертолетную площадку, взгляни-ка на это название. Оно тебе что-нибудь говорит?

Чарли задумчиво похлопал чековой книжкой по ладони.

— Где-то я его видел, — произнес он, — но где и когда, не помню. — Он посмотрел на часы. — Билли, вот кто знает наверняка. С Лондоном разница — час, верно? Попробую его поймать.

Он направился в дом. Кристи смотрела ему вслед, с момента знакомства с Чарли улыбка не сходила с ее лица.

— Я рад, что вы сразу подружились, — сказал Макс. — Мы с Чарли знакомы уже двадцать лет. В школу вместе ходили. Золотой человек, таких, как он, на свете мало, раз-два и обчелся.

— Ужасно милый, — согласилась Кристи. — Он всегда такой?

— Милый? — Макс усмехнулся. — Тут мне трудно судить, но он совершенно не меняется, за это я его тоже очень люблю. Скучать в Лондоне тебе точно не придется.

ГЛАВА 17

Обследуя дальние уголки погреба, Макс как-то наткнулся на бутылку довольно старого великолепного шампанского и решил ее отложить до приезда Чарли. Вот и настало время открыть заначку. Макс обтер пыль и, за неимением лучшего, сунул бутылку в одно из пластиковых ведер мадам Паспарту, предусмотрительно заполненное кубиками льда. Простецкое синее ведерко не слишком удачно сочеталось со сдержанной элегантностью темной бутылки, зато шампанское охладится до нужной температуры. Ухватившись за стройную длинную стеклянную шею, Макс ввинтил бутылку поглубже в лед.

Отлично понимая, что ему еще долго и многому надо учиться, Макс не раз уже убеждался, что виноделие и связанные с ним обряды доставляют ему огромное удовольствие; в прошлой, лондонской жизни у него не было свободной минуты, чтобы оценить эти маленькие радости. Вино бывало разным — хорошим или неважнецким, дешевым или дорогим, но никаких ассоциаций оно не вызывало: ну, подают его, наряду со всем прочим, в барах и ресторанах вышколенные официанты, и что? Здесь все будет по-другому. Здесь он сам будет участвовать в таинстве создания вина, начиная с виноградных гроздей и до укупоренных бутылок. Приятное нетерпение охватило Макса. Вино станет его делом и детищем. Как любит повторять Чарли, поднося бокал к носу, более благородного занятия на свете нет.

Во двор вышел Чарли: мокрые после душа волосы зачесаны назад, поверх хлопчатобумажных белых брюк развевается рубашка с короткими рукавами, расписанная ярко-зелеными листьями конопли. Раскинув руки, Чарли стал перед Максом, явно ожидая комплиментов.

— Ну, как тебе? — не выдержал он, расправляя воротник. — В прошлом году купил на Мартинике. У одного малого на пляже. Называется "прикид с дурью". Très cool[162], говорит, — так я, во всяком случае, понял.

— Точно, Чарли, круче некуда, — подтвердил Макс. — Какие могут быть сомнения! Вдобавок ее можно скрутить, курнуть и забалдеть. Классная вещь.

Макс вновь занялся бутылкой; сняв с горлышка проволочную сетку, он чуточку пошатал плотно сидящую пробку, накрыл ее рукой и сразу ощутил под ладонью давление — пробка, будто живая, рвалась наружу. Он потихоньку дал ей двинуться вверх, и наконец с едва слышным шипучим вздохом она высвободилась из плена.

Чарли, наблюдавший за процессом, одобрительно кивнул:

— Все сделал как надо. Терпеть не могу тех, кто специально взбалтывает вино, чтобы пробка вылетала ракетой, — и полбутылки шампанского как не бывало. Ну-с, что у тебя там?

Макс вынул из ведерка бутылку, покрытую каплями влаги.

— "Крюг" восемьдесят третьего года. Наткнулся на него в закутке погреба. Дядя Генри, видно, спрятал да и забыл про него.

— Молодец дядя.

Макс разлил вино по бокалам, ощущая в воздухе его тонкий, слегка отдающий горячим гренком букет. Чарли глубоко вздохнул, закрыл глаза и поднес бокал к уху.

— Единственное в мире вино, которое можно услышать, — пробормотал он. — Музыка гроздей. Будь здоров.

Какое-то время они молча потягивали вино; от шипучего напитка приятно покалывало язык.

— Ты правда считаешь, что рубашка ничего себе? — спросил Чарли. — Нам же нужно, чтоб без претензий, но и по глазам чтоб не било. Небрежная элегантность, Кэри Грант на отдыхе — что-то в этом роде.

Макс мотнул головой в сторону стоявшей на пороге дома Кристи:

— Вот и твоя девушка, ровно в назначенный час. Спроси у нее.

Кристи была в том же черном платье — идеально отглаженном прилежной мадам Паспарту, — в котором ездила на ужин к Русселям, и в тех же обворожительных алых туфельках на высоких каблуках. Из открытых мысков выглядывали ногти точно того же алого цвета. Чарли восторженно присвистнул. Кристи небрежно кивнула в знак согласия с его оценкой и сама не осталась в долгу:

— Мне нравится твоя рубашка, Чарли. Очень круто.

Макс протянул ей бокал шампанского.

— У меня тост, — объявил он. — Выпьем за того, благодаря кому все это стало возможным. За дядю Генри, благослови, Господи, его душу.

Подняв бокалы, они с улыбкой переглянулись; каждый втайне возлагал восхитительные надежды на предстоящий вечер.

Уровень вина в бутылке понижался примерно со скоростью заходящего солнца, и когда наша троица добралась до деревни, уже спустились сумерки — мягкий розоватый полумрак. Площадь была полна народу, веселый гул голосов мешался с лившейся из репродукторов музыкой. На террасе кафе поставили дополнительные столики, за одним из них уже потягивал перед концертом анисовый ликер ансамбль аккордеонистов в полном составе — четыре пышноусых господина в парадных черных брюках, белых рубашках и вышитых жилетах. Вокруг носилась ребятня, исхитрявшаяся даже шнырять у взрослых между ног. Собаки в расчете на случайную подачку слонялись возле длинного вертела, где над углями жарились, брызжа шипящим жиром, méchoui[163] и сосиски merguez[164] цвета запекшейся крови. Над всем этим колдовал шеф-повар из ресторана "У Фанни".

Макс пробрался сквозь толпу к сооруженному на скорую руку бару; там Фанни, от ключиц до колен закрытая от нескромных взоров огромным фартуком, собственноручно наливала жаждущим полные бокалы vin d'honneur[165].

— Довольно необычный у вас наряд, — заметил Макс, указывая на фартук.

Не говоря ни слова, Фанни повернулась спиной и, вопросительно вскинув брови, глянула на Макса через плечо. Сзади фартук не прикрывал почти голую спину, слегка задрапированную внизу маленьким облачком тончайшего лилового шелка, завершалось облачко неким подобием крохотной юбочки.

— С той стороны лучше? — осведомилась Фанни.

Макс лишь судорожно вздохнул и потребовал три бокала вина.

— Надеюсь, вы не собираетесь весь вечер торчать за стойкой. Девушке надо иногда и питаться. Можно, я оставлю для вас местечко?

— Эй, Фанни! Пьем-пьем, а в горле все равно пересохло. — К бару подошел почтальон Гишар с женой, оба сильно надушенные и томящиеся жаждой. — Bonjour, месье Скиннер. Сегодня мы наконец увидим танцующего англичанина?

Фанни украдкой подмигнула Максу, чем еще больше подняла ему настроение. Взяв бокалы, он двинулся к друзьям; те уже заняли столик перед кафе и оттуда наблюдали за ним.

— Что смешного? — удивился Макс, переводя взгляд с одной ухмыляющейся физиономии на другую.

— Ничего, — заверил Чарли. — Ровным счетом ничего.

— Они уже который день хороводятся, — заметила Кристи. — Берегись, Макс. По-моему, сегодня она намерена перейти к решительным действиям.

— Я смотрю, вы спелись. — Макс укоризненно покачал головой. — Одни пошлости на уме. Человек всего лишь вежлив по отношению к очаровательной молодой даме, которая, можно сказать...

— Одета в платьишко размером с носовой платок, — закончил Чарли. — По-моему, Кристи права.

Они не спеша потягивали вино — молодое, игривое, но в сущности добросердечное, как аттестовал его Чарли, — и наблюдали за гуляющей публикой. На праздник съехались жители из окрестных сел и гости из более дальних краев. В толпе мелькали немцы с лицами цвета полированного красного дерева; на фоне мягкой, благозвучной французской речи их отрывистые, гортанные реплики резали слух. Американские велосипедисты, которых Макс и Кристи приметили во время похода на рынок, уже переоделись и теперь, словно богатенькие подростки, щеголяли в брюках из немнущейся бумажной ткани, перехваченных ремнями с серебряными бляхами, на ногах — девственно чистые дутые кроссовки, на голове — непременные бейсболки со спортивной или военной символикой. С десяток цыган, худых, смуглых, одетых во все черное, ловко шныряли в толпе, точно акулы в стае тропических рыб. Немногочисленные парижане прикрыли от вечерней прохлады плечи кашемировыми свитерами пастельных тонов. А вот англичан среди собравшихся Кристи не обнаружила.

С уверенностью старожила (как-никак за плечами у него аж целых десять дней жизни в Сен-Поне) Макс пояснил:

— Они кучкуются главным образом в золотом треугольнике по другую сторону Люберона — где-то между селами Горд, Менерб и Боннье. Светская жизнь там, говорят, бьет ключом, soirées[166] каждый soir[167]. Тебе, Чарли, тамошняя публика хорошо знакома. Любимая тема разговоров — цены на недвижимость.

Сидевшие неподалеку аккордеонисты, в последний раз подкрепившись рюмкой анисового ликера, взяли инструменты и гуськом двинулись на сцену. Несшийся из репродукторов рэп смолк на середине непристойного слова, а перед сценой образовалось свободное пространство. Стоявшая за стойкой бара Фанни уже сняла с себя фартук и натянула его на сменщика-бармена — тщедушного старичка, который оцепенело уставился на возникшее у самого его носа роскошное décolleté.

Чарли ткнул Макса в бок:

— Вперед, да побыстрее, не то ее пригласит вон тот юный рыцарь. А мы с Кристи пойдем поищем места у сцены.

Довести Фанни до их стола оказалось не так-то просто. Продвигались они медленно, то и дело останавливаясь, и Макс терпеливо ждал, пока Фанни обнималась и обменивалась шутками с друзьями и постоянными посетителями под бдительными и не слишком одобрительными взглядами жен. Вечно по горло занятая у себя в ресторане, она не вызывала у местных дам опасений: очаровательная женщина, придающая шарм своему заведению, она там вполне на месте. Теперь же, вне стен ресторана, в платье, при виде которого даже самый добропорядочный муж размечтается о разгульной поездке на выходные в Париж, она являла собой отнюдь не самое приятное для жен зрелище, тем более на празднике с вином, музыкой и танцами. Макс втайне возликовал, когда они за десять минут одолели путь от бара к столу, хотя это было не более пятидесяти ярдов.

Кристи и Чарли уже заняли четыре места за длинным столом перед сценой и запаслись литровым кувшином вина. Макс стал знакомить друга с Фанни, и тот мобилизовал всю свою галантность: мгновенно вскочил и, с небывалым пылом бормоча "энчанто, энчанто", склонился к ее руке. Увы, его куртуазные восклицания потонули в переборах аккордеонистов, настраивавших свои инструменты. А вот когда Фанни поинтересовалась, надолго ли он пожаловал в Сен-Пон, стал очевиден предательский языковой барьер.

— Твой друг, он что, ни слова не знает по-французски?

— Слова четыре знает. Сегодня вечером я буду его личным переводчиком.

И Макс немедленно приступил к своим обязанностям, поскольку Фанни уже сыпала сведениями о жителях Сен-Пона, занимавших места за соседними столами; получилось нечто вроде неофициального устного справочника "Кто есть кто" местного масштаба.

— Вон сидит Борель, уже двадцать лет бессменный мэр Сен-Пона, милый человек, вдовец. Имеет виды на вдову Гоннэ — она за соседним столом, — которая работает на почте, но он très timide, очень уж робок. Может быть, музыка придаст ему решимости. На том конце стола — Арлетт из местной épicerie[168], рядом — ее муж. Она, как видите, женщина весьма крупная, а он замухрышка. Говорят, она его поколачивает.

Фанни хихикнула и смолкла, чтобы хлебнуть вина. Макс вдохнул аромат ее духов; ему страстно захотелось откинуть с затылка ее пышные волосы и поцеловать в шею, но он сдержался.

— Те двое не похожи на местных жителей, — он едва заметным движением головы указал на стоявшую в сторонке богато одетую пару, высокомерно посматривавшую на собравшуюся публику.

Фанни фыркнула:

— Это чета Вильнёв-Лубе, очень prétentieux[169]. У них дом в Шестнадцатом округе[170] Парижа и поместье неподалеку от Экса. Она утверждает, что приходится родственницей Людовику Четырнадцатому, причем по прямой линии. Очень может быть. Посмотрите сами, вылитый Людовик. — Фанни опять хихикнула. — Они приятельствуют с Натали Озе. Вполне друг друга стоят.

— Как я понимаю, вы не слишком-то жалуете Натали.

Фанни глянула на Макса и дернула голым загорелым плечиком:

— Скажем так: интересы у нас разные.

А Натали явится сюда или нет, подумал Макс, и тут кто-то сильно хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел Русселя, опять одетого под Ива Монтана, и Людивин, ослепительную в своем темно-пурпурном платье. Оба явно были симпатичны Фанни, и когда они двинулись дальше на поиски места, она обронила:

— Хороший мужик. Очень меня поддержал, когда я только затевала свой ресторанчик. О вашем дяде он тоже всячески заботился... Merde![171] — вдруг в сердцах воскликнула она. — Спрут ползет.

Макс поднял голову; решительно прорезая толпу, к столу направлялся коренастый мужчина, только еще вступавший в средний возраст. На багровом лице незнакомца играла плотоядная ухмылка.

— Это Гастон, поставляет в ресторан мясо, — сообщила Фанни. — Препротивный тип, но мясо всегда отличное. Придется с ним станцевать.

— Bonsoir ma jolie![172] — Не обращая на Макса ни малейшего внимания, Гастон остановился перед столом и, поманив Фанни пальцем, принялся вилять обширными бедрами. — Пасодобль играют — как раз для нас с тобой.

Фанни, будто извиняясь, сжала Максу плечо и с откровенно фальшивой улыбкой на лице двинулась на танцпол; Гастон, якобы поддерживая ее, положил свою лапу пониже талии.

Заметив, как помрачнел Макс, Кристи погладила его по руке:

— Тебе он не соперник, волноваться, по-моему, совершенно не стоит. Слушай, ты не против, если мы тебя ненадолго оставим? Чарли утверждает, что в пасодобле он второй Нуреев.

Макс изо всех сил старался не смотреть, как руки Гастона блуждают по телу партнерши, и вдруг услышал знакомый пронзительный голос: рядом возникла мадам Паспарту. В лимонно-желтом платье, с серьгами из перьев цвета мяты, она выглядела очень эффектно.

— Нельзя сидеть в одиночестве, месье Макс. Вы должны танцевать. Мы должны танцевать.

Застигнутый врасплох, Макс огляделся, но помощи ждать было неоткуда. Без всякой охоты (наверно, то же чувство испытывала и Фанни) он повел свою райскую птицу на площадку перед сценой.

Однако там он быстро позабыл свою досаду. Мадам Паспарту танцевала великолепно, ступала легко и точно, умело скрадывая его собственные промахи; когда он путался, она вела его сама, когда следовало кружиться, подталкивала его, и благодаря ей он почувствовал себя куда более искусным танцором, чем был на самом деле. Уже через несколько минут они двигались настолько слаженно, что Макс немного расслабился и начал поглядывать на танцующие рядом пары. А там было на что посмотреть: все веселились от души, кто во что горазд, иногда стиль был очень далек от канонического.

Самая юная танцовщица, девчушка лет семи с угольно-черными локонами, разучивала движения танца старинным способом: став ножками на дедушкины туфли, она обеими руками обхватила его ногу, чтобы не свалиться ненароком посреди какой-нибудь фигуры. Осторожно переставляя ноги, дед одной рукой придерживал внучку за плечо, а другой сжимал бокал вина. Позади них Макс увидел Фанни; она всем корпусом откинулась назад, отстраняясь от наседавшего Гастона. Заметив Макса, она закатила глаза и, страдальчески оскалившись, скрипнула зубами. Гастон принял ее гримасу за блаженную улыбку и заухмылялся еще шире.

Руссели, вот кто демонстрировал односельчанам настоящий пасодобль: тела прижаты друг к другу, спины прямые, плечи расправлены, мизинцы оттопырены. Меняя направление движения, оба в одну и ту же секунду резко поворачивали головы, как будто их дергали за невидимую веревочку, а Людивин подчеркивала поворот, отбрасывая назад ногу в туфле на высоком каблуке. Макс указал на них своей партнерше, которая тоже не без шика отбрасывала назад ногу, и та кивнула:

— В молодости они даже завоевывали медали на конкурсах танцев. Обратите внимание, месье Макс, как они движутся, — на пальчиках, только на пальчиках.

Макс тоже поднялся на цыпочки и двинулся по периметру танцпола, куда мягко, но настойчиво направляла его партнерша. Там, в дальнем, самом темном углу он разглядел Чарли и Кристи. Не замечая ничего и никого вокруг, прильнув друг к другу, они почти не шевелились. Мадам Паспарту удовлетворенно вздохнула и увлекла Макса обратно под свет фонарей, при крутых поворотах обмахивая ему подбородок перышками серег.

Он отвел мадам Паспарту назад к ее друзьям, поблагодарил за урок танцев и тут увидел Фанни; она улизнула к вертелу с барбекю и уже наполняла две тарелки. Подойдя сзади, Макс тронул ее за руку. Фанни вздрогнула и отпрянула, но, увидев Макса, заулыбалась:

— Я думала, это он, опять плясать потащит. Сказала, что мне нужно вас накормить, только так смогла отвязаться. — С этими словами она вручила ему тарелки с розовыми и подгоревшими до черноты кусками баранины; на запеченной картошке с сыром золотилась аппетитная корочка. Фанни надула губки: — Впрочем, вы прекрасно провели время с Мими. Со всеми так танцуете?

— А, так ее зовут Мими? Я и не знал.

Отличное имя для такой ловкой танцорки, подумал он.

Вернувшись к столу, они обнаружили, что Чарли с Кристи еще не вернулись из своего темного уголка. Наконец-то Макс остался с Фанни наедине.

— А ведь с момента нашего знакомства мы сейчас впервые вдвоем, не считая, конечно, полутора сотен посторонних людей.

Фанни подняла на него округлившиеся темные глаза:

— Где тут посторонние?

Забыв про еду, Макс ласково приложил ладонь к ее щеке.

— Знаете, мне кажется...

— Ничто, ничто на свете не разжигает аппетит так, как быстрый пасодобль! — послышалось рядом. Это вернулся Чарли, взъерошенный, слегка обалдевший и совершенно счастливый. — Попробуй, сам увидишь. — Спустившись наконец с седьмого неба, он разглядел волнение на лице друга: — Ох! Виноват, помешал. Черт меня побери!

Чарли прямо-таки корчился от неловкости, смущения и раскаяния.

— Что он говорит? — со смехом спросила Фанни, слегка касаясь бедром бедра Макса.

— По-моему, он волнуется, что у нас ужин остывает, — сказал Макс, глядя на до смешного покаянную физиономию Чарли. — Давай-ка садись с нами. А куда ты дел Кристи?

Чарли вновь засиял от счастья:

— Она нам еду набирает. Чудо, а не девушка. Вечер просто замечательный. — Он одарил Фанни широкой улыбкой. — Bello fiesta[173]... А, вот и она.

Поставив тарелки на стол, Кристи села и недовольно покачала головой:

— К вашему сведению, юристка тоже сюда явилась. Я даже опасалась, что она пригласит меня танцевать. Макс, объясни ему, — попросила она, заметив, что Чарли крайне озадачен ее словами.

Все принялись за еду, а Макс по-английски и по-французски (ради Фанни) рассказал о проделках местного нотариуса, и друзья завертели головой, высматривая среди собравшихся Натали Озе. Первой ее заметила Фанни. Натали сидела за столом вместе с четой Вильнёв-Лубэ и стройным, модно одетым пожилым господином. Презрительно фыркнув, Фанни назвала его accessoire[174] Натали. Макс же искренне обрадовался ее появлению. Навряд ли она пришла бы, если бы Руссель проговорился ей про вино. Но пусть лучше эта история подождет до завтра.

Сыграв несколько номеров, восторженно принятых публикой, аккордеонисты вернулись в кафе и налегли на анисовый ликер; диск-жокей тем временем отлаживал звук. Сначала из усилителей раздался треск, но его тут же сменила ритмичная музыка, и площадь заполнил тягучий, хрипловатый и неотразимо обольстительный голос Дианы Кролл. Пела она по-английски, но всем было ясно, что это не просто песня, а зовущий к любовным утехам жаркий шепот:

Кто знает, что ждет там в ночи,

Но пока месяц в небе сияет

И от нежности сердце тает,

Пусть мелодия эта звучит.

Макс встал, взял Фанни за руку и ощутил под пальцами ее учащенный пульс.

Кристи улыбнулась и подмигнула:

— Танцуйте в свое удовольствие, будто вокруг ни души.

И они отдались танцу под одобрительными взглядами tout le village[175], только Гастон был мрачен.

ГЛАВА 18

На следующее утро мадам Паспарту явилась позднее, чем всегда, и сновала по дому тихо, как мышка, без обычного грохота. Некоторый перебор с танцами и вином давал себя знать, и наутро она испытывала упадок сил, поэтому хозяйственные дела не вызывали прежнего рвения. На сей раз она не распахнула ставни настежь, а осторожно их открыла; пылесос, от рева которого тяжелые с похмелья головы прямо-таки раскалываются от боли, пока мирно стоял в кладовке.

В доме царила тишина, изредка нарушаемая глухим стоном, доносящимся из водопровода. Но если бы распаленное любопытство мадам Паспарту могло быть озвучено, раздался бы оглушительный вопль. Накануне вместе с приятелями и прочими жителями Сен-Пона она внимательнейшим образом наблюдала, как танцуют Кристи с Чарли и Макс с Фанни, и все зрители пришли к определенным выводам. А потому, учитывая особую привилегию мадам Паспарту — свободный доступ во все уголки дома, — друзья поручили ей выяснить, насколько обоснованны эти выводы. Разумеется, из самых лучших побуждений.

В задумчивости и сомнениях она стояла посреди кухни, ожидая наития свыше. Под каким предлогом — естественно, самым благовидным — может она открывать двери спален и считать головы на подушках? Висевшие на стене часы уже показывали почти половину одиннадцатого. И тут ее осенило. Ей припомнилось интервью, напечатанное как-то в журнале "Телерама". Отличная идея! Журналист расспрашивал известного английского киноактера, называя его un vrai Cockney[176]. Актер сказал, что все англичане обожают с утра пораньше выпить в постели чаю — настоящего чаю, настолько крепкого, что ложка в нем стоит торчком.

Мадам Паспарту налила в чайник воды и подготовила поднос с завтраком: заварочный чайник, чашки с блюдцами, сахарницу и кувшинчик с молоком (причуда странная, но англичане предпочитают именно чай с молоком). Затем, отыскав пачку пакетиков "Эрл Грей", вероятно, оставшихся еще от дяди Генри, заварила чай, как она надеялась, самым что ни на есть английским способом, поскольку оставила пару пакетиков киснуть в заварочном чайнике, пока настой не приобрел цвет креозота.

Поднявшись на второй этаж, она чуть помешкала и свернула налево, к спальне, приготовленной для Чарли. Склонив голову набок, постучала в дверь. В ответ — ни звука. Она опять постучала, затем толкнула дверь.

Глазам ее предстал типичный холостяцкий беспорядок: на кресле в углу кучей свалена небрежно сброшенная одежда. Но самого Чарли не видно и следа. Постель не тронута, как и коньяк на столике. С фотографии в рамке по-прежнему царственно улыбается королева; сама того не сознавая, мадам Паспарту улыбнулась в ответ. По всей видимости, парочка скрывается где-то еще. Так я и думала, пробормотала себе под нос мадам Паспарту.

Но не пропадать же свежезаваренному чаю, решила она и направилась в спальню Макса. Та же картина: совершенно пусто и постель не смята. Мадам Паспарту вернулась на площадку, обдумывая свой следующий шаг: не совершит ли она бестактность, если заглянет в спальню к американочке? Нет, ничего... И тут послышался шум подъезжающей машины. Мадам Паспарту, балансируя подносом, заспешила вниз; едва она вбежала в кухню, как вошел Макс — взъерошенный, небритый, с сияющим от счастья лицом и бумажной сумкой, в которой виднелись круассаны и французский батон.

— Прелесть что за утро! — воскликнул он и, к большому изумлению мадам Паспарту, расцеловал ее в обе щеки. — Как вы себя сегодня чувствуете, дорогая? Я только что вернулся из деревни. Чудный, прекрасный денек! Вы уже оправились от вчерашних танцев? — Он положил сумку с круассанами и батоном на стол и заметил поднос с чаем на двоих: — Что это? Завтрак в постель?

— Это я приготовила для месье Чарльза, но в спальне его нет.

— Не может быть! В самом деле? Уж не заблудился ли он по дороге?

— Его машина, однако, стоит возле дома, — с невиннейшим видом заметила мадам Паспарту. — Куда он мог подеваться?

— Как и вы, мадам, теряюсь в догадках, — ответил Макс, сильно подозревая, что догадки их весьма схожи. — А в спальню к нашей молодой гостье вы, случайно, не заглядывали?

— Конечно нет! Как вы могли такое подумать?! — она возмущенно фыркнула и поспешно сменила тему: — А вы, месье Макс, хорошо себя чувствуете? Как вам вчерашний праздник? Позвольте заметить, вы подаете в пасодобле большие надежды.

— Немудрено, ведь я побывал в чрезвычайно опытных руках.

На этих словах он вспомнил другие руки, с которыми расстался всего полчаса назад, и невольно покраснел.

Мадам Паспарту была более или менее довольна своим расследованием: теперь можно с полным основанием рассказать приятелям не об одной, а о целых двух пустовавших ночью спальнях. Она принялась варить кофе, и вскоре восхитительный запах свежемолотых кофейных зерен заполнил кухню, а мадам стала делиться с Максом своими впечатлениями и воспоминаниями о вчерашнем веселье. Там случился один эпизод — быть может, месье Макс его не заметил... Гастон, поставщик мяса, напился в стельку и попытался ухватить за derrière[177] мэтра Озе, но получил такую оплеуху, что еще долго ходил с отпечатком пятерни на щеке. Популярность американцев к концу вечера резко подскочила, все захотели выпить с ними после того, как они, не ограничиваясь аплодисментами, одарили аккордеонистов своими бейсболками. Дочка булочника... Впрочем, лучше не будем про эту девчонку и молодого цыгана. А мэр наконец собрался с духом и пригласил танцевать вдову Гоннэ. В общем, праздник удался.

Макс слушал вполуха, мысленно он был по-прежнему с Фанни, и тут в кухню, шаркая, ввалился Чарли — тоже взъерошенный, тоже сияющий. На нем были только трусы в полоску: цвет семги чередовался с огуречно-зеленым — цвета знаменитого актерского клуба "Гаррик".

— А, вот ты где, — пробурчал он. — Вчера искал тебя повсюду.

— Задержался по безотлагательному делу, Чарли. Сам знаешь, как оно бывает. Возьми булочку.

Друзья сели за стол и принялись за кофе с круассанами, широко улыбаясь друг другу, будто сорвали куш в национальной лотерее, но, как истые англичане, не имели ни малейшего намерения обмениваться интимными подробностями происшедшего. Да в этом и не было никакой необходимости: на их лицах было написано все. В конце концов явившаяся с пылесосом мадам Паспарту изгнала их из кухни.

— Господи, до чего же славно солнышко спину греет, — произнес Чарли.

Кофе они допивали во дворе, перед ними с напыщенным видом, точно политики, собравшиеся на партийную конференцию, расхаживали голуби; журчащий фонтан навевал свежесть и прохладу. Чарли мотнул головой в сторону bassin:

— А рыба там есть?

Макс поглядел на темно-зеленую непрозрачную жидкость:

— Кто его знает... Не исключено, пяток акул там шныряет, но вода такая грязная, что их не видно. Осенью хочу осушить его и почистить. Может, запущу туда карпа и посажу несколько водяных лилий.

— Стало быть, ты решение принял, — с задумчивым видом заключил Чарли. — Остаешься здесь.

— Во всяком случае, попытаюсь.

Чарли хлопнул его по спине:

— Молодец. Я бы сам тоже так поступил. Ну а на сегодня какие планы? Я надумал свозить Кристи в деревню — перекусим на скорую руку.

Макс поглядел вдаль, на ряды виноградных лоз; сегодня, вопреки обыкновению, неизменного трактора с трактористом среди них не видно. Похоже, Руссель уплясался вчера до полного изнеможения. Пасодобль...

— Слушай, а ты не мог бы позвонить своему приятелю Билли? Вдруг он про то вино что-нибудь ценное скажет.

Спустя почти два часа Чарли вернулся, теперь уже вместе с Кристи. Оба — только что из душа, сияли свежестью и счастливыми, глуповатыми улыбками. Макс заканчивал разговор по телефону.

— Я заказал вам столик, — объяснил он. — Честно говоря, заказал на троих. Фанни же не говорит по-английски. Вот я и подумал, что вам понадобится помощь при выборе блюд.

— Нет-нет, я уверен, мы сами... — начал было Чарли, но Кристи ткнула его локтем в бок, и он тут же опомнился: — Замечательно! Знаешь, однажды я ездил в Канны — давным-давно, еще до того, как подучил французский, — и нашел там в меню единственное блюдо, название которого мне показалось понятным: omelette norvégienne[178]. А к нему попросил еще жареной картошки. Эти прохвосты принесли мне все, что было заказано. И даже словом не намекнули, что заказал я десерт, а к нему — картошку.

Жан-Мари Фицджеральд вторично сложил цифры и, налюбовавшись суммой, закрыл маленькую, довольно потрепанную записную книжку, в которую он уже несколько лет заносил финансовые подробности сделок по продаже вина — те самые подробности, которые лучше держать подальше от зоркого ока властей. Крутанувшись на стуле, он снял с полки над столом томик в потрескавшемся кожаном переплете: это была комедия Мольера "Скупой"; в середине тома уже давно образовалась удобная вмятина, в которую он и уложил записную книжку.

Все складывалось на редкость удачно. На люксембургском счету Фицджеральда скопилось столько евро, что он мог считать себя богачом. Еще пара столь же тучных лет — и той "кубышки" ему хватит до конца жизни, включая pied-à-terre[179] на Пятой авеню, а также дом и яхту на солнечных Багамах, неотразимых своей свободой от налогов. И чем скорее он отправится туда, тем лучше. Бордо с его вечной одержимостью вином ему уже опостылел; впрочем, по совести говоря, вино послужило ему верой и правдой. Вино и, конечно, людская доверчивость. Есть только одна помеха тщательно спланированному благоденствию Фицджеральда: тот англичанин, который чересчур уж заинтересовался виноделием. Урожаю этого года ничто не грозит: пока будут делать анализы и выяснять, что к чему, пройдет немало времени, и вердикт энолога появится после vendange. Но что будет потом? Вот бы уговорить англичанина продать участок!

"Поговорить с Натали", — записал в своем ежедневнике Фицджеральд. Ему ли не знать, каким даром убеждения она владеет.

Приехав в деревню, Кристи, Чарли и Макс не увидели и следа вчерашнего праздника. Правда, в ветвях платанов по-прежнему висели, наподобие ярких тропических фруктов, гирлянды разноцветных лампочек, но длинные столы, лавки и сцена исчезли: за одну ночь их разобрали и сложили в кузов грузовика, который повезет их куда-то еще на другой fête. Несколько туристов праздно сидели на террасе, а из глубины кафе долетали звонкие шлепки карт по столу: там вели нескончаемую игру четверо древних старцев. По опустевшей площади торопливо шагали опаздывающие к обеду редкие прохожие с батонами в руках. Жизнь в Сен-Поне вернулась в свою колею.

Мало кто заметил бы, что Фанни обходится с Максом чуточку иначе, чем с другими любимыми посетителями. Человек наблюдательный, однако, обратил бы внимание, что, целуясь с Максом, она на секунду-другую дольше приникала к его щеке, а принимая заказ, касалась бедром его плеча. Тот же наблюдатель, пожалуй, подметил бы, что от его столика она уходит более упругой походкой. Но в целом, как выразился Чарли, Фанни просто образец благовоспитанности; нет сомнений, что такую девушку вполне можно привести домой и познакомить с мамой.

— Ну а теперь, — Чарли вытащил из кармана помятый конверт и разгладил его на столе, — о том загадочном вине. — И не отрываясь от своих записей, протянул Максу пустой бокал, чтобы тот его наполнил. — Билли положил немало сил, вникая во все хитросплетения, но он дело знает. За точность фактов ручаюсь, хотя поверить в них трудно. Во-первых, вино это нам не по зубам. Оно мало кому известно, кроме отдельных знатоков с неограниченными, по любимому присловью Билли, ресурсами. Малотиражные вина — явление-то сравнительно недавнее. Помнишь, Макс, я тебе объяснял: крошечные виноградники, вино производится в очень скромном количестве. Но в последние годы эти вина вдруг стали пользоваться бешеным спросом, а цены за них ломят такие, что у вас глаза на лоб полезут. Зато для безмозглых снобов с тугой мошной — предел мечтаний. — Он отхлебнул вина и глянул на Макса: — Собственно, об этом я еще в Лондоне толковал. Жаль, что дядя Генри не оставил тебе клочка земли близ Бордо. Короче, вино с такого виноградника уходит за очень большие деньги: по тридцать-сорок тысяч долларов за ящик — если, конечно, вам повезет купить его оптом. Везенье будет редкое, потому что в год производится несколько сотен ящиков, не больше. Почти все уходит в Азию, тоненький ручеек утекает в Штаты, еще один — в Германию, во Франции не остается ни капли. Почему — вопрос не ко мне. Карт никто не раскрывает. Дегустация проводится строго по приглашениям, причем в присутствии одного-единственного представителя фирмы. Так, сейчас посмотрим... — Чарли перевернул конверт и, прищурясь, вгляделся в неразборчивые каракули на обратной стороне. — Ага, вот оно. С французскими именами сам черт не разберет, но, по-моему, это не баба, а там кто его знает. Жан-Мари Фицджеральд.

Макс чуть не подавился:

— Как-как?

— Так мы же с ним знакомы! — Кристи склонилась к конверту. — Сколько Жанов-Мари Фицджеральдов наберется в Бордо?

Чарли переводил глаза с одной озадаченной физиономии на другую. Макс рассказал о визите Фицджеральда на виноградник, и озадаченных физиономий стало уже три.

— Если это и впрямь он, то чего ради он здесь изображал из себя...

—... энолога, которого порекомендовала Натали Озе, — закончил фразу Макс. — Она определенно что-то замышляет.

Вспомнив про забытую было jambon cru[180], друзья в задумчивом молчании прикончили и ее, и поданную к ней сладкую дыню кавайон.

— Если не возражаете, попробую порассуждать вслух, — начал Макс. — Что, если сделанное Русселем — то есть наше — вино, которое Натали Озе ежегодно оплачивает наличными и организует его вывоз... Что, если оно уходит Фицджеральду? — Тут подошла Фанни и, нагнувшись, чтобы убрать со стола тарелки, грудью коснулась его уха; Макс разом позабыл обо всем. Усилием воли вернувшись к прозе жизни, он продолжил: — Что, если он сам разливает вино по бутылкам, сам наклеивает затейливую этикетку и взвинчивает цену?

— Я правильно прочел? — Чарли сверился с написанным на конверте. — "Край земли". Ты это название видел на этикетке?

Макс кивнул и откинулся на спинку стула.

— Задумано хитро. Если это дельце провернуть, можно огрести целое состояние. Лучшие вина Люберона продаются по двадцать-двадцать пять долларов за бутылку. А шлепните на нее этикетку со словом "Бордо", объявите вино престижным и эксклюзивным, сочините ему целую историю — и цены станут заоблачными.

Кристи покачала головой:

— Люди все равно разберутся. Не такие они дураки.

— Не стоит обольщаться, — вступил Чарли. — Иначе тебя ждет неприятный сюрприз. Это же виноторговля, не забывай. Новое платье короля, спрятанное в бутылке. — Он благодарно кивнул Фанни, которая поставила перед ним тарелку с moules farcies[181], от которых исходил восхитительный аромат сливочного масла, петрушки и чеснока. — Смотри: достаточно шепнуть про баснословно эксклюзивное вино одному-двум самым крутым покупателям — и дело в шляпе, ведь такие клиенты спорить и торговаться навряд ли станут. Новое платье короля, спрятанное в бутылке, — с нескрываемым удовольствием повторил он, подцепляя очередного моллюска. — На тебя будет работать человеческая природа, понимаешь? Найди подходящего лоха, пощекочи его самолюбие, превознеси его до небес, повосхищайся его тонким вкусом, его умением разбираться в винах. А потом поведай ему про неизвестное миру сокровище — это старый трюк, и поверь мне, пару раз он уже прекрасно сработал в торговле недвижимостью: мол, тебе страсть как хочется, чтобы среди горстки других счастливцев оно досталось и этому индюку. Его же хлебом не корми — дай только обнаружить необыкновенное вино. Да, чуть самое важное не забыл, — Чарли выразительно пронзил вилкой воздух. — Настоятельно проси его не делиться тайной ни с кем, кроме самых надежных знатоков. Чрезмерная известность испортила бы все дело. Не исключено, что как раз по этой причине его и не продают во Франции. Лягушатники наверняка стали бы задавать щекотливые вопросы. Ну? — подняв брови, он ждал реакции друзей. — Неслабый ход, а?

Вся эта махинация казалась невероятной, просто нелепой, даже, как заметила Кристи, невообразимой. Мыслимо ли, чтобы за бутылку вина выложили полмиллиона долларов? Однако ж, бывало, выкладывали.

— Вот видите! — немедленно подхватил Чарли. — А я о чем толкую! Здравый смысл с винным бизнесом не в ладу, чуть что — испаряется как дым.

— Предположим, ты прав, — сказала Кристи. — Но как это доказать?

Продолжая наслаждаться мидиями, а затем сырами, друзья бурно выдвигали предложения и контрпредложения. Макс категорически отверг обращение в полицию: тогда каюк не только мошенникам, но и работяге Русселю. Вновь зашла речь про открытый конфликт с Натали Озе, но и его отвергли по той же причине: ушлая юристка будет все отрицать, а поскольку прямых доказательств ее жульничества нет, она выйдет из воды сухой. Чем дольше они спорили, тем яснее становилось, что нужно сосредоточиться на Жан-Мари Фицджеральде.

Прихлебывая кофе, друзья поглядывали по сторонам; деревня понемногу оживала после обеда.

— Кто самый богатый человек в мире? — вдруг спросил у Кристи Макс.

— Не знаю. Билл Гейтс?

— Может, Джордж Сорос? — предположил Чарли. — Или какой-нибудь Рокфеллер, Дюпон, Ротшильд? Погодите, а султан Тенга? Сдается мне, за душой у него кое-что есть.

Про султана Тенга Макс помнил только одно: у него полно нефти, богат чудовищно, до неприличия. Кроме того, султан владеет обширной недвижимостью во всех уголках света; в Канаде ему принадлежат леса, в Вайоминге — стада бизонов, в Африке — золотые прииски и алмазные копи, в России — пакеты акций газовых компаний. Большую часть времени он проводит во дворце, где, по слухам, насчитывается четыреста комнат и каждая обставлена великолепной антикварной мебелью. За исключением этих жалких, хотя и общеизвестных сведений, сам султан и вся его жизнь — тайна за семью печатями; владыка редко появляется на люди, наотрез отказывается фотографироваться, словом, этакий Крез-затворник.

— Отлично, — одобрил Макс. — Он нам подойдет. Чарли, до чего же вовремя ты сюда приехал. Вот что мы сделаем.

ГЛАВА 19

— При вас, да когда вы мне наперегонки рожи строите, я не справлюсь, — запротестовал Чарли. — Мне нужно остаться одному, собраться с мыслями. Чтобы разыграть спектакль как по нотам. А он точно говорит по-английски? Я французским ведь не очень свободно владею.

— Уверяю тебя, английский он знает, — твердо сказала Кристи.

Они с Максом вышли из просторной обветшалой гостиной. Оставшись один, Чарли положил карандаш и свои записки на низенький столик, затем провел большим пальцем по полученной от Макса визитке Фицджеральда: оформлена просто и строго, под старину, "Жан-Мари Фицджеральд" оттиснуто изящным шрифтом, словно выведено каллиграфическим почерком. Чарли глубоко вздохнул и взял мобильник.

— Oui?

Услышав в трубке резкий недовольный девичий голосок, Чарли немедленно заговорил бархатным баритоном, с аристократической медлительностью растягивая слова, — так он обычно общался с клиентами из высших слоев общества.

— Добрый день. — Он секунду помолчал, чтобы девица перестроилась на английскую речь, затем подчеркнуто неторопливо и четко произнес: — Могу я побеседовать с мистером Фицджеральдом?

Собеседница неожиданно бегло, с легким американским акцентом защебетала по-английски:

— Позвольте узнать, с кем я говорю?

— Уиллис. Меня зовут Чарльз Уиллис. Я, собственно, звоню по поручению моего клиента.

— И как зовут вашего клиента?

— Боюсь, я не вправе открывать его имя никому — кроме, разумеется, мистера Фицджеральда.

Секретарша попросила Чарли подождать и отключилась; в трубке зазвучала камерная музыка, Чарли тем временем еще разок просмотрел свои записи. Вскоре трубка опять ожила:

— Мистер Уиллис? Я Жан-Мари Фицджеральд. Чем могу быть полезен?

Кристи-то права, подумал Чарли, этот тип говорит по-английски почти без акцента.

— Надеюсь, вы простите меня, мистер Фицджеральд, но я вынужден попросить вас сохранить нашу беседу и будущие деловые отношения в строжайшей тайне. — Выслушав приглушенные уверения в конфиденциальности переговоров, Чарли сказал: — Видите ли, я личный консультант одного очень высокопоставленного клиента по винам и закупкам напитков, он истинный знаток и считает, что вино — одно из главных удовольствий жизни. Но это человек редкостной скромности и осторожности, потому я и прошу вас держать наш разговор в секрете. Но к делу: недавно до моего клиента дошел слух о вашем вине под названием "Край земли". Он поручил мне навести справки, продегустировать его и, не исключено, некоторое количество закупить. Так что во Франции я, как вы понимаете, оказался отнюдь не случайно.

Чарли почти физически ощущал в трубке острое, напряженное любопытство.

— Вот что я вам скажу, мистер Уиллис, — вновь зажурчал голос Фицджеральда, — сдержанность и осторожность важны для меня не меньше, чем для вас. Мы никогда не разглашаем сведений о наших клиентах; все сделки заключаются строго конфиденциально. Так что никаких оснований для беспокойства нет, уверяю вас. И я полагаю, вы никоим образом не нарушите оказанного вам доверия, если все же решите раскрыть мне имя вашего патрона. Признаться, вы меня очень заинтриговали.

"Ну, вперед!" — подбодрил себя Чарли и, понизив голос почти до шепота, произнес:

— Мой клиент — султан Тенга.

В ответ — пауза: Фицджеральд судорожно припоминал, какой цифрой измеряется богатство султана Тенга. Где-то он эту цифру видел. Сто миллиардов? Или двести? В любом случае более чем достаточно.

— А, да-да. Разумеется. Как и весь свет, я о вашем клиенте наслышан. — Во время разговора Фицджеральд машинально водил ручкой в блокноте, и в конце концов там нарисовалась кругленькая сумма: 75 000 долларов за ящик. — Позвольте спросить, где он живет?

— По большей части в Тенга. Вам, полагаю, известно, что он там — верховный владыка и предпочитает находиться на родине. Путешествия его утомляют.

— И правильно, очень-очень правильно. Они давно утратили прежнюю притягательность. Не скрою, я польщен, что слава о нашем вине достигла столь дальних краев. — Фицджеральд весьма приблизительно представлял себе, где именно находится Тенга. Кажется, где-то в Индонезии — словом, далеко. Он зачеркнул возникшую в блокноте цифру и написал другую: $100 000. — К счастью, у нас еще осталось несколько ящиков. — И заметно повеселевшим голосом, как будто ему только что пришла в голову на редкость удачная мысль, предложил: — Может быть, желаете продегустировать? В сугубо частном порядке, естественно, без посторонних.

— Естественно. — Чарли зашуршал своими бумажками с записями, пусть Фицджеральд слышит, что он, как положено крайне занятому человеку, листает свой ежедневник. — Я мог бы заехать завтра, если вас это устроит. И все же позвольте напомнить еще раз: любая лазейка для возникновения разговоров, слухов и прочего должна быть исключена. Султан совершенно не выносит публичности.

На том и порешили. Договорившись о времени и месте дегустации, Чарли отключился и тут же пустился отплясывать победную джигу, после чего вышел во двор, где его поджидали Кристи и Макс.

Увидев сияющую физиономию друга, Макс все понял:

— Клюнул, да? А я и не сомневался. Заранее знал, что клюнет. Ты гигант, Чарли.

— Мне даже понравилось. Его и уговаривать не пришлось, он сам предложил приватную дегустацию. Дай-то бог, чтобы у нас все получилось. Кстати, чем во Франции грозит преступная попытка выдать себя за другого человека? Нет, лучше молчи. Короче, завтра в Бордо в три тридцать состоится наша встреча. — Улыбка вдруг сползла с лица Чарли. — Меня пугает одна закавыка. Как мы узнаем, что это и в самом деле вино Русселя? Я ведь не сумею его опознать.

— Предоставь это мне, — усмехнулся Макс. — У меня есть тайное оружие.

Наутро в аэропорту Мариньян в обычной толчее бизнесменов с чемоданчиками у стола регистрации "Эр Франс" на регулярный рейс в Бордо заметно выделялась небольшая группа пассажиров. Это были Кристи и Макс в джинсах и легких пиджаках, Чарли в блейзере, фланелевых брюках, полосатой рубашке с галстуком-бабочкой и в темных очках; рядом, смущенно озираясь, топтался Руссель. На этот раз он был при полном параде, в черном костюме двадцатилетней давности, который прежде надевал лишь на свадьбы и похороны.

За всю свою жизнь Руссель не ездил дальше Марселя, вечно кишащего иностранцами и уже одним этим вызывавшего у крестьянина серьезные опасения. А тут он впервые отправлялся в неизведанные края по воздуху. Сначала он ни в какую не хотел ехать: во-первых, ему не улыбалось лететь на самолете; во-вторых, Руссель предвидел, что в Бордо его ждут неприятности. Но когда Макс объяснил, какую важную, даже решающую роль ему предстоит сыграть в тот же день и еще потом, в будущем, Руссель самоотверженно превозмог свои страхи. Тем не менее в незнакомой обстановке ему было не по себе, и он жался поближе к Максу, пока тот не отправился на личный досмотр, поманив за собой и Русселя к рамке металлоискателя.

"Бип... биипбиипбиип", — запищала рамка. Руссель дернулся, будто его током ударило. Ему велели выйти и пройти еще раз; рамка опять запищала. Смятение на лице Русселя переросло в панику, потому что его отвели в сторонку и молодая женщина со скучающим видом стала водить вдоль его тела электрическим жезлом, который возбужденно загудел возле живота. Там, в кармане жилета, лежал старый заветный складной нож с деревянной ручкой, служивший Русселю верой и правдой много лет, надежный спутник и в поле, и за обеденным столом. Осуждающе нахмурясь, молодка реквизировала нож, швырнула его в пластмассовое ведро и молча махнула Русселю: мол, иди, свободен.

Тревога Русселя сменилась возмущением. Он уперся: нож — его собственность, он желает получить его обратно. Обернувшись к стоявшему неподалеку Максу, он грозно ткнул большим пальцем в сторону молодой нахалки:

— Она украла мой нож!

Стоявшие в очереди на досмотр пассажиры, наблюдавшие за происходящим с любопытством, теперь явно занервничали и попятились назад; молодая женщина тем временем оглядывалась, ища глазами вооруженного охранника.

Макс подошел к Русселю и взял его под руку:

— С ней лучше не спорить. По-моему, она опасается, что ты своим ножом перережешь пилоту глотку.

— Ah bon? С какой стати? Я же сам лечу на этом самолете.

Макс не без труда увел его в зал отправления. Там, в баре, с помощью анисового ликера, пространных объяснений и обещания купить ему другой нож, даже, может быть, настоящую финку, он сумел утихомирить Русселя и поднять ему настроение.

Когда самолет, содрогаясь всем корпусом и ревя, с трудом оторвался от взлетной полосы, Макс заметил, что Руссель изо всех сил вцепился в подлокотники, даже костяшки пальцев забелели под загорелой кожей. И, несмотря на заверения Макса, что это противное человеческой природе пребывание в длинном жестяном футляре в тридцати тысячах футах над землей совсем не обязательно завершится гибелью пассажиров, так и просидел весь полет в этой позе. В аэропорту Бордо Руссель немедленно отпраздновал свое благополучное приземление новой порцией анисового ликера, и лицо его обрело свой обычный цвет. Во взятую напрокат машину он сел с куда большим спокойствием. Этот способ передвижения был ему знаком и понятен.

По дороге в гостиницу Макс и Кристи еще раз обговорили намеченный план действий. Дневную дегустацию целиком берет на себя Чарли. Качество вина его, естественно, приятно поразит, затем начнутся переговоры о цене, которую еще должен одобрить его клиент, султан Тенга. Из-за разницы во времени позвонить султану можно будет лишь после полуночи, поэтому на следующий день придется встретиться еще раз, чтобы вручить продавцу банковский чек и окончательно согласовать доставку. Тут к Чарли присоединятся все остальные, Фицджеральд окажется на очной ставке с Русселем, справедливость восторжествует, и можно будет призвать на помощь полицию. Все проще простого.

— Не забудь, — втолковывал Макс другу, — главное сегодня — непременно прихватить с собой немного вина, чтобы Клод мог сравнить с тем, что у него в бутылке. — Он внимательно посмотрел на Чарли: — Ну, ты как, в порядке?

Чарли кивнул, но без особой уверенности:

— Вроде бы да. Лишь бы не оплошать. Одно дело охмурять по телефону, и совсем другое...

— Ты прекрасно справишься, — твердо сказал Макс. — Чтоб такой мастер перевоплощения и не справился? Я же помню, как ты играл Гамлета в школьном спектакле.

— Вообще-то я играл Офелию, — нахмурился Чарли.

— Ну вот, о том я и говорю, — не моргнув глазом вывернулся Макс. — Обдурил меня как маленького. После Офелии сегодняшняя операция для тебя — плевое дело.

Сзади послышалось хихиканье. Кристи наклонилась к сидевшему впереди Чарли и сжала ему плечо:

— Все будет хорошо. Даже парик не понадобится.

Они остановились в "Кларете", излюбленном отеле бизнесменов. Проштудировав мишленовский путеводитель, Макс выбрал его, потому что ему понравилось название и местоположение — рядом набережная Шартрон и до дегустационных залов Фицджеральда несколько минут пешком. Оставив вещи в отеле, друзья взяли в холле карту Бордо и пошли на набережную. Там они забрели в кафе, из которого открывался вид на плавную излучину полноводной Гаронны, заказали сэндвичи с ветчиной и графин вина, и Чарли прорепетировал свой спектакль перед одним-единственным зрителем — Кристи, так как Макс с Русселем тем временем увлеченно и с немалым оптимизмом обсуждали будущее, которое сильно зависело от того, насколько успешно пройдут грядущие события.

Наступил назначенный час. Чарли, взяв карту, отправился на улицу Ксавье-Арнозан. А потом, решили заговорщики, они снова соберутся все вместе в отеле.

Найдя нужный дом, Чарли постучал в дверь; открыл ее сам Фицджеральд.

— Очень рад познакомиться, мистер Уиллис, — сказал он, пожимая гостю руку. — Думаю, вам будет приятно узнать, что секретаршу я на сегодня отпустил. Мы с вами здесь совершенно одни. Я подумал, вам так будет спокойнее.

— Очень, очень любезно с вашей стороны. — Чарли с благодарной улыбкой склонил голову и последовал за Фицджеральдом в дегустационный зал. Из невидимых динамиков приглушенно лилась фуга Баха. На длинной полированной столешнице красного дерева уже выстроились бутылки, бокалы и серебряные подсвечники. Возле одного конца стола сверкала начищенная медная crachoir, на другом конце изысканным веером были разложены белые льняные салфетки. Настоящий храм Бахуса, священный алтарь вин. Чарли даже почудилось, что вот-вот из-за деревянных панелей выскочит жрец и освятит церемонию.

Фицджеральд достал из кармана изящный бумажник крокодиловой кожи, вынул визитную карточку и протянул Чарли, явно ожидая получить в ответ его визитку.

Чарли это предвидел. Устремив на Фицджеральда черные дула своих очков, он медленно покачал головой:

— Видите ли, мистер Фицджеральд, осторожность моего клиента порой граничит с предельной скрытностью. Он предпочитает, чтобы я тоже не привлекал к себе внимание; поэтому я не ношу с собой визиток. Уверен, вы поймете меня правильно.

— Безусловно, — отозвался Фицджеральд. — Простите. А теперь, если вы готовы... — И вежливо наклонив голову, простер руку в сторону стола.

Чарли внезапно охватило сомнение. Если это афера, то спланирована и разыграна она великолепно, а сам Фицджеральд, в безупречном костюме, — аристократ до мозга костей, настоящий бордосец. Трудно заподозрить в нем жулика. Но тут перед мысленным взором Чарли всплыли лица кое-каких лондонских знакомых, занимающихся самой что ни на есть элитной недвижимостью, — люди сплошь обворожительные, отлично образованные, безукоризненно одетые, с хорошо подвешенными языками, однако ради удачной сделки эти галантные краснобаи не моргнув глазом выкинут родную бабушку из ее собственного дома; все до одного прожженные негодяи. Это видение приободрило Чарли, он изящным жестом снял очки и двинулся к столу; фуга завершилась печальным финалом, и в зале наступила тишина.

— Если позволите, я бы рекомендовал начать, скажем, с вина урожая девяносто девятого года и лишь затем перейти к вину двухтысячного года, — предложил Фицджеральд и добавил: — Последнее, признаюсь, лично я предпочитаю всем прочим.

Он налил вина в два бокала и протянул один Чарли.

Благодаря многим часам тренировки — на курсах дегустаторов и во время вчерашней репетиции перед зеркалом в ванной комнате — Чарли был прекрасно подготовлен к этому чрезвычайно важному ритуалу со всеми его тонкостями. Держа бокал тремя пальцами за основание, Чарли поднес его к пламени свечи и с видом знатока слегка прищурился, словно подчеркивая, что все его внимание сосредоточено на содержимом сосуда.

— Как видите, — опять заговорил Фицджеральд, — цвет необыкновенно хорош, где-то между...

Чарли жестом остановил его:

— Прошу вас. Мне необходима полная тишина.

Склонив голову набок, он умело покачал бокал, и вино медленно закружилось. Затем, сочтя, что букет в достаточной мере раскрылся, он опустил нос в бокал и легкими, грациозными движениями свободной ладони направил волны аромата к своим расширившимся в ожидании ноздрям (этот изящный, несколько претенциозный жест он приметил на курсах и взял на вооружение); втянул носом винные пары, поднял глаза к потолку, ища у него совета, вновь склонил голову и сосредоточенно засопел, после чего хмыкнул — негромко, но одобрительно.

Потом он поднес бокал к губам, втянул в рот немного вина, подержал его несколько секунд и перешел к тому, что мысленно всегда называл звуковыми эффектами: шумно всосал воздух; щеки его при этом заходили ходуном, словно кузнечные мехи; потом пожевал вино, прополоскал им рот и наконец выплюнул. В мертвой тишине зала плеск вина о медное дно crachoir казался слишком громким, почти кощунственным.

Фицджеральд ждал вердикта, его брови напоминали два вопросительных знака.

— Превосходно, да-да, превосходно, — негромко заметил Чарли; он решил рискнуть и отпустить комплимент: — Немного напоминает "Петрюс", только более мускулистое, чем обычный "Петрюс". Вы, однако же, предпочитаете урожай двухтысячного года, не так ли?

Легкая улыбка на лице Фицджеральда стала заметно шире:

— Вы мне льстите, любезный мистер Уиллис. Тем не менее я предвижу, что вино двухтысячного года вас удивит, даже изумит. Разрешите ваш бокал.

Взяв бокал из рук Чарли, он протянул ему другой, уже с вином урожая двухтысячного года. Чарли снова неспешно и тщательно проделал всю дегустационную процедуру от начала до конца; Фицджеральд пристально наблюдал за ним, как кот за мышью, сидящей на расстоянии одного прыжка.

Вино снова шумно плюхнулось в медную плевательницу.

— Напиток великолепный, — изрек Чарли, прикладывая к губам льняную салфетку. — Примите мои поздравления, мистер Фицджеральд. Такого бордо я еще никогда не пробовал. Полный триумф.

— Стараемся, — чуть заметно пожав плечами, сказал Фицджеральд. — Разумеется, удобрения исключительно органические, виноград собирают вручную avec tri[182] — это, как вам известно, необходимо для сохранения état sanitaire[183] виноградников.

Это еще что такое, черт возьми? Чарли глубокомысленно кивнул:

— Прекрасно, прекрасно.

— При вызревании вина проводится, как у нас говорят, pigeage[184]. Еще мой дед так делал. Старинные хитрости частенько оказывают наилучший эффект.

Что это еще за чертов pigeage? На курсах никто и слова такого не произносил. Звучит загадочно; при этом навевает какие-то антисанитарные ассоциации.

— Сразу заметно, — одобрил Чарли. — Бог ведь в деталях, как говорят у нас, — он слегка поклонился Фицджеральду. — Ну что ж. Теперь, полагаю, можно перейти к куда менее приятным деталям — финансовым — касательно, пожалуй, продукта двухтысячного года. Вы совершенно правы. Это вино чуточку посложнее, оно оставляет более длительное послевкусие, в нем больше... как бы поточнее выразиться?.. gravitas[185]. Не сомневаюсь, что столь высокое качество имеет свою цену.

Фицджеральд, словно извиняясь, чуть приподнял плечи:

— Сто тысяч долларов за ящик. Сюда входит доставка в любую точку мира, — с улыбкой добавил он.

Пораженный Чарли быстро взял себя в руки и отмел столь малозначительную подробность:

— Что касается доставки, то султан наверняка предпочтет прислать один из своих самолетов. Он считает, что коммерческие авиалинии слишком халатно относятся к требованиям безопасности, чтобы доверять им ценный груз. — Он опять глубокомысленно воздел взор к потолку, ища совета свыше, после чего заговорил совсем другим тоном, энергично, по-деловому: — Очень хорошо. Я намерен порекомендовать моему клиенту вынести позитивное решение относительно этого вина. Так, сейчас прикинем. Возможно ли приобрести десять ящиков?

— Вы опустошите наш погреб, мистер Уиллис. — Фицджеральд изо всех сил изображал сдержанное страдание человека, которому страшно не хочется расставаться со своим сокровищем. — Но так и быть, десять ящиков мы наберем.

— Отлично. — Чарли взглянул на часы: — Разница во времени составляет девять часов; боюсь, это создает некоторые неудобства. Я смогу позвонить клиенту только поздно ночью. Впрочем, за оставшиеся до вечера часы можно оформить банковский вексель. Надеюсь, вексель "Crédit Suisse" вас устроит?

Еще бы, разумеется... Мысленно Фицджеральд уже любовался новеньким серебристым "ламборгини", о котором мечтал столько лет.

— Встречаемся здесь же завтра в десять утра? — предложил Чарли; он надел темные очки и направился к двери, но вдруг остановился: — Ах да, окажите мне, пожалуйста, небольшую услугу.

— С превеликим удовольствием, все, что в моих силах, — отозвался Фицджеральд; он уже дошел до той кондиции, когда запросто встал бы голышом на голову и засвистел "Марсельезу" — только попроси.

— Как вы думаете, можно мне взять с собой эту открытую бутылку двухтысячного года? Хочу заново ощутить его вкус, когда буду ночью звонить клиенту. Это придаст моим рекомендациям дополнительное je ne sais qui[186].

— Quoi, — поправил Фицджеральд, не в силах слушать, как иностранец коверкает его родной язык. — Конечно, берите. Сейчас найду пробку.

Закрыв за Чарли входную дверь, Фицджеральд вернулся в дегустационный зал, налил себе бокал вина и сел в кресло, чтобы сполна насладиться перспективой — завтра он получит чек на миллион долларов! Может, пора подумать о более просторной квартире в Нью-Йорке и о более шикарной яхте на Багамах?.. Он отхлебнул из бокала. Вино и вправду превосходное, почти такое, каким он его расписывал высокому гостю.

В первом же попавшемся баре Чарли рухнул на стул и потребовал большую порцию коньяку. Он ликовал, от возбуждения кружилась голова. Он, конечно, отдавал себе отчет, что всего лишь разыграл роль, но все равно его пьянила мысль, что только что за чужой миллион долларов он купил сто двадцать бутылок вина. Вина, безусловно, великолепного; но действительно ли его сделал Руссель? Не сводя глаз с бутылки, врученной ему Фицджеральдом, Чарли прикинул ее цену и поразился: неужто кто-то готов платить за нее такие деньги? Ему вновь вспомнилась сказка про новое платье короля.

Друзья поджидали его в холле гостиницы. Макс расхаживал взад и вперед, Кристи мучительно пыталась сосредоточиться на статьях в "Геральд трибюн", Руссель рассеянно листал "Экип". Завидев Чарли, все дружно уставились на бутылку в его руке.

— Вот, полюбуйтесь. — Чарли поставил трофей на низенький столик. — По нынешним ценам эта бутылочка обойдется примерно в восемь тысяч долларов. Так и быть, сделаю вам скидку, поскольку пару глоточков я из нее отпил. Очень, доложу вам, славное винцо.

Чарли опустился на стул и, стянув с шеи галстук-бабочку, принялся отвечать на посыпавшиеся вопросы Кристи и Макса; Руссель тем временем откупорил бутылку, поднес к самому носу и сосредоточенно принюхался.

— Клод, — прервал его размышления Макс, — лучше поставь ее на стол, а то вдруг хлопнешься в обморок. Фицджеральд просит сто тысяч долларов за ящик этого вина. Твоего вина.

От изумления Руссель вытаращил глаза и медленно покачал головой. Мир сошел с ума. Сто тысяч долларов — это же больше, чем он получал за вино со всего виноградника. Гнев вспыхнет позже, а пока что Руссель был просто в шоке:

— Tu rigoles, non?[187]

— Ничуть не шучу. Сейчас нам нужно выяснить, твое это вино или нет, а определить это наверняка можешь только ты. Надеюсь, другую бутылку ты с собой прихватил? Ту, которая нужна для сравнения? — Макс посмотрел Русселю в глаза; к счастью, Клод решительно кивнул головой. — Отлично. Тогда сходи за ней, и встретимся в баре.

Бар находился рядом с холлом, в нем предлагали преимущественно напитки местного производства и всячески поощряли dégustations. В зале было пустовато: еще не пришло время для послеполуденного наплыва бизнесменов, жаждущих пропустить после обеда стаканчик-другой, и бармен искренне обрадовался посетителям. Когда появился Руссель со второй бутылкой, на столе уже стояли бокалы, пустое ведерко для льда — на случай, если кто-то надумает сплюнуть вино при дегустации, — и лежали бумажные салфетки.

За столом наступило молчание. Все глаза были с надеждой устремлены на Русселя. Он налил в бокал вина, посмотрел его на свет, покачал, покружил, понюхал, отхлебнул... и проглотил; отхлебнул еще, подумал и наконец изрек:

— Bon[188]. — Почмокав, он несколько раз кивнул: — Вино мое.

Макс наклонился и положил руку ему на плечо:

— Уверен, Клод? Вполне уверен?

Лицо Русселя выразило искреннее возмущение.

— Ben oui, — ледяным тоном отрезал он. — Я это вино знал, когда оно еще на лозах висело. Точно мое. — Он налил себе из второй бутылки, тщательно распробовал и снова кивнул. — Оно самое.

В ответ раздался общий вздох облегчения, долетевший даже до ушей бармена, который с напряженным вниманием наблюдал за процедурой и, едва Макс поманил его, тут же подбежал к столу, предвкушая выгодный заказ. Он по опыту знал, что удачливые посетители пьют больше и чаевые отваливают куда щедрее тех, кто заходит в бар просто залить свои невзгоды вином.

— Je vous écoute, cher monsieur[189].

— Мне кажется, мои друзья заслуживают бутылочки шампанского. "Крюг", пожалуйста, только охлажденный.

Конечно, "Крюг" имеется, и, разумеется, охлажденный. Наверное, господа хотят что-то отметить? Бармен топтался у стола, не сводя глаз с двух неполных бутылок без этикеток. В Бордо бутылки без этикеток вызывают особый интерес.

— Очень многообещающее вино, — сообщил Макс. — Вот мы и хотим выпить за его успех.

Когда бармен отправился на поиски шампанского, Кристи сказала:

— При всем почтении к Клоду и его обонянию, хочу спросить: может быть, стоит для верности сдать вино на анализ? — Она вопрошающе посмотрела на своих сообщников. — Знаете, вроде анализа на ДНК. Уж где-где, а в этом городе небось полно таких лабораторий.

Да сколько угодно, подтвердил бармен. К тому же в одной из них работает его брат. Он быстренько позвонил, и брат согласился прислать за вином посыльного, чтобы к вечеру анализ был готов.

Вопрос был решен, и компания перешла к тостам: за Русселя, сотворившего такое вино; за Чарли и его талант перевоплощения, за хихикающую Кристи — правда, конкретный повод для тоста Чарли предпочел не раскрывать, — в общем, за будущее процветание. Когда наконец решили подняться в номера, чтобы переодеться к ужину, все четверо так и искрились весельем — сказывалось игравшее в их жилах дивное шампанское.

Позже веселье несколько поутихло, но и то ненадолго. Бармен, их новоиспеченный закадычный друг, посоветовал пойти в бистро на улице Сен-Реми: там на стенах плакаты двадцатых годов, высокие зеркала в посеребренных рамах, диванчики, обтянутые темно-бордовым молескином, добротная вкусная местная кухня. Словом, то, что нужно.

Уже в бистро, пока они размышляли над выбором блюд из обширного меню, Макс заметил, что Руссель необычно молчалив.

— В чем дело, Клод? Что-то не так? Или ты волнуешься насчет вина?

Руссель дернул себя за мочку уха и отодвинул меню.

— Перед уходом из гостиницы я позвонил Людивин — ну, чтобы рассказать ей... А она и говорит: сегодня утром звонила Натали Озе.

— И что ей было нужно?

— Не сказала. А как услышала от Людивин, что я уехал, пообещала позвонить завтра. Может, насчет контракта на métayage. Откуда я знаю.

Макс махнул рукой:

— Не бери в голову, не порти себе ужин. Вот приедем домой, тогда с ней разберемся. Ну, что будешь заказывать?

Ужин вышел долгий, с обильными возлияниями; завершили его в баре гостиницы тостом в честь результата анализа, ко всеобщему облегчению подтвердившего непогрешимость носа Русселя.

Макс поднялся к себе в номер уже далеко за полночь. На телефоне помаргивал красным глазком индикатор новых сообщений. Звонила мадам Паспарту; наверняка хотела напомнить ему об обещании привезти ей коробочку cannelés, маленьких пирожных в карамельной глазури, фирменного бордоского лакомства; она смущенно признавалась Максу, что прямо-таки обожает их. Макс записал себе в блокнот про пирожные, разделся и, прихватив бутылку воды "Эвиан", отправился в ванную. Продолжительный горячий душ и литр воды на ночь куда лучше снимают похмелье, чем любое количество таблеток аспирина наутро. Не успел Макс опустить мокрую после душа голову на подушку, как его сморил сон.

Сны снились Максу восхитительные: Фанни, вино, розовое будущее, опять Фанни... И тут его разбудил резкий звонок; он поморщился, услышав в трубке знакомый визгливый голос:

— Месье Макс! C'est moi![190]

Сквозь дремотную пелену он глянул на часы: уже восемь утра. Пожелав мадам Паспарту доброго утра, он попытался нашарить бутылку с водой.

Мадам Паспарту очень сожалела, что пришлось побеспокоить месье Макса, но все-таки решила сообщить ему новости: приезжала мэтр Озе, хотела его видеть. Узнав, что месье Макс уехал, она спросила, куда именно. Представляете? Какая невоспитанность! Какое наглое любопытство! En plus[191], на прямой вопрос, зачем ей нужен месье Макс, она ответить отказалась. Очень настырная, неприятная дамочка. Само собой разумеется, что ответа на свои вопросы она не получила, ей только посоветовали приехать к концу недели.

Выпалив одним духом все эти разоблачающие нотариуса факты, мадам Паспарту смолкла в ожидании реакции Макса и была заметно разочарована тем, что он, хоть и был спросонья, ничего такого не сболтнул, лишь пообещал привезти ей большую коробку cannelés и на том повесил трубку. Очень осмотрительный человек. А до проблемы, в чем бы она ни заключалась, очередь еще дойдет.

Позавтракав, сообщники вышли из гостиницы; все четверо были немного подавлены, двигались медленно и переговаривались вполголоса. Конечно, сказывались вчерашние возлияния, но мысль о предстоящем конфликте тоже изрядно портила настроение. Одно дело знать, что человек — мошенник и лжец, и совсем другое — сказать ему это в лицо. Как он поведет себя? Не выдержит и во всем признается? Или станет все отрицать и вызовет полицию? А может, впав в ярость, начнет швырять в них бутылки? Кто его знает... Когда они подошли к порогу нужного дома на Ксавье-Арнозан, дальние куранты пробили десять. Чарли расправил плечи, поправил галстук-бабочку и постучал в дверь. Послышались шаги, дверь распахнулась; на пороге стоял коренастый молодой человек в темном костюме, лицо его было бесстрастно.

— У меня назначена встреча с мистером Фицджеральдом, — твердо и уверенно произнес Чарли, хотя был немало удивлен тем, что его не встречает сам хозяин.

Все с тем же каменным лицом молодой человек молча пропустил их в прихожую и повел по коридору в дегустационный зал.

На длинной столешнице красного дерева в этот раз не было ничего, кроме пепельницы. Позади стола сидел человек постарше, с длинным костлявым подбородком и стрижкой en brosse[192]. Он тоже был в темном костюме. Под пристальными взглядами посетителей он с нарочитой неспешностью вытащил сигарету и закурил; в ту же минуту сзади послышались шаги, друзья обернулись и увидели двух полицейских в форме, которые встали по обе стороны двери. Сидящий за столом человек нахмурился.

— Подождите снаружи, — распорядился он, указав полицейским пальцем на выход, — и закройте дверь.

— А где же мистер Фицджеральд? — Чарли сделал отчаянную попытку выразить недовольство происходящим. — Так дела не делаются.

Человек за столом поднял руку:

— Кто из вас говорит по-французски?

Макс и Руссель кивнули.

— Хорошо. Будете переводить своим товарищам. Меня зовут Ламбер. Инспектор Ламбер. — Встав со стула, он подошел к длинному столу и сел на уголок столешницы, щурясь на посетителей сквозь сигаретный дым. — Вчера мы получили сообщение о вашей... деятельности. Должен сказать, здесь, в Бордо, мы подобных авантюр не одобряем. Подрыв ложной информацией доброго имени наших вин, попытка осуществить гнусную подмену вина, налицо обман и нарушение доверенным лицом своих обязанностей с целью получения наживы — все это очень серьезные преступления, которые влекут за собой суровые наказания. — Он потушил сигарету о донышке пепельницы и пересел обратно на стул. Оглядев четыре окаменевшие физиономии, кивком подтвердил обвинение и повторил: — Чрезвычайно серьезные.

— Putain! — вырвалось у Русселя.

— Черт подери! — буркнул Чарли; в общих чертах он понял суть того, что сказал Ламбер.

— Я могу все объяснить, — вызвался Макс.

— Слава богу, что ты успела позвонить, — сказал Фицджеральд. — Ведь я ничего не заподозрил: он делал все, как настоящий дегустатор, и говорил ровно то, что нужно. И какой заказ! В другом полушарии, за тридевять земель от Франции — об этом можно только мечтать. Впрочем, он не сделал ни малейшей попытки сбить цену, и я, наверно, должен был почуять неладное. Но от ошибок ведь никто не застрахован. — Он пожал плечами, лицо его прояснилось. — К счастью, трагического исхода удалось избежать — благодаря тебе, дорогая. Выпей шампанского и расскажи мне еще разок, что именно тебя насторожило. Прошлый раз мы беседовали в некоторой спешке.

Их столик стоял ближе всех к огороженному забором саду отеля "Бристоль"; пышная зелень источала прохладу, столь желанную в дикую жару, превратившую Париж в раскаленную печь. Отхлебнув вина, Натали Озе проговорила:

— Удалось избежать только по счастливой случайности. Как тебе известно, я собиралась обсудить с Русселем поставки этого года, звоню, а его нет — уехал; это показалось мне очень странным. Он страшно не любит уезжать из дому; не припомню, чтобы он хотя бы раз ночевал где-то на стороне. Вдобавок его жена отказалась дать мне номер телефона, по которому я могла бы с ним связаться. Тогда я поехала к Скиннеру; там ни души, кроме пронырливой старой кошелки, которая считается его домоправительницей. Тут-то я тебе и позвонила, а уж когда ты мне сообщил про частную дегустацию, на которую только что приходил некий англичанин... — Не поднимая глаз от бокала, она покачала головой: — Какая досада, что Руссель струсил и решил во всем признаться. План-то был превосходный.

Фицджеральд погладил ее по руке:

— Ничего. Он послужил нам верой и правдой. У нас с тобой теперь деньжат более чем достаточно: ты можешь прекрасно устроиться в Калифорнии, а я в Нью-Йорке. Если нужно исчезнуть, лучше Америки страны не найти. Завтра в это время мы будем уже там. — Он обернулся к мужчине с длинным костлявым подбородком и стрижкой ежиком:

— А как ты, Филипп? Понравилась тебе роль flic?[193]

Тот усмехнулся, отчего его угловатая физиономия немного помягчела.

— Плевое дело, — отозвался он. — И бабки неплохие. — Фицджеральд дал ему такую толстую пачку банкнот в сто евро, что ее пришлось разделить пополам и разложить по двум карманам. — Умора. Они, как увидели моих пацанов в форме, даже не стали спрашивать у них документы. Люди ведь что видят, тому и верят.

— Тому, Филипп, что они будто бы видят, — поправил Фицджеральд. — Будто бы. В винном деле все примерно так же бывает. Скажи, на чем же вы с ними разошлись?

— Надо признать, Скиннер с Русселем оправдывались очень толково. В суде их, скорее всего, пожурили бы, заставили заплатить штраф и отпустили. Вряд ли они поднимут шум. Я им сказал, что мы начинаем полномасштабное расследование деятельности так называемого месье Фицджеральда и его виноторговли, так что и с ними будем держать связь. Намекнул, что если они будут хорошо себя вести и, когда потребуется, окажут содействие органам правопорядка, то смогут избежать судебного разбирательства. Думаю, в ближайшие полгода они будут тише воды ниже травы, надеясь, что все обойдется.

— Chapeau[194], Филипп. Сработано — первый класс. По-моему, мы вполне заслужили награду, можем себя немного побаловать. — Не успел Фицджеральд призывно поднять руку, как вокруг засуетились официанты. — Foie gras здесь великолепный. А к нему, на мой взгляд, очень подойдет "Икем". Бутылочка для нас наверняка найдется.

ГЛАВА 20

Макс довольно скоро заподозрил, что его обвели вокруг пальца. Прежде всего на это указывало внезапное исчезновение мэтра Озе, которое в деревне будут увлеченно обсуждать еще много месяцев, а то и лет. Причем нотариус даже не оставила адреса, куда переправлять ее письма, а это верный признак недостойного или даже преступного поведения. Сбежала с любовником? А может, тут кроется кое-что и похуже? Эта мысль вызывала у собеседников сладостный трепет легкого ужаса. Crime passionnel[195] — вот вероятная причина опустевшей нотариальной конторы и закрытых ставнями окон дома. Слухи ползли и множились: кто-то видел Натали Озе в Марселе; в ее доме однажды вроде бы горел свет; нотариус сбежала, прихватив с собой деньги клиентов; она ушла от этого греховного мира в обитель ордена сестер милосердия. Каждый день приносил новую версию. Один из престарелых завсегдатаев кафе резонно заметил, что это гораздо интереснее любого телесериала.

По понятным причинам Макс и Руссель помалкивали, надеясь, что ажиотаж по поводу сей волнующей истории рано или поздно спадет. В конце концов, успокаивали они друг друга, пропажа notaire станет одной из нераскрытых тайн, каких изрядно накопилось за девятисотлетнюю историю Сен-Пона.

Макс обнаружил еще один кусочек головоломки: когда он попытался связаться с Фицджеральдом и позвонил ему в Бордо, оказалось, что телефон отключен. Но окончательно стало ясно, с какими ловкими мошенниками они столкнулись, лишь после другого звонка, на котором настоял Руссель.

Поскольку вся афера была в сущности завязана на нем — государственный обвинитель мог даже объявить его зачинщиком, — Руссель пребывал в страшной тревоге. Мысленно он без конца перебирал грозящие ему кары: возмещение налогов с полученных им средств плюс огромные проценты, штрафы за незадекларированный доход, последующее банкротство, возможно, тюрьма, оставшаяся без средств семья, полный жизненный крах. Руссель по-прежнему обрабатывал виноградники, но теперь, после того что произошло в Бордо, делал это совершенно машинально и был мрачнее самой черной тучи, это всем бросалось в глаза. Он потерял аппетит, почти не разговаривал с женой, рявкал на любимого пса. Наконец, не в силах больше терпеть эти муки, он упросил Макса позвонить в городскую полицию Бордо; лучше узнать худшее, думал он, чем просто трястись от страха.

Они уселись вдвоем в кухне; Макс в справочной узнал номер полиции Бордо, и после небольшой паузы его соединили с инспектором Ламбером.

— Oui? — отрывисто, нетерпеливо отозвалась трубка голосом перегруженного работой человека.

— Это звонит Скиннер. Макс Скиннер.

— Кто?

— Неужели не помните? Мы с вами неделю назад... гм... познакомились в Бордо.

— Нет, месье. Боюсь, вы ошибаетесь.

— Это инспектор Ламбер?

— Да.

— Простите, но, может, в Бордо есть еще один инспектор Ламбер?

— Нет.

— Вы уверены? Только на прошлой неделе...

— Месье, — собеседник Макса уже с трудом сдерживал раздражение, — Ламбер — очень распространенная фамилия. Насколько я знаю, во Франции живет около шестидесяти семи тысяч семей с фамилией Ламбер. Тем не менее я точно знаю, что в полиции Бордо работает всего один Ламбер, это я. Не сомневаюсь, что вы могли бы заняться чем-то более полезным, чем попусту тратить мое время. Всего доброго, месье.

Руссель, закусив губу и наклонившись поближе, старался угадать, что говорит в ответ инспектор полиции. Макс повесил трубку и растерянно покачал головой.

— Ну и прохвост, — с кривой усмешкой пробормотал он.

— Кто?

— Фицджеральд. Ловко он нас надул. Ламбер или как его там на самом деле зовут — такой же инспектор полиции, как я. Чистый блеф. — Макс все еще недоверчиво качал головой, будто ему только что показали, как именно белый кролик попадает в цилиндр фокусника. — Обдурили нас, понятно? Провели, как последних идиотов.

Для Русселя вдруг забрезжил лучик надежды, хмурое лицо его разгладилось:

— А полицейские?..

— Клод, сегодня можно взять напрокат все, что угодно, тем более форму. Вспомни, мы даже не потребовали у них удостоверения личности. Да и кто стал бы спрашивать документы в такую минуту? Чего уж там, облапошили классно.

О винной афере знали ведь только мы и Фицджеральд с сообщниками. Но с какой стати им докладывать о ней властям? Раскрой они сами свою схему, им грозило бы обвинение в попытке выдать себя за представителей правоохранительных органов, а за это ничего хорошего не светит, верно? По-моему, ты можешь успокоиться. И мы все тоже.

Улыбаясь во весь рот, Руссель с распростертыми объятиями двинулся к Максу и сгреб его в охапку:

— Cher ami[196]. Cher ami.

Того и гляди позвоночник сломает, успел подумать Макс. А Руссель приподнял его, словно куль с удобрением, покружил и расцеловал в обе щеки.

— Клод, уймись, — просипел Макс. — Отпусти меня. Дай-ка я лучше позвоню Чарли, надо же его обрадовать.

Остаток лета погода стояла безоблачная, небо сияло синевой; это благолепие было нарушено лишь однажды: в середине августа разразилась типичная летняя гроза, которая, хоть и ненадолго, принесла желанную прохладу. На виноградниках и в caves с утра до ночи кипела работа, люди трудились не покладая рук. Вечером, когда спадал палящий зной, Фанни, не скупясь на ласковые слова, кормила наломавших спины односельчан. Макс научился водить трактор, а потом, с наступлением ясной солнечной осени, — бережно, чтобы не помять ягоды, собирать и сортировать виноград. Лицо и руки обрели оттенок мореного дуба; кожа на ладонях огрубела — просто какой-то черепаховый панцирь; одежда пропылилась и выгорела; шевелюра превратилась в лохматую гриву. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым.

Мадам Паспарту с удовольствием разглядывала регулярно приходившие из Лондона открытки, особенно те, на которых были запечатлены члены королевской семьи. Судя по всему, чувство, которое под присмотром мадам зародилось в Сен-Поне между Кристи и Чарли, успешно развивалось, и она испытывала законную гордость.

— Ничуть не удивлюсь, если их отношения примут более постоянный характер, — непременно сообщала она Максу, как только приносили очередную открытку. — Вот бы завершить все торжественным бракосочетанием в мэрии, non? Надо подумать, что лучше надеть на церемонию. А вы, месье Макс, разумеется, будете у них témoin de marriage[197].

Даже зная, как ловко его друг до сих пор избегал женитьбы, Макс не мог не согласиться с мадам Паспарту.

Взяв (с помощью Мориса) кредит в местном отделении банка "Креди Агриколь", Макс с Русселем решили выкорчевать зимой старые лозы и вместо них насадить гибрид каберне и мерло, который вырастил Руссель. Под руководством его же двоюродного брата, опытного строителя, они основательно отремонтировали cave: дочиста выскребли все помещение, побелили потолок и стены, а сразу за дверью соорудили непритязательный каменный бар. Грунтовую дорогу, что вела к сараю, выровняли и у поворота повесили простой, но симпатичный указатель для тех, кто, случайно заехав в этот уголок, вздумает заглянуть на dégustation.

Что же до главного предмета их гордости и мечтаний — вина с виноградника на каменистом участке, — то оно уже перестало именоваться "Край земли". Решено было в честь поместья назвать его "Ле-Грифон" и устроить презентацию, достойную редкого напитка. Специально подобрали длинные пробки, свинцовые крышечки и бутылки цвета feuille morte[198] из особого дорогого стекла, которое не пропускает вредных ультрафиолетовых лучей. Наклейка — образчик изысканной сдержанности: "Ле-Грифон". Vin de Pays de Vaucluse. M. Skinner et C. Roussel Propriétaires[199]. Оба propriétaires мечтали, что их вино встанет в один ряд с достославным vin de pays[200] "Домен де Треваллон" и пополнит очень небольшой список немарочных вин, заслуживающих внимания знатока.

Лелеять подобные мечты было, пожалуй, еще рановато; тем не менее уже появились весьма обнадеживающие признаки: несколько хороших ресторанов, причем один — в далеком Эксе, согласились внести "Ле-Грифон" в свои винные карты, хотя цена, по меркам Люберона, была очень высокой. А на следующий год, в мае, Макс с Русселем рассчитывали, что их детище будет принято к участию в конкурсе вин в Маконе — вдруг удастся получить заветную медаль. Но уже и сейчас добрая слава о "Ле-Грифон" росла и ширилась.

К сожалению, она еще не достигла ушей американцев, которые одним ясным октябрьским утром явились в cave. Макс с Русселем готовили вино к отправке заказчикам. Радушно поприветствовав сгрудившихся у стойки бара гостей, Руссель аккуратно расставил на прилавке бокалы, наполнил их, пожелал bonne dégustation[201] и вернулся к ящикам с вином.

Макс не удержался от соблазна подслушать разговор посетителей.

— А винцо-то очень недурное, — удивленно сказал один. Остальные вполголоса одобрили вердикт. — На вкус, заметьте, типичное бордо. Уверен, что без каберне тут не обошлось.

— Как ты думаешь, они его за рубеж вывозят?

— Ясное дело, вывозят. Как все.

— Где у них указаны цены? А, вот, на этой карточке. Доллар к евро идет один к одному?

После небольшой паузы послышался изумленный возглас:

— Черт побери! Что они о себе возомнили? Тридцать зеленых за бутылку!

— В первые минуты я решил, что сейчас начнется битва за каждый цент, — рассказывал Макс. — Но они быстренько сложились и сообща купили пару бутылок. Тут-то я и подумал, что нашей винодельне надо взять девиз: "Богатей не спеша". Момент был и впрямь исторический — наша первая поставка вина в Америку. Ну, Мондави[202], держись!

Подняв бокал, он окинул взглядом всех собравшихся за длинным столом, поставленным под платаном у входа в ресторан. Когда Фанни узнала, что Чарли и Кристи приезжают на выходные из Лондона, она предложила закрыть свое заведение для прочих посетителей и собственноручно приготовить для друзей фирменное блюдо: первое осеннее cassoulet[203]. Судя по количеству приглашенных, Фанни считала, что для успеха cassoulet необходимы два условия: побольше друзей и, конечно же, хорошая погода. Лучшей погоды нельзя было и желать: к концу октября настало образцовое бабье лето. Утром и ночью было прохладно, а днем тепло, но не жарко, поэтому обедать на воздухе было одно удовольствие.

Тем не менее уже после легкой закуски (главное блюдо было еще впереди), а именно перепелиных яиц с tapenade, brandade de morue[204] на поджаренных хлебцах и сырых овощей, гости начали стягивать с себя пиджаки. За столом сидело семейство Руссель в полном составе, включая дочь и пса Тонто. Мадам Паспарту, в ослепительном бордово-золотистом осеннем наряде, пришла вместе с сердечным другом Морисом; своей бритой головой, серебряной серьгой в ухе и покрытыми татуировкой предплечьями он сильно выделялся среди местных управляющих банков, куда менее подверженных веяниям моды. Фанни также пригласила своего шеф-повара с женой и, чтобы набралась ровная дюжина, юного поваренка Ахмеда.

Выслушав Макса, Чарли снова повернулся к чете Руссель с намерением еще раз попытаться раскрыть Клоду кое-какие существенные особенности английского языка.

— У нас в английском нет полов, — объяснил он, — никаких ваших le и la[205], это сильно облегчает жизнь. Plus facile[206].

— Нет полов... — задумчиво повторил Руссель. — Зато много крикета, non?

Пускай себе блуждают в дебрях английской грамматики, решил Макс и, уловив аппетитный аромат, двинулся в кухню; Кристи и Фанни только что вынули из духовки толстостенную глиняную миску размером с тележное колесо и водрузили ее на стол. Содержимое миски было скрыто под золотистой корочкой из хлебных крошек.

— Voilà, le vrai cassoulet de Toulouse[207], — объявила Фанни.

Макс с улыбкой смотрел на нее. Ни одна другая женщина на свете не способна выглядеть желанной в нелепых кухонных рукавицах, думал он. Фанни сдернула рукавицы и пригладила волосы.

Макс нагнулся к миске и вдохнул великолепный густой аромат, энергично намекавший на обилие в блюде холестерина.

— Боже, как вкусно пахнет. Что ты туда положила?

— Белые бобы, утку, чесночную колбасу, солонинку, — на пальцах перечисляла Фанни, — баранью грудинку и лопатку, утиный жир, молодой репчатый лучок, свиную корейку, saucisses de Toulouse[208] — это обязательно, — помидоры, белое вино, чеснок, кое-какие травки...

— Макс, хватит слюнки пускать, — вмешалась Кристи. — Лучше помоги. — Она протянула ему рукавицы, которые сбросила Фанни. — Выноси осторожно. Блюдо очень тяжелое.

Появление на столе миски было встречено дружными аплодисментами. Кристи, как гость из дальних краев, была удостоена чести торжественно взрезать корочку, из-под которой, вырвавшись на волю, облегченно пыхнула струйка душистого пара. Гости стали передавать друг другу наполненные тарелки, отпили по глоточку вина и очень его одобрили, после чего подняли бокалы за здоровье поварихи, и под платаном воцарилась тишина.

Первой обрела дар речи мадам Паспарту. Осмелев после второго — или третьего?.. — бокала, она перегнулась через соседей и легонько похлопала Макса по плечу.

— Ну? — мотнув головой в сторону Кристи и Чарли, нетерпеливо поинтересовалась она шепотом, который был слышен всем собравшимся за длинным столом. — Когда же они объявят о главном?

— Полагаю, они пропускают вперед вас с Морисом.

Мадам Паспарту осеклась и даже возмутилась. Морис, как загипнотизированный, не отрывал глаз от своей тарелки.

Тогда Макс обратился к сидевшему напротив Чарли:

— Слушай, мадам страстно желает знать, честные ли у тебя намерения.

Его смелость была вознаграждена: Кристи зарделась, а Чарли расплылся в улыбке. Тут и перевод не понадобился.

Только часов в пять повеяло вечерней прохладой, и гости начали расходиться. Натянув свитеры, Кристи с Чарли пошли прогуляться по винограднику. Остальные тоже двинулись прочь — кто в деревенское кафе, чтобы прийти в себя после обильной трапезы; кто домой, чтобы там, у телевизора, дать отдых желудку или, как Руссель, соснуть перед ужином. Распрощавшись со всеми, Макс вернулся в ресторан. Развел в кухонном очаге огонь и поставил диск с записью Дианы Кролл — подарок Фанни на память об их первом танце на деревенском празднике. Глядя на груды посуды и мусора после недавнего обеда, он уже закатывал рукава, как вдруг за спиной раздались шаги, и в ту же минуту Фанни обвила его сзади руками.

Макс откинул голову назад, чтобы услышать ее шепот:

— Боюсь, помыть посуду тебе не удастся.

— Вот как?

— Ага. Займешься кое-чем получше. Он повернулся к ней лицом:

— Тогда мы можем потанцевать.

Ее руки медленно скользнули по его спине вверх.

— Хорошо. Для начала...

Примечания

1

Бесконечно благодарен всем (фр. ).

2

Пристанище (фр. ).

3

Аксминстер (по названию английского города, где производятся знаменитые на весь мир ковры) — способ изготовления ковра, копирующий ручную технологию. (Здесь и далее прим. пер. )

4

Нотариальная контора Озе, ул. Рампар, 84903, г. Сен-Пон (фр. ).

5

Деревенский дом (фр. ).

6

Живописный холмистый район на юго-западе Англии, пользующийся популярностью у туристов.

7

Аромат (профессиональный жаргон дегустаторов).

8

Термин, означающий плотность вина.

9

Потеки на внутренней стороне бокала после взбалтывания вина.

10

Сочетание цвета и прозрачности (от фр. "robe").

11

Нотариус (фр. ).

12

Самолет, совершающий челночные рейсы (фр. ).

13

"Говорите мне о любви" (фр.).

14

Обычное дело (фр. ).

15

Деревня на возвышенности (фр. ).

16

Анисовый ликер (фр. ).

17

Который? (фр. )

18

Тогда "рикар" (фр. ).

19

Шары (фр. ).

20

Да? (фр. )

21

Вот и все (фр. ).

22

Грифон, сказочное чудовище (фр. ).

23

Бассейн (фр. ).

24

Черт подери! (фр. ).

25

Бордоская жидкость (фр. ).

26

Ну да, конечно! (фр. ).

27

Разве не так? (фр. ).

28

"У Фанни" (фр. ).

29

Приятная атмосфера (фр. ).

30

31

Пашинка с луком-шалот (фр. ).

32

Жаренный на вертеле цыпленок (фр. ).

33

Пирог с яблоками (фр. ).

34

Крем-брюле (фр. ).

35

Ну как, выбрали? (фр.).

36

Жареная картошка? Жюльен? Салат?

37

До скорого? (фр.).

38

Вы сумасшедший (фр. ).

39

Аперитив из белого вина и черносмородинового ликера (фр. ).

40

Вот как? (фр.).

41

Между нами, месье, это кошачья моча (фр.).

42

Вар — департамент на юго-востоке Франции.

43

Винодельческий кооператив (фр. ).

44

Рыба султанка (фр.).

45

Аренда на половинных началах (фр.).

46

Жаль (фр.).

47

Официальное подтверждение своего названия и качества (фр.).

48

Хорошо (фр.).

49

Что и требовалось доказать (лат.).

50

Кузнечики (фр.).

51

Английский юмор (фр.).

52

История (фр.).

53

Настоящий (фр.).

54

Ну да (фр.).

55

Черт! (фр.).

56

Служанка (фр.).

57

Помешана (фр.).

58

Вовсе нет! (фр.).

59

Крепкая водка из виноградного жома.

60

Грустная история (фр.).

61

Вино из грязных носков (фр.).

62

Увы (фр.).

63

Разновидность рагу (фр.).

64

Потешно, правда? (фр.).

65

О-ля-ля! Какой бардак! (фр.).

66

Какой ужас (фр.).

67

Ступайте! (фр.).

68

Рисовое зерно (фр.).

69

Ай-ай! (фр.).

70

Бросьте (фр.).

71

Берегитесь (фр.).

72

Огорченная (фр.).

73

Кувшинчик (фр.).

74

"Жизнь в розовом цвете" (фр. ) — одна из самых популярных песен Эдит Пиаф.

75

Кофе со сливками (фр.).

76

Втирать очки (фр.).

77

Альпы Верхнего Прованса (фр.).

78

Торговцы старьем (фр.).

79

Большие чашки кофе со сливками (фр.).

80

Ну вот (фр.).

81

Бабушка (фр.).

82

Жак? Это Натали. Хорошо, а у тебя? (фр.).

83

Да, на двоих. В саду. До скорого (фр.).

84

Инкрустации по дереву (фр.).

85

"Прекрасная эпоха", конец XIX — начало XX века.

86

Дежурное блюдо (фр.).

87

Пицца по-провансальски (фр.).

88

На месте (фр.).

89

Плевательницы (фр.).

90

Здесь: Элита делового мира (фр.).

91

Впечатляющая (фр.).

92

Какой букет (фр.).

93

Ну, лапуля? (фр.).

94

Это как понимать? (фр.).

95

Кофейник (фр.).

96

Приятельница (фр.).

97

Что происходит? (фр.).

98

Французские сорта винограда.

99

Американский виноград и одноименное сухое вино.

100

Тяжба (фр.).

101

Американка (фр.).

102

Очень (фр.).

103

Связи (фр.).

104

В самом деле? (фр.).

105

Пряная смесь из каперсов, анчоусов, оливок, лимонного сока и приправ.

106

Подружка (фр.).

107

Маркиз Мари Жозеф де Лафайет (1757-1834) — участник Войны за независимость в Северной Америке, друг и соратник Джорджа Вашингтона.

108

"Врачи без границ" (фр.).

109

О-ля-ля, бедняжка! (фр.).

110

Прехорошенькая (фр.).

111

Сбор зеленого винограда (фр.).

112

У Русселя (фр.).

113

В вечернем костюме (фр.).

114

Аперитив (фр.).

115

Охотничьи собаки (фр.).

116

Шутник (фр.).

117

Огород (фр.).

118

Вепрь розовый (фр.).

119

Здесь: Черт подери (фр.).

120

Остерегайтесь (фр.).

121

Душевное согласие (фр.).

122

Микробы (фр.).

123

Это же безумие (фр.).

124

Вот дерьмо! (фр.).

125

Мясные закуски (фр.).

126

Паштеты (фр.).

127

Корнишоны (фр.).

128

129

Счастлив познакомиться (фр.).

130

Прерванное целование (лат.).

131

Погреб (фр.).

132

Здесь: Изготовления вина (фр.).

133

Одним словом (фр.).

134

Невероятно (фр.).

135

Свиная солонинка (фр.).

136

Кооператив (фр.).

137

Которые во все суют свой нос (фр.).

138

Лазеечка (фр.).

139

На месте преступления (лат.).

140

Сбор винограда (фр.).

141

Дело (фр.).

142

Британская супермодель.

143

В лучшем виде (фр.).

144

И тем не менее (фр.).

145

Пикник (фр.).

146

По сходной цене (фр.).

147

Конный пикник (фр.).

148

Большая поклонница англичан (фр.).

149

Праздник, ужин с танцами (фр.).

150

На английский манер (фр.).

151

Добрый день (фр.).

152

Пожалуйста (исп.).

153

Простите (искаж. фр.).

154

Общественный писсуар (фр.).

155

"Месье Лафет", "Месье Праздник".

156

Раз... два... три... Добрый день, Сен-Пон! (фр.).

157

Очень рад (искаж. фр.).

158

В натуральном виде (фр.).

159

Блинчики (искаж. фр.).

160

Это я(фр.).

161

Любовь с первого взгляда (фр.).

162

Очень круто (фр., англ.).

163

Мешуи, арабское блюдо из барашка (фр.).

164

Небольшие острые сосиски (фр.).

165

Здесь: Вино в честь праздника (фр.).

166

Вечеринки (фр.).

167

Вечер (фр.).

168

Бакалея (фр.).

169

Здесь: Много о себе воображают (фр.).

170

Один из самых престижных округов Парижа.

171

Вот черт! (фр.).

172

Добрый вечер, милашка! (фр.).

173

Великолепный праздник (искаж. исп.).

174

Принадлежность (фр.).

175

Вся деревня (фр.).

176

Настоящий кокни (фр.).

177

Задница (фр.).

178

Мороженое в суфле; букв.: омлет по-норвежски (фр.).

179

Квартирка (фр.).

180

Сырокопченая ветчина (фр.).

181

Фаршированные мидии (фр.).

182

С одновременной сортировкой (фр.).

183

Здесь: хорошее санитарное состояние (фр.).

184

Погружение "шапки" лозы (фр.).

185

Солидность (лат.).

186

Что-то этакое (искаж. фр.).

187

Шутишь, что ли? (фр.).

188

Недурственно (фр.).

189

Слушаю вас, дорогой месье (фр.).

190

Это я! (фр.).

191

Более того (фр.).

192

Ежиком (фр.).

193

Легавый (фр.).

194

Снимаю шляпу (фр.).

195

Убийство из ревности (фр.).

196

Дружище (фр.).

197

Свидетель (фр.).

198

Сухой лист (фр.).

199

Вино из департамента Воклюз. Производители М. Скиннер и К. Руссель (фр.).

200

Местное вино (фр.).

201

Приятной дегустации (фр.).

202

Роберт Мондави (1914-2008) — основатель современного виноделия в Калифорнии, США.

203

Разновидность рагу с бобами (фр.).

204

Треска по-провансальски (рубленая треска с маслом или сливками и чесноком) (фр.).

205

Артикли мужского и женского рода (фр.).

206

Гораздо легче (фр.).

207

Вот настоящее рагу по-тулузски (фр.).

208

Тулузские сосиски (фр.).

Content

Мейл Питер Хороший год

От автора

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА l6

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Примечания