Мария Галина

БЕРЕГ НОЧЬЮ

Повесть

* * *

Зимой самое приятное — сидеть в протопленной комнате, да слушать, как воет ветер под застрехой, как старается ворваться в окно, как бьется в плотно закрытые ставни, налегает на дверь… В такие дни вся ребятня поселка сбивается в кучу в одном общинном доме — его и протопить проще, и все на виду, а старшие — еще и при деле, потому что чинят сети или мастерят какую — нибудь мелкую утварь. Под присмотром взрослых, конечно, — одной — двух женщин помоложе, да какой — нибудь старухи с дурным характером, которая всеми заправляет. У старух всегда дурной характер — может, потому, что они все время командуют?

Когда ветер вот так воет, порою кажется, что, если постараться — то ли прислушаться повнимательнее, то ли наоборот, сделать вид, что думаешь о чем — то своем и ничего не замечаешь, — то тебе удастся различить в этом вое членораздельную речь. Человеческие слова. Но говорит ветер, должно быть, о чем — то очень страшном. Может, выманивает за порог, туда, где на голом берегу крутятся маленькие снежные смерчи, а волны ударяются о край песчаной косы, перегораживающей залив, перекатываются через нее и обрушиваются на песчаный берег, оставляя там горы плавника и тела диковинных морских созданий. А может, он зовет вовсе не к морю, а наоборот, наверх, в горы, чьи вершины сливаются с мутной белизной зимних небес. Странные вещи иногда говорит ветер, раз находятся люди, которые, и верно, выкидывают всякие штуки, наслушавшись его речей. На моей памяти не было такой зимы, когда бы кто — нибудь в поселке не сходил бы с ума — кто на время, а кто и навсегда.

Обычно такого безумца вяжут и старухи отпаивают его какими — то своими снадобьями. Чаще всего он приходит в себя. Что происходит с теми, кто в себя так и не приходит, я тогда не знал — это касалось одних только старших.

Наутро, когда буря стихает, тоже есть, чем заняться. Наружный вход ветер заносит песком, смешанным со снегом и приходится вылезать через верхнее окно, чтобы отгрести заносы, но зато до чего забавно потом бродить по берегу, выискивая в куче мусора всякие съедобные ракушки, разноцветных рыб — то плоских, то раздутых, с огромными глазами, отражающими свет зимнего неба. А некоторые рыбы, если их положить на камень, принимают окраску камня, а переложишь их на песок — опять меняют цвет, даже если рыба эта совсем мертвая, а забитые песком жаберные крышки ее давно уже перестали подниматься и опускаться. Когда плетеная корзина, нагруженная доверху, начинает оттягивать руку, ее поднимают по тросу вверх, на дощатый помост, где молодые женщины сортируют и разделывают добычу, а к тебе оттуда, сверху спускается пустая корзина и все начинается сначала…

Ну вот, был долгий зимний вечер. Ветер все надрывался, все орал на разные голоса и, чтобы перекрыть его вопли, в соседнем доме мужчины играли на тростниковых дудках и пели. А поскольку ветер надрывался вот так уже несколько часов, пение тоже не прекращалось и казалось, от него можно рехнуться не хуже, чем от самого ветра — такое уж это пение было заунывное и протяжное. Слушать эти завывания было уже невтерпеж, и, видимо, не мне одному, и, для того, чтобы сделать их не такими страшными, мы, как это обычно водится, начали пугать друг друга сами. Сначала Дарий рассказал о том, как его старший брат, разыскивая отбившуюся от стада овцу, наткнулся на колонию летучих мышей с человеческими лицами, потом Тим — про то, что в ясные дни, когда море совсем спокойно, с обрыва можно увидеть в глубине что — то вроде поселка — в окнах его горят огоньки а иногда из — под воды доносится приглушенный звук колокола, собирая к обедне всех, кто когда — либо отплыл в море на своих похоронных ладьях. В конце концов, исчерпав все свои запасы, мы растерянно смолкли и тогда нам на помощь пришла старая Катерина — вдруг подняла голову, спицы перестали мелькать в ее руках и она, снисходительно окинув нас взглядом, торжественно вступила излишне громким, и от того тоже немного пугающим голосом:

— А вот эта история случилась, еще когда я была совсем молодая. Красивая я была тогда, здоровая, и мужа себе взяла красивого, сама выбрала — встретились мы с ним впервые весной, когда скот гнали наверх, на летние пастбища. Многие наши девушки на него заглядывались, а он меня выбрал… Ладно, речь не об этом. А может, и об этом. Была там одна, он ей тоже нравился. Мы с ней вроде, подруги были, а на деле все время соперничали. Вечно спорили — кто сильнее, кто красивее, у кого приданое крепче. На летних поселениях известно что — туда вся молодежь окрестная собирается, а то лето выдалось особенно жарким… Молодежь все ночи напролет болталась на выгонах вместе с пастухами — вроде, помогали скот стеречь, но на самом деле, конечно, больше мешали. А когда наступил праздник летнего солнцестояния, всю ночь мы веселились, плясали, а потом собрались вокруг костра и начали, значит, друг другу страшные истории рассказывать.

— Как мы сейчас, — пискнула маленькая Ждана.

Обычно в таких случаях следовала затрещина, чтобы неповадно было влезать в разговор, когда не спрашивают, но сейчас старуха так увлеклась рассказом, что лишь рассеянно отозвалась:

— Ну, да… Так вот, рассказывали мы всякие страсти, рассказывали, и сами напугались. Знаете, как это бывает? Мне как — то не по себе стало. Ладно, говорю, хватит вам дурака валять. И тут подруга эта моя, Кира, возьми да и скажи «Вот уж не думала я, что ты такая трусиха, Катерина». Я думаю, это она злилась на меня, потому что тоже на моего парня глаз положила. Я и говорю: «Да ты, мол, на себя посмотри. Ты что ли, не боишься? Да ведь ты сейчас от костра на десять шагов не отойдешь!» Ну слово за слово — трусиха, не трусиха. Чем, говорю, докажешь? А она — вон, видишь, тропинку? Сейчас спущусь вниз, в летний поселок, и вернусь обратно. Ну, а парень мой возьми, да и скажи — а заодно захвати нам выпить, вино кончилось. И верно, говорю, а то чем докажешь, что не просидела за ближайшим камнем все это время! Вот она и пошла. Заблудиться там было трудно, хоть и темно было — тропка вела прямиком к летним постройкам.

Старуха задумалась и уставилась перед собой остановившимся взглядом. В ее глазах плясали отблески пламени.

— Может, и моя вина в том была, — сказала она, наконец, — уж очень мне хотелось ее уесть, Киру. Фыркнула она, подхватилась и побежала… а мы остались ждать… рассвет уже наступил, а ее все не было. Потом выяснилось, что до летней стоянки она так и не дошла. Мы ее несколько дней искали — даже в лес заходили, ну, не очень глубоко, конечно… нет — и все. А потом, еще дня через два, она появилась…

Я услышал, как Ждана со свистом втянула воздух, да так и замерла.

— На выгоне, просто подошла к костру и стала на границе света и тени. Стояла, смотрела… страшные были у нее глаза… совсем пустые. Долго так смотрела… а мы на нее. Потом повернулась, и прочь побежала. Ну, кинулись за ней, поймали. Она отбивалась, потом, вроде, успокоилась. И все молча, все время — молча. Только улыбается как — то странно.

— А что с ней стряслось? — спросил Тим.

Он был самым рослым из нас. И вроде как, имел право спрашивать.

— А ты слушай… — она вдруг задумчиво улыбнулась, и лицо ее преобразилось. — Я как раз на свидание бежала. Ночью, понятно. И только выбежала на тропинку — смотрю — кто — то стоит. Темно, не разглядишь. Я думала, это Аким. Думала, он просто раньше меня подошел. Но потом смотрю, нет, кто — то чужой. И вот что странно — совсем темно было, а я почему — то могла ясно разглядеть его лицо. И поначалу даже не испугалась. «Ты кто?» — спрашиваю. — а мы, понятно, уже все между собой перезнакомились, всех знали. «Это неважно», — говорит он таким мягким голосом. «Что ты тут делаешь?» «Киру жду». И тут только я поняла, кто это.

— Кто? — в ужасе повторила Ждана.

— Оборотень, понятно, — буднично ответила бабка. — как есть, оборотень.

Она на миг замолкла. Я представил себе тропинку, озаренную звездным светом и темную колеблющуюся фигуру впереди и сердце у меня странно заныло.

— Я ему и говорю — сгинь, нечистая сила, — продолжала Катерина. — А он поглядел на меня и улыбнулся. «Не бойся», — говорит — «разве ты — Кира?»

— А как он выглядел? — медленно спросил Тим.

— А никак. В точности как человек. Никак. Ну, я и не рассматривала его. Повернулась и назад побежала. Какое уж тут свидание. А назавтра узнала, что Кира и впрямь ушла. Встала ночью, вышла из дому и ушла. Видно, позвал он ее. Пошла за своей душой.

— А где была ее душа? — спросила Ждана.

— Они и забрали. Вот она и пошла, чтобы душа соединилась с телом. Ведь если души нет, какой же ты человек? Просто видимость, подобие.

— Оборотни! — пискнула Ждана. Она съежилась и казалась сейчас еще меньше. — А кто они такие?

Старуха пожала плечами.

— Кто знает? Говорят, они живут за лесом. Или за горами. Иногда подходят к поселкам. Ветер зимой говорит их голосом. Они вынимают у людей душу. А потом выманивают их к себе. На них опасно смотреть. И слушать их опасно.

— А что они делают с теми, кто к ним уходит? — спросил Тим.

— Водят их, — коротко ответила старуха.

— Как это — водят?

— А как ты играешь в куклы?

— Я не играю в куклы, — обиделся Тим. — Что я вам, девчонка?

Но всем все равно было страшно.

Снаружи было уже совсем темно, на сторожевой вышке бил гонг, созывая людей на вечернюю молитву и на ужин, голоса и музыка за стеной надрывались все отчаяннее, пытаясь заглушить вой ветра, пламя в очаге мерцало, а углы просторной комнаты были погружены во мрак. У меня заслезились глаза, как бывает, когда долго смотришь на огонь, горло перехватило, я попытался сделать вдох — и не смог. Видимо, я захрипел, потому что старуха обернулась ко мне, и это было последнее, что я помнил.

Когда я очнулся, все они окружили меня, но близко не подошли — просто, я лежал на полу, а они стояли и смотрели на меня сверху вниз. На лицах у них читалось любопытство вперемежку с брезгливым ужасом.

Я понял, что на меня опять накатило. До сих пор это были вроде как мимолетные обмороки — просто начинала кружиться голова — и тут же все проходило. А тут вдруг такое… словно из — за сверлящего воя ветра мне вдруг стало трудно дышать. Да разве бывает такое из — за шума ветра, какой бы он ни был?

— Припадочный, — брезгливо сказал Тим. — Эй, да он припадочный.

Старуха, странно на меня поглядывая, приподняла мне голову и дала напиться воды. Мне, вроде, стало полегче. Осталось только какое — то ощущение скрытой неловкости, чего — то, от чего нельзя избавиться — можно только постараться забыть.

— Катерина, а что… — опять завел было Тим.

— Хватит болтать, — прикрикнула она на него. — Вы и так засиделись.

Идите, идите спать.

Тим попробовал что — то возразить, но поглядел на ее суровое, точно высеченное из камня лицо, освещенное красноватыми отблесками пламени, и заткнулся.

Я тоже пошел к двери, ведущей в детские спальни, но она сказала:

— Люк! Останься.

Я задержался на пороге, вопросительно глядя на нее. Как всегда после таких припадков я ощущал слабость и звенящую пустоту — я предпочел бы, чтобы Катерина сейчас оставила меня в покое.

Она продолжала неподвижно сидеть в своем глубоком кресле.

— Подойди, — велела она.

Я неохотно приблизился и встал перед креслом, напряженно вытянувшись.

Она внимательно меня рассматривала — точно увидела впервые.

Потом, помолчав, спросила:

— И давно это с тобой?

Я ответил:

— Нет… не знаю. Просто это в первый раз так сильно.

Она покачала головой.

— Твои родители вроде были здоровыми людьми. И бабка по матери — тоже.

Остальных — то я не знала. А… ты на что — нибудь еще жалуешься?

Я недоуменно захлопал глазами. Я все время жаловался на голод — все в общине зимой недоедали, а дети, так те все время бегали голодными — что с них взять, ведь они все время растут. Но ведь это обычное дело!

— У тебя нет… видений? Тебе ничего не кажется?

— Видений? Как у отца Лазаря? Нет. Ведь… он же священник. А я нет.

Она покачала головой.

— Ты не годишься для обычной жизни, Люк. — пробормотала она себе под нос, так, что я еле расслышал ее. — А на что ты годишься, я не знаю. Ладно. Поглядим.

Я продолжал стоять, вопросительно глядя на нее, но она сказала:

— Что ты уставился? Ступай.

И я пошел спать. Она продолжала что — то бормотать себе под нос, глядя на огонь, но я уже не слышал.

С тех самых пор жизнь моя изменилась. Ненамного, почти незаметно, но изменилась. Сверстники стали меня сторониться, а взрослые посматривали искоса и как — то выжидательно. Я чувствовал это, но научился держать свои чувства при себе — просто делал вид, что ничего не замечаю. Должно быть, мною руководило то стремление к самосохранению, которое заставляет все живые существа не задумываясь делать какие — то правильные вещи — иначе, покажи я, что отношение бывших моих приятелей меня задевает, они в конец затравили бы меня так, что я бы света белого не взвидел.

Ветер держался еще несколько дней, потом стих, и мы отправились на берег — разбирать приношения, которые море отдавало нам, расплачиваясь за все тела утонувших рыбаков, за всех сборщиц раковин, застигнутых на отмели приливом… Небо было почти ясным, и в нем высоко — высоко парили птицы — огромные, отсюда они казались черными точками, и старуха Катерина сказала, что это предвестники ранней весны. Хорошо. А еще лучше было бы, если бы люди засыпали на всю зиму, а весной, когда солнце, наконец, переваливает через горный хребет, просыпались бы и принимались за дела. А то зима все тянется и тянется и под конец от нее можно свихнуться потому, что ты уже не знаешь, чем себя занять. Единственная радость — такие вот дни затишья, когда все торчат на берегу. Один раз я даже видел, как вдалеке проплывают похоронные лодки с мертвецами — их спеленутые тела отлив уносил далеко в открытое море. Зимой смертей всегда больше, чем летом — особенно среди стариков. Должно быть, эти лодки плыли недолго, от соседнего поселка — потому что факелы у них на носу еще продолжали гореть, освещая мертвым их последнее плавание. У нас тоже были в эту зиму похороны, но обряжают покойников и отпускают их в дальнее плавание, на поиски Счастливых Земель, одни только Старшие, да еще, конечно, священник. А остальным и смотреть на это нельзя.

* * *

Долгая в наших краях зима, долгая и холодная, но и ей приходит конец — волны перестают перекатываться через песчаную косу и женщины ночами в часы отлива охотятся с острогой на отмели и вспыхивают и гаснут в воде отражения факелов. Тропа к верхним пастбищам совсем заросла и пришлось заново расчищать ее огнем и я видел, как те деревья, что помоложе, расступаются, уступая пламени дорогу. Я с нетепением ждал лета, когда община, покинув тесные зимние дома, переберется в летние — на выгоны в предгорьях, рядом с такими же летними стоянками соседних общин — за зиму я уже успел подзабыть, что между ребятней из чужих общин часто вспыхивают жестокие драки, да и других неприятностей хватает — и тяжелой работы тоже, — а помнил только, как там было хорошо: как жгли костры и пели песни, и справляли праздник летнего солнцестояния и праздник урожая, и как спали под открытым небом, и как скрипели в траве пестрые маленькие пильщики. Но пока до лета было еще далеко — долины в предгорьях лежали под снегом, а люди общины сбрасывали зимнюю одурь, в шумных ссорах выплескивая все раздражение, накопившееся за полгода вынужденного безделья. Полы в молельном доме выскоблили добела и натерли пахучим воском, стены украсили гирляндами из зеленых веток и отец Лазарь отслужил первую весеннюю службу. Это была благодарственная служба для всех жителей общины, и люди, стосковавшись по торжественной, высокой речи, пришли задолго до начала действа и перешептывались, и вздыхали, с нетерпением ожидая появления Святого отца.

Он появился из бокового придела, куда имел право входить только он один, в белом своем облаченье, торжественный и величавый и сотня лиц засветилась счастливой гордостью, потому что люди сейчас были не просто отдельные люди, но Община, меж членами которой протянулись невидимые нити единения.

Младшие теснились на специальном помосте сбоку — чтобы не попадаться под ноги остальным, и видно оттуда все было хорошо, потому что помост поднимал нас над морем склонившихся голов. Я жадно рассматривал Священника — он был бледным, невысоким, и казался немощным, но в нем чувствовалась какая — то внутренняя сила, недоступная остальным — власть, освещавшая его лицо изнутри, точно бледное пламя. Голос у него был глубоким и красивым, а уж торжественным до того, что, когда я слышал его, у меня что — то обрывалось внутри.

Сначала он поздравил всех с приходом весны — объявил начало Нового года и сказал, что по всем приметам год должен быть хорошим, плодородным, и все радостно закивали, хоть, по — моему, он говорил это и прошлую весну, и позапрошлую — только каждый раз другими словами. Потом прочитал короткую проповедь о Труде, Обязанности и Воздаянии — но это было только начало, и, когда он смолк, а люди замерли в ожидании, он помедлил, и, дождавшись, пока молчание не сделалось совсем уж нестерпимым, он, наконец, возвысив голос — так, что, казалось, я услышал слабое эхо, отразившееся от бревенчатых стен, поведал нам о тех видениях, которые были ему зимней ночью — потому что на то он и священник, чтобы видеть скрытое от остальных.

Я вставал на цыпочки, приоткрыв рот, стараясь не упустить ни одного его слова — он говорил о вещах, мне непонятных, но от того не менее прекрасных — может, только Старшие знали о чем он толкует, да и то сомневаюсь.

«И увидел я огненные колесницы, летящие по воздуху… и увидел я дома, возносящиеся до небес… И было могущество нашего племени неизмеримо ни мощью волн морских, ни светом звезд небесных. И все, что делалось людьми, сгорало в огне и возрождалось вновь, и рушились горы, и возносились горы, и россыпь факелов отбрасывала свой свет до самого горизонта. И увидел я мощь человеческую и возгордился за нее, и оплакал ее… Кто захочет жить вечно? Кто способен вынести свидетельства былого величия? Радуйтесь, ибо участь наша прекрасна — ноша Свидетеля не тяготит нас и тяжесть Могущества нас миновала…»

И все в таком же роде.

Иногда мне даже казалось, что я схватываю то, о чем он толкует — не понимаю, но именно схватываю, словно смутные картины, возникающие у меня в голове были задернуты какой — то пеленой, которая никак не может упасть. Думаю, все остальные чувствовали то же самое — иначе почему бы они выслушивали всю эту странную речь в такой благоговейной тишине?

Затаив дыхание, не в силах отвести взгляда, я всматривался в горящие глаза Священника. Один раз мне даже показалось, что и он поглядел на меня, быстро, но внимательно, точно в самую душу заглянул.

Наконец, он закончил проповедь, и, когда сошел с кафедры, уже не казался таким тщедушным — отблеск былого величия все еще лежал на нем. Он углубился в боковой придел, а затем вынес блюдо с хлебами и начал одаривать ими прихожан, каждый из которых отламывал по кусочку, кланялся и выходил из церкви. Такая церемония проводилась только два раза в году — на Новый год, когда община благодарила Господа за то, что помог пережить зиму, за приход весны и на Праздник урожая осенью, потому что хороший урожай — это еще год жизни, а иногда — и благоденствия.

Наконец, все старшие, получив свою долю, потянулись к выходу, и за ними наступила наша очередь. Я был одним из последних — с некоторых пор я вообще старался держаться в тени, насколько это возможно. Не поднимая глаз на священника, я, склонившись над блюдом, устланным зелеными листьями, отломил кусочек хлеба, и тут почувствовал на себе внимательный взгляд.

— Подожди здесь, сын мой, — сказал Священник.

Никаким его сыном я не был — он всех так называл.

Я отошел к наружной стене, выжидая, пока тот не отошлет последнего прихожанина. Наконец, молитвенный дом опустел и священник, устало опустившись на боковую скамью, сделал мне знак подойти.

— Погляди на меня, мальчик мой, — повелительно произнес он.

Я покорно поднял голову.

— Ты должен говорить со мной абсолютно откровенно, — сказал он, — я не желаю тебе зла.

Я молча кивнул.

— Эти твои… приступы… они не сопровождаются видениями?

— Нет, святой отец. Это… ну, просто приступы. Я теряю сознание, и все.

Он задумался.

— Способность Видеть — тяжелый дар. Быть может, ты просто не хочешь признаватся себе в нем.

Я понял, что отчасти он говорит о себе, и, пожалуй, заинтересовался. Кого не заинтересует загадочная способность святых отцов видеть странные вещи, недоступные ни одному обычному человеческому взору?

Потому я честно напрягся, стараясь отталкиваться от того, о чем он сегодня рассказывал — о Власти и Силе, о Поражении и Утрате.

— В пламени очага? В дыму?

— Нет, святой отец, — сказал я, — Нет… ничего.

— Все, что не от Господа, все от нечистого, Люк, — сказал он тихо.

— Но у меня нет Дара, святой отец, — в отчаянии сказал я. — Ничего нет, Господь свидетель.

Он помолчал. До сих пор лицо у него было добрым и мягким, сейчас он смотрел куда — то вдаль и оно сразу стало чужим, словно ему уже не было до меня дела и он больше не старался мне понравиться.

— Ладно… — сказал он, наконец, — Временем располагает Господь, мы же только пользуемся им. Подождем… он сам знает, когда прислать мне преемника.

Я вопросительно взглянул на него, но он со скрытым раздражением махнул рукой.

— Иди… иди, мальчик…

И, когда я уже был на пороге, задумчиво сказал мне вслед:

— Там видно будет…

* * *

Поначалу мне казалось, что, раз уж жизнь моя так странно изменилась и даже сам святой отец заинтересовался мной, то вот — вот произойдет что — то интересное, но на самом — то деле все выходило еще хуже, чем раньше. Со всеми моими сверстниками уже возились не старухи, а молодые, сильные мужчины и женщины, которые брали их то в лес — на охоту и на расчистку зарослей, то на весеннюю стрижку овец, а меня определили к однорукому Матвею — рыбаку, которому я помогал выбирать сети. Работа была не тяжелая, но уж больно нудная, а Матвей, вдобавок, был человек молчаливый, а подчас так и вовсе меня не замечал. Бывших приятелей своих я видел, только когда все собирались за обедом в общинном доме — они приходили разгоряченные, смеялись и, перебивая друг друга, обсуждали всякие новости, всякие недавние события, в которых мне не было места. Однажды я услышал, как Тим вновь завел разговор о том затонувшем поселке. Он уверял, что действительно видел его. Одно дело — слушать всякие байки долгой зимней ночью, когда тебя окружают постылые стены зимних жилищ, а истосковавшееся воображение расписывает яркими красками всякие чудеса и приключения, а совсем другое — когда тебе рассказывают такую историю в ясный весенний день, когда и без того хватает, чем заняться. Почему — то весной такие истории теряют изрядную долю прежнего страха — а вместе с ним и прежней привлекательности.

Потому какое — то время все от рассказа Тима просто отмахивались.

Но он упорствовал.

Он все продолжал твердить, что, если выбрать пасмурный день со спокойной водой, когда море вбирает в себя остатки света, а не отражает его от поверхности, то с высокой скалы, которая лежит за час пути отсюда и впрямь можно увидеть кое — что. Он так извелся, что я сделал вид, что верю ему — просто потому, что хотел ему угодить — хотел, чтобы со мной обращались как прежде — как с равным. Но, казалось, на остальных та легкость, с какой я готов был принять эту историю, произвела обратное действие — Тим чуть не заплакал от злости.

— Ублюдки, — сказал он, — вон, даже придурок верит.

— На то он и придурок, — рассудительно заметил Дарий. — Это выдумки. Старухи малолеток пугают, чтобы они далеко не забредали, а ты и купился. Да я тебе таких историй сколько угодно расскажу…

— Знаю, знаю… про упырей твоих вонючих.

Тим надулся и покраснел, точь в точь как рыба — шар, когда ее вынимают из воды — дело явно шло к драке.

— А пошли посмотрим, — сказал он. — Его и сейчас наверняка видно — пока гроза собирается.

Я был уверен, что ничего там нет, и что Тим, потерпев позорное поражение, наверняка разозлится еще больше, но отступать уже было поздно и я согласился. Дарий тоже согласился — ему не терпелось насладиться унижением приятеля. Остальные отказались — быть застигнутым грозой вдалеке от дома — штука неприятная, да и никто не позволил бы нам всем, целой ватагой, ускользнуть из поселка.

Воздух был тяжелым, душным, и, казалось, я видел, как в нем проскакивают крохотные синие искры. Небо опустилось так низко, что я, вроде, даже ощущал, как оно давит на плечи. Я пожалел, что встрял во всю эту историю — окажись я свидетелем победы Тима, или его поражения, это все равно ничего не изменило бы, но меня гнало вперед любопытство и странная смесь надежды и страха, — ведь если эта легенда окажется правдой, то, может, и все остальное, о чем рассказывают — тоже.

— Вот оно, это место! — гордо сказал Тим.

Он стоял на самом краю обрыва, а потом лег на живот, упершись руками в каменную кромку, и стал вглядываться в серую глубину.

— Ничего не видно, — с торжеством сказал Дарий, — ты все выдумал.

— Да смотри же получше, дурень!

— Врешь ты. Ничего там нет.

— Да вот же он, говорю тебе!

— А пусть придурок скажет.

— Он сюда не заберется. Кишка тонка!

— Эй, Люк! Давай сюда! Что ты там застрял? Испугался?

Я стиснул зубы и тоже подобрался к краю обрыва. Если поглядеть вниз, то можно было увидеть, как крохотные волны терпеливо и незаметно вылизывают берег — мягко, нежно, — словно это и не они прорыли в твердой породе тоннели и гроты, которые в конце концов разрушат всю эту громадину, превратив ее в груду камней — такую же, как те, что уже лежат на берегу.

Море тускло отсвечивало и больше ничего не было видно.

— Да не так, — с досадой сказал Тим. — Нужно как бы заглянуть в воду, сбоку, чтобы свет в глаза не бил.

Я улегся рядом с нем и оперся руками о холодный камень. На какой — то миг я ощутил приступ головокружения и в ужасе подумал, что припадок настигает меня именно сейчас. Но это случилось оттого, что я увидел, как поверхность воды распахнулась, пропуская мой взгляд дальше, в глубину, и там было что — то…

Я увидел, что из темноты поднимается бледный силуэт какой — то постройки — она была больше общинного дома, больше, чем все дома поселка, поставленные друг на друга — основание ее уходило в туманную глубину, темные ряды окон смотрели на меня пустым взглядом, точно глаза безумца… мне даже показалось, что я вижу, как что — то мелькнуло в одном окне, но, пока я всматривался, порыв ветра скомкал водное покрывало, контуры странного здания заколебались, пропали… Каждая крохотная волна по своему отражала грозный свет сумрачного неба, все двигалось, переливалось, подернулось рябью.

Я медленно поднялся, машинально отряхивая колени.

— Ну что, видел? — нетерпеливо спросил Тим.

— Да, — сказал я, — там затонувший поселок. Очень большой.

— И ты что думаешь, — презрительно сказал Дарий, обращаясь к Тиму, — что я поверю придурку?

Я не ответил.

* * *

Тим, казалось, и сам поверил в то, что ничего такого он не видел, но мне таинственный поселок на дне не давал покоя. Я все думал, с кем бы мне поговорить, кто согласился бы меня выслушать — и, наконец, выбрал священника — в конце концов, именно он должен разбираться в таких вещах. Поэтому я дождался окончания вечерней службы и встал у дверей, дожидаясь, пока прихожане не покинут молельный дом и я смогу остаться со священником с глазу на глаз — мне не хотелось позориться прилюдно, а священник часто беседовал один на один со своими прихожанами — это входило в его обязанности.

В молельном доме было сумрачно и отец Лазарь не сразу заметил меня. Я видел, как он прохаживается вдоль переднего ряда пустых скамеек — вид у него был усталый и сейчас он казался совсем нестрашным. Потом он остановился и уже было поднял руки, чтобы стащить через голову парадное облачение, но тут я тихонько кашлянул, и он обернулся.

— Да мальчик мой, — сказал он, — что ты хочешь мне сказать?

Он глядел на меня с каким — то выжидательным любопытством, и, словно бы, с тайной надеждой. Может, он решил, что я пришел к нему, чтобы сообщить, что меня, наконец, посетили видения?

— Мне… нужно спросить вас кое о чем, святой отец.

Он тихонько вздохнул, но ответил довольно терпеливо:

— Я слушаю тебя. Может, давай, присядем?

Он передвинул скамью и сел напротив меня, внимательно вглядываясь мне в лицо. Он погасил уже почти все светильники — я едва мог разглядеть его.

Я сказал:

— Мне случилось увидеть кое — что. Под водой. Что — то, вроде большого дома. Или даже поселка. Он лежит в глубине, под обрывом, в часе ходьбы отсюда.

Он не удивился, а, устало проведя ладонью по глазам, сказал:

— Да. И что же?

— Что это такое, святой отец? Кто его построил? Под водой!

— Я не думаю, что его построили жители глубин, — сказал он мягко. — Скорее всего, он просто ушел под воду, когда — то очень давно. Таких затонувших строений полно по всему побережью. Это свидетельства былого процветания — ты же сам знаешь, что у нас в поселке можно найти всякие вещи, секрет изготовления которых утерян. Так и эти дома.

Это я как раз мог понять. У меня и самого хранилась такая штука — стеклянный шарик, который я прошлым летом выменял у парня из соседней общины на светлячка — скрипача. Поймать скрипача нелегко, но и стеклянный шарик — вещь ценная, теперь больше таких не делают, да и как раньше делали, непонятно. Теперь — то стекло все получается мутное, тусклое, бесцветное, а шарик тот был ярко синим, и под солнечными лучами вспыхивал малиновым огнем. Думаю, потом тот малый жалел, что уступил его мне, но мена есть мена.

— Говорят, — продолжал он, — что, когда мы пускаем в плавание похоронные ладьи, они в конце концов приплывают к берегу, где стоят такие вот дома. Там никогда не заходит солнце. Там всегда лето. Земля вечного блаженства. Но знаешь, — он доверительно склонился ко мне, — возможно, то, что я скажу, покажется тебе ересью, но сам я так не думаю. Страна вечного блаженства находится не на земле — Господь воздвигнет ее для нас на своих небесных полях.

Он тихонько вздохнул.

— Похоже, я потакаю суевериям. Но людям нужны суеверия — такова их природа.

— Святой отец… там, в глубинном доме… кто — то живет?

Он пожал плечами.

— Это — хорошее убежище для многих морских тварей. Вот кто занял наше место.

Он криво усмехнулся.

— Достойная участь, не правда ли?

На месте ему не сиделось — он встал и прошелся передо мной.

— Я не сомневаюсь в мудрости Господа — сказал он. — Как я могу? Но порою я думаю — что же мы сотворили такого, что он позволил тварям морским заплывать в наши дома?

Что — то было такое в его голосе, что у меня мурашки по спине пробежали.

Верно, на то он был священником, чтобы видеть то, чего не видят остальные, но это, наверное, страшная участь.

— А ведь раньше, — сказал он, — огни наших поселений простирались от горизонта до горизонта. Я иногда вижу их в своих снах — они мерцают, точно небо, полное созвездий.

— Может быть, это просто сны, святой отец, — сказал я неловко.

Уже потом я подумал, что бестактно было сомневаться в истинности его слов, а значит, и в его даре, но мне просто хотелось его утешить. Видимо, он понял это, потому, что в его голосе, когда он мне ответил, не было обиды.

— Я и сам бы рад был полагать, что это просто сны, — сказал он, — и принять нынешнюю наше участь, как единственно возможную, и не знать ничего другого. Но ведь, Люк, ты и сам видел этот дом в море. Мы отступаем шаг за шагом, век за веком. Волны слизывают берега. Зимы становятся все длиннее. Род людской идет на убыль. А теперь дьяволу и этого мало. Но лучше смерть, лучше конец света, чем такое… потому что смерть не отнимает у тебя твоей бессмертной души. Вот самое страшное, мальчик мой. Вот самое страшное.

— Вы говорите… про этих? — нерешительно спросил я.

— Да, — сказал он. — Я говорю об этой мерзости. Демоны. Оборотни. Это они насылают порчу — безумие, которое поражает целые поселения… Они, эти приспешники нечистого… Когда они появились? Когда силы преисподней выпустили их на нас? Древние летописи ничего не говорят о них. А в моих видениях они в последнее время появляются слишком часто.

Мне стало страшно. Он вроде как был не в себе — смотрел уже не меня, а в пространство, и голос у него сделался сухим и отрывистым… Я решил, что, раз он говорит уже не со мной, мне следует поскорей убраться отсюда — негоже видеть такое непосвященному человеку. Он по моему, и не заметил…

* * *

Весна в поселке — бурная пора. Летом жизнь тут замирает, потому что вся община перебирается в предгорья — в летние лагеря, а молодежь и подростки — еще выше, на летние пастбища, куда перегоняют скот все ближайшие общины. Летом зной падает с небес точно копье, поражая всех, без разбору и воздух на побережье насыщен сладковатым запахом гниющих на солнце водорослей, — выброшенные штормами на песок, они превращаются в упругую, спекшуюся корку, тянущуюся вдоль берега на многие часы пути. Весной играют свадьбы те, кто познакомился прошлым летом на верхних пастбищах, или те, кого высватали — если летние дома их общин стоят в долинах, находящихся слишком далеко друг от друга, и у молодых не было возможности самим познакомиться друг с другом. У нашей общины брачный договор еще с тремя поселками — не с теми, которые находятся поблизости, а с другими, дальними, — кто — то берет наших женщин, кто — то отдает нам своих — в этом могут разобраться одни только старухи, которые и следят, чтобы все было как положено. Я только знаю, что брачные законы нарушать нельзя. И что никто никогда не женится на своих. Говорят, что Леон, тот малый, который посреди зимы пошел в лес и пропал там, на самом деле отправился в один такой поселок, отбивать девушку, которую выдали замуж прошлой весной — вроде, они полюбили друг друга еще год назад, летом, а потом девицу выдали побыстрей от греха подальше. А его, когда он добрался до той, чужой общины, по слухам, поймали, когда он пытался милую свою выкрасть; нравы там крутые — тело его скормили морю, а голова торчала на колу всю долгую зимнюю ночь.

На этот раз, вроде, никаких трагедий не предвиделось, потому что жених, Карл, знал свою девушку — они познакомились еще в прошлом году и, хотя свадьба эта вряд ли была по любви, никто из них особенно не отпирался. А то как можно всю жизнь прожить с женщиной, про которую ничего не знаешь, кроме того, что тебе рассказали о ней старшие? Говорят — то, похоже, всегда одно и то же — что девушка, мол, красива, трудолюбива и из достойной семьи — ну а вдруг на самом деле она сущая змея, да и только?

Когда подъехал свадебный поезд, все высыпали за околицу его встречать — целую зиму мы и носа наружу не показывали и развлечений у нас никаких не было, а тут такое зрелище! Повозки — целых три! — повсюду разукрашены цветущими ветками и лентами, а невеста приехала с подружками. Сама она была закутана в какой — то платок, сквозь который и разглядеть — то нельзя, что она из себя представляет. Снимет она его только в молельном доме, перед самым венчанием — хотя, поскольку молодые видались и раньше, если только за зиму с ней ничего не приключилось, то особых потрясений у жениха не будет. Ну, а подружки, которым еще только предстояло найти себе мужа, были разодеты в пух и прах, и так и стреляли глазами во все стороны; их бусы и браслеты позванивали, когда повозку подбрасывало на ухабах, и колокольчики на парадной сбруе тоже звенели так, что дух захватывало.

Раньше — то я не больно обращал внимание на девчонок, полагая их существами глупыми и бесполезными, а тут вдруг не мог оторваться от этого зрелища — какие они были прекрасные и недоступные, аж глаза резало — точно стайка ярких птиц спорхнула с неба и расселась на ветвях, щебеча и переливаясь.

Взрослые парни в толпе подталкивали друг друга локтями и отпускали шуточки, а те лишь хихикали и кокетливо закрывали глаза уголком платка. Ведь жених тоже был с дружками, и вполне могло получиться так, что за этой свадьбой будут и другие. В общинном доме поставили столы, а на площади соорудили помост для танцев, и ребятня уже крутилась около хлопочущих женщин в надежде стянуть что — нибудь съестное. Карл, разряженный, в слишком тесной праздничной куртке, которая передавалась в их роду от отца к сыну и надевалась только по таким вот случаям, деревянной походкой подошел к телеге и помог невесте спуститься. Она оперлась на его руку и будто нечаянно сдернула платок с головы. За Карла можно было не беспокоиться — она, по крайней мере, была хорошенькая. У нее были темные живые глаза и блестящие черные волосы, завивающиеся колечками на висках. Мочки ушей у нее, как это водится во многих общинах, были оттянуты тяжелыми серьгами, но это ее не уродовало.

Карл так и раздулся от гордости за такое сокровище, а девица, вспыхнув, поспешно натянула свой платок, и они рука об руку прошли в молельный дом в сопровождении хлынувшей за ними толпы родственников, друзей и подружек жениха и невесты. Поднялся такой шум, что я только одурело вертел головой, пытаясь пробиться ближе к двери молельного дома, чтобы хоть краем глаза поглядеть на венчание — внутрь меня все равно бы не пустили, никого из младших не пускали на такие церемонии, если только это были не родственники жениха и невесты.

На родственницу невесты я и наткнулся — наступил ей на ногу — тесно было, да и толкались все здорово; кто — то двинул меня локтем в бок и я потерял равновесие. Раздалось тихое «ох!»

— Извините, — пробормотал я.

— Ничего, — отозвался тихий голос.

Девчонка была не из наших — приехала со свадебным поездом и разодета была, как положено на праздник — косы украшены цветным бисером, на плечи накинут пестрый платок. Она была тоненькая, почти прозрачная — глаза серые, а кожа такой белизны, что, казалось, светится изнутри. Уж не знаю, что со мной стряслось — я вытаращился на нее так, точно кроме нее тут на много лиг вокруг вообще не на что было смотреть. Потом сообразил, что просто так пялить глаза неловко и попытался завести вежливый разговор — спросил, не приехала ли она с невестой, хотя, честно говоря, это было и так ясно. Она чуть — чуть улыбнулась, словно показывая, что понимает, какой я полный дурак, и кивнула головой.

— Тебя как зовут, — спросил я.

— Тия.

— А меня — Люк.

Сообщив ей эту потрясающую новость, я начал лихорадочно гадать, что бы ей еще такое сказать, — и все никак не мог сообразить. Она, похоже, была совсем не вредная — бывают такие девчонки, сущие змеи, — не стала наслаждаться зрелищем моих мучений, а опять чуть заметно улыбнулась, и уже собралась скользнуть обратно, в толпу, как вдруг, приподняв голову, перевела взгляд куда — то мне за плечо.

Кто — то двинул меня кулаком под ребро — довольно чувствительно.

Я обернулся. Это был Тим.

Он стоял, глядя то на девчонку, то на меня, и ухмылялся.

Улыбка его мне не понравилась — что — то в ней было такое…

— Что это ты к ней прицепился, припадочный, — сказал он, — может, решил, что и тебе такую свадьбу устроят?

Я вдруг почувствовал, что у меня онемело лицо — словно я вышел из протопленного дома прямиком в зимнюю ночь.

— И тебе незачем с ним болтать, — это он уже ей, — ведь он же придурок. Таких как он ни одна община не позволит сватать — к чему ублюдков плодить?

Холод, который дышал мне в лицо, стал и вовсе нестерпимым; глаза защипало и я кинулся на Тима. Он был не намного старше меня, но за последний год здорово вытянулся и раздался в плечах. И силой, и ловкостью он меня превосходил, но сейчас мне на это было наплевать. Я размахнулся и ударил его кулаком в зубы. Должно быть, накинулся я на него с такой яростью, что в первый момент он даже растерялся. Но ненадолго. Вскоре он уже сидел на мне верхом и тыкал меня лицом в дорожную пыль, а я отчаянно извивался, пытаясь его сбросить.

Наконец, нас растащили. С некоторым трудом, потому что оба мы вырывались из рук миротворцев, — каждый пытался дотянуться до противника, чтобы врезать ему напоследок. Когда темная волна слепой ярости отхлынула, я начал вертеть головой, пытаясь отыскать в толпе Тию. Но ее нигде не было.

На свадьбах, где бывает полно всякого чужого народу, часто случаются стычки, но, хоть провинность наша считалась не такой уж серьезной, без наказания не обошлось. Уж не знаю, как там наказали Тима, а я весь остаток долгого весеннего дня просидел в пустой кладовой общинного дома.

Там было полутемно — свет проникал лишь сквозь одно — единственное окошко под потолком. Откуда — то из неимоверной дали до меня доносился шум свадебного веселья. Я даже не жалел, что не участвую в нем — я вдруг почувствовал себя совсем чужим, словно все те фантазии, которыми обычно тешит себя малышня насчет того, что их подменили в детстве, и на самом деле оказались правдой, а те люди, что сейчас шумят и хохочут далеко за стеной, — вовсе не мои друзья, родственники и наставники, а чудовища, которые ради какого — то зловещего развлечения примерили на время человеческий облик. Потом я подумал, что они — то в порядке, а что — то не то со мной самим, что я и есть такое чудовище, а остальные, наконец, разгадали это, как бы здорово я не притворялся.

На самом деле, я воображал себе всякие ужасы потому, что это было не так страшно, как думать о том, что выкрикнул мне Тим. О том, что я просто — напросто отверженный, у которого никогда не будет ни жены, ни детей. Все браки планируют старшие, и именно они следят за тем, какие семьи могут породниться друг с другом — так с незапамятных времен положено, — и без их разрешения не будет сыграна ни одна свадьба. О том, что остаток дней мне придется прожить в одиночестве, как тому же Матвею, у которого вся семья погибла по время весеннего урагана лет пятнадцать тому назад. Самого его тогда завалило обломками и он потерял руку, и с тех пор жил на отшибе, не слишком — то беспокоя себя делами общины — но я как — то не предполагал, что такая же участь может ожидать и меня самого. Думал я и о Тие, — вспоминал ее прозрачные серые глаза с темными ободками вокруг радужки, ее мимолетную скользящую улыбку, — и тут уж мне стало совсем грустно. Должно быть, я впервые осознал, каково это — когда от тебя ничего не зависит, когда ничего нельзя изменить.

Я и не заметил, как заплакал — отчаянными, злыми слезами.

Мне было неловко, несмотря на то, что никто меня в этот момент не видел; но я ничего не мог с собой поделать. Мне было так одиноко — тем, кто шумел и веселился за стенами кладовой на задворках общинного дома, не было до меня никакого дела, и впервые до меня дошла беспощадная истина — с этим придется смириться потому, что так было и раньше, да и дальше так будет, и тут уж ничего не изменишь, как бы я ни старался. Как ни странно, эта мысль вдруг принесла облегчение — словно осознав, что я никому не нужен, я одновременно избавился и от гложущего подспудного чувства вины — раз они мне ничего не должны, то и я — им, понятное дело. Это было ощущение свободы….

* * *

Поэтому я уже не удивился, когда мне велели окончательно перебраться из общинного дома, где находились комнаты младших, в хижину на берегу. Пожалуй, в глубине души я даже обрадовался такой перемене — видеть сверстников мне сейчас было тягостно, и, чем больше я старался быть для них своим парнем, тем яснее они давали мне понять, что этот номер у меня не пройдет, а Матвей, в помощь которому меня поставили, хоть и не обращал на меня внимания — вообще, он со времени урагана, как говорили, слегка двинулся мозгами, — по крайней мере больше молчал, чем разговаривал, и не дергал меня попусту. За день он мог вообще не сказать ни единого слова, или ограничивался самыми необходимыми распоряжениями.

Сначала я только радовался этому, потому что и сам предпочитал помалкивать, не задавать вопросов, словно боялся услышать в ответ подтверждение тому, что я и сам уже в глубине души знал — община отторгала меня; мне не было тут места. Да, все верно, но ведь для чего — то я ведь был предназначен? Зачем — то нужен? Вообще — то, община заботится о людях — о здоровых людях, да и о стариках тоже, потому что, раз уж человек дожил до старости, он уже столько знает и умеет, что заработал право греться себе на солнышке или у печки и гонять по всяким поручениям тех, что помоложе. У нас тут всем заправляют старики, да и в других поселках, насколько я знаю, тоже. Именно они по им одним известным приметам решают, когда выгонять скотину на верхние пастбища, когда сеять, когда закрывать дома на зиму, да и все остальное тоже — они мирят рассорившихся, судят провинившихся, сватают и хоронят. Остальные же — не только младшие, но и взрослые, здоровые мужчины и женщины просто делают то, что им велят. Правда, если все идет как положено, в раз и навсегда заведенном порядке, то и на долю стариков немногое остается. Может, именно потому они всегда чем — то недовольны?

…Время шло, солнце в полдень все ближе подбиралось к зениту и вода в его лучах отсвечивала нестерпимым блеском. Я сидел на прогретых мостках и смотрел, как выпрыгивают из воды рыбы — бабочки — они расправляли крылья и на какое — то время зависнув в воздухе, шлепались обратно в море. Точно радужное колесо — одна за другой. Одна за другой. В их единообразном мелькании было что — то одуряющее, и я вдруг почувствовал, как меня снова повело. Голова закружилась и я едва не свалился в воду — Матвей здоровой рукой успел подхватить меня. Какое — то время я одурело мотал головой, пытаясь придти в себя, а он, прищурившись, наблюдал за мной.

— Не повезло тебе, парень, — сказал он наконец.

Я несколько раз вдохнул поглубже, пытаясь утихомирить стиснувший горло спазм.

— Выпей воды, пройдет.

Я зачерпнул ковшом тепловатую воду из ведра — стало полегче, но, как всегда после приступа, меня грызла такая тоска…

— Что со мной будет, Матвей?

Он поднял брови.

— А… ты имеешь в виду — вообще?

Он вздохнул.

— Святой отец присматривается к тебе… не знаю, что из этого получится. Может быть, это еще не самое худшее.

Я задумался.

— Он разговаривал со мной как — то… спрашивал про видения. Но… у меня нет никаких видений, Матвей!

— Это его и беспокоит…

Я удивленно вытаращился на него, он же продолжал — неторопливо, точно разговаривал сам с собой.

— Конечно, трудно узнать, есть ли у человека способность видеть скрытое, или нет. А вдруг он просто врет, что что — то там видит — как проверишь? Правда, сам — то я думаю, что наш святой отец и вправду истинный святой отец и ему открывается то, чего другие не видят… но и ему не дано знать, кто и когда придет ему на смену. Вот он и ждет — а вдруг это окажешься ты?

— Почему именно я?

— Потому что у всех есть какое — то предназначение. У большинства жителей общины оно на виду. Это обычные, здоровые люди. Но ведь кто — то должен не просто выполнять обычную работу и рожать детей — кто — то должен уметь общаться с теми силами, которые нас окружают — и со светлыми, и с темными. А для этого он должен видеть эти силы и уметь разговаривать с ними. Поэтому считается, что в общине всегда есть человек, наделенный способностью ладить со скрытым миром. Обычно он один. Такой человек, понимаешь ли, всегда одинок. Но когда ему приходит пора уйти на покой, такие способности открываются еще у кого — нибудь. Он и становится преемником. Это не так плохо. Хуже будет, если святой отец обманется в своих ожиданиях.

— Почему?

— Святой отец всегда держится особняком, но тем не менее, он человек уважаемый. А если ты не годишься для этого…

«Все, что не от господа, все от нечистого» — вспомнил я.

— То… что будет?

Он похлопал меня по плечу.

— Будешь жить так, как я… сам по себе. Невеселая жизнь, верно?

Я честно сказал.

— Мне все равно. И мне не очень — то хочется становиться учеником святого отца. Я… я боюсь его.

Он хмыкнул.

— Его все боятся. Может быть со временем… ты поймешь, что это не так уж плохо.

Я удивленно поглядел на него.

— Тебе еще предстоит найти свое место среди нас. Иначе тебе придется туго. Община ведь сама по себе не добра и не зла — она просто заботится о своем благополучии, вот и все. Пока ты не угрожаешь ему, все в порядке. Но если ты ни для чего не годен… если ты представляешь для нее хоть какую — то опасность… сам знаешь, на каком краю мы держимся.

Я знал. Это было не столько знание, сколько смутные слухи — о том, что некоторые деревни после зимы находят пустыми, а в некоторых остаются лишь мертвецы, которые скалят зубы по углам… о безумии, которое караулит каждого, о смерти, которая всегда рядом, хоть и не всегда подходит так близко, что ее можно разглядеть.

— К тем, кто отличается от других, обычно присматриваются очень внимательно, потому что, понимаешь ли, кто знает, откуда пришло это отличие.

Может, это Господня воля, а может — дьявольские козни… А люди склонны во всем видеть худшее… Так уж они устроены, — продолжал Матвей. — Лучше тебе пореже попадаться на глаза старшим. Но пока тревожиться не стоит. Знаешь, иногда бывает… что такие припадки со временем проходят сами по себе.

Я кивнул, хотя в глубине души был уверен, что говорит он так просто для того, чтобы меня успокоить.

Море переливалось разноцветными огнями, рыбы — бабочки все выпрыгивали из воды и плюхались обратно, поднимая фонтанчики брызг. До самого горизонта, где протянулась туманная полоса, мир был спокойным и ласковым, но мне вдруг почудилось, что откуда — то потянуло таким холодом…

…Близилось лето и я уже мог разглядеть, как в туманной дымке, которая в теплые дни всегда застилала горизонт, медленно маршируют дальние смерчи. Скоро они подойдут к побережью и разноцветные твари, из тех, что каждое утро трепыхаются в сетях, уйдут подальше от опасности в темные прохладные глубины. Зато верхние пастбища только — только освободились от снега и пышная изумрудная трава торопливо затягивала зимние проплешины. Наступала пора, когда все прибрежные общины перебирались наверх, в предгорья, — именно там завязывались знакомства, которые потом оканчивались свадьбами, именно там старухи узнавали последние сплетни и обменивались историями, которые потом будут пересказывать слушателям помоложе в долгие зимние вечера.

А зима действительно была долгой — такой долгой, что память о прошлом лете, золотом и зеленом, уже успела стать смутной и нереальной — чем — то вроде яркого, но путанного сна. Помнилось только, что летом можно было свободно бродить от одного дома к другому, или даже от одной общины к другой, или уходить наверх, еще выше, на пустынные поляны, где паслись под присмотром молчаливых пастухов общинные овцы, а больше не было никого — разве что какой — нибудь скучающий подпасок окликнет тебя и остановится с тобой поболтать. Помнил я, одним словом, только то, что летом было здорово.

Я так ждал этого — нового — лета, оно так много обещало, что, когда оно наконец наступило, я вовсе не удивился тому, что все пошло наперекосяк, поскольку уже успел убедиться, какие странные превращения происходят с теми вещами и событиями, на которые возлагаешь особенно большие надежды.

Сборы и переезд на летнюю стоянку были долгие и хлопотные и занимали несколько дней, но меня они почти не коснулись — я хорошо запомнил совет Матвея пореже попадаться на глаза старшим, а они вели себя так, как будто меня и не существовало. По расчищенной тропе в горы потянулись повозка за повозкой, груженные общинным скарбом, вместе с ними отбывали и жители общины — те, кто покрепче, — чтобы наладить все на новом месте… собирались они с шуточками и песнями — видимо, рады были ускользнуть хоть на время от бдительного ока старших. Все мои сверстники тоже в конце концов перебрались наверх и я бродил по притихшему поселку, чувствуя странную легкость и опустошение…

Общинная зала была пуста — даже столы вывезли, молельный дом, казалось, тоже пустовал, но, когда я забрел туда, чтобы посмотреть, как солнце отбрасывает на вощенный пол цветные тени, проникая сквозь разноцветные стеклышки в окне — теперь таких уже не делают, — я услышал, как меня тихонько окликнули.

Внутри молельного дома, несмотря на бушующую полдневную жару, было сумрачно и прохладно, и я не сразу разглядел отца Лазаря, который сидел в полутьме бокового придела и рассматривал какую — то старинную книгу — только святые отцы и разбирают, что там написано. Видно, глаза у него привыкли к темноте, а впрочем, я слышал, что он, как и все посвященные, плохо переносит яркий свет — должно быть, он вызывает у них видения.

— Люк, — сказал священник, — Я рад, что ты пришел, мальчик мой. Подойди сюда.

Я подошел. В глубине души я уже ругал себя за то, что сюда сунулся. Мне не хотелось попадаться на глаза никому, а уж тем более, отцу Лазарю. Но деваться было некуда.

— Хочешь посмотреть? — спросил он.

Страницы желтели в сумерках, точно испуская слабое сияние — так, во всяком случае, мне показалось.

Я неловко сказал:

— Ведь я же в этом ничего не понимаю, святой отец…

— Ты можешь научиться читать, если хочешь, — мягко сказал он, — я могу обучить тебя. Это не так уж сложно.

Меня смутила эта его мягкость — на самом деле он был тверд, как гранитная скала, и мне опять показалось, что он ждет от меня чего — то — словно принимает за кого — то другого, что ли? Мне было не по себе — я чувствовал себя самозванцем.

— Если вы считаете нужным, святой отец…

Он, моргая, поглядел на меня — свет, проникающий сквозь разноцветные стекла, отражался у него в глазах, и они казались сложенными из множества ярких кусочков, как у насекомых.

— Ну, по крайней мере, ты можешь смотреть картинки, — сказал, наконец, он.

— Да, святой отец…

Я стоял перед ним и от того видел все верх ногами — там и вправду были картинки, вроде тех, что ребятишки помладше рисуют угольком на стенах — им — то за это здорово достается, — но только тут они были нарисованы всерьез — люди в каких — то странных одеждах на фоне незнакомых земель или странных предметов… здорово нарисованы — видно даже, какие у них выражения лиц — то веселое, то грозное…

— Помнишь, ты спрашивал про затонувший поселок? — сказал священник, — погляди…

Он осторожно переворачивал листы — тут только я понял, до чего она старая, эта книга. Края у страниц были неровные, точно изъеденные временем.

На одной из картинок и вправду было изображение строения — в точности такого, как то, что покоилось на дне под обрывом; даже на картинке было видно, какое оно высокое, это строение — фигурки людей рядом с ним казались совсем маленькими…

Он продолжал перелистывать книгу — картинку за картинкой. Я даже забыл, где нахожусь, и встал рядом со священником, чтобы получше их разглядеть… жаль, тут было темновато.

Наконец, он поднял на меня глаза и осторожно закрыл книгу. Я очнулся. Он, видно, ждал, что я что — то скажу, но я не знал, чего ему от меня надо, а потому молчал. В конце концов ему это надоело.

— Из того, что ты сейчас видел, — сказал он, — разве ничего тебе не показалось самым удивительным? Разве ты ни о чем не хочешь спросить?

— Не знаю, святой отец, — сказал я. — Должно быть… рисунки животных. И еще растений. Ведь это деревья, правда?… Но я таких никогда не видел.

Он хмыкнул.

— Погоди, я тебе найду…

Он опять раскрыл книгу — похоже, он искал какую — то определенную картинку и наконец, нашел.

— Как по твоему, что это за животные? — спросил он.

Я пригляделся.

— Не знаю… может быть… нет, не знаю.

— Это овцы. — сказал он.

— Но ведь, святой отец… ведь они совсем не похожи на наших. Это какие — то другие создания.

Он вновь закрыл книгу и поглядел на меня. Требовательно, внимательно.

— Если ты будешь думать над этим, — сказал он, — подумай о том, что изменилось все. Все, кроме человека. Потому что предназначение человека — славить Господа. И сохранять облик, данный ему Господом. Это высокая участь, мальчик мой. Это поручение. И те испытания, которые посылает нам Господь — это проверка на прочность. Настанет день, когда он вновь вернет нам утраченное могущество. И мы встанем по левую Его руку и по правую Его руку…

Голос у него изменился — похоже, он опять входил в свой транс и мне было неловко наблюдать за ним, словно я подсматривал за чем — то, не предназначенным для меня… Я тихонько повернулся и на цыпочках выбрался из молельного дома. Чтобы не казаться невежливым, я пробормотал, — прощайте, святой отец, — но он не ответил.

На площади я напоролся на Матвея, который раздраженно спросил меня, где это я шляюсь. Временами характер у него вконец портился — хорошо еще, что не слишком часто.

— Я был в молельном доме, — неохотно объяснил я.

— Похоже, ты все — таки поладил со святым отцом, а? — спросил он — Долго же ты там болтался.

— Он показывал мне старую книжку, Матвей, — сказал я, — и обещал научить разбирать, что там написано.

— Кажется, он и впрямь имеет на тебя виды, — задумчиво отозвался Матвей, — Ну и почему ты киснешь, скажи на милость? Если ты пойдешь к нему в обучение, никто тебя больше беспокоить не будет. Он никому не даст тебя в обиду.

— Мне не по себе с ним. Не могу разобрать, что он за человек, — честно ответил я.

— Ты имеешь в виду — добрый он или злой? Возможно, ни то, ни другое. Я думаю, вся сложность в том, что он служит Богу, но ведь приходится ему иметь дело не с Богом. Для того, чтобы быть священником, мало любить Господа, да и людей любить мало — ему приходится слишком часто думать о дьяволе, о тех полчищах демонов, что дьявол посылает, чтобы помешать человеческому роду выполнять свое предназначение. Иногда мне кажется… что это делает его слишком жестким.

Он покачал головой.

— Нелегко ему приходится…

— И ты думаешь, что я смогу…

Он поглядел на меня.

— Я не уверен, что ты годишься для призвания. Но решаю не я, и даже не ты — говорят, это получается само собой. Возможно, Господь сам избирает себе помощника. Посмотрим…

Я уже открыл рот, чтобы что — то сказать, но услышал далекий крик и обернулся. Кто — то бежал, приближаясь к нам — впрочем, не слишком быстро, и я с удивлением узнал старую Катерину — двигалась она непривычно шустро для своего возраста и положения.

— А, это вы! — пробормотала она, мельком окинув нас взглядом, — не уходите, вы мне понадобитесь. Святой отец!

Она подбежала к двери молельного дома и начала колотить по ней кулаками. Я понял, что внутрь войти она не решается.

Один лишь раз она оглянулась на меня и спросила:

— Он там?

Я молча кивнул.

Наконец священник появился на пороге, щурясь от яркого света. Катерина, не потеряв привычной властности в голосе, обратилась к нему.

— Мне нужно, чтобы вы взглянули кое на что, святой отец, — сказала она. — У нас неприятности.

И торопливо двинулась в том направлении, откуда и прибежала, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следуем ли мы за ней.

Мы миновали последние дома поселка и очутились рядом с клочком земли, отведенном под огороды — каждый раз с приходом весны его приходилось расчищать и огораживать заново. Я думаю, если бы не упрямство наших женщин, мы никакой пригодной в пищу зелени не видели бы.

— Вы взгляните только туда, — воскликнула Катерина.

— Силы небесные, — пробормотал Матвей.

Я тоже поглядел на посадки и увидел, что растения шевелятся. Поначалу я подумал, что они сошли с ума и двигаются сами по себе, подобно молоденьким деревьям в лесу, но потом понял, что шевелятся не они, а покрывающий их сплошной живой ковер.

— Откуда же они взялись? — удивился Матвей.

Они сидели на каждом листе, на каждом стебле, пригибая его к земле, — крупные, величиной с ладонь, жирные неповоротливые создания в кожистом панцире — у них было карикатурное подобие лица с маленькими подслеповатыми глазками и мерно жующими челюстями.

Заметили их не только мы одни — над пораженным участком кружились птицы; камнем падали вниз, а потом взлетали, отяжелев от обилия добычи.

— До чего же мерзкие твари, — с чувством сказала Катерина, — смотреть тошно. Это происки дьявола, святой отец?

Священник пожал плечами.

— Я так не думаю, сестра. В старых летописях сказано, что они приходят время от времени из леса. Просто нужно позаботиться о том, чтобы они не уничтожили все посадки, вот и все.

— А как…

— Огнем, разумеется, — коротко ответил священник.

— Что вы стоите! — прикрикнула Катерина. — Не слышали, что ли? Давай, Люк, руки в ноги, беги за лопатой, и ветошь прихвати!

Вскоре во рву, который окружил это живое поле, уже полыхала промасленная ветошь, а птицы, ныряя в клубах дыма, казались черными клочьями — порхающими лоскутами обгорелой материи.

Пламя, слизывая пространство, огороженное рвом, высушило растения и, когда оно перекинулось на них, мне показалось, что я слышу пронзительный писк — отчаянный, но еле уловимый, на грани человеческого слуха.

Сотни застигнутых огнем пришлых тварей отпускали свою опору и падали на землю, издавая сухой стук — они корчились и сокращались, пока их шкурка не начинала трещать и лопаться от жара. Меня замутило и я отвернулся.

— Нужно пройтись по всем остальным делянкам, — спокойно объяснил священник, — и собрать всех тварей, которые успели туда пробраться.

Осмотр затянулся до позднего вечера. Делянок было не так уж много, но пришлось заглядывать под каждый куст, и, когда мы с факелами в руках оглядели последний клочок земли, уже совсем стемнело. Все кругом было покрыто копотью.

Я подошел к отцу Лазарю.

Он стоял на границе выжженного участка и смотрел в пламя.

Полы его одеяния обгорели, но он не обращал на это внимания. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Нелегкий день сегодня выдался, мальчик мой, — сказал он.

Я кивнул.

— Да, святой отец.

И, набравшись храбрости, спросил:

— Что это было?

Он рассеянно ответил:

— Кто знает? Иногда на поселки нападает всякая тварь. Полагаю, им в лесу голодно. Или они размножаются слишком обильно… не знаю. Но они по своему безобидны. Следует отличать то, что угрожает всего лишь нашим телам, от того, что угрожает нашим душам. Самой сущности человека.

— Оборотни? Бесы?

— Да, мой мальчик. Вот кого нужно страшиться, а значит — уметь распознавать, — сурово ответил он. — тех, кто рыщет повсюду, тех, кто похищает наши души, тех, кто извращает наш телесный облик прежде, чем мы отправляемся в последнее плавание.

— Они тоже приходят из леса? Как и эти вот штуки?

— Из леса… или из моря… Боюсь, — буднично закончил он, — что они обитают повсюду. И, к сожалению, способны принимать самые разные формы.

— И… человеческий облик тоже?

— Любой, и человеческий в том числе. Но это не люди. Это оборотни. Согласно преданиям, Господь проклял их еще на заре человечества.

Он больше ничего не говорил, но этого уже и не требовалось.

Мне казалось я вижу власть и силу, и ношу ответственности, гнетущую его слабые плечи, и понимание, озаряющее его, точно ореол бледного света.

— Я… если вы захотите взять меня в обученье, святой отец…

Было темно, но мне казалось, я вижу, как он улыбается.

— Я ждал этого, мальчик мой, — сказал он. — Ну что ж… осенью переберешься ко мне. Я объявляю тебя своим учеником.

* * *

Странно — до сих пор я все маялся, не знал, на что решиться, а тут вдруг успокоился, будто и впрямь почувствовал себя на своем месте.

Теперь мне было плевать на насмешки сверстников — тот я, над которым они смеялись, не имел к нынешнему никакого отношения; и, хотя обучение должно было начаться лишь осенью, мне достаточно было лишь самой мысли об этом, чтобы чувствовать себя почти счастливым. Матвею еще на какое — то время пришлось задержаться внизу, на побережье, в ожидании, пока на замену ему не придет кто — нибудь из трудоспособных членов общины — в поселке всегда оставалось несколько человек — чтобы присматривать за хозяйством, и на случай всяких непредвиденных неприятностей, вроде недавней.

Сам я был уверен, что отправлюсь наверх вместе с отцом Лазарем, раз уж так вышло, но, к моему тайному удивлению, никто об этом и речи не завел. Сам же отец Лазарь, который, вроде бы, присматривался ко мне до того, как все решилось, теперь, казалось, и вовсе перестал обращать на меня внимание — словно я больше не представлял для него интереса.

Обида мешалась у меня в душе со страхом и уязвленной гордостью — и когда священник отбыл на летнюю стоянку, я лишь проводил повозку взглядом, но не сказал ни слова.

Матвею я тоже ничего не сказал — сначала был слишком растерян, а потом мне просто стало неловко, что все так повернулось.

На прибрежной полосе оставаться было опасно — летние бури бушевали все сильнее, а один раз я увидел огромную приливную волну — она надвигалась, точно стеклянная стена, сквозь которую просвечивало солнце. На центральной площади, на прилегающих к ней улицах было так пусто, что, когда я выходил вечерами на крыльцо общинного дома, я, казалось, слышу стук собственного сердца.

В единственной освещенной комнате уютно мерцала лампа с промасленным фитилем, и оранжевый огонек казался таким теплым — в особенности по сравнению с холодноватым светом, который испускало ночное море — невидимое отсюда, оно отбрасывало на низкое небо бледное зарево.

И тут я услышал тихий — тихий переливчатый свист. Он шел откуда — то со стороны моря — мерный гул прибоя почти заглушал его.

Я прижался к стене общинного дома — она еще хранила дневное тепло и казалась надежной, точно крепкое человеческое плечо, — но не двинулся с места.

Там, на берегу, что — то происходило.

На свист кто — то отозвался — таким же тихим, сладостным свистом, он шел на этот раз откуда — то со стороны скал. Повсюду на побережье в теплой ночи перекликались нежные, плачущие, зовущие голоса.

На этот раз я не выдержал — бросился в дом. Матвей уже спал — он подхватился, когда я начал трясти его за плечо.

— Да что случилось? — спросил он наконец.

— Матвей, там на побережье, кто — то… свистит.

— Свистит?

Он накинул на плечи куртку и вышел со мной на крыльцо.

Мне стало не по себе — не оттого, что я услышу эти ночные голоса, но оттого, что не услышу их. Он подумает, что я вконец спятил — что все это мне примерещилось.

Но свист раздался вновь — на этот раз совсем поблизости, и мне даже показалось, что в высокой траве, окружающей площадь, мелькнуло темное гибкое тело.

— Ты видел? — спросил я шепотом.

— А, это… — сказал он спокойно, — это морской народ. Они выходят из моря в летние ночи для брачных игр.

— Это… демоны?

— Никто не знает. Не думаю. Скорее, просто животные, которые приплывают сюда вместе с летними течениями.

Он усмехнулся.

— Ты что, никогда не слышал про жителей моря?

— Но я считал… что это просто выдумки. Сказки.

— Ходят слухи, что они свистом заманивают людей в море — играть. И очень удивляются, когда те тонут — вместо того, чтобы веселиться вместе с ними. Но я в это не верю. Я видел их несколько лет назад. Они боятся нас.

— Они придут сюда?

— Не говори глупости.

Он зевнул.

— Если тебе так уж страшно, закрой дверь изнутри.

На всякий случай я закрыл и ставни.

Наутро жители моря исчезли — наверное, уплыли с отливом, — и я бы и сам решил, что они мне привиделись, если бы не отпечатки следов на побережье — пока их не успел зализать ветер, я отчетливо разглядел их. Нечто вроде босой ноги — только пальцы длиннее наших, а между пальцами — перепонки.

Мысль о том, что море принадлежит не нам, не произвела переворота в моем сознании; вода — кормилица и богачка, тем не менее была жестока к людям и вызывала не любовь, а смешанное со страхом благоговение. Впрочем, море не было исключением — нам на самом деле ничего не принадлежало, за исключением узенькой кромки земли, затиснутой меж лесом, океаном и предгорьями, а уж одушевлены ли те силы, что выталкивали нас на эту крохотную полоску побережья или нет — какое это имеет значение?

Стук копыт вывел меня из задумчивости. Я стряхнул сонную одурь и обернулся. Человек, отчаянно нахлестывающий лошадь, спрыгнул с нее у самого крыльца общинного дома — не столько спрыгнул, сколько упал. Лошадь была вся мокрая, она хрипела и пятилась. Я схватил ее за повод, и она, шатаясь, пошла за мной.

— Эй, малый, — сказал всадник. Он тяжело дышал и бессмысленно озирался, — а что, тут больше никого нет?

— Из старших? Только Матвей.

— А что, все ваши уже перебрались наверх?

— Последние подводы ушли дней пять назад, — ответил я на ходу: конечно, это была его скотина, но негоже так обращаться с животным, чье бы оно не было, а потому я вываживал лошадь, пока не остынет.

Он тяжело опустился на крыльцо.

— Мы тоже собрались переезжать… — сказал он. — А теперь там такое творится… Да где, черт возьми, твой Матвей?

— На огородах. Их теперь каждый день приходится осматривать. Недавно нашли зараженную делянку.

Он хмыкнул.

— Всего — то?

— Нам хватило. А вы — то откуда?

— Из Голого Лога.

Голый Лог — это кучка деревушек к югу отсюда. Они такие маленькие, что по одиночке у них и названия — то нет. Как раз оттуда Карл этой весной взял себе жену. Ну и Тия оттуда, соответственно — та девчонка, которой я наступил на ногу на свадьбе.

Мне стало не по себе.

— Что там у вас стряслось?

— Порча, — он неожиданно всхлипнул. — Кто — то наслал на нас порчу. Они там, наверное, уже передушили друг друга.

Я похолодел — время от времени это накатывает — то на отдельных людей, а то и на целые поселки. Человек начинает видеть странные вещи, подобно святым отцам, но почему — то все больше всякие ужасы. Люди мечутся и вопят, точно безумные; рассказывают, что в это время они совсем не чувствуют боли.

Потом это проходит само по себе, но за это время они успевают натворить черт знает что.

Особенно если сходят с ума все, разом…

Он устало вздохнул.

— Я вернулся с выгона. А там уже творилось такое… часть домов просто сгорела. А люди — кто разбежался, кто носится и орет всякую чушь, кто бродит на четвереньках, точно животные… Я ничего не мог сделать. Решил скакать за помощью. Если успеть вовремя… может, кто — то и уцелеет.

Я сказал:

— Оставьте эту лошадь. Я вам поседлаю свежую.

— Далеко отсюда?

— Час езды.

Он кивнул.

— Мне понадобится святой отец. Он изгонит бесов.

— Он там…

Я вынес ему воды и оставил отдыхать на крыльце, а сам побежал за Матвеем. Я встретил его на полдороге — он уже завершил обход. Я торопливо пересказал ему последние новости.

— Паршиво, — сказал он, — пока они туда доберутся… большинство уже успеет свернуть друг другу шею.

— Мне поехать с ним? — спросил я с деланным безразличием.

Он внимательно поглядел на меня.

— А тебе так этого хочется?

— Я же ученик святого отца, нет?

— Хочешь поглядеть, как он будет изгонять бесов?

— Я подумал… может, я смогу чем — то помочь?

— Все, что нужно — это связать их покрепче, — проворчал он. — Тут нужен десяток крепких, здоровых мужчин, а не такие сопляки, как ты… Назавтра они уже придут в себя и будут гадать, что это такое на них нашло.

— Так я поеду? — нетерпеливо сказал я.

Он пожал плечами.

— Поезжай, если хочешь… Но если ты все же напросишься сопровождать святого отца… имей в виду — тебя ожидает неприятное зрелище.

Я устроился за спиной своего нового знакомца, и он погнал лошадь вверх по тропе. Может, в одиночку он добрался бы и быстрее, но дорогу — то знал не он, а я…

Летняя стоянка расположилась в узкой долине, затиснутой между двумя отрогами — лес охватывал ее своими зелеными рукавами, а потом расступался, позволяя разместиться нескольким домикам, загону для овец, амбарам и летнему молельному дому — не такому солидному, как нижний, а легкому бревенчатому строению с островерхой крышей. Была пора сенокоса и в деревне оставались одни только ребятишки да старухи.

— Где ваш святой отец? — спросил мой спутник, спрыгивая с лошади.

Я сказал:

— В молельном доме, наверное.

Это был, как я уже сказал, летний молельный дом и двери его никогда не запирались, потому что летом каждый мог в любое время заглянуть сюда за советом и словом ободрения, а старшие — еще и за тем, чтобы выслушать предсказания касательно того, благоприятное ли нынче время, чтобы устраивать всякие общинные дела.

Спутник мой нырнул в прохладную глубину молельного дома, а я остался сидеть на лошади — на тот случай, если мне понадобится ехать на выгоны за помощью.

Пробыл он там недолго — вскоре он вышел в сопровождении отца Лазаря — тот направился прямо к гонгу, подвешенному рядом с молельным домом.

Раздались три удара. Это означало не общий сбор, а малый — для всех трудоспособных мужчин, находящихся поблизости.

Потом священник задумчиво огляделся по сторонам и только сейчас разглядел меня.

— Отец Лазарь?

— Да, мой мальчик, — сказал он, впрочем, без особого тепла в голосе.

— Вы тоже поедете в Голый Лог?

Он вздохнул.

— Похоже на то. Им понадобится помощь. И утешение.

— Можно мне с вами?

Он удивленно поднял брови.

— Со мной?

И отрезал:

— Ни в коем случае. Это — непотребное зрелище.

У входа в молельный дом уже начали собираться люди, и отец Лазарь, было, обернулся к ним, но потом, видимо, вновь вспомнив обо мне, сказал:

— Поезжай вниз. Если кто — нибудь из этих несчастных еще жив, мы отвезем их туда. И скажи Катерине, что я велел ей отправиться туда вместе с несколькими женщинами покрепче. Возможно, там будут раненные.

— Хорошо, отец Лазарь, — ответил я и отправился на поиски Катерины.

Мне было стыдно.

* * *

Матвей встретил нас на выезде из леса — должно быть, услышал, как мы приближаемся — женщины всю дорогу возбужденно шумели и переговаривались.

Я боялся, что он, поняв, что отец Лазарь и не подумал брать меня с собой, начнет насмехаться надо мной, но он только сказал:

— Хорошо, у них хватило ума не тащить тебя туда. Здесь тоже дел хватает.

Люди из Голого Лога начали прибывать к вечеру — человек двадцать, двадцать пять. Их привезли на телегах — они были слишком слабы, чтобы передвигаться верхом или пешком, многие еще и до сих пор не в себе, а кое — кто и связан — эти выгибались, пытаясь порвать путы и отчаянно кричали.

Почти у всех были переломы или ожоги — этих наши старухи сразу уводили в общинный дом, чтобы промыть и перевязать раны и заключить в лубки поломанные руки и ноги.

Отец Лазарь тоже приехал, но я его видел лишь мельком — он хлопотал вместе с остальными, заботясь о том, чтобы пострадавшие были хорошо устроены и чтобы никто из них не остался без внимания. Мне же никакого дела не нашлось — я слонялся по общинному дому, вглядываясь в лица в поисках одного, когда — то виденного лица и не находил его — на меня смотрели чужие глаза — бессмысленные, помутившиеся, полные боли и отчаянья. Я и сам уже порядком отчаялся, а расспросить, что с ней, было некого — люди только — только приходили в себя и место былой нечувствительности заступала боль и растерянность — потому что никто из новоприбывших не мог сообразить, где это они ни с того, ни с сего очутились. В конце концов, Катерина, которой надоело, что я путаюсь под ногами, турнула меня из дома — велела пойти и заняться чем — нибудь полезным — например, натаскать воду. Потребуется много воды, сказала она, — не сейчас, так завтра с утра, когда придется стирать полоски холста, которые пустили на бинты.

Я таскал воду до темноты, и уже так умаялся, что полностью потерял интерес к происходящему, как вдруг, в очередной раз выпустив ворот колодца, услышал тихий шепот:

— Люк!

Я обернулся.

Она пряталась в высокой траве за колодцем — в сумерках ее лицо казалось смутным пятном.

Она была в обычном будничном платье из грубого холста — ничего похожего на тот яркий, праздничный наряд, в котором я видел ее на свадьбе — но я все равно ее сразу узнал. Мне казалось, я узнал бы ее и в полной темноте — просто почувствовал бы, что это она, как чувствуешь, не видя, собственную свою руку или ногу.

— Как ты сюда попала? — неловко спросил я.

— Пряталась в лесу. Потом пошла за подводами. Мне было так страшно…

— Ты не ранена?

Она молча покачала головой.

Я неуклюже топтался перед ней, пытаясь подобрать нужные слова, ободрить ее, успокоить…

— Ты голодна? Замерзла?

На самом деле вечер был жарким и душным — обычный летний вечер, но я не столько видел, сколько чувствовал, что она дрожит.

— Пойдем, — сказал я, — я отведу тебя к твоим.

Она покачала головой.

— Не хочу туда, — сказала она поспешно.

Я видел, как она напугана. Что они там вытворяли, в этом Голом Логу с собой и друг с другом? Отец Лазарь, подумал я, он бы нашел слова утешения, но он был занят с раненными и я решил отвести ее к Матвею — то есть сам — то он тоже возился в общинном доме, но в хижине, стоявшей на отшибе, по крайней мере было тихо и туда не долетали эти ужасные, почти нечеловеческие стоны.

Матвея и верно, не было дома. Я разжег огонь в очаге и нагрел воды.

Кроме хлеба и сушенной рыбы в доме не было ничего съестного, но, когда я отломил кусок хлеба и протянул ей, она покачала головой.

— Я не хочу есть.

Глиняную кружку ей пришлось обхватить обеими руками — иначе она не могла ее удержать.

— Ты можешь остаться тут, — сказал я, — тебе не о чем беспокоиться. А завтра все будет хорошо. Отец Лазарь изгонит бесов…

— Каких бесов? — удивилась она.

— Как это — каких? Тех, которые навели порчу.

— Люк, — сказала она тихонько, — кто видел этих бесов?

— Ну, так видят не бесов! Видят людей, в которых они вселяются!

— А как их изгоняют, ты знаешь?

— Младших не пускают на такие действа. Но я подумал… я ведь теперь ученик святого отца, правда!

Если он не взял меня с собой в Голый Лог, он прекрасно может и на действо меня не пустить, промелькнуло у меня в голове, но этого я ей не сказал.

Она не ответила. Смотрела на огонь.

Потом сказала:

— Откуда ты знаешь, что их вообще можно изгнать?

Я растерялся.

— Что ты такое говоришь?

— Люк! — раздался откуда — то издалека голос Катерины, — где тебя носит, выродок!

Я заторопился, потому что понимал, что, если я не отзовусь, она сообщит обо мне еще немало интересных подробностей.

— Погоди, я сейчас. Тебя тут никто не обидит, не бойся!

Она вновь молча кивнула и я выбежал наружу.

Катерина гоняла меня то за тем, то за этим, и освободился я уже когда совсем стемнело. Тут только я спохватился, что забыл предупредить Матвея о том, что не спросясь засунул девчонку к нему в дом, и отправился на его поиски. Но вместо Матвея наткнулся на отца Лазаря.

Он стоял на крыльце, закатав рукава своего балахона — руки у него по локоть были испачканы чем — то темным.

— Люк! — окликнул он, — помоги мне умыться.

Я зачерпнул ковшом воду из бадьи и он начал отмывать руки.

На это ушло какое — то время — что бы там ни было, копоть или кровь, но она уже засохла.

— Тяжелый день сегодня выдался, — сказал он устало, — и завтра будет не легче. Несчастные — они не скоро придут в себя.

— Святой отец… — неловко начал я, — может, вы поможете… Тия — ну, та девочка, родственница жены нашего Карла… она все время пряталась в лесу… а сейчас пришла сюда… я не знаю, как ее успокоить… она очень напугана.

Он отряхнул с рук воду и настороженно поднял голову. Я даже в темноте увидел, как внезапно изменилось его лицо, и мне стало страшно.

— Я сделал что — то не то… святой отец?

— Нет, ты все сделал правильно, мой мальчик, — он рассеянно отер руки полой своего одеяния. — Она не пострадала?

— Нет.

Он задумчиво кивнул.

— И где же она?

— В домике у Матвея. Я отвел ее туда. Не хочу, чтобы она видела… вот это.

— Я навещу ее, — сказал он решительно. — Пошли.

Он шел такими широкими шагами, что одеяние хлопало его по ногам. Я еле поспевал за ним. Попытался было о чем — то заговорить, но он только отмахнулся:

— Потом, потом!

Наконец он, слегка запыхавшись, добрался до хижины и рывком распахнул дверь.

Матвей, который как раз неловко, одной рукой пытался разжечь погасший огонь в очаге, удивленно повернулся нам навстречу.

— Что — нибудь стряслось, святой отец? — устало спросил он.

Ему тоже сегодня пришлось порядком повозиться, и, верно, домой он пришел совсем недавно.

— Мы ищем девочку, которую привел сюда Люк, — сухо сказал священник, и я вздрогнул, потому что голос его полоснул меня точно холодным лезвием, — Где она?

— Куда привел? — растерянно переспросил Матвей, — ко мне?

Он вопросительно поглядел на меня.

Я торопливо кивнул.

— Ну да, я подумал… что вы ее не обидите, а она была так напугана…

— Откуда ты ее взял? — подозрительно спросил он.

— Она из Голого Лога. Пришла сюда сама. Следом за подводами.

Он хмыкнул.

— Смелая малышка. Но, Люк, святой отец, тут нет никаких девочек. Во всяком случае, когда я вернулся, ее не было. А ты уверен, что она в своем уме, Люк? Что не убежала, куда глаза глядят?

— Она не свихнулась, Матвей. Просто была очень напугана.

— Это меня не удивляет, — пробормотал он, — но тут действительно никого нет. Может, она пошла к своим. Там наверняка есть ее родственники. Или отправилась искать сестру?

— Я только что оттуда, — коротко ответил священник, — там нет никаких новых лиц. С меня хватило тех, что там были.

— Нелегко вам пришлось, — сочувственно отозвался Матвей.

— Завтра будет еще хуже, — сказал священник.

— Да… — Матвей внезапно помрачнел. — Верно…

Священник резко повернулся.

— Пошли, Люк, — бросил он. — Брат Матвей, вы, надеюсь, известите меня, если девочка появится.

Матвей молча кивнул.

Отец Лазарь, не попрощавшись, переступил порог. Мне показалось, что он раздосадован, но я так и не понял — чем. И в растерянности последовал за ним.

…Утром какое — то время я бесцельно слонялся по поселку в поисках Тии. Но ее нигде не было. Ни в общинном доме, где разместили ее земляков, ни среди наших женщин. За то, что она исчезла, не сказав мне ни слова, я винил не ее, а себя — и все гадал, что же я сделал такого, или сказал; чем это я ухитрился обидеть ее или напугать еще больше. Если бы я остался с ней, думал я, может, все бы обошлось — кто теперь знает? Я сказал себе, что она, вероятно, отправилась наверх, к своей сестре, и я отыщу ее, когда поднимусь на летнюю стоянку вместе с остальными.

Матвей моего беспокойства не разделял — да и с чего бы?

— Может, это и к лучшему, — сказал он, — святой отец сегодня будет изгонять бесов. Если бы она осталась, ей пришлось бы участвовать в этом наравне с остальными — обычно младших туда не пускают, но ведь это ее община пострадала от порчи.

Массового изгнания бесов я никогда не видел — конечно, время от времени на кого — нибудь находило помрачение во время долгой зимней ночи, но с этими старшие или святой отец разбирались сами.

А тут молельный дом распахнул свои двери для всех — и для наших, которые в это время были в нижнем поселке, и для чужаков.

Я смотрел, как они заходят в молельный дом — кто шел сам, кого вели под руки, а кого и просто несли. Большей частью люди пришли в себя и лица у них были уже осмысленные — просто бледные и растерянные. Но кое — кто еще продолжал дико вращать глазами и что — то выкрикивать — у этих руки за спиной были стянуты веревками.

Я было тоже сунулся вместе со всеми в молельный дом. Отца Лазаря я с утра не видел — говорили, что он провел ночь в молитвах, и что светильники горели в молельном доме всю ночь — просил, чтобы Господь дал ему силы для нелегкого испытания. Войдя внутрь, я увидел, что все скамьи убраны, а пришлых рассадили прямо на полу. Остальные стали устраиваться на коленях и я, к своему удивлению, понял, что и они испуганы — лица у всех были напряженными, глаза лихорадочно горели.

Отец Лазарь возник внезапно из тьмы и стал в луче света, который пробивался сквозь расцвеченное окно, и его белоснежное одеяние окрасилось кровью, и желтым пламенем, и глубокой синевой. Он даже не казался человеческим существом — это было воплощение власти и могущества, и я готов был поверить, что он не ступает по доскам настила, как пристало обычному человеку, а плывет по воздуху. Завидев его, люди зашептали, заволновались, как трава под ветром.

Я привстал, чтобы получше разглядеть его, и тут же попался на глаза Матвею — он стоял в заднем ряду.

— А ты что здесь делаешь? — шепотом спросил он.

— Я хочу поглядеть…

— Пошел вон отсюда!

— Но Матвей…

— Я сказал — пошел вон! Катерина!

Катерина, которая сидела чуть впереди, обернулась и окинула меня убийственным взглядом. Тут я понял, что обернулась не только она — все стали оборачиваться, и я счел за лучшее поскорее смыться. Как только я вышел из полумрака на солнечный свет, дверь молельного дома с треском захлопнулась изнутри и я остался один на площади.

Будь со мной еще кто — нибудь из младших, не было бы так обидно, но они — то все остались наверху и я какое — то время развлекался тем, что чертил босой ногой в пыли всякие узоры и слушал доносящийся из глубин молельного дома нестройный гул голосов. Отец Лазарь что — то говорил, а они отвечали — сначала вразнобой, а потом все согласованней, все громче, и под конец — словно один человек — мне казалось, что ритмичный крик распирает стены молельного дома и они вот — вот рухнут под этим напором. Я даже и не подозревал, что люди могут так кричать.

Мне было не по себе — настолько, что я подхватился и побежал прочь. Крик сверлил мне голову, и я несся, не разбирая дороги, пока не оказался на морском берегу. Здесь стало немного легче — волны шумели — тоже в каком — то своем ритме, но сами по себе, им было все равно, что творится на побережье. Крик, тем временем, забрал совсем высоко, казалось, он взмыл в небо, как черная птица и вдруг превратился в отчаянный звериный вой. Я в ужасе зажал уши руками и упал на песок. Когда я, наконец, поднялся на колени и решился отнять руки, было тихо, а солнце стояло уже высоко в небе.

Голова болела невыносимо — я несколько часов проторчал на солнце, а оно в это время года пощады не знает. Мало этого, те дальние голоса, видно, затронули в моем мозгу какие — то струны и я чувствовал себя разбитым, точно выпотрошенным — тело и голова отзывались какой — то звенящей пустотой.

Я встал, отряхнулся от налипшего песка и на подгибающихся ногах побрел обратно в поселок.

Действо кончилось.

Двери молельного дома были широко распахнуты и оттуда выходили люди — и наши, и пришлые, все выглядели одинаково — опустошенные, расслабленные, они медленно и неуверенно разбредались по поселку.

Не все.

Одного из чужаков вывели под конвоем; вели его двое наших — оба здоровые, крепкие мужчины, и лица у них были суровыми. Он, видно, был из тех, кого так и привели связанными, но если остальным, как я понял, веревки развязали, то ему — нет. Он трясся и что — то бессмысленно бормотал — похоже, он так и не понимал, где находится, словно и посейчас не пришел в себя.

Его повели не в общинный дом, а вывели на окраину поселка и я увидел, что люди, попадавшиеся на пути этой странной процессии, шарахаются от него, как от зачумленного.

Я проводил его взглядом и присел на крыльцо молельного дома — войти внутрь я так и не решился. Наконец на пороге появился отец Лазарь — отблеск былого могущества все еще лежал на нем и лицо его было суровым и жестким.

Даже не верилось, что он способен снизойти до обычного человеческого общения, но я чувствовал себя таким лишним, таким никому не нужным, что набрался храбрости и сказал:

— Я не могу вам ничем помочь, святой отец?

— Что? — он рассеянно поглядел на меня, точно только что впервые увидел и теперь гадал, кто я такой.

— Я хочу сказать… что — нибудь сделать для вас? Я думал — я ваш ученик.

А меня не пустили на церемонию…

— Ученик? — он мрачно уставился на меня и у меня от страха перехватило дыхание. — Ученичество — дело нелегкое. А выдержать такие церемонии под силу только крепким духом. И обрести такую крепость нелегко. К этому нужно долго готовиться.

Сначала я испугался, что он вообще откажется от меня и велит убираться вон, но теперь немного осмелел:

— А что случилось с тем? Куда его повели, отец Лазарь?

— Бесы не покинули его, — сухо ответил он. — Ему предстоит очищение огнем.

Я почувствовал внезапную слабость.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что предпочел бы, чтобы ты вызывал поменьше нареканий, — сказал отец Лазарь. — Откровение снисходит на тех, кто молча смотрит и слушает, а не на тех, кто все время раздражает окружающих своими выходками. Что ты делал в молельном доме? Кто тебя туда звал?

Я открыл было рот, но счел за лучшее промолчать и снова закрыл его.

— Постарайся сегодня больше не попадаться мне на глаза, — заключил он, — иначе я, пожалуй, передумаю.

Он обернулся, и, поискав глазами в кучке людей на площади, окликнул:

— Матвей! Присмотри за ним. А еще лучше, отправь его наверх. Тут ему делать нечего.

— Пошли, — коротко сказал Матвей.

Какое — то время я молча шел за ним, но, наконец, не выдержал.

— Что случилось с тем человеком? Почему бесы так и не покинули его?

— Боюсь, он просто свихнулся, — ответил Матвей, — бедняга. Давай, шевелись, я, что ли, должен запрягать лошадь?

— А бесы?

— Предполагается, — ответил он, — что они погибнут вместе с ним.

— И они действительно погибнут?

— Раз святой отец сказал, значит, так оно и есть, — сухо ответил он.

— А остальные?

— Остальные свободны от скверны. Я думаю, честно говоря, что они останутся у нас. Их община разорена. А нам нужны рабочие руки.

— А этот…

— Его отведут к жертвенному столбу, — сказал Матвей. — К тому, за скалами.

— Его сожгут?

— Не задавай дурацких вопросов… — Он помолчал. — Я, впрочем, думаю, что его сначала убьют. Он все равно ничего не соображает, но уж больно поганая это смерть.

Человеческий мозг устроен странно — все, что его не касается, он в расчет не берет, и я так удачно гнал от себя все мысли об участи того несчастного, что вскоре перестал об этом думать.

Тем более, мне не терпелось оказаться наверху, чтобы отыскать Тию — я радовался, что ей не пришлось видеть и слышать то, что творилось внизу, и вовсе не жаждал рассказать ей об этом. Просто хотел убедиться, что все у нее в порядке. В глубине души я был уверен, что все в порядке — просто хотел получить внешнее подтверждение этой своей уверенности. Поэтому, добравшись до летней стоянки, я тут же отправился разыскивать Лину — ее сестру.

Внешне она была совсем другая — темноволосая, черноглазая, бойкая, но улыбка у нее была хорошая; она походила на свою сестру чем — то другим, скрытым — даже мне, хоть я и не часто ее видел, было ясно, что в ней нет той неявной злобы, затаенной обиды на весь мир, которая часто присуща женщинам и тянет их язвить и жалить исподтишка.

Сейчас она не улыбалась — до нее дошли слухи о том, что стряслось в ее родной общине и глаза у нее были припухшие. Похоже, она все это время проплакала, но, увидев меня, выдавила улыбку — скорее, тень улыбки, и приветливо сказала:

— Здравствуй, Люк. Тебе что — то нужно?

— Я ищу Тию, — ответил я. — Я просто хотел сказать ей, что все в порядке.

Она поглядела на меня, точно увидела привидение.

— Что в порядке? — выкрикнула она и, не в силах больше сдерживаться, снова зарыдала.

Я, в свою очередь, уставился на нее.

— Ее здесь нет?

— Откуда ей тут быть? — устало ответила она. — Если ее нет среди тех, внизу, значит, она погибла…

Я нерешительно сказал.

— Лина… но ведь она не погибла. Я сам ее видел.

Она подскочила, схватила меня за плечи и сильно встряхнула, — мне казалось, что она даже не соображает, что делает.

— Ты ее видел? Где?

— Внизу. С ней ничего не случилось. Она просто была очень напугана. Я думал… она пошла сюда…

Она продолжала трясти меня.

— Когда? Когда это было?

— Прошлым вечером… Лина… она давно уже должна была быть здесь.

Она как — то сразу погасла, лихорадочное возбуждение покинуло ее, она выпустила меня и, сгорбившись, отступила на шаг.

— Ее здесь нет, — невыразительно ответила она. — Нет… и не было.

Глаза ее расширились.

— Это Голос, — сказала она. — Люди говорят, что она вчера слышала Голос. Вот она и ушла…

Я тупо помотал головой.

— Я… не верю. Может, она просто заблудилась?

С какой — то странной покорностью она сказала:

— Ее больше не найти, Люк. И искать никто не будет. Это без толку… ведь даже если ее найдут…

Она всхлипнула. Плакала она горько и беспомощно, а я беспомощно топтался перед ней, потому что мне было нечем ее утешить.

Потом сказал:

— Если она где — нибудь поблизости… я постараюсь найти ее, Лина.

Она только покачала головой и не ответила. Я знал, почему. Что бы я ни говорил, и я и она отлично понимали, как в действительности обстоит дело.

Говорят, что люди, отозвавшиеся на Голос, еще некоторое время бродят вблизи родных мест, словно ищут кого — то или хотят проститься со своими близкими. Если верить преданиям, они возвращаются за своей душой… что с того? Раз потеряв душу, невозможно получить ее обратно. Даже если их приводят домой, они не понимают обращенных к ним слов и никогда не возвращаются к обычной жизни.

Они слоняются повсюду, глядя пустыми глазами, а потом вновь исчезают — на этот раз навсегда. Куда они уходят? Я представил себе поселение неведомых оборотней, по которому как тени слоняются пропавшие из прибрежных деревень люди, и мне стало страшно. Лучше смерть, чем это…

И я стал собирать сумку.

На меня никто не обращал внимания — всех занимали события последних дней; община бурлила — на моей памяти никогда еще к ней не примыкало такое количество новых жителей, никогда еще не происходило драматичных событий такого размаха; Многие, в особенности молодежь, говорили, что хорошо бы спуститься вниз, поглядеть на новоприбывших, тогда как старухи резонно полагали, что пришельцы никуда не денутся, а тут и без них дел хватает. Словом, я надеялся, что мне удастся ускользнуть незамеченным, да и потом меня никто не хватится — решат, что я спустился вниз, к отцу Лазарю, вот и все.

Но мне, разумеется не повезло, потому что я напоролся на Матвея. Он обладал поразительной способностью замечать то, что его не касалось.

— Куда это ты собрался? — подозрительно спросил он.

Сначала я хотел сказать, что вниз, но потом передумал. Сказал, что иду к остальным мальчишкам на верхние пастбища — ребятня всегда крутилась вместе с пастухами, а предгорья считались безопасными.

— Они будут просто в восторге, — язвительно сказал он.

Он — то отлично помнил, что у меня со сверстниками не ладилось.

Я пожал плечами.

Он задумчиво смотрел на меня.

— Что ж, может, это и к лучшему, — сказал он, наконец, — По крайней мере, ты не будешь надоедать святому отцу; Он и так тобой недоволен.

Я растерялся.

— Что я такого сделал?

— Вопрос не в том, что ты сделал, — сухо ответил Матвей, — а что ты можешь сделать. Или в том, чего ты не сделал. Постарайся не раздражать его по крайней мере.

Я молча кивнул и, чтобы его успокоить, решительно направился в сторону верхних пастбищ — на самом деле мне было все равно, откуда начинать поиски.

Почему — то мне казалось, что если она и впрямь слоняется где — то поблизости, я обязательно ее встречу.

Я уже отошел на порядочное расстояние, когда он окликнул меня.

— Люк!

Я обернулся.

— Осторожней.

* * *

Я еще никогда не оставался один — даже в горах, где пастухи всегда старались дежурить парами, и мне было страшно. Когда начало темнеть, я очертил вокруг себя магический круг, чтобы никакая нечисть не могла до меня дотронуться, но в глубине души понимал, что это бесполезная мере предосторожности — ведь если бы такие штуки наверняка помогали, то с чего бы всем бояться? Тем не менее, я устроился внутри этого круга и разжег костер — поначалу сидеть у огня было уютно — он освещал все вокруг на несколько шагов, высвечивал ближайшую гряду камней, заставляя их покрываться то синюшной бледностью, то румянцем, а треск горящих веток помогал не прислушиваться к разным ночным звукам. Но потом, мне начало казаться, что тьма, отступившая за пределы светового круга, на самом деле уплотняется, окружая меня сплошной стеной, которая казалась совсем уж непроглядной по сравнению с розовыми отблесками костра. Она корчила мне рожи и, в тот же миг, злорадно хихикала у меня за спиной. Это было так страшно, что, если бы костер не прогорел, я бы, наверное, сам его погасил.

Только когда последние угли рассыпались грудой мерцающих огоньков, я понял, что зловещая тьма существовала большей частью в моем воображении — вокруг было не так уж темно. В начале лета ночи короткие, и светлые сами по себе, но тут, наверху, где деревья не заслоняли небо, а воздух был свободен от мутных морских испарений, я увидел, что от горизонта до горизонта протянулась огненная полоса — широкий звездный мост, такой яркий, что силуэты одиноких деревьев на склоне холма чернели, точно нарисованные углем. Звезды мерцали и переливались, собираясь в шары, в вихри, в сложные фигуры, слабое зарево на краю неба то вспыхивало, то гасло, и зрелище это так заворожило меня, что я поднялся и осторожно начал пробираться на самую верхушку холма. Оказавшись наверху, я обернулся и у меня перехватило дыхание — словно я стоял в полумраке молельного дома с его цветными окнами и мягким мерцанием светильников — море на юге лежало черное, черней, чем небо, но там, где днем я бы увидел темный лесной массив, протянувшийся сколько хватит глаз, сияла россыпь огней, точно кто — то кинул с высоты на деревья светляков — пригоршню за пригоршней. Только ни один светляк не мог бы сиять так ярко. Огни эти точно дышали — мерно, в каком — то своем ритме, то меркли, то разгорались ярче, казалось, что по верхушкам деревьев, по кронам пробегают волны света.

«Огни наших поселений простирались от горизонта до горизонта… я вижу их в своих снах — они сияют, точно небо, полное созвездий…» — вспомнил я. Зрелище было таким поразительным, что я почувствовал себя причастным к нему, словно я был странным образом соразмерен этим горам, и темному морю, поглощавшему звездный свет, и этим огням — я был не больше и не меньше чем они — часть этого мира, равный собеседник и наблюдатель.

Приоткрыв рот, я всматривался в этот неведомый свет, как вдруг огни, казавшиеся зеркальным отражением величаво раскинувшихся в небе созвездий, вспыхнули с особенной силой и тут же погасли. Лишь небо продолжало светиться, и грядущий рассвет казался мне то ли обещанием, то ли утешением — я спустился вниз, к своим пожиткам, уселся у прогоревшего костра и поплотнее запахнул куртку — на рассвете всегда холодно.

Резкий крик потревожил утренний сумрак, ему откликнулся другой. Странные, холодноватые голоса перекликались в тумане. Я насторожился — внизу, на побережье, я ни разу не слышал ничего подобного. Какое — то время ничего не происходило, потом передо мной внезапно возникло темное пятно — оно чуть приблизилось, оформилось и превратилось в странное существо примерно в половину моего роста. Присев на мохнатые ноги, оно с любопытством уставилось на меня своими глазами — бусинками.

— Привет, — сказал я.

К нечистой силе это создание явно никакого отношения не имело — похоже, оно опасалось меня не меньше, чем я его. К тому же оно умудрилось забраться за пределы моего магического круга.

Какое — то время мы оба сидели неподвижно и внимательно смотрели друг на друга.

Потом я осторожно протянул руку, достал из сумки хлеб и, отломив кусочек, протянул существу. Оно приблизилось, осторожно переступая коротенькими ножками, и протянуло лапку — вернее, ручку с крохотными, почти человеческими пальчиками.

Взяв хлеб обеими руками, странное создание осторожно надкусило его и, прижав краюху к груди, вновь скользнуло в туман. Я усмехнулся — предгорья были полны жизнью, для которой, похоже, самым странным и притягательным созданием был человек. Мы страшили и привлекали ночных обитателей холмов не меньше, чем страшил и притягивал нас самих окружающий мир. Какое — то время я сидел неподвижно, ожидая других визитеров, но больше никого поблизости не было.

Небо становилось все светлее, а туман сполз ниже, укутав подножье холма. Скоро, подумал я, у нас не будет и такой ночи — близилась пора летнего солнцестояния, когда солнце в странной задумчивости повисает над горизонтом, словно не решаясь нырнуть в темную пропасть. Подул легкий ветерок и откуда — то потянуло дымком — видимо, я вышел к пастушьей стоянке. Я, было, направился туда, но тут же сообразил, что мне придется объяснять с чего это мне вдруг вздумалось проводить ночь в горах в одиночку; инстинктивно я понимал, что лишних расспросов следует по возможности избегать, хоть особенно и не задумывался над этим.

Я ни сделал ни одного шага в направлении стоянки, но голоса все приближались — теперь, когда туман постепенно рассеивался, я увидел их — темные фигуры, которые казались из — за игры теней и света совсем огромными — над головами людей трепетали факелы. Все были вооружены. Глупо — сначала мне показалось, они ищут меня.

Процессия двигалась мне навстречу и я понял, что прятаться поздно. Убегать тоже было глупо — оставалось лишь открыто выйти им навстречу, что я и сделал.

Завидев меня, они резко остановились — лица у всех были настороженные. Здесь были и наши люди, и чужаки из Голого Лога, и еще кто — то из той общины, чья стоянка расположилась по соседству с нашей… многих я и не знал…

— Эй, — сказал тот, кто, похоже, был у них за главного, — а ты что тут делаешь?

Я счел за лучшее сказать правду.

— Я искал одного человека. Девочку. Она заблудилась где — то неподалеку.

— А ты не врешь, малец?

Он приблизил к моему лицу факел — у меня от жара затрещали волосы, и я отпрянул.

— Это Люк, — сказал кто — то из толпы, и я узнал Карла, мужа Лины. — Он, хоть и придурочный, но не врет — у моей хозяйки пропала сестра. Так она, бедняжка, с тех пор, как узнала об этом, ревет не переставая. А малый этот, вроде, ее приятель, девчонки той. Только зря все это. Девку не вернешь. И тебе тут шляться нечего, — обернулся он ко мне, — Ступай домой.

— Ладно, — сказал я благодарно; мне было приятно, что хоть кто — то за меня заступился, — а что стряслось — то?

— Оборотня ловим, — ответил Карл. — Оборотень тут поблизости бродит, ясно?

— А может, он и сам оборотень? — спросил кто — то из толпы.

— Нет, — Карл, видимо, решил защищать меня до конца, — говорю тебе, это наш. Ты что, оборотня от человека отличить не можешь?

— Как же его отличишь… — пробормотал кто — то.

— А ты факелом ткни, — посоветовали сзади, — он сразу себя и покажет.

Я молчал.

— Ладно, — сказал старший, — пошли. Ступай домой, малец, а то наживешь неприятности.

Я молча кивнул.

Процессия вновь двинулась в путь и какое — то время, пока она не скрылась за склоном холма, я смотрел ей вслед. В неторопливых, осторожных движениях людей была молчаливая угроза — когда я осознал, что произошло бы, если бы я, скажем, бросился бежать, или если бы Карл не признал меня, мне стало дурно…

Туман, скопившийся в расселинах, затрепетал и начала подниматься вверх, на миг погрузив меня в ватный сумрак, в котором исчезли все звуки и краски. Потом сквозь него начал пробиваться розовый свет, он вздрогнул, точно агонизирующее животное, и рассеялся, а в лицо мне ударил слепящий луч — солнце зависло в узкой расселине между двумя скалами и начало стремительно карабкаться на небосвод, поглощая зелень и чернь, и лиловый сумрак. Тени шарахнулись и поползли прочь, укорачиваясь на глазах. Чувства мои обострились, и я теперь отчетливо чуял запах дыма — где — то совсем рядом была стоянка пастухов, — и слышал треск горящих сучьев, и еще какое — то движение у себя за спиной — осторожное, почти неуловимое.

Я обернулся.

Она стояла на границе света и тени, и поначалу казалась совсем нереальной, но солнце все укорачивало и укорачивало тень, гнало прочь, пока, наконец, я не разглядел ее совершенно отчетливо.

— Тия, — прошептал я.

Она поглядела на меня своими огромными глазами. Косые солнечные лучи словно просвечивали ее насквозь и мне она показалась совсем бесплотной — легкая полупрозрачная фигурка, готовая вот — вот окончательно раствориться в воздухе.

Я стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Понимание пришло ко мне — такое чистое и холодное, такое окончательное, что меня затрясло, точно я вышел из освещенной комнаты на мороз.

— Что же ты… — сказал я хрипло и осекся…

Позвать на помощь? Я вспомнил суровое факельное шествие, багровый свет на лицах и впервые осознал, какой страх скрывается за этой решимостью…

— Ты не знаешь… — сказал я, — Уходи отсюда… Пожалуйста, уходи. Они очень напуганы. Они убьют тебя.

Она рассеянно улыбнулась, точно это совсем ее не занимало. В серых глазах отражались верхушки гор.

— Но ведь это совсем не то, что они думают, Люк, — сказала она мягко, — все совсем не так…

— Может быть, — торопливо согласился я. — ты права… но тебе нельзя здесь оставаться. Они могут вернуться… Я не знаю, откуда ты пришла, но все равно — возвращайся туда, слышишь?

— Идем со мной, — тихонько сказала она.

Я замотал головой.

Она в последний раз поглядела на меня, улыбнулась и скользнула обратно в заросли. Я стоял столбом, как дурак, и смотрел ей вслед; солнце припекало все сильней, но меня по — прежнему бил озноб. Ветка у меня за спиной хрустнула — там кто — то стоял.

Я думаю, он был с пастухами — все подростки предпочитают болтаться на верхних пастбищах, да и старшие не возражают, потому что здесь от них есть хоть какой — то прок. Скорее всего, его отправили собрать хворост для костра и, когда он услышал голоса, он просто пошел на звук…

— С кем это ты разговариваешь, придурок? — спросил Тим, — сам с собой?

Я не ответил.

— Забавно, — сказал он, и попытался обойти меня на узкой тропке.

Я загородил ему дорогу, но он отпихнул меня.

— Эй! — окликнул он и раздвинул руками кусты.

Она обернулась и он отпрянул, точно от удара.

— Ах ты, черт! — сказал он, — это ведь…

Я схватил его за рукав куртки и дернул. Он, было, потерял равновесие, но удержался на ногах.

— Оставь ее в покое! — сказал я, — оставь, слышишь ты!

Он рванулся и высвободился.

— Кого ты защищаешь? Кого ты защищаешь, урод?

Он набрал в легкие побольше воздуху, но крикнуть не успел — я подскочил к нему и охватил сзади, зажимая рот. Мы стали бороться — молча; он — потому, что я не давал ему крикнуть, я — потому, что, опасаясь быть услышанным, не издал ни звука, несмотря на то, что он вцепился зубами мне в руку. Я почти ничего не соображал — понимал только, что если я его выпущу, он тут же позовет старших, и что они сделают с ней, Господь знает. Потом это куда — то ушло, словно я получил какой — то тайный сигнал — с ней все в порядке, ее здесь нет; теперь меня больше тревожило то, что они могут сделать со мной.

Я и рад был бы отступить, но все уже слишком далеко зашло.

Он не ожидал такого отпора и пришел в ярость — теперь он навалился на меня, выкручивая мне руку, а я отбивался — слепо, отчаянно, багровая пелена застилала мне глаза. Я даже не пытался вырваться, чтобы освободиться и убежать, я в слепой ярости бессильно колотил его кулаком по спине, по голове, другой рукой пытаясь найти точку опоры, зацепиться за корень, за выбоину, пока пальцы мои не наткнулись на камень и не обхватили его. Лежа ничком на земле, я размахнулся и ударил, почувствовав, что острая грань камня встретила лишь слабое сопротивление, погрузившись во что — то мягкое. Хватка моего противника внезапно ослабела.

Я перекатился на живот и, сбросив с себя тяжелое тело, приподнялся на четвереньки — ноги меня не держали. По прежнему оставаясь на четвереньках, я подполз к нему. Ярость ушла, и черты его разгладились. В глазах отражалось небо.

На какое — то время я застыл неподвижно, напряженно вглядываясь в его лицо. Потом, всхлипывая, поднялся на ноги. У меня было странное ощущение, что все это происходит не со мной — словно я заблудился в каком — то дурном сне.

Именно это ощущение полной нереальности помогло мне окончательно не свихнуться и не потерять голову — я взглядом отыскал самую глубокую расселину и, подтащив тело к обрыву, спустил его туда. Потом изо всей силы уперся в нависшую над обрывом глыбу и толкнул. Наконец, мне удалось раскачать тяжелый камень, и он покатился вслед за телом, волоча за собой шлейф пыли и увлекая множество других камней — помельче.

Еще несколько таких же усилий и тело скрылось под грудой валунов, а я, находясь все в том же странном полусне, кое — как разровнял истоптанную землю, уничтожив следы драки.

Только покончив со всем этим, я стал медленно осознавать случившееся и мне стало по — настоящему страшно.

— Что же это такое? — пробормотал я в пустоту, — ведь я не хотел. Я просто хотел его остановить…

Возбуждение, вызванное схваткой, прошло, и я — опустошенный, на подгибающихся ногах, побрел вниз. Шел я медленно, часто останавливался, а один раз даже забылся чем — то вроде сна, забившись в какую — то расселину, потому что решил дождаться сумерек. У меня достало ума не позабыть на месте драки свою сумку, а, перебираясь через ручей, отмыть грязь с синяков и ссадин и привести в порядок одежду, но все равно — выглядел я ужасно. Любой первый встречный, если он только не полный идиот, сразу заметит неладное и спросит, что это такое со мной стряслось — и тогда мне уже не отвертеться.

Я почти ожидал этого разоблачения, потому что обрушившееся на меня чувство вины было таким невыносимым, что сознание отказывалось принять его полностью. Однако, это сомнительное утешение меня миновало — никому не было дела до того, как я выгляжу. Едва лишь подойдя к летней стоянке, я увидел, что она бурлит, точно развороченный муравейник.

Люди бежали мне навстречу, не обращая на меня ровно никакого внимания. Лица у них были одновременно испуганные и полные радостного ожидания — словно им предстояло небывалое, но несколько опасное развлечение. Какое — то время я просто хлопал глазами, когда мимо меня в очередной раз на полном ходу проносился кто — то, но потом развернулся и тоже побежал, как это обычно и бывает — возбуждение толпы передалось и мне. Потом вдруг сердце у меня на миг сбилось с ритма — я решил, что они все — таки нашли ее.

И лишь оказавшись в самой гуще событий, с облегчением понял, что ошибся.

Сперва я увидел шевелящуюся кучу — все, беспорядочно размахивая руками, сгрудились вокруг какого — то невидимого мне общего центра. Младшие, не в состоянии протиснуться внутрь, возбужденно скакали у границы этой бурлящей массы.

Я поймал за рукав Ждану, которая, вытягиваясь на цыпочки, безуспешно пыталась заглянуть поверх обращенных к сердцевине волнения голов.

— Эй, что там стряслось?

— Оборотня поймали! — возбужденно пискнула она. — Пошли, там, с другой стороны лучше видно!

Я вместе с ней обогнул сборище и, подсадив Ждану на массивный корень возвышающегося поблизости дерева, сам последовал за ней.

Сначала я ничего не увидел — одни лишь спины, разгоряченные затылки, машущие кулаки, потом то, что составляло самую сердцевину бури, видимо попыталось выбраться наружу; существо, находящееся внутри круга рванулось с такой силой, что окружавшее его кольцо разъяренных мужчин распалось и оно, скользнув вперед, выбросив руки и вцепившись ими в землю, одним рывком очутилось за пределами схватки. Не обращая внимания на то, что несколько человек успели уцепиться за него, он поднялся сначала на четвереньки, потом на ноги.

Он ничем не походил на нее, и был гораздо выше ростом — со взрослого мужчину…

Не знаю, было ли в нем первоначально хоть какое — то сходство с человеком — к этому времени он окончательно утратил человеческий облик и я даже не понял, была ли на нем какая — нибудь одежда.

Возможно, ему пришлось искупаться в смоле, а может, это была его собственная кровь, лаково блестевшая на солнце — на черном лице жили одни только глаза, безумные, светящиеся.

Я даже не успел отскочить — он неожиданно очутился совсем близко, пошатнулся и слепо уставился на меня. Нервы у меня не выдержали, я размахнулся и ударил кулаком ему в лицо, вкладывая в удар все накопившееся отчаянье. Кулак мой почти не встретил сопротивления, я даже чуть не упал, утратив равновесие. Видимо, на то, чтобы освободиться от преследователей, он потратил последние свои силы, потому что от моего удара он покачнулся и откинулся назад. И, пока не подбежали остальные и не утащили его прочь, я, выплескивая все свое отчаянье, всю бессильную ярость, продолжал бить, бить, бить в запрокинутое темное лицо.

Тяжелая рука легла мне на плечо и отшвырнула прочь. Я отлетел в сторону от общей свалки и упал на землю.

— Опомнись, парень, — твердо сказал Матвей.

Я потряс головой, пытаясь разогнать застилавшую глаза багровую пелену.

Он молча стоял рядом, дожидаясь, пока я приду в себя.

Потом сказал:

— Никогда не делай ничего такого, за что после тебе будет стыдно.

Я разглядывал сухую, вытоптанную землю.

— Я… не хотел. Это само так получилось.

— Понимаю, — сказал он, — и тем не менее. Ведь это всего лишь страх.

— Но ведь он — нечисть… оборотень.

— Ты уверен?

— Что значит — уверен?

— Разве ты удосужился спросить у него, кто он такой?

— Их же всегда убивают.

— Вот именно. Кстати, ходят слухи, что их не так просто убить, — задумчиво сказал он, — а некоторые утверждают, что и просто невозможно.

— Так что же с ним будут делать?

— Во всяком случае, они попробуют. Слухи слухами, знаешь ли…

Шум схватки затих. Теперь они больше не кричали, не махали руками — они стояли молча, неподвижно, потом толпа расступилась.

То, что осталось лежать на земле, уже не шевелилось. Кто — то принес веревку и двое мужчин, брезгливо отворачиваясь, накинули петлю на ноги лежащего на земле создания и потащили тело волоком по истоптанной траве.

— Куда его теперь? — спросил я.

— На священную поляну, наверное — ответил Матвей. — привяжут к столбу, а с рассветом сожгут. Сейчас как раз близятся дни летнего солнцестояния, когда темные силы отступают. Так что очень удачно все получается.

— Почему не сейчас? Я хочу спросить, зачем дожидаться утра?

— Потому, что без святого отца они ничего делать не рискнут. А он вернется лишь к утру — его вызвали наверх, в горы.

Он покачал головой.

— Там что — то случилось. По — моему, кто — то пропал. Кто — то из подпасков.

Сердце у меня торопливо ударило несколько раз подряд, и я поспешно сказал, чтобы отвлечь его:

— Представляю, каково будет тем, кому придется охранять его до рассвета!

— Никто его не будет охранять, — ответил Матвей, — таких храбрецов не найдется. Никто не согласится остаться с ним один на один в лесу. Тем более, ночью. Там, по слухам, с людьми происходят странные вещи.

— Но если другие придут и заберут его…

— Они никогда не забирают своих, — ответил Матвей, — так что можешь не беспокоиться. Никто его выручать не придет. Кстати, а с тобой что стряслось?

Почему ты ходишь в таком виде?

— Я упал с обрыва, — неохотно ответил я.

Он вновь покачал головой, но ничего не ответил и я, отвернувшись, побрел назад, на летнюю стоянку. На душе у меня было паршиво. Я знал, что, даже если пастухи и успели хватиться Тима, то пройдет какое — то время, прежде чем они отыщут тело, если его вообще отыщут. Скорее всего, в его исчезновении обвинят странное существо, которое сейчас волокут к священному столбу, или других таких же существ… мне ничего не грозило, кроме собственной совести.

Ночью я не мог заснуть. Мне было плохо, и самое страшное, что я не мог ни с кем поделится, мне некому было жаловаться, не у кого просить совета. До конца жизни мне придется носить это в себе, бояться проговориться, с криком просыпаться после ночных кошмаров и врать… врать. Что же я наделал такого, Господи? Думать об этом было невыносимо, и я стал думать о другом. Его нельзя убить? Он будет стоять там и корчиться в огне? Нет, верно, это выдумки, старушечьи бредни, он просто очень живуч… значит, он все — таки будет мучиться очень долго. Выходит, что так.

Я встал, натянул штаны и рубашку. Спал я на сеновале — здесь было поспокойней, чем в общинном доме, а без своих сверстников я уже привык обходиться.

Я осторожно спустился по приставной лестнице. Поначалу я решил зажечь фонарь, который прихватил с собой, но потом передумал — ночи уже стояли такие светлые, что мало чем отличались от сумрачных рассветов, а свет фонаря кто — нибудь неминуемо заметил бы.

Я еще не знал, что буду делать и что гнало меня из безопасной и равнодушной тьмы сеновала, но, плеснув в лицо воды из бочки, чтобы окончательно проснуться, я двинулся по тропе, уводящей в сторону священной поляны. Тропа была узкой — ей пользовались только в исключительных случаях.

Какое — то время она петляла в лощине, огибая промоины и насыпи камней, а потом углубилась под темные кроны.

Я впервые оказался один в ночном лесу.

Как ни странно, там было гораздо светлее, чем в предгорьях — все деревья были усеяны светляками; отблески света плясали на высокой траве, на ветвях кустарника, стеной тянущегося вдоль тропинки. Ветки бесшумно шевелились, несмотря на то, что никакого ветра не было — говорят, по ночам, да и днем тоже, если на них никто не смотрит, растения живут своей жизнью.

Меня они, похоже, не боялись.

Ну и правильно. Мне самому было страшно.

Сама тропинка, несмотря на россыпь цветных огней в ветвях деревьев, была совсем темной, точно ночная река. Я постоянно оступался, натыкаясь на какие — то корни, которых днем, похоже, тут и не было. Тьма окружала меня, как теплая вода. Я двигался по направлению к поляне наугад, почти на ощупь, даже не задумываясь зачем, собственно, я туда иду. Темная вода полночного леса, казалось, заливала легкие, не давая дышать.

Я был совершенно один.

Одно — единственное человеческое существо прямо в сердце ночи.

Мне даже почти хотелось почувствовать на своем плече чью — то твердую руку и услышать грозный голос, спрашивающий, а что я, собственно, делаю посреди ночи рядом со священной поляной — голос, которого не было — лишь гул собственной моей крови колотился у меня в ушах. Словно зимний ветер, словно далекий зов — настырный, не умолкающий.

Внезапно стена кустарника, провожавшая меня от самой опушки леса, резко оборвалась, отступила назад и темная волна ночи выбросила меня на берег — вернее, на поляну. Светляков тут не было, точно они избегали этого места, но зато кроны деревьев раздвинулись, открыв небо с которого лился мягкий зеленоватый свет.

Но я по прежнему не мог ничего разглядеть — тогда я высек огонь и поджег фитиль.

Я действительно вышел на священную поляну. Лес оборвался, на горизонте громоздились источенные ветром прибрежные скалы, а посреди пустого пространства темнела какая — то бесформенная масса, и, когда я нерешительно подошел поближе, пламя, дрожащее в моей руке, высветило помост, груду хвороста, столб и привязанную к столбу черную фигуру. Сначала я все же убедился, что он привязан — туго — натуго примотан к столбу, и лишь потом рискнул сделать еще один шаг, а потом еще один.

По — прежнему медленно, точно боясь его спугнуть, я поднял фонарь повыше, чтобы разглядеть его — хотя бы сейчас, на этот раз.

Смотреть на него было страшно — его лицо превратилось в черную запекшуюся маску. Он стоял неподвижно, веревки поддерживали его, не давая ему упасть, глаза у него были открыты. Это отсутствие лица окончательно лишало его человеческой природы — передо мной было чуждое и непонятное существо, отталкивающее настолько, что омерзение переросло в какую — то странную тягу — я не мог отвести от него глаз.

Вдруг он пошевелился. Он не застонал, вообще не издал ни звука — пошевелился бесшумно и страшно. Веревки не пускали его. Я с трудом подавил приступ тошноты — он извивался в этих веревках, точно червяк — безглазый, бесформенный кусок плоти. Я отступил на несколько шагов, но отвести глаз все равно не мог — столько отчаянья было в этой безмолвной агонии.

Потом я почувствовал, что не могу больше вот так стоять и смотреть на него — в этом спокойном наблюдении за молчаливыми муками было что — то непристойное. Я пошевелился. Под ногой хрустнула ветка — и он мгновенно застыл в своих путах. Его лицо, эта бесформенная маска, медленно повернулась ко мне; спекшаяся щель, заменявшая рот, приоткрылась и вновь захлопнулась. Я приблизился, держа нож в вытянутой руке, как можно дальше от себя, и просунул лезвие под веревку. Подождал. Он стоял неподвижно. Я резко дернул нож на себя и веревка, лопнув, опала. Я отскочил, но оборотень по — прежнему стоял неподвижно, прислонившись к столбу — веревки больше не сдерживали его.

До этого меня словно что — то вело, но теперь отпустило, и с необычайной ясностью я понял, что делаю — один, на поляне, наедине с этим странным существом, которое я сам только что освободил.

Ах, я дурак, — он же сейчас кинется на меня. И никто, никто не придет мне на помощь!

Он вновь зашевелился. Одно гибкое движение — такое стремительное, что, не следи я за ним во все глаза, я бы его не уловил, — и веревки соскользнули с избитого, изуродованного тела.

Еще на какой — то миг он неподвижно застыл у столба — потом отделился от него, соскочил с помоста и стремительно двинулся к зарослям. Он так и не обернулся в мою сторону, думаю, это было к лучшему — такого я бы уже не выдержал. Он просто смотрел прямо перед собой слепыми, мутными глазами, и все двигался, двигался.

Кусты за ним выпрямились и сомкнулись, а я все глядел ему вслед. Во рту у меня пересохло, сердце колотилось где — то под горлом. Спазмы скрутили меня — я еле успел отбежать от помоста, и меня вырвало. Я трясся, пытаясь справиться с подступившей судорогой — как всегда во время припадка очертания мира стали излишне четкими и даже мутный свет, лившийся с неба, нестерпимо резал глаза. Наконец, мне удалось справиться с собой, я встал, и, пошатываясь, огляделся. Поляна была пуста.

Раздался резкий щелчок — я отскочил, но это была просто хрустнувшая под ногой ветка. На изломе она была странно белесая — мне не нужно было наклоняться, чтобы сообразить, что я наступил на обгоревшую человеческую кость.

Обратный путь казался легче — светало. Я вздрагивал от каждого шороха, ежеминутно ожидая услышать возбужденные голоса и увидеть багровый отблеск факелов, движущихся мне навстречу, но вокруг все было тихо. Небо дышало покоем, точно свод молельного дома, и я беспрепятственно добрался до летней стоянки, никого не встретив по дороге.

Прислонившись к бревенчатой стене ближайшего амбара, я некоторое время неподвижно сидел, всем телом ощущая теплоту и надежность дерева. Потом встал, добрел до кадушки с водой и выпил целый ковш — на деле, больше вылил на себя, так у меня тряслись руки. Вода стекала мне за ворот, и я содрогнулся от ее холодного прикосновения. Потом огляделся. Амбар расположился на холме и мне было хорошо видно, что делается внизу, в долине.

Они вышли в лес с рассветом и их было много.

От постройки к постройке медленно перемещались огни — они собирались в тоненькие сверкающие ручьи, которые стекались в полноводную реку и эта река потекла вниз, по направлению к горловине, вспучиваясь, перевалила через нее и хлынула к лесу. Я глядел, как она преодолевает перевал, и представил себе, как вскоре там, внизу она разобьется на сотни отдельных огней, и как они начнут метаться между темными стволами деревьев в поисках беглеца. Я знал, что они не найдут его, потому что помнил то стремительное движение, с которым он скользнул в заросли, но мне все равно было жутко — и в то же время я чувствовал странное возбуждение, словно вновь, как тогда, под звездным небом, прикоснулся к чему — то большему, чем все, что меня до сих пор окружало.

Я взобрался на плоскую крышу амбара, устроился на ней поудобнее, и поглядел вниз. Вначале все шло в точности так, как я и предполагал — огненная река потекла к священной поляне, иногда образуя внутри себя маленькие водовороты — там, где люди останавливались, чтобы перекинуться словом, или там, где они делали крюк, чтобы обогнуть какую — нибудь кочку или рытвину. Потом, на поляне они рассыпались в разные стороны — кто — то поджег хворост и к небу взвился огненный столб. В его пламени все остальные огни казались тусклыми и бесцветными — точь — в–точь как светляки на рассвете. Пламя расширялось, огненный столб раздался и превратился в сплошную стену огня, и я понял, что они подожгли заросли.

На моей памяти такое было в первый раз — лес, конечно, изначально враждебен человеку, но именно поэтому он требует вежливого обращения. Такого он не потерпит.

К тому времени, как совсем рассвело, стало видно, какая густая пелена стелется над лесом — деревья горели трудно, не желая вот так, запросто уступать власть и силу. Факелы погасли, или просто побледнели в солнечных лучах, огненная река превратилась в скопище суетливых черных фигурок — они продолжали метаться взад — вперед по священной поляне — все неохотней, все медленней, потом потекли вспять — назад, через перевал. Какое — то время я продолжал наблюдать за ними, но они вдруг расплылись, сделались колючими и сухими, смотреть на них было больно — я понял, что все — таки засыпаю и закрыл глаза, не в силах справиться с этим нестерпимым жжением под веками. Очнулся я, когда солнце было уже высоко и я заметил, какое густое сизое марево висит над потемневшим, обугленным лесом. Долина вроде бы возвращалась к своей обычной жизни — я видел, как поднимается дымок над очагами, как извивается, продвигаясь к источнику, пестрая змейка — женщины шли за водой.

Я спрыгнул с плоской крыши и направился вниз, в долину. По дороге я растерянно размышлял над случившимся — странное оцепенение, сковавшее все чувства, наконец, прошло, но я так и не мог понять, почему и зачем я натворил вчера столько бед, как я ухитрился стать преступником — ведь я же этого не хотел! До сих пор я не задумывался и о природе странного создания, выказавшего такую нечеловеческую жизнеспособность — оборотень он и есть оборотень.

Кого, собственно, я выпустил? Почему он скитался в такой непосредственной близости от общины — раньше на моей памяти такого не случалось никогда. И, наконец, почему я сделал то, что сделал?

Я как бы откупался за Тима — жизнь за жизнь, но ведь я спасал не человека!

Я брел, куда глаза глядят, и натолкнулся на Катерину. Она выглядела встревоженной и осунувшейся, и я впервые осознал, что она и впрямь глубокая старуха. Но отпечаток властности лежал на ней, точно несмываемое клеймо — она мрачно поглядела на меня так, что у меня душа ушла в пятки.

— Где ты ходишь? — спросила она, — святой отец вчера тебя искал.

— Я ночевал на крыше амбара, Катерина.

— Мне не нравится, что ты все время шляешься один, Люк, — заметила она, — ты наживешь себе неприятности. Оборотня видел?

Я уныло кивнул.

— Им только бы носиться по лесам с факелами, — недовольно сказала она, — все дела побоку, овец никто до сих пор на пастбище не выгнал… лишь бы собираться в кучу, орать и руками размахивать, на это они способны. Ступай, займись овцами. Я постараюсь прислать тебе кого — нибудь в помощь — если найду кого нибудь, у кого сохранились хоть остатки соображения. И поосторожней. Слышал, что Тим пропал?

Я неловко кивнул.

— Мне Матвей вчера говорил.

— Они собираются в горы. На розыски. Да еще почему — то думают, что отыщут поселение оборотней и, наконец, расправятся с ними, — она покачала головой. — И я не могу их удержать.

— А… отец Лазарь?

— Он говорит — это священный гнев. А раз так — Господь уготовит жертву.

В ее голосе проскользнула странная нотка — то ли насмешки, то ли осуждения.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Им этого не понять, — сказала она наконец, — но я пожила на этом свете и знаю только одну вещь, которая наверняка священна. Это домашний очаг, вот так — то. Больше ничего нет. И если они все лето будут носиться по горам как оглашенные, никому это этого лучше не станет. Ладно, шевелись, овец нужно напоить и выгнать на пастбище, пока жары нет.

Я все еще мялся.

— Боишься оборотней? — спросила Катерина.

— Ну, так…

— Ну и дурак. Точь в точь, как эти… Если человек услышит Голос, его никакие запоры не удержат. А если не услышит, на что он оборотням, а, дурень?

Добравшись до загона, я распахнул ворота — овцы тесной грудой ринулись к выходу. Мне пришлось порядком повозиться, пока я не завернул стадо в узкую котловину между двумя долинами, но потом все пошло как по маслу.

Я побоялся подняться на самый верх — к той расселине и устроился пониже, в небольшой лощине между двумя отрогами. Здесь бил небольшой родник, и трава была густая и пышная — овцы бродили поодаль, а мне оставалось только лениво наблюдать за ними и вздрагивать при каждом шорохе. Вот сейчас трава бесшумно раздвинется и выйдет Тим — явно мертвый, с пустыми мутными глазами…

«Что ты со мной сделал?»

Говорят, призраки преследуют своих убийц, травят их, как дикого зверя, гоняют по заросшим колючим кустарником холмам, пока те и сами не упадут замертво или не сойдут с ума… Никто из наших еще никогда не видел такого призрака, но у нас до сих пор и тайных убийств не было — ну зашибет кто — нибудь кого — нибудь случайно во время драки… И то, неприятностей потом не оберешься. Убийце до конца дней своих приходится брать на себя двойную долю работы — за себя и за убитого, если тот был здоровым трудоспособным человеком, а это кого хочешь с ног свалит…

Тем не менее, я все представлял себе появление Тима и каждый раз на его лице все явственнее проступали признаки смерти и разложения. Под конец он уже совсем потерял человеческий облик и сделался чем — то похожим на того оборотня — не лицо, а черная маска…

Так я промаялся весь день, а на закате на выгон поднялся Матвей. Он принес снизу кое — какую еду, и мы устроились на камнях у ручья. Он, по своему обыкновению, ничего не говорил, пока я сам не начал расспрашивать.

— Что там у вас стряслось ночью? — спросил я с деланно небрежным видом, — я видел, как горел лес.

Матвей пристально взглянул на меня.

— Оборотня у столба не было, — сказал он наконец, — он исчез. Должно быть, ему все — таки удалось освободиться. Вот они и подожгли заросли, чтобы его оттуда выкурить.

— И… как?

Он пожал плечами.

— Его там не было, разумеется. И не удивительно. Ведь они не из той же плоти и крови, что мы — им ничего не стоит ускользнуть.

И добавил, задумчиво глядя в пространство:

— Может, это и к лучшему.

— К лучшему? Почему?

— Он ведь не сделал никому ничего дурного. Про них ходят всякие слухи, но ведь на самом деле никто не видел, чтобы оборотень причинил кому — нибудь вред.

— Но… ведь они отнимают душу!

— Что же… возможно. Я не знаю, что видели или слышали те люди, которые потом возвращались не в себе. Зато я знаю, что с ними случалось потом — если их удавалось удержать и если они больше так и не приходили в себя, их убивали.

— Убивали?

— Ты не знал? Но это понятно. Ведь они уже были отмечены нечистой силой. Кстати, ходят слухи, что девчонка бродит где — то поблизости… Может, тоже ищет свою душу?

Он покачал головой.

— Как ты думаешь, куда они все уходят? Каждый раз их тянет домой, обратно, они возвращаются, но потом все равно уходят. Значит… там есть что — то, ради чего стоит оставить все это? И где оно, это место? И откуда те, другие, знают, за кем им нужно приходить? Кому говорит Голос? Кто ему отвечает?

Ладони у меня взмокли и я вытер их о штаны.

— Матвей… но ведь это же просто ветер…

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Так что же… По твоему, они… все время наблюдают за нами?

— Не знаю, — сказал он, — но должно быть, так. И призывают тех, кто готов. Но вот куда и зачем… Кстати, это не твое?

В его руке что — то блеснуло и я с удивлением узнал свой нож.

Видно, я выронил его тогда, на поляне, и даже не заметил этого.

Это был совершенно определенно мой нож — потому что на рукоятке я вырезал причудливые завитушки. Все мальчишки украшают рукоятки своих ножей, кто во что горазд, поэтому двух одинаковых просто не бывает.

Я нерешительно протянул руку.

Матвей какое — то время молча глядел на меня, потом сказал:

— Иногда трудно понять, как на самом деле следует поступать. Кажется, что ты делаешь что — то достойное, а на самом деле — совершаешь преступление…

Он протянул мне нож, и, когда пальцы мои сомкнулись на рукоятке, задумчиво добавил:

— Или наоборот.

Больше мы к этому разговору не возвращались и я так и не знал — впрямь ли он догадался о том, что произошло ночью на священной поляне.

Но день на этом не кончился.

Я — то думал, что и заночую на пастбище — конечно, считается, что ночами оставаться под открытым небом опасно, хоть молодежь больше пугала друг друга этим страхом, чем на самом деле боялась — просто так, для развлеченья, тем более что пастухи всегда ночевали на выгонах, и ничего с ними не случалось, — но в последнее время все было неладно и слухи перебрасывались из одной общины в другую, как пламя на охапки соломы. Уже поговаривали, что морской народ вышел из моря и слишком долго плясал на берегу, и что им даже удалось заманить к себе в воду какого — то парня, который застал их за этим занятием. Никто сам этого парня не знал, но слухи все равно ходили… Все шарахались друг от друга, потому что нечистая сила может принять какой угодно облик, и старались держаться вместе, чтобы было кому подтвердить, что ты самое что ни на есть человеческое существо… Одним словом, вечером, когда пастухи с остальных выгонов стали собираться у костра, снизу поднялся Дарий и сказал, что меня хочет видеть святой отец.

Я шел, сопровождаемый Дарием, который на все вопросы только ухмылялся препаскудным образом, и все гадал — зачем он меня позвал? Неужели он вспомнил про меня, наконец — то? И я приступлю к своему ученичеству? Впрочем, на это я не слишком надеялся — не так — то легко обмануть святого отца.

Вечера теперь стояли долгие, а небо, едва лишь темнело на западе, начинало светиться на востоке — полной темноты все равно не было, и я добрался до молельного дома без всяких приключений. Если вспомнил, то почему вызвал к ночи, вот вопрос — то! А если дело не в том? Сердце у меня ныло в предчувствии неладного, но деваться было некуда.

Я думал, что он будет ожидать меня в жилой пристройке, но огонь горел в молельном доме — одинокая плошка, она и света — то настоящего не давала; ровно столько, сколько нужно, чтобы разобрать, где сидит отец Лазарь и подойти к нему.

— Я жду тебя, — сказал он.

Сердце у меня вконец упало.

Он неподвижно глядел на меня из тьмы своими яркими, блестящими глазами.

Он все знает, подумал я, давно уже знает, он видит меня насквозь, просто хочет помучить.

— Последнее время я что — то редко тебя вижу, — сказал он, — чем ты занят?

— Не знаю, святой отец… думаю…

— Неплохое занятие для того, кто хочет стать учеником священника. И к каким же выводам ты пришел?

Я неуверенно поглядел на него. Лицо у него было серьезным, и я не мог понять, издевается он надо мной, или нет.

— Я подумал… может быть, мы неправильно понимаем то, что видим? Мы ведь знаем только то, что снаружи. На поверхности…

— А… — сказал он. — А что же происходит на самом деле? Сделай одолжение, просвети меня.

Все — таки издевается, подумал я. Либо он не понимает, о чем я, либо делает вид — не хочет понять… либо… либо я и впрямь ненормальный, раз мне приходят в голову такие мысли. И все — таки я решил попытаться еще раз.

— Святой отец… кто они такие?

Он даже не спросил, о ком это я. Отрезал:

— Нечисть.

— Но мне показалось… он был из плоти и крови… его можно было ударить. Ранить. Его удалось поймать.

Он сурово поглядел на меня.

— Откуда ты знаешь? А может, он просто позволил себя поймать?

— Зачем?

— Быть может — чтобы кое — кто усомнился. Он внес смуту в человеческие души — и исчез. Где он теперь? И как он освободился от пут? Если он — порождение этого мира, то как ему удалось уйти? Да, кстати, Люк… эта девочка…

— Да, святой отец, — тихо отозвался я.

— Ты ее видел? — резко спросил он.

Я вздрогнул.

— Ведь ты ходил ее искать, верно? Тебя видели в горах.

Я кивнул.

— Да, но… я так и не нашел ее. Ведь они ее забрали, да?

Он медленно сказал.

— Говорят, она все еще бродит где — то поблизости. Ее видели. Но не ищи ее, Люк, не обманывай себя — она больше не человек. С тех самых пор, как пришла из Гнилого Лога. Ты ввел в человечье жилье пустую оболочку, Люк.

Меня затрясло.

— Вы знали об этом… с самого начала?

— Никто не может остаться один в ночном лесу и вернуться тем же самым, — сказал он. — Поэтому, как только ты сказал, что она пришла из лесу вслед за остальными, я сразу понял, что дело неладно. Она просто не могла уцелеть.

А я? — подумал я.

Я, было, открыл рот, чтобы возразить, но передумал и снова закрыл его.

— Ты что — то хотел сказать? — спросил отец Лазарь.

— Но ведь… я разговаривал с ней. Тогда, внизу. Она мне отвечала. Она была совсем как…

— Притворство, — жестко ответил он. — Сплошное притворство. Они всегда прикидываются людьми — сначала. Вселяются в человека и сохраняют его облик.

— А потом?

— Кто знает? — сказал он. — Иногда я думаю… вокруг нас словно сжимается кольцо — все плотнее и плотнее… мы — точно загнанные звери. Я молил Господа дать мне знак. И тогда, после, я поглядел в огонь и увидел…

— Что? — шепотом спросил я.

— Огонь. — Ответил священник.

Вроде бы, что еще такого можно увидеть в огне, верно? Но я испуганно смотрел на него, не мог отвести взгляда от его глаз, светящихся из полумрака.

— Погляди на меня, Люк, — сказал он властно, — погляди внимательно.

Лампа уже совсем прогорела, светились только его глаза. Они точно разбухли, повисли в воздухе перед лицом, стали как огромные светящиеся шары.

— Тебя видели ночью в горах, Люк, — сказал он. — Что ты там делал?

Завороженный, я не мог не ответить.

— Искал… ее.

— Зачем?

— Не знаю… хотел увидеть… не знаю.

— Ты ее видел? — вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.

Я напрягся, пытаясь овладеть собой, но губы мои против воли ответили:

— Да.

— Где она?

— Не знаю… она сразу ушла…

О Господи, сейчас он спросит…

— Куда она ушла, Люк?

— Не знаю… — меня бил озноб, я трясся, и, уже не пытаясь сдержаться, стучал зубами, — не знаю… Я сказал ей «Уходи скорее», и она ушла.

— Ты ее испугался?

— Да… нет… не знаю…

Он вытягивал из меня все жилы и я чувствовал, что вот — вот произойдет непоправимое.

— Куда делся оборотень, Люк? Тот, на поляне? Куда он пропал?

Я съежился, пытаясь закрыться руками, спрятаться от него, от этих глаз, но руки не слушались меня — они точно одеревенели. Я вытаращился на плывущее в сумраке лицо отца Лазаря, чувствуя, как напрягаются жилы на шее, не в состоянии пошевелиться.

— Я… выпустил его… Ночью…

— Зачем ты это сделал, Люк?

Внезапно он вздрогнул — лицо его в полумраке приобрело привычные очертания, и я сразу обмяк, точно оборвались невидимые узы, которыми он приковал меня к себе.

— Святой отец, — раздался голос за дверью, — святой отец!

В голосе слышался ужас.

Отец Лазарь резко обернулся и, подбежав к двери, распахнул ее и притворил за собой — я лишь успел увидеть свет, хлынувший сквозь щель в дверном проеме. Там было еще что — то — что — то чужое, непривычное, чего я не мог определить…

Я выбежал следом.

Ночи не было.

Сверкающее зеленое зарево корчилось, обхватив горизонт, подобно огромной змее, верхушки гор и полоса леса чернели на его фоне и оттуда, со стороны леса что — то неслось нам навстречу, стремительно увеличиваясь в размерах.

Я видел, как они приближаются, точно тучи черных птиц, точно хлопья пепла, они накатывали волна за волной, и пылающее небо тряслось от хлопанья их крыльев. Я слышал их пронзительный писк, пронизывающий пространство — высоко, на верхнем пределе слуха.

Они кружились над притихшей лощиной и крылья их подняли такой ветер, что волосы у меня на голове зашевелились.

Кто — то упал на колени, закрыв лицо руками, кто — то кричал, размахивая пылающим факелом, пытаясь отмахнуться от парящих над головой созданий и колеблющееся пламя озарило лицо одного из них, пролетавшего совсем низко — странную слепую маску с плотно сомкнутыми веками.

Какое — то время я стоял неподвижно, приоткрыв рот, наблюдая за этим чудовищным снегопадом, но потом опомнился.

Метнулся в сторону — никто не обратил на меня внимания. На мгновение я обернулся, чтобы поглядеть на отца Лазаря.

Он стоял неподвижно, голова высоко поднята. Крылья странных созданий свистели вокруг, чуть не задевая его по лицу, но он даже не сделал попытки уклониться или заслониться рукой.

Потом, почувствовав мой взгляд, он резко повернулся в мою сторону, но я не стал дожидаться, пока он пошлет за мной кого — то, кто еще не свихнулся окончательно, или, что еще хуже, свихнулся совсем. Или пока он не дернет за ту невидимую нить, которой я был к нему привязан — я побежал, задыхаясь, вверх, в горы и не оглядывался, пока не оказался достаточно высоко. Тут только я решился обернуться, чтобы поглядеть на долину — она кипела, точно гигантский котел; или точно на нее опустилась туча, бурлящая снегом и грозовыми разрядами. Кольцо зеленого света, стиснувшее горизонт, наконец, погасло и я уже не столько видел, сколько ощущал, что там, внизу, люди растерянно тычутся в наступившей темноте, уже не пытаясь бежать или предпринять что — либо.

Где — то у меня над головой просвистел шум гигантских крыльев — точно отлив в море, уносящий волну за волной…

Потом все стихло.

Какое — то время я сидел, охватив колени руками, и пытался представить себе, что сейчас происходит на соседних стоянках в близлежащих долинах, или на выгонах, где до сих пор расположились пастухи с подпасками… Наверное, решили, что близится конец света, подумал я, да впрочем, похоже, что так оно и есть. Почему — то эта мысль принесла мне облегчение — если весь мир гибнет, нет нужды беспокоиться о том, что будет лично с тобой. Верно, я не хотел гибнуть в огне у священного столба, потому что уже знал эту смерть и боялся ее, но в остальном — какая теперь разница? И я нырнул в заросли и неторопливо полез по склону, уже не давая себе труда прислушаться к ночным шорохам…

* * *

Поначалу я, было, подумал, что они сразу пустятся в погоню, но потом понял, что ошибся. Никто сейчас не решился бы выйти под открытое небо даже под страхом проклятия. Да и сам я не отважился углубляться в холмы — кустарник покрывал склоны, пока не обрывался на той высоте, где уже не растет ничего. В общем — то, я мог бы, пользуясь им, как укрытием, подняться повыше и преодолеть перевал, но во — первых, ни я, да и никто другой не знали, что там, за перевалом, а во вторых, меня, как я уже сказал, никто не преследовал.

Самым разумным было бы дождаться утра и спуститься вниз — на побережье.

Следуя вдоль берега всегда можно было наткнуться на заброшенные деревни — те, что люди оставили, побоявшись дурного знака, или те, что вымерли сами по себе из — за порчи или тех стремительных хворей, которые перекидываются с человека на человека точно лесной пожар на сухую поросль. По прошествии нескольких лет такие поселения становились безопасны — там можно было бы ночевать под крышей и пользоваться утварью, разве что на огне ее прокалить хорошенько. А если конца света осталось ждать недолго, что толку беспокоиться о будущей зиме? Понятное дело — одному зиму не прожить. Ее можно протянуть только всем вместе, но сейчас загадывать так надолго просто не имело смысла.

Разумеется, спускаться следовало так, чтобы выйти как можно дальше от наших собственных зимних домов, и я забрал к востоку, так и не покинув зарослей — брел себе помаленьку, продираясь сквозь спутанные ветки, которые то гладили, то царапали мне лицо. Меня до сих пор трясло, и я так и не знал, что тому виною — странные ночные твари или же неведомая сила, подарившая отцу Лазарю такую власть надо мной. Теперь, на расстоянии, он, казалось, вырос чуть не до небес, став таким же величественным и грозным, как, скажем, смерч, пожар или снежная буря — и примерно в той же степени способным на жалость и сострадание. Он делает только то, что должен, подумал я, и свернуть его с пути так же невозможно, как свернуть с пути смерч — остается только уступить ему дорогу.

Я мог бы догадаться, что он не отступится, потому что обычные люди могут позволить себе усомниться или дать волю страху, но святые отцы — нет.

Именно по этой причине я не собирался просить убежище в какой — нибудь чужой общине — даже если тамошние обитатели не забьют меня насмерть со страху как подозрительного чужака или оборотня, в каждой есть свой святой отец и мне придется в первую очередь иметь дело с ним. А я уже знал, что это такое.

Как осторожно я ни старался двигаться, я поднимал больше шума, чем хотелось бы — какие — то твари шарахались у меня из — под ног, а потом я почувствовал, что за мной кто — то идет — в отличие от меня, этот продвигался осторожно, бесшумно; когда я поворачивал голову, я видел его краем глаза, точно темное бесформенное пятно на фоне неба, но если начинал вглядываться в переплетение ветвей, там уже никого не было, словно он растворялся в воздухе.

Я не мог остановиться, потому что этот был за спиной, и мне оставалось только двигаться дальше, пока я не понял, что он гонит меня в определенном направлении, точно пастух заблудившуюся овцу.

Если бы я не пережил столько за один вечер, я бы свихнулся от страха, но тут мной овладело какое — то странное равнодушие — у меня больше не было сил бояться. Я просто шел и шел, прислушиваясь к мягкой поступи за спиной, стараясь двигаться как можно быстрее, потому что бежать у меня тоже сил не было.

Потом понял, что он выводит меня на открытое место.

Сначала топтался у меня за спиной, потом исчез и я оказался на пологом склоне, который уходил все вниз и вниз и где — то там, далеко, у его подножия, гудело море. В воздухе висела тяжесть, точно перед грозой.

Небо над морем слабо фосфоресцировало, море тоже, даже самый воздух, казалось, мерцал, часто — часто, почти незаметно для глаза.

Дышать было трудно — словно железные обручи стискивали голову и грудь.

Море ворочалось в своем темном ложе, потом я услышал дальний звук — словно всхлип гигантского существа, — и вода стронулась с места. Она медленно отступала от берега, втягиваясь в окоем, словно слизняк втягивается в свою раковину, пока, наконец, не осталось лишь черное дно, ил и песок, и подводные скалы.

Это было похоже на очень мощный отлив, но до сих пор я никогда не видел, чтобы море отступало совсем. Я сделал несколько нерешительных шагов вниз по склону, словно то неведомое, которое всосало в себя море, притягивало к себе все остальное, но вдруг почувствовал приступ такого страха, что замер на месте. Меня прошиб холодный пот, а кишечник корчился в таких спазмах, что я обхватил живот обеими руками, согнулся и замер на месте.

Значит, так оно и бывает при конце света — подумал я.

Небо на востоке было совсем ясным, и вдруг, в один миг, на нем возникло огромное черное пятно, оно пронеслось над горизонтом, распалось на отдельные точки и я уже видел, что это тысячи крылатых созданий, которые поднялись со своих гнезд, насестов или каких — нибудь вовсе странных ночевок, где они висят вниз головой, уставясь во тьму своими слепыми глазами. Та стая, что напала на летнюю стоянку, была лишь отростком того гигантского вихря, который сейчас бушевал в небе, они носились взад — вперед, на первый взгляд беспорядочно, но каждый взмах крыльев отбрасывал их все выше в небо, все дальше от побережья.

И я понял, что они, эти вестники беды, на деле были всего — навсего чем — то вроде нас — толпой перепуганных созданий. Где — то там они жили — возможно, в тех темных пещерах, которыми, по слухам, были пронизаны горные отроги. Их выгнал тот же слепой ужас, что только что свалил меня на землю, они покидали свои жилища, чтобы уцелеть, вот и все.

Этот мир принадлежал не нам — создания, обитающие в нем, различали в голосах земли предвестья наступающей беды, чтобы, услышав их, уйти туда, где до них не дотянутся пальцы подступающего бедствия. Мы же, затиснутые меж смертельными объятьями гор и моря, лишь слепо метались в игрушечных своих поселениях, мучимые страхами, природу которых так и не могли понять.

Оттого они так и ярятся, думал я, что чувствуют, как подступает это, но в отличие от других жителей земли не способны различить, что это такое.

Небо наполнилось пронзительными, чистыми, высокими голосами, и по этим крикам я понял, что стаи эти неоднородны — там, задевая друг друга крыльями, в ужасе и восторге метались самые разные твари.

Потом все стихло.

Даже пильщики в траве замолчали, словно их накрыли гигантской ладонью.

И я представил себе, как везде, по всему побережью, люди, высыпавшие из своих домов, стоят, задрав голову, и смотрят в низкое, недружелюбное небо. И боятся, боятся…

Но то, что подступало неслышными тяжелыми шагами, чем бы оно ни было, пришло не с неба.

Земля вдруг поднялась на дыбы и ударила меня по лицу.

Я упал и покатился по склону, а холм раскачивался, пытаясь стряхнуть меня, точно похоронная ладья, на которой я, святотатец, заживо отплывал к Счастливым землям.

Пытаясь удержаться, я цеплялся за сухие кустики травы, выдергивал их с корнем, сухая земля набилась мне в рот, кровь гудела в ушах, и сквозь этот гул я слышал, как стонут и ворочаются горы, как ухает вдалеке чудовище, поглотившее море…

Наконец, все смолкло. Холм подо мной еще раз затрясся мелкой дрожью, точно шкура животного, потревоженного назойливым насекомым, все тише, тише… Я встал, пошатываясь, и, будто кто — то толкнул меня под руку, резко обернулся. Там, на горизонте, на фоне светящегося неба, медленно вырастала темная полоса. Сначала она продвигалась совсем бесшумно, точно снежная туча, но потом я услышал ровный, нарастающий гул, в котором звучало торжество и победная мощь…

Море возвращалось обратно.

Стена воды была такой огромной, что даже отсюда, с безопасного расстояния, смотреть на нее было страшно — как она медленно заворачивается внутрь себя, как скручивается, корчится под собственной тяжестью. Еще один страшный удар потряс холмы — это она со всего размаху ударилась о берег, бросившись на него всем телом, погребла его под собой и вместо привычной линии побережья я видел теперь сотни бурлящих водоворотов — и каждый из них отгрызал свою часть берега, поглощал бухты и теплые отмели, и песчаные косы, и рыбацкие домики, чьи сваи подламывались, точно ноги… Я думаю, мало какие прибрежные поселки уцелели — народу там, правда, сейчас почти не было, потому что летом люди всегда стараются уходить с побережья, в горы, подальше от ненадежной воды, порождающей смерчи или гигантские приливные волны — но такого никто никогда не видел, да и никто, наверное. Страшно было подумать и о том, что творится сейчас в горных долинах — наверняка какие — то реки теперь потекли по другому руслу, летние стоянки засыпало камнями, по земле поползли новые трещины, разрывая ее на части…

Теперь — то можно спокойно примкнуть к любой общине — таких как я сейчас будет везде полным — полно: напуганных, придушенных завалами, отставших от своих или вовсе потерявших всех односельчан. Меня с радостью примут где угодно, потому что всем сейчас нужны руки — кому — то же нужно разгребать обломки, расчищать русла, разыскивать перепуганный скот… Может, ихний святой отец будет выспрашивать, как они это умеют, не оборотень ли я, ну, так пускай себе выспрашивает. Потом, вдруг удастся найти общину, в которой больше нет святого отца — никогда про такое не слышал, но мало ли.

И я неторопливо побрел обратно — на побережье сейчас все равно на несколько дней пути не осталось ни одного неповрежденного дома.

И лишь повернувшись спиной к морю, я вспомнил, что за спиной у меня крался некто — впрочем, подумал я, может, он все — таки примерещился? Перед такими вот бедствиями сама земля, кажется, бредит и порождает горячечные кошмары, — но его не было.

Должно быть, он и впрямь был просто вестником беды, порождением напитанного страхом воздуха и ночного мрака.

Так я тогда подумал. А может быть, он просто посторонился, чтобы уступить дорогу.

* * *

Они вышли на меня из зарослей.

Не тот человек отец Лазарь, чтобы его можно было запугать или просто остановить — даже тем ночным нашествием крылатых беженцев. Должно быть, он сразу отправил людей в погоню — а они уже были в таком состоянии, что им все равно было, куда бежать — лишь бы бежать. Потом уже я узнал, что он таким образом сослужил им добрую службу — ни один не остался под крышей. Даже старухи, потому что любопытство удержало их вне дома.

Сначала они шли, растянувшись цепью и освещая себе дорогу, но потом, когда землю тряхнуло, факелы у них погасли, и они разбрелись, блуждали уже сами по себе, возможно, даже без определенной цели — иначе я бы услышал погоню или увидел огонь. А так на меня вышло всего несколько человек, и я заметил их, лишь когда они чуть ли не столкнулись со мной на тропе.

— Вот он! — крикнул кто — то.

Я и не пытался бежать — это были здоровые, сильные мужчины; они все равно бы меня догнали, а я уже понял, в какой охотничий азарт приводит людей погоня. Они бы просто забили меня насмерть, как попытались забить того. Поэтому я дал им подойти к себе — но они ничего пока не делали, просто нерешительно топтались вокруг.

Недоверие отца Лазаря передалось им, а тут к нему еще прибавился страх — я слишком долго бродил в одиночестве, а значит, мог быть уже кем угодно… Меня так и подмывало пугануть их, как, бывало, пугаешь малышей — завыть или замахать на них руками, но они и так были напуганы, я понял, что лучше не доводить их до крайности.

Поэтому я подпустил их и дал себя связать.

Сначала они вроде как не решались, но потом, когда все — таки подошли ко мне, им стало стыдно собственного страха, поэтому они обошлись со мной довольно грубо — скрутили за спиной руки и поволокли наверх. Я не жаловался — они только и ждали, когда им представится случай хорошенько заткнуть мне рот. Мы уже перевалили через вершину холма — было совсем светло, и я увидел, что навстречу поднимается еще одна группа людей. Это была уже целая толпа, и я слышал, как они возбужденно шумят, пытаясь осознать случившееся — ведь теперь у общины не осталось зимнего дома, а из имущества — только то, что люди взяли с собой наверх. На берегу оставалось несколько человек — присматривать за хозяйством. Оставляют обычно никудышных, но теперь они наверняка погибли, а ведь это были чьи — то друзья и родственники.

Они увидели, что мы идем им навстречу, и шум изменился — сначала они притихли, соображая, кто бы это мог быть, а потом завопили еще громче. Я узнал отца Лазаря по его белому одеянию — он шел в самой толпе — остальные роились вокруг, точно он был пчелиной маткой в улье.

— Значит, вот оно что, Люк, — сказал он.

Я сказал:

— Вы ошибаетесь, отец Лазарь.

— Я ошибался раньше — когда считал тебя человеком, — возразил он спокойно, — правда, уже тогда я знал, что с тобой неладно. Присматривался к тебе.

Я опустил глаза — рук своих я не мог увидеть, понятное дело, но остальное, похоже, выглядело так же, как всегда. Цепкие пальцы кустарника выдрали клочья из ветхой рубахи, оставив на теле многочисленные царапины… вот, вроде, и все.

— Лучше скажи сам, кто ты такой, Люк, — сказал он. — Скажи им.

— Человек, — ответил я.

Люди вокруг отца Лазаря взвыли. Им что же, больше делать нечего, как только стоять тут и таращиться на меня — сейчас, когда лик земли изменился?

— Таких как ты, не хочет носить земля, — сказал он, — сам видишь, что творится!

Я облизал губы.

— Откуда вы знаете, что это из — за меня? Может, она не хочет носить вас?

Вас всех? Чужаков, приживал в чужом доме.

Наверное, не стоило мне это говорить — он еще пуще разъярился.

— Ты — нелюдь, — сказал он. — Но даже ты знаешь; земля трясется, пытаясь сбросить с себя нечисть.

— Бросьте, отец Лазарь, — сказал я (а сам подумал — и почему это я больше его не боюсь; даже вот этого страшного взгляда его!), — я отличаюсь от вас только тем, что у вас есть видения, а у меня — нет. Откуда вы знаете, кто из нас — настоящий человек?

Он аж подскочил на месте.

— Это легко проверить! — выкрикнул он. Потом, вроде, овладел собой и вкрадчиво спросил:

— Как оно было, Люк? Каково это — слышать Голос?

Я сказал:

— Никакого Голоса я не слышал.

Он, к моему удивлению, кивнул головой.

— Верно, — сказал он, — таких легко различать. Ты — еще хуже. Я слышал, такие как ты живут среди людей, похожие на людей, но не люди — живут, чтобы сеять сомнение и страх в людских душах.

Люди вокруг него опять взвыли.

Я сказал:

— Вы что, всерьез думаете, что если вы убьете меня, все будет, как раньше? Что море вернет вам прежние угодья?

Он не ответил.

— Как вы отличаете человека от нечеловека, отец Лазарь?

Он молчал.

Все молчали.

Кто — то дернул за веревку, я пошатнулся, но понял, что тот ничего не имел в виду, просто рука у него дрогнула сама собой.

Вокруг было тихо.

Они все стояли неподвижно, приоткрыв рты и изумленно озирались. Я сначала поглядел на их лица, по которым пробегали сполохи света, точно световая рябь по волнам, а потом уже поднял голову. Никто больше не обращал на меня внимания — я прошел между ними, словно это были не люди, а деревья в лесу.

Тоненько всхлипывала какая — то женщина.

Мир вокруг изменился. Одни лишь очертания холмов остались такими же, какими сделало их последнее землетрясение — все остальное стало совсем другим. Не знаю, вправду ли оно было таким на самом деле, или каждый толковал то, что увидел по — своему, как бывает, когда высматриваешь в облаках лица и фигуры.

Потом я услышал отца Лазаря — голос его, сначала тихий, потом набрал силу, а затем оборвался, точно сила эта внезапно иссякла…

— Не смотрите! — кричал он. — Это — происки Нечистого! Не смотрите…

Но никто даже не обернулся — слова его падали в пустоту. Точно, как в лесу…

И я понял, что оно было тут всегда. Просто земля тряхнула и их тоже, и они на какое — то время утратили часть своего могущества, не смогли отвести нам глаза, или, может, сломались какие — то приспособления, которые делали это все невидимым для чужого глаза, и теперь оно медленно проплывало в небе, точно сполохи Зимнего Полога — пурпурные и золотые, и зеленые…

В воздухе проступили сияющие ажурные конструкции — мосты и арки, башни и шары, повисшие на невидимых основаниях. Ожерелье огней, от которого отделялись цветные бусины и медленно отплывали в ночное небо, иглы, пронзающие пространство, колонны, встающие с морского дна и упирающиеся в тучи на горизонте — и все это двигалось, сияло, пульсировало — и полупрозрачные силуэты, живые, дышащие, возникающие то там, то тут… И надо всем этим плыл Голос…

Оно продержалось еще какой — то миг и внезапно погасло.

Я слышал, как по толпе пронесся изумленный вздох — точно все одновременно задержали дыхание, и лишь теперь позволили себе вспомнить об этом.

И тут только я понял, что вновь наступает вечер.

Стало совсем тихо — только снизу долетал шум моря, такой привычный слуху, что я лишь сейчас обратил на него внимание.

Потом я услышал другой голос — человеческий, — сначала чуть слышный, он постепенно становился все громче, точно пытался выплеснуть переполнявшую его боль…

— И я спрошу Тебя: «А кто виноват?». И Ты ответишь мне — о, я знаю, что Ты мне тогда ответишь — А кто виноват в том, что небо синее? Или в том, что зимняя ночь длится полгода? Господний план осуществляется сам по себе, и нет нужды вмешиваться, и все меняется, вся природа меняется, вся жизнь земная, и неизменным остается только человек. Весь мир его отторгает, а он отторгает весь мир. Злаки для него ядовиты, стихии ему враждебны, ночные голоса его страшат. Ненависть и страх окружают нас, как стена.

Это был отец Лазарь. Он стоял в толпе и был выше всех, потому что все упали на колени. Он стоял неподвижно, подняв голову — и его слова, трепеща, уплывали в пространство…

— Иные создания давно уже обосновались здесь, в этом мире, что когда — то был нашим, они принимают его любя, и украшают его, и возделывают, а что Ты оставил нам, Господи? Лишь узкую полоску земли, на которой нам позволено бояться и ненавидеть? Но ты отбираешь у нас и это, и скоро горы сомкнутся над нашими головами, а в наших домах будут играть жители глубин…

Он обернулся, и наши глаза встретились.

Он замолчал, точно все слова вдруг кончились, потом, обходя распростершихся на земле людей, подошел ко мне и положил свою узкую легкую руку мне на голову.

И сказал — совсем другим голосом, и по этому голосу я понял, что, с кем бы он ни говорил раньше, теперь он обращается именно ко мне.

— Мне очень жаль, что так получилось, мальчик мой… Я думал… Я действительно хотел бы, чтобы ты принял у меня эту ношу. Но она оказалась слишком тяжела даже для меня. Прости — ведь я делал то, что должен, ты и сам понимаешь.

Я кивнул.

Я понимал. Что бы ни стряслось, что — то было между нами — оно осталось бы, даже если бы он своими руками привязал меня к священному столбу и поднес факел к хворосту…

Он молча глядел на меня, потом плечи его опустились — он вздохнул и тихонько сказал:

— А теперь это уже неважно…

— Я… могу остаться, святой отец?

Я чувствовал: что — то изменилось, хотя я до конца так и не понял, что именно.

А он все глядел и глядел на меня — внимательно, будто… будто прощался.

— Нет… — сказал он, — впрочем… не знаю. Ведь ты — мой ученик, верно?

Разве я был его учеником? Он и обучать меня ничему не начал! Но на всякий случай я сказал:

— Да, святой отец.

Но он, вроде, уже потерял ко мне интерес.

— Бесполезно, — сказал он сурово. — К чему все это!

Говорил он не со мной — смотрел в пространство. Вид у него был усталый, что — то ушло из него, какая — то жизненная сила, и выглядел он так, словно Бог покинул его, и я внезапно понял, что глаза у него блестят больше обычного, просто потому что в них стоят слезы.

Потом он медленно повернулся ко мне, и сердце у меня упало.

Но он только коротко сказал:

— Развяжите его.

Кто — то сзади дернул веревку и узел, стягивающий мне запястья, распустился.

Я стоял, растирая руки — кончики пальцев сначала были белые и ничего не чувствовали, а потом стали красными, точно я окунул их в горячую воду.

— Ты был внизу? — спросил он.

— Нет, но я видел, святой отец.

— Там что — нибудь осталось?

Я покачал головой.

— Дома ушли под воду. Все.

Он задумчиво кивнул — не столько мне, сколько отвечая каким — то своим мыслям.

— Они теперь для жителей глубин, — сказал он, — что ж, я так и думал…

И добавил, обернувшись к остальным, уже иным, прежним голосом, мягким и властным:

— Пойдемте… ибо нам предстоит свершить многое…

И люди так привыкли его слушаться, что поднялись и пошли за ним — и никто не возразил, никто не сказал, что ныне есть иная сила и власть, сильнее его силы и власти… Он все — таки был Святым отцом, и так оно и будет до конца дней.

* * *

Обратный путь на летнюю стоянку занял больше времени, чем я предполагал поначалу — знакомые тропы завалило, там, где раньше были лощины, теперь возвышались насыпи и сверху то и дело сыпались камни. Так что ночь пришлось провести в горах. Люди разбрелись — кто — то отстал, кто — то ушел вперед, в холодном утреннем воздухе перекликались встревоженные голоса; где — то вдали откликались те, кто до сих пор не примкнул к общине — еще с вечера остались ночевать на пастбищах, или ушли вместе со всеми, но потом просто заблудились в потемках или со страху забрели куда — то не туда.

Когда мы спустились, то стало видно, что из построек уцелело несколько амбаров и молельный дом — остальные общинные постройки рухнули и теперь лежали на земле бесформенной грудой бревен. Я думал, отец Лазарь велит разбирать завалы — хотя людей под обломками, вроде, не осталось, но там хранилась большая часть вещей и утвари. Однако ничего такого он делать не стал. Только велел устроить что — то вроде полевой кухни под открытым небом, и старухи, которые уже пришли в себя настолько, что начали командовать, тут же нашли дело всем, кто болтался поблизости. Тем более, когда оказалось, что ближайший ручей пересох; видно его завалило камнями. К полудню стали подходить те, кто затерялся в горах и пастухи, пасшие стада на верхних пастбищах. Этим — то пришлось нелегко — старые тропы исчезли, а еще нужно было собрать перепуганных животных и пригнать их вниз.

Лишь к вечеру следующего дня все немного успокоились.

Впрочем — не совсем.

Люди шепотом пересказывали друг другу истории о дивном видении, о поселениях, подвешенных в воздухе, о домах, растущих из моря, о легких мостах, перекинутых между светящимися чашами…

И еще — о тех странных светящихся созданиях, что населяли эти дивные постройки.

Они продолжали пересказывать до тех пор, пока истории эти не приобрели совсем уж невероятный вид, и уже нельзя понять было — впрямь кто — то видел что — то или это был просто морок, застилавший зрение и мутивший рассудок. В конце концов большинство договорилось до того, что перед ними въяве предстали счастливые Земли, Летняя страна, где никогда не заходит солнце. Единственное, в чем они никак не могли договориться, следует ли считать явленное зрелище карой и напоминанием о грешной природе человека, или напротив, наградой и обещанием грядущего блаженства.

Многие слышали Голос — у этих глаза были безумные и пустые, они уже ничего никому не говорили, а сидели, охватив плечи руками, глядя перед собой расширенными зрачками. А если кто — нибудь брал такого за руку и держал, а потом отпускал, то рука так и продолжала висеть в воздухе, словно бы и не уставая.

В общем и целом было понятно, что без Службы не обойтись — людям нужно было утешение и поддержка, потому что Голос уводил близких от близких, мать от сына и жену от мужа, а Небесные Дома по — прежнему продолжали смущать умы видевших их, и кто, как не святой отец мог объяснить, что оно такое было, и зачем?

И, конечно, отец Лазарь принял на себя эту ношу.

До тех пор двигался он устало, и голос его звучал бесцветно и тускло, и даже к услышавшим Голос, он не выказал обычного своего рвения, а только велел отвести в пристройку при молельном доме. Сказал, что, мол, Служба должна благотворно на них подействовать, а если нет, то он, мол, потом разберется. Я — то в общем и целом уже знал, как он разбирается, может, подумал я, он надеется вернуть их в жизни при помощи того страшного действа, которому я был свидетелем после помешательства, сразившего жителей Голого Лога. Как он разбирается, когда действо не срабатывает, я тоже знал. На этот раз, впрочем, это сделать будет труднее — услышавших Голос было много. Слишком много. И у каждого была какая — то родня.

На сей раз я пошел в молельный дом со всеми — а куда деваться?

Наверное, думал я, я уже взрослый — вот только как оно произошло, я не заметил. Но раз не поперли вон, то точно — взрослый. Остальную — то малышню не пустили и даже парней постарше — тоже.

Может, думал я, все из — за ученичества этого? Он опять передумал, так получается?

Но пока что я стоял в полумраке молельного дома и отец Лазарь никакого внимания на меня не обращал.

А люди, увидев, как он выступает из полумрака придела, зашевелились и обрадовались. Наверное, думают, что теперь все их беды позади, мысленно усмехнулся я.

Впрочем, порой я ловил себя на том, что и мне самому так казалось.

Надо сказать, что, представ перед людьми, жаждавшими поддержки и утешения, он взял себя в руки и службу провел хорошо. Он говорил о чудесном избавлении, и о том, что, не пошли нам Господь своего знака, мы все погибли бы под развалинами — люди слушали его и успокаивались, и переглядывались, и улыбались. Потом он показал на меня.

Я слегка отпрянул — бежать отсюда было невозможно, сзади напирали люди, и я подумал, что вот сейчас он объявит меня виновником всех бед; мол, кары небесные обрушились на нас несчетно, потому как я по мерзкой своей природе восстал против Господнего промысла.

Но он подошел ко мне и положил мне на плечо тонкие худые пальцы.

— Вот, — сказал он, — воистину Бог велик, когда делает своим орудием одного из малых сих. Ибо не будь его, многие из вас были бы погребены в своих жилищах. Гонимым он был, и спас гонителей, преследуемым — и вывел к свету преследователей.

Люди возбужденно зашумели.

По — моему, большинству я уже сидел в печенках, но против отца Лазаря они и пикнуть не посмели бы.

Впрочем, отец Лазарь уже отступил на свое возвышение и повел речь дальше.

Сегодня он ничего не говорил о назначении людского рода, о грехе и каре, но может, это и не требовалось — все ждали лишь заверений в том, что дальше все будет хорошо, а уж он убеждать умел — в конце концов я и сам в это поверил и досидел до конца службы спокойно… Я видел, как люди перешептываются, кивают друг другу, потом замолкают, вслушиваясь в волшебные слова утешения, и лица их светлеют. Наконец, он умолк и вынес блюдо с хлебами — до праздника урожая было, правда, еще далеко, но это особый день, сказал он. Постоял немного, держа блюдо в руках, мне даже показалось, что он что — то бормочет, сам себе, почти неслышно, потом словно решился, повернулся ко мне…

— Тебе назначаю я обнести прихожан, Люк, дитя света, — сказал он, и передал мне блюдо.

По рядам опять прошел шепот. Если честно, я предпочел бы, чтобы он перестал, наконец, привлекать ко мне всеобщее внимание. Потом я подумал, что он делает это для того, чтобы потом, после службы, никто не посмел меня тронуть. Значит, думал я, он все — таки простил меня?

Я принял блюдо.

Оно оказалось неожиданно тяжелым — я еле удержал его обеими руками.

Вот я и нашел свое место, думал я — никто теперь не осмелится сказать мне ни одного худого слова, даже косо посмотреть. Скажи мне это кто — нибудь год назад, я подпрыгнул бы до небес, а сейчас почему — то не чувствовал ничего.

Тем не менее, я пошел по рядам, останавливаясь перед каждым, чтобы он мог взять себе кусочек, а отец Лазарь стоял неподвижно и наблюдал за мной. Даже когда я поворачивался к нему спиной, я чувствовал на себе его взгляд — он был точно прикосновение холодной руки. Я уже обошел всех, а он все стоял и глядел на меня. Потом подошел, взял у меня блюдо. Подержал его, поставил на стол… потом положил руку мне на плечо и подтолкнул к выходу.

Я удивленно поглядел на него.

Он знаком велел прихожанам оставаться на местах, а сам вышел со мной на порог молельного дома. Люди расступались и оборачивались, и тихо перешептывались — этот неумолчный шепот тянулся за мной, пока мы не оказались под небом.

Там уже совсем стемнело, но все равно было светлей, чем в молельном доме, наверное, потому, что вдали светилось море, как всегда в тихие летние ночи.

Воздух был свободен от пропитавшей его тревоги, очертания холмов, окружавших лощину, казались непривычными, но дышали покоем, я слышал, как ручей трудится, пробивая себе новое русло, а где — то вверху вился синеватый дымок — почти невидимый на фоне неба.

— Трудно собрать всех, верно, Люк, — сказал он. — Как ты думаешь, кто там остался?

Я нерешительно сказал:

— Наверное, Матвей, святой отец. Я не видел его со вчерашнего дня. В горах тоже трясло, но, если он уцелел, он, верно, ждет, чтобы кто — то поднялся к нему — он не любит торопиться.

Он кивнул.

— Ты не приведешь его?

— Я думаю, он к утру спустится сам.

Я никогда не стал бы возражать ему, но он говорил так мягко…

Он внимательно поглядел на меня.

— Боишься пропустить что — нибудь интересное?

Я пожал плечами.

— Сделай мне одолжение, Люк, — повторил он, по — прежнему мягко, — сходи за ним. Быть может, ему нужна помощь.

Я сказал:

— Ночью, святой отец? Ведь это… вы же сами…

— Ты уже ходил ночью, разве нет? — ядовито возразил он, — и, вроде, ничего с тобой такого не случилось. По крайней мере, ты так утверждаешь.

— Тогда… ладно.

— И вот еще… — он, казалось, колебался, но потом все же сказал, — если тебе когда — нибудь придется принимать решение… помни… в действительности все может быть совсем не таким, каким кажется…

Я тихо ответил:

— Я знаю, святой отец.

Он вновь вгляделся мне в лицо, сказал:

— Да… ты знаешь.

И слегка подтолкнул меня в спину.

Я побрел вверх по тропе. Когда я обернулся, чтобы взглянуть — смотрит ли он мне вслед, дверь молельного дома уже закрылась. Да я бы и не разглядел — темно было.

Впрочем, не настолько, чтобы не видеть тропы. И все же подъем был ненадежным — камни выскальзывали из — под ног и я обращал больше внимания на то, чтобы глядеть на то, куда я ступаю, чем на то, что творится вокруг. По дороге мне встретилось несколько бредущих навстречу овец — я заметил их только тогда, когда чуть не наткнулся на них. Они не пострадали — животные всегда чувствуют неладное и могут избегать опасных мест сами — если только человек не сбивает их с толку. Когда они успокоятся, то соскучатся по знакомым загонам и вернутся — я не стал гоняться за ними. Может, потому, что слишком устал — все мешалось у меня в голове. Так всегда бывает после того, как события слишком быстро сменяют друг друга. Случись сейчас что — то еще в том же роде, я бы не удивился.

А потому я по — настоящему обрадовался, когда увидел Матвея — вот уж кто не менялся. Думаю, разверзнись у него над головой небо, он бы только пожал плечами и вернулся к обычным делам. Он действительно расположился у небольшого костра — я думаю, он разжег его не столько ради тепла, сколько из — за дыма, на случай, если кто окажется поблизости.

Увидев меня, он поднял голову, и без всякого удивления сказал:

— А, это ты… привет. С тобой все в порядке?

Я пожал плечами.

— Насколько это возможно.

— А что стряслось?

Я удивился.

— Ты еще спрашиваешь?

— Тряхнуло здорово. Это верно. Кто — нибудь пострадал?

— Нет, — я покачал головой, — сначала всех выкурили из дому эти странные твари; они носились и орали как оглашенные…

— Я видел отсюда, как они летели, — сказал он, — не понимаю, что тут такого? Видимо, когда выжигали лес, пламя захватило их гнезда, вот они и встревожились. А может, они чувствуют, когда идет землетрясение — видел, что делалось в небе?

— Вы говорите о тех… дивных домах? Сияющих дивных домах, которые…

— Я говорю о том, что любое создание, обладающее крыльями и хотя бы толикой рассудка, предпочло убраться подальше, пока все не кончится. Не знаю, что там тебе еще померещилось.

— Так, не только мне… Все видели, Матвей. Когда меня схватили…

— А тебя, значит, схватили, — сказал он, — это отец Лазарь их послал за тобой, так?

— Да… наверное… но потом он повернул всех обратно. Там, в холмах… что — то было. Совсем как в его рассказах про свои видения…

Он сказал:

— Вот как? И что же он теперь будет всем говорить?

— Ну, так… уже сказал. Он собрал всех в молельном доме…

— Тогда что же ты тут делаешь?

— Он сам меня попросил. Велел сходить сюда, за тобой.

— Ночью? — удивленно спросил он.

— Ну да. Он сказал, я уже ходил ночью, так что ничего. Но сначала он позволил мне помочь ему — я обносил всех хлебами… похоже, он меня простил.

Может быть, он все — таки сделает меня своим учеником, как ты думаешь, Матвей?

— Я ничего не думаю, — сказал он сквозь зубы. — Значит, он тебя отослал, так? А ты сам — ты взял этот хлеб?

Я захлопал глазами.

— Нет. Он отобрал у меня это блюдо, и сказал… он говорил со мной как с равным, Матвей, представляешь?

— Да, — сказал он сухо, — представляю.

Он поднялся и подошел к обрыву, хотя долину, где укрывались летние дома, разглядеть, понятное дело, отсюда было нельзя — ее покрывала глубокая лиловая тень.

Ничего не понимая, я пошел следом; стоило мне оказаться рядом, он железной хваткой вцепился мне в плечо.

— Гляди!

Не знаю, что я ожидал увидеть — может, те самые воздушные мосты, которые вновь воздвиглись в беспокойном небе? Но увидел всего лишь поднимающийся снизу столб дыма, снопы искр, медленно клубящиеся в ночном воздухе.

Горел молельный дом.

Матвей выпустил мою руку и кинулся туда — не по тропе, а по склону.

Это было опасно, особенно сейчас, потому что камни неплотно держались в своих гнездах. Вначале я едва поспевал за ним, но потом обогнал — пласт земли съехал вниз, открыв торчащие из земли корни, которые легко выдерживали мой вес. Тем более, что я, в отличие от него, мог хвататься за них обеими руками. Поэтому, когда я, избитый и исцарапанный, задыхаясь, добрался до стоянки, я уже успел потерять его из виду.

Только теперь до меня донеслись звуки — в них не было ничего человеческого. Вой, полный животного ужаса — жалобный, тонкий, скулящий. Мне пришлось сжать голову руками, чтобы эти звуки не разорвали мне череп.

Несколько темных силуэтов метались в дыму, но остальных не было видно — они все были там, в молельном доме…

Кто — то сломя голову, несся мне навстречу, я даже не понял, кто — лица было не различить под слоем копоти. Сначала я решил, что он бежит ко мне, но он, размахивая руками, пронесся мимо — я только и успел разглядеть, как на черном лице блеснули белки вытаращенных глаз.

Из узких окошек под крышей валил дым.

Теперь я уже слышал их — глухой стук; там, внутри, люди метались в дыму, ударялись о стены, но, казалось, они даже и не пытались высадить дверь — удары были беспорядочные, нестройные. Дверь, правда, была заперта, да еще и подперта снаружи тяжелым брусом, но все равно ее можно было высадить, если очень постараться. Просто они очумели.

Я обернулся, ища взглядом Матвея, но его все не было, и я один изо всей силы налег на засов, который неохотно начал выдвигаться из скобы. И вдруг почувствовал на своем плече чью — то руку.

Я думал, Матвей, наконец, добрался до стоянки и придет, наконец — то мне на помощь, но это был отец Лазарь. Стоило мне лишь взглянуть на него, и я понял, что он обезумел не меньше остальных. У него были такие глаза…

— Не мешай нам, — сказал он. — Это наша участь, не твоя! Вот он, удел рода человеческого! Он обречен на гибель, так или иначе!

Я попытался вывернуться, но его пальцы вцепились мне в плечо, точно когти.

— Они спускаются с неба, — сказал он, — и заполняют пустоты. Взгляд их — гибель, голос их — искушение. И люди пойдут за ними, и станут ими, и не бывать им больше людьми вовеки.

Из окошек показались языки пламени.

Я опять в отчаянной попытке ударился о дверь. Она была горячей.

— Оставь их, — сказал он, — пусть лучше погибнут, чем возродятся такими.

Теперь уже обеими руками он схватил меня за плечи и тряхнул — с такой силой, что оторвал от земли.

— И ты тоже, — сказал он, — погляди на себя… ведь ты тоже!

Я вновь попытался освободиться, но он все вопил и тряс меня.

— Кому нужна их мощь? Их могущество? Их бессмертие? Почему ты молчишь?

Почему не хочешь спросить — а что они потребуют взамен? Ты знаешь, что тебе придется им отдать?

Он швырнул меня на землю. Хилый, тщедушный — сейчас он обладал нечеловеческой силой. Я даже не мог защищаться, и только попытался заслониться локтем, когда он слепо и страшно ударил меня в лицо.

Он размахнулся еще раз — я плохо видел, потому что кровь заливала мне глаза, — и вдруг, охнув, упал на землю. Матвей, не церемонясь, ударил его ребром ладони по шее и он теперь хрипел и отдувался, распластавшись рядом со мной.

— Они идут на нас, точно прилив, — пробормотал он, — точно волна из света. Она зальет все, все — ничего не останется…

— Вставай! — заорал мне Матвей, — чего расселся!

И мы вместе налегли на засов. Наконец, он подвинулся в пазах, но нам еще пришлось какое — то время повозиться, прежде, чем мы оттащили брус — вдвоем мы еле управились.

— Как ему это удалось? — удивился я.

— Эта штука может дать силу, — пояснил он, — но это сила безумия. Ты ж сам видел, что вытворяли те, из Голого Лога, когда нажрались этой дряни.

Дверь, наконец, распахнулась — мы еле успели отпрыгнуть в сторону, — и люди, вопя, вывалились наружу. На многих успела загореться одежда, тлели волосы, и теперь они носились и верещали, размахивая руками, точно диковинные огненные птицы, даже не давая себе труда сбить пламя. Кто — то уже добрался до гонга на площади, и беспорядочные удары возвещали о беде — по всем верхним пастбищам, долетая до дальнего побережья.

— Конец общине, — пробормотал Матвей.

Он сидел рядом со мной и со священником, который по — прежнему корчился, лежа на земле и слабо стонал. Потом обернулся ко мне.

— Помоги мне оттащить его, — сказал он. — Крыша горит. Как бы нас не задело.

Я подхватил отца Лазаря подмышки — поднялся ветер и раздувал пламя; оно вот — вот грозило перекинуться на остальные постройки, чудом уцелевшие после того, как содрогнулась земля. Трава на краю поляны была прохладной — мы опустили туда святого отца и уселись сами. Делать, если честно, было нечего — ловить обезумевших людей никто бы не рискнул.

— О чем он тут говорил, Матвей? — спросил я, — Что ему примерещилось?

Тот покачал головой.

— Не знаю… святые отцы видят больше остальных. Может быть, он и впрямь видел что — то… и растолковал это на свой лад. Страшную же смерть сулил он своей пастве.

Я поглядел на отца Лазаря. Тот беспокойно пошевелился, пробормотал — Огонь, огонь! — и снова впал в беспамятство.

— Вторая община за лето, — сказал Матвей. — Как ты думаешь, надолго ли нас хватит? Даже привычная пища и то вызывает умопомешательство — пусть один урожай зерна на десять… а когда — то — один на сто… а еще раньше — один на тысячу… Настанет день, когда на всем побережье не останется ни одного человека. Ни одного прежнего человека. И день этот не за горами.

— Смерть — вот истинный удел человека, — неожиданно отчетливо произнес отец Лазарь, — смерть, а не вот это…

— Да, да — успокаивающе произнес Матвей. Так говорят с маленькими детьми или со слабоумными. Потом повернулся ко мне.

— Иногда я думаю, — сказал он, — что нас съедает изнутри наш собственный страх. Он так долго копился… поколение за поколением… что этот мир сводит нас с ума только потому, что существует.

Я поглядел на отца Лазаря. Он лежал, закрыв глаза, лицо его расслабилось — теперь на нем не было ни ярости, ни величия — обычное человеческое лицо… только очень усталое…

— Зачем он сделал это, Матвей?

— Как ни странно, я думаю… из жалости. Возможно, ему было так жалко людей, что он не в силах был стерпеть. Решил уничтожить все сразу, единым ударом, чтобы не мучить себя. Себялюбие, в общем — то. Ты хочешь тут остаться?

Я огляделся. Молельный дом уже прогорел — от него осталась лишь груда дымящихся развалин и люди, в дыму больше похожие на смутные тени, потерянно бродили по пепелищу.

— Я думаю, тут обойдутся без нас, — сказал он. Они вскорости придут в себя и будут гадать, что же стряслось. Так всегда бывает. Пошли.

— А отец Лазарь? Что будет с ним?

— Убить его они не посмеют. Ведь он все еще святой отец. Наверное, приговорят к изгнанию. Возможно… окажется, что все это не так уж и страшно.

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, он сам узнает, что происходит с людьми там, в лесу…

Он поднялся.

— Сейчас, пока они не в себе, здесь оставаться опасно, — сказал он. — Им может померещиться всякая нечисть, и тогда мы просто не сможем отбиться, особенно если они навалятся всем скопом. Лучше переждать где — нибудь. Я хочу спуститься вниз — поглядеть, что там делается.

— Море все съело.

— Может, что — нибудь все — таки осталось. Потом, там есть на что посмотреть — такие волны, как та, что прошла вчера, выбрасывают на берег самых разных тварей. В любом случае это лучше, чем оставаться здесь. С утра и поглядим. А заночевать можно на побережье.

Я пошел за ним — больше мне ничего не оставалось. За спиной по — прежнему гудел гонг — горько, отчаянно… Кто — то продолжал колотить в него с тем упорством, которое свойственно безумцам.

* * *

Вниз от летних домов ведет дорога — ночью, понятное дело, никто по ней не ходил и не ездил, но я знал, что она достаточно широкая, чтобы пропустить подводы, груженые скарбом, так что два человека даже в ночи могли пройти по ней, не боясь заблудиться. И мы уже прошли так несколько лиг, когда я вдруг понял, что дорога тоже изменилась — деревья обступили ее со всех сторон, стиснули, пока она не превратилась в узенькую тропку. Теперь по обе ее стороны стояла черная стена старших деревьев — обычно — то они не бегают с места на место, подобно молодой поросли, которая так и норовит вылезти поближе к жилью, чтобы найти себе место получше, где вдосталь тепла и света. Но сейчас на них что — то нашло, на эти деревья.

Я сказал:

— Гляди, Матвей, они съели тропу.

— Может, это из — за того пожара, — сказал Матвей, — кому нравится, когда напускают огонь? Вот они и сорвались с мест.

— А я думал, лес сгорел…

— Его не так — то просто сжечь. Может, — добавил он, — на место тех, сгоревших, пришли дикие деревья, из самой глуши. Они не такие спокойные, как наши.

— Они на нас злятся, как ты думаешь?

Я сразу представил, как дикие деревья хватают нас своими руками — ветками и поднимают вверх, и терзают беззащитную плоть.

— Большей частью, — сказал он, — деревьям нет дела для людей. До отдельных людей, во всяком случае. Они нас не тронут. Ты боишься?

Я, разумеется, боялся, но сказал, что нет, не боюсь.

Тропка все сужалась, а лес стоял по обе ее стороны, как черная стена, и меня взяло сомнение.

— А ты уверен, что это та тропа, Матвей? Куда они нас ведут?

— Ну, так найди другую, — раздраженно ответил он.

— Может, зажечь огонь?

Кресало у меня было с собой, понятное дело, но вообще — то про огонь после всего, что случилось, мне было и думать тошно. Матвею, вроде, тоже.

Он сказал:

— Этого еще не хватало. Ты и впрямь хочешь, чтобы они разорвали нас на части?

— Может, вернуться?

Он молча пожал плечами.

Я на всякий случай обернулся — не крадется ли за нами кто — порождение леса, так и не простившее людям недавней обиды.

— Матвей, — сказал я, — ты только погляди!

Тропы больше не было.

Она смыкалась у нас за спиной — по мере того, как мы продвигались к берегу, лес затягивал свои раны, молча и непримиримо выталкивая людское племя.

Мы оказались небольшой поляне — лес теперь окружал нас со всех сторон.

Я озирался, пытаясь разобрать, где мы находимся — ничего нельзя было понять.

Стволы во мраке чуть светились — иначе я вообще ничего бы не увидел.

— И что теперь, Матвей? — спросил я.

— Пойдем напрямик. — Сказал он, — через лес.

— Куда? В какую сторону?

— Море должно быть где — то поблизости, — ответил он, — погоди.

Мы замерли, прислушиваясь, но вместо шума волн, я услышал откуда — то издалека знакомый голос.

— Люк! — звал он тихо и печально, — Люк!

Я вцепился Матвею в руку.

— Это она! Она там, в лесу, совсем одна! Ей страшно!

— Ты так думаешь? — спросил он.

Я почти не мог разглядеть его лица.

— Люк, — тихо сказал голос откуда — то из тьмы, — Это ты?

Я выпустил руку Матвея, и, отбежав к темным стволам, крикнул:

— Тия?

— Ты уверен, что хочешь ее видеть? — спросил Матвей. — Что это все еще она?

— Я слышал ее. Это она. Она не может измениться… и потом… Ей так одиноко…

Он покачал головой.

— Люк! — раздалось уже ближе, — Люк!

— Тия! Мы здесь! Иди сюда!

У меня за спиной хрустнула ветка. Я обернулся. Матвея не было.

Я попятился, не отрывая глаз от смыкающейся вокруг стены леса.

— Люк! Где ты! — звал нежный голос.

Я не ответил. Огромный чужой мир окружал меня — я был совсем один в сердце молчаливой, выжидающей, напоенной странными запахами вселенной.

Голос все звал меня, но мне было некуда спешить. Я сел прямо на землю, обхватил колени руками и стал ждать.

Трава теперь обступила меня в точности как до того — деревья. Что — то там шевелилось, в этой траве. Я протянул руку, чтобы раздвинуть спутанные стебли и увидел крохотное, с мою ладонь, существо, вцепившееся лапками в верхушку стебля. Я, было, отпрянул, но она больше не двигалась. В сонном свете, исходящем от деревьев, я разглядел ее. Это была просто куколка, наподобие тех, что напали.

Я сидел и смотрел на нее — сморщенная, уродливая. Такая маленькая.

Должно быть ее стебель казался ей целым миром — единственным, за что стоит держаться.

Она была мертвая.

Верно, она была совсем мертвая, застывшая, карикатурное лицо обращено к небу, глаза затянуты мутной пленкой.

Потом что — то произошло.

На спине у нее появилась трещина — темная, чернее, чем она сама, и в этой расщелине шевелилось что — то влажное и дышащее.

Оно отчаянно карабкалось наружу, пытаясь выбраться из омертвевшей оболочки.

Выбралось.

И я увидел светляка. Я все никак не мог понять раньше — откуда они берутся. Да еще в таком количестве.

Весь он был полон холодным зеленым светом, таким чистым, что весь остальной мир по сравнению с ним казался просто мутным пятном. Он даже отбрасывал изумрудные отблески на все вокруг себя — на стебель, на сухую землю, на мою ладонь. Посидел немного рядом с пустующей оболочкой, потом расправил крылья и издал резкую торжествующую трель.

И улетел.

Я проводил взглядом слабеющий огонек и только тогда увидел темную фигуру, застывшую между стволами деревьев.

Он ничего не говорил — просто стоял и глаза у него светились холодным изумрудным пламенем.

Я не мог разглядеть его лица — было слишком темно, но я все равно знал, что он улыбается.

Я так и остался стоять на коленях, а он застыл в отдаленье, но все равно — совсем передо мной, прямо передо мной и улыбался, и кольцо деревьев обступало нас все теснее…

Почему он так смотрит на меня?

Мне страшно!

Данное художественное произведение распространяется в электронной форме с ведома и согласия владельца авторских прав на некоммерческой основе при условии сохранения целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления. Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

Content

Мария Галина
БЕРЕГ НОЧЬЮ
Повесть