Галина Романова

Завтра не наступит никогда

…Эта баба, чью фотографию за последние две недели он истрепал в кармане куртки, все не ехала и не ехала. Он устал ждать на сквозняке. Он хотел получить свои деньги, нырнуть в теплое нутро винного магазина, купить вожделенные пол-литра, попутно прихватить сигарет и закуски. И все! После этого он хотел навсегда забыть это дело, за которое ему, если честно, было немного стыдно.

Разве не позор: пригвоздить беспомощную бабу? Разве такими делами ворочал, когда был в форме и в прямом, и переносном смысле?

Нет, тогда он гарцевал по жизни. Он был профессионалом. К нему шли с заказами толпами. Нет, неправильно, а то кто-нибудь подумает, что он ларек на центральной площади держал по оказанию киллерских услуг. Не шли, конечно же, это перебор. Заказы он получал через десятого посредника в виде лаконичного звонка на домашний телефон. Потом при встрече получал аванс и подробные инструкции. После операции получал остальную сумму. Каждый посредник знал по цепочке лишь следующего за ним и никогда другого, поэтому его так долго и не могли взять.

И до сих пор не взяли, хотя теперь его и брать-то не за что.

Он прокололся однажды. Глупо, дико прокололся. Деньги вернул, но весть о том, что он уже не тот, быстро облетела всех, кто на него полагался. К нему перестали обращаться. Сначала он психовал, лежал дома и часами смотрел глупые наивные сериалы про киллеров и охотников за ними. Смотрел и ржал.

Такая лажа! Такой глушняк, что облеваться можно было от постоянной тошноты, вызываемой очередной серией. Все не так! В чем-то было много проще. В чем-то много сложнее. Но совсем не так красиво и деловито, как в кино этом сраном.

А артистов-то, артистов на роль злодеев подбирали каких, а! Ну просто плейбой какой-нибудь, а не душегуб. И все атлеты, как на подбор, и единоборствами владеют, и в костюмах дорогущих и при галстуках, и ботинки ручной работы. На такого глянешь, не захочешь – станешь подозревать. Боец ведь, не рядовой слесарь со станкостроительного. Боец и хищник!

Разве же такое возможно?! Да нет, конечно! Он-то знал, что все не так. Он вот не был атлетом с широченными плечами, хотя руками кое-что делать и умел. И ростом не особо вышел. Внешность так вообще заурядная, не то что с первого, с третьего раза не запомнишь. Последний в цепочке десяти посредников от заказчика частенько мимо него на месте встречи проходил, не узнавал.

С бабушками во дворе дружил, потому что надо было так. На субботники выходил, мусор помогал относить, за лекарствами даже иногда кому-нибудь бегал. Оттого и любили его соседи, и все невест ему подыскивали.

Оттого и на свободе он до сих пор.

Хотя, может, на свободе он не от неприметности внешности своей, а потому что давно не в деле. Очень давно! Лет уж пять, поди. Странно, что о нем сейчас вспомнили вдруг. Правда, дело – говно. Серьезный человек на такое и подписываться не станет. И деньги пустяковые. Ему сгодится. Пенсии, которую он получал, в последнее время что-то хватать перестало.

Да, стал выпивать, а как иначе? Один да один. Дела нет, семьи нет. Собаку пробовал заводить, так соседка престарелая с конфузливой улыбкой попросила зверину свести из квартиры. Псиной, мол, воняет. Он и свел собаку в приемник, хотя привязался к ней очень и очень хотел бабке хребет за пса сломать.

Но правило, установленное им самим же – не убий там, где живешь, и не живи там, где убиваешь, нарушать не посмел…

Так, кажется, прикатила. Он заерзал возле ствола дерева, о который опирался, проверил незамысловатое орудие. Дождался, пока баба выйдет из машины, подхватит из багажника пакеты и скроется в своем подъезде, и только тогда скорым шагом пошел за ней…

Глава 1

Раз, два, три, четыре, пять, вышел Зайчик погулять…

Ее Зайчик тоже теперь на прогулке, наверное. Маленький, пухлый карапуз с умными серыми глазищами в пол-лица, носом пуговкой, алым сочным ротиком, прямо как перезрелая черешня, которого она назвала при рождении Гавриилом и с которым до недавнего времени не расставалась почти ни на минуту, в это время должен быть на прогулке со своей воспитательницей.

Звягинцева Надежда Степановна – до отвращения правильная, до крахмального хруста стерильно-чистоплотная – чопорная дама, понукала теперь ее мальчиком.

– Гавриил, так нельзя, – должна она сейчас повторять ему нравоучения хорошо поставленным бесцветным голосом.

– Туда не ходи! Там опасно!

– В лужу наступать нельзя, промокнут ботинки!

– Мячом играть нужно с другими детками, так правильно!

– Не стоит облизывать губы на улице, Гавриил, это неприлично, и они будут болеть…

Может, и сумеет научить ее Гаврюшку Звягинцева Надежда Степановна – как надо сидеть за столом, как держать вилку и нож, как приветствовать входящих и как прощаться с уходившими… Одному она ее Гаврюшку не научит – любви. Этому научить нельзя. И как может научить любви человек, который сам никого не любил и которому и любить-то некого. Одинокой была Звягинцева Надежда Степановна, совершенно одинокой, как та береза, что скрипит десятый год под Машиными окнами.

Она ведь все про нее узнала. И где живет, и с кем дружит. К слову, не дружила та ни с кем, кроме своего облезлого кота. Когда ходит по магазинам, что покупает из еды, на чем экономит, а на что не жалеет средств. Маша, как привязанная, ходила за ней по пятам первые два месяца. Украдкой ходила. Часто переодевалась, чтобы не быть замеченной. Встречала с работы, доводила до дома, потом от дома и до работы. Днем пряталась за верандой на детской площадке и подсматривала оттуда, как и что говорит Звягинцева ее Гаврюшке, когда они всей группой в десять малышей выходят на прогулку.

Придраться было не к чему. Ничего дурного не совершалось бесцветной женщиной с обнадеживающим именем, которой органы опеки доверили Гаврюшку, отобрав его у нее – у Маши Гавриловой.

Звягинцева не была с ним излишне строга, не обделяла его вниманием, следила, чтобы в ушки не надуло, поправляла на нем курточку, поднимала воротник, брала за руку, потому что он был самым маленьким. Но…

Но она не была с ним и ласкова! Она не целовала его в макушку всю в милых славных кудряшках. Она не прижимала его к себе с любовью, сильно напоминавшей сладкую боль со щемящей тоской вперемешку. Не перебирала его пальчики, не прикладывала их к своим губам, когда рассказывала ему на ночь сказки. Она и сказки-то ему не рассказывала! Она просто командовала: всем в постель, повернуться на правый бок, положить руки под щеку и спать. И все! Какие сказки?!

Она все правильно делала – Звягинцева эта, – правильно, умно, красиво и по-книжному. Правильно кормила, правильно выгуливала, правильно лепила поделки из пластилина с ними, но она не любила их.

Они – эта горстка несчастных либо брошенных, либо осиротевших, либо отобранных органами опеки, как вот Гаврюшка, детей – были ее работой! И это было страшно!!! Страшно это было для Маши Гавриловой, которая и в мыслях никогда допустить не могла, что жизнь ее маленького сына станет для кого-то каждодневной, рутинной, а порой и надоедливой до соплей работой. Что от его больных зубов будет больно не ей, а тошно кому-то другому. Этот другой станет сжимать рот, контролировать себя, чтобы не разразиться руганью, станет применять научные методики, борясь с больным зубом ее Гаврюшки. Но он не будет сопереживать! И это тоже было страшно!!!

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел Зайчик погулять… – слабым шепотом проговорила Маша, не сводя тупого от горя взгляда от опустевшей Гаврюшкиной кроватки. – Вдруг охотник выбегает…

Да, нашлись охотники и на ее Гаврюшку. Охотники, опекуны, псевдородители, сдохли бы они все разом!!!

Кажется, ее кто-то предупреждал, что такое возможно, если она не встанет на путь исправления. Кажется, даже приходил к ней кто-то и долго говорил проникновенным, тихим голосом, что она должна ради сына…

Маша их почти не слушала. Она же знала, что их визит – это тоже работа. И они про нее – Машу Гаврилову – сразу забудут, только выйдут за порог их густозаселенной коммунальной квартиры. И про Гаврюшку ее тоже забудут. Они про него, может, и не помнили вовсе. Не помнили, как забирали его. Как отрывали его маленькие пальчики, оказавшиеся на редкость крепкими и цепкими, от Машиной кофты. Как пытались перекричать его отчаянный рев, как волокли его на руках к машине с решетками.

Как преступника!!! Неужели другой машины не нашлось, кроме этой ужасной – безликого серого цвета с тугими беспощадными решетками на крохотных оконцах?

Ее Гаврюшку увезли на этой страшной машине, спрятав его от нее и от всего мира за страшными решетками. И ей уже никогда не вернуть его себе, никогда! Не вырвать его из-за этих стальных прутьев, переплетенных крест-накрест поганой судьбой.

Мало того что она не прекратила пить, так теперь его еще и усыновить решил кто-то очень умный, сильно правильный и жутко обеспеченный.

Вдруг охотник выбегает, прямо в Зайчика стреляет…

Выстрелили не в ее Зайца, выстрелили в нее – в Машу Гаврилову. И этим выстрелом убили наповал. Убили, убили, спорить нечего! Ее теперь и водка не берет, и дым табачный вдогонку с ног не сшибает. Она пьет, пьет, курит, курит, а все трезвая. На нее даже собутыльники дуться начали и наливать стали меньше. Чего, говорят, добру даром пропадать.

Это она точно померла. Была бы она живой, разве такое было бы возможно? Она раньше с трех стаканов и двух сигарет с табуретки замертво падала. А теперь сидит себе и смотрит и, главное – видит всех и все. И увиденному неприятно удивляется, что самое страшное!

Видит, какой старой и задрипанной стала Верка Носуха, прозванная так за перебитый ее любовником нос, сильно смахивающий после перелома на раздавленную сливу. А школу заканчивала вместе с Машей в десятке районных красавиц. Это Маша никогда супермоделью не была, а Верка блистала. Теперь вот с перебитым носом, сизой кожей, без передних зубов и с двумя сломанными ребрами слева, которые каждое утро ноют у нее так, что она орет во все горло.

Валерка из соседнего дома – фамилию его Маша даже не помнит – тоже урод уродом. Высоким был, кучерявым, фартовым, а теперь спина – колесом, лысина в полчерепа и в постоянных попрошайках.

Все теперь Маше заметнее как-то стало после того, как душу из нее вынули и сожгли на медленном огне. Заметнее, противнее и бесполезнее.

– Зачем мы пьем, а, ребята? – вдруг спросила она дня четыре или пять назад, когда в последний раз с ними собиралась на верхнем этаже у Верки Носухи. – Толк-то какой?!

– Ты дура, что ли, совсем стала?

Она не поняла тогда, кто откликнулся на ее вопрос вопросом, но уставились на нее, как на сумасшедшую, все, кто там присутствовал.

– Почему дура? – Маша пожала плечами, исхудавшими за последние месяцы до такой степени, что старый серый джемпер с вырезом «галочкой» сползал попеременно то в одну, то в другую сторону. – Просто понять хочу! Зачем мы пьем каждый день и столько?

– Чтобы весело было, овца гаврютинская!!! – гаркнул какой-то пришлый, она дала ему в зубы месяц назад, когда он полез к ней под юбку.

– Весело?! – Маша вытаращила глаза. – Чтобы весело?! Кому?! Вам весело?!

– Нам, нам, – скорчила отвратительную рожу Верка Носуха, разговоры на «умные» темы ее всегда раздражали. – А ты против?

– Какое же это веселье, если каждый день заканчивается дракой? – продолжала свой неожиданный анализ Маша Гаврилова, она ведь и сегодня не пьянела, хоть умри. – Мы не поем, не танцуем, не смеемся. Мы пьем, скандалим, деремся и падаем там, где сидели. А кто не успел упасть, тот ползет в соседнюю комнату за Веркиным триппером.

Тишина потом воцарилась такая, что тараканья возня за загаженной газовой плитой стала слышна и стук подъездной двери тоже.

– Ах ты, сука драная!!! – взвизгнула после неожиданного затишья Верка. – Триппер у меня, понимаешь!!! А почему он есть-то, дура, ты не задумывалась?! Да потому что у меня от мужиков отбоя нет! А ты… А на тебя разве что идиот полезет. Кому ты нужна, овца гаврютинская!!!

Они чудом не подрались. Верка успела смазать ей по щеке, правда. И Маша, будь она во хмелю своем постоянном, не осталась бы в долгу. Но странное состояние, которое она про себя называла смертью, не позволило ввязаться ей в драку. Она просто ушла. Ушла, оставив в денежной куче в центре стола свои последние полсотни. Собирались ведь как раз еще за добавкой бежать.

И больше она не вернулась туда…

– Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает Зайка мой, – продолжила она невнятный шепот, все так же не сводя взгляда с Гаврюшкиной кроватки.

Нет, это она умирает, а с Зайкой все будет в порядке. С ним все будет хорошо, даже очень. Он найдет себе семью. Уже, оказывается, нашел. У него будут мама и папа. И еще, кажется, сестра в той семье у него будет. Старшая будто бы. Она станет защищать его, если кто-то решит Гаврюшку обидеть. А вдруг…

А вдруг эта сестра сама решит его обидеть?!

От такой отвратительной опасной мысли Маша даже на локтях приподнялась со своего продавленного дивана, воняющего старым и плесневым.

А что, если Гаврюшке будет очень плохо в этой очень правильной и обеспеченной семье?! Что, если он будет там страдать, испытает унижение, разочарование, боль?! Как же тогда… Кто же тогда ему поможет, если она – Маша Гаврилова – решила умереть?! Она ведь, вернувшись с гулянки, твердо решила умереть. Но помня о страшном грехе самоубийства, она ничего не стала делать, чтобы умертвить себя. Она просто ничего не стала делать, чтобы выжить.

Она ничего не ела, не пила, не вставала, не ходила. Она лежала, безотрывно смотрела на кроватку сына, на которой теперь сиротливо жался к подушкам старенький медвежонок с обтрепавшимися лапами. Маша лежала и ждала прихода избавления. А потом вдруг пришли страшные мысли о возможном несчастливом будущем ее миленького Гаврюшки. И еще додумалось потом, что эта семья может мальчика взять и вернуть, если он вдруг надоест им или станет мешать. А куда вернут? Да снова в детский дом. И он опять будет страдать. Первый раз страдания ему выпали, когда его забрали у родной матери – у нее то есть. Во второй раз могут настигнуть – если его новой и очень хорошей семье он вдруг станет почему-то не нужен.

Кто же тогда поможет ему, кто?! Кто, если она умрет?! Никто! И уж точно не та рыжая мерзость, по милости которой Гаврюшку и забрали у Маши.

Вспомнив о соседке, что появилась в их коммуналке совершенно неожиданно, будто бы на время, но вдруг обжилась и успела за короткий промежуток времени отравить жизнь всем жильцам, а сильнее всех ей, Маша застонала.

– Ненавижу! – всхлипнула она, выпустив на волю пару слезинок, плакать она зареклась с того дня, как потеряла Гаврюшку. – Чтоб ты сдохла!!!

Но Маргарита, Марго, Маргусик, так называли соседку многочисленные ее любовники, собиралась жить долго и счастливо, а главное – громко. Она громко зевала по утрам за стенкой у Маши, комната Марго как раз располагалась там. Громко разговаривала по всем своим трем мобильным телефонам. Громко стонала во время сексуальных забав. И очень громко и с наслаждением скандалила.

Как же Марго обожала скандалить! Маше Гавриловой за свои тридцать два года не довелось встретить ни одного человека, который бы с таким сознанием дела, с таким удовольствием скандалил все равно по какому поводу. Все Машины собутыльники, все скопом, в подметки не годились горластой рыжей Марго, могущей заткнуть рот сразу десятку жильцов из четырех разных комнат.

– А ну заткнулись все, я сказала! – орала она, когда ее пытались выдворить из ванной отключением света и гневным гулом под дверью ванной. – Заткнулись и включили свет, или я вообще не выйду, стану тут спать!

Она могла и уснуть там. С ее-то пухлыми боками, громадным задом и грудью, Марго могла уснуть на бетонной плите, ей мягко будет.

Свет включали, конечно же, и быстренько так разбегались, чтобы разгневанная, распаренная Марго не застукала зачинщиков. Маша однажды удрать не успела, и Марго всю силу своего гнева обрушила на нее.

– Ах ты, шмакодявка ссаная, свет она мне отключать будет!!! – бесновалась рыжая, тыча Маше в лицо бесстыдно выпирающими сосками из-под тончайшей ночной сорочки. – Я тебе выключу свет!!! Я тебе такой свет выключу, что небо с овчинку покажется!!! Пошла вон, гадина худосочная!!!

Маша не орала в ответ, не спорила, она просто рассматривала Марго и дивилась. И почему в ней всего так много – в этой рыжеволосой вульгарной кобыле? И роста много, и мяса на широких костях ужас просто сколько, и гонора, и, главное – силы в легких и голосовых связках на десятерых.

Как такое чудовище может нравиться мужчинам?! И каким мужчинам!!! С ней же в эту коммуналку кто только не является! И Маше ни разу не удалось рассмотреть в ночных гостях Марго уродов или юродивых. Будто конкурсный отбор ее гости где проходили по стати и красоте.

Что в ней такого, чего вот, например, в Маше нет?

Никогда она, дурочка, не умела владеть чувствами, никогда не умела играть, все вырисовывая на личике своем невыразительном: и любовь, и ненависть, и неприязнь, и брезгливость.

И тогда-то вот именно брезгливость она к этой громадной бабище почувствовала. Угораздило ее! Марго, разумеется, безошибочно все это угадала на бесхитростной Машиной мордахе, оскорбилась так, как не оскорблялась за испорченные свои щи, в которые ненавистные соседи бухнули пачку соли. Втянула ноздрями половину воздуха коридорного, выдохнула с шумом и прошипела Маше в ухо самое:

– Ну, сука мокрохвостая, ты меня еще запомнишь! На всю свою замызганную поганую жизнь запомнишь меня!..

Маша запомнила. На всю жизнь запомнила, как явились к ней впервые представители органов опеки, милиция, кто-то еще – скорбный и суровый, и как стыдили ее за то, что напилась, имея на руках младенца.

А она ведь и не пьяная тогда была совершенно, еще не злоупотребляла, работала даже, оформив сына в ясли. И выпила совсем чуть-чуть у подруги по работе на дне рождения. Гаврюшка с ней был, она никогда его одного не оставляла и к кровати не привязывала, как некоторые. Они только-только домой явились, она сына раздела, в кроватку уложила, а сама раздеться не успела. Ее с мороза в теплых вещах да в жаркой комнате и повело немного. И тут эти гости.

Говорили с ней недолго, строго, оставили копию какого-то протокола, будто предупреждение какое-то, и ушли. Маша тогда по наивности своей всерьез к этому визиту не отнеслась. Решила, что либо ошиблись, либо рейд у них какой-то и они во все квартиры заходят. И забыла даже. Но история повторилась еще трижды.

Именины у друзей случились с интервалами в месяц, две недели и пятнадцать дней. А потом визиты той же самой комиссии и написание таких же бумаг и точно в те дни, когда у ее друзей случились именины.

– Да вы что, очумели?! – попыталась она возмутиться во второй и в третий раз, когда от прозрачных намеков представители строжайшей комиссии перешли к явным угрозам. – Сами-то вы, что же, вовсе не употребляете?! В жизни не поверю! Сама обслуживаю зал в супермаркете, вижу, кто и сколько выпивки покупает! Вас же никто не проверяет, с чего ко мне-то повадились?!

Такое некорректное замечание с ее стороны оскорбило членов комиссии. Головы закачались с пущим осуждением. Писавший заключение комиссии застрочил с утроенной энергией. Сразу заметили отсутствие ремонта в тесной комнате. Старенький холодильник и телевизор не цветной. И шторы дешевыми, на их взгляд, в ее комнате оказались. О том, что в комнате чисто, в холодильнике полно еды, а подоконник за дешевыми шторами весь в цветах, не обмолвился никто. Метраж ее комнаты не устроил, на двоих будто бы тесно! А пройдись по коридору, третья дверь налево, там-то что? Там не тесно? Там Кузнецовы впятером на двенадцати метрах живут, и глава семьи через день пьяный.

Машу никто не услышал. Строго и в последний раз предупредили и ушли. Пятый их визит оказался последним. Последним для них с Гаврюшкой. Тогда она нарвалась на приглашение заведующей отделом бытовой химии, отмечавшей свой семейный юбилей. Отказать было нельзя. Обиды та не прощала.

И Маша приглашение приняла, притащив в подсобку и Гаврюшку. Выпили, закусили, потом снова выпили. Да, она перебрала немного. К тому же целый день на ногах с этой непрерывной выкладкой товара. Много ли ей было надо на голодный-то желудок? Развезло маленько. Добрались до дома, не успели с сыном вещи в шкаф убрать, как стук в дверь. И все…

После этого ее жизнь закончилась. Она бросила работу, потому что надо было следить за Звягинцевой. Перестала отнекиваться от назойливых приглашений, а чего не выпить, терять-то теперь нечего. Тем более что новые друзья и приятели оказались все сплошь с пониманием и сочувствием и разделяли ее жгучую ненависть к рыжеволосой суке, по милости которой она лишилась ребенка.

– А ты возьми и убей ее, Маш, – посоветовал как-то один из собутыльников. – Одной падлой на земле будет меньше. Пускай сына это тебе не вернет, но хоть спать станешь спокойно.

Спать она после этого разговора вовсе перестала. Все ворочалась с боку на бок и ворочалась, все прокручивала в голове варианты Маргаритиной смерти. То, что она должна быть ужасной, Маша не сомневалась. Но вот какой?

Она ничего не смогла придумать и приуныла. А потом еще эта страшная новость о том, что ее Гаврюшку желает взять на воспитание какая-то очень благонадежная семья.

– Разве это законно при живой-то матери?! – попыталась она качать права в кабинете директора детского дома.

– Тебя лишили материнства, – напомнила та и демонстративно принялась разгонять воздух возле своего носа.

Ну, был запах перегара, и что? С утра-то она ни капли, потому что знала, что пойдет с разборками к директрисе.

– Ты даже не попыталась исправиться, – снова упрекнула ее директриса и вздохнула. – Такое ощущение, Мария, что ты вообще с катушек сорвалась. До того, как мальчика у тебя забрали, ты так не пила.

– А я вообще не пила, понятно?! – заорала тогда Маша Гаврилова и всхлипнула. – Вы же знаете, что Гаврюшку забрали из-за того, что эта сволочь стучала на меня каждый раз, как я выпью.

– Вот! Вот! Сама призналась, что выпивала, – обрадовалась хозяйка кабинета, в который Маша ворвалась поутру.

– Это было очень редко, вы же знаете! – укорила ее Маша. – Сами небось тоже в праздники не отказываетесь пригубить.

– Ты это… Шла бы отсюда, пока я наряд не вызвала, – и, сердито поджав губы, директриса потянулась к телефонной трубке. – И мальчика твоего, кстати, никто не усыновляет, его берут на воспитание. Это сейчас сплошь и рядом.

– Да, сначала берут, потом возвращают, а ребенок страдает. – Маша медленно пятилась к двери, в самом деле испугалась ведь, что та вызовет милицию.

– Больше, чем с тобой, он страдать не будет, поверь мне, – добила ее директриса и махнула в ее сторону небрежно ладонью, приказывая убираться…

– Принесли его домой, оказался он живой, – монотонно, как молитву, повторяла детский стишок Маша, медленно передвигаясь по комнате.

Когда она в последний раз убиралась здесь, а? Кажется, еще при Гаврюшке. Да, точно. После того как его забрали, она ни разу не махнула здесь веником или тряпкой. Все загажено, засорено, горы грязного белья, цветы на подоконнике засохли, не отойдут теперь уже никогда. Надо бы прибрать тут все, да и себя отмыть бы не мешало. Даже забыла, когда нормально купалась. Как-то так получалось, что, когда она трезвой была, в ванную вечно очередь. А когда пьяная, то ей было не до омовений, скорее бы голову на диванный валик уронить.

Сейчас в квартире, кажется, вообще никого не было. Большинство работающих, рыжая сука – Марго – в их числе. Детишки по школам и детским садам. Пенсионеры свои старческие зады греют во дворе на скамейках, припекало прямо по-летнему. Сначала уборку сделает, решила Маша, а потом себя приведет в порядок. До пяти вечера, когда все начнут возвращаться домой, успеет.

Не успела! Не успела после всех дел нырнуть в нутро своей комнаты и запереться там, затаиться, забиться, как испуганный зверь в нору. Настигла ее поганая резвая рыжая баба, остановив прямо возле самой двери сначала окриком, а потом и рукой.

– А ну-ка стой, заморыш! – окликнула она Машу. – Ты рыло свое умыла, Машка?! Дай-ка гляну на тебя!

И ее длинные, тонкие пальцы – на Машин взгляд очень не подходившие грузной фигуре Марго – вцепились в Машин халат на плече.

– Глянь на меня, говорю!

Она с легкостью развернула ее на себя. Глупо было бы ожидать чего другого. В Марго девяносто килограммов живого веса было, да силищи немерено. А в Маше пятьдесят вряд ли оставалось теперь, да и ростом она была ниже.

– Ишь ты, и правда умылась! – оскалила Марго в противной улыбке ровный белоснежный ряд зубов. – Глянь, Сергуня, какие у меня тут девицы по соседству обретаются, не желаешь?

Сергуне было неловко за поведение Марго, это Маша почему-то сразу почувствовала. Он маялся у порога, старательно отводил глаза в сторону, хотя рассматривать в длинном темном коридоре, куда он уставился теперь, было совершенно нечего. Старая стоптанная обувь возле каждой двери, пара велосипедных колес, висевших на стене.

Чьи были эти колеса? В их коммуналке вообще ни у кого велосипеда не было, а колеса висят. И висят здесь уже давно. Маша живет в этой комнате более десяти лет, а они так и висят. Потом еще календарь на стене пылился за девяносто девятый год прошлого столетия. Бесполезная бумага, которая даже ничего на стене загораживать не могла, никакого такого пятна, сама была засаленным пятном с рваными краями.

Нечего там было рассматривать, одним словом, а гость Марго все одно туда таращился.

– И глазищи у нее какие! – продолжала фальшиво восторгаться Марго, не выпуская старый халат Маши из пальцев, и вырваться бы, да ткань по шву пойдет. – Серые глазищи, надо же, необычно как. Все пьяная да пьяная, глаза мутные и мутные, а они у тебя ишь какие огромные и серые… Сережа, а ведь эта баба ребенка лишилась из-за пьянки своей.

И она с бесстыдным вызовом глянула Маше прямо в самое ее нутро, ноющее и плачущее всякий раз, как вспоминалось о Гаврюшке.

– Такой мальчуган был славный, а она его пропила, – продолжала измываться рыжая гадина, не замечая вовсе, с каким неподдельным недоумением смотрит на нее сейчас ее спутник. – А теперь вот прихорашивается. А зачем, Машка, ты прихорашиваешься? Еще одного ублюдка завести хочешь? Так и его заберут! Будь уверена, заберут! Я специально не съеду и постараюсь, чтобы забрали.

И вот тогда-то, не сдержавшись, Маша и выпалила то, о чем впоследствии ей пришлось пожалеть не один раз. И как поддалась на провокацию? Как не выдержала? Знала же, что все ее беды от этой злобной рыжей бестии. Знала, что не без ее звонков и хлопот отобрали у нее ее сына. Чего тогда взвилась-то? Зачем, отчетливо скрипнув зубами, выпалила, подавшись вперед:

– Ты скоро сдохнешь, гадина!!!

Выпалила, перепугав всех, кроме Марго. И себя перепугала страшным своим неожиданным заявлением. Даже спине сделалось холодно от этих слов. А губы будто льдом сковало. И Сергея перепугала, который не знал, куда ему деваться из этого коридора, длинным неопрятным чулком вытянувшегося на десять метров. Он даже попятился. Марго только не испугалась, заржав, как лошадь полковая.

– Ты, что ли, поспособствуешь, мышь церковная? – фыркнула она, брызнув слюной на полметра. – Мне плевать на твои угрозы, дура! Плевать! Я тебя не боюсь, и ты еще пожалеешь о том, что сказала…

Глава 2

Люди всякие нужны, люди всякие важны…

Нет, кажется, в том милом уютном стишке из ее славного детства было не про людей, а про мам. Или она что-то путает, или вообще такого стишка не было, и это лишь ее выдумки? Но как бы там ни было, может, не было, но вот с тем, что люди всякие нужны, люди всякие важны, Эмма Быстрова была категорически не согласна. У нее даже существовал тайный такой личный классификатор, куда она заносила всех знакомых и незнакомых ей людей. Не на бумаге он существовал, нет. И серьезности никакой не нес в себе вовсе. Скорее игрой это было. Только ее игрой и только по ее правилам. Ей не нужно было никого посвящать в свой секрет, это бы все испортило.

Во-первых, несогласных было бы великое множество. Во-вторых, каждый стал бы предлагать свой вариант игры. Все перепуталось бы, переиначилось, а ей этого не хотелось. Ей интересно группировать людей по их отличительным признакам, видимым и понятным лишь ей. У кого-то холерики, сангвиники, а у нее…

– Эмма Николаевна, – выдернул ее из неторопливых мыслей резкий голос ее секретаря, – Александр Иванович просит вас к нему подняться.

Эмма кивнула со вздохом, едва слышно прошептала в селектор – хорошо, и аккуратно пристроила карандаш на середине распахнутого блокнота.

К Александру Ивановичу, если честно, без пяти минут шесть идти не хотелось. Сейчас надает ей заданий, а завтра с утра пораньше начнет с нее спрашивать их выполнение. Она их, разумеется, не выполнит, и сразу по нескольким причинам. Во-первых, его задания вообще к ней никакого отношения не имели, во-вторых, все уже почти разошлись по домам, и пытаться собрать сотрудников заново сейчас – бесполезный труд. И главное – она принципиально не станет ничего делать за эту рыжую Маргариту.

Настолько зарвалась и обнаглела эта беспардонная гадина, что, перебрасывая ее несколько дней подряд из одной группы в другую в своем тайном классификаторе, Эмма вдруг с ужасом обнаружила, что Марго там вообще нет места. Это было настолько страшно, что Эмма, помнится, весь вечер после неожиданного своего открытия просидела дома перед выключенным телевизором и без света.

Марго оказалась как раз тем человеком, который совершенно никому не важен и не нужен. Она была бесполезной! Она была лишней! Она была гадкой, в конце концов. И как быть?..

– Эмма Николаевна, извини, что дернул тебя так поздно, – рассеянно проворчал Александр Иванович, когда Эмма неслышной поступью вошла к нему в кабинет. – Но тут такое дело…

Конечно, дело! Без дела не позвал бы! Он не такой, как другие! Он не станет заигрывать с секретаршей, заводить роман со своим заместителем по общим вопросам, в должности которого трудилась Эмма вот уже три года. Он…

Он был настоящим, этот молодой еще, в сущности, мужчина. Тридцать семь лет разве возраст для мужчины? Цельным, крепким, надежным, как громадная гранитная глыба. За таким и в радости, и в горе – не обременительно и не страшно. Он был Глыбой, этот мудрый, порядочный, сильный человек – Марков Александр Иванович. И никем другим он для Эммы никогда уже не станет, что бы ни произошло.

– Эмма… – он покатал ладонью по столу авторучку и глянул на нее с несвойственной ему просительностью. – Выручишь, нет?

– Да что случилось-то, Александр Иванович?

Она не понимала его поведения. Не знала, как правильно реагировать. Ведь если он станет просить ее сделать что-то за Маргариту, это одно. Тут она повиляет, туману напустит, да так и не пообещает ничего. А если нет, то это в корне все меняет. Она готова! Она для него на все готова!

– Ничего не случилось, – он суеверно и осторожно потрогал крест на груди под серой в клетку сорочкой. – Почему сразу что-то должно случиться? Нет, просто… Нужно встретить одного человечка.

– Когда?

Эмма вспыхнула.

Начинается! Делами по связям с общественностью как раз и занималась Маргарита Шлюпикова. На ней лежало все, что касалось встреч, конференций, проводов и так далее. Всем остальным, включая производство, ведала Эмма. Так неужели то малое, за что Шлюпиковой платили такие большие деньги, она не может выполнить?! Почему всякий раз без пяти минут шесть этой рыжей гадины не оказывается на работе? Почему всегда Александр Иванович вынужден прибегать к помощи своего первого заместителя? Потому что второго вечно нет на месте?

– Не кипятись, Эмма Николаевна. – Марков дотянулся до ее ладошки и погладил по-товарищески. – Маргариты нет на месте, успела отпроситься, рыжая бестия. Но… Но знаешь, может, и к лучшему, что ее нет на месте.

– То есть? – Эмма на всякий случай убрала руку со стола, неловко как-то, когда тебя поглаживают, как кота за ухом.

– Понимаешь, приезжает, а точнее, прилетает один мой хороший знакомый. У нас с ним кое-какие общие давние дела. Его необходимо встретить в аэропорту и устроить в гостиницу. И все!

– И все? – Она усмехнулась. – Почему не она, Александр Иванович? Самолет во сколько? Не отвечайте, попробую угадать… Да! Он прилетает как раз в то время, на которое у меня куплены билеты в театр. В кои-то веки собиралась сходить туда с подругой!

Про билеты в театр соврала, разумеется. Соврала, чтобы он осознал, насколько виноват перед ней и насколько зарвалась Шлюпикова, посещающая рабочее место в последнее время все реже и реже.

– Ну прости! – улыбнулся Марков, сразу все поняв про ее маленькую ложь. – Даже если бы она и была на работе сейчас, я бы не доверил ей встретить этого человечка.

– Что так?

Эмма подобралась. Однажды она уже выполняла одну деликатную просьбу шефа, после которой его жена дулась на нее полгода.

Нет, ну додумался послать ее встретить его тещу! Та поначалу ее все взглядом ощупывала, будто место поуязвимее искала, куда больнее укусить. А потом пристала с глупыми вопросами.

И почему это Сашенька ее сам не встретил? И что произошло между ним и ее дочерью, если он таких красавиц присылает тещу встречать? Это он нарочно так, да? Умышленно, чтобы они себя уязвленными все посчитали, так ведь?

Эмма не знала, куда деваться. Сначала улыбалась. Затем улыбка превратилась в нервную гримасу. А под конец не выдержала и, кажется, нагрубила. Нет, ей-то так не казалось вовсе. Это теща Маркова так преподнесла ему.

– Что, опять?! – не дождавшись ответа, Эмма нервно повела плечами. – Только не это, Александр Иванович!

– Да нет, нет, не пугайся. – Марков спрятал смешок в пригоршню. – Это не теща, и вообще не родственник моей жены. Это просто очень хороший мой знакомый. Давний знакомый!

– Понятно… – она помолчала, затем решила уточнить: – Но почему все же я, а не она?

– Он слишком хорош для нее, Эмма, – признался нехотя Александр Иванович. – Знаешь ведь ее, вцепится клещом, не оторвешь потом. А у нас сложный, важный вопрос. Он мне здесь вот нужен, – и Марков постучал ребрами обеих ладоней по своему столу. – А не у Марго в койке! Сама знаешь, она – хочет он или не хочет – потащит его туда!

Что правда, то правда. Марго была не просто ненасытной, она была до безобразия навязчивой. Многие из мужчин, пройдя ее кроватное горнило, плевались потом и брезгливо морщились. Но ведь ни один не отказался! Ни один! Кроме вот разве Маркова. Но он – это отдельный разговор. Он свою Сашку – жену – любит до потери сознания. И кажется, с годами ничуть не меньше любит ее, а, наоборот, сильнее, что бы там социологи про трудности среднего возраста и критические фазы совместного проживания ни утверждали.

Так вот в чем дело! Хочет своего друга уберечь от рыжеволосой потаскухи? Ну-ну…

– Ладно, – вздохнула Эмма будто нехотя. – Встречу. Но хочу предупредить, Александр Иванович, стеречь потом я его не намерена.

– Хорошо, – кивнул он с благодарностью. – Я всегда знал, что на тебя можно положиться, Эмма.

– Как я его узнаю? Не с табличкой же мне стоять.

Привлекать к себе внимание Эмма не любила. Не то чтобы старалась быть незаметнее, но не торчать же с табличкой в аэропорту. Шутников полно. Начнут нарочно называться, подходить, пытаться познакомиться.

Марков рассмеялся и полез в стол, достал фотографию и пододвинул ее на край стола.

– Вот, посмотри. Снимку год. Тогда и виделись с ним в последний раз. Не думаю, чтобы он мог сильно измениться за триста шестьдесят пять дней.

Гнедых Кирилл Андреевич ничуть за год не изменился. Так же был хорош собой, статен и пригож.

Жеребец! Тут же окрестила его Эмма, втиснув мысленное досье на него в свою несуществующую наяву картотеку именно под этим рубрикатором. И фамилия очень подходящая, позлорадствовала она, пожимая протянутую руку. Того и гляди заржет и копытом бить станет.

Кирилл копытом бить не стал и ржать, разумеется, тоже. Он с ней почти и не разговаривал. Справился, где лучше всего остановиться. Доехал на ее машине на заднем сиденье, без конца разговаривая с кем-то по телефону. Поблагодарил возле стойки администратора, куда Эмма его вызвалась проводить. И даже потом ни разу на нее не оглянулся, уткнувшись в анкету. Она специально наблюдала за ним, когда шла к огромным стеклянным дверям. Не оглянулся!

Интересно, а как бы он повел себя с Марго? Так же был бы важен и холоден или уже в машине позволил бы ей залезть себе в штаны?

Господи, ну почему она об этом думает? Почему?! Неужели ее уязвило его равнодушие? Неужели задело то, что он не сел в машину с ней рядом, а предпочел ехать сзади?

– Да ну его! – вспыхнула Эмма, выворачивая со стоянки перед гостиницей. – Сегодня я его видела в первый и последний раз. И больше о нем не вспомню!..

Заявление оказалось преждевременным. Она не только вспомнила о нем, когда заваривала себе чай с мятой перед сном. Она к тому же достала его фотографию из сумочки. Поставила ее на стол перед собой, оперев о высокую фарфоровую сахарницу в божьих коровках. И совершенно неожиданно для самой себя принялась вдруг разговаривать с портретом Гнедых Кирилла Андреевича.

– Вот скажи, что в тебе хорошего, а? – задала Эмма первый вопрос, внимательно рассматривая красивое мужское лицо. – Ну, черты лица у тебя правильные. Ну… Даже допустим, что красивые черты лица, Кирилл Андреевич, и что с того?! Разве это делает тебя лучше остальных? Лучше… Да хотя бы лучше Маркова разве тебя это делает? Нет! Нисколько ты его не лучше, хотя по внешним данным ты, возможно, и превосходишь его. Да, ты повыше. Несомненно, физически сильнее и фигура у тебя нормальная для твоих лет.

Лет-то Гнедых было не больше, чем Маркову, но почему-то Эмме хотелось считать его стариком.

– Но все равно! – продолжила она кипятиться, осторожно прихлебывая ароматный несладкий чай из любимой стеклянной черной чашки. – Что в тебе такого, что может отличать от остальных? Ничего же нет! Ничего, кроме смазливого лица и атлетически сложенной фигуры. Внутри-то… Внутри-то ты наверняка весь насквозь прогнивший, Кирилл Андреевич! Я не физическое гниение имею в виду, учти! Я о нравственности. Ты ведь стопроцентно ничего о ней не слышал. Неспроста же меня послали тебя встречать, не допустив до рыжей. Марков тебя знает и понял сразу, что если ты к ней попадешь в лапы, то выберешься уже не скоро. А у него к тебе дело. А все почему? А все потому, что ты, как все красавцы, весьма и весьма доступен! Скажи, Кирилл, это вас всеобщее поклонение делает такими доступными, мягкотелыми и морально рыхлыми, а? Ты ведь такой же, как он! Ты ничуть не лучше, хотя и пытался заморочить мне голову своей надменностью. Это все, как говорил мой бывший – кстати, тоже из таких же вот красавцев, – это все понты! О! Он знаешь сколько всяких подобных слов знал! И каждый день словарный запас его все приумножался и приумножался. И он даже меня пытался выучить своему языку. И злился, что обучение не удается. И иногда злился до такой степени, что поднимал на меня руку, Кирюша. Не больно бил, нет. И синяков никогда не оставлял. Обидно было очень от его подзатыльников! И я при этом… Я чувствовала себя при этом таким беспомощным ничтожеством, что… Что совершенно отчетливо не хотелось жить в такие моменты, да…

Протянув дрожащие пальцы к фотографии, Эмма вдруг схватила ее, скомкала до величины небольшого шарика и зашвырнула в угол.

– Пошел ты! И все вы пошли куда подальше! И ты! И точная твоя копия – мой бывший ненаглядный – пускай тоже катится куда подальше! И вообще!.. Не нужны вы мне никто! Я великолепно справляюсь с ситуацией и одиночеством.

Она снова врала. Теперь уже не Маркову, а себе. Ему она сболтнула про билеты в театр, куда намеревалась будто бы идти с подругой. Себе лгала чуть серьезнее и масштабнее.

Она ни с чем не справилась, ни с чем! Ей было плохо одной, ей было плохо без него! Она понимала, что человек, которого она выставила за дверь, отвратительный, мерзкий, подлый, он…

Он и не человеком даже был вовсе, а огромным мыльным пузырем. От которого, когда тот лопнет, ничего, кроме мыльного плевка на асфальте или у кого-нибудь в душе, не остается. Как вот у нее, к примеру. У нее вся душа была покрыта мыльными плевками, оставленными Андреем, и они до сих пор болезненно зудели и беспокоили ее.

Сколько они прожили вместе? Чуть больше года, да. А точнее – год и четыре месяца. И все это время ничтожество по имени Андрей только и делало, что пыжилось, раздувалось, лоснилось и искрило на солнце радужными боками. Его бросало и кидало из стороны в сторону то одним, то другим воздушным потоком. Он метался, взлетал, перепрыгивал, а потом бац, небольшое препятствие и очередной мыльный плевок. Недели две затишья, и потом снова…

Эмма устала от него настолько, что однажды, наплевав на неизбежное одиночество, взяла и выставила Андрея за дверь.

– Ты чего? – растерянно моргал красавец, попавший в штанину только с третьей попытки. – Чего расшумелась? Нам же хорошо было вместе, чего ты?

– Вместе?! – возмутилась тогда она. – А мы были вместе?! Ты летал, метался, порхал, а я всего лишь была наблюдателем. Мне ты доставался лопнувшим, как…

Она замолчала, поняв, что Андрей ничего не понимает, он же не знал про ее тайную канцелярию.

– Чокнутая ты все же, Эмма, – подвел он черту под ее претензиями. – Сначала одно говоришь, потом другое. Попробуй угоди тебе!

– Что я говорю? – Она не могла вспомнить, в самом деле, когда он пытался угодить ей.

– То ты заявляешь, что не хочешь меня видеть, когда я в загуле. Потом тебе не нравится, что я не появлялся неделю. Я же для тебя старался, – все еще пытался оправдаться Андрей, натягивая на совершенный загорелый торс белую футболку. – Как тебе угодить, не пойму?!

– А без загулов нет, никак? Не пробовал без них пожить нормальной человеческой жизнью?

– Это какой же человеческой-то? Такой, какой ты живешь? – скривил красавец Андрюша рот, будто лимон сожрал только что. – Так то не жизнь, Эмма. То скука смертная.

– Жить нормально, по-твоему, скучно? А скитаться по кабакам в обществе сразу пяти «телогреек» – так Эмма называла его подруг по загулам, – это нормально?!

– Это весело! – И мерзавец взял и подмигнул ей, снова прямо на ее глазах раздуваясь огромным мыльным пузырем. – Это классно! Это адреналин! Я уйду, конечно, без вопросов, но потом не зови. Ни за что не вернусь, так и знай.

– Не позову, – пообещала Эмма.

В тот момент она и впрямь думала, что избавление от постоянных моральных пыток наступит как раз в тот момент, когда за Андреем закроется дверь. Ей и в голову не могло прийти, что ей будет без него так худо, что придется выть и грызть угол подушки, мокрой от слез.

Она думала, что все пройдет гладко, она со всем справится и при этом не понесет никаких потерь. Она ошиблась. Жестоко ошиблась. Гладко не прошло, было очень больно. Потерь будто бы не было, но не случилось и никаких приобретений. Она осталась одна.

– Опять?! – ахнула ее мать, когда она в очередной воскресный свой визит к ней рассказала о том, что порвала с Андреем. – Опять одна!!! Чем Андрюша-то тебе не угодил, детка? Красивый, милый мальчик. Помогал тебе по хозяйству, на руках носил буквально. Чем он стал плох? Марка ты выставила, потому что тот казался тебе излишне занудным и чрезвычайно занятым своим бизнесом. Сергей был слишком прост. Но Андрея-то ты полюбила!

– Полюбила, – покивала Эмма. – А теперь разлюбила.

– Врешь! – не поверила мать. – Ты просто из упрямства своего спровадила его и из ревности.

– И из ревности, – не стала она снова спорить. – Я устала просто, ма, вечно ждать его.

– Так было хотя бы кого ждать, – возразила мать с грустью. – Он не пил, не дрался…

– Он и пил, и подзатыльники мне отвешивал, – вставила Эмма. – Просто когда пил, дома не появлялся. Мотался по городу со своими «телогрейками». Нет, это не жизнь, мам.

– Да, это не жизнь, – эхом отозвалась мать. – Но и одной худо, дочка. Очень, поверь мне. Я полвека одна. Ничего хорошего нет в одиночестве, ничего. Может, тебе надо было быть с Андреем помягче как-то, поласковее. Неспроста же он с этими, как ты говоришь, с «телогрейками» путался. Где-то что-то ты недоглядела, где-то недолюбила. Может, пора научиться прощать, а, Эмма?..

Может, и пора, только она не умела. Не умела и раньше, а после разрыва с Андреем и вовсе ожесточилась.

– Прощать вас! – фыркнула она со злостью и покосилась в тот угол, куда отправила тугой комок из фотографии Гнедых Кирилла Андреевича. – А вы?! Вы кого-нибудь прощать умеете? Или вам вообще ни до кого нет дела?!

Глава 3

– Слышь, Серега, нет, ты все же расскажи, как это у тебя получается?

Давний приятель Валентин, которого он вытащил из детства своего сопливого, потому и терпел, сидел напротив с бутылкой пива и глумливо улыбался вот уже минут десять.

– Что получается?

Сергей сосредоточенно крутил ручку мясорубки, пытаясь вспомнить, что сегодня ему так не понравилось, что так сильно задело и не давало покоя до сих пор.

– Ну… – Валентин подергал плечами. – Баб снимать, как у тебя получается? Что ты для этого делаешь?

– Ничего не делаю. – Сергей поморщился, с отвращением вспомнив сегодняшнее свидание. – Они сами все делают.

– А ты?

– А я? А я просто не возражаю.

– Офигеть! Мне бы так! – Валентин внимательно оглядел друга, занятого приготовлением фарша для котлет. – Ты, конечно, по бабьим меркам, хорош, но вот по мне, так надо бы тебе быть повыше.

– Мне хватает. – Сергей ухмыльнулся. – Им, кстати, тоже.

– Да уж вижу. – Валентин вылил в рот пивные остатки из бутылки, встал со стула, на котором сидел, подошел к окну и мечтательно произнес: – Да… Мне бы так, как тебе. С кем захотел, с тем и пошел!

– А не думаешь, что иногда бывает наоборот? – Сергей сгреб фарш с решетки мясорубки, примял его в тарелке ложкой. – Что тебе приходится идти даже с тем, с кем идти не хочется. Только потому, что тебя выбрали. Потому что твоя физиономия кому-то понравилась. Им на душу твою плевать, им тело нужно.

– Так и пользуйся моментом, – возмутился Валентин. – Чем больше баб, тем…

– Тем противнее, Валек, поверь. Взять хотя бы сегодняшний случай… Если бы не спор с тобой, я бы никогда в жизни!

– Зато ты теперь с работой, и с какой! – одернул его друг. – Мне о таком месте даже мечтать не приходится. А ты пошел с ней ради забавы, а поимел новую работу. Высокооплачиваемую работу!

– И что хорошего-то?

– А что плохого? – не понял Валентин, усаживаясь на подоконник. – Подумаешь, тетка ему не приглянулась! Зато она тебя теперь к себе возьмет и…

– И станет жить в моих штанах, – поморщился Сергей, вытаскивая из миски размоченный батон. – Надоело, Валек, поверь! Сначала, когда с девушкой своей расстался, как заведенный это делал. Думал, ей назло. Вот, думаю, ты мной побрезговала, а я и с этой, и с той…

– Доказать ей хотел? – понял друг, покивав со значением. – Доказал?

– Не-а, она в мою сторону больше не смотрела ни разу. Другого себе нашла.

– Нашла лучше тебя? – не поверил Валентин.

– Уж лучше или хуже, не знаю, но нашла.

– И че, счастлива с ним?

– Нет, вроде и с ним не ужилась.

– Ничего себе! Такая стерва? – Валентин покрутил головой, выглянул на улицу из окна. – Какого же мужика ей надо?

– Да не стерва она. Нормальная, просто понять не может ни себя, ни того, кто с ней рядом. Или не влюбилась еще по-настоящему. – Сергей взял терку и начал тереть на ней чеснок. – Я-то сильно был в нее влюблен. Думал, что все – с этой навсегда. Когда она мне на дверь указала, чуть с ума не сошел.

– С ума он чуть не сошел! – заржал Валентин, застучав по подоконнику. – Так тебя тут же утешать принялись. С чего ума-то лишаться?

– Думаешь, от этого сойти с ума нельзя? – Он покосился на друга детства и вздохнул: – Достали они меня, Валек.

– И что теперь делать станешь?

– Работать, – фарш лип к рукам, не желая хорошо вымешиваться, это злило. – Стану работать в фирме этой медузы. Стану флиртовать с ней на глазах…

– Так, так, так, – тут же прицепился Валентин. – Это что же получается, а? Получается, что твой сегодняшний выход был тобой заранее спланирован, так, что ли?

Сергей промолчал, жалея, что проговорился неосторожно. А Валентин неожиданно разобиделся.

– Какого хрена я тебе тогда три сотни отдал, а? Ты же заранее все знал! И бабу эту знал, и где она работает, знал. Чего тогда спорили-то с тобой? Так нечестно, Серега, отдавай деньги обратно.

Три сотни он вернул, не мелочиться же из-за них до ругани. Да и прав был Валентин: сегодняшнее свидание с Маргаритой Шлюпиковой он тщательным образом подготавливал, заранее спланировав все, все, все, включая неосторожное движение своим правым локтем.

Да, он все продумал. Да, он все спланировал. И был практически уверен в успехе. А спор с Валентином…

Да так, что-то под ребро кольнуло, вот и предложил на спор окрутить в два счета высокую рыжеволосую тетку, лихо разъезжающую по городу на своем «Лексусе».

– Она тебя близко к себе не подпустит, не смотри, что ей за сорок, – тут же возразил друг. – Она из этих, как их… Бизнес-леди. У нее такого добра, как ты, вязанками по углам стоят. Нет, Серега, ничего у тебя не выйдет. Не твоего поля ягода.

Он знал, что все выйдет. Все пройдет как по маслу. Маргарита, так звали тетку на «Лексусе», очень любила мужчин. И любила красивых, темноволосых мужчин. И не просто любила, а жаждала заполучить каждого красавца, о которого спотыкался ее блуждающий в поиске взгляд.

Сергей был из числа тех, к кому Маргарита не могла остаться равнодушной. Он был почти уверен, что она не обойдет его своим вниманием. Главное было, попасться ей на глаза. Еще лучше, если возникнет диалог. А еще лучше, если поводом для этого диалога послужит какой-нибудь курьезный случай.

Он его и состряпал так же, как стряпал сейчас котлеты. Неторопливо, продуманно, со знанием дела. Он подстерег Маргариту на стоянке возле магазина, где она ежедневно пополняла запасы продовольствия. Медленно начал пятиться на нее от бордюра, потом будто нечаянно задел ее локтем. Да так задел, что выбил у нее из рук пакет. Содержимое рассыпалось по земле. Маргарита мгновенно раскрыла рот для брани, но заглянув в его глаза, сразу в них утонула.

– Ничего страшного, молодой человек, – залопотала она. – Придется еще раз сходить в магазин. Не подбирать же с земли это!

Он, как и подобает приличному молодому человеку, тут же вызвался ее проводить, а потом и заплатить за все покупки, чтобы возместить ущерб. Они долго и смешно препирались у кассы. На них начали орать из очереди. Расплатились и, ухватившись за руки, почти бегом помчались к двери, давясь от смеха.

Маргарита ликовала.

Сергей снисходительно хмыкал про себя. Все шло по плану. Ведь даже этот смех был им предугадан.

Потом все погрузили в машину. Поехали к ней домой и…

Вот! Вспомнил! Вот что его сегодня покоробило и отравило весь триумф.

Оказалось, что Маргарита сейчас не живет в своей большущей квартире в центре города. Там у нее шел ремонт с перепланировкой, переделкой полов и заменой всего, что только можно было заменить. Ремонт был бы давно закончен, имей Маргарита не такой сволочной характер, которым обладала. Она ухитрялась собачиться с каждой бригадой строителей и выгоняла их уже через три-четыре дня после того, как они приступали к работе. Но почему-то после ее продолжительного, нудного рассказа Сергей заподозрил в непрофессионализме строителей некий подвох.

– Они, что же, вообще за это время ничего не успевали сделать? – поинтересовался он будто с возмущением.

– Ну почему же? – Маргарита дергала полными плечами. – Позволю я им сидеть сложа руки, как же! Что-то да делали.

– И сколько получали от оговоренной суммы?

– Ага, щас! Кукиш с хреном им, а не деньги! – И смачный кукиш заплясал у Сергея перед носом.

Вот, собственно, что и требовалось доказать! Медленно, черепашьими темпами, но ремонт в ее квартире продвигался. Причем совершенно бесплатно!

Хитрая рыжая бестия!

А пока шел ремонт в таком непозволительно авантюрном ключе, Маргарита снимала комнату в огромной квартире. Квартира эта принадлежала бывшему военному и когда-то была коммунальной. Он ухитрился пережить или выжить всех соседей, сам стал собственником, но неожиданно жить в ней не стал.

– Мне эти стены омерзопакостили настолько, что выть на них хочется, – пояснил он Маргарите, вручая ей ключ от комнаты. – Пускай люди поживут пока…

И люди жили там уже больше десяти лет. Как, к примеру, одна из соседок Маргариты. У которой та умудрилась отобрать ребенка. Не сама, конечно, а посредством службы опеки, но отобрала.

– Будет знать, сука, свое место, – фыркнула Маргарита, поясняя ему сегодня странное поведение, и свое, и соседки. – Нашла на кого пасть разевать! Вот погоди, я ее еще в тюрягу упеку, тогда вот только успокоюсь.

– В тюрьму-то за что? – тихонько возмутился Сергей, с неохотой поглаживая белокожий толстый бок Маргариты. – И как это у тебя получится?

– В тюрьму-то? Да хотя бы за то, что она сегодня при свидетелях мне угрожала! Угрожала же, Сергунчик? Ведь так и сказала, что я скоро сдохну. Вот за это самое ее туда. А как, спрашиваешь? Да элементарно. Ради такого случая я готова даже собственную башку под удар подставить, лишь бы ее в тюрьму отправить.

– Башку под удар?! – Он опешил. – Это как же?

– А так! Подговорю какого-нибудь урода по голове меня несильно шарахнуть и заявлю на нее. Скажу, что это она мне смерти желала, вот и покушалась. Много не дадут, конечно, но года на три полетит в застенки белым лебедем, – и Маргарита еще раз с нажимом напомнила: – Тем более что свидетели ее угрозам имеются. Так ведь, красавчик?

– Свидетели – это я, что ли?! – Он чуть не поперхнулся густой, тошнотворной слюной, которой моментально наполнился рот.

– Ты, ты, а кто же еще?

И Маргарита, тут же позабыв про соседку и про то, что посредством его свидетельской помощи собирается ее упечь за решетку, потянула Сергея на себя.

Вот такая у него сегодня вышла неприятная история с этим хорошо спланированным свиданием. И не столько от подлости Маргариты было неприятно, сколько от жалости. Ведь жаль Сергею стало той церковной – как назвала ее Маргарита – мыши. Очень жаль!

Она стояла – Машей, кажется, ее называла Маргарита, – вжавшись в серую стену, которую никто давно не красил, не белил и не переклеивал. И цветом почти слилась с этой стеной. Серый затасканный халат, серое, плохо выстиранное полотенце на голове, землисто-серого цвета лицо с сизыми полукружьями под глазами. И глазищи тоже серые.

«Будто однажды где-то во сне он прислонился к серой стене», – тут же вспомнилась Сергею детская песенка.

Так вот Маша тоже будто посерела в одночасье от того, что жалась напуганно к серой коридорной стене старой коммунальной квартиры. Она слилась с ней по цвету, и если бы не глаза, полыхающие болью и ненавистью, то ее точно можно было бы принять за фрагмент этого унылого коридора.

И потом она сказала эти страшные слова, от которых Сергею сделалось не по себе. А Маргарита после развивала эту тему очень долго, отвлекаясь лишь на то, чтобы пользовать свою новую симпатию.

– Завтра с трудовой книжкой приходи ко мне в фирму. Трудоустрою за пять минут, – пообещала она, провожая его до двери.

Он знал, что она как сказала, так и сделает. Неспроста же он собирал о ней информацию, многое разузнать удалось. Баба – кремень на слово. Вот оттого-то теперь и скребли на душе кошки.

Ведь если она не привыкла бросать слов на ветер, то и насчет сероглазой Маши все серьезно. Она точно решила ее посадить в тюрьму. И она посадит!

Надо как-то…

Нет, нужно что-то предпринять. Как-то предупредить эту сероглазую Марию. За какой хрен ей в тюряге гнить? Только из-за того, что кого-то в чем-то уязвить получилось? Нет, надо предупредить. Жалко Машку-то!

Только нужно быть очень осторожным. Нужно подкараулить эту сероглазую во дворе и рассказать ей о планах Маргариты. Ну и еще попросить ее держать этот разговор в тайне. Не дурой она Сергею показалась, не сдаст его за добрые дела. Маргарите на глаза попадаться никак нельзя. Если увидит и заподозрит что-то неладное, тогда все – конец. Она его не то что на работу не возьмет, она его из города выживет, с нее станется. А этого он позволить себе никак не мог. У него планы. Далекоидущие планы и на Маргариту, и на новое место работы, куда ему без нее дорога заказана.

– Слышь, Валек, мне тут уйти надо. – Сергей обобрал с пальцев мясной фарш. – Давай до завтра, идет?

– А как же котлеты, Серый? Ты же обещал!

Валек жил в соседнем подъезде с ослепшей лет десять назад старой бабкой. Готовила та как попало. Он вообще к плите не подходил, испытывая к этому занятию чувство глубочайшей непереносимой неприязни. А Серегину стряпню просто обожал.

– Так, как готовишь ты, Серый, так ни одна баба не приготовит, – приговаривал он всегда, когда хлебал его борщ, к примеру. – Тебе и жениться не надо.

– Почему?

– А зачем тебе жена? – совершенно искренне изумлялся друг. – Ты сам все умеешь!

– Сам я не могу избавиться от одиночества, Валек, – резонно возражал тогда Сергей.

– Одиночество! – фыркал тот недоверчиво. – Что такое одиночество? Человек не может быть одиноким, когда вокруг него столько народу!

А вот с этим Сергей мог бы долго и с надрывом спорить. И еще мог поведать другу Валентину, чем страшно одинокое детство, почему отвратительно одиночество в юности и чем пугает одиночество в старости. О-о, он об этом много знал. И долго мог рассказывать. Очень долго. Жаль, что слушателей до сих пор не нашлось. Эмма не захотела…

Глава 4

– Санек, ты проснулась?

Марков потолкал задом жену. Та засопела, заворочалась, забормотала что-то неразборчивое и снова затихла.

Значит, спит. Или притворяется. Знает, что, едва проснувшись, непременно надо будет выполнять какую-нибудь мужнину просьбу. Он их с утра раздавать горазд. На работе приказания раздавал. Дома просьбы, но они мало чем отличались от приказаний. Что там, что дома отказа не терпелось.

Да ему и отказать было сложно. Попросит так, что ноги у Александры сами из-под одеяла высовывались, падали с кровати, нашаривали тапочки и несли не проснувшееся еще тело с одуревшей со сна головой в кухню. А там либо кофе варить приходилось, потому что любимый муж Александр Иванович Марков кофе в постель запросил. Либо кефир с сахаром разбалтывался интенсивно, чтобы сахар потом у него на драгоценных зубах не скрипел. Либо омлет в спешке готовился. Ну вот захотелось ему омлета горячего с румяной корочкой. Вот желал он прямиком из постели плюхнуться за стол и уткнуться неумытой физиономией в тарелку.

Желания каждое утро бывали разными. Просилось все разным тоном. Она уже научилась распознавать степень тяжести при выполнении его капризов.

Если тон обычный – просьба пустячная. Если чуть виноватый, значит, придется что-то готовить. Ну, а уж ежели поскуливать начинает дорогой супруг и носом за ухо к ней тыкаться, то придется и побрить его в кровати. Да, и такое бывало. И не раз. И делалось ею это, между прочим… с удовольствием.

– Сане-еек, малыш, ты ведь проснулась, – заскулил, заскулил любимый. – Ну чего притворяешься, а?

– Чего тебе? – прошептала она, как обычно, и как обычно, улыбнулась в подушку.

– Кашки хочу, – простонал Марков и полез левой рукой под одеяло, пытаясь настигнуть ускользающую жену. – Овсяной, Санек. Сладкой, с изюмом. Сделаешь?

– Уже лечу.

Она спустила ноги с кровати, но Марков тут же поймал их и вернул обратно.

– Ты чего? – будто изумилась Александра, хотя прекрасно понимала – чего он.

– А ты чего? – шепнул он ей в ухо. – Не спеши так.

– А как же кашка? Овсяная, сладкая, с изюмом? Марков, ты выбиваешь меня из графика, – она шутливо шлепнула его по руке, ведущей себя довольно нагло. – Я не успею подать тебе завтрак в постель.

– Ты себя мне подай в постели, милая! – строго прикрикнул он на нее, но не громко, правда. – А кашка… Да подождет она, Санек. Иди ко мне…

Завтракали они вместе часом позже. Не рассчитал Марков свои аппетиты, сначала долго из постели ее не отпускал. Потом к овсяной каше еще и мяса запросил. Пришлось повозиться. К столу уселась взлохмаченной, с вспотевшим, раскрасневшимся лицом. И занервничала тут же. Не любила она такой наседкой перед мужем появляться. Уже скоро двадцать лет их отношениям, а она все равно ему на глаза старалась попадаться только причесанной и опрятной.

– Эй, Санек, ты чего нервничаешь? – тут же безошибочно угадал Марков ее настроение. – Кудряшки у нас выбились из прически, так, что ли?

– Саш, отстань, – отмахнулась она, ниже нагибаясь над тарелкой.

– Ээ-эх, дуреха. – Марков улыбнулся и легонько тюкнул ее по носу пальцем. – А я так люблю твои кудряшки, Санек. Люблю, когда ты у меня такой вот растрепыш. И вообще, я тебя всякую люблю!

Марков не лукавил. Он в самом деле любил свою Саньку с семнадцати лет. И с каждым годом, кажется, любил ее все сильнее. Юношеская пылкость заматерела, чувства стали глубже, четче обозначились их контуры. Все для него сделалось давно предельно ясным и понятным: он любит свою жену и будет любить ее вечно. Может, это и несовременно. Не в духе, так сказать, времени. Да, он старомоден! Многие знакомые поменяли своих законных спутниц на молоденьких. Петушились перед ними, хвосты распускали. Принимались посещать танцзалы. Молодежные вечеринки. Усиленно делали вид, что это их вполне устраивает, и это все как раз то, чего они и ждали от новых отношений. Со старой женой все было не так, с ней все приелось, набило оскомину. А тут-то, а тут! Все фонтанирует, все искрит, бурлит и плещется!

Фальшивили, нет?..

А он вот так не хотел. Его все устраивало в Саньке, все. И даже тот самый средний возраст, которого она так страшилась и приближение которого уже как будто было не за горами, Марков тоже любил. Пускай жена немного поправилась, его это устраивало. Пускай морщинки у себя вокруг глаз находила, он только пошучивал. Он любил ее всю: от пяток до растрепанной макушки, со всеми ее новыми складочками, морщинками, лишними граммами. Любил ее брюзжание, любил беспечную болтовню, хлопоты и ничегонеделание. Ему хорошо с ней было: мило, удобно, комфортно, счастливо. И совсем у него не было тяги к какой-нибудь молодой красотке с плоским животом и грудками торчком. И вовсе не хотелось тащиться через весь город к какой-то ее подруге Маське, и только потому, что у той тусняк сегодня соберется – отпад просто. А еще Лева приволок из-за бугра кучу обалденных шмоток, надо бы порыться.

Бр-рр, что за жизнь!!! Марков не хотел танцзала, не хотел отпадного тусняка и в обалденных тряпках рыться не хотел.

И еще зимой не хотелось Маркову ехать на горнолыжный курорт из-за того лишь, чтобы молоденькая киска показала там свои новые цацки и покрутила подолом новой норковой шубы.

– Ты чего, Кирюша, мы же договаривались у матери твоей на Рождество быть?! – изумился Марков, когда Гнедых сразу после Нового года промямлил ему в телефон о поменявшихся планах. – Она же расстроится очень. Ты чего, а?! И Санька планов настроила. Ей дом твоей матушки очень нравится. Красивейшее же место, Кирюша! И на лыжах там с гор катайся, не хочу!

– Понимаешь, Саша, тут такое дело… – вздохнул Кирилл виновато, – Ляля просит отвезти ее, сам знаешь куда. Она там ни разу не была, так что…

Ну почему как молодая длинноногая разлучница, так непременно Лика, Ляля, Софи, Николь? Почему не называться своим родным именем: Саша, Маша, Даша?

Маркову ведь доподлинно было известно, что новую жену Кирилла Гнедых зовут Нина. И что родом та из деревни под Псковом. И голоногое детство она провела на берегу заросшего камышом пруда. И мать у нее там осталась больная и старая. Почему к ней-то не поехать? Почему непременно на горнолыжный курорт? Что она там станет делать-то, Нинка эта? Пыжиться и тужиться, чтобы ее к разряду гламурных жен преуспевающих бизнесменов причислили?

– И на кой черт им все это надо, Санек? – сокрушался он потом, расстроенный тем, что планы на Рождество им всем, включая мать Кирилла, поменяла новоиспеченная Ляля. – Как бы хорошо после сугробов у каминчика погреться в доме Анны Федоровны.

– Они и там после сугробов у каминчика погреются, – сказала его жена, а потом продолжила: – Снимут роскошный номер с видом на горы. Вечерами будут выходить в свет. Танцевать энергичные танцы, вести пустые, ненужные разговоры с совершенно посторонними, ненужными людьми. Затем вернутся в номер, займутся любовью. А после эта Нина-Ляля будет хвастаться своим подругам, как все это шикарно и замечательно у них было. А замечательно вряд ли будет, Саша, потому что все там чужое, включая кровати и простыни.

– Думаешь, Кирюхе это надо?

– Его Ляле это надо, – пожала плечами жена. – Значит, и ему тоже.

– И зачем он с женой расстался, хорошая пара такая была.

Маркову и в самом деле было непонятно решение друга, равно как и его выбор. Нет, новая жена Кирилла была красивой. Пожалуй, даже очень красивой. Но она была настолько пуста и беспечна, что Марков так и ждал от их нового брака подвоха…

– Санек, подойди сюда, – позвал он тоном, не допускающим возражений.

Саша послушно пришла с кухни, где загружала посудомоечную машину и вытирала стол. Послушно встала напротив мужа.

Она вообще была очень послушной женой. Послушной, уважительной и очень любящей. Если бы Марков поступил с ней, как Кирилл поступил со своей бывшей, она бы просто умерла. И отступных никаких не потребовала бы: они бы ей не пригодились, потому что она бы точно умерла.

– Что ты, ну что? – подняла она на мужа глаза.

– Целовать тебя хочу перед уходом, – заявил он и тут же потянул ее к себе, обхватив за поясницу. – Целовать, повелевать, чтобы без меня не скучала. Чтобы без нужды нигде не шлялась по городу. Если что нужно, позвони, пришлю машину.

– Я же сама за рулем, Саша! – взбрыкнула она.

– Знаю я этих баб за рулем!

– Я не баба, я женщина, – она провела губами по его щеке, шепнула в ухо: – Твоя женщина.

– Моя! Ты моя женщина, но… – он отодвинулся к двери, отпуская ее, и снова строго: – Но за рулем ты, Санек, все равно баба! Так что звони!..

Она не позвонит, с раздражающей душу тревогой подумал он, опускаясь в лифте на первый этаж. Никогда не звонит, бессовестная, когда уезжает. Считает, что мешает ему работать своими звонками. А он бесится потом, когда по домашнему телефону она ему не отвечает, а мобильный у нее где-то глубоко в сумочке, а у нее руки заняты пакетами с продуктами, и она спешит к машине из магазина, и потому ответить ему сразу никак не может.

А ему надо, чтобы тут же отвечала! Чтобы, как только он послал ей звонок, она сразу бы ответила. Ведь он боится за нее, поэтому начинает с ума сходить, и объяснений потом никаких не принимает насчет телефона на дне сумки и занятых рук. И даже кричит на нее и ругается. Только Сашка на него не обижается.

– Что же я стану на тебя обижаться, если у тебя даже губы трясутся, так ты боишься за меня, – объяснила она ему как-то, когда он начал прощения просить у нее за свое недостойное грубое поведение. – Я не обижаюсь, милый!..

Обижаться не обижается, но из дома все равно уезжает. И услугами его водителя почти никогда не пользуется. Редко, редко, когда уже сумки неподъемные. Это когда грядут праздники и могут прийти гости.

Марков сел в машину и тут же полез за мобильным.

– Ты чего? – тут же заволновалась жена. – Забыл что-нибудь? Что?

Он представил, как она крутит сейчас головой, пытаясь найти забытую им вещь. Как подпрыгивают ее кудряшки, и она их судорожно заправляет за уши, а глаза такие тревожные-тревожные: надо же, Сашенька что-то забыл, а он уже опаздывает.

Какая же милая, какая же родная! Господи, спасибо тебе за нее!

– Да ничего я не забыл, Санек, – сквозь неожиданное удушье проговорил Марков. – Просто захотелось тебя услышать.

– Ну, Марков, ты даешь, – ахнула она. – Только же из дома вышел. Все хорошо?

– Ага… Ты это, Санек…

Марков замялся. Не хотелось повторять ей снова и снова про то, чтобы звонила, чтобы телефон брала в руки, а не прятала где-то под косметичкой, кошельком и очечником.

– Да знаю, Саш, знаю. – Она заулыбалась, слышно было, что улыбается. – И звонить буду, и телефон буду под рукой держать. Не переживай. До вечера. Да, только что вспомнила. Не забудь Кирилла пригласить к нам на ужин. Пока…

Глава 5

Марго уже минут двадцать сидела в своем кабинете, уставившись в одну точку, и удовлетворенно улыбалась.

У нее все выходило! Все получалось! Вообще всегда и все получалось в жизни. А в последние два месяца особенно. Она была везучей. Везучей и очень наглой. И собственно, никогда не переживала по поводу второго своего отличительного характерного качества.

Да, она наглая. Да, умеет не только поймать удачу за хвост, но и удержать ее в своих руках. Не станет расшаркиваться, извиняться, мучиться глупым чувством вины только потому, что рядом с ней кто-то несчастен, а у нее вот все отлично. Мало того, она могла пойти по головам и по трупам, стоило лишь капризной удаче замаячить на горизонте. Плевать ей было, чьи хребты хрустят под ее острыми каблуками, плевать! Ей надо – она догонит, поймает, скрутит, станет стеречь.

Конечно, ее не любили. Вернее, ненавидели. Но она и не переживала. Главное, ее любил отец, восхищался ею, а все остальные пускай катятся. Она ими пользовалась, пользуется и будет пользоваться.

Вспомнив про отца, Марго опечалилась. Это было единственное, что вгоняло ее в тоску. Отцу было под семьдесят. Старик сдавал на глазах. Сколько-то ему еще отпущено его стариковских лет? Не станет его, что она будет делать-то, господи?! Кому будет рассказывать о своих подвигах, достижениях, пакостях?! Кто станет слушать ее с широко распахнутыми глазами, боясь сглотнуть? Кто выдохнет потом с восторгом:

– Не, дочка, тебе бы президентом быть, а не заместителем директора! Такой размах!.. Надо же, а они даже ни сном ни духом?

– Обижаешь, па! – задавалась Марго, таская с тарелки любимые оладьи из кабачков, которые отец специально научился ради нее делать. – Все думают на другого человека!

– Э-ээх, тебе бы в политику, дочка, – тут же подсказывал отец, поглаживая полный дочкин локоток. – Там такими методами далеко можно зайти!

– Во-во, зайти-то – зайдешь, да ни хрена не выберешься потом, па. – Марго облизывала пальцы от сметаны. – Мне и в фирме неплохо. Живу, как у него за пазухой! Ничего почти не делаю, все на помощников свалила. Знаю, когда с работы надо срулить, чтобы вечерние приказания Эмме достались… Кстати, ты не представляешь, какой сюрпризец я ей готовлю, па!

Про дочкину неприязнь к высокой блондинке Эмме Быстровой отец знал, как никто другой. Очень часто Марго жаловалась ему на нее, и все больше без причины. Быстрова-то ее совершенно не трогала, не обижала, даже, кажется, внимания на нее не обращала. Это-то, видимо, и задевало Ритку. Она ведь привыкла, что все вокруг нее вьется хороводом. А тут полное безразличие. Разве простишь?

– Ты бы поаккуратнее с ней, Ритка, – прикрикнул отец, поднялся, кряхтя, с мягкой скамейки в углу – дочкин подарок, поплелся в кухню. – Чай-то заваривать?

– А с чем?

Марго с сожалением посмотрела на опустевшую тарелку. Потом перевела взгляд на свой пухлый живот, сложившийся тремя крупными валиками, ухватила его пальцами, потрясла любовно.

А вот не собирается она худеть, что скажете, а? Пускай такие, как Быстрова, диетами себя изнуряют. Пусть в зал бегают, скачут там, гантельками упражняются, потеют, пыхтят.

Она – Маргарита Шлюпикова, сорока шести лет от роду, высокая, статная, рыжая, яркая, веселая, удачливая, худеть, пыхтеть, потеть не станет. Ее и такую любят, со всеми ее ста килограммами. А Эмму вот Быстрову – нет, не любят. Правильнее, ее не любит тот, с кем бы она была готова провести остаток своей блеклой, худосочной жизни.

Не любит ее Александр Иванович, хоть удавись! Жену он свою любит, с которой вместе со школьной скамьи, болтают.

Марк, пускай и не красавец, но весьма удачлив и чрезвычайно богат, от нее сбежал, хотя Быстрова и думает, что сама выставила его. Андрей – симпапусечка такая, конфетка сексуальная – тоже удрал от нее, правда, и тут Эмма считает себя инициатором разрыва отношений. Один Сергей оказался из стойких. Влюбился, кажется, в эту треску.

Втрескался в треску! Тут же придумала Марго и рассмеялась одиноким злым смехом.

Вот его Эмма точно сама выставила за дверь. Он жаловался Марго и скрипел зубами, вспоминая, как варил этой неблагодарной бабе диетические супчики и кисели из лесных ягод. Как убирал, мыл, стирал, гладил и как потом был безжалостно изгнан.

– Да за что, не пойму?! – восклицал он с болью, из чего Марго тут же сделала вывод, что ранка-то все кровоточит, не затянулась.

– Да гадкая она просто, Сергунчик, – подсказала ему вчера Марго, когда навещала Сергея на его новом рабочем месте. – Прими это как должное. Гадкая, высокомерная и глумливая.

– Думаешь? – не очень-то поверил он.

– Уверена! – Марго округлила правдиво глаза, в которых отродясь правда не ночевала. – Она ведь глумилась тут в фирме над тобой, когда ты ее пирогами да блинами встречал. Плебеем называла.

– Точно?! – Сергея будто кто под дых ударил, так сделалось в глазах темно. – Неужели могла?! А еще интеллигентной себя считает…

Он прикусил губу, сболтнув про Эмму нехорошее.

Зря он все-таки рассказал этой рыжей толстухе историю своих отношений с Эммой. А как было не рассказать?! Как?! Если Эмма, обнаружив его в этом кабинете, выскочила отсюда, словно ей кто в лицо кипятком плеснул. И тут же в отдел кадров побежала. Там закатила жуткий скандал. Ей прямиком ткнули пальцем в Марго, мол, она привела мальчонку, ее протекция. Эмма бегом к Марго и, стараясь говорить вежливо, попросила парня с рабочего места устранить. Марго, разумеется, отказала, сославшись на высокий профессионализм нового сотрудника, без которого она просто ну никак. А потом к нему с вопросами. И даже за ухо его потрепала.

– Будет тебе наука, гаденыш! – шипела Марго ему в лицо разгневанно. – Решил к Эмме через мою постель вернуться? Я вот тебе!..

Он каялся, просил прощения, говорил, что никогда больше и ни в жизни!..

Он же не знал – наивная душа, что Марго все, все, все о нем знала. У нее вообще хобби было такое, узнавать все обо всех мужиках Эммы Быстровой.

И про Сергея она, конечно, тоже знала. И когда он нечаянно толкнул ее локтем возле супермаркета, она нарочно выронила пакет и позволила потом сопляку обратно проводить ее в магазин, а там разыграла целое представление. И в его кабинете представление разыграла, оскорбилась она будто бы.

Да ее оскорбить и обидеть просто невозможно, потому что ей на все и на всех плевать. Она может ненавидеть совершенно без причины, как вот Эмму, к примеру. Или любить может тоже без причины, это она про всех красивых мужиков вместе взятых.

Ну, имеется у нее эта слабость – имеется. Любит она красивых мужиков. И желает приобщить к своей коллекции новый попавшийся ей на глаза экземпляр.

– Сгубит тебя твоя страсть, Ритка, – не раз вещал отец, когда она рассказывала ему об очередном своем похождении. – Так и знай, сгубит. Вышла бы замуж…

– Папа, о чем ты говоришь!!! – ржала, как лошадь, в ответ Марго, целуя отца в седую макушку. – Какой муж?! Да я его растопчу, как тлю, на второй день!..

– С чем чай-то станешь пить, Ритка? – крикнул ей из кухни отец. – Булка есть, сочник с вечера остался. Утром запеканку делал творожную.

– Тащи все, па. – Марго снова потрепала толстые складки на животе. – Жрать так жрать! Любить так любить…

– Это ты о чем? – не понял отец, таская с кухни тарелки в «залу», как он именовал свою единственную комнату в «хрущевке».

– Да так, ни о чем. – Марго схватила с тарелки сочник и впилась в его подсушенный духовкой до хруста край.

– А что за сюрприз ты Быстровой приготовила, дочка? – снова вспомнил отец неоконченный разговор.

– О-о, па! Это такой сюрприз, что после него она вряд ли когда воскреснет!

– Ты бы поаккуратнее с ней, Ритка. Опасно тягаться с фаворитками своих руководителей.

– С кем?! – Она аж поперхнулась и застыла, выпучив глаза, с оттопыренной щекой, куда успела уже впихнуть почти весь сочник. – С фавориткой?! Да какая она, к черту, фаворитка, па?! Ты… Ты просто не знаешь многого!

– Ты же сама говорила, что Марков ее уважает, – напомнил отец, немного стушевавшись: кажется, сказал что-то невпопад.

– Уважает! Посмотрим, как он ее зауважает, курву эту!!! Да и вообще… – Марго, как удав, протолкнула громадный кусок сочника в горло. Зашипела, закрутила головой, проглотила наконец. – И вообще, она ему не нужна! Он жену свою любит и любить будет всегда. Это даже Эмма знает. И не пытается ничего сделать. Страдает, так сказать, на расстоянии. Благородная… тварь!

– Вот, вот! – Отец поднял в потолок скрюченный артритом палец. – От таких благородных тварей и беды все наши. Они на многое способны!

– Да уж знаем теперь обо всех ее способностях. – Марго прищурила левый глаз.

К слову, глаза ей достались от матери наипрекраснейшие. В них ее отец наглядеться не мог, все время супругу свою покойную вспоминая. То зеленые будто, точно – зеленые на солнце-то. А как разозлится, то карими вмиг делаются. Разве же такое возможно, а? Странности природные просто какие-то. Сейчас вот на него кареглазая Марго смотрела, а еще час назад глаза ее поблескивали, как два умытых росой крыжовника. Чудеса…

– Знаем, па, много чего про нее знаем. Теперь вот только не оступиться. – Марго потянулась к тарелке, на которой, залитая сметаной, покоилась творожная запеканка. – Ну, интуиция меня никогда не подводила, думаю, что и на этот раз поможет быть начеку.

– Хорошо, хорошо, – закивал согласно отец, рассматривая дочь с тревогой, никого ведь, кроме нее, у него нет. – Только прошу тебя, будь осторожнее, Ритка!..

Марго отца любила, очень любила. Но даже ради этой любви не могла отказаться от честолюбивых планов. А когда к честолюбию примешивался еще и финансовый интерес, да какой (!), то отступать она не могла.

– Маргарита, – позвал ее приятный баритон личного секретаря в селекторе, – вы просили напомнить, что к трем часам вам надо быть у Маркова.

– Спасибо, Харитоша, я помню, – отозвалась Марго, послав в селектор воздушный поцелуй. – А не выпить ли нам кофейку перед рингом, а, как считаешь?

– Мигом, Маргарита!

У нее ведь парнишка в секретарях служил, не бестелесная моль, которой Эмма обзавелась. Высокий, стройный молодой человек с великолепным именем Харитон, с умопомрачительной сексуальной неутомимостью, приятной способностью не задавать лишних вопросов и с неиссякаемым аппетитом до денежных средств.

Ох уж эти деньги! Марго была бы осмеяна, признайся она кому-нибудь, что почти равнодушна к деньгам. Ей плевать было, сколько и в какой валюте их у нее в кошельке. Сегодня нет, значит, завтра будут. Никогда не копила, никогда не скупилась. Она и в коммуналке зажилась по этой самой причине, что ей все равно было где жить. Тут ей даже веселее, сколько ископаемых под ногами путается, развлекайся – не хочу.

Она-то деньги не очень жаловала, а вот такие, как Харитоша…

Она ведь не была скупа, так? Так. Она должна была быть щедрой, не правда ли? Совершенно точно. Одаривать, задабривать, заманивать. Она и дарила, манила, отстегивала и на подарок девушке, и на лечение маме, да и просто на новые брюки.

– Не будь я с ними столь щедра, пап, не была бы столь и востребована, – огрызнулась она как-то, когда отец уж и вовсе перешел все границы, ругая ее за транжирство.

– Так уймись! – бушевал он. – Ведь полтинник скоро!

– Не могу, – лыбилась Марго похотливо. – Вот люблю я их, па! Как сахар, как рахат-лукум люблю! С этим я живу, с этим и подохну…

Харитоша вкатил столик на колесах, согнувшись в три погибели. Специально, стервец, задницу свою ей напоказ выставляет. Не иначе денег сейчас начнет просить. Мог бы одну чашечку-то и в руках донести, нет же, стол прикатил, будто она борща полведра попросила.

– Все, ступай, – неожиданно строго приказала Марго, хотя всегда позволяла себе вольности со своим секретарем, когда они были один на один. – Кто-нибудь приезжал в фирму в мое отсутствие?

– Да, Маргарита Осиповна, – кивнул Харитоша, отомстив ей тем, что назвал по отчеству, знал же, засранец, что она своего отчества не терпела и просила называть ее по имени. – С утра у Маркова посетитель.

– Кто такой? – Марго вытянула шею так, что двойной подбородок исчез, как по волшебству.

– Гнедых Кирилл Андреевич, если разведка не наврала.

И Харитоша метнул в ее сторону укоряющий взгляд. Вот, мол, старался для тебя, старая кобыла, старался, сведения добывал, а ты меня вон из кабинета.

– Гнедых?! – Она растерянно поморгала. – А кто такой этот Гнедых?

– Не знаю, – соврал Харитоша. – Знаю, что вчера его встречала в аэропорту Быстрова.

– Так, так, так… – Марго вылила в луженое горло гадское пойло, которое Харитоша гордо именовал кофе, но так и не научился его готовить. – Слушай, мальчик мой.

– Да, да, да, – он подался вперед, поняв, что потеплело. Глядишь, и премирует.

– Узнай мне все про этого Гнедых. Кто такой, откуда, чем занимается вообще, зачем прикатил. Все! Понял меня? – Она характерным взглядом смерила секретаря с головы до ног. – И поменьше старайся языком молоть и на виду болтаться. Все! И помни, что я сказала, а то задницу надеру, гаденыш!

Харитоша довольно улыбнулся. Убрал в карман пиджака три сотни зеленых, которые ему начальница сунула на непредвиденные расходы и на то, чтобы разговорить неразговорчивых. И вышел из кабинета. Теперь стоило потянуть время. Дождаться, пока Марго смотается к Маркову и вернется оттуда. И потом уже доложить о том, о чем знал еще с самого утра.

С Гнедых Марго не столкнется. Тот уехал в гостиницу и отпустил водителя до вечера. Ей никто ничего рассказывать не станет, потому что терпеть ее не могут, значит… Значит, у него есть надежда выкачать из этой жабы еще сотни три-четыре. А что? Наболтает ей, что свои потратил, развязывая язык референту Маркова. Марго поверит. И проверять правдивость его слов не будет. Глупо это и опасно. Здесь вообще становилось почему-то опасно работать. Еще полгода назад было тихо и спокойно. А после того как два месяца назад случилось то, что случилось, Харитоше стало неуютно. Все казалось, что за ним подсматривают. Что начальник службы безопасности смотрит на него с придиркой. Что Марков как-то не так здоровается.

Ушел бы! Давно бы ушел, кабы не Марго. От нее уйти было тяжелее всего. И не только потому, что премировала его регулярно и заставляла умирать и рождаться заново младенцем в своей кровати. А потому уйти не мог от нее Харитоша, что эта гадкая баба знала о нем кое-что такое, что другим знать было не надобно. Он сболтнул как-то в постельной исповедальне, она запомнила. Зацепила на крючок и однажды, когда он намекнул, что подыскивает себе новое место, тюкнула его по башке, сказав, что он уйдет от нее тогда, когда она ему позволит или прикажет, к примеру.

Вот и маялся Харитоша в муторных ломках. И мечтал время от времени, как этой мерзкой бабы вдруг не станет. Он, допустим, приходит на работу. Усаживается за свой стол в приемной, и тут вдруг ему звонок по внутренней линии.

– Алло, приемная Шлюпиковой, – отвечает он привычно.

А ему сухим, казенным голосом говорят, что так, мол, и так, померла Маргарита Осиповна. Пригрел ее тот самый свет, куда она мечтала отправить всех своих врагов. Не желает ли Харитон принять участие в гражданской панихиде?

Он, конечно, желал. И участие принять желал, и еще сильнее желал, чтобы умерла его тайна вместе с Марго. Больше-то он никому об этом не расскажет. Поумнел! Только бы вот не стало ее поскорее, а…

Глава 6

Почему, интересно, в их отделении выживают самые мерзкие? Это во всех отделах внутренних дел так обстоят дела или только в их районе? Ведь сколько хороших ребят поувольнялось из-за подлюк типа этого сморчка Левина Ивана Васильевича. Уволились, поменяв профессию. А вот Левин Иван Васильевич менять ее не хочет. Хотя его тезка в любимой комедии взял и поменял. А Левин не хочет! Он продолжает ходить в капитанах, работать так, чтобы другим тошно было, и еще так, чтобы другие – нормальные порядочные ребята – писали рапорты об увольнении.

Почему так? Потому что тесть этого Левина у них в начальниках отдела внутренних дел сидит и такой же мудак, как и его зять? Или потому, что этот Левин родился мразью?

Сколько раз он себя уговаривал не связываться с этой шмакодявкой, сколько раз приказывал себе сцепить покрепче зубы и не реагировать на его грубые шутки. Уговаривал держать ухо востро и остерегаться подстав с его стороны. Просто мысленно посылать его туда, откуда не возвращаются, и все.

Нет же! Мы из благородных! Гордые мы! Может, поэтому он до сих пор и в лейтенантах, потому что гордый очень?

– Орлов, ты в каких небесах паришь? – впился в мозг отвратный голос Левина.

У него в самом деле был отвратный голос, без предвзятости – отвратный. Какой-то сипловатый, слюнявый. Он ведь через слово слюну в себя с шумом втягивал. Может, жрать вечно хотел, и у него, как у собаки Павлова, бесконечное слюноотделение херачило?

– Да, товарищ капитан, – невпопад отозвался Орлов Геннадий Васильевич с ленцой, за которую Левин готов был его искусать, да с зубами проблемы имелись. – Слушаю!

– К этому времени ты должен был уже сказать – слушаюсь!

Иван Васильевич с шумом втянул в себя слюни. А Орлова тут же затошнило. Ну, до чего же, сука, противный! Как его жена терпит?! Видел их как-то вместе, приличная вполне женщина. Так мало того, болтают по отделению, что у Левина любовница молодая есть, чуть ли не школьница.

– А ты не слушаешь меня ни хрена!!! – просипел Левин гневно. – Витаешь в облаках, как орел горный!!!

И он улыбнулся, довольный своей плоской шуткой. На это Орлову было плевать. Пускай хоть орлом, хоть козлом горным называет, лишь бы отстал. Он только тех шуток ему не прощал, которые касались его разбившихся вдрызг отношений с Ольгой.

Знал ведь, знал, сука, как больно было Орлову, вернувшись из «горячей точки», обнаружить свой дом опустевшим. Знал, как долго он искал ее – пропавшую в неизвестном направлении. Как он бился насмерть с ее новым избранником и как проиграл, – все знал капитан Левин.

Нет, Орлов не проиграл в бою этому сраному каратисту. Он вырубил его с четвертого подхода. Да так, что малый хлопнулся оземь и едва с нее поднялся через полчаса. Он проиграл в том, что Ольга не выбрала победителя. Она предпочла зализывать раны поверженному Орловым противнику. А на него еще и наорала вдобавок.

– Ты!.. Ты мужлан, скотина, убирайся!!! – гневалась она, прикладывая свой носовой платок к рассеченной брови ее нового любимого. – Думаешь, ты кулаками вернуть меня сможешь?! Думаешь, я прямо сейчас с тобой пойду?! Я ушла от тебя, Орлов, понимаешь!!! Ушла!!!

Он не понимал. Не понимал, что могло случиться за те три месяца, пока он охранял где-то далеко чужой покой. Он ведь ее руки со своей шеи еле оторвать сумел перед автобусом, когда уезжал. И потом еще пару недель слушал ее плач по телефону. И скучает, и любит, и тревожится. Что же могло случиться?! Успокоилась? Разлюбила? Утешилась?

Больно Орлову было так, что дышать не мог, под ребрами что-то постоянно кололо и кололо. У него так было, когда мать хоронил. Теперь вот снова накатило. Еще и коленки разнылись, аж припадать на обе ноги стал.

– Что это ты, Орлов, как подстреленный ходишь? – приставал к нему Левин в то тяжелое для Гены время. – Подстрелила тебя твоя касатка, так? На обе ноги захромал, ай-ай-ай!!! А я всегда говорил, не надо связываться с такими красивыми суками! Выбрал бы себе бабу попроще, она бы тогда точно дождалась. А то на Ольгу он глаз положил. Да ты не успел уехать, к ней очередь выстроилась. Я как-то мимо ее дома ехал, видел! В три круга вокруг дома хвост той очереди…

Если бы Орлов дал ему в зубы, тесть Левина его точно бы убрал из отдела, уволив за нарушение. А кого-нибудь поподлее на место Гены поставил бы. Он тогда не мог себе позволить такую вольность. Ребята из его команды не простили бы, что он из-за неверной бабы их предал. Их бы всех по одному ставленник начальника поглодал. А за Орловым они были как за стеной. А теперь…

Один за другим положили рапорты на стол Орлова его пацаны.

– И ты, Гена, уходи. Не отдел, а гадюшник! – обнимал Орлова за шею корефан Стас, когда они обмывали его перевод в соседний район в его гараже.

– Куда уходить-то, Стас? Что я умею, кроме как урок ловить?

– Так и я не на завод ухожу, – таращил на него пьяные глаза друг. – Я в соседний РОВД ухожу. Давай следом за мной.

– Посмотрим… – отвечал он уклончиво, хотя знал, что не уйдет.

Он не мог проиграть этой паскуде с обильным слюноотделением. Не мог позволить ему насладиться победой. Он не любил проигрывать. Мог проигрывать, но достойному. Как, к примеру, тому каратисту. Пацан боролся честно. И бился правильно, без подвохов.

А Левин – гнида. Он честно не может. Он только через подставу. И ему позволить взять над собой верх Гена не мог.

– Если тебе все ясно, Геннадий Васильевич, то я вас больше не задерживаю. Ступайте, инструктируйте нового сотрудника. Он вас заждался у вашего кабинета.

И мерзкий человечишко с капитанскими погонами мелко, хрипло рассмеялся.

– А болтают, что она прехорошенькая, – вдруг заговорил Орлов, медленно поднимаясь.

Разве он мог позволить, чтобы последнее слово осталось не за ним, разве упустил бы возможность вогнать поганый левинский смех ему обратно в глотку? Нет, конечно! Это в нем, наверно, ген родовитых Орловых зашевелился.

– А что? – потускнел сразу Левин, с неприязнью разглядывая туго натянутый китель на широченных плечах бравого лейтенанта Орлова. – Что меняет, хорошенькая она или нет?

– Да нет, я так, – одно плечо чуть поднялось и опало, голова даже не повернулась. – Если хорошенькая, то, наверно, ее прямо на столе в кабинете можно будет?.. Чего время терять на поиски, если все под рукой. Спасибо начальству!!!

Левин аж захрюкал от возмущения, но сказать в широкую сильную спину ничего не успел. Орлов уже ушел. Если бы ему довелось узнать, какие демоны сейчас разрывали душу лейтенанта, он бы остался доволен.

Вот сука!!! Решил все же додавить!!! Решил, что таким вот мерзким подставным способом заставит Орлова написать рапорт. Орлов последний, наверное, в их РОВД остался, кто не брал, не стучал, не подставлял, а просто работал. Он у них, как прыщ на заднице, торчал, который не задеть нельзя было. Он ведь молчать не мог. Нет-нет да подковырнет мздоимцев так, что у тех хребет дыбом топорщился. Стоит тот бедолага и думает, а что, если тот сизый дядя, которому без денег было отказано в возбуждении уголовного дела, а за деньги – пожалуйста, и правда из службы собственной безопасности?! Что, если Орлов не соврал, когда намекнул на это?!

Бельмом Орлов был, прыщом и мозолью. От такого надо было как можно скорее избавляться. А как?! Как избавишься, если у него процент раскрываемости самый лучший не только по району, но и по городу? Как избавишься, если один из парней из его отдела ушел как раз в эту самую службу собственной безопасности? Может, он им стучит? Может, так и ждет случая, чтобы зацепиться и всех под суд отдать? А вот кабы он ушел! Сам бы взял и ушел, а!

А он не уходил и не уходил. Уже и весь отдел его развалился, он все равно сиднем сидит. И пашет, и пашет, пашет как проклятый. Ночью уходит с работы и часа через три-четыре возвращается. И даже о помощниках не заикается.

Ну, ничего, они ему и без его ходатайств помощника подсуропили. Век помнить будет такую заботу от начальства. В чем подвох? Так ведь девку необстрелянную со студенческой скамьи ему в отдел сунули. Пускай теперь повозится с ней и сопли ей повытирает. Что-то теперь с его раскрываемостью станет, а? А то, понимаешь, лучший он!..

Девица не понравилась Орлову с первого взгляда. Со второго он понял, что стойкая неприязнь будет сопровождать их отношения вечно и ничто уже не способно исправить ситуацию.

Очки на маленьком носике. Волосики серенькие в тугом пучочке на затылке. Серая юбка до коленок. Какие-то нелепые туфли на толстом каблуке. Сизая кофта с застежкой под самый подбородок. Там, где должна быть грудь, – какие-то оборки, оборки. Попробуй угадай, есть что под кофтой или только шелковое жабо топорщится.

– Отличница? – спросил он вместо приветствия.

– Нет.

Строгие глаза цвета талой воды смотрели на него сквозь тонкие стекла с легкой усмешкой, и это Орлову не понравилось.

Что же, и эта тля вздумала над ним насмехаться? Мало ему Левина! Так теперь еще и эта? Может, сродни она капитану, а?

– А кто же? Удовлетворительница?

Он пропустил ее мимо себя в кабинет, специально встав в дверном проеме так, чтобы девушке пришлось протискиваться. Должно же было ее что-то смутить. Но девица проскользнула так виртуозно, что меж ними и еще одна такая же прошла бы.

– Из троечниц мы, Геннадий Васильевич, – она протянула ему узкую ладонь, пожала руку по-мужски крепко. – Влада… Влада Владимировна Удалова.

– Орлов, – буркнул он, быстро избавляясь от женской ладошки, оказавшейся очень сильной. – А что же из троечниц-то, Влада Владимировна?

– Так не захотела быть удовлетворительницей, – просто ответила она, погасила улыбку и кивнула на пустой стол у окна, как раз напротив его стола. – Можно занять тот стол?

– Валяй, троечница.

Ее ответ Орлову понравился, но размягчаться он не собирался.

Ну, востра на язык, дальше-то что? Может, врет? Может, троечница потому, что вместо занятий шлялась и пьянствовала. А сессии на папины деньги сдавала.

Они расселись. Влада Удалова тут же начала двигать ящиками, доставать какие-то бумаги, просматривать, делить на стопки.

Работать она приступила, скажите пожалуйста! Чуть не гавкнул на нее Орлов. Так и тянуло заорать на нее, чтобы положила все на место. Не ею положено было, не ей и сортировать.

Понимал, что не прав, конечно. Он сам давно должен был этим заняться и проверить, что там ребята наоставляли ему в наследство. Но все некогда.

Ладно, хрен с ней, с этой троечницей, не пожелавшей быть удовлетворительницей, пускай сортирует.

– Вам ведь меня в наказание прислали, так? – нарушила она тишину часа через два своей кропотливой, пыльной работы с бумагами.

– Не понял! – Орлов повысил голос, оторвавшись от отчета.

Надо же, третий день собирался делать его, а все руки не доходили. Пришла какая-то серая мышь в отдел и, ни слова не говоря, ничего не требуя, ни на что не намекая, взяла и засадила его за отчет. А писать отчеты он ненавидел!

– Ты что-то сказала, детка? – Скулы у Геннадия заходили. – Не много ли себе позволяешь для первого рабочего дня?!

– Да я ничего такого и не позволяю себе, – спокойно парировала Влада, пододвинула к краю стола три равные по высоте стопки бумаг. – Вот позволила себе немного разобрать документацию. Первую кипу можно утилизировать смело. Вторую надлежит сдать в архив. А с третьей…

– Что с ней?

– С ней надо работать. Тут показания свидетелей, даты совсем свежие. Думаю, что показания эти каким-то чудом не попали в папки с заведенными делами. Да и не чудом даже, а по недогляду.

– Это по чьему же недогляду, Влада Владимировна? – У Орлова затрепетали ноздри.

Девка не сахар. Видимо, Левин знал, кого просить. Вишь ты, недогляд она тут нашла чей-то. А чей? Ясный перец, его недогляд. Он же был начальником отдела.

– Это не мое дело, Геннадий Васильевич, – ровным тоном ответила она.

Снова глянула на него с пониманием, и от этого Орлову еще противнее сделалось. Только умниц ему и не хватало тут. Станет умничать, лезть под руку, раздражать.

Нет, сильно умных баб Орлов не любил. Глупые раздражали, конечно, но сильно умные казались ему существами бесполыми.

– Я очень проблемный человек, Геннадий Васильевич, – нарушила она тишину еще через полтора часа, когда Орлов уже хотел было собираться на обед. – Постоянно лезу не туда, куда надо. Где нужно промолчать, там рот раскрываю непременно.

– Это как же? – вдруг заинтересовался он, отчет закончил, можно было и поболтать. – За справедливость, что ли?

– За нее, за нее, родимую, – обронила она с печалью. – Поступила в медицинский институт. Так со второго курса попросили.

– Попросили? – выгнул Орлов бровь дугой.

Сам-то он из педагогического был изгнан. В школу милиции уже потом поступил.

– Завалили, вернее, – призналась она с неохотой.

– А за что? – поинтересовался он.

– Так на декана жалобу накатала, он у меня взятку вымогал.

– За что? Не успевала?

– Все я успевала! – возмущенно отозвалась Влада. – Факультет престижный стоил очень дорого.

– Что, прямо так и сказал? Напрямую?

– А чего нет?! Вызвал к себе и обозначил цену. Или, говорит, быть тебе, Влада Владимировна, педиатром.

– Совсем обнаглели!

Орлов установил локоток на стол, подпер щеку кулаком.

Интересный экземпляр ему, оказывается, подсунули. Надо бы навести о ней справки, озадачить своих бывших сотрудников. Если все так и она не врет, заранее подготовив себе легенду, то, может, они и сработаются.

Тогда держись, Левин! Вдвоем они ему точно отдел загубить не позволят.

– Девка эта просто армагедец, лейтенант! – ржал в телефонную трубку бывший подчиненный тремя днями позже. – Если ее попридерживать и направлять в нужное русло, то она не то что Левина, она и его тестя со временем с места уберет. Она тебе не рассказала, чем закончилась ее история в медицинском институте?

– Нет. Просто сказала, что ее отчислили.

– Да туфта это. Она «неуд» получила по предмету, который знала на «пять» с плюсом. Оскорбилась и забрала документы. Гордая очень! Тебе под стать, Гена.

– Так чем закончилась история с деканом? – Орлов недовольно поморщился.

Не надо никого ему под стать. Он сам по себе кот, гуляет, где захочет, и все такое!

– А сняли его, Гена, – снова заржал его друг, которого он попросил пробить девочку на правдивость истории. – И преподы ее потом уговаривали вернуться, она отказалась.

– А в школе милиции что? Почему там на тройки училась?

– У нее всего одна тройка. Остальные – «отлично».

– И почему?

– А тебе что сказала?

– Сказала, что отказалась быть удовлетворительницей.

– Не соврала, лейтенант. Там препод один работает, и предмет-то пустяшный, так он весь понравившийся ему женский пол через себя пропускал. А вот Влада Удалова отказала. Ну и из трояков по его предмету не высовывалась. «Неуд» поставить он не осмеливался, она отлично отвечала, но и на «хорошо» она после отказа рассчитывать не могла.

– Так, так, так… – Орлов помолчал, анализируя, потом спохватился: – Слушай, а чего он к ней прицепился-то? Там ведь глянуть особо не на что. Сизо-серая какая-то. Очки, пучочек.

– Помнишь, как Жеглов сказал Шарапову, лейтенант? – снова развеселился бывший подчиненный. – Ты приглядись к девочке, приглядись, девочка-то правильная…

Глава 7

– Они не должны отдавать его чужим людям, Соня!!! – Глаза Маши снова наполнились слезами. – Они не имеют на это права!!!

– Маш, ты успокойся для начала.

Соседка по коммунальной квартире, полнотелая еврейка Софья Миндалина, погладила Машу по голове.

Ей не было жаль Гаврилову. Ей вообще никого не было жаль после того, как она пять лет назад потеряла всю семью в один из штормов на черноморском курорте.

Они жили тогда в палаточном городке прямо на галечном пляже. Отдыхали там каждое лето – она, муж и двое ее сыновей. Неплохо отдыхали, хотя Софья с удовольствием сменила бы брезентовые стены на что-нибудь посолиднее. Но разве мужу докажешь! Он способен был выколотить копейку из чего угодно, сэкономить на всем. И на отдыхе тоже ухитрялся экономить, восполняя бытовые неудобства собственным энтузиазмом.

Вспоминая осенью или зимой летний отдых, Соня с изумлением обнаруживала, что не было в нем ничего хорошего. Сортир в кустах. Это потом уже биотуалеты завезли, так к ним очередь, и опять же платными они были. Муж гундел, что дорого, приходилось тайком все равно в кусты бегать.

Еду на примусе готовила. Каждый день одну и ту же еду. Суп из пакетов. Макароны либо с растительным маслом, либо с тушенкой. Хорошо, что не было холодильника, а то заставил бы одну банку растягивать на три дня. Чебуреки не покупали. В кафе не ходили. Дискотеки он сам устраивал на пляже. И даже народ сбегался, одураченный его энтузиазмом. Мыться приходилось в палатке над тазиком, потому что за душевые тоже надо было платить.

Одно утешало всегда Софью и радовало, что все вместе они были. Что дети веселы и счастливы. И готовы были на свежем морском воздухе есть макароны три раза в день. Муж заботлив, внимателен. Ночами тайком от сыновей увлекал ее к совсем уж дальним кустам и любил ее там неутомимо, и слова всякие прекрасные нашептывал.

Разве могла она роптать против такого счастья. Она улыбалась и послушно год за годом паковала рюкзаки для их поездки к морю. А потом…

Потом передали прогноз о надвигающемся шторме. Кто-то начал собираться и съезжать. Кто-то, как они, не слышал прогноза. Кто-то, понадеявшись на авось, пропустил штормовое предупреждение мимо ушей и тоже остался. И беды-то, как ни странно, ничто не предвещало. И туч никаких не заходило. Все было, как всегда, за исключением странного тревожного чувства, не дающего покоя Соне с самого утра. Все-то ей казалось, что она что-то то ли потеряла, то ли не нашла.

Часам к пяти вечера подул ветерок и опрокинул пакеты с солью и с сахаром, которые она пристроила на походном столике перед палаткой. Готовить было не с чем. А она компот собиралась ребятам варить из сушеных яблок, которые привезли с собой. И еще картошка от уезжающих соседей осталась, хотелось вареной с укропом. А соли и сахара нет, просыпал ветер. И тогда муж с обычной своей улыбкой, в которую мог вкладывать что угодно – от любви до агрессивного укора, – послал ее в магазин. Проворонила, мол, мамашка, свои запасы, топай теперь сама пополнять. Машину он ни за что заводить не станет.

Она и потопала. Магазин располагался в маленьком поселке. Ох она и попыхтела, топая в горку, ох и поругала скопидома мужа, пожалевшего кружку бензина на поездку. Вот ни за что она на обратном пути спешить не станет. Пускай знает, что над ней нельзя измываться и на ее комфорте экономить. Купить все она, конечно же, купит, но заодно еще и в баню зайдет. Сколько можно над тазиком плескаться?! А если все займет немного времени, то еще и в кафе за плетеным забором наведается.

Ох и пахло оттуда, когда они ездили в поселок за хлебом. И мясом жарящимся, и еще чем-то остро-пряным, и перцем печеным. Софья тогда чуть язык не проглотила. И даже осмелилась запроситься туда. Муж осек сразу. Высмеял ее желание и пригрозил гастритом и язвой желудка. Тогда Софья успокоилась, а теперь нет. Теперь она непременно туда зайдет.

Не зашла.

Еще когда в бане мылась, услыхала страшный вой и грохот за стенами. Потом по коридору кто-то топал, кричал, метался. Кое-как вымывшись и вытершись, Соня поспешила на волю, а там…

А там море бешено плясало почти у самого порога, над головой низко нависло черное небо и жутко выл ветер. Никогда Соня не слышала, чтобы ветер так выл. Видела как-то в кино смерч – ужасное зрелище. А тут воочию убедилась, что ветер может выть, как дюжина страшных демонов.

Она попятилась, еще ничего не соображая, и тут же наткнулась спиной на кого-то, кто застонал с испугом:

– Люди!!! Господи, людей-то всех смыло теперь, кто на берегу жил!!!

Вот тогда и она завыла, соревнуясь по силе и ужасу с ураганом. И даже в волны, омывающие порог поселковой бани, хотела броситься, ее удержали.

Конечно, никого не нашли. Да их и не искал никто. О них даже в сводке происшествий никто не упомянул, она специально у телевизора все новости караулила, как дурочка.

Никто никогда не упомянул о ее детях и муже, будто их и не было никогда. Никто никогда не смог ей их потом заменить.

Она вернулась, долго жила одна в пустой квартире. Редко выходила на улицу. Потом однажды решила выйти раз и навсегда… через окно четвертого этажа. Не разбилась! Сломала три ребра и попала в психушку, вот и весь выход ее. Пока лечилась, к ней никто не приходил, кроме молодого соседского парня Сашки. Он жалел ее, приносил апельсины и кефир. А потом так же вот, жалеючи, присвоил себе ее трехкомнатную квартиру. И так же, жалеючи, выбросил ее на улицу.

Но Соня на него не обиделась. Каждый живет как может и хочет, решила она тогда. Лишь бы никому от этого вреда никакого не было. То, что она оказалась на улице, вредом не считала. И даже где-то в глубине души была благодарна Сашке за то, что он ей документы подсовывал на подпись. За то, что жить заставил на улице. Она немного хоть встряхнулась там, разговаривать с людьми начала. Научилась выказывать сочувствие, но вот по-настоящему сочувствовать и жалеть уже никого не могла. Будто окостенел в ней тот самый нерв, который за жалость отвечал в ее организме.

Она вот и сейчас видела, что Машкина душа разрывается от горя. Понимала, что толстая Ритка не права, что зря взъелась на девчонку. Машка же, она неплохая. И не пила совсем. Ритка как-то так ловила ее всегда, будто нарочно это делала, сука рыжая. Если бы Соню кто спросил тогда, она бы подтвердила, что Машка на тот момент, когда ее Гаврюшку отбирали, не была пьяницей. А была хорошей и заботливой матерью. Это уж потом спиваться начала. А тогда нет, не злоупотребляла и работала.

Но Соню никто не спросил. Да и кто поверил бы бывшей бомжихе? Она и жила-то в этой коммуналке всего два года.

А ведь поселилась как, сказать – никто не поверит! Сашка ведь ее на улице подобрал и сюда приволок.

– Чего же ты, тетя Соня, не сказала, что у тебя нет никого? – корил он ее после бани, где Соня мылась часа два. – Я-то думал, что куда-нибудь к родне подашься. Слыхал, у тебя тетка с сестрой двоюродной за Уралом. А ты в городе, да где! Когда увидел репортаж по телику про то, как вас гоняют, чуть не офигел совсем. Думаю, из-за меня человек пропадает!

Соня лишь улыбалась ему в ответ, с благодарностью собирая бутерброды с тарелки в пластиковый мешок. Она, конечно, могла бы ему возразить и сказать, что не она пропадает, а сам Сашка. Что не стал он счастливым, поселившись в ее квартире.

Женился, родили ребенка. Тот заболел. Жена загуляла, ушла потом и ребенка забрала. Сашка метался, искал их. Нашел будто бы за высоким забором, за которым собаки лаяли. Жена за богатого какого-то вышла. Только не пустили туда Сашку. И ребенка он больше никогда не видел. Начал выпивать. И спьяну во дворе каялся перед старушками, что это, мол, его бог наказал за то, что он Софью Миндалину без угла оставил. Найду, мол, исправлю положение.

Нашел, отмыл, накормил, снял комнату в коммуналке. Даже будто выкупить ее решил. Да хозяин не захотел.

Сашка теперь часто к ней заходил. Все что-нибудь тащил. То куртку новую с вьетнамского рынка, то туфли оттуда же. Продукты таскал еще. Садился напротив и плакал, как женщина. Все-то ему хотелось, чтобы Софья его пожалела.

Она гладила его по голове, как вот Машку теперь Гаврилову. Уговаривала и даже головой сочувственно покачивала время от времени, но жалеть по-настоящему не могла.

– Давай чаю попьем. Мне тут Сашка баранок приволок мешок целый. Говорю, куда мне столько-то, а он говорит, соседей угостишь. Вам тут небось весело. Столько народу! А я, мол, один там в этих страшных стенах. Стены, они… Они, Машка, и правда могут быть страшными. Они ведь и задушить могут!

– Хороший он, твой Сашка, – всхлипнула Маша, вытирая пояском серого халата вспухшие от слез глаза. – Заботится вон о тебе. И родители есть, а он к тебе ходит. Не бросает тебя.

– Родители-то его поедом едят, а я слушаю, – ухмыльнулась догадливо Соня. – Они жизни учат, а я просто слушаю.

– Не учишь?

– А чему я его научить могу, Машка? Чему?! Как страдать? Как от горя умирать день за днем, год за годом? Так он это умеет. А всего остального я и сама не умею. Теперь уж и не научусь.

Соня махнула рукой и пошла к своему столу в огромной кухне чай заваривать.

Делала она это с удовольствием, неторопливо. Вообще, как поселилась в комнате с видом на центральную улицу, снятую для нее Сашкой, Софья много чего делала с удовольствием.

Постель заправлять любила. Шторы задвигать на ночь, включать маленький светильник в изголовье, брать прессу пожелтее и читать всякую дрянь про именитых людей. Не верила, посмеивалась, откладывала потом газету и тянулась к выключателю. Еще пол мыла каждый день в своей комнате и старенький коврик мела с удовольствием. Цветами уставила весь подоконник. Поливала их, разговаривала с ними.

Чаевничать полюбила, заваривая чай и настаивая его подолгу. Разного варенья к чаю подавала, которое варить тоже полюбила.

– Ты варенье, Маш, какое будешь?

Соня поочередно покрутила толстыми пальцами четыре банки с наклейками из медицинского пластыря, на которых своим ровным детским почерком делала надписи.

– Мне все равно, Сонь, все равно. Я не хочу без него ничего, понимаешь!!! – Маша ухватилась за халат на груди и потрясла им. – Я все отдать готова, лишь бы он рядом был со мной.

– Что ты отдать можешь, детка? – вздохнула Соня, накладывая по своему усмотрению варенья из малины в вазочку. – У тебя ведь ничего нет.

– Как же нет?! Как же нет, Соня?! А любовь! Моя любовь! Ее ведь никто не заменит. Как ты не поймешь!

Она уронила руки на коленки, плечи ее начали вздрагивать.

Не думала Маша Гаврилова, что ее становление на путь истинный будет таким долгим, мучительным и болезненным. Представить себе не могла, что, распахнув трезвые глаза, ничего, кроме пустоты, вокруг себя не увидит. И тут еще эта мерзкая Марго!

– Вот скажи, Соня, за что она меня так? Что я ей сделала? Даже не встречались с ней почти, а она так со мной обошлась. За что?!

– Да ни за что! Дурочка ты, Машка, – снова погладила ее по голове Соня и, подхватив под руку, поволокла в свой угол чай пить. – Она же просто развлекается, когда кому-то больно. Ей как бальзам на ее гадкую душу слезы твои. Может… Может, приревновала когда… Ты же пока не пила, интересная была. Глазищи большие, серые… Цвет такой шальной.

– Какой-какой? – удивилась Маша, потрогав веки.

– Шальной. И волосы им в цвет. И белокожая такая, нежная вся. Это потом, когда уж пить начала, ты на мешок серый стала похожа. Одежду всю пропила, волосы мыть перестала. Глаза в прожилках красных.

– Хватит! – прикрикнула Маша и поморщилась.

Вспоминать о своем долговременном алкогольном загуле она не хотела. Мерзко было и зловонно, будто кто ее в мешок с перегнившей картошкой лицом совал.

– Сейчас выравниваешься, – тут же перешла на похвалу Соня. – Молодец. Что с работой у тебя?

– Да стою на рынке на лотке, когда позовут, – вздохнула Маша. – За каждый выход деньги дают наличными. Много ли мне одной надо?!

– Почему ты одна? – удивилась Соня, сдавила баранку в крепкой руке, разбив ее на четвертушки, потрясла ладонью, скидывая крошки, и отправила в рот. – Заладила: одна она и одна! Гаврюха твой жив, здоров, сыт, одет и обут. Да, не с тобой сейчас. Так сама виновата… Не надо было языком вообще болтать, раз такая стервь рядом живет. Пригрозила же она тебе?..

– Соня! – ахнула Маша, тут же вспомнив. – Что я натворила!

– Что?!

– Я ведь тут Марго этой расправой пригрозила. Да при свидетелях!

– Да ты что?!

– Да! Она привела парня молодого, как всегда, красивого. А я только из ванной вышла. Она прямо в коридоре вцепилась в меня и начала при нем оскорблять.

– Дела какие! – фыркнула Соня. – Она ко всем цепляется. Что же ей теперь каждый раз грозить?!

– Я терпела, пока она Гаврюшки не коснулась, – начала оправдываться Маша. – А как только Марго сказала про него, я…

– Что ты?

– Я не выдержала и сказала, что она скоро сдохнет. Прямо при свидетеле сказала. При парне этом. Вот такие дела! Но ты же знаешь, Соня, что я не смогу! Я же никогда!..

Соня Миндалина опасливо отпрянула.

Нет, она точно ничего такого не хочет. Ни бесед на такие опасные темы вести не хочет. Ничего подтверждать или опровергать тоже не хочет. Ей это не нужно вовсе. Лишним для нее это было.

Ее молодой бывший сосед Сашка, сам того не ведая, своим мошенничеством помог ей не только прийти в себя, но заново полюбить всякие разные простые вещи, в которых раньше она никакого упоения не находила.

Достает из шкафа чистый пододеяльник, вдыхает аромат морозной свежести, исходящий от старенького ситца, и радуется. Она ведь долго спала в телогрейках и штанах под трубами подвальными, умывалась водой из лужи порой. Подбирала остатки недоеденных беляшей из урн, доедала из тарелок в открытых кафе. И вши у нее были, и чесотка. И в обезьянник ее бросали, когда у милиции рейд был по отлову бомжей. Потом их, правда, отпускали, кому они нужны, но в спину дубинками получала Соня Миндалина, и не раз.

Да, она теперь способна прочувствовать, оценить и заново полюбить все мирские удобства. Горячая вода из крана течет, пускай к ней очередь из соседей, но ведь она кончается. Газ вспыхивает, как только к нему спичку поднесешь, и супчик сготовить можно, и котлетку поджарить, и варенье сварить. И одежда чистая у нее теперь всегда, пускай и не модная. Она сто лет ведь ничего себе не покупала, старое донашивает, а то, что Сашка таскает ей с вьетнамского рынка, Соня потихоньку продает. Продает, а денежку складывает. И это душу греет, как батареи центрального отопления зимой. Она не поленилась, прошлым летом покрасила их в нежно-голубой цвет. Вся ржавчина закрылась, и Соня теперь в особо холодные вечера греет возле них спину без опаски. Хоть в комнате и теплым-тепло, она все равно спиной о батарею трется. Будто кошка нежится от уюта, который вдруг стал так любим и необходим ей.

А Машка что ей сейчас предлагает? Вернее, не предлагает, а хочет заручиться Сониной поддержкой. Посмотри, мол, на меня, какая я теперь вся хорошая. Никогда в жизни зла никому не сделаю. И смотрит на Соню так, словно та должна кровью и сердцем своим за нее поручиться.

Да разве же можно?..

Да разве же можно за кого ручаться в этой жизни, а тем более за Машку Гаврилову?! Она ведь последние полгода пила так, что света белого не видела. Соня вон и бомжевала, а пить не пила никогда. А эта при доме, работе, а опустилась ниже плинтуса. Кто же знает, что у нее на уме, на душе да в сердце?!

Машка ненавидела Марго люто, и причина тому была. Угрожала ей, да еще и при хахале этой Марго. Теперь-то что? Что она от Сони-то хочет? Снова сочувствия? Так в этом деле она ей не жалейка.

Она почти так ей и сказала.

– В этом деле я тебе не советчик, Маша, – погладила клеенку на своем столе Соня. – Брякать языком не следовало. А теперь…

– А что теперь? – Маша подалась вперед, поняв, что соседке ее исповедь по душе не пришлась.

– Теперь моли бога, чтобы с этой стервой ничего не стряслось.

– А если что стрясется, что тогда? – Маша воткнула ложечку в самый центр вазочки с вареньем. – Меня, что ли, потащат?

– Не знаю, но возможно.

Соня отобрала у Маши ложечку и с обидой швырнула ее в раковину. Если не хотела варенья, чего изгаляться-то? Будто прямо мармеладами закормлена, скажите пожалуйста. Хлеба досыта еще полгода назад не ела. А вареньем ее побрезговала. И вдруг захотелось хлестнуть ее побольнее, и она сказала:

– Хахаль-то Маргариты наверняка вспомнит, кто его любовнице угрожал.

– И че?

– А ничего! – прикрикнула Соня.

Она устала от Машки. Неприятное чувство навязанной ей ненужной чужой проблемы угнетало. И зачем пригласила ее к чаю? Попила бы в одиночестве, подумала бы. Она любила думать. Про всех думала. Про Сашку, про соседей и про Машу Гаврилову тоже часто думала. И Маргариту не обходила своим вниманием Соня. И спорила с ними, и возражала, но ведь не вслух же. О мыслях-то ее никто не знал. Подумала да забыла.

А Машка что удумала?! Взяла и рассказала ей о своей неприятной истории. И будто… Будто сообщницей ее своей сделала, хотя еще ничего и сделать не успела.

Соня этого точно не хотела. И еще почему-то она была уверена, что Машкина печальная история на этом не закончится. Что ее слова, сказанные ею по неразумению или обдуманно, еще отзовутся громким эхом.

В этом Соня была твердо уверена, потому что ее не покидало потом еще два дня ощущение, что она что-то потеряла или чего-то не нашла. Прямо как в тот страшный день на море…

Глава 8

Завтра ее выход!

Марго оглушительно заржала перед зеркалом, с наслаждением наблюдая за тем, как колышется под тонким шелком ночной пижамы ее пышное тело. За стеной что-то громыхнуло, кто-то застонал и все стихло.

Не иначе серая мышара со своего проссатого дивана упала, мстительно подумала Марго, довольно ухмыляясь. Услышала, наверное, ее хохот и упала. Ишь, сука, что удумала! Грозить ей! Да еще при мальчике красавчике.

Хотя чего роптать, ей это даже на руку. Прижучит мышару так, что той и не снилось.

Мальчик теперь на коротком поводке, сидит в кабинете, устроенном ему Марго, уже получил приличные подъемные, потому что не дураком оказался, а смышленым и грамотным специалистом. Сидит там и каждое слово ее ловит. И слушаться ее будет ровно столько, сколько Марго пожелает.

Конечно, он будет беситься, и еще долго будет беситься.

Да, он мечтал быть ближе к Эмме, а тут Марго над ним свою цепкую длань простерла. Эмма будто и не замечает его вовсе, хотя он изо всех сил старается, а Марго как раз наоборот, крепко держит его на крючке.

Все не так, Сергунчик? Все вразрез с твоими планами?

А как ты хотел, желторотый?! Думал, что Марго можно использовать? Ага, как же! Еще не выскочил из тех ворот, откуда весь народ, такой умник, который бы Марго поимел!

Она с нежностью погладила себя по бокам. Потрепала за пухлые щеки.

Завтра! Уже завтра она разыграет такую комбинацию, что самой немного жутковато делалось. Это же надо с таким размахом все спланировать, а! Это же надо так собрать в одну кучу совершенно разных и посторонних друг другу людей, каждого со своей темной историей, и не промахнуться! Она ведь не промахнется, нет? Нет, конечно. Она стратег. У нее план. И она ударит завтра сразу по всем направлениям. Нанесет удар сразу по всем фронтам, сказал бы ее отец, если бы был посвящен в ее план.

Она ударит завтра и с удовольствием понаблюдает, как ловит ртом воздух Эмма Быстрова. Вряд ли она оправится от потрясения, вряд ли. А что с ней произойдет, может, пофантазировать? Нет, не хочется. Чего время зря тратить на фантазии. Результат может превзойти все ожидания, а это и есть истинный успех.

Потом она подставит ощутимую подножку Маркову Александру Ивановичу. Он, разумеется, об этом не знает. Он посвящен совершенно в другую историю. Частично посвящен. Пока он ломает голову и науськивает свою ищейку – Гнедых Кирилла Андреевича, которого специально для этих целей и вызвал, Марго сколотила для него очередную пакость. Мерзкую такую, зловонную, от которой Марков задохнется, когда узнает. Но ведь Марго тут же к нему с кислородной подушкой поспешит, не так ли? Она тут же ему поможет с решением этой мерзкой проблемы, предложив…

Вот тут Марго собиралась конкретно заработать. Марков ведь из-за одной брезгливости заплатит ей, не говоря уж об этической стороне вопроса. Деньги ей сейчас очень нужны. Как-то не привыкла их считать, не привыкла копить, швыряла направо и налево, содержала этих жутких альфонсов…

Ну, может, и не жутких, но все равно ведь содержала. Оплачивала их прихоти. Нет, неверно. Она оплачивала свои прихоти, потому что эти красавчики как раз и были ее прихотью.

Дооплачивалась! Денежки на исходе, а ремонт пора в квартире заканчивать. Что-то зажилась она в этой коммуналке. Развлечение от грызни с соседями перестало удовлетворять. Да еще и мышь эта мерзкая.

Пить она, видите ли, бросила! Головешку свою отмыла! Глазенки просветлели у нее! Скажите, что делается! Сыночка своего, что ли, решила себе вернуть, так? А вот хрена ей! Марго никогда не проигрывала. И она не позволит, чтобы начатое ею дело вдруг было загублено Машкой из-за того, что та лишилась своего пьяного сумасбродства. И еще Марго не позволит, чтобы ее парни засматривались на эту худосочную засранку.

Марго тут же вспомнила встречу в общем коридоре. Каким неприятным открытием для нее было то, что соседка ее весьма и весьма молода и еще очень симпатичная. Серега не зря на нее засмотрелся. Еще пару месяцев трезвой жизни, и у Марго появится серьезная соперница.

Конечно, никто из этих альфонсов от нее никуда не денется, деньгами-то избалованы. Но ведь могут завернуть к соседке, пока Марго под шелковыми простынями остывает после бурных встреч? Могут. И в ее отсутствие к ней могут в постель нырять.

Нет, пора было съезжать из этой коммуналки. Развлеклась достаточно. Жало свое наточила здесь до такой степени, что еще лет на десять хватит жалить всех подряд.

Всех подряд неинтересно, ухмыльнулась Марго своему отражению. Интересно со смыслом, со значением, чтобы удовлетворение переполняло и деньги при этом текли рекой.

Итак, на завтра у нее три мишени.

Первая – Марков, но этот так, чисто из денежного интереса, вопрос пустячный.

Вторая – Эмма Быстрова. Тут все намного серьезнее. Готовилась к этому удару Марго долго. Слушала, опрашивала, подпаивала, заставляла проболтаться, собирала информацию, анализировала. Возможен был, конечно, призовой фонд, но вряд ли. Да здесь даже не в деньгах дело было, а в том, чтобы Эмму Быстрову заставить страдать. Ох, как Марго этого желала! Кто бы знал, как желала!

Подумаешь, красавицей она родилась! Подумаешь, высокородной красавицей! Папа с мамой имели каких-то титулованных предков. Ведь ходит-то как?! Она же ни земли, ни людей, ползающих по этой земле, не видит! Она же себя лучше всех других мнит, хотя это и не так!

– Завтра, милочка! Уже завтра я растопчу твое доброе имя. – Марго затрясла головой, приводя в движение густую рыжую шевелюру, будто пламя заплясало. – И тебе его никогда не восстановить, никогда! Так… А почему, собственно, завтра-то?! Эта тварь станет спокойно спать в то время, когда я проворочаюсь без сна до утра? Ну-ка, ну-ка! Эти до завтра подождут, им нагнетать ничего не нужно, за глаза хватит, а вот Эмма пускай посопит в подушечку свою атласную…

Почему-то Марго всегда казалось, что Эмма спит среди множества маленьких атласных подушечек, вышитых шелком. Что ходит по дому в кружевном чепце, ест на золотых тарелочках и пьет росу.

За это она ее тоже ненавидела, поэтому, возможно, подстегиваемая непонятным внутренним протестом, и жила среди этих уродов второй год, хотя смело могла бы жить у отца. Да, жульничала она с бригадами строителей, потому и ремонт затянулся в ее квартире. Но ведь у отца-то могла бы жить? Могла. И квартиру отдельную могла бы снять. А она непонятно кому назло жила в этом гадюшнике и извращенно наслаждалась отсутствием нормальных бытовых удобств, вечной толкотней, очередностью, дежурствами какими-то нелепыми по мытью полов в коридоре, ванной, кухне и туалете.

Почему? Да потому, что Эмма не смогла бы здесь жить! Она нет, а вот Марго жила. И даже верховенствовала тут с первого дня. Пускай вот эта леди попробует. Нет, позвонить ей надо непременно.

И, воодушевленная приступом отвращения к высокородной сучке, Марго потянулась за мобильным телефоном…

Глава 9

Бывает же так, что день не задастся не с утра, а еще с ночи, которая предшествует злополучному дню. Когда ложишься в постель, укрываешься одеялом, включаешь светильник в изголовье кровати, достаешь книгу с намерением прочесть с десяток страниц, прежде чем уснуть, и когда совсем не думаешь о том, что будет завтра, и почти забыла, что было днем минувшим.

В это время она любила дрейфовать, как пират в нейтральных водах. В это промежуточное время между двумя днями – прошедшим и грядущим, – состоящее из двадцати с небольшим минут, не было проблем, исчезали вопросы, растворялось недовольство. И его она стерегла всегда, не позволяя никому испортить.

Так нет же, нашлись желающие. Позвонили в тот момент, когда она дочитывала последний абзац и уже, кажется, тянулась к выключателю. Еще минута, другая – и она бы уже спала. Но Марго…

Это рыжеволосое чудовище, которому не нашлось места в ее секретном классификаторе, взяло и позвонило.

– Спишь, красавица? – поинтересовалась она, забыв извиниться за поздний звонок.

– Собираюсь, а в чем дело, Маргарита?

Эмма захлопнула книгу, положила ее на тумбочку, выключила бра и прикрыла глаза. Она совершенно искренне надеялась, что Марго в пьяном кураже и звонит ей из какого-нибудь ресторана. Звонит для того, чтобы предупредить о завтрашнем своем опоздании. Такое случалось, к этому привыкли.

– Ты погоди спать, Эммочка, разговор есть.

– Говори, повременю.

– А ты не заносись, красавица, не заносись, – попросила Марго таким противным голосом, что Эмма сразу поняла – Марго трезва и разговор будет долгим и неприятным.

Но почему в такое время?! Нельзя было отложить до утра?

– А мне, может, не терпится тебя обрадовать, – хмыкнула рыжая. – Чтобы с утра ты была во всеоружии или…

– Или что? Говори, Марго, или я отключаюсь, – поторопила ее Эмма вежливо, хотя начала уже заводиться.

Ее до сих пор колотило при мысли о том, что Сергей пришел работать к ним в фирму. И обустроился, между прочим, в кабинете по соседству с ее приемной. И произошло это не без помощи Марго.

Она позволила себе сильно гневаться, когда узнала об этом. И позволила себе резкость в отношении Шлюпиковой. Сергею досталось отдельно. С ним она не особо церемонилась в выражениях. Он, как всегда, молча выслушал, покивал и даже не посмел ей возразить поначалу.

– Как ты был мебелью, так мебелью и остался! – закричала она напоследок, впервые обнародовав то, что тщательно ото всех скрывала.

Человек – мебель! Так она окрестила Сергея, пожив с ним какое-то время. Он был совершенно безобиден, незлобив, необременителен. И он добросовестно служил ее комфорту все то время, пока был рядом. Никогда не спорил с ней, не запивал, не изменял ей. Ей иногда казалось, что она находит его дома в том же месте, где оставила перед уходом.

Он мог быть неплохим дополнением к ее интерьеру, был атлетически сложен, красив, неплохо воспитан, превосходно готовил, терпел ее капризы, но…

Но лишней мебели ей в доме было не надо. Она все время натыкалась на него взглядом, коленками, боком, спиной. Поначалу это веселило, потом стало раздражать. Эмма начала к нему придираться по мелочам, он терпел. Потом пыталась закатывать ему истерики, он все равно терпел. А затем ей вдруг стало казаться, что ему совершенно плевать и на гнев ее, и на слезы, он не видит, не слышит и не воспринимает ничего этого, потому что он… мебель.

– Почему? – спросил ее Сергей, когда она сболтнула ему про мебель в неосторожном своем запале. – Почему ты считаешь меня мебелью, Эмма?

– Потому! – закричала она, даже не боясь, что их услышат в коридоре. Сильно она тогда гневалась, очень сильно.

– Почему потому? – проявил настойчивость Сергей, впервые, наверное, проявил, незнакомо это было для нее. – Ты считаешь меня мебелью потому, что я терпел все твои художества?

– Художества?! – ахнула она тогда потрясенно, совершенно справедливо считая себя человеком, не способным на это. – Что ты называешь художествами, интересно?!

– Ну… – Сергей не опускал взгляда, как часто делал, живя с ней бок о бок. – Твое показное равнодушие, к примеру. Когда ты меня откровенно игнорировала, могла не замечать, даже находясь со мной совсем рядом. Презрение твое тоже можно отнести к художествам.

– Ну и?! Дальше-то что?

Она совершенно запуталась в его словах, потому что они явились для нее полной неожиданностью.

Это что же, она может так поступать с людьми? Она?! Воспитанная, благонадежная, порядочная, искренняя, до кончиков пальцев леди, и может так безобразно относиться к людям, которые ей служат?! А он ведь ей служил, потому что она считала его… мебелью.

– А ничего, – он пожал плечами, по-прежнему не отводя от нее взгляда, Марго его, что ли, научила такой самонадеянности. – Ты считала меня мебелью, потому что я терпел все то, что ты вытворяла. Думала, что я ограничен, недалек, приземлен, а тебе не приходило в голову, что я такой совершенно по другой причине?

– По какой же?

Она все еще не могла прийти в себя от его разговорчивости. Он не вел себя так раньше. Никогда не вел.

– Тебе не приходило в голову, что я просто любил тебя. Сильно любил. Знаешь, есть такое чувство, как любовь. И оно может приносить массу страданий.

– И именно по этой причине ты здесь?! – взорвалась она снова, когда начала понемногу осмысливать его монолог.

– По какой?

– Ты здесь, чтобы страдать?

– Да нет. Страдать как-то не хочется. – Он постарался примирительно улыбнуться, но получилась почти болезненная гримаса. – Хочется тебя просто видеть.

Она не ушла, а убежала из его кабинета. И потом всякий раз, как натыкалась на него случайно в коридоре или в буфете, все время мучилась совестью.

Бессловесный влюбленный? Страдалец? Жертва?

Как она могла не рассмотреть? Почему обидела? А ведь еще несколько дней назад она о нем не вспоминала. Так, изредка, может быть. И еще когда мать о нем ей напоминала. Зачем, зачем ей эти нелепые мучения? Зачем было нужно ему это трудоустройство? Ведь ничего же не изменится.

И тут же Эмма понимала, что во всем этом виновата Марго. Мерзкая, наглая, чудовищно непорядочная женщина, решившая заделаться сторонним наблюдателем их истории.

Теперь вот тоже звонит непонятно с какой стати, говорит непонятным голосом непонятные вещи, и это когда на часах почти полночь!

– Маргарита, ты будешь говорить со мной, нет? Ты вообще где сейчас, дома или…

– Я дома, милая, дома. Я не в кабаке и не пьяная, если ты на это намекаешь, – ухмыльнулась звучно Марго.

– Я ни на что не намекаю, я…

– А вот я намекну, милая, – перебила ее Шлюпикова с неожиданным напором. – Я не только намекну, но и предупредить хочу.

– О чем?

Внезапно внутри как-то все противно и мелко задрожало. Эмма даже приподнялась на подушках и свет снова включила.

– Помнишь самую страшную историю в нашей фирме, милочка? – вкрадчиво поинтересовалась Маргарита. – Не думаю, что ты ее забыла. Об этом помнят до сих пор все.

– Помню, и что?

Эмма не хотела, да поежилась, припоминая историю, которую тщательно старалась позабыть. Те несколько недель были самыми отвратительными и самыми длинными и в ее жизни тоже. Все будто замерло, затормозилось тогда. По коридорам бродили не люди, тени, без конца подозрительно оглядывающиеся. Каждый новый человек казался непременно прокурором, явившимся по твою душу. Неизвестно, когда и чем бы это закончилось, не прекрати это Марков в одночасье.

– Я принял такое решение, и я за него отвечаю, – объявил он в конференц-зале всем, кто мог быть причастен к этой истории. – На этом все! Забыто! Это мой приказ.

Точки в этой мутной, неприятной истории так и не были расставлены. Ее просто задвинули в самый дальний угол, засыпали чем попало и забыли.

Чего это Марго вздумалось вспоминать об этом?

– Так вот у меня есть самые неопровержимые доказательства того, что ты имеешь отношение ко всему случившемуся.

– Я?! – Эмма чуть горло не надорвала, с таким трудом далось ей это слово. – Я имею отношение?!

– Ты, милочка, ты.

И Эмма словно воочию увидела самодовольную ухмылку, ползущую змеей по толстому лицу Марго.

– Странно, что ты мне вообще об этом сообщаешь, – обронила Эмма после продолжительной паузы. – К этой истории все имели хоть какое-то отношение. Разве ты не помнишь? Все были запятнаны тогда. Но Марков…

– Твой Марков землю носом роет из желания докопаться до правды, милочка, – хихикнула Шлюпикова. – И я ему в этом помогаю. И не я одна.

– А кто еще?

Машинально спросила, просто так, а не из желания продолжить ужасный разговор.

– А еще Гнедых Кирилл Андреевич, который при-ехал специально для того, чтобы разобраться.

– Он не приехал, а прилетел, – снова машинально поправила ее Эмма.

Она сама его встречала. Почему она? Почему не Марго, это было ее работой? Почему-то Марков попросил именно Эмму встретить Гнедых. Не для того ли, чтобы он к ней присмотрелся, начав работу по выявлению опасного преступника? Странно, что все это началось именно сейчас, а не много раньше. Тогда, когда все и стряслось. Почему-то тогда всем казалось удобнее отказаться от поисков. Удобнее или выгоднее?

– Что скажешь, красавица? – прошептала Марго в трубку. – Денег небось хочешь мне предложить?

– Нет. Не хочу.

Дрожать внутри все перестало, но теплее от этого не сделалось. Марго умела добиваться своего и жертву добивать умела. И Эмма ждала сейчас что-нибудь эдакое напоследок, пакость какую-нибудь. Хотя куда уж больше?

– А зря не хочешь! – И рыжая стерва захохотала в полное горло. – У меня есть что продать тебе. Кто знает, может, в цене сошлись бы…

Глава 10

– Привет, троечница.

– Здравствуйте, – деловито кивнула Удалова.

Орлов понаблюдал за тем, как она садится в его машину, как пристегивает ремень безопасности, как привычным движением поправляет очки на маленьком носике, и вздохнул. Присматривайся, не присматривайся, ничего он в ней зазывного для себя не находит. Не его типаж.

Может, она и правильная, может, порядочная, и за справедливость ратует, но вот женского в ней он пока ничего не открыл.

– Плохо смотришь, командир, – ржал все тот же советчик в пятницу, когда они выбрались в баню. – Или она хорошо маскируется.

– Думаешь, маскируется?

– А почему нет? Препод домогался, она отказала, и не потому, что он старпер. А тут начальник отдела, как с глянцевой картинки, вот она и не желает провоцировать ситуацию. Точно говорю тебе, Гена, маскируется.

…Орлов объехал глубокую лужу, завернул в незнакомый двор, увидал суету возле шестого подъезда и покатил в том направлении.

– Что говорят? – Указательный палец снова налег на оправу на переносице.

– Позвонили жильцы. Кто-то вернулся с прогулки, собачку выгуливал, направился к лифту, а там человек бездыханный. Подходить побоялись, сразу начали звонить в «Скорую», нам. Доктора, смотрю, уже здесь.

– Как думаете, это…

Он даже договорить ей не дал, оборвав грубо раз и навсегда:

– Я ничего пока не думаю, поняла?! И не буду думать до тех пор, пока не увижу, пока не расспрошу, пока не будет у меня заключения экспертов.

– Понятно, – закивала она и опять подтянула очки.

Может, правда, маскируется? Слишком уж часто она очечки свои теребит. Так теребит, будто они мешают ей. Надо бы при случае в стеклышки эти посмотреть, может, они без диоптрий.

Он въехал на стоянку, вышел из машины, не шевельнулся даже, чтобы ей помочь, пускай сама выбирается, знала, куда работать шла. Тут не до реверансов. И сразу пошел к машине «Скорой помощи».

– Утро доброе, – кисло улыбнулся Орлов только что подъехавшим прокурорским.

– Уж доброе, куда там! – фыркнул кто-то. – Начался день с трупа, им и закончится.

– Тьфу на тебя, тьфу! – зашикали со всех сторон. – Этой мало, что ли?

– Этой много! – покрутил головой врач. – Килограммов сто десять!

– Женщина? – спросил Орлов, направляясь к подъезду, помощница семенила рядом на своих нелепых толстых каблуках.

– Да, женщина, – закивал доктор, поспешая за ним. – На вид лет сорок пять—пятьдесят. Но их сейчас разве поймешь?

– Причина смерти?

Орлов как раз подошел к лифту. Увидел и тут же глянул на доктора:

– Черепно-мозговая?

– Трудно судить, – тот пожал плечами. – Кровищи, конечно, много, но и дама сама не мелкая. Давление наверняка шкалило. Обильная кровопотеря могла быть и поэтому. А причина смерти… Нет, тут пускай эксперты хлопочут, мое дело – факт летальный установить.

– Ладно, понял, – покивал Орлов, ничуть на врача не обидевшись, тот все правильно говорил. – Удалова! Иди-ка сюда.

Сейчас подойдет на своих каблучищах, глянет на тетку всю в крови и с остановившимися глазами и в обморок хлопнется или блевать начнет в углу подъезда.

Не хлопнулась! И не вырвало ее. Мало того, присела на корточках рядом с Орловым и долго рассматривала кабину лифта и труп.

– Она от чего умерла? – вдруг спросила она, когда Гена уже устал так сидеть, ноги затекли.

– Пока неясно. Возможно, черепно-мозговая. Кто-то шарахнул тетку по голове.

– Зачем? – тут же прицепилась Влада, закончившая Высшую школу милиции с одной-единственной тройкой в дипломе. – Сумочка на месте, вон у нее из-под бока торчит. Золото на пальцах, даже снять не пытались, никаких кровоподтеков. Серьги тоже в ушах. И ударили ее не в том углу лифта. А скорее всего вот в этом, смотрите, Геннадий Васильевич, сюда. Видите, какой характерный отпечаток?

Он все это видел и без нее. То ли женщина пыталась спрятать что-то, хранящееся в сумочке, и отползала, заслонив ее своим телом, и умерла уже в другом углу. То ли ее кто-то переворачивал, пытаясь что-то найти.

Почему тогда просто не взять сумочку с собой? Ведь тут вероятность попасться кому-то на глаза чрезвычайно велика. Самое начало дня. Народ на работу спешит, дети в школу, кто-то, как вон обнаруживший ее жилец – с собакой гулять. Почему такое странное время выбрано для нападения?

– Совершенно точно ее здесь не было, когда я выходил, – горячился мужчина с собакой, когда Орлов начал задавать ему вопросы. – Я вышел в начале девятого, спустился на первый этаж в лифте, он был пуст. Погуляли мы с Мотей полчаса, минут сорок, не больше. Возвращаемся, а тут такое… Обнаглели, белым днем грабить стали!

– Не ограбили ее, гражданин, – покачал головой Орлов. – Украшения все целы. Сумка вон тоже под ней. Она живет в этом подъезде?

– Да она из этих, из квартирантов, – кивнул мужик. – Тут у нас раньше коммуналки были. Потом расселили кого куда. Кто-то выкупил квартиры. Мне вот лично сын помог. Так вот эту коммуналку, где она квартировала, тоже выкупили. Но хозяева там не жили, а сдавали по комнатам. Так выгоднее.

– Чем же?

– Так одну семью пустишь в такую квартирищу, и что? Ну, тысяч пятнадцать возьмешь, максимально двадцать. А так с каждой комнаты – по семь тысяч. А там комнат пять, кажется, не знаю точно. Вот и считай!

– Хозяина как найти? – встряла троечница.

– Ему уже позвонили, скоро прибудет.

Хозяин приехал очень скоро. Вежливый такой, обходительный и до тошноты готовый к сотрудничеству.

Наверняка, стервец, комнаты в обход налоговой сдает, тут же сообразил Орлов, записывая под диктовку анкетные данные погибшей. Вот и гнется что есть силы. А таких прогнутых он не любил. Такие на что хочешь подпишутся, лишь бы их не тронули.

А ему правда нужна. Очень быстро надо было действовать, по горячим следам. А то потом – труба дело. Потом только через осведомителей работать. А с кем работать? С этой, что ли, троечницей, не захотевшей стать удовлетворительницей?

– Кто еще живет в вашей квартире? – продолжила допрос Влада.

Орлов специально свалил на нее писанину. А сам решил пока поговорить с соседями. Публика была весьма и весьма разношерстной. Может, кто из них и огрел матрону. Она, может, у кого-нибудь из холодильника сосиски таскала, вот ее по голове и того…

Холодильников в кухне не было, у каждого они имелись, но в комнатах. Так что воровство сосисок…

«Орлов! Хватит куражиться! – приказал он себе, когда устал хохмить молчком. – Убийство этой дамы может оказаться таким скверным, что ты света белого невзвидишь. Одета прилично, украшения дорогие, во дворе машинка хорошая припаркована, а она в коммуналке комнату снимала. Вопрос: почему? Снимала, по информации, давно. Всем уже должна была глаза намозолить и украшениями своими, и машиной. Вопрос: почему, если хотели ограбить, не ограбили раньше? И вопрос, вытекающий из предыдущего: почему, если хотели ограбить, не ограбили все-таки?»

– Здрасьте, – кивнул Орлов безликой молодой женщине в застиранном сером халате, почти бегом ринувшейся из ванной комнаты в свою. – Вас можно на минуточку?

– Меня?! – Она привалилась спиной к своей двери и побелела. – А меня зачем?!

– Как всех, так и вас, – пожал плечами Орлов, недоумевая.

Чего она боится-то? А она боится! И еще как! Вопрос – чего?

– Я должен с вами побеседовать, – пояснил Орлов после того, как представился и узнал, что побледневшая внезапно женщина есть соседка Маргариты Шлюпиковой – Маша Гаврилова.

– Беседуйте, – кивнула она, тяжело и прерывисто дыша. – А правда?..

– Что правда?

– Что эту убили?! – К последнему слову она почти осипла.

Орлов деловито кивнул, принимаясь сосредоточенно точить карандаш лезвием, положив листок из блокнота на какую-то дряхлую табуретку.

Это прием у него такой имелся. У кого ведь какой, так? Кто курит без конца, кто зажигалкой щелкает, чтобы отвлечь допрашиваемого от собственных мыслей и не дать ему с ними собраться. Кто что-то чертит на листе, схемы какие-то, и допрашиваемый машинально вытягивает шею, желая взглянуть и в тайну следствия тем самым проникнуть.

А он вот карандаши точил, и не чем-нибудь, а лезвием. Причем держал его так, что у человека, наблюдающего за ним, невольно опасение появлялось: как бы не поранился он. И вот допрашиваемый отвлекался, за лицом своим переставал следить, а Орлов при этом следил, и очень зорко следил. И на лице на этом кое-что да проступало. Иногда отчетливо, иногда не очень.

Маша Гаврилова выдала себя с головой, наблюдая за его манипуляциями. На какое-то мгновение забывшись, она выпустила на лицо такую откровенную радость, такое облегчение, что Орлов не удержался и спросил:

– Ненавидели ее? За что?

Она вздрогнула, глубже сунула в хлипкие карманы серого халата кулаки, раздумывала минуту, потом проговорила:

– Люто ненавидела!

– За что?

– Она у меня ребенка отобрала! – Маша чуть поколебалась, потом все же добавила: – Сука!!! Если бы вы знали, какая она была сука!!! Просто награду тому вручить, кто ее от нас от всех избавил.

– От всех? От кого еще? Она, что же, у всех подряд детей отбирала? – Орлов шумно дунул, не заботясь о том, что карандашные отходы разлетаются по полу. – Или еще чем промышляла?

– Не знаю насчет других детей, но что сука она была первостатейная, это совершенно точно. Она ведь не напрямую Гаврюшку моего отняла, то есть не себе взяла. Нужен он ей! – Маша не удержалась и плюнула в сторону соседней двери. – Она несколько раз ловила меня на том, что я выпивала. И как только мы с сыночком на порог, она тут же вызывала милицию и еще кого-то, кто за детей отвечает.

– За детей, между прочим, в первую очередь отвечают родители, – напомнил на всякий случай Орлов, тут же перестав точить карандаш. – Вы пили, она сигнализировала, как настоящий гражданин, неравнодушный, между прочим. Ей просто было жаль вашего ребенка, который мог быть некормленым и немытым. Не убивать же ее за это!!!

– Да вы что?!

Руки из карманов серого халата выскочили с такой скоростью, что Орлов невольно отпрянул. Еще залепит ему в глаз бывшая алкоголичка, что не пила недели три, было заметно. Станет он ходить с синяком на работу. Вот Левину-то будет радость.

– Я ее не убивала!!! – орала Маша Гаврилова, наступая на Орлова. – Очень нужно мне было руки об нее марать!!! Как бы я тогда сына себе вернула, а?! Меня посадили бы, а его куда? К приемным родителям?! Зачем я тогда пить-то бросала?!

Так, с этой логикой все было понятно. Орлов вздохнул.

Если и грозила когда-то с пьяной дурной башки своей Маша Гаврилова соседке, то до дела у нее вряд ли бы дошло.

Пить бросила. Работу если не нашла, то ищет. Волосы вымыты. Синяки под глазами имеют остаточный характер, значит, за ум взялась основательно. Халатишко опять же хоть и старенький, но выстиранный и отглаженный. Решила вернуть сына, это понятно. А коли решила его вернуть, то на рожон не полезет. Наоборот, тише воды, ниже травы ходить станет.

Вот если бы пила по-прежнему, то тогда запросто могла подговорить какого-нибудь собутыльника, чтобы он огрел соседку. Самой ей ни за что не справиться с такой тушей. Она этой Маргарите вряд ли до груди доставала.

– Геннадий Васильевич, вас можно?

Из-за угла коридора на него таращились прекраснейшие глаза его помощницы, не прикрытые очками. Точно шельмовала, троечница! Зачем очки тогда сняла? И волнуется прямо чего-то, волнуется. Наверное, чувствует, что след взяла.

Э-ээх, девонька, знала бы ты, сколько раз еще тебя такими волнительными моментами в процессе следствия накроет! Когда держишь уже в руках ниточку, только тяни и раскручивай, а тебе – бац и подножка. И вся твоя предыдущая работа, которой перелопачено незнамо сколько, рассыпается карточным домиком. И тычешься потом, как слепой котенок в миску с молоком, в каждую версию, а ничегошеньки не выходит и не срастается.

– Ну чего тебе, троечница, – с шумом выдохнул ей в ухо Орлов за углом в коридоре, когда их никто не видел и не слышал, отомстил, стало быть, помощнице за очки ее бутафорские. – Преступника установить удалось?

– Вроде того.

Она аж голову в плечи вжала от его шумного дыхания, и на два шага поспешила отступить, и тут же снова за очками в карман полезла. Тоже, нашла баррикаду!

– И кто же у нас убийца, Влада Владимировна? Уж не та ли Мария Гаврилова, с которой я только что беседовал? – ухмыльнулся Орлов плотоядно.

А приятель-то был прав, чертяка. Глазки за очечками наипрекраснейшие. И мордашка сразу как-то преобразилась, когда девочка забылась. Ну-ну…

– А откуда вы?.. – Она еще отступила на шаг.

– И даже знаю, почему ты так решила, Удалова.

Орлов смотрел на нее так, как, наверно, смотрел тот самый гадкий препод, который влепил ей «неуд» за несговорчивость.

Проняло, гляди-ка! Покраснела моментально!

– И почему же? – Носик тут же вздернула кверху, задышала бунтарски.

– А потому, Удалова, ты так решила, что погибшая помогла органам опеки отобрать ребенка у Гавриловой. Несколько раз сигнализировала в милицию о том, что Гаврилова была пьяна и с ребенком…

– Да не пила она в то время так, как запила потом! – непозволительно звонко перебила его младшая помощница. – Она могла выпить двести граммов вина и прийти с работы чуть навеселе. И это было крайне редко. А погибшая Шлюпикова ловила ее специально. Потому что в чем-то они не сошлись. И Шлюпикова будто бы ей пригрозила, что мальчика Маша Гаврилова никогда больше не увидит. И совсем недавно, когда Гаврилова уже не пила, они опять столкнулись в коридоре, и в присутствии свидетеля – воздыхателя этой Шлюпиковой, Гаврилова пригрозила Шлюпиковой смертью.

– Отлично! – снисходительно улыбаясь, Орлов захлопал в ладоши. – Вот и ищи этого свидетеля, Влада Владимировна.

– Как свидетеля? Как искать? А где я его найду?! – Она оторопело захлопала ресницами, успев снова избавиться от очков, чем его опять порадовала.

– А я где? – всплеснул он руками. – Я вообще про него ничего не знаю, ты его запустила в разработку как фигуранта, вот и ищи!

Будет, будет ей наука. Ишь, чего удумала, учить его! Свистушка желторотая! Очками решила от него прикрыться, скажите пожалуйста. Ресницы встопорщила, носиком двигает и прямо кричит, кричит, кричит если не на него, то думает, что по существу вопроса.

Вот и пускай теперь ищет хахаля этой рыжей. Их у нее наверняка человек десять имелось одновременно.

– Ладно, Удалова, ты тут опроси всех, – Орлов повел дланью по коридору. – Все запротоколируй, а то потом отказываться начнут. А я пока…

– А вы куда?!

Она перепугалась так, что голос дрогнул. А он еле сдержался, чтобы не захохотать. Что, не ожидала, что он ее едва ли не с первого дня в одиночное плавание отправит? То-то же, будет знать, как маскироваться.

– А я пока отправлюсь по месту постоянного жительства погибшей. Переговорю с ее отцом, ему, кажется, уже сообщили. И на место ее работы наведаюсь. Судя по машине и украшениям, дама зарабатывала прилично. Странно, что жить ей приходилось в этой коммуналке. И почему она это делала?..

… – А ты спроси ее!!! – кричал с диким ревом пожилой отец Шлюпиковой, утирая слезы рукавом рубахи. – И у меня жить можно было бы. И у самой хоромы огромные. Так нет же, затеяла ремонт, будь он проклят трижды!

– А почему Маргарита не снимала квартиру получше? У нее были проблемы с деньгами?

Орлов без конца совал мужику то валидол, то стакан с водой. Хорошо еще, что прямо перед его приходом «Скорая» к Шлюпикову приезжала, а то и до больницы дело бы дошло. Орлов, может, и говорить не стал бы с ним, учитывая его состояние. Мужчина сам напросился на разговор.

– Мне важно, чтобы быстрее эту гадину поймали!!! – орал он, судорожно тиская край диванного покрывала. – О моем самочувствии не беспокойтесь! Гадину, гадину эту поймайте!!! Я же знаю, что промедление в вашем деле невозможно, так что не уходите, прошу вас!

Орлов и остался. И уже десять минут не мог добиться от пожилого человека никакого толка. Плакал, всхлипывал, вытирал слезы и все вспоминал сложный дочкин характер.

– Деньги у нее были. Она заместителем директора по связям с общественностью в солидной фирме работала. Ее уважали! И так крутилась как-то, – удивленно говорил Шлюпиков. – У нее никогда не было проблем с деньгами! Ни с деньгами, ни с мужиками! Вроде не особо красивая Ритка моя. И здоровенная, как гренадер, а они на нее, как пчелы на мед. А чего другую квартиру не сняла? То только ей да богу известно. Все ржала тут, хочу, говорит, себя на вшивость проверить, выдержу или нет. Проверила! Как же я один-то?! С кем?! И для кого?!

И отец погибшей снова расплакался в голос.

Орлов пока соображал.

Итак, у погибшей водились деньги, и немалые. Она имела квартиру в центре города, где шел ремонт, который, по словам ее отца, Маргарита нарочно сама затягивала. К нему она переселяться не захотела. К друзьям не поехала, да он с ними и не знаком, не знает – есть ли вообще друзья у нее. Отдельную квартиру почему не сняла, отцу неизвестно. Предположил, что его дочка воспитывала в себе характер. Но каким-то уж больно странным, почти извращенным способом.

Орлов пожал плечами и продолжил соображать.

Очень много у погибшей было любовников. По словам отца, любовники все сплошь были молодые, здоровенные жеребцы, которых только на обложку и снимать. То есть красавцы все как на подбор. Что они все находили в Маргарите, вызывало удивление даже у отца. Орлову-то было все понятно.

Наверняка дама была властной и деспотичной. Находила каким-то образом возможность закабалять красавцев. Не исключено, что приплачивала им опять же после того, как хватка ослабевала. Может, даже шантаж в дело пускала.

Вот тут Орлову тошно сделалось по-настоящему.

Если эта толстая рыжая тетка держала на коротком поводке свору молодых кобелей и делала это бесчестным способом, то убить ее мог каждый из них. Кто-то соскочить захотел, кто-то боялся разглашения своей тайны, известной одной лишь Шлюпиковой, кто-то просто ненавидел ее до такой степени, что только и ждал случая. А какого случая он ждал? А вот…

А вот неосторожно брошенной фразы Маши Гавриловой, к примеру. А? Что? Нормальная версия? Имеет право на существование?

Маша в присутствии смазливенького кобелька выпалила про то, что Шлюпикова скоро сдохнет. То есть напрямую угрожала ей. Парнишку зацепило, и он решил обыграть ситуацию под себя.

Номер один, тут же обозначил Орлов и похвалил себя молниеносно за то, что велел Удаловой разыскать этого красавчика.

– У Маргариты были враги? – спросил Гена, внимательно выслушав очередную историю из школьного детства рыжеволосой Маргариты. – Может, она боялась кого-то?

– Никого она не боялась! – горделиво фыркнул отец.

– Может, мстила кому-то?

– Да нет, не знаю, – мужчина задумался.

– Ну, может быть, ненавидела кого-то очень сильно? Не было таких людей?

– Ненавидела? – Тот пожевал распухшими губами и потеребил правое ухо. – Был такой!

– Да, и кто же?

– Вернее, не такой, а такая, – поправился Шлюпиков. – Это была женщина.

– А можно подробнее? Они что же, не поделили кого-то или ненависть уходит своими корнями в то самое рыжеволосое детство с дразнилками?

– Не были они тогда знакомы и быть не могли.

Отец скривил губы как-то так, что Орлову тут же подумалось, что эта гримаса должна была перейти к дочери точной копией. Смесь презрения, ненависти и непонятной застарелой обиды читалась сейчас на лице старшего Шлюпикова.

– Откуда моей Ритке было знать такую фифу? Когда моя в лесной школе в тридцати километрах от города училась, эта небось во Францию уроки французского брать летала. Там такие родители у нее были, у-уу! Близко не подойдешь! Потом положение поменялось, а спеси не поубавилось.

– Так где, когда они пересеклись с этой женщиной? – Орлову становилось все интереснее и интереснее. – И кто эта женщина?

– А где пересеклись-то? Так работают вместе. Обе в заместителях. Только Рита моя пахала, а та только с высоты небес посматривает. Так-то… – Старик обессиленно уронил руки меж коленей, плечи его снова задрожали. – Небось эта стерва руку к ее головушке приложила. Знаем мы этих благородных!

– Как ее имя и фамилия? – спросил Орлов, хотя и не думал он, что не узнает в фирме заместителя генерального директора с такой родословной, их же там не сто пятнадцать человек. Ну, максимум трое. Одна выбыла. Так что…

– Эмма! – произнес Шлюпиков через силу. – Эмма Быстрова!

Глава 11

– Я же говорил, – тянул нудно кто-то из прокуратуры. – Как день начался, так он и закончится! Трупом начался, им же и заканчивается. Вот незадача, а!

– Нечего было каркать, – огрызнулся Орлов. – Сидел бы сейчас в домашних тапках и чай с медом пил бы перед телевизором.

– Не сидел бы, – возразил тот и снова с надеждой глянул на дорогу: все ждали приезда экспертов.

– Почему это?

– Потому что тапки домашние принципиально не ношу.

– Почему?

– Презираю, – прокурорский поежился от холодного ветра, от которого ежились все присутствующие.

– Почему презираешь-то? – прицепился к парню Орлов, который злился теперь на всех сразу.

Злился на Удалову, которая к его возвращению в отделение еще не вернулась туда. Где ее носит?

Злился на погоду дурацкую, на этот ураган, гоняющий вихри пыли и мусора. На собирающийся дождь злился и на даму эту длинноногую, которой вдруг приспичило умереть в подъезде многоэтажки от страшной раны на голове. И на прокурорского тоже злился за тапки эти.

Скажите, презирает он их! А в чем по домашним половикам-то ходит? На каблуках, что ли? Он вот лично свои тапки не просто любил, он обожал их. Старенькие, войлочные, с давно прижатыми и отполированными до блеска задниками. Он как домой приходил, сразу в них переобувался. И если он в них, значит, он дома.

Ольга, когда еще жила с ним, сколько раз их прятала, покупала шлепанцы. Он все равно их находил, а шлепанцы забрасывал на антресоли подальше. А после ее ухода купил новые тапки, но уже через пару месяцев задники на них имели точно такой же вид, как и на предыдущей паре.

Тапки он презирает!

– В носках я хожу, Гена, в носках, – рассвирепел прокурорский, когда Орлов его достал вопросами. – Или вообще босиком. У меня полы с подогревом. И жена их моет каждый день. Так что я люблю ходить босиком.

И чего, правда, достал парня? Как хочет, так и живет. С женой вон живет, не то что сам Орлов, от которого жена сбежала. Пускай и гражданской она была женой, и всегда представлялась, как его подруга, он-то ее женой считал. А она взяла и сбежала. Почему? Он же не гад какой-нибудь, он же реальный нормальный мужик. Любил ее, баловал даже. Ждать просто не умела?..

– Так… – начал эксперт противным низким голосом. – Умерла точно от черепно-мозговой. На вид лет двадцать пять – тридцать. Умерла чуть больше часа назад. Прямо в этом месте, не ворохнулась. И как же это тебя, девонька, угораздило? Чего же лифтом не воспользовалась?.. Следов насилия не имеется при поверхностном осмотре. Одежда в порядке. И на грабеж, слышь, Гена, не похоже. Вот сумка дамочки. На-ка взгляни на предмет документиков.

Документов в сумке не оказалось. Зато в правом кармане яркого, нарядного плаща нашлось водительское удостоверение.

– Быстрова, – быстро зачитал прокурорский.

Это он в перчатках по ее карманам шарил, пока Орлов в сумочке погибшей рылся.

– Как, как ты сказал?! – Орлов чуть сумку не выронил. – Как фамилия?!

– Быстрова. А что, знакомая, что ли?

– Опаньки! – присвистнул Орлов. – Только сегодня…

– Что сегодня?! – тут же прилип прокурорский, сличая фотографию на водительском удостоверении с лицом погибшей женщины. – Ты не темни, Орлов, не темни! Вечно вы, опера, мутите все за нашими спинами.

– Нечего мне мутить, – пробурчал Гена и отвернулся, продолжая копаться в сумочке погибшей.

Не скажет он ему ничего пока. Он наперед никогда не забегал. Планами в расследовании ни с кем не делился, терпеть не мог. Мало ли что папаша Шлюпиковой с горя брякнуть мог, что же, сразу и ему языком трындеть? Нет, господа, потому и раскрываемость у Орлова самая высокая, и ошибок практически не бывает. Почему не бывает? А потому, что он их совершает в одиночку, никого не посвящая в свои размышления. Нет, раньше, когда свои ребята в отделе работали, он с ними сообща, а вот теперь, когда один остался, не станет он языком молоть.

А Удалова…

Ей еще предстоит стать своим парнем в доску. И где, интересно, носит ее? Неужели правда на поиски того парня бросилась, при котором Маша Гаврилова угрожала Шлюпиковой? Ну-ну, Влада Владимировна, дерзайте, как говорится.

– Ладно, теперь еще место жительства этой дамы установить нужно и тогда…

– Стоп! – Орлов напрягся. – А она, что же, не в этом подъезде жила?

– Соседи ее не узнали. Побеседовали, пока ты в сумке рылся, – поддел его прокурорский. – Паспорта при ней нет. В водительском удостоверении точного адреса не бывает, ты же знаешь.

– Так пробить можно через ГИБДД, – подсказал рассеянно Орлов, что-то не давало ему покоя, сам не знал что.

– Можно.

– Слушай, а что еще говорили соседи? – вспомнил он наконец то, что его тревожило. – Они что-то еще говорили, я краем уха слыхал.

– Они сказали, что убитая очень похожа на одну даму из их подъезда, но, мол, это точно не она. Но похожа сильно.

– А дамы, конечно, дома не оказалось? – догадался тут же Гена.

– Не оказалось, – сладко улыбнулся ему в лицо прокурорский. – Хочешь, подожди ее возвращения, если время есть. Я лично уезжаю. Меня жена дома ждет.

Ага, жена пол с подогревом намыла и ждет теперь не дождется своего ненаглядного, чтобы он босиком по теплым доскам или что там у него пошлепал. Чтобы ужин горячий слопал, сидя напротив нее. Чтобы потом вместе сходить куда-нибудь или просто дома побыть в тишине.

Он злится, что ли?! Орлов покрутил головой сокрушенно. Точнее, он завидует. Завидует немудреному житейскому счастью, без которого Орлову было очень худо в последнее время.

Что он вообще любил в этой жизни больше всего? Что?!

Работу свою любил до фанатизма. И еще дом свой любил. Только не пустой, какой у него теперь был, а прежний дом свой любил, когда Ольга была с ним рядом. Когда каша рисовая пузырилась в кастрюльке утром. А вечером в картофельном пюре масло плавилось и огромная котлета на краю его тарелки соком исходила. Когда Ольга ворчала на него, что он опять мыльной пеной плитку в ванной забрызгал. И когда домой они с прогулки возвращались и свет в прихожей включали, чтобы тут же начать целоваться, потому что устали делать это украдкой на людях.

Куда все подевалось? Почему не сумел Орлов защитить свой милый дом от интервенции мускулистого каратиста? Занят сильно был, проглядел что-то?

И так ему захотелось вдруг услышать Ольгин голос, что он, невзирая на сто своих зароков, полез в карман за телефоном.

– Оль, привет, – пробормотал он глухо, спрятавшись ото всех за милицейской машиной, пока-то они все соберутся и рассядутся. – Как жизнь?

– Привет, – вздохнула она с усталым возмущением в голосе.

Конечно, возмущается. Оно и понятно, обещал же не беспокоить, а сам…

– Как поживаешь? – настырно спросил Орлов, при этом и сам не знал, какой ответ его бы больше устроил.

Скажет, что хорошо, больно ему сделает. И он станет мучиться потом весь вечер. Вспоминать, сопоставлять, думать, а что же в их совместной жизни было нехорошо.

Скажет, что плохо, он снова будет страдать. Станет переживать за нее, за себя, за них обоих. Ведь не вернется она к нему, даже если он и позовет ее. А он позовет?

Орлов вздохнул – вряд ли. Простить Ольге чужой постели он не сможет. Таким вот он был старомодным в этом вопросе.

Зачем звонит тогда?!

– Ген, ты зачем звонишь-то? – спросила Ольга. – Плохо тебе, что ли?

– Плохо, – кивнул Орлов, задыхаясь.

– Без меня плохо или вообще? – Это она уже начала вредничать.

– И без тебя, и вообще.

– А вообще почему?

– Тяжело, знаешь, в пустой дом после всего этого говна возвращаться.

– Выплеснуть, что ли, не на кого дома? – подковырнула она опять. – То на меня все выплескивал, а то не на кого стало, так, Гена?

– Ладно тебе, когда я выплескивал-то? – возмутился Орлов. – Все же хорошо у нас было. Без скандалов, истерик, а ты… От добра, Оля, добра не ищут.

– А я вот нашла! – рассвирепела его бывшая гражданская жена. – Хорошо у нас было! Что хорошего-то, Ген?! Вечно я одна! В праздники и будни одна, в выходные одна! Вечно у тебя там кто-то окочуривался! А я ждать должна была?

– А тебе не хотелось?

– Чего?

– Ждать меня не хотелось?

Он понимал, что разговор бестолковый, что ни к чему привести не может, снова будет тупик, снова разругаются, разозлившись друг на друга. А все равно бубнил как заведенный.

– Ждать меня не хотелось, потому что не любила меня, так, Оль?

– Орлов, не начинай опять!

– Чего не начинать, Оль? Ты же любила меня! Говорила, что любила! Врала, да?! Врала?!

Все, подумал он, сейчас она бросит трубку. У них каждый разговор почти этим заканчивался. Он принимался орать, вновь и вновь выясняя отношения, которых давно не было. Она просто отключалась.

– Нет, не врала, Гена, – неожиданно ответила она после продолжительной паузы. – Любила. Конечно, любила. Но ведь все проходит, Ген.

– У меня не прошло. У меня ничего не прошло, Оль. Мне по-прежнему тебя не хватает.

– Меня? Или хозяйки в доме? – Она вздохнула. – Ты же ведь не из таких, Гена. Ты не простишь никогда. Станешь и сам страдать, и меня мучить. Подозревать будешь… Ты же… Ты же не сможешь мне верить, Гена. Разве это жизнь?

Он первым прекратил разговор, ткнув пальцем в крохотную красную трубку на телефоне. Первый раз первым прекратил разговор. Такого не бывало прежде.

Снова все зашло в тупик. На этот раз он вдруг понял, что навсегда. Она была права? Она была права. Он не простит, и страдать будет, и ее измучает своими подозрениями. И это в самом деле не жизнь. А как же тогда?..

Как же ему жить дальше?

…Удалова оказалась на месте и добросовестно корпела над какими-то записями, отложив в сторонку очки со сложенными дужками. Увидала его, переполошилась, тут же очки схватила, дужки распахнула и на нос хотела было водрузить. Но, поймав его насмешливый взгляд, передумала.

– Играешься все, троечница? – кивком Орлов указал на ее очки. – И зачем? Соблазнить меня боялась?

– Типа того, – покраснела Влада.

– А ты не бойся, – он подошел к своему столу, в окно выглянул, потом руку к груди приложил и проговорил: – Рана тут, Удалова. Вот прямо тут рана.

– Не заживает? – перебила она его вопросом.

Он даже подумал, что она насмехается, и быстро оглянулся на нее, но Удалова была серьезна.

– Не заживает, – кивнул он. – Что делать, троечница?

– Что делать, что делать… – забормотала она, перебирая листы протокола допросов. – Теребить, наверное, не надо. Пускай затягивается. Время, оно все лечит.

– Думаешь? – Он снова глянул на нее, но теперь без гнева, с интересом. – Что ты в ранах-то понимаешь, Удалова?

– Кое-что понимаю, Геннадий Васильевич. Не вчера же родилась. Если станете постоянно стремиться увидеть, звонить будете, наблюдать со стороны, выздоровление невозможно.

– Ну вот откуда ты знаешь, что я звоню?! – оборвал он ее с раздражением: все-то она знает, свистушка.

– Знаю, – она все же не выдержала и очечки снова на носик нацепила.

– Откуда?!

– Потому что сама звонила, – призналась она со вздохом. – И караулила у подъезда, и звонила, и даже следила, как они по нашим местам прогуливаются. Так было больно, что…

– А что потом?

Она снова заинтересовала его, снова у нее это получилось. Прав, наверное, дружбан, советовавший приглядеться к ней повнимательнее. Девочка, видимо, и в самом деле правильная.

– А потом вдруг надоело. – Влада пожала плечами. – Как-то вдруг надоело ковырять свое больное сердце. Устала! И перестала караулить, подсматривать, звонить.

– Прошло?

– Прошло.

– А дома как? Стены не давят?

Вспомнились фиалки на подоконниках, которые он настырно не поливал и все ждал, когда они зачахнут. А потом мучился от того, что загубил и их тоже. Их совместную с Ольгой жизнь ведь он загубил, кто же еще. И тишину вспомнил, которая его каждый день встречала. Нехорошая, неправильная такая тишина. Гулкая и пугающая, не заполненная ничем, кроме одиночества.

– Дома? – Удалова вздохнула, сразу поняв, о чем он. – Дома бывало нехорошо.

– И как выходила из ситуации? Йогой стала заниматься?

– Нет, ремонтом.

– Чем, чем? – не поверил он.

– Ремонт затеяла. Грязи развезла столько, что ноге ступить было негде.

– Раздражало? – Он все больше увлекался, уселся на край своего стола.

– Еще как! Повсюду куски старых обоев, линолеум клоками, ведра, кисти! Бр-рр, как вспомню!

– И что же, помогло?! – Он не мог поверить.

– Еще как помогло. – Удалова улыбнулась отличной белозубой улыбкой. – Когда было о ране в сердце вспоминать, если ладони все в мозолях были, а локти в краске? Долго возилась.

– Нарочно не спешила?

– Поначалу да. Потом уж не чаяла, как завершить. Но точно помогло. Теперь вот работа увлекла.

– И насколько увлеклась ты сегодня работой? – Тут же вспомнив, что он начальник, Орлов приземлился на стул за своим столом.

– Настолько, что нашла того парня, при котором Маша Гаврилова угрожала Шлюпиковой, – похвалилась Удалова, спрятав от него глаза.

Наверняка там самодовольства на три ведра, тут же понял Орлов, но не стал ее огорчать никакими замечаниями. Пускай поликует пока.

– И кто же он?

– Зовут его Сергеем. Работает он в той же фирме, что и погибшая. Кстати, она его не так давно сама туда и устроила. И знаете, Геннадий Васильевич, зачем она это сделала?

– Нет, не знаю. Он мне пока не звонил, – съязвил Орлов.

– Извините, – спохватилась Влада. – А устроила его туда погибшая Шлюпикова для того, чтобы сильно досадить одной из сотрудниц, с кем раньше этот Сергей состоял в весьма тесных отношениях.

Должен же он был хоть как-то себя проявить, нет? Конечно, должен был! Девочке надлежало немного по носику щелкнуть, чтобы не задавалась. Он возьми и спроси:

– А досадить ей хотелось непременно Эмме Быстровой, не так ли?

– А откуда вы знаете?! – ахнула пораженная Влада.

Нет, наслышана была, конечно, о его профессионализме, но не думала, что он настолько профи. Он же не был в фирме! Она точно знала, что не был, потому что сама успела едва ли не к концу рабочего дня. Пока всех соседей опросила, пока все записала за ними, с понятыми опять же возня. Потом носилась по городу по всем адресам, которые в туалетном столике у Марго были найдены. По адресам этим проживали как раз все ее мальчики. Они так в списке и значились: мальчик Сережа, мальчик Харитоша, мальчик Витюша, Андрюша и так далее.

Дома застала почти всех, поскольку у этих красивых жиголо день начинался часов с пяти вечера. Все заспанные небритые красавцы в один голос заверили ее, что никогда не присутствовали при странных угрозах в адрес душки Марго.

Не застала дома она лишь Харитошу, оказавшегося личным секретарем Шлюпиковой. И Сергея, который тоже был на работе. А место работы этого Сергея настырной Владе указал его друг и приятель Валентин, отирающийся во дворе на тот момент без дела.

Она заявилась в фирму, нашла Сергея, и тот, явно мучаясь, признался, что слышал угрозы в адрес Марго от ее соседки Маши. А потом несколько болтушек, к которым Влада Удалова пристроилась покурить на самом верхнем этаже здания, где располагалась фирма, посвятили ее в секрет. Секрет, который очень долго обсуждали все местные сплетники.

Оказалось, что этот душка Сереженька, которого приволокла откуда-то и устроила на теплое местечко Шлюпикова, жил когда-то с Эммой Быстровой. Последней он быстро, по слухам, надоел. И она его выставила из своей квартиры, а Шлюпикова подобрала и пригрела. И устроила работать в фирме. И Эмма будто сильно гневалась по этому поводу. А Марго будто бы ликовала.

– Между ними вообще черная кошка, по слухам, пробежала, – закончила свой рассказ Удалова.

– Ты ее видела сегодня? – прищурился Орлов.

Девочкой он был очень доволен, если не сказать больше. Его парни через полгода работы в органах такого не проделывали, что она за день разузнала.

– Видела, – кивнула Удалова.

– И как она тебе?

– Она? – Девушка задумалась. – Очень красивая. Утонченно красивая. Я таких женщин называю породистыми.

– Породистые обычно с норовом, – подхватил Орлов, взял со стола авторучку и принялся щелкать ею об стол. – Как у нашей Эммы норов был?

– Был? Почему был? – удивленно выгнула бровки Влада. – Он если и был у нее, с нею и остался.

– А вот это вряд ли, – улыбнулся ей печально Орлов, снова намереваясь сразить девушку наповал. – Поскольку только что вернулся с происшествия.

– И какого? – Удалова подперла подбородок кулачком, уставившись на него с интересом.

Правда, крылся какой-то подвох в этом ее интересе. Ну-ну, мол, говори, начальник, говори, а я послушаю. Послушаю, посмеюсь про себя, а потом тебя на обе лопатки – раз!..

– Такого, что найдена наша Быстрова с проломленным черепом на площадке между вторым и третьим этажами по адресу… – Орлов назвал адрес, с которого только что вернулся.

Не без раздражения говорил все это, очень уж ему не понравился ее взгляд.

И не нахваливал ведь ее, а она уж о себе возомнила.

– Все правильно, это адрес, по которому проживает Эмма Быстрова, только… – Удалова задумалась ненадолго. – А в котором часу ее убили?

– В котором часу?

Орлов прикинул про себя. Вспомнил, во сколько прибыли. Вспомнил утверждение эксперта, что смерть наступила чуть больше часа назад. И еще кое-что вспомнил, на чем не заострил внимания, а надо бы. Но это могло подождать. Никуда не денется.

– Да где-то часов в пять вечера, может, в половине пятого. А что?

Спросил с вызовом, хотя тут же понял, что что-то не стыкуется. Что-то не сходится.

Адрес, по которому была найдена убитая, по утверждению Удаловой, принадлежал Быстровой. Почему не опознали тогда ее соседи? Почему сказали, что она похожа на одну из жиличек, но точно не она. Не узнали ее после смерти? Так получается?

– А то, что это не могла быть Эмма Быстрова, – захлопала ресницами Удалова.

И видно было, что спорить с начальством боится, но ведь за справедливость же всегда стояла. Разве смолчит теперь?

– Почему это не могла она ею быть, раз в кармане нашли водительское удостоверение на ее имя!!! – взорвался Орлов, хотя и чувствовал, что что-то не так, что-то не срастается.

– Но она вышла из здания фирмы только в половине шестого! – воскликнула Влада и губу закусила, перепугавшись, что много себе позволяет. – Я сама видела, как она выходила из здания, как куртку застегивает и шарфик поправляет.

– Куртку? – Орлов опешил. – Как куртку, если она в плаще была?

– Вот видите! – Влада выдохнула с явным облегчением.

– Что видите, что видите?! Погибшая была в ярком таком плащике. Водительское удостоверение в ее кармане на имя…

Он сбился, тут же вспомнив, что имени прокурорский при нем так и не назвал, только фамилию. А Орлов был настолько уверен, что погибшую зовут Эмма – а как же еще, ведь и папаша Шлюпиковой ее так называл, – что даже не заострил на этом внимания.

Прокол? Прокол, Орлов! Да еще при ком? При молодом сотруднике! Она сидит сейчас и ждет от него объяснений, хотя давно уже все поняла. Девочка толковой оказалась, хоть и троечница.

Ответа она от него не дождалась. Поняла, что много чести, и сама подвела черту:

– Стало быть, в подъезде Эммы Быстровой найден труп ее однофамилицы или родственницы. Если погибшая, по утверждениям соседей, похожа на Эмму, то их могли и перепутать.

– Хочешь сказать, что пришли убивать Эмму Быстрову? – фыркнул раздосадованный Орлов.

И тут же помчались, поскакали мысли в его голове. Начали складываться метры в километры, минуты в часы и желания в возможности.

Мог успеть отец Шлюпиковой после разговора с ним приехать к дому Быстровой с намерением отомстить человеку если не за дело, то хотя бы за то, что его погибшая дочь ее ненавидела? По времени получается, что мог. А мог перепутать Эмму с другой Быстровой, очень на нее похожей? Конечно, мог. Он Эмму вряд ли часто видел, да и к тому же взор горем замутнен.

Значит, его можно подозревать? Можно, ответил сам себе Орлов.

– Я не утверждаю, я выдвигаю версию, – с мягкой вкрадчивостью поправила его Влада. – Если только убийца не шел по пятам за той, другой, Быстровой и настиг ее именно в подъезде ее сестры.

– Сестры? Почему сразу сестры?

Орлов поморщился, слишком уж торопится эта новенькая, хотя и говорит толковые вещи. Но ведь опережает его, опережает!

– Фамилия одна и та же. Явное сходство во внешности, – пожала плечами Удалова.

– А если погибшая дамочка просто решила выдать себя за Эмму Быстрову, что тогда? Мы не знаем, с какой целью, но все же!

Он с трудом нашелся и немного взбодрился. Кажется, девчушка может с ним посоперничать в сообразительности.

А девчушка и не думала соревноваться. Она просто встала со своего места. Подошла к его столу. Схватила телефонный аппарат, поставила его перед ним и вежливо попросила:

– Позвоните, пожалуйста.

– Куда?! – отпрянул Орлов.

– Я не знаю. Прокурорским этим, в анатомичку, кому-то еще, кто вещдоки забрал. Мы с вами можем гадать сколько угодно, а где-то сейчас лежит водительское удостоверение Быстровой, на котором значится имя. И протокол осмотра места происшествия имеется. Не вы ведь его писали?

– Нет, – нахохлился Орлов.

Не станет он звонить никому. Если ей надо, пускай сама звонит. Тем более прокурорскому малому звонить он не станет. Тот уже давно, поди, голыми пятками по своим полам щелкает.

– Хорошо, сама позвоню, если позволите, – кивнула Удалова. – У меня знакомые там есть.

И потянув телефон на свой стол, глянула на него, свистушка, с укоризной. Что же это, мол, вы, товарищ начальник, недоглядели? А он-то чего? Это вообще не его район. Просто попросило начальство съездить, он и поехал. А дело наверняка в другом районе будет.

Он и не слушал почти ее щебет. Стрекотала так, что уши у него заложило. С кем это, интересно, так рассыпалась-то? И еще интересней было узнать Орлову, с какой такой блажи он так завелся?

– Инга! – оповестила его Влада, осторожно положив телефонную трубку на аппарат. – Погибшая женщина – Инга Быстрова, двоюродная сестра нашей Эммы.

– О как! – скривил губы Орлов в подобии улыбки. – Может, и цель визита к сестре узнала, а, троечница?

– Узнала, – скромно опустила глаза Влада и вздохнула. – У меня такое чувство, Геннадий Васильевич, что вы на меня сердитесь. А за что, не пойму.

– Все в порядке, – досадливо крякнув, успокоил ее Орлов, ничего-то от нее не утаишь, от этой глазастой. – Так что узнала-то? Докладывай! Хотя дело это, скорее всего, останется в другом районе.

– Ага, – согласно кивнула Удалова. – Если только оно никоим образом не стыкуется с нашим утренним убийством.

– Ты знаешь что! – вспыхнул Гена и шлепнул ладонью по столу. – Говори, да не заговаривайся! Стыкуется оно у нее! Я вот тебе состыкую!

Прикрикнуть-то прикрикнул, а сам уже уверен был почти, что одно без другого не случилось бы. Да и характер нанесенных увечий был почти идентичен. Кстати…

– Добрый вечер, Михалыч, – поздоровался в телефон Орлов, кое-что снова вспомнив. – Как там у вас?

– Как в морге, Гена! – пошутил его собеседник и заржал. – Чего звонишь?

– Утрешняя женщина от чего умерла, скажи-ка мне. Твой шеф на выезде подробности опустил, а они мне ох как нужны.

– Это Шлюпикова? Здоровенная такая бабища? – уточнил Михалыч и вздохнул. – Столько плоти пропало! Любвеобильная тетка была, чую!

– Ближе к делу, Михалыч, – скрипнул зубами Орлов.

– Скорее к телу, Гена, скорее к телу. К остывшему теперича телу, – пропел тот.

– Шутки у вас, ребята! – качнул головой Орлов, покосившись на притихшую Владу.

В бумажках копается, но он-то знал, что слушает. Любознательная какая…

– Так вот, Гена, Шлюпикова твоя умерла от инъекции… – и помощник эксперта быстренько зачитал ему витиеватое название по-латыни.

– А проще можно?

– Можно, – снова заржал Михалыч и выдал ему знакомое название. – Доза, скажу, лошадиная. С ног свалила бы кого угодно.

– Так ты считаешь, что сначала ей вкололи эту дрянь, а потом уже по голове надавали?

– Ничего я не считаю, Ген! – возмутился, шумно сопя, Михалыч. – Это тебе устанавливать. Но рана на голове пустяковая. Обильная кровопотеря вызвана была, скорее всего, тем, что знали, куда бить.

– То есть?

– Так аккуратно стукнули, прямо-таки ювелирно приложились. Для мозгов никакого урона, а крови много.

– Могла она упасть и сама удариться?

– Нет, не могла. Ее именно по головушке саданули. И саданули чем-то деревянным, а кабина лифта вся сплошь в пластике.

– Ага… – Орлов покручивал в пальцах авторучку, бездумно рассматривая Удалову. – А может, уважишь старослужащего, Михалыч, обмолвишься словечком до официального заключения про вновь поступившую, а?

– Быстрову? – тот самодовольно улыбнулся. – Ее уже родственники – сестра, кажется, – опознали. Такая красотка!

– Так что скажешь, Михалыч? Характер нанесенных ударов по голове не похож на утренние?

– Не-а, даже не мечтай, Орлов, – хихикнул тот. – Вечерний – левша. И ударил он всего один раз. Точно ударил, профессионально. Если утром вдарили аккуратненько, будто по заказу для картинки, то вечером точно хотели убить. И убили.

– Орудие убийства?

– Так ты же выезжал, чего пристаешь-то?

Закапризничал вдруг Михалыч, явно вымогал банку кофе и пачку сахара. С этим обычно к ним являлся Орлов, когда выступал в роли просящего.

– Или за компанию туда ездил, Гена? И личиком там приторговывал, так?

– Так, Михалыч, так, – захныкал Орлов, придуриваясь.

А потому что по-другому никак нельзя, по-другому разговорить настырного патологоанатома было невозможно.

– Скорее всего, кастетом упокоили голубушку, – смилостивился Михалыч. – Кастетом или чем-то очень его напоминающим.

– Утром, значит, деревяшкой, а вечером кастетом? Утром один, вечером другой. Точно так?

– Абсолютно точно! – подтвердил Михалыч и тут же спохватился: – Ты не забудь про кофеек и сахарок, Гена.

– Не забуду, не забуду. Да, чуть не забыл. Как сестрица себя вела на опознании?

– Сестрица-то? – Михалыч тут же посерьезнел. – Повидал всяких, поэтому знаешь, Гена, что от чего отличить могу.

– Да знаю, знаю! И?!

– Потрясением для нее смерть двоюродной сестры явилась страшным. И еще… Но предупреждаю, Гена, кофе только настоящий, никакого кофейного напитка!

– Идет! Так что?!

– Она за что-то просила у нее прощения, Гена. В полный голос просила, со слезами и рыданиями. Так-то… Не забудь про кофе!..

Глава 12

Марк сейчас мало напоминал самодовольного преуспевающего бизнесмена, предпочитавшего выходить к завтраку полностью одетым и даже в галстуке. Сейчас он напоминал…

Нет, она никогда не делала этого раньше, не сделает и теперь. Она же всегда опасалась классифицировать его. Боялась ошибиться. К тому же сам Марк, все его поступки, его поведение, отношение к ней мало поддавались анализу. Он как-то ускользал из ее сознания. Таял, как мираж, стоило ей к нему подобраться поближе.

Нет, ему, как и Шлюпиковой, не было места в ее тайном списке. И если Шлюпиковой там не было места по причине того, что Эмма испытывала к ней гадливость, то с Марком все обстояло иначе. Здесь без опасения дело не обошлось.

Его она даже немного любила в то время, пока они жили вместе. Уважала очень, а вот любила немного. Потому что опасалась его, и еще ускользал он, постоянно ускользал.

– Эмма, – позвал он ее слабым голосом. – Эмма, ты здесь?

Она, конечно, была рядом. Где же ей еще надлежало быть, как не подле убитого горем вдовца? После опознания она сразу поехала к нему, нет, к ним с Ингой домой. Застала его в совершенно разбитом состоянии, долго отпаивала лекарствами, горячим чаем, все что-то говорила и говорила. Потом затихла в другой комнате.

Она выдохлась. Все, что нужно было сказать, она уже повторила раз десять. Нет, много больше. Он не унимался, стонал, плакал и все время повторял:

– Ну почему она, Эмма?! Почему она?!

В какой-то момент она даже не выдержала и воскликнула:

– Ну а кто, по-твоему, должен был быть на ее месте, Марк?

– Я не знаю, не знаю!!! – Он уронил лицо в ладони. – Может быть, ты! Это же в твоем подъезде случилось, в твоем!!! Значит, это ошибка! Какая-то чудовищная ошибка! На ее месте должна была быть ты, Эмма! Почему она, господи, почему?!

– Ну, прости, Марк, что это не я, – воскликнула тогда Эмма с горечью и тут же ушла от него в другую комнату.

Уходить из квартиры она пока не стала. Ждала приезда старшей сестры Марка. Та обещала приехать, присмотреть за ним. Но говорить с ним теперь, после его заявления, Эмме расхотелось.

Горе горем, но нельзя же так жестоко!

Они и так обошлись с Эммой не очень хорошо, когда объявили ей о своей любви. Нет, к тому времени у Эммы с Марком все было закончено. Он уже собрал свои вещи и переехал к себе, но то, что к нему тут же переехала Инга, для Эммы явилось новостью.

– Мама! – восклицала она с нервным изумлением. – Мама, они давно уже обо всем договорились!

– И что? Разве для тебя это имеет значение?

– Но как так?! Это же… Это же отвратительно!

– Отвратительно, дорогая, что ты не можешь удержать подле себя ни одного мужика, – мать тогда была с ней до жестокого прямолинейна. – Ты же не замечала Марка последние месяцы.

– С чего ты взяла? – изумлялась Эмма.

– С того, что он сам мне говорил об этом, – мать прятала от нее глаза, значит, знала что-то еще.

– А про Ингу он тоже тебе говорил?

– Нет, но… – мать пожимала плечами. – Но я догадывалась, что между ними что-то назревает.

– И мне не сказала???

– А зачем? Для чего, дочка? Ты же все уже к тому моменту для себя решила.

– Что решила? – Эмма растерянно смотрела на мать.

– Что ты с Марком расстаешься.

– Ну кто тебе сказал об этом? Кто?!

– Мне сказал об этом твой скучающий вид, твое постоянное нежелание быть с ним рядом. Он везде бывал один в последнее время. Ты всегда отказывалась. И Инга… Она его сопровождала туда, куда неприлично было являться без спутницы. Ты добилась того, чего хотела…

Эмма не хотела, чтобы было именно так. Она хотела с Марком расстаться, поняв, что им неуютно рядом. Но хотела, расставшись, навсегда вычеркнуть его из своей жизни, памяти. А как же его вычеркнешь, если он женился на твоей двоюродной сестре?

Вольно или невольно, но им приходилось пересекаться. Инга так вообще была частой гостьей в доме Эммы. Могла и ночевать остаться, и в выходные гостить. И с замужеством ее ничего не поменялось. Она как навещала Эмму, так и продолжала навещать. Как гостила, так и продолжала гостить, когда Марк уезжал куда-нибудь.

И Эмма с этим ничего не могла поделать. Ситуация менялась, конечно, когда в жизни Эммы появлялся мужчина. Тогда Инга на ночь никогда не оставалась, предпочитая для визитов те дни, когда Андрей, например, был в загулах, а Сергей работал…

Вспомнив о Сергее, Эмма сморщилась, будто снова тронула наболевшее место. Хотя так оно и было, наверное. Сергей и был ее наболевшим местом. Наболевшим местом ее совести.

Ей было стыдно за себя перед ним! И открытие это она сделала совсем недавно. Тогда, когда назвала его мебелью, охарактеризовав его бессловесность таким вот жестоким образом.

А он все это переиначил. Все назвал по-другому, и совершенно неожиданным для нее открытием было его признание в любви.

Он ее любил?! Настолько сильно любил, что просто молчал и терпел. Не щелкал ее по затылку или по заду, как это делал Андрей, когда ему что-то не нравилось. Не уходил в загул, запой, а просто терпел. И на работу, оказывается, устроился к ним в фирму только для того, чтобы видеть ее каждый день. Устроился, правда, через Шлюпикову, чего Эмма не могла ему простить. Но…

Сегодня кто-то брякнул после обеда, что Марго убили. Будто звонили из следственных органов и ждали какого-то сотрудника для беседы по этому поводу. Эмма и верила, и не верила.

Нет, убить Марго, наверное, хотелось каждому. Но она была рыжеволосым бессмертным чудовищем. Как же можно было ее убить?!

Потом все же оказалось, что это не враки и Марго действительно убили в лифте того дома, где она снимала жуткую комнату в жуткой коммуналке.

– А ты бы так смогла, принцесса? – хохотала Марго как-то в полный голос, показывая Эмме фотографии обшарпанных, изъеденных плесенью стен ванной, где вынуждена была мыться.

– Нет, – честно призналась ей Эмма. – А зачем?

Тут Марго не нашлась что ответить. Может быть, и сама не знала. Может, просто не хотела озвучивать причину. И вот теперь…

И вот теперь ее не стало. Не стало этого монстра в женском обличье. Гадкого, беспринципного, подлого монстра больше нет. И ей не нужно теперь ничего опасаться! Те гнусные угрозы, которые Эмма выслушала накануне, уже не более чем просто звук, пролетевший вчерашним поздним вечером через весь город из одной телефонной трубки в другую. Вряд ли кто-то присутствовал при этом звонке, вряд ли. А даже если и присутствовал, доказать ничего не сможет. Мало ли что могло втемяшиться в голову подлой женщине? Может, это она так развлекалась? Может, просто глумилась. А она могла!

Все, решила, сидя в тишине и уюте своего кабинета, Эмма, ей не нужно больше об этом думать. Вообще следует выбросить эту гнусность из головы и никогда больше не вспоминать. И про Марго больше никогда не вспоминать.

Надо же, что придумала, а!!!

Остаток дня Эмма Николаевна Быстрова честно отрабатывала свою приличную по всем меркам зарплату. Она перелопатила столько работы, что даже Марков попытался ее осадить.

– Ты бы поберегла себя, Эмма Николавна, – покачал он головой, просматривая подготовленные ею бумаги. – Нельзя же так рваться! Это же у нас в плане следующей недели стояло, а ты уже все подготовила. Чем потом-то будешь заниматься?

И он посмотрел на нее как-то странно. Он никогда прежде на нее так не смотрел. И Эмма разволновалась.

Что за взгляд, как бы угадать? Будто что-то сказать ей хочет или спросить. Причем интерес, читаемый в глазах Александра Ивановича, был каким-то тревожным. И это Эмму взволновало еще сильнее. И мысли глупые тут же в голову полезли.

А что, если рыжая стерва успела перед смертью поговорить с Марковым? И то, о чем она говорила Эмме, было лишь малой долей того, что она успела рассказать Маркову? Как узнать? Через кого? Угадывать сложно, а спросить нельзя.

И Эмма решила молчать. Молчать при любых обстоятельствах. Пускай режут ее и пытают, она ни за что никому о вчерашнем звонке не скажет. Нет, сам факт звонка она, конечно же, скрыть не сможет. В органах не дураки работают, начнут проверять все звонки рыжей бестии, сразу вычислят, кому она перед сном ночью звонила. Но вот если спросят, Эмма расскажет о звонке. Но без всяких подробностей. А не спросят, она, разумеется, смолчит. И Маркову она ничего рассказывать не станет. Еще свежи в памяти те отвратительные дни, когда каждый подозревал другого, а потом и самого себя.

Нет, она станет молчать.

Решив поступить таким образом, Эмма тут же успокоилась. Заказала себе в кабинет чай с куском пирога, который секретарше надлежало купить в булочной через дорогу. Осторожно протерла монитор специальной салфеткой. Поменяла строгий пиджак на легкий тонкий джемпер: у нее в шкафу всегда имелся запас одежды. Откинулась на спинку кресла и стала ждать. А пока ждала, позволила себе немного подумать о Сергее.

Удивительное дело, но на фоне всех странных нехороших событий, начавшихся еще в конце предыдущего дня, мысли о нем вдруг доставили ей удовольствие, немного приглушив ее совестливость. Он вдруг показался ей единственно верным и надежным человеком. Он никогда не предал бы ее, если бы не наскучил ей. Не ушел бы первым, если точнее. И изменять не стал бы, потому что был честным и порядочным.

Почему она так с ним обошлась? Что-то просмотрела в нем? Или слишком часто каждого мужчину, с кем ее сводила судьба, сравнивала с Марковым? В сравнении с Марковым, конечно же, Сергей проигрывал. Он не был той Глыбой, которой был Марков. Но…

Но он ведь мог быть той скалой, за которой тепло и уютно в непогоду и в тени которой можно укрыться от солнцепека. Мог ведь быть, почему она так не подумала раньше?

– Эмма Николаевна, пирога не было, – залопотала секретарша, внося поднос с чайником, чашкой и еще чем-то на блюдце, накрытом бумажными салфетками. – Купила пирожные.

– Я не просила, – коротко прервала ее Эмма и отвернулась к окну.

– Извините, – мяукнула та и застыла возле стола.

Она не знала, оставлять ей теперь чай с пирожными или стоит все нести обратно. Ее начальница не была гадиной, не самодурствовала, не наказывала рублем, но уж лучше бы иногда накричала, чем так вот молча отворачиваться. Стой и думай, что оно и как.

– Извините, но они тоже с яблочным джемом, вот я и подумала…

– Ладно, оставь, – позволила со вздохом Эмма, и уже у самой двери догнала секретаршу ее короткая благодарность.

Пирожных под салфеткой было два. Совокупность размера равнялась полутора кускам того пирога, который она так любила и который просила купить. Одной ей не одолеть. Выбрасывать еду Эмма не любила. Оставлять на завтра – все равно что выбросить. Может быть, может быть…

– Сергей, зайди ко мне, – она не стала просить секретаря, набрала его номер сама.

– Что-то случилось?

Он сразу насторожился, видимо, тоже слышал про смерть рыжеволосой ведьмы. Решил, что она станет допрашивать его? Смешно! Она и вспоминать о ней не станет больше, пока ей не напомнят.

– Ничего не случилось, просто хочу угостить тебя чаем с пирожным. Могу я себе позволить такую вольность?

– Вот опять, Эмма, опять! – неожиданно воскликнул он с горечью.

– Что опять?

– Опять ты говоришь со мной таким тоном. – Сергей вздохнул в трубку.

– Каким тоном? – Она растерялась, совершенно искренне не понимая, что он имеет в виду.

– Таким, каким ты со мной всегда разговаривала, от которого у меня сводило скулы, отвечать на который мне никогда не хотелось, и из-за этого я для тебя всегда был мебелью. Но молчать мне надоело, Эмма!

– А что не так-то?!

Ее растерянность росла, он и правда никогда не говорил с ней так, они вообще мало разговаривали, все больше молчали. Они занимались любовью и делали это с охотой и довольно часто, смотрели телевизор, иногда прогуливались, даже на выставках бывали вместе и в ресторанах, но если и говорили, то очень мало. Она смотрела по сторонам. Сергей смотрел на нее. Ей это нравилось. Ему, как оказалось, не очень.

– Сережа, я просто пригласила тебя выпить со мной чаю.

– Да, но как ты пригласила?!

– Как?

– Как начальник подчиненного, Эмма! Так не приглашают, так приказывают. Ты же всегда говорила со мной именно так: свысока, надменно. И я… – Он вдруг запнулся, тихо чертыхнулся, но она услышала, а потом совершенно неожиданно закончил отказом: – Извини, у меня очень много работы и телефон… Извини, у меня другая линия…

Он не пришел к ней! И не перезвонил потом, чтобы извиниться. А она ждала, что он извинится. А он ни в какую! Настроение испортилось окончательно. Пирожные есть она не стала, остывший чай отодвинула и снова уставилась в окно.

Сначала обижалась, потом вдруг ее начали посещать мстительные мыслишки на его счет.

Что он теперь станет делать без своей покровительницы? Ее больше нет, тю-тю! Убили ее! Как же теперь Сереженька будет без госпожи Шлюпиковой по службе продвигаться? Та ведь собиралась его и дальше двигать. Так как теперь?

Опомнилась довольно быстро. Встряхнулась, отвернулась от окна, потерла щеки и даже гадливо поморщилась на саму себя.

Как, оказывается, просто стать подлой. Зачем она о нем так? Ведь известно же, что он оказался очень толковым и способным работником. Все им довольны, включая Маркова. И продвигать он его станет и без погибшей Марго. Нельзя так, нельзя. И прав Сережа насчет ее тона. Она всегда так с ним разговаривала. И сейчас на чай пригласила его неправильно.

И она протянула руку к телефонной трубке, намереваясь исправить ситуацию, пускай бы потом и корила себя за унижение. Заслужила его! И даже улыбнуться попыталась, хотя он и не мог ее видеть сейчас. Но не успела! Ни позвонить, ни приглашение повторить. Ей позвонили.

Позвонила соседка по лестничной клетке, долго всхлипывала в трубку, несла что-то несуразное и снова всхлипывала. Эмме пришлось на нее даже прикрикнуть. Немного помогло. Та заговорила более внятно, а Эмма словно окаменела. Наконец она сумела произнести:

– Что вы сказали?! Что за чушь?! Этого быть не может!!!

– Эммочка, детка, говорю же вам, что все так! Милиция тут была, все расспрашивали, это мне потом жильцы нашего подъезда рассказали.

– Это же чушь!!! Я жива!

– Потому и звоню, чтобы удостовериться! – Соседка снова расплакалась. – Наверное, это… Чует мое сердце… Ингуля это! Вы ведь так похожи с ней…

– Бред какой-то! Зачем она ко мне поехала, когда я на работе?! Это не она! Это неправда!

– Вот и я говорю, что неправда, а они говорят, похожа на вас. А никто, кроме нее, на вас не похож. Мама ваша, так она…

И снова нелепость неслась из трубки. Нелепость, в которую необходимо было поверить, чтобы начинать что-то делать, а не сидеть за столом над остывшим чаем и двумя пирожными, похороненными под салфетками. Но поверить было невозможно!!!

Потом соседка зачитала ей адрес морга, куда увезли убитую женщину, очень похожую на нее, Эмму, это могла быть Инга – ее двоюродная сестра. И она сорвалась с места и помчалась, все еще плохо соображая, куда, с какой целью она мчится и почему одна-то?!

– Прости меня!!! – Она точно помнит, что выпалила это.

И тот, кто сопровождал ее к телу – бр-рр, слово-то какое жуткое, – удивленно на нее покосился. А, ну да, конечно, он же не мог знать, почему она просит у погибшей сестры прощения. Он же не мог знать, что Эмма, как увидела мертвую Ингу, тут же обо всем догадалась и молниеносно приняла решение.

Ингу и в самом деле убили вместо нее. По ошибке. Убить хотели Эмму, и желание это возникло у кого-то как раз из-за Марго. Из-за этой суки, которая всколыхнула старое дело. О нем ведь еще тогда постарались забыть. Слишком опасно было, слишком. И забыли! Сам Марков приказал забыть. И забыли, конечно.

Все забыли, но не Марго. Она вдруг о нем вспомнила, что-то накопала, видимо, о чем-то догадалась. Начала теребить людей, имеющих к этому давнему делу отношение. И по застывшей поверхности пошли круги, да еще какие! Саму Марго убили, потом решили убить Эмму, но ошиблись.

Теперь будет следствие. И следствие это непременно причинами заинтересуется. Ингу-то убивать было не за что! Она была совершенно безобидной, даже немного, совсем чуть-чуть, глуповатой. Правда, Марк называл это наивностью. Но у Эммы на этот счет было свое собственное мнение.

Из-за своей глупости, наивности Инга погибла? Разве не глупость заставляла ее имитировать прическу, манеру одеваться, привычки своей двоюродной сестры? Кто ее заставлял это делать?

Жива была бы сейчас, если бы не подражала Эмме. А что теперь?

А теперь все станут искать убийцу, но ни за что не найдут. Тогда-то никого не нашли и сейчас не найдут. Тогда все скопом помогали следствию. А теперь делать это некому, и Эмма не станет. Ей это не то чтобы не выгодно, это очень опасно для нее. И она будет молчать. Поэтому и попросила прощения у мертвой своей сестры. Потому что знала, что вместе с ней похоронит и те немногие сведения, которыми владела.

– Марк! – громко позвала она, приняв неожиданное решение, которое даже ее немного удивило. – Марк, мне надо поговорить с тобой.

– Что?

Он сидел в соседней комнате в кресле, в расстегнутой до пупка рубашке, с мокрым полотенцем на лбу и остановившимся взглядом.

– Марк, я хочу попросить тебя об одолжении.

– Ты?! Меня?! – Это его как-то встряхнуло, взгляд приобрел осмысленное выражение, и он повернул голову в ее сторону. – О чем же ты меня хочешь попросить, Эмма? Что я могу?!

– Ты можешь… Ты можешь защитить меня.

Почему она заранее знала ответ? Потому что вдруг поняла, что Марк никогда не ускользал от нее никуда, он просто был огромным мыльным пузырем. Хотя нет, он был мыльным плевком от этого лопнувшего пузыря…

– Я?! Тебя?! Защитить?!

Казалось, еще немного, и он начнет хохотать, до того развеселился. Даже полотенце с головы стащил.

– Как, Эмма, голубушка?! И от кого?!

– От того… От тех людей, которые убили Ингу. – Эмма пожала плечами, с брезгливой усталостью наблюдая за своим бывшим мужчиной, которого всегда опасалась назвать возлюбленным.

– Ты считаешь, что тебе грозит опасность? Ну-ну.

И он привычно забросил ногу на ногу, удобно развалился, подпер холеную щеку кулаком, бережно установив локоток на подлокотник. Улыбнулся ей ободряюще, будто она пришла сейчас в его рабочий кабинет проситься на работу, и даже другой рукой приглашающий жест сделал. Давай, мол, начинай.

– Я считаю, что приходили убить меня, – начала она говорить, хотя уже жалела, что затеяла этот разговор. – Инга попалась случайно.

Здесь все же его лицо исказила судорога, но Марк смолчал.

– Она всегда мне подражала. Красила волосы, чтобы они были такого же цвета, как у меня. Одевалась…

– Дура!!! – тоненько взвизгнул Марк.

– Кто дура? – Она поостереглась обижаться раньше времени. – Инга? Потому что она…

– Ты дура! Инга ей подражала! Чему подражать? Кому подражать? У тебя же, кроме внешности, ничего нет! Где твоя душа, Эмма?! Где она?! – Он тяжело и шумно задышал, резко поменял позу, нашарил полотенце и снова водрузил его себе на лоб. – Что пришли убивать тебя, спорить не стану. Ингу убивать было не за что. Она была великодушным, милым ребенком… Большим милым ребенком…

Он опять заплакал, вытирая слезы с лица полотенцем, которое сдвигал со лба на глаза, потом вновь поднимал на лоб, затем снова опускал на лицо, и так до бесконечности.

Когда ей надоело это наблюдать, она спросила:

– Ты позволишь мне пожить какое-то время у тебя, Марк?

– Что?! Пожить у меня? Как ты себе это представляешь?! Это неприлично! – И он, не поверите, покраснел до бровей. – Я только что овдовел, а ты сразу ко мне в постель лезешь! Что скажут мои компаньоны?! У нас, знаешь ли, это не принято.

– Мне не нужна твоя постель, Марк! – опешила Эмма. – Я просто хотела пожить в твоей квартире! Мне страшно возвращаться домой. Кто знает, не явятся ли те, кто уже приходил по мою душу?

– Я уже сказал, что у тебя нет души! – Он встал на ноги так резво, что Эмме пришлось отступить к двери. – И я уже сказал: нет!

– Что нет?

– Я не позволю тебе у меня остаться! – Тут он фыркнул не без озорства. – На чужой роток, знаешь ли, не накинешь платок. Твое соседство в моей квартире – непозволительная, неприличная роскошь для меня, Эмма. Извини…

Она ушла от Марка, не дождавшись приезда его сестры. Душила такая обида, что хотелось биться головой о стену. Она пару раз и приложилась в кабине лифта. Не помогло.

Как он мог?! Какой же он гад! Она его пестовала, как маленького ребенка! Она его жалела, хотя дотрагиваться до его левой груди, массируя сердечную мышцу, было и не очень приятно. Она даже вызвалась накормить его ужином, хотя готовить не любила и не умела. Марк, видимо, помня об этом, отказался. Но все равно! Она с ним как с человеком, а он ее за дверь выставил.

Нет, поначалу она сама спешила оттуда убраться. Но потом, пораскинув мозгами, поняла, что опасность после смерти Инги ничуть не уменьшилась. Попытку могут повторить, и так, чтобы наверняка. И повторить им ее никто не мешает уже сегодня ночью. Она же не может попросить защиты у милиции по понятным причинам? Нет, конечно! Поэтому домой ей идти нельзя. К матери тоже. Ее адрес тоже наверняка известен злоумышленникам. Куда? Вот куда ей теперь податься?!

– Алло, ты слышишь меня?

Она очень старалась, чтобы голос ее звучал как можно мягче и теплее. Неизвестно, получилось у нее, нет, и она тут же заторопилась, заспешила:

– Сережа, Сережа, не бросай трубку! Не бросай хоть ты меня! Я не умею говорить ласково и нежно, черт побери! Мне кажется, что я уже родилась…

– Королевой? – перебил он ее насмешливо.

– Что?! – Она снова начала задыхаться от обиды и теперь уже и от страха, что он не выслушает, не поймет, снова сошлется на вторую линию и отключится. – Зачем ты так?!

– Тебя так напугала смерть Маргариты, Эмма? – спросил он, опять не дослушав. – Или наоборот – ты рада, потому и звонишь мне?

– А ты? Ты рад или переживаешь?

Вот это-то ей зачем было знать, а?! Звонила она ему совершенно по другой причине. Звонила, чтобы попросить о помощи, а начала задавать идиотские вопросы!

– Я? – Он удивился. – А что мне от ее смерти? Мне как жизнь ее, так и смерть не дает никаких преимуществ.

– Да? – не поверила она. – Но она же помогла тебе. Устроила к нам.

– А проку с того? Ты стала мне ближе, Эмма? Я все еще помню твой гнев…

– Сережа, перестань, – взмолилась она, понимая, что если они не прекратят, то разговора никакого не получится, и значит, на помощь его ей рассчитывать нечего. – Ты даже не спросил, почему я звоню тебе!

– Эмма, почему ты звонишь мне? – послушно повторил он.

– Я звоню, чтобы попросить тебя о помощи, но если ты не перестанешь так вести себя, то я…

– Как? – спросил он уже без нажима, а прежним тихим и спокойным голосом, каким всегда говорил с ней раньше.

– Так! Я в беде, понимаешь?!

Вот если он сейчас скажет про то, что она о нем лишь тогда вспомнила, когда ее жареный петух клюнул в одно место, то она отключится точно.

Но он помолчал немного, а потом снова незнакомым и требовательным голосом сказал:

– Быстро приезжай ко мне. Еще помнишь, где я живу?

– Еду, – и она даже кивнула. – И все я помню.

– Не реви, а то дорогу размоет. И поезжай аккуратно. Я во дворе тебя встречу.

– Я не реву! – возмутилась Эмма, отключила телефон и тут же заревела.

Почему она такая ненормальная?! Где были ее глаза, уши, сердце, душа? Хотя Марк только что утверждал, что души-то у нее как раз и нет. Может, в этом причина? Ингу считала маленькой и глупенькой, а сама?! Как можно было не рассмотреть, не распознать, не прочувствовать в нем, прожившем с ней бок о бок столько времени, настоящего человека?! Никого не видела, кроме Маркова? А нужна она Маркову? Ему никто, кроме его Сашки, не нужен. И Эмма ему уж точно не нужна. И вообще он смотрел на нее сегодня как-то странно. Может, Марго успела ему что-то рассказать про нее? Если так, то дело плохо. Одной ей перед Марковым не оправдаться.

Так, стоп! А почему это она одна?! Она куда сейчас едет? Она сейчас едет к самому надежному, верному, порядочному человеку, который способен понять, простить и…

Только бы он понял, когда она решится ему все рассказать. Только бы поверил. А ему она точно все расскажет. Только ему…

Глава 13

Марков почти не слушал своего давнего друга, но вежливость соблюдал, смотрел на него внимательно и даже поддакивал время от времени. Хотя, быть может, и невпопад поддакивал. Он думал сейчас о своей Сашке. О том, как она расстроится, узнав, что Марго умерла. И даже не расстроится, а будет раздавлена этой новостью.

Новость-то была говеной!

Марго вряд ли отдала душу богу, скорее всего дьяволу, успев взбудоражить их милый муравейник, так Марков называл про себя свою фирму. Она все перевернула вверх дном сначала своими намеками, потом откровенными признаниями, а затем начала потихоньку подкреплять свои отвратительные слова фактами. Но не стал бы печалиться и убиваться Марков, не затронь эта сволочь его с Сашкой семейную жизнь.

Ведь это она все устроила! Она!!! Вряд ли кому-то в голову могла прийти подобная гнусность. Эта мерзкая толстая извращенка на все была готова, лишь бы отравить людям жизнь.

Она им ее и отравила! Зашла однажды утром в кабинет к нему с фальшивым ужасом на физиономии, уселась напротив без приглашения и рассказала такое, что…

В тот момент Марков готов был убить именно ее! Не ту сволочь, посланником которой будто бы была Марго, а именно ее – Шлюпикову Маргариту Осиповну.

Он понял вдруг в тот момент, что это именно ее происки. Что нет никого за ее спиной, о ком Шлюпикова рассказывала, называя его кратко и безлико – ЭТОТ. Что никто не пытается его шантажировать и никто не вымогает у него деньги. Никто, кроме нее. Это все она!!! Она придумала, она претворила в жизнь, а теперь вот разыграла свою козырную карту.

Почему так долго ждала? Так момент уж больно подходящий. Все его ищейки занимаются совсем другим делом, навязанным той же самой Марго. Все силы задействованы, и внимание потому рассеянно. Эмму она, как самого верного и надежного его помощника и советчика, нейтрализовала. И остался Марков один на один с отвратительной мерзостью, которую принесла ему на блюде гадкая Марго.

Потом, подумав, он все же рассказал все жене. Это ведь и ее тоже касалось. И они вместе должны были принять решение. Один он не мог. Слишком ответственно, к тому же руки так и норовили дотянуться до толстой белой шеи Марго.

– Плати! – едва дослушав, тут же выпалила Сашка. – Сколько ни попросит, плати!

– Так я уверен, что это все она, Сань, – начал Марков, но жена его и слушать не стала.

– Надо платить, Саша!!! Это же… Это же гадко, мерзко! Ты понимаешь, чем это тебе, нам может грозить?!

– Понимаю, – кивал он.

Денег было не жалко. Деньги у него были, страшные времена прошли, как все проходит в этом мире. Ему просто было отвратительно платить именно за ЭТО, вот в чем причина крылась! И отвратительно было платить именно Марго. Потому и попросил он своего лучшего друга и помощника в самых сложных делах последить за Марго.

– Без вопросов, Саша, сделаю, – сказал верный друг и стукнул себя кулаком в грудь.

Марков немного успокоился. Да и Марго, кажется, присмирела. Не караулила его возле приемной. Не напрашивалась на встречу. Не являлась к нему без предупреждения. А потом она вдруг взяла и окочурилась. И не без посторонней помощи, между прочим!

Сказать умерла Марков не мог. Так можно было сказать про нормальных людей, а не про Шлюпикову. И он все еще помнил, как зудели его руки от желания вцепиться в ее жирное горло.

Недаром, ох недаром Эмма ее не любила. Сколько раз предупреждала его. И снова Марков загрустил.

Эх, Эмма, Эмма…

Что-то теперь? Как теперь быть? Как поступить с тобой? Все факты говорят против, хотя Марков и «за». Марго указала именно на нее, а не на кого-то еще. И Кирилл Гнедых тоже что-то глаза теперь прячет, хотя поначалу и пытался Эмму защищать.

Ладно, надо бы послушать, что он сейчас станет говорить.

– Саша, дело нехорошее, – повторял без конца Кирилл, ерзая лакированной папкой по столу для переговоров. – Все как-то сгустилось вокруг нее. И убийство ее сестры мне совсем не нравится.

– А кому же оно может понравиться-то? – фыркнул Марков. – Человека нет. Красивой молодой женщины.

– Я не об этом, – сморщился Кирилл.

– А о чем ты?

Марков вдруг подумал, что друг его мог бы быть и порасторопнее, а то топчется на одном месте. Может, он к нему придирается, потому что все мысли заняты только собой?

– Я о том, что, возможно, Марго пыталась на кого-то давить.

– Какова цель?

– Вымогательство! Ты, допустим, узнал правду. Что можешь ей дать, кроме премиальных? Ничего! А там процент за молчание мог быть гарантирован. Неспроста же она притихла в последнее время.

– Возможно, – довод был логичным, и Марков смягчился. – Дальше?

– Дальше? Хорошо, будет тебе дальше, – кивнул Кирилл. – Она шантажировала людей, которые совершили то давнее, что все мы попытались забыть. А начала, скорее всего, с Эммы.

– Ну что ты к ней прицепился, Кирюша? – выпалил Марков с огорчением. – Может, Эмма вообще ни сном ни духом!

– Да ну! – Глаза друга подозрительно блеснули. – А по какой тогда причине Шлюпикова твоя звонила Эмме…

– Ты забыл сказать: моей Эмме, – поддел друга Марков. – Моя у меня только Сашка!

– Понял… – кивнул Гнедых. – Так вот, Шлюпикова звонила на сотовый Быстровой накануне своей гибели. Звонила ближе к полуночи. Зачем?

– Не знаю я, Кирюша, – новость Маркова огорчила, и сильно огорчила. – Ты вот сейчас все свяжешь и скажешь мне, что почти сразу после этого звонка Марго убивают, угадал?

– А как еще?! – начал проявлять нетерпение Гнедых. – И в тот же день убивают женщину, очень похожую на Эмму. Факт, что покушались на нее, но перепутали. Почему так все скоренько, а, Саша? Люди хвосты подчищают, торопятся.

– Может быть, может быть, – Марков выбрался из-за стола, подошел к другу и, остановившись у него за спиной, заговорил тихо-тихо: – Если честно, то я на тебя думал.

– На меня? – Тот даже вздрогнул. – Что ты думал на меня?!

– Ну… Что это ты или кто-то из твоих людей Марго огрели.

– Зачем?! Почему?! – Кирилл крутанулся на стуле, оказавшись лицом к лицу с Марковым, выглядел он опешившим.

– Ну… Я же просил тебя договориться с ней по тому делу…

Марков после того, как с Сашкой из-за гнусности ЭТОЙ едва не поругался, Кириллу все же рассказал. Без особых подробностей, конечно, в которые его посвятила Марго, но рассказал.

– Ах вон оно что! – Кирилл нервно дернул губами. – А я, если честно, на тебя подумал.

– На меня? А на меня-то почему?!

– Ну, твой интерес в ее смерти был немаленький.

Кажется, Кирилл обиделся, потому что на друга старался не смотреть, а все мимо да мимо. Марков устыдился. Хлопнул Кирилла по плечу и вернулся на место.

– Знаешь, кажется, история повторяется, – проговорил он через какое-то время.

– Ты о чем? – откликнулся Кирилл, но без прежней охоты.

– Мы снова начнем подозревать друг друга, а потом и самих себя. Да… – Марков встряхнулся довольно быстро, снова приступив к вопросам, которые уже завтра им могут начать задавать следователи. – Ничего у нее не нашли?

– У Марго? – уточнил Кирилл.

– У нее, а у кого еще-то? Ты же собирался ее хату обыскать, когда она отлучится.

– Обыскал, – согласился Кирилл. – Хотя сделать это было очень трудно. В этой коммуналке постоянно кто-то крутится в коридоре.

– Не спалился?

– Нет, слава богу.

– И?!

– Ничего! Пусто! И даже обнаглел настолько, что к папашке ее наведался, когда он на прогулку отправился.

– И там ничего?

– Ничего.

– Да… – Марков снова насупился, он не мог жене сказать ничего утешительного. – Кабинет тоже весь обыскали и приемную?

– Обижаешь!

– Тоже ничего… – он обхватил затылок обеими ладонями. – Но где-то же она должна была это все держать! Не снимала же она банковскую ячейку для всякого говна?!

– Не скажи… – Гнедых приторно улыбнулся. – Это, как ты изволил выразиться, говно тянуло на приличную сумму. Его спрячешь и в банк!

– А могли нас опередить, Кирюша? – прищурился Марков, которому вдруг сделалось неуютно от приторной веселости друга. – Мог тот, кто убил ее, забрать все?

Кирилл не ответил, удрученно кивнув.

– Да-а… Надо готовиться к сюрпризам, дорогой. И к каким!

– Согласен, – промямлил друг, утратив веселость. – Но самый отвратительный сюрприз, Саша, – это начавшееся расследование. Не хотелось бы общаться с нашими доблестными органами.

– А придется! И думаю, уже завтра…

Глава 14

Орлов вилкой пытался отодрать от сковородки прилипшую глазунью. Сказать по правде, есть ему уже не хотелось. Поджарившийся белок прорвался в нескольких местах. Глубокие трещины достигли желтка, тот лопнул и растекся по горячей сковороде, тут же схватился тонкой пленочкой и присох намертво. И что ему оставалось? Рваная яичная крошка, вот и весь завтрак.

– Да ну тебя! – воскликнул Гена в сердцах и отправил сковороду в раковину до вечера.

Сделал растворимого кофе с сахаром и молоком, намазал полбатона маслом и сел за стол. Варить кофе остерегся, ясно же, что день не задался. Яичница вон сгорела, стало быть, и кофе не получится. А Удалова советует ремонт начать. Какой ремонт? Когда и кому его делать? Ему лично некогда, следить за бригадой строителей времени нет. Развезти на год грязь в квартире? Спотыкаться о ведра со шпатлевкой и краской? Орлов был не готов к этому даже во имя забвения его прежней жизни.

Кстати, за Удаловой заезжать или она уже на работе? Почему-то не хотелось, чтобы она опередила его и уехала на трамвае или троллейбусе. Пускай ждала бы его возле своего подъезда, сосредоточенно посматривая по сторонам. Она всегда так смотрела, именно сосредоточенно, никакой мягкой рассеянности во взгляде, присущей большинству женщин. Сосредоточенно, строго, прямо как сыщица настоящая.

Хотя тут ругать ее было не за что. Хватка у нее была просто звериная. Отрабатывала фигурантов так, как многим профессионалам и не снилось. Она вот ему уже по делу убитой Шлюпиковой несколько версий преподнесла. И одна, между прочим, толковее другой.

– А что, если… – говорит она ему вчера, когда он ее до дома подвозил. – В покушении на Шлюпикову принимали участие не один, а два или несколько человек?

– Как это?

Слушал ее Орлов невнимательно, все больше поглядывая на ее коленки и мечтая, чтобы она избавилась наконец от длинных подолов, как избавилась от очков своих бутафорских.

– Вот смотрите, Геннадий Васильевич, что получается…

Влада забылась, чуть развернулась к нему, забросив левое колено на сиденье. Подол юбки полез вверх, и Орлову, конечно же, было не до ее рассуждений. Его теперь, кроме дороги и ее коленки, ничто не волновало.

Ох и прав оказался его дружок, советовавший приглядеться к девочке. Мало того что толковой оказалась Удалова Влада Владимировна, она еще и на редкость была привлекательной. И втайне, про себя, он даже Левина благодарил за такой щедрый подарок. Но говорить тому ничего не стал. Разве можно? Еще из вредности и подлости своей природной возьмет и заберет у него Владу. А он уже к ней привык.

Так заезжать за ней или нет?

– Я уже на службе, Геннадий Васильевич, – отрапортовала Удалова в телефон, когда Орлов не выдержал и позвонил ей.

– А-а, ну-ну… – он недовольно поморщился, теперь простаивание в возможных пробках будет не таким приятным. – Ничего нового?

– Ну как же! Труп у нас, свеженький!

– Почему у нас, если мы там не были?! – сразу начал он закипать.

Мало ему Шлюпиковой, так теперь…

– Вы не были, а я была, – призналась Удалова. – Вам звонили, телефон будто сдох.

– Да? – фальшиво изумился Орлов.

Хотя сам отключил оба телефона – и домашний, и мобильный: ну устал, сил просто не было, и подумать ему хотелось без помех. Подумать над всем, что им стало известно в последние дни. Над словами опрошенных свидетелей и возможных подозреваемых подумать, над тем, что сказала Удалова вчера, тоже хотелось поразмышлять.

Вышло неплохо, похвалил он себя под занавес. Кое в чем не мог с ней не согласиться, кое за что поругал. Но телефоны в самом деле были у него отключены.

– А кто ответственный был по отделению, разве мы с тобой?

– Левин! – выдохнула с благоговейным ужасом Влада.

Не прошло и недели, как она прониклась к нему стойким отвращением за нелепые, сальные шутки и предвзятую требовательность.

– И он, конечно же, тут же вспомнил о нас с тобой, – ухмыльнулся Орлов и вдруг взбесился, представив, как тот мог липнуть к Владе во время осмотра места преступления. – Приставал?

– Пытался, – призналась она со вздохом.

– А ты что?! Сделала вид, что ничего не заметила? – фыркнул Орлов со злостью. – Ты смотри, троечница, если что, жалуйся, я ему в зубы дам запросто.

– Я и сама могу, – развеселилась она с чего-то.

– Что, прямо так и?..

– Да нет, до этого не дошло, – успокоила его Удалова. – Но за себя постоять я умею, Геннадий Васильевич, но все равно спасибо. Так не хотите узнать, что за жмурик?

– Говори, – позволил он, покосившись на недо-еденный бутербродище. Теперь аппетит пропал окончательно. – Чем он так тебе понравился, что ты решила испортить мне завтрак?

– У него найдено предполагаемое орудие убийства.

– Кого?! – тут же навострил уши Орлов.

Либо девочка подтасовывает, либо в самом деле что-то нашлось.

– Орудие убийства сестры Эммы Быстровой. Аккуратно завернутый во фланелевую тряпочку кастет.

– Может, подбросили?

– Ага! И затертую на сгибах до дыр фотографию убитой подбросили. И еще подбросили целый арсенал оружия! Просто Оружейная палата, а не квартира, – и Удалова даже присвистнула для убедительности.

– Это кто ж такой? – насторожился Орлов, жмурик-то оказался не из простых, это снова не есть хорошо.

– Пилюгин Иван Степанович, ранее не судим… – начала было Удалова, но он ее тут же перебил удивленным возгласом:

– Пеликан?! Ты ничего не путаешь, Удалова?! Ну-ка адрес мне быстро зачитай, – потребовал Орлов, почувствовав, как по спине начало драть морозцем.

– Адрес? – Она скороговоркой назвала адрес Пилюгина. – Сходится?

– Сходится! – ахнул Орлов. – И как его угомонили?

– Выстрелом в сердце. Выстрела никто не слышал, предположительно работали с глушителем. Смерть наступила дня два назад. Соседи обратили внимание на запах и на отсутствие соседа Вани. Его, между прочим, все любили.

– Еще бы! Хитер!!!

Орлов сморщился, как от зубной боли. Забыть то дело, когда Пилюгину удалось выскользнуть из его рук, он не мог года два. Он тогда долго и много работал со свидетелями, осведомителями по одному заказному убийству, вышел на его след и… не сумел ничего доказать.

Алиби! Алиби у Пеликана оказалось железобетонное. А на месте преступления ни единого отпечатка, ни волоска, ни плевка, ничего! Использовать в качестве улик слова осведомителей Орлов не мог. Вот и выскользнул тогда из его лап удачливый Пеликан. Потом он будто бы прокололся на каком-то заказе и ушел на дно. Орлов о нем долго ничего не слышал. И вот на тебе! Вот это новость!

– Ладно, Удалова, я буду на месте минут через десять-пятнадцать. Ты мне подготовь отчет.

– Уже готов! – порадовала его Влада и отключилась.

Конечно, он попал в пробку. Словно нарочно кто согнал машины на проспект со всего города и утрамбовал как следует спецтранспортом, прибив к обочине. Орлов уже диск «Любэ» весь прослушал, запустил по новой. Уже готов был машину бросить и идти пешком, но тут пробка начала рассасываться.

В кабинет он явился не через пятнадцать минут, а через час десять.

– Капитан вас спрашивал, – испуганно округлила глаза Удалова.

– Что ты ему сказала?

Орлов хмуро оглядел свой стол. Уборщица совершенно обнаглела. Вторую неделю не протирает стол от пыли, и пятна вон от чашки. Не стол, а подол сарафанный, весь в темных кружках. А пожаловаться нельзя! Пожаловаться некому, поскольку уборщица тоже в родне у Левина значилась. Пускай седьмым коленом, но значилась.

– Я сказала, что вы поехали на квартиру Шлюпиковой. Не надо было, да? – Длинные ресницы Влады виновато затрепетали, хорошо все же, что она перестала носить очки эти дурацкие.

– Все правильно ты сделала, – похвалил Орлов и тут же указал пальцем на стол. – Могла бы начальнику и стол протереть, если этой недосуг.

– Протру, – улыбнулась Влада, не обидевшись нисколько. – Я вам тут подставку под чашку купила. Возьмете, не выбросите?

И тут же послала ему по воздуху яркий резиновый квадратик с нарисованными на нем яблоком, апельсином и еще чем-то ядовито-зеленым.

Орлов поймал, повертел в руках и швырнул на стол.

– А что я ему скажу, если он спросит меня о результатах поездки? – спросил у нее Орлов, догадавшись, что эта стрекоза там уже побывать успела.

– А вы ему скажете, что в подъезде, где в кабине лифта было обнаружено тело Маргариты Осиповны Шлюпиковой, между последним этажом и чердаком найдена ножка от стула. – Удалова улыбнулась.

– Ага! А также от серванта, кресла, холодильника и еще всякий прочий хлам. Ты чего, троечница, совсем, да? – Орлов поперхнулся от возмущения. – Если есть что сказать, говори. Хватит умничать! С минуты на минуту Левин вызовет, а она тут игру глазами устроила!

– На ножке от стула обнаружены характерные пятна, предположительно кровь, – посерьезнела Влада. – Также она имеет повреждения, что опять-таки указывает…

– Ага! Молодец! – похвалил Орлов, перебивая ее и ухмыляясь насмешливо. – Ты мне лучше вот что скажи, кем эта ножка от стула была обнаружена? Не ты же сама полезла на чердак, нет? И не просто так ты в тот подъезд опять решила наведаться? Что, был сигнал?

– Был, – она огорошенно смотрела на Орлова.

– Анонимный, скорее всего, так?

– Так!

– Ага, отлично! А ножка та случайно не от сломавшегося стула Марии Гавриловой, нет?

– Да откуда же вы?.. – у нее даже рот открылся от изумления.

– От верблюда! – передразнил ее Орлов, усаживаясь на край своего стола и снисходительно на нее поглядывая. – Давай докладывай по форме: когда там была? Когда звонили, кто – мужчина, женщина, были ли понятые?

– Обижаете! – надулась сразу Влада. – Все оформлено в соответствии с процедурой. Что я, дурочка, что ли, совсем! Это же улика, и улика серьезная.

– Да говно это, Удалова, поверь мне, а не улика. Но то, что она нашлась, уже хорошо.

Орлов немного успокоился. Молодец девчонка, толковая. Все сделала правильно. Кто знает, куда эта находка их может завести, а если не по форме изъята, ее уже и не приобщить никуда.

– Вернее, не нашлась, а подбросили, – уточнил он.

– Считаете?

– Уверен! Я же по подъезду до самого верха в день убийства дошел. Не было наверху ничего. Ни ножки от стула, ни мешка с мусором не было. Даже окурков никаких. Хорошо подъезд убирается, несмотря на то, что дом старый.

– Да его сами жильцы убирают. Следят за порядком, – согласилась с печалью Удалова. – Я узнавала.

– А сомнений почему не возникло, что откуда ни возьмись там улика появилась? Улика, обличающая Гаврилову?

– Ну почему вы так уверены в ее невиновности, Геннадий Васильевич?! – воскликнула с плохо скрытым раздражением Влада.

А про себя нечаянно подумала, что непростой характер у ее начальника, очень непростой. Может, потому и с руководящим составом общего языка не находит, что характерный очень.

– Потому что все, на что способна Гаврилова, это пустая бесполезная ненависть, – ответил Орлов. – Она не борец. Иначе давно бы уже сына вернула. А у нее сил нет. И убивать Шлюпикову ей не резон. Зато кому-то очень хочется, чтобы подозрения пали именно на нее. Вопрос – кому? Расскажи мне подробнее о том звонке, Влада.

Он очень редко называл ее по имени. То по фамилии, то троечницей называл. А вот по имени редко, почти никогда. И она даже растерялась от того, как неожиданно тепло и мило ее имя прозвучало в его устах.

Она имя свое не любила. Еще в школе дразнили Владиком, а если и называли Владой, то непременно с отчеством вдогонку.

У Орлова вышло не так. У него вышло просто замечательно. У него вообще все выходило бесподобно и не так, как у всех.

– Значит, так… – начала она говорить.

Позвонили ей вчера после его ухода. Звонила женщина, по голосу не поймешь, молодая она или нет, через платок, возможно, говорила. Позвонила в дежурную часть и попросила перевести звонок на Орлова. Влада взяла трубку, и эта женщина без возраста сказала ей, что если ее интересуют подробности убийства Шлюпиковой Маргариты, то ей надо приехать в тот дом, где та была убита. Подняться на последний этаж, и там она кое-что найдет.

– Так и сказала: кое-что? – уточнил Орлов, слушая очень внимательно.

– Да, так и сказала.

Влада поехала, поднялась на последний этаж, увидела прислоненную к стене ножку от стула в темных засохших пятнах, вызвала понятых, оформила изъятие. Потом зашла в квартиру, где вместе с соседями проживала погибшая, опросила тех, кто там находился. Один из жильцов узнал ножку от стула, который на неделе выбрасывала Гаврилова. Ножка уж больно вычурная, такую не перепутаешь.

– Узнал мужчина или женщина?

– Мужчина. Он сам помогал ей вытащить стул на помойку. Одной ножки точно не хватало. Именно той, которую нашли.

– С самой Гавриловой поговорить удалось?

– Да. Она сказала, что ничего не знает. Стул решила выбросить, потому что колченогий, мол, зачем он ей.

– А когда он стал колченогим, не уточнила?

– Она не помнит, вот в чем дело. Говорит, стоял он и стоял в углу. Никогда на него не садилась, раньше вещи сына на нем лежали. Теперь пустовал. Может, говорит, спьяну когда сломала, она не помнит. А тут решила шторы снять для стирки, стул взяла, а у него ножки одной не хватает.

– Ага! – обрадовался Орлов. – Рассказывай дальше, Удалова.

– А дальше рассказывать нечего. Все запротоколировала. Ножку сдала на экспертизу, чтобы пятна идентифицировали. Если обнаружится, что на ножке этой кровь Шлюпиковой, то…

– То что?

Он снова с насмешкой смотрел ей прямо в зрачки, и Владе просто под стол хотелось забраться, чтобы не было этой пытки.

Ну и характер, в самом деле! Ухмыляется, будто давно догадался, что в том подъезде произошло тем утром. И что произошло потом.

– А то, что Гаврилову нужно брать под стражу, – насупившись, выпалила Удалова.

– Бери, я не против, – неожиданно согласился Орлов и тут же поспешил все отравить. – Только это тебе ничего не даст, поверь мне. Никакого отношения она к этому убийству не имеет. Кто-то слышал о ее угрозах в адрес Шлюпиковой, решил этим воспользоваться. Убил Шлюпикову очень витиевато. Сначала съездил ей по головушке, как если бы это могла сделать озлобившаяся женщина. А потом лошадиную дозу страшного препарата ей вкатил, который очень трудно определить.

– Но ведь определили же!

– Это потому, Удалова, что профессионалы работают, а не дураки. От такого удара по голове умереть невозможно.

– На что тогда надеялся убийца?

– Либо на наше головотяпство, либо…

Орлов склонил голову к плечу, рассматривая симпатичную помощницу. До всего этого он дошел еще вчера, когда долго думал, отключив телефоны. И вывод его, который он сейчас озвучит, ее должен порадовать. Только вот…

Заслужила ли она такого поощрения? Злится ведь сейчас на него, он видел, что злится. Скажите, какой бяка начальник, не хочет ее версию на веру принимать.

Ээ-ээх, воробышек! Сколько тебе еще предстоит ошибаться! Главное, чтобы ошибки эти человеческих судеб не ломали, а личное разочарование не в счет. Это, как говорится, издержки их профессии.

– Либо что, Геннадий Васильевич?! – Она даже попку от стула приподняла, до того ее захватило.

– Либо ты права, и Шлюпикову сначала со злости кто-то по голове огрел, а потом уже, когда она в кабине лифта ползала или в обмороке пребывала, кто-то ей в зад этот убийственный препарат вкатил.

– А так бывает?

Влада зарделась от удовольствия. Шутка ли – ее похвалили. Пускай так завуалированно, но похвалили.

– Бывает, троечница, по-разному, – кивнул Орлов, заметив ее удовольствие. – И так тоже. Может, планировалось ее возле машины подкараулить и вколоть эту дрянь куда-нибудь в шею. Или когда она из лифта выходить станет. Заметила, как там замысловато коридор на первом этаже изгибается? Там спрятаться – делать нечего. Мимо пройдешь, не увидишь. Ну! И что ты скажешь на все это? В совокупности с твоей ножкой от стула, а?

– Я скажу? – Она судорожно сглотнула, как на экзамене у самого строгого препода в академии, честное слово. – Я скажу, что тот человек, который подбросил ножку стула, чтобы подставить под подозрение Гаврилову, не знал, что Шлюпикова умерла от сильнодействующего препарата. Этот человек думал, что умерла Маргарита от удара по голове. И он решил воспользоваться ситуацией…

– Погоди, Удалова! Не туда сворачиваешь! – поморщился Орлов. – Начала хорошо, а потом… Тот, кто шарахнул ее по голове, мог после запросто вколоть ей этот препарат, помни, что я тебе говорил. А сделал так, чтобы нас запутать.

– Да, но если покушающихся было двое, и каждый из них действовал самостоятельно, то разумно предположить, что ножку от стула подбросил…

– Тот, кто сделал смертоносный укол – раз, – начал загибать пальцы Орлов. – Тот, кто сам ударил Шлюпикову, – два. И тот, кто хотел защитить того, кто ударил. Защитить от подозрений. Значит, значит… А это, в свою очередь, значит, что этот человек опасается, что напавшего на Шлюпикову мог кто-то видеть. Пройдись-ка ты еще раз по всему подъезду с опросом, Удалова. Со всеми поговори, не гнушаясь алкоголиками, они там этажом или двумя выше Гавриловой живут. Могли что-то видеть. Их на разговор откровенный вызвать в период похмельного синдрома – делать нечего. Хотя… Я туда сам схожу. А ты пока установи-ка мне, с какого телефона звонил твой анонимный доброхот. Пробей все звонки Шлюпиковой, странно, что ты еще этого не сделала. И давай-ка поговорим теперь о Пеликане. Что-то не нравится мне его смерть от выстрела в сердце. Неужели развязать посмел, бродяга, да снова облажался, убил не ту Быстрову?..

Глава 15

Эмма Быстрова, некоронованная королева его развалившегося карточного королевства, сидела сейчас за столом напротив и с удовольствием поедала картофельную запеканку с овощами. На него она почти не смотрела и снова почти не говорила с ним.

Что же, все повторяется? Все повторяется. Все возвращается: и молчание, и снисходительное понимание с ее стороны, и высокомерное сочувствие. Все так было, так будет опять.

Но вот в чем дело! Он готов был терпеть. Лишь бы она была рядом. Только когда увидел ее, выбирающуюся из машины и спешным шагом приближающуюся к нему, он понял, как сильно по ней скучал. Да, давил все в себе и чувства, и нежность к Эмме. Да, поддакивал Марго, потому что ему хотелось ей поддакивать. Хотелось облить грязью Эмму, растоптать хотя бы словесно. Хотелось не страдать, не думать о ней, делать вид, что все давно прошло и никогда уже не вернется.

А вернулось! Стоило ее увидеть, как все тут же вернулось.

– Вкусно, – пробормотала она невнятно, отодвигая тарелку. – Очень вкусно, – подумала немного и добавила неуверенно: – Спасибо большое.

– За что?

И зачем спросил? Видел же, что каждое слово дается ей с трудом. Не может! Не научилась она с ним разговаривать. Наверное, по-прежнему считает его мебелью, может быть, и неловкость из-за этого чувствует.

– За все спасибо, Сережа, – сделала она все же над собой усилие и уточнила: – Ты очень хороший. И ты единственный, кто оказался готов помочь мне.

– Ты, видимо, не у тех людей просила помощи. Уверен, что многие пришли бы тебе на помощь.

Теперь уж и ему сделалось неловко. К такой новой Эмме он не привык. С ней не знал как себя вести. С прежней было привычнее.

– Может быть, и не у тех, – очень быстро согласилась она. – Но слава богу, ты у меня есть. И больше, как оказалось…

– Что? – Он даже верить боялся тому, что она говорила. И пауз между ее словами страшился больше, чем прежде. – Что?

– И больше, как оказалось, у меня никого нет. Только ты, Сережа.

– Не надо… Не надо, Эмма, я не готов!

Он даже отвернулся, настолько жутко было это слышать. Жутко слышать, жутко верить и еще более жутко потом разочаровываться. Ведь она о нем вспомнила, потому что ей плохо. А когда хорошо станет, снова забудет и лишь спотыкаться о него будет, как о мебель.

– Понимаю, – кивнула она и, дотянувшись до его руки, нежно погладила. Такого прежде тоже не бывало. – Мне предстоит многое исправить. А ты… Ты простишь меня, Сережа?

– Ты ни в чем не виновата передо мной.

Он, наверное, сходил с ума, раз ему такое виделось.

Надменная красавица, мало когда обращающая на него внимание, никогда не интересующаяся его настроением, здоровьем, успехами, вдруг просила у него прощения! Господи, он бредит, что ли?!

– Я виновата, Сережа, не спорь. – Эмма улыбнулась неуверенно. – Сильно виновата перед тобой. Перед нами. Да и перед собой тоже виновата. Что-то искала, пыталась жить счастливо. А того, что даровал мне господь, рассмотреть не смогла. Скажи… Скажи, ты не разлюбил меня за то время, что мы были врозь?! Я ведь… Я ведь не была тебе верна потом и…

– И я тоже, – сказал он, прежде всего намекая на жуткий роман с Марго. – А ты простишь меня, Эмма?

– Да, – очень уверенно ответила она, но руку убрала с его ладони. – А ты?

– Да. И да…

– Второе «да», это про любовь?

– Про любовь, – кивнул он, чувствуя себя не в своей тарелке.

Все случилось слишком внезапно, чтобы он мог успеть прочувствовать, осознать и возрадоваться. Да и радоваться он боялся, вот что! И верил и не верил свалившемуся на него счастью. А что, если она шутит? Что, если это просто каприз или страх? А потом, что потом-то?!

– Сережа, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – неожиданно призналась Эмма, выбралась из-за стола и подошла к нему со спины, осторожно пристроив свои ладони у него на плечах. – Ты считаешь, что меня к тебе пригнал страх. Что потом, когда все устроится, я снова уйду. И снова сделаю тебе больно. Так?

– Приблизительно, – не стал он врать. – А может быть, не так?

– Может вообще ничего не быть.

– То есть?

– Меня может не быть, понимаешь?

Он быстро запрокинул голову, посмотрел на нее, пытаясь понять, говорит она всерьез или запугивает. Но нет, кажется, она в самом деле сильно встревожена.

– Убили мою сестру Ингу, – начала рассказывать Эмма. – Убили в моем подъезде. Она… Она была похожа на меня. И еще это ее непонятное желание имитировать мою манеру одеваться, накладывать макияж! Даже прическу две недели назад сделала такую же! Зачем?! Зачем она это делала, ведь это стоило ей жизни!

– Что ты хочешь этим сказать? – Он подобрался губами к ее пальцам совсем близко, но целовать не осмеливался.

– Я хочу сказать, что ее убили вместо меня, Сережа. Хотели убить меня! Я в этом уверена!

– Но почему? За что?!

– Это давняя история, о ней почти все забыли, но… Но Марго вдруг вспомнила и начала напоминать всем. Думаю, и ее убили за это.

– Но ты-то тут при чем?! – воскликнул Сергей.

Он вдруг стал понимать, что ее страх не надуман, что ей и в самом деле страшно. И ему тоже надо бояться. За нее бояться! И пора приниматься за дело! Как-то пытаться обезопасить ее положение. То, что стены его квартиры – плохое укрытие, понимали оба. Нужно было устранять проблему, а не запираться на все замки.

– Я? Я ни при чем. Но Марго думала иначе. И, кажется, она еще кого-то успела в этом убедить.

– Думаешь?

– Почему-то Ингу убили, Сережа! – не без раздражения напомнила ему Эмма.

– Может, ее и хотели убить! – возразил он с жаром, все еще надеясь на это.

– Ага! И почему-то непременно в моем подъезде это решено было сделать, да? Сестру могли убить в любом другом месте, если ее караулили. А тут ясно, что караулили меня. И просто перепутали.

– Не понимаю!

– Чего тут не понять? Ингу караулить у моего дома – глупая затея. Она появлялась стихийно. Когда хотела, тогда и приезжала.

– Иногда – и когда не хотела, – Сергей напомнил, как однажды Марк выставил жену из дома из-за важной деловой встречи.

– Вот! И что? Снова станешь возражать?

– Да нет, не стану, просто думать об этом страшно. Очень страшно! – Он поймал все же ее пальцы губами, начав их целовать с жадной нежностью. – Тебя если не станет, Эмма, меня ведь тоже не будет.

Он сказал это таким простым, таким обыденным тоном, что она ему сразу поверила.

Он все еще любит ее! Он не уверен, он, может быть, и зол на нее, но он все еще ее любит. Так смотреть, как он смотрел на нее, когда она поедала его картофельную запеканку, может только любящий человек. Молчит, смотрит и боится. Боится спросить о чем-то, а вдруг это лишнее. Вдруг нарушит тот хрупкий мир, который они решили заключить. Боится угадывать ее настроение. Вдруг ошибется и снова все испортит. И даже тронуть ее боится. Украдкой так, будто воруя, пальцы ее целовал.

Смешной! Она-то, она соскучилась по его телу. Только сейчас поняла, что соскучилась. По тому соскучилась, с какой нежной, загнанной в рамки приличия одержимостью он всякий раз любил ее. Как оберегал, с молчаливой настороженностью разгоняя над ее головой сгущающиеся тучи. Как заботился, пытаясь накормить вкусно, и чтобы она при этом лишних калорий не получала.

А она даже не пыталась хоть раз поговорить с ним! Ведь она даже не знает, что он любит! Не помнит его любимый цвет, и на какой фильм они ходили раза три, не помнит. И какое мороженое он любит, не помнит тоже.

Нет, дура дурой! Нашла себе от добра добро! Кого нашла-то?! Марка? Этот размазанный мыльный плевок, слова доброго не стоящий? Андрея? Авантюрного грубияна, желающего жить весело, беззаботно, но все время почему-то без нее?

– Сереж, что делать-то станем? – Эмма пристроила подбородок у него на плече, хотя стоять так, согнувшись, было и неудобно. – Меня ведь и у тебя найдут.

– Найдут.

Он вдруг начал задыхаться. От запаха ее духов. Ее щека прижалась к его щеке, а он не побрился перед ее приездом, не успел, а за день щетина успела стать грубой. И волосы ее скользнули ему за воротник рубашки, а он все еще помнил их след на своей коже. Мягкий такой след, будто от шелковой ленты.

– Эмма, мне сложно… – шепнул он ей в ухо.

– Я понимаю, спрятать меня…

– Я не об этом, Эмма! – простонал Сергей, все еще боясь тронуть ее. – Мне сложно рассуждать о чем-то, когда ты вот так рядом. Ты либо отойди от меня подальше, либо давай поговорим потом.

– Давай поговорим потом, – тоже шепотом ответила она ему.

…Она сбегала на кухню, хотя не ожидала от самой себя такой прыти, привыкла вышагивать чинно, и приготовила ему чай. Оказалось, что он любит зеленый без сахара с одной столовой ложкой молока. Надо же, а она не помнила этого совсем. Или не замечала.

– Вкусно?

Поджав под себя ноги, Эмма сидела на кровати возле его пяток, с жадным вниманием наблюдая, как он делает первые глотки.

Пусть только попробует сказать, что у нее ничего не вышло. Она же старалась!

– Замечательно, – он зажмурился от удовольствия.

– Правда?

– Не вру! – Он мотнул головой, не отрывая от нее взгляда. – Я вообще тебе никогда не врал, ты только этого не замечала.

– Ну, прости! – Она втянула голову в плечи. – А какое ты мороженое любишь, Сереж?

– Никакое. Я его вообще не люблю, – он выпил весь чай, он ему правда понравился, и улыбнулся. – Очень вкусно, Эмма, спасибо.

– Честно-честно?

– Я же сказал! – Поставив чашку на тумбочку возле кровати, он снова потянулся к ней руками. – А теперь давай поговорим. Итак, с чего началась та давняя отвратительная история, о которой ты все время говоришь только намеками?

– Она началась с кражи. С крупной кражи! Потом было убийство, затем следствие, и все косились друг на друга. Все друг друга подозревали!

– Тсс, – его ладонь закрыла ей рот. – Давай-ка по порядку, так я ничего не пойму.

– Хорошо.

Сказать по правде, ей сейчас ни о чем плохом говорить не хотелось.

Ей так было хорошо сейчас! Так уютно устроилась ее голова на его плече. Так славно пахла его кожа и так надежны были его руки, что хотелось просто закрыть глаза и молча впитывать это милое незамысловатое счастье, от которого она сама добровольно отказалась когда-то.

Еще хотелось, чтобы за окном сейчас гнулись деревья от страшного урагана. Дождевые потоки чтобы стремительно несли городскую грязь к канализационным стокам. Чтобы тяжелые частые капли барабанили о подоконник и стекло, а вода в громадных лужах отражала низкое сизое небо.

Дикого, чудовищного контраста за стенами дома ей хотелось, чтобы в полной мере осознать, как ей славно здесь.

Но на улице заметно потеплело. Ни ветра, ни ненастья. Солнце, будто нарисованное, замерло в одной точке, с весенним упрямством не желая прятаться на ночь куда-то за крыши домов. Тепло, безоблачно, совсем не так, как нужно бы.

– Тебе хорошо, Эмма? – вдруг всполошился Сергей, словно угадав ее желание.

– Да. Погода не нравится.

– Мне тоже хочется дождя, – неожиданно признался он, чем удивил. – Все наладится… Все будет хорошо… Так что тогда украли?

Эмма вздохнула.

– Один раз в год Марков отправлял огромную сумму денег в Ростовскую область. Никто не знал, что это за деньги. Неучтенные, конечно же!

– Понятно, – кивнул Сергей. – Какой-нибудь откат.

– Может, так, а может, и нет. Может, это его левые деньги были, он их переправлял в какой-нибудь банк в Ростовской области, а уже оттуда через этот же банк за границу. Заметал следы таким образом.

– И что случилось?

– На машину напали. Никогда такого не было. Все содержалось в строгой тайне. Знал определенный круг лиц, очень надежных. Причем знал без особых подробностей. Куда, кому, зачем, не знали. Знали – когда и сколько. И кто будет в сопровождении.

– Машина была инкассаторской?

– Да прямо! Обычная машина. Ну, иномарка. Но без мигалок и спецномеров. Понимаешь, важно было, чтобы все прошло незамеченным.

– А если бы на посту машину начали обыскивать?

– Нет, ну на этот счет документация имелась, просто для остальных никаких афиш. Если бы была инкассаторская машина, то это уже значило бы засветиться. Так же было бы, привлеки мы охрану.

– Понятно, действовали очень аккуратно, осторожно, но до поры до времени. Так?

– Именно. В тот последний раз сумма была запредельной. Марков виновато так намекнул мне, что, мол, собирается вложиться во что-то. Но мне было неинтересно. Отмывать он их собрался, вкладывать во что-то или переправлять за границу. Согласись, что это не мое дело?

– Ну, да.

Сергею Марков не нравился. Марго как-то не просто намекнула, а весь вечер трындела, что Эмма без ума от Маркова. Если, мол, Сергей не дурак и присмотрится, то сам это заметит.

Он пригляделся, заметил и, разумеется, к Маркову любовью не воспылал.

– Так вот в тот последний раз, когда деньги должны были переправлять в Ростовскую область, были предприняты беспрецедентные меры предосторожности. Не знала даже кассирша, представляешь!

– А кто знал?

– Марков, водитель, главный бухгалтер, кто-то из близкого окружения Маркова, два охранника и я. – Эмма вздохнула. – Те люди, без которых невозможно было осуществить транспортировку. Мне Марков доверял сопроводительную документацию на случай досмотра машины.

– На машину напали?

– Напали ночью. Напали на границе Воронежской области. Остановили будто бы милиционеры. Но потом из кустов выскочили люди в масках, так рассказывали водитель и охранники.

– Охранники все же были?

– Да, двое.

– И что же они никак не среагировали?

– А как? Остановил их патруль ДПС. Пока водитель документы предъявлял, люди в масках захватили охрану. Все произошло молниеносно, никто не успел даже пикнуть.

– Их убили?

– Нет. – Эмма вздохнула, теснее прижимаясь к Сергею. – Тогда их просто связали и в багажник машины засунули.

– Деньги забрали?

– Разумеется!

– Кто нашел пленников?

– Не поверишь! Патруль ДПС! – Эмма фыркнула. – Проезжали мимо. Смотрят – машина подозрительная. Двери открыты. В багажник сунулись, а там трое со связанными руками, с кляпами во рту, друг на друге трамбуются. Хорошо, что багажник был большой, а то задохнулись бы.

– Разумеется, никого не нашли. Но это еще не конец истории, так? – догадался Сергей.

– Так. Марков в те дни ходил такой… Как свинцовая туча перед грозой. Ни на кого не смотрел, ни с кем не разговаривал.

– Даже с тобой? – не удержался от ревнивого вопроса Сергей.

– И со мной. Началась проверка всех телефонных разговоров, всех контактов. Так чистили сверху донизу, что я себя, как под микроскопом, чувствовала.

– Никого не нашли?

– Нет. Но спустя месяц в своей каптерке на работе был обнаружен повесившимся охранник. Один из тех, кто был в ночь ограбления сопровождающим. И у него в кармане нашли листок со схемой проезда. Так-то вот…

– Подозрения со всех тут же сняли, – проговорил задумчиво Сергей.

– Да. Подозрения сняли, и дело об ограблении Марков приказал спустить на тормозах. Все было предано забвению.

– А что следствие?

– Убийц охранника, разумеется, не искали, сочли самоубийством. Ограбление вообще не озвучивалось. Деньги-то были левыми. Так что…

– И что же хотела от тебя Марго?

– Эта гадина позвонила мне поздно вечером, можно сказать, ночью. – Эмма вздохнула, вспомнив отвратительный разговор. – И не просто намекнула, а ясно дала понять, что считает меня виновной в том ограблении.

– То есть?! – Сергей нервно заворочался. – Что значит она считает?! Сказать можно много чего!

– Да, но она утверждала, что имеет доказательства моей вины.

– Какие?

– А я знаю?! Я вообще ничего не поняла. Потом провалялась без сна до утра. Все вспоминала, думала, может, когда где лишнее сболтнула.

– Это ты-то?! – фыркнул Сергей. – Скорее камни заговорят!

– Вот и я про то же. Я по сути своей немногословна, а такие вещи вообще никогда и ни с кем не обсуждала. Кроме Маркова, разумеется.

– А повесившегося охранника ты хорошо знала?

– Да так… Знала, что в штате у нас. Что очень надежен, потому и была шокирована, когда план проезда у него в кармане нашелся.

– Так это же подстава, ясно!

– Может, да, а может, и нет. Все пометки на той схеме, между прочим, его рукой были сделаны. Почерк узнали все, включая его близких. И удушение было очень похоже на самоубийство.

– А денег так и не нашли?

– Нет.

– Понятно…

Он вздохнул.

История в самом деле была отвратительной. Получалось, что вор у вора деньги украл. Марков бесчестен, не зря он ему сразу не понравился. Но многие строили свой бизнес по той же схеме, что и он.

Марков окружил себя такими же бесчестными людьми. Эмма не в счет, конечно же. В ее порядочности Сергей не сомневался. И вот кто-то из этих бесчестных людей, причастных к тому давнему ограблению, почувствовав, что запахло жареным, решает устранить угрозу.

А что в данном случае есть угроза? Правильнее, кто?

Марго! Она уже всем поперек горла. Она ведь наверняка не только Эмме звонила, но и еще кому-нибудь. Угрозу в лице Марго устраняют. И можно допустить, что решают устранить заодно и Эмму. А почему ее решают убить?

– А потому, потому, потому… – забормотал он скороговоркой. – Потому, что ты можешь что-то вспомнить.

– Но я не помню! Ничего такого не помню! И в те дни пыталась додуматься, бесполезно! У меня ничего не выходило, Сережа.

– Не выходило? – Он улегся на бок, привлек ее к себе и зашептал куда-то в шею, путаясь в ее волосах губами. – Нужно вспомнить все, милая. Иначе тебя заставят это сделать.

– Кто?

– Милиция! Они ведь прицепятся к тебе, так и знай. Неделя, другая у них, как обычно на раскачку. Пока вспомнят то давнее дело, пока параллели проведут. Пока убийство Марго и твоей сестры соединят звеньями в одну цепь, как раз дней десять-пятнадцать пройдет. Но вот когда они установят, кому звонила Марго накануне своей внезапной гибели, тогда берегись! Тогда они в тебя вцепятся…

– Но как же так, Сережа?! – возмутилась Эмма. – Это же неправильно! Я ведь тоже как бы пострадала.

– Как бы!.. Но не пострадала. И это не зачтется, поверь! И вообще… Смерть твоей сестры может тебе как на руку быть, так и наоборот.

– То есть?! В каком смысле на руку?! Ты что такое говоришь?!

Эмма попыталась вырваться, но он не отпустил. Да, он говорил ужасные, жестокие вещи, но он не врал ей. И готовил ее к самому худшему. А оно, он знал, наступит непременно.

Во-первых, потому, что кому-то этого очень хочется.

Во-вторых, потому, что ему сейчас хорошо. А когда ему бывало хорошо, то непременно жди всяких разных бед. Так всегда в его жизни было, с самого раннего детства.

«После радости – неприятности, по теории вероятности», – любил повторять его отец, всегда осторожно радующийся жизни.

Сергей его не понимал никогда. И любил вдыхать счастье полной грудью. Судьба очень быстро откорректировала его дыхание. И хотелось ему того или нет, но счастье ему приходилось дозировать. Делить по чуть-чуть на каждый день, чтобы не захлестнуло. Но вот сегодня не рассчитал. Сегодня переборщил, потому и ворочалось неприятное чувство ожидания скорой беды.

– Тебя ведь могут обвинить в убийстве своей сестры, Эмма, – выговорил он через силу, знал, что она ужаснется. – Погоди, не вырывайся, выслушай сначала!

– Додумался тоже! – Она стукнула его коленкой по бедру. – Я же была на работе в это время.

– Это детали, – усмехнулся он с грустью. – Но ничто не помешает следователям поверить в твою виновность.

– Почему? Ну вот почему ты так говоришь?!

– Потому что я немного знаю, как они думают, – нехотя признался Сергей, вспомнив долгий судебный процесс над его родителями, который закончился его сиротством.

– И как они думают? – Она все же отодвинулась, включила ночник и удивленно воскликнула: – Ты что, сидел в тюрьме?!

– Нет, не сидел. И не привлекался. И не позволю, чтобы тебя привлекли.

– Откуда же познания?

– Долгая история, и совершенно не к месту, – поморщился он. – Как-нибудь расскажу в другой раз. Но… Ты станешь меня слушать или нет?

– Говори.

Надо же, она научилась быть кроткой. Научилась не взбрыкивать, не отгораживаться молчанием, слушать умеет, оказывается. Слушать и повиноваться. И как ни странно, это не коробило, а наоборот…

– Марго звонит тебе ночью. О чем вы говорили? Разве ты сможешь рассказать об этом следователям? Нет. Станешь врать. Они будут ловить тебя на вранье. Вывод? Надо что-то срочно придумать. Что-то придумать, продумать до мелочей и хорошо запомнить. Утром Марго убивают. Они могут обвинить тебя в ее смерти. После звонка, мол, ты решила предпринять подобную меру предосторожности. Она могла угрожать тебе или шантажировать. И ты решила ее убить. Что тогда надо сделать?

– Что?

– Надо на это время запастись железным алиби. Оно у тебя есть?

– Я в пробке стояла как раз! – пожаловалась Эмма. – Как назло!

– Где образовалась пробка?

– На кольце между Спортивной улицей и площадью Ковалева.

– Отлично! – порадовался Сергей. – Там камеры установлены. Рассмотреть твою машину не составит труда, она у тебя приметная. Идем дальше… Даже если им не понравится твое алиби и они придумают нечто…

– Ну что, например?

– Ну… Например, скажут, что ты убила Марго и, чтобы отвести от себя подозрения, убила Ингу. Будто бы покушались на тебя, перепутали и все такое. Теперь вспомни, это очень важно, Эмма!.. Вы не созванивались с ней?

– С Ингой? – Она похолодела. – В тот день? Кажется… Кажется, в тот день нет. Но накануне… Вроде она звонила мне. Плохо помню, какой день был.

– Дело дрянь, – он опечалился. – Могут придраться. Надо бы тоже что-то придумать. И на это нужно время, а его у тебя может и не быть. Они могут прийти уже завтра. И начать задавать вопросы, к которым ты не готова.

– Что делать?!

– Надо скрыться тебе, Эмма, на время. Пересидеть, выждать. Пока у них не появится настоящий подозреваемый, а не тот, под кого можно подтасовать улики.

Решение пришло неожиданно. Вспышка, озарение, свет в конце тоннеля, как еще назвать? Он спрячет ее! Спасет, укроет от всех. Она будет только его и ничья больше. Ничьи гадкие лапы над ней больше не будут распростерты. Никто не посмеет ее обидеть, потому что…

Потому что никто ее не найдет!

– Куда? У тебя есть такое укрытие?

– Есть. Ты только доверься мне и ни о чем не спрашивай, хорошо?

– Хорошо. А когда надо ехать?

– Сейчас. Вот как стемнеет окончательно, так и поедем…

Глава 16

– У меня есть официальное заявление.

Этот накрахмаленный индюк, как окрестила его про себя Влада Удалова, смотрел не на нее, он все время смотрел мимо.

Да, Орлова снова не оказалось на месте. Потому что он сейчас…

А черт его знает, где он сейчас?! С вечера оба его телефона – и мобильный, и домашний – опять молчали. Утром она звонить не осмелилась, и он не позвонил. И что теперь, она виновата, что его нет на месте, а этот чопорный дядя ей не доверяет?

– Слушаю вас очень внимательно, – проговорила Влада, держа пальцы над клавиатурой компьютера, чтобы успеть все запротоколировать, если понадобится.

– Ох, да погодите вы! – вздохнул тот с раздражением. – Не надо пока ничего записывать!

– Но вы же сами сказали, что заявление официальное, – удивилась она, стараясь говорить при этом ровно, без эмоций.

Мужик ее раздражал. У нее на это утро куча дел была намечена. Она даже машину у дядьки своего выклянчила, чтобы побыстрее по городу оборачиваться. И Орлова поэтому ждала с нетерпением, чтобы по делам слетать. Ей нужно было получить его благословение. И тут является этот Марков.

– Я даже не знаю, могу ли такое говорить! – воскликнул он и взглянул на часы на своем запястье. – И вообще не знаю, могу ли вам лично говорить. Где же ваше руководство, а, Влада Владимировна?

– Мне вы не доверяете, – констатировала она. – Хорошо, просто поговорить мы можем? Без протокола, без начальства, вы и я? Просто поговорить?

– Да… Да, наверное, – рассеянно отозвался Марков. – Давайте поговорим.

И он уставился на нее вызывающе, будто она, а не он, явилась сейчас к нему. Интересно, чего он ждал от нее? Какой истории?

Такого в учебниках она не встречала. Придется импровизировать. Импровизация в их деле, как успел научить ее Орлов, была делом немаловажным.

– Вы что-то хотели мне рассказать, Александр Иванович. Это что-то вас, видимо, серьезно тревожит, раз вы решились прийти сюда, – снова мягко, без напора, проговорила Влада Удалова. Вы можете поделиться со мной смело. Уверяю вас, никуда я ваши слова приобщать не стану.

– Точно?

Он заметно расслабился, вероятно, Влада взяла нужный тон. Ах, как жаль, что Орлова сейчас нет рядом. Мог бы и порадоваться ее крохотным успехам. А то все ухмыляется да с небес на землю ее возвращает. Раньше троечницей называл, теперь все чаще романисткой.

– Тебе бы, Удалова, романы писать, а не версии строить, – укорил ее позавчера, после того, как она начала озвучивать свои мысли. – Понимаешь разницу между романом и версией, нет?

– Понимаю, – удрученно кивнула она.

– Понимает она! – передразнил ее Орлов. – Роман если и основывается на документальных фактах, то лишь частично. Все остальное в нем – сплошь вымысел, обильно сдобренный художественным языком. А версия, Удалова, должна основываться лишь на фактах. Грубых, отвратительных подчас, не литературных, но на фактах. А ты все фантазируешь и фантазируешь! Неужели не устала?..

Сейчас бы у него повода для упрека не было. Сейчас ей удалось настроить Маркова на доверительный лад.

– Так что случилось, Александр Иванович?

Она вовремя опустила «у вас». Такие словосочетания с местоимениями сильно настораживают. Человек может сразу нахохлиться, отгородиться, начнет выкрикивать, а почему это у него что-то должно непременно случиться и все такое.

А такой нейтральный вопрос его нисколько не смутил, как раз напротив.

– Понимаете, я даже не знаю, считать ли это совпадением или в самом деле… – он явно подыскивал слова, не зная, с чего начать.

– Попробую угадать. – Влада улыбнулась ему ободряюще. – Произошло нечто, что вас несколько насторожило или выбило из колеи, так? И вы не знаете, как это происшествие состыковать со всем, что произошло в последнее время, так?

– Да вы просто умница, Влада Владимировна, – похвалил удивленный Марков. – Совершенно верно угадали! О том, что один из моих заместителей, то есть заместительница, Шлюпикова Маргарита Осиповна, погибла, вы, конечно же, осведомлены?

– Конечно!

– Так вот… – он снова придирчиво осмотрел Удалову, будто взвешивал, готова ли она к его сногсшибательной новости. – Потом была убита сестра второй моей заместительницы – Эммы Быстровой.

– И об этом знаем. – Удалова продолжала улыбаться, будто Марков сейчас сидел на приеме у психоаналитика, а не в кабинете следователя.

– Убили ее в подъезде Эммы. Сестры, знаете ли, были очень похожи, – небрежно заметил Марков.

– Вы были знакомы? – успела вставить Влада, чтобы уточнить хотя бы для себя, если нельзя его слова оставить на бумаге. – С погибшей сестрой Эммы Быстровой вы были знакомы?

– Ее муж, крупный бизнесмен в нашем городе, – начал терпеливо пояснять Марков, хотя было видно, что он недоволен такому повороту в разговоре. – Так что мы вольно или невольно порой пересекаемся. Иногда на приемах, иногда за столом переговоров. В первом случае мы бываем с женами… Да, Ингу я знал.

– Они в самом деле были настолько похожи?

– Насколько настолько? – Марков прищурился. – А вы молодец, несмотря на то что молоды… Хотите спросить меня, были ли они настолько похожи, что убийца мог их перепутать?

Она-то знала, что никто никого не перепутал. У убитого киллера в квартире наряду с оружием нашли затертую до дыр фотографию именно погибшей Инги, а не Эммы. Но Марков этого не знал. Да к тому же фотографию убитому киллеру могли и подбросить. Те люди, кто пришел его убивать.

Удалова невольно вздохнула.

Именно за это ее и обозвал Орлов романисткой. За то, что она предложила версию с подброшенной фотографией.

– Да, их было нетрудно перепутать, – подумав, согласно кивнул Марков. – Особенно если не вглядываться. Но я сейчас не об этом хочу сказать.

– Да, да, слушаю.

– Дело в том, что если убийца по ошибке убил Ингу, то следующей жертвой должна быть… Эмма! – Он так разволновался, что узел галстука распустил едва ли не до пупка. – Я хотел ее предупредить! Хотел!!!

– И вам что-то помешало?

– Конечно! – воскликнул Марков, подаваясь в ее сторону. – Конечно, помешало, не специально же я медлил!

– И что же вам помешало, Александр Иванович?

Почему-то она уже знала, что он скажет в следующую минуту. И тут же почувствовала, что не верит ему. Не верит в его искреннюю озабоченность, переживания тоже казались насквозь фальшивыми. Нет, он явно чего-то опасался, но совсем не того, о чем сейчас хотел сказать ей.

– Она пропала!!!

– Кто? Уточните, пожалуйста, – попросила Удалова, не зная, что делать, включать компьютер или погодить пока. Заявление было весьма серьезным.

– Эмма Быстрова, моя помощница, пропала, – раздраженным речитативом проговорил Марков.

– Что вас заставляет так думать? Кто-то искал ее? Вам звонили ее родственники? Муж?

Удалова знала, что Эмма не замужем. Ей донесли в фирме местные сплетницы, что несколько ее попыток создать семью оказались неудачными и что дама сейчас в поиске.

– Никто мне не звонил! – почему-то возмутился Марков. – Мужа у нее не было. Мама Эммы сама в тревоге, не знает, что и думать. Все ждет, что дочь позвонит ей. Инги теперь нет. А Марку не до нее.

– А Марк у нас кто?

– Марк? Марк как раз и есть муж убитой Инги. Странно, что вы этого не знаете.

– Дело ведет другой отдел, – виноватым голосом оповестила Влада. – Это не наш район.

– О, как у вас! – вдруг повеселел Марков. – По отделам и районам убийства делите?! А вдруг убийца один и тот же человек? А если они взаимосвязаны между собой, что тогда?

– Что взаимосвязано? – осторожно поинтересовалась Влада, хотя моментально поняла, что тот имеет в виду.

– Убийство Марго, убийство Инги и пропажа Эммы! Что, если все эти три происшествия связаны между собой? И одно вытекает из другого, что тогда? Станете кооперироваться?

Он, кажется, издевался над ней. Влада вспыхнула. Конечно, с Орловым он себе такого не позволил бы. Да и тот не стал бы с ним сопли распускать и призывно улыбаться, а она вот рассупонилась и тут же получила щелчок по носу.

– Мы разберемся, Александр Иванович, – пообещала Влада с холодком, с которым обычно осаживала назойливого препода, а теперь и Левина. – Давно Эмма Быстрова не является на работу, не отвечает на телефонные звонки, не звонит никому, даже матери? Все ведь так, я не ошиблась?

– Давно, спрашиваете?.. – Он задумался, подсчитывая дни. – Да прямо со дня убийства Инги и пропала. После опознания сразу поехала к Марку, он рассказал нам, потом уехала от него, а куда? Никто не знает!

– Так уж и никто?

Тут же вспомнился тот самый парень, которого Марго устроила на работу. Все те же доброхотки нашептали, что раньше этот красавчик будто бы жил с Эммой. Но что-то у них там не заладилось, и они расстались. Эмма забыла и быстро утешилась, а парень этот – кажется, его звали Сергей – переживал. И вроде он напросился на работу специально для того, чтобы каждый день видеться с Эммой.

Надо будет поговорить с ним, решила для себя Влада, если он еще работает. И выяснить, ходит ли он на работу или тоже пропал? Но выяснять это она станет не у Маркова, а у тех девчонок в фирме, которые все про всех знали и готовы были знаниями своими поделиться со всеми.

– Никто, уверяю вас! – Марков нахохлился. – Мой человек… Знаете ли, у нас тоже есть своя служба безопасности.

Влада едва не фыркнула.

– И что служба безопасности?

– Я приказал им немного походить за Эммой.

– С какой целью? – удивилась Влада.

С чего это Маркову было следить за Быстровой, а? О безопасности ее беспокоился? Как же тогда убийцу в ее подъезде проглядели?

– У нас вышла неприятная история, – неуверенно проговорил Марков, снова скользнув взглядом по запястью, где болтались дорогие часы.

– Что за история?

– Так, знаете ли… старая история.

Влада приподняла вопросительно брови.

Нет, он что думает, что она при такой недоговоренности сможет дело об исчезновении Быстровой раскрыть? Это если Быстрова действительно пропала, а не сбежала просто куда-нибудь.

Кажется, он понял, что если уж начал говорить, то говорить придется обо всем. И как-то так незаметно для себя взял и рассказал обо всем этой молодой девчонке.

Ну да, он не доверял ей. Тоже профессионалка с косичками нашлась. Без году неделя работает, он узнавал, а сидит важничает. Но у Маркова просто не было выбора. И выхода, кажется, не было тоже. И ведь снова повторился давний синдром, которым страдали тогда все посвященные. Опять он начал подозревать всех, включая себя.

Он ей все рассказал. Ну, да, не вдавался в подробности, какие и сколько ценных бумаг и какого свойства они должны были перевозить той ночью, но она, кажется, все поняла. Пусть так, он-то ничего ей не говорил.

– Самоубийством вашего охранника занимался наш отдел?

Она все же не выдержала и начала за ним записывать. Просто на белом листе авторучкой без протокольной формы. Записывала не для себя даже, а для Орлова.

– Разве я знаю, кто занимался тогда его самоубийством?! – возмущенно отозвался Марков. – Со мной беседовали, наверное, раз десять, и все время разные люди. То прокуратура, то следователь, то оперативники. Разве в вашей иерархии разберешься?

– Хорошо, опустим, – она быстро сделала пометку «узнать» в своих записях. – Как давно пришла Маргарита Шлюпикова к вам с новостью о том, что знает людей, причастных к тому давнему преступлению?

– Может быть, недели за три, за четыре до своей гибели, – вспомнил Марков.

– И так прямо и сказала, что знает, кто это сделал?

– Она никогда не говорила открыто и прямо, – замотал он головой. – Какие-то ужимки, намеки.

– Однако же на Эмму Быстрову она вполне конкретно указала?

– И да, и нет.

– То есть?

– Она посоветовала присмотреться к ней, прежде чем доверять так слепо. Я поначалу не понял. Так она в следующий свой визит открыто дала понять, что я не понял ее намеков, а зря. Быстрова, мол, заслуживает особого внимания, что без нее не обошлось то ограбление.

– Вы поверили Шлюпиковой?

– Нет! – честно признался Марков, но Влада ему снова не поверила.

– Почему же тогда приставили за ней наблюдение?

– Это скорее… Это не мое решение.

Он замялся, и умалчивать вроде бы было уже поздно, и раскрывать все до конца как-то глупо.

Кто она такая, в конце концов, эта симпатичная девчонка, с внимательным азартом впитывающая каждое его слово? Вчерашняя выпускница школы милиции. Разве способна она решить его – Маркова – проблемы? А их у него теперь…

– Кто настоял на том, чтобы установить за Быстровой наблюдение? – чуть нажала на него Влада и недовольно поморщилась.

Какие-то неправильные вопросы она задает этому Маркову. В чем-то путается, в чем-то сбивается. Ох, как Орлова не хватает, куда он мог запропаститься? Они бы вдвоем сейчас такой перекрестный допрос этому франту устроили, что он живо бы все без утайки рассказал. А так ведь что-то недоговаривает. Что-то мучает его больше тайны исчезновения денег, это Влада чувствовала каждым нервом. И не смерть Шлюпиковой тут была виной. И даже не исчезновение Быстровой, которой он будто бы сильно доверял. Что же он скрывает?..

…Маша Гаврилова, как и в прошлый раз, обессиленно привалилась спиной к стене, стоило Орлову очутиться на пороге их коммуналки. Она-то уж думала, что все закончено. Что ее никто не станет больше беспокоить. Сновала тут какая-то бойкая девица с ножкой от ее сломанного стула косилась в ее сторону подозрительно, все вопросы ей глупые задавала, но на этом будто все и закончилось.

И тут здрасьте! Опять этот бравый офицер нарисовался.

Это его так Соня Миндалина окрестила, когда он в прошлый раз их всех по очереди рассматривал, словно под микроскопом, а потом с рук на руки той бойкой девице сдал для допроса.

– Очень бравый офицер! – чмокала тогда языком старая еврейка, нарезая крупными кольцами кабачок, принесенный ей Сашкой. – Он быстро найдет того, кто шарахнул по голове Ритку.

И она при этом очень выразительно косилась на Машу, которая заваривала себе чай, устроившись на подоконнике. Маша молча пила несладкий чай, сахар закончился, а идти в магазин было лень. Крошила в руке ванильные баранки на четыре части, отправляла их в рот и задумчиво рассматривала улицу.

На улице теплело день ото дня. Все зеленело, расцветало, лужи подсыхали. Это значило, что скоро станет совсем жарко и тогда Звягинцева Надежда Степановна увезет в летний лагерь ее Гаврюшку. И она – Маша – может не успеть купить ему на лето сандалии, а из старых он вырос. А не успеет потому, что у нее нет денег совсем.

Вернее, деньги были, но потом они куда-то пропали. Она и пропажу не сразу обнаружила. Это прямо как со сломанной ножкой от стула получилось. Стоял себе в углу, стоял, она и внимания не обращала, есть у него четвертая ножка, нет ее. И в тайник свой за деньгами не лазила. Полезла уже, когда вся эта странная галиматья с ее стулом произошла.

Девица орет, носится, понятых за рукава из угла в угол таскает. Все что-то пишет, пишет, сдвинув с Машиного стола скатерть, соседей опрашивает. Один дурак и сказал, что ножка от стула будто бы Машки Гавриловой, сам, мол, помогал ей его выбрасывать. Потом энергичная девица заставила всех прочесть протоколы, заставила всех поставить свои подписи, приказала ей неуверенным тоном никуда не уезжать и умчалась.

И больше не являлась. Нет, Маша Гаврилова слышала, что носилась она по их подъезду, на разговор с людьми напрашивалась, но с ней мало кто говорить стал.

Больно уж шумная она и деловая.

Так вот, пропажу денег Маша Гаврилова и обнаружила после ее ухода. И так противно ей сделалось.

Что же, подумала она тогда, милиция до того докатилась, что начала из-под скатерти – а деньги там были спрятаны – у людей последнее вытаскивать? Тех денег-то было полторы тысячи. Маша их собирала Гаврюшке на летнюю одежку. Хотела его нарядить во все новенькое, и чтобы не такое было, как у всех. Он же не сиротка круглая, в самом деле. У него мать есть, хотя ее к нему и не допускают в последнее время.

– Вы, Мария, сначала проблемы с соседями решите, – заявила ей Звягинцева, загораживая проход в детскую группу. – И с милицией! А потом приходите сына навещать. У нас приличное заведение, между прочим.

– А я, между прочим, его мать! – возмутилась тогда Маша Гаврилова.

– Вас могут лишить материнства, дорогая, – ухмыльнулась Надежда Степановна.

– За что?! Я сейчас не пью!

– Пить бросили, зато начали убивать?! – прошипела змеей воспитательница младшей группы и захлопнула у нее перед носом дверь.

Так вот и пошло со дня смерти Марго, и покатилось. Все гадко, противно. Сначала все угрозы ее в адрес Марго ей в вину вменяли. Тут она отбилась. Потом эта ножка от ее стула странным образом нашлась, и будто в кровищи этой мерзкой кобылы. Затем к сыну перестали ее пускать. Сказали, что, пока идет следствие и она подозреваемая, сына ей видеть не позволят. Кто уже успел доложить-то? Может, Марго с того света названивает?

Тут еще и деньги пропали неизвестно куда. И уже есть стало нечего, потому что с работы ее тоже турнули. Откуда-то узнали, что ее следователи допрашивали.

– Да мало ли кого они допрашивают?! – кричала она в отделе кадров. – Я же работаю!

Но ее вытурили с работы. И чай она теперь пила без сахара. Соня иногда угощала чем-нибудь. Все жалела ее. Только Маше от ее жалости еще противнее делалось и жить не хотелось совсем. Соня вроде бы и жалела и тут же почти в открытую обвиняла Машу в убийстве Марго.

– Смотри, Машка, как бы за тобой не пришли, – вздохнула она вчера, когда принесла ей оладьев. – Может, сбежишь куда?

Бежать Маше было некуда. И она решила сидеть сиднем дома и ждать, когда судьба наконец ею распорядится.

Она и распорядилась, послав ей на порог бравого офицера с красивыми умными глазами, которые всегда будто немножко усмехались.

– Не надо меня бояться, Мария, – сразу повелел он, погрозив ей пальцем. – Нам ведь с тобой нечего скрывать друг от друга, так?

– Мне нечего, вам – не знаю, – пожала она худенькими плечами.

– Дай-ка мне твою хижину осмотреть внимательно. Позволишь?

Он нормальный мужик был, не нахальный, не лез на рожон. Он хорошо говорил, толково.

– Валяйте, – позволила она. – Только что это вам даст? Я никого не убивала!

– Я знаю, – кивнул он с серьезным видом. – Иначе ты бы давно грела своей задницей нары, Мария.

– Ух ты!

Она не знала, радоваться ей или обижаться на милицейского красавчика, еле протиснувшегося своими широченными плечищами в дверной проем. Но, кажется, он верил ей и не унижал совсем, как другие. Звягинцева Надежда Степановна, например, не пустившая ее увидеться с сыном. Или работодатели, побоявшиеся оставить ее за торговым прилавком только потому, что ее допрашивал следователь.

– Вот тебе и ух ты! – развеселился Орлов, распознав с лета растерянность гражданки Гавриловой. – Ты мне вот что скажи, Мария Гаврилова, ты частенько оставляешь ключ в замочной скважине?

– Как это? – не поняла она сразу.

– Вот выходишь ты из комнаты, в магазин там или помыться, запираешь комнату на ключ и потом оставляешь его, не убирая в карман. Часто ты так делаешь?

Орлов был очень терпеливым, очень. Он ведь еще в тот первый свой визит торчащий ключ по ту сторону двери заприметил и на заметку себе привычку хозяйки этой комнаты взял. И вспомнил также, что давным-давно в такой же вот коммуналке жил его дядька. И так же вот, когда в кухню выходил, в туалет или ванную, комнату либо не запирал вовсе, либо с торчащим в замочной скважине ключом оставлял. В коммуналке же все на виду, кто на глазах у всех в комнату соседа попрется? Никто. Так думал каждый про себя и про соседа. Так же, видимо, думала и Маша Гаврилова, раз ключ имела обыкновение оставлять в замке, когда отлучалась.

– Ключ-то… – она растерянно поморгала. – Так в кухне когда или в ванной, даже и с мусором когда ухожу, не запираю. Если только на работу, в магазин или к сыну иду, тогда запираю. А когда в доме-то, чего зря замком щелкать?

– А ключ для чего в замке торчит?

– Так замок старинный английский, захлопнется вдруг, тогда не войдешь. Вот и страхуюсь, и на предохранитель ставлю, и ключ оставляю в замке на всякий случай.

– Отлично, Мария. – Орлов шлепнул здоровенными ладонями, того гляди вприсядку пойдет. – А теперь тебе придется основательно напрячь память и кое-что вспомнить. Идет?

– Постараюсь.

Совсем этот бравый офицер засмущал бедную Машу Гаврилову. Где же ей было памяти-то этой взяться? Пропита она давно, память ее. Сейчас хоть и перестала выпивать, а голова по-прежнему туговато варит. Оттого, может, и стул со сломанной ножкой проморгала.

– Итак, ты должна вспомнить, дорогая, оставляла ли ты открытой комнату в дни, предшествующие убийству Маргариты Шлюпиковой?

– Конечно, оставляла, – выпалила она с облегчением.

Уж это-то она помнила. Когда Марго со своим красавчиком явилась, Маша только из ванной выбралась, дверь не запирала. Потом вечером готовила себе что-то в кухне, тоже дверь была раскрыта. Да и вообще она в те дни почти никуда не ходила, не ее смена была за прилавком стоять, потому ключ в замке и торчал почти всегда.

– Молодец, – похвалил ее Орлов, внимательно выслушав рассказ. – А теперь у меня к тебе еще один очень важный вопрос…

– Задавайте, – покивала она, вдохновленная его похвалой.

– Вспомни, только подумай сначала основательно, хорошо?

Она снова кивнула.

– Вспомни, кому ты рассказывала о том, что угрожала Марго? Рассказывала или вас кто-то мог слышать? Вспоминай основательно, Мария! От этого твоя судьба зависит и судьба твоего парня.

– Какого парня? – опешила она.

– Сына, в смысле.

– А… А как это? При чем тут он? – Она перепугалась так, что лицо у нее посерело, а плечи налились такой тяжестью, будто по пудовой гире в каждой руке повисло.

– Да я не в том смысле, дурочка. – Орлов цокнул языком, ну не мог он с бабьим племенем как надо общаться, не хватало ему природной деликатности, хоть убей. – А в том, что, как только расследование закончится и с тебя снимут все подозрения, я постараюсь помочь тебе собрать документы и ходатайства там всякие, чтобы ты его вернуть смогла.

– Да вы что!!! Правда?! Не врете?! И Гаврюшку мне вернут?!

– Я же сказал, что постараюсь, Мария, – чуть осадил он расчувствовавшуюся женщину. – А все дальнейшее будет зависеть только от тебя, поняла?

– Да, да!

– Так вспоминай давай, кому рассказывала, кто мог вас подслушать, кроме любовника Марго, ну?

– Так тут и вспоминать нечего.

Маша глубоко вдохнула воздух, который будто провалился куда-то после обещания бравого офицера. Ну нечем дышать, хоть ложись и умирай! И в голове такой гул поднялся, и в сердце горячо-горячо, словно плавится там что-то.

– Давай, давай, – поторопил ее Орлов, которому не терпелось услышать подтверждение своих догадок.

– Слышать нас никто не мог. Разговор возле моей двери происходил, как раз напротив входной, – сдавленным голосом начала она рассказывать, боясь разреветься от неожиданного счастья, забрезжившего где-то там вдалеке. – Кто на работе был, у кого комната далеко, не слышно оттуда. В кухне никого не было, чтобы подслушать. Туалет тоже пустовал.

– Значит, подслушать вас никто не мог?

– Нет.

– А ты кому-то рассказывала, да?

– Рассказывала. Соне Миндалиной, соседке. Ей рассказывала.

– Эта та полная еврейка, с которой я беседовал?

– Да, она.

– Расскажи мне о ней, кто такая, с кем живет, с кем дружит? В каких отношениях с Марго состояла?

– Соня? – Маша пожала плечами, не понимая, куда клонит офицер. – Она одинокая. С Марго она в нормальных отношениях была, не собачилась, одним словом. Ни с кем не дружит, ни к кому в гости не ходит.

– А к ней?

– А к ней только Сашка.

– Сын?

– Да нет. Сосед бывший. Он ее квартиры лишил, Соня бомжевала долго. Он ее потом нашел, каялся. Говорит, что бог его наказал за все. Жены лишился, здоровья нет. И сюда он ее поселил. За комнату будто тоже он платит.

– А ее квартиру вернуть ей не пытался, нет? – ухмыльнулся недобро Орлов.

Ишь, доброхот какой Саша этот! Грехи, стало быть, замаливает, комнатку женщине в коммуналке снимая. А то, что живет в ее квартире, словно так и надо. Давил бы таких Орлов без суда и следствия.

– Я не знаю, пытался он или нет. Может, Соня сама отказалась туда вернуться. У нее ведь вся семья погибла, ей там худо было в тех стенах-то.

– Хорошо, – скрипя зубами, согласился Орлов. – Когда в последний раз приходил Саша?

– Ой, я не помню, – смутилась Маша Гаврилова. – Он ведь как зайдет, нырнет в комнату к Соне и не видно его.

– А часто заходит?

– Да по-разному. Он ей вещи приносит, еду. Когда деньги дает. Она любит его, Сашу-то.

– А за что любит-то? За деньги?

– Да нет… – Маша задумалась ненадолго. – Наверное, любит потому, что ей больше любить некого.

Больше любить некого…

Эта нехитрая житейская мудрость бывшей алкоголички не давала Орлову покоя всю дорогу, пока он домой возвращался.

Что же получается, рассуждал он за рулем своего автомобиля, если некого любить, то станешь любить кого попало? Так, что ли? И если его вот сейчас неудержимо начало тянуть к Владе Удаловой, то это не по какой-то милой сентиментальной причине, а потому, что у него давно не было женщины. Еще потому, что в его окружении женщины попросту отсутствовали. А также еще потому, что на них у него просто не было времени. И что получалось?

И получалось, что Влада, появившись в его кабинете, все эти пробелы восполнила, и Орлов волей или неволей ею стал интересоваться. Потом увлекся. А теперь его к ней уже и тянет, и скучает он по ней, если не видит несколько часов. И?..

Дальше-то что?! Влюбился он в нее потому, что больше любить некого или она того достойна?

– Дрянь какая-то лезет в голову! – проворчал он, сворачивая к дому. – И не люблю я эту троечницу, еще чего! Гаврилова брякнула языком, а ты теперь голову ломаешь.

Голову он продолжил ломать и дома, но уже по другой причине. Очень уж ему не понравился новый персонаж в запутанном деле об убийстве Маргариты Шлюпиковой.

Саша…

Кто такой этот Саша? Что собой представляет? Судя по рассказам Марии Гавриловой, паскуда еще та. Это Соня Миндалина, очертеневшая от горя, млеет от его подачек, совсем забыв о том, что Саша сделал ее бездомной. Орлов великолепно понимает цену такой добропорядочности. Такой человечишко маму родную заложит, если понадобится.

Мог он, к примеру?..

И вот тут Орлов поймал себя на мысли, ловя вилкой макароны в тарелке, что без Удаловой ему не так уж хорошо думается. Пускай ее иногда и заносило, но рациональных зерен в ее вечной говорильне было хоть отбавляй.

Он отодвинул тарелку, взялся за телефон и минуты три мучился вопросом: звонить ей или не звонить? Время не раннее, раз. Угостить ее нечем, два. В квартире не прибрано, три.

Да и как еще она воспримет его приглашение? Может счесть за оскорбление? Запросто! Она ведь такая замороченная. Явится к нему, мало того что в очках бутафорских, так еще и дуэнью прихватит, чтобы ничего такого.

Может, где на нейтральной территории предложить ей встретиться? Может, в кафе пригласить? Тоже не вариант. В кошельке четыре сотни осталось.

Он даже приуныть не успел, Удалова – умница такая – догадалась, сама позвонила.

– Не спите, Геннадий Васильевич? – поинтересовалась вежливо.

– Не сплю, – пробурчал он, ругая себя за трусость.

Вот он уже и позвонить ей боится, хотя как начальник имеет полное право. А все Маша Гаврилова, вбила ему в голову, что его интерес к Удаловой вызван обыденным одиночеством, и ничем больше.

– А что делаете? – прицепилась въедливая девица. – Ужинаете? Вижу, свет горит на кухне.

– А ты, что же, под окнами моими стоишь?

– Да так, проходила мимо, – промямлила она. – У меня тут неподалеку подруга живет.

Проходить мимо можно было только от нужды великой, жил Орлов совсем даже не в центре. К тому же про подругу явное вранье, она вечно твердила, что очень одинока. Но Орлову вдруг стало так приятно, что он решился на правду:

– Это хорошо, что ты мимо проходила, троечница. А то я тут сидел и ломал голову, можно тебе позвонить или нет.

– Почему нет?

– У меня разговор есть, а из дома мне жуть как не хочется никуда. И пригласить к себе неудобно.

– Почему? – догадливым тоном поинтересовалась она.

– Вдруг ты что подумаешь, – рассмеялся Орлов. – Да и угостить мне тебя нечем. Одни макароны с тушенкой.

– У меня пицца есть. И еще помидоры, и еще… бутылка вина, – смиренным голосом отозвалась Удалова. – Так я поднимаюсь?

– Валяй, троечница.

Тут же молниеносно подсчитал, что на путь до его квартиры у нее уйдет минут пять-шесть. За это время он успеет со стола сгрести тарелку, крошки хлебные, вытереть пятна от утреннего чая. Убрать с дивана постель, засунув ее в шкаф. И носки свои собрать по углам, и брюки со стульев.

Черт, что она говорила про вино? Пицца у нее с собой, помидоры и вино еще. Факт, что специально готовилась к визиту. Не от подруги же с таким добром топает. Это… это очень позитивный фактор. Только вот бокалов у него подходящих для вина нет. Когда после ухода Ольги он фиалки мстительно в горшках засушивал, иной раз и по фужерам прохаживался, запуская их в стену. Наверное, теперь уж и не осталось ни одного. Он не проверял, незачем было. Из кружек чайных, что ли, пить?

– Я все принесла, – призналась Удалова со смущением и полезла в пакет.

Оказывается, все предусмотрела. И горячую пиццу, которую точно не от подруги волокла, и помидоры, перец и виноград принесла. Бутылка вина тоже в пакете оказалась, про которую она обмолвилась, и фужеры одноразовые на толстых некрасивых ножках.

– Я подумала и взяла на всякий случай. – Покрутив пластиковые фужеры в руках, Влада поставила их на стол. – Вдруг у вас нет.

– Вдруг и нет, – улыбнулся Орлов, с удовольствием ее рассматривая.

Нет! Ну уж нет! Не на безрыбье она ему понравилась, елки-палки. Хороша же. В самом деле хороша. И ножки, и ручки, и все к ним прилагающееся. И мордаха жуть какая симпатичная. Недаром она с волосами зализанными и в очках ходила, пытаясь себя изменить. На самом-то деле, вот как сейчас – волосы по плечам, а на ресницах тушь, – очень соблазнительной выглядела его помощница.

Ой, как бы чего не вышло, Орлов! Будто за спиной этот лизоблюд – Левин – сейчас стоял и хихикал ехидно. Словно кипятком на спину поплескивал, гад такой. И конечно же, все сразу испортилось. И настроение, и настрой гусарский, которым его, возможно, время от времени снабжал строптивый ген далеких предков.

Орлов нахмурился и в окно, как дурак, уставился, хотя там смотри не смотри, не видно ничего, давно стемнело. Влада тоже затихла, перестав резать помидоры и перец. Потом кашлянула едва слышно, будто разбудить его хотела, будто он способен был спать стоя, как лошадь, и спросила:

– Мне уйти?

– Почему? – Он даже не повернулся, хотя не хотел, чтобы она уходила, страсть, как не хотел.

– Вам неловко от моего прихода. Не надо было, наверное.

– Может, и не надо было, – кивнул он, повернулся, глянул в ее несчастное лицо и ободряюще улыбнулся. – Но раз уж пришла, не пропадать же пицце, так ведь?

– Наверное, – видно было, что она не знает, куда себя деть, но старательно держалась. – Вам в салат перец черный сыпать?

– Сыпь, что хочешь, Влада, только не смущайся ты так!

– Да, как же, – выгнула она губы обиженно. – Вы кого хотите засмущаете.

– Больше не буду. Честно. – Орлов стукнул себя в грудь и поспешил залезть в свой любимый угол за столом. – Ты давай, давай хлопочи, раз пришла, я ведь так и не поел.

– Да, а где же ваши макароны?

Она покрутила головой, пытаясь отыскать следы его одинокого пиршества. Не нашла. Она же не знала, что тарелку со слипшимися макаронами и застывшей тушенкой Орлов спрятал в духовку газовой плиты. Барышня хоть и не манерная, но все же барышня. Может ужаснуться будничному ужину старого холостяка. Хотя не такой уж он и старый, он еще о-го-го!

Так, о чем это он опять?

Пиццу она аккуратно разрезала на куски и поставила в центр стола прямо в коробке. Сбоку водрузила миску с салатом, с другого боку – тарелку с виноградом и, недоуменно поморгав, спросила:

– Вино мне тоже самой открывать?

– Ох, прости меня, троечница, – сорвался с места Орлов, пытаясь вспомнить, где же у него штопор. – Сто лет, наверное, не ужинал с женщиной. Да еще с такой красавицей!

– Ну вот вы опять! – всплеснула она руками, хватаясь за щеки.

– Что опять? – Штопор нашелся сразу в верхнем ящике стола, и Орлов тут же впился им в бутылочную пробку.

– Смущаете меня, Геннадий Васильевич. Я не красавица, я обыкновенная, – подумала и добавила, будто что-то вспомнив: – Я слишком уж обыкновенная.

– Это кто же так сказал? Тот, которого ты караулила под окнами и который со своей следующей пассией по вашим местам таскался? – Он разлил вино по пластиковым фужерам на безобразно толстых устойчивых ножках.

– Он самый. Подвел черту под всем, что нас с ним связывало, одной-единственной короткой фразой: ты, говорит, слишком уж обыкновенная. Нет, говорит, в тебе огня, Влада.

– И ушел?

– И ушел.

– А как же ум, порядочность, верность? Это что же, не котируется сейчас?

Снова вспомнилось предательство Ольги, которого он никак не мог ожидать и которое его просто с ног сбило. Странно, но сейчас, именно в тот самый момент, когда они чокнулись пластиковыми фужерами, воспоминание это не принесло ему болезненного спазма в сердце. Проскользнуло легким раздражением, будто потухающее эхо, и только. Может, Влада на него так успокаивающе действует? Или мучиться просто устал? Она же предсказывала ему, что он устанет.

– Ну, колись давай, троечница, за что пьем-то? Не просто же так ты к начальству с бутылкой пожаловала, что-то сообщить имеешь?

– Повод есть, – она впервые, как зашла, улыбнулась. – Вернее, не повод, а версия.

– Да ну! – не хотел, да выпалил Орлов. – У тебя их знаешь сколько? Что ни день, то новая! А попробуй отработай каждую! Ну, ну, не дуйся, говори. Чего накопала?

– Помните, я говорила вам, что, возможно, к преступлению, связанному с убийством Маргариты Шлюпиковой, причастны два человека? – начала она, будто урок отвечала у доски.

– Помню, помню, – закивал Орлов, тихонько поцеживая вино и не забывая любоваться своей помощницей.

– Так вот у меня есть все основания полагать, что это два совершенно разных преступления.

– О чем ты? – Пришлось встряхнуться, а то он размечтался о ее локонах на своей голой груди.

– Первое – это, когда ее по голове ударили. Помните, что говорил эксперт?

Она потерла переносицу, видимо, не хватало ей очков, которые она без конца поправляла, стараясь быть строгой и деловитой. Орлов же видел, что неловко ей под его взглядом. Но ничего поделать с собой не мог. Ну не мог он смотреть на нее сейчас по-другому.

Ох, как бы чего не вышло, Орлов!

Это снова заехидничал левинский мерзкий голосок над самым ухом. Но все без толку, Орлов его уже и слышать не желал.

– Так что там говорил эксперт? – нехотя вернулся он к истинной причине ее визита, не из-за него же она пришла, в самом деле.

– Эксперты утверждали, что удар по голове был произведен весьма аккуратно. Крови было много, а вреда головушке никакого. Только кожа рассечена, и все.

– Ну!

– Так вот у меня есть все основания полагать, что удар по голове был инсценирован.

– Подо что? Кем инсценирован?

Он вдруг закипел. Нет, ну снова начала фантазировать. Снова ее понесло не туда.

– Нападение на Марго было инсценировано. И инсценировано самой Марго.

– Ты чего, троечница, того, да?! – Орлов поставил на стол пластиковый фужер, сожалея, что погромыхать им нельзя, как хотелось бы, но у виска покрутил пальцем, не сдержался. – Как она могла инсценировать нападение на саму себя? Куда же она орудие нападения дела? Съела, что ли?

– Да не съела, конечно же. И била себя не она сама. А тот, с кем она вступила в преступный сговор, – опять, как по учебнику, заговорила Влада Удалова, тихонько дивясь про себя тупости начальства.

– Ну-ну, – он вдруг решил прислушаться. – И с кем же, по-твоему, она вступила в преступный сговор? И главное, с какой целью?

– С кем – не знаю, – покачала головой Влада. – А цель у нее была одна – посадить в тюрьму Машу Гаврилову.

– С чего ты так решила?

Орлов чуть смягчился, услыхав, что Влада отступила наконец от версии причастности к преступлению Гавриловой. А то заладила: Мария напала на Марго, и все тут.

– За что-то ненавидела Марго Машу Гаврилову. За что – одной ей только и было известно. Теперь уже мы этого не узнаем. Но ненавидела ее она люто.

– Да она всех ненавидела, – почесал затылок Орлов. – Дальше что?

– После угрозы в свой адрес, прозвучавшей из уст Гавриловой, Марго поклялась, что посадит гадину в тюрьму. Все сделает, чтобы посадить ее. И у нее великолепная возможность имелась. И свидетели тоже…

– Это что же?! – перебил ее Орлов, внезапно оживившись. – Это тебя сам свидетель такими сведениями снабдил?!

– Именно! – Влада просияла, заметив интерес начальника. – Тот самый Сергей, который присутствовал при безобразном объяснении двух соседок, утверждает, что Марго поклялась использовать угрозу Гавриловой против нее же. И что, мол, Сергею придется в роли свидетеля выступить.

– А в роли нападавшего не он был, нет?

– Так и знала, что вы это спросите! Нет, не он.

– А кто?

– А я знаю?! – Удалова обиделась.

Старалась. Старалась, а он берет и все ее старания перечеркивает одним грубым чудовищным вопросом.

– Ладно, не дуйся. Мне кажется, что я знаю, кого Марго заполучила в соучастники этого гадкого дельца.

– Что, правда?!

Влада опешила и незаметно для себя надкусила сразу три куска пиццы, водилась за ней такая привычка. Могла, задумавшись, из вазы брать яблоки и надкусывать. Надкусит и положит обратно, берет следующее, надкусывает и снова кладет обратно. Родители искоренить это в ней пытались, не смогли. Сама над собой работала, бесполезно. Тот, за которым долго ходила тенью, тоже прилагал усилия, ничего не вышло. Теперь уж, наверное, и не получится ни у кого.

– Если этот Сергей утверждает, что Марго собиралась обыграть неосторожные слова Гавриловой против нее же, то тот аккуратный удар по ее голове может служить свидетельством, что она свою затею решила осуществить. Можно так предположить?

– Да, да! – быстро закивала Влада. – Еще как можно! Для чего тогда весь этот фарс? Она даже сознания не смогла бы потерять от такого удара. Так эксперты говорят, во всяком случае.

– Ага! Значит, она договорилась с кем-то, кого неплохо знала, чтобы тот ее осторожно приложил по головушке. Она бы распласталась в лифте вся в крови, и первый вошедший туда вызвал бы милицию. Что ей, собственно, и нужно было. – Орлов побарабанил пальцами по столу и снова потянулся к толстой пластиковой ножке фужера. – А чем ее нужно огреть, чтобы Гаврилова попала под подозрение?

– Ножкой от ее стула!

– Именно! – похвалил ее Орлов взглядом поверх края фужера.

– Но ножкой нужно было запастись заблаговременно. То есть проникнуть в комнату Гавриловой, выломать ножку, пристроить стул на место и… Но как же так, Геннадий Васильевич? Как в комнату попасть?

– Да элементарно, Влада. Комнату Маша запирала только тогда, когда на работу или в магазин уходила. А когда мылась, готовила, никогда не заморачивалась. Ключ из замочной скважины вечно торчал. Либо к ней проникли, когда она купалась. Либо слепок с ключа сделали, что от Марго запросто можно ожидать, и потом действовали уже без опаски. Ножку ведь от стула не так просто выломать. Тут сила нужна либо сноровка.

– Женщине не под силу, хотите сказать?

– А вот мужчине запросто, – и Орлов снова подумал о добрячке Саше. – Мужик выломал ножку от стула, воспользовавшись отсутствием хозяйки комнаты. Потом, сговорившись с Марго, приложил ее по голове в нужном месте в нужное время. Заметь, как все продумано: не в комнате, не в ванной, а именно в лифте нанести удар было решено. Там, где постоянно крутится народ. Так о чем это я? Ах да! Так вот ударил ее по башке этот доброхот, назовем его Сашей…

– Почему Сашей?! – удивленно распахнула глаза Влада.

– Потом скажу, – он погрозил ей пальцем, чтобы не перебивала, подлил вина себе и ей, пригубил и продолжил: – Саша ударил ее по голове, аккуратно упаковал орудие во что-то, чтобы потом подбросить в нужное место в нужное время, но…

– А почему подбросил не сразу? Почему?! И звонила почему-то женщина, а не мужчина. Почему?!

Она бы, может, и сама додумалась, что да почему, но вино немного мысли туманило. Орлов, который сидел напротив, с его насмешливыми глазами тоже мешал. Смотрел как-то непривычно, будто не с ней, а сам с собой теперь разговаривал. И она все никак не могла сосредоточиться и все время таращилась на его щетину, пробившуюся к вечеру на подбородке и скулах, и потрогать ее хотелось непременно, ну просто до зуда в пальцах.

Тут еще дождь зашуршал по листьям высоченной липы. Влада точно знала, что под окнами Орлова здоровенная липа растет, она под ней полчаса бродила, прежде чем решилась позвонить ему. Походит, походит, задерет голову, отыщет в густой листве аккуратный светящийся квадрат его кухонного окна и снова принимается ходить. Страшновато было напрашиваться в гости. Но и не пойти она не могла. Не дожила бы до утра со своей новостью.

И вот теперь по истомившимся от безветрия листьям застучал дождь, и дождь этот тоже здорово мешал. Шелест его убаюкивал, уводил мысли прочь от немыслимой кровавой истории, надуманной от начала и до конца. История эта вдруг показалась глупой, никчемной и совсем неважной сейчас. А важным казалось то, как Орлов на нее смотрит поверх фужера, когда пьет вино. И что, например, он в этот момент думает. И как бы он отнесся к тому, что она ему сейчас возьмет и скажет…

– Что?! – он уронил кусок пиццы на стол, кусок, надкусанный ею, и снова повторил, будто подавился: – Что ты сказала только что, Удалова?!

– Я…

Если он возмутится или засмеется, задумала Влада, она уйдет сейчас навсегда и никогда уже не вернется, а завтра напишет рапорт и переведется в другой отдел. И никогда его больше не увидит. Никогда!!! И ходить под его окнами не будет, и караулить, как того другого, предыдущего, по их общим местам.

Хотя о чем это она? У них же нет с Орловым никаких общих мест. Они никогда нигде не отдыхали вместе. Никогда не ходили никуда. Все их общее упаковывалось по папкам, перевязывалось тесемками и называлось ДЕЛОМ под номером таким-то. Это вот и было их общее: несуразное, лишенное красоты и романтизма. Оно не могло связать, не могло сделать их счастливыми и не могло заставить полюбить друг друга.

Это их общее смердило подлостью, кровью, смертью, и в нем не было места милому убаюкивающему шороху дождя за окном. Не было места томной неге, не позволяющей выбраться из-под общего одеяла утром. И удочке одной на двоих, застывшей над озерной гладью туманным утром, тоже не было места. И утра такого быть не могло. И вороватых поцелуев при всех в электричке не могло у них быть, потому что…

– Что ты сказала только что, Удалова?! – заорал Орлов, выскочив из своего уютного угла, в котором трусливо прятался от нее, а вдруг бы плечом плеча коснулся, что тогда было бы. – Повтори, что ты сказала, быстро!!!

– Я ничего не говорила. – Влада опустила глаза, вжав голову в плечи так, что, кажется, только кончики ушей торчали. – Я просто попросила меня поцеловать, и все.

– И все!..

Он ахнул или удивился? Возмутился или все же обрадовался? Посмотреть на него, нет? Чего он встал над ней и молчит? Может, самой уйти, не ждать, пока он выгонит? Он теперь все сразу поймет про нее, дуру. И что в гости к нему напросилась не из-за преступления этого идиотского. И что вина со значением принесла.

Зачем?! Зачем она все это затеяла?! У него же до сих пор перед глазами другая женщина. Та, из-за которой он долго и мучительно страдал. И нет, и не может быть в его жизни другой такой же. Может быть воровато, наспех, мимоходом, как бы нехотя. Но так, как с той, – никогда.

Она вздрогнула всем телом, когда его пальцы легли ей на плечо.

Надо же! С ее предыдущим так никогда не было, чтобы от одного прикосновения, даже через ворох одежды, так жгло. И повиновения никогда в себе такого Влада не помнила. Чуть он потянул ее плечо на себя, она покорно поднялась и уставилась глаза в глаза.

– Мне уйти? – спросила она, когда уже просто молчать сил не стало. – Я что-то не то сказала?

– Лучше бы тебе, конечно, молчать, но… – проговорил наконец он глухо и тихо, будто хотел, чтобы его не услышали. – Но что сказано, то сказано…

На ней под сарафаном и футболкой все было кружевное и очень тонкое, почти неосязаемое. И Орлов страсть как боялся все это испортить и порвать. Он медлил, путался пальцами, задыхался, потом вдруг начинал думать, что это все она специально надела для него, все такое красивое и ажурное, как паутина. Именно сегодня и именно для него. Ведь не может женщина каждый день, в свои трудовые будни носить такое под одеждой.

Она же работает! Как же можно работать в таком белье, это же цветочная пыльца какая-то, а не белье. И тут же понимал, что это бред. Что она могла каждый день надевать на себя такое и сидеть напротив него и прятать все это под длинными юбками, сарафанами и блузками. И быть при этом серьезной и деловитой. И он тоже был ей под стать.

А теперь как же? Как будет теперь? Разве он сможет теперь усидеть спокойно, зная, что…

И он опять торопился, и что-то трещало по швам, и думать про то, что будет завтра, совсем не хотелось. К черту здравый смысл, ехидно намекающий левинским голосом, что Орлов не мог, не имел права, не должен был!..

– Его кто-то спугнул, – вдруг произнесла Влада сонным голосом, поклевывая губами его плечо.

– Что? Кто спугнул, кого?

Конечно, он не понял. А кто бы понял после всего, что случилось? Только что все рвалось, трещало, взрывалось, ослепляя, обдавало жаром, при чем тут?..

– Тот мужик, которого ты назвал Сашей, должен был оставить улику, свидетельствующую против Гавриловой, где-то на самом виду, но не сделал этого, потому что его кто-то или что-то спугнуло, – пояснила она с капризной ноткой. – Потом это он сделал уже из опасения попасться на глаза следствию, нужно было увести подозрения от себя. Марго ведь умерла, а не должна была. Так ведь?

– Ты неисправима, троечница. – Орлов рассмеялся, прижимая ее к себе с силой, распластал громадную пятерню на ее спине и придавил к себе, чтобы не выскользнула. – До утра не могла подождать?

– А напугать его мог тот, кого он увидел возле кабины лифта, – вместо ответа продолжила Влада рассуждать, не забывая касаться губами его горячей кожи, и жмурилась при этом от удовольствия и неги, которых, как ей казалось часом раньше, не могло быть у них на двоих. – А это как раз и был тот, кто вкатил Марго лошадиную дозу смертоносного средства. Мог наш Саша видеть убийцу?

– Запросто.

Орлову не хотелось именно сейчас говорить об этом. Хотелось немного поговорить о них двоих. И знать не знал, как и с чего начать, но говорить о них двоих хотелось.

Он даже был бы не прочь планы какие-то начать строить. Или помечтать о чем-нибудь хорошем, о рыбалке, к примеру, с ночевкой или о поездке к морю. Понимал, что отдел нельзя оголить, отпустив в отпуск сразу их двоих, но помечтать-то можно.

Ей наверняка хотелось того же, но она бубнила не пойми о чем. Может, боялась, что утро все испортит? Или что все испортится гораздо раньше, уже после того, как они по очереди сходят в ванную? Боялась повисшей неловкости, ускользающих взглядов. Он вот ничего этого не боялся. Он знал, что так не будет. Он теперь умеет все исправлять, научился.

– Надо найти этого Сашу, Орлов, – авторитетно заявила Влада и нехотя отодвинулась, сбрасывая ноги с его дивана.

– А я уже нашел, – он ухватил ее со спины за плечи и, уткнувшись подбородком ей в лопатки, прошептал: – И Сашу нашел. И тебя.

Ее лопатка, как крохотное крылышко сонного ангела, напряглась, вздернувшись кверху, и тут же опала.

– А ты ничего не путаешь, Геннадий Васильевич?

– Не-а, ничего. Ни с Сашей ничего не путаю. Ни с тобой.

– Слава богу! – выдохнула она, вывернулась так, что столкнулась с ним лбом, потянулась к нему губами. – Это хорошо, что ты нашел меня, Орлов! Это просто здорово…

Глава 17

Она шла из магазина с половинкой буханки черного, пачкой самого дешевого маргарина, килограммом картошки и банкой кильки в томатном соусе. На нехитрую снедь ей дала денег Соня Миндалина, устав смотреть, как давится Маша второй день водой из-под крана на завтрак, обед и ужин.

– На уж, сходи, купи себе чего-нибудь, – сунула ей полторы сотни в руку и, отвернувшись, забубнила: – Говорила же тебе, что бежать тебе надо. Скрылась бы где-нибудь, где тебя никто не знает, работу бы нашла, и не голодала бы и не боялась.

– А мне нечего бояться, – ответила ей Маша, вялой рукой сгребая деньги со своего стола в общей кухне.

– Так уж и нечего? – фыркнула Соня, не поверив. – Чего тогда опять к тебе этот следопыт захаживал?

– Да так, ничего, – она решила никому ни о чем не рассказывать, сама решила, без предостережений Орлова. – Просто зашел, вопросы кое-какие задавал.

– Какие? – Соня повернулась и впилась в нее взглядом. – Ну! Говори, говори, чего примолкла! Даром, что ли, тебя кормлю? Отработай хоть что-то!

Упрек был справедливым, Маше сделалось неловко. Соня и правда в последнюю неделю ее подкармливала. Два последних дня ничего не давала, ну так ее и не видно было. Может, из комнаты не выходила, а может, уезжала куда-нибудь. А до того подкидывала то горсть макарон, то оладьи с сахаром, то бульона плеснет в тарелку. Хлеба вообще давала сколько нужно. Сейчас вот полторы сотни подкинула, можно несколько дней протянуть.

– Ну! Говори, не темни, Машка, – прикрикнула Соня, что совсем на нее было не похоже.

Она вообще в последнее время казалась Маше нервной какой-то. За ней все подсматривала, будто боялась, что Маша до воровства опустится и начнет у всех со стола тянуть. Да и за другими соседями тоже поглядывала, косясь им в спину.

Чего она опасалась?

– Ну… Он про всех расспрашивал, – нехотя начала она говорить, после того как Соня выразительно посмотрела на деньги в Машиной руке.

– И про меня?

– И про тебя.

– А еще про кого?

– Ну…

Говорить, что долго и обстоятельно беседовала с Орловым про Сониного благодетеля Сашку, Маше не хотелось. Она же сама проговорилась насчет него, не сам Орлов о нем узнал. Выходило, что сдала парня. А это гадко. И не по-человечески, если учесть, как Соня с ней обходится. Никто ведь Машу не пожалел и тарелки супа не плеснул, а Соня кормит время от времени.

Может, приврать чуть-чуть?

– Ну чего тянешь? – Пухлая Сонина рука с силой треснула Машу по худой коленке. – Говори, а то!..

И она потянулась к деньгам, зажатым в Машиной руке.

– Про Сашу твоего говорили, – призналась Маша со вздохом, быстро убрав руку с деньгами себе за спину.

– Про Сашку-уу?! – Она едва не задохнулась. – А чего про него говорить-то?! Кому он, кроме меня, нужен?!

– Да ничего особенного, – поспешила ее успокоить Маша. – Он про него узнавал, кто да что. А я сказала, что он тебе помогает, деньги дает, продукты носит.

– И все?! – Увлажнившиеся слезой черные глаза Сони Миндалиной поблескивали, будто сдобренные маслом.

– И все.

– А еще чего говорил?

Соня потянулась ладонью к Машиной щеке, и Маша испуганно отпрянула.

Ну чего, в самом деле, прицепилась к ней? Не знает она ничего и знать не желает. Все, чего ей сейчас хочется, это горячей картошки разваренной, да куска масла, медленно оплывающего в этой самой картошке. И еще капусты можно было бы квашеной по краю тарелки и хлеба кусок. Потом напиться чаю горячего и сладкого, да на боковую. А выспавшись, сходить куда-нибудь работы пошукать. Худо было без копейки, очень худо. И на что жила, спрашивается, когда пила? Что-то ела, во что-то одевалась, чем-то за комнату платила. Чем?!

– Он вообще не верит, что я Марго по башке ударила, – не выдержав Сониного наседания, призналась Маша.

– Не верит?! – прошипела Соня. – Как это не верит?! А кто же ее, по его разумению, убил?!

– Я не знаю. – Маша пожала плечами и, соскользнув тощим задом с табуретки, пошла к выходу из кухни. – Он говорит, что если бы он так думал, то я давно бы уже нары грела.

– Ишь ты! – выпалила Соня ей вслед. – Много он знает! Ты сильнее всех Марго ненавидела. И никто не грозил ей, что убьет, никто! Никто, кроме тебя. Чего это теперь все так?

– Им виднее, – философски заключила Маша и поспешила удрать в магазин.

Там она очень удачно купила килограмм картошки, банку кильки в томате, маргарин по десять рублей и полбуханки хлеба. И у нее еще даже деньги остались.

На завтра, решила Маша, пряча сдачу в пустой кошелек. Завтра она на эти деньги купит макароны и лук. Маргарин еще останется, она на нем поджарит лук, добавит туда сваренные макароны и соусом от кильки польет. Вкусно будет. А сегодня она картошечкой себя побалует. Можно было бы, конечно, и супчик сварить немудреный, да лука нет и моркови, да и на воде что за суп.

Потом, все потом, успокоила она себя. Вот с работой определится, тогда уж и начнет себя баловать. А пока так, чтобы хоть ноги таскать.

Она вошла в подъезд, дошла до лифта. Ткнула пальцем в кнопку – тишина. Задрала голову вверх, подождала немного. Нет, ничего не клацает там наверху, не гремит. Либо сломался, либо кто-то держит лифт там для себя. Пошла пешком, попетляв в странных коридорных поворотах, прежде чем до лестницы добралась.

Чего так строили, спрашивается? Кому нужны такие катакомбы? В них укрыться и напугать кого-то – дело плевое. Вот и Марго попалась кому-то под горячую руку, не заметила спрятавшегося убийцу.

Кто же ее огрел-то? Кому она была нужна, руки об нее марать? Гадкая ведь, гадкая и мерзкая, до нее дотрагиваться тошно. Что-то Соня как-то странно себя ведет в последнее время? Все на нее наседает, все намекает на что-то. В самом деле думает, что она Марго убила, или от скуки смертной развлекается? А может, еще какая причина в этом во всем кроется?

Додумать внезапную догадку у Маши не получилось. На последней ступеньке лестничного пролета, ведущего на второй этаж, стоял, широко расставив ноги, ее бывший собутыльник Валерка.

– Здорово, Машка, – улыбнулся он ей вполне приветливо, что случалось крайне редко.

Был он злобным и ехидным по сути своей.

– И тебе не хворать, – отозвалась Маша вежливо. – Дай пройти-то.

Валерка как стоял, так и не сдвинулся с места, преграждая ей дорогу. Мало того, к ее голове потянулся, попытавшись погладить по затылку.

– Да иди ты! – разозлилась Маша. – Некогда мне.

– Чем занята-то? – ухмыльнулся тот, так и не уступив дороги. – Ты теперь трезвенница, да?

– Допустим, и что?

Ругаться с ним смысла не было. Этот гад еще мог и в морду дать, с него станется. Поэтому Маша, привалившись спиной к стенке, примирительно улыбнулась:

– Ты-то не собираешься пить бросить?

– А я и не пью, – быстро успокоившись, ответил Валерка. – Не наливает никто, Машка. А вот ты бы могла!

– Я?! – Она растерялась. – Я-то с какой стати, Валер? Мне и не на что, сам знаешь, с работы турнули.

– А чего тогда несешь? – И он сунулся в ее сумку, пошуршал пакетами, сморщился недовольно: – У-уу, картошка-а, а я-то думал… Так на хлеб денег нашла, а на банку пива не найдешь? В жизни не поверю! Откуда деньги-то, Машка, если не работаешь?

– Соня дала Миндалина. Жалеет меня, – призналась Маша, оттолкнулась от стены и попросила: – Пропусти меня, Валер, жрать охота, честное слово.

– Меня, между прочим, никто вот не кормит, даже из жалости, – он поймал ее за плечо и потянул на себя. – А тебя жалеют! А почему, Машка? Не задавалась таким вопросом, с чего это тебя жалеют, а?

– Не знаю, Валер, пусти. – Она попыталась вырваться, но хватка у Валерки была мертвой. – Чего тебе нужно?!

– Мне?! Мне нужно?! – Его пальцы скользнули ей под воротник и, нащупав позвоночник, грубовато погладили. – Это тебе, Машка, нужно, а не мне!

– А мне чего нужно?

– Ну, например, тебе нужно знать, что я видел.

Валеркины наглые пальцы полезли еще ниже по ее костлявой спине. И она знала, что орать и вырываться – себе дороже. Пускай покуражится, решила Маша, смиренно стоя двумя ступеньками ниже бывшего дружка. Сейчас отпустит. Начнешь вырываться, он воротник у последней блузки порвет, тогда и на люди выйти будет не в чем.

– А я много чего видел, Машка, – зашипел ей в ухо прерывистым жадным шепотом Валерка. – И мог бы помочь тебе, а заодно и твоему следаку, который таскается сюда то и дело. И пигалице его помочь мог бы.

– Чем же? – Она насторожилась.

Валерка, хоть и пил почти беспробудно, был очень наблюдательным. Имелась у него такая особенность: подмечать все что нужно и не нужно. Бывало, пойдут в магазин за бутылкой, вернутся оттуда, он давай рассказывать, что видел, кто с кем шел, кто к дому на чем подъехал и кто кого по заднице шлепнул. Все удивлялись, рядом же, казалось, шли. Никто ничего не видел, а он вот все заметил и запомнил главное.

– А пошли ко мне, – неожиданно предложил он. – Пошли ко мне, картошечки сварим, я за пивом сбегаю. Посидим, как люди, поговорим. Деньги-то остались, я знаю, Машка, что в кошельке твоем не пусто. Ты всегда за душой грош имела. Ну что, хочешь узнать, кто Марго ухандокал или нет?

– А ты знаешь? – Она поежилась, отступая на шаг, чтобы Валеркины пальцы выскользнули наконец из-под ее воротника и не терзали ее хребет. – Не верю я тебе, Валер!

Верить ему Маша боялась. И не верить было нельзя. Он ведь редко врал, Валерка-то. Редко, почти никогда. Злоязычил, скабрезничал, матерился, сплетничал, но не врал почти никогда. И если так, то получалось, что он в самом деле что-то знает о смерти гадкой Марго. Но здесь вот, на лестничном пролете, он ни за что Маше об этом не расскажет. А расскажет у себя в квартире, куда ее настойчиво приглашает. А там Маше нужно будет приготовить ему еду, дать денег на пиво, а то и самой выпить с ним, чтобы он не приставал, и уж тогда Валерка ей все расскажет.

– Не хочешь, не верь, – ухмыльнулся ее бывший собутыльник загадочно. – Только дура ты, Машка, скажу я тебе. Людей, которые тебе хотят помочь, сторонишься, а иуду на груди пригреваешь.

– То есть?

– Вот тебе и то есть, – он тут же отодвинулся, с каким-то невероятным галантным поклоном уступая ей дорогу, и когда она проходила мимо, обронил: – Полтинник тебе дороже правды, Машка…

Господи, помоги ей! Помоги ей добраться до собственной двери, открыть ее ключом, найти номер телефона под скатертью и позвонить Орлову. Помоги ей все это сделать, Господи, изгони страшный пьяный дурман из ее головы!

Она ведь уступила Валеркиной настойчивости, малодушно уступила. Отдала последний полтинник ему, послушно встала у его закопченной плиты, принявшись жарить картошку в глубокой чугунной сковороде. И пока он бегал за пивом, она нарезала хлеба, открыла банку консервов, нажарила картошки, даже стол его шаткий попыталась накрыть более-менее прилично. Хотя без тарелок и скатерти, на изрезанной вдоль и поперек клеенке это было почти невозможно.

– Оп-па! – ворвался в квартиру вдохновленный удачей Валерка. – А глянь-ка, Машка, что у меня есть! Доставай стаканы!

Вместо пива этот гад притащил самогонки. И пока Маша не выпила первый стакан, говорить не начал. А когда начал говорить, то ее рука сама собой потянулась ко второму, а потом и к третьему стакану.

Надо же все как, а!!! Как же так можно?! Гадкие, гадкие, мерзкие людишки, желающие казаться добрыми и отзывчивыми! Марго хоть и подлой была, так в открытую подличала, а эти что?! Эти из-за угла, в спину ножом и покручивают, поворачивают его то в одну, то в другую сторону.

– А я тебе что говорил! – надрывался Валерка, подливая и подливая себе и ей, успел ведь и за второй бутылкой самогонки сбегать, взяв ее в долг. – Ты людей приличных вроде меня сторонишься. Завязала она! Да никогда, Машка, нам не завязать, понимаешь!

– Почему? – пыталась она еще протестовать, прикрывая свой стакан ладошкой. – Мне больше не надо.

– Ладно тебе, не надо! – фыркал он, без особых усилий убирая ее ладонь со стакана и наливая туда очередную порцию самогонки. – Нам с тобой никогда не бросить пить, и таким, как мы, тоже.

– Но почему?!

Она не понимала, честно. Смотрела в глубину плескающейся сизой мути и не могла понять, с чего это она вдруг снова выпила. Пускай плохо все у нее в последнее время складывалось, но завтра ей будет еще хуже. Много хуже, чем было вчера. Она же ненавидеть себя станет за малодушие и…

И как же теперь Орлов? Он же теперь не станет ей помогать, чтобы вернуть Гаврюшку, вот! Он же ей не поверит, что она выпила из благих намерений. Не поверит, что она для него старалась, пойдя на поводу у Валерки.

– Потому что жизненная философия наша такая, Машка, – рассуждал Валерка, выскребая остатки картошки со своей сковороды. – Нам все подло, все мерзко, все гадко. Нам надо забыться, чтобы гнуси этой житейской не видеть! А забыться мы можем, только выпив.

– Но ведь бросают же некоторые, – пыталась она протестовать и против слов его, и против рук, забравшихся к ней слишком высоко под юбку.

– Бросают! Ты вот бросила, надолго? – Он послушно отодвинулся, когда Маша ударила его по руке. – Ненадолго. А почему все?

– Почему?

Ей тоже важно было это понять. Очень важно. Сама не додумалась, может, алкаш Валерка со своей убогой философией поможет.

– Потому что снова подлость вся, что вокруг нас, в глаза полезла. Мы бросаем, но до первого толчка. Как только он случается, так мы не выдерживаем и заливаем глаза водкой. А почему мы так делаем, почему другие не делают, а мы – да? – Он уже говорил непонятно с кем, опьянев настолько, что глаза остановились, глядя в одну точку. – Потому что мы очень ранимы! Очень мы проницательны и зрячи! Мы видим то, что другим толстокожим не видать. Вот они и не пьют, потому что их все устраивает. А мы пьем, потому что больно нам за всех! И пить мы будет всегда…

Слава богу, Валерка отключился раньше того, как принес еще бутылку. И она смогла остановиться. Доплелась кое-как до ванной, сунула голову под ледяную струю и стояла так, подвывая от холода и мерзости собственной, минут пять. Потом сползла по стене на пол, зажмурилась и, кажется, отключилась на какое-то время. Очнулась от грохота в кухне. Поднялась с трудом, дошла туда, поняла, что загромыхал, опрокидывая табуретку, Валерка. Упал просто с нее на пол и сбил ее ногами.

Маша окинула взглядом следы их недавнего пиршества, и ее затошнило.

Зачем она?! Зачем снова начала жить так, как раньше?! Неужели ее пустые кастрюли и пропавшие из-под скатерти деньги много хуже этой изрезанной клеенки на столе? Ее одинокая, несуразная и полуголодная жизнь разве хуже этого заплеванного пола, грязных заляпанных стаканов, опустевших к этому часу? Нелепые обвинения в ее адрес разве не стоят того, чтобы пытаться оправдаться? Разве проще и милее залить все это водкой, спасая «ранимую душу»?

– Какое дерьмо, – проговорила она, пятясь с Валеркиной кухни. – Нет никаких ранимых душ с тонкой организацией, а есть слабые никчемные люди, забывшие, что такое настоящая жизнь…

Ее почему-то сильно развезло после того, как она вышла от Валерки. То ли потому, что расплакалась, то ли потому, что холодно сделалось. Но по лестнице к себе спускалась почти на четвереньках. И все время бубнила, будто урок зубрила наизусть, что нужно позвонить Орлову. Нет, сначала надо открыть дверь, найти номер его телефона под скатертью и позвонить ему непременно. И пускай язык у нее будет заплетаться, пусть он даже орать на нее начнет, что она снова напилась и звонит так поздно. Она все равно ему позвонит и все расскажет. И про то, кто виноват в смерти Марго, и про то, почему выпила.

Он простит. Он хороший мужик, этот Орлов. Простит и поймет, только бы до двери добраться да еще сбросить с шеи какой-то странный шарф или полотенце, которое дышать мешает. И откуда он взялся? Может, когда умывалась, у Валерки из ванной прихватила? Так не было у него уже сто лет никаких полотенец и шарфов. Что же тогда на шею давит до звона в ушах? И в глазах мутно, мутно… Что ж так тяжко-то? Не оступиться бы…

Глава 18

Орлов метался возле подъезда, из которого не так давно выволакивали грузное тело погибшей Маргариты Шлюпиковой, а теперь выносили погибшую Машу Гаврилову, и боялся открыть рот, чтобы начать говорить.

Почему? Да потому что боялся, что начнет орать на всех подряд, да так, что потом рапорт придется на стол об увольнении класть. Боялся не сдержаться. Тут еще как на грех Влада под ногами путается и путается. И смотрит так, что внутри все переворачивается.

– Ну чего ты так на меня смотришь, а?!

Улучив момент, он поймал ее в коридоре первого этажа, прижал к стене, вцепившись ей в плечи, и зашипел, зашипел на ухо:

– Я не мог всего предвидеть, поняла?! Не мог! Хоть я и профессионал! Я же не святой дух, чтобы уметь…

– Гена, не ори, – произнесла Влада со вздохом. – Ты чего мечешься? Чего маешься? Виноватым себя считаешь? В чем, интересно? В том, что бывшая алкоголичка снова развязала? Так это закономерность.

– Нет, не так! Она собиралась сына забрать из дома ребенка. Она… Ей просто плохо было, и все было против нее. Она хорошим человечком была, эта Машка Гаврилова.

– Да, поэтому она напилась, пошла вниз по лестнице, оступилась, упала и сломала себе шею. – Влада попыталась вырваться из его рук. – Перестань меня мять, Орлов! Тут полно наших и прокурорских, заметят, что тогда?

– Да плевать! – Он нехотя оторвался от нее. – Пускай смотрят! Стыдишься, что ли?

– Нет, но… Не по уставу как-то. – Влада улыбнулась, тронув пальцами его губы. – Успокойся, Орлов, успокойся. Маша Гаврилова закончила так, как и должна была закончить. Хорошо еще, что ребенка при ней в этот момент не было. Соседей опросили?

– Это ты у меня спрашиваешь? – притворно возмутился Гена и, бросив быстрый взгляд себе за спину и убедившись, что там никого нет, шлепнул ее по попке. – Это я у тебя должен спрашивать, а не наоборот.

– Так тебе же некогда, ты угрызениями совести страдаешь. Ладно, пойду опрашивать…

Поквартирный опрос вели сразу несколько человек. Влада взяла на себя жильцов коммуналки, где проживала Маша Гаврилова, спьяну сломавшая себе в эту ночь шею на лестнице в подъезде. Орлов пошел наверх. Туда, где предположительно Маша могла минувшим днем напиться.

Квартиру эту ему и раньше, еще когда Марго погибла, указал участковый. Только вот не было там никого, сколько бы он туда ни наведывался. То ли за дверью затаивались, то ли блудили где-то обитатели притона.

– Кто там? – прошамкал из-за двери сиплый голос. – Чего надо?

– Милиция, открывай! – заорал Орлов так, как ему давно уже хотелось заорать. – И побыстрее, а то дверь твою к чертовой матери вышибу сейчас!

– А ты не хулигань, – неожиданно выразили ему протест из-за двери. – Подумаешь, милиция! Мы про ваш беспредел много чего знаем, и знаем, куда обратиться нужно…

Вместо препирательств Орлов так саданул по двери, что та чудом удержалась на петлях и хлипком замке. И через мгновение уже распахнулась.

– Здрасьте.

Валерка, а это был он, конечно же, пьяно щурился на Орлова. Свет из подъездного окна мешал ему рассмотреть гостя, тут еще голова от вчерашней вечеринки разламывалась. Хотел поутру Машку за опохмелкой послать, а она смылась.

– Здорово. – Орлов потеснил его плечом и вошел в квартиру. – Один?

– Один. А с кем еще-то?

– А собутыльники твои где?

– Какие собутыльники? – Валерка втянул голову в плечи, выпятил нижнюю губу и замотал головой, стараясь казаться донельзя убедительным. – Никаких собутыльников, начальник. Мы же все про правила общежития знаем и не нарушаем.

– Ага, а это что? – Орлов как раз добрался до кухни и указывал хозяину на второй стакан на столе и вторую вилку, опершуюся зубцами о край чугунной сковороды. – Кто был в гостях, признавайся.

– Так Машка зашла на огонек, – улыбнулся хозяин заискивающе. – Старая подруга решила меня навестить.

– Какая Машка? – Орлов ощутимо скрипнул зубами, поняв, что алкаш начинает привирать с ходу.

– Гаврилова.

– Сама зашла, хочешь сказать? Просто пошла в магазин за хлебом и ни с того ни с сего решила подняться наверх к тебе. И решила нажраться самогонки. И это после того, как я ей пообещал сына вернуть! Брешешь, паскуда! Давай быстро вспоминай, как все было.

– Чего вспоминать-то, чего вспоминать?! – попытался возмутиться Валерка, но вдруг перепугался и начал тут же соображать.

Не за бутылку самогонки с него теперь следователь спрашивает. Он ведь по убойным делам в их подъезд только и является. То все из-за толстухи рыжей ходил и в дверь к нему ломился, да только он не дурак – не открыл ему. Теперь-то с чего пожаловал? Не Машкину же нравственность блюдет.

– Все вспоминай, как было, – прошипел ему в лицо Орлов и подтолкнул его к столу. – Садись и быстро по порядку рассказывай мне.

– А че говорить-то, че говорить? Выпили да разошлись! – Валеркины плечи, как в пляске, заходили вверх-вниз, растопыренные ладони обескураженно разъехались в разные стороны. – Я даже не помню, как она ушла.

– А как с лестницы ее столкнул, да с такой силой, что она шею себе сломала и умерла, тоже не помнишь?! – снова заорал на него Орлов, и даже дыхание у него перехватило от внезапной жалости к погибшей Гавриловой.

Даже сам не ожидал того, как ему Машку будет жалко. Глупая девка с некрасивой своей неказистой жизнью, отдушиной в которой был сын Гаврюшка. Все надеялась, все ждала с ним встречи, а теперь…

И малыш тоже напрасно будет ждать ее, и не скажет ему никто никогда, почему не пришла за ним мать. Отделаются краткой информацией в день его совершеннолетия, что умерла, мол, и все. А про то, как рвалась она к нему, как скучала и страдала, как хотела и пыталась забрать, никто не расскажет. А может, и не вспомнит о матери своей настоящей никогда уже Гаврюшка, потому что усыновить его могут. И уже чужую женщину станет он называть матерью.

– С какой лестницы?! – раззявил рот Валерка, вытаращив на Орлова остановившиеся глаза. – С какой лестницы, если я как упал вот тут в кухне, так здесь же и очнулся сегодня утром. Она же ушла, начальник!

– Зачем позвал ее к себе? Она ведь не сама пришла, я знаю. Она не могла сама к тебе прийти.

Почему-то Орлову важно было знать именно это о Гавриловой. Он ведь не мог в ней ошибиться, рассмотрев хорошего человека. Не могла она так вот запросто спустить на дно стакана с самогонкой свою мечту о сыне.

– Если ты, сука, мне сейчас все не расскажешь, то прямо отсюда потопаешь в следственный изолятор. И оттуда тебе уже никогда не выйти, понял!!! – Против воли своей он трепал Валерку за воротник рубашки, хотя дотрагиваться до него было тошно, и орал, орал, орал так, что, наверное, на лестнице его было слышно. – Я на тебя не только Машкину смерть повешу, я на тебя еще и смерть Маргариты Шлюпиковой спишу. И получишь пожизненное, алкаш чертов! Понял меня?! Понял???

– Да, да, да… – Голова у Валерки болталась в вороте грязной рубашки, чудо, что не оторвалась и не закатилась под стол. – Все понял, все расскажу! Не трогал! Никого не трогал!!! Ни Машку, зачем она мне?! Она мне даже нравилась! Ни рыжую! Это не я!

– А кто?!

– Сначала Сашка Сонькин, а потом не знаю, – икнул перепуганный Валерка и скуксил лицо, намереваясь заплакать. – Я ведь Машку для того и позвал, чтобы правду ей сказать. А то она все Соня, Соня! Соня денег дала на хлеб, Соня супчика налила, чайку с сахаром! А они эти, Соня с Сашей, знаешь какие!

– Давай все по порядку, и побыстрее, времени у меня на тебя нет. Не вспомнишь, что и как было, будешь вспоминать в изоляторе. – Орлов обессиленно привалился к давно не крашенной стене.

Не ошибся он в Маше Гавриловой, не сумевшей прожить свою короткую жизнь правильно и красиво. Не сама она явилась к бывшему собутыльнику, а он ее позвал. И не просто позвал, а заманил, пообещав рассказать правду об убийстве Марго. Она сдалась, пошла, а тут уж не выдержала и выпила.

– Пить-то ты ее заставил, гадина? – сморщился Орлов, выслушав подробный рассказ о том, как Валерка подкараулил вчера Машу на лестнице. – Она же завязала с этим, а ты ее заставил.

– Да не то чтобы, но… – Валерка уронил давно не мытую голову на грудь. – Не одному же пить. Вот и уговорил, что за правду, мол, должна пригубить. Но не особо-то уговаривал, начальник. Она сама ошалела от правды моей и то и дело к стакану прикладывалась.

– Так правду мы услышим или как?..

В то злополучное утро, когда Валерка стал невольным носителем страшной правды о гибели Маргариты Шлюпиковой, все, включая небесную канцелярию, будто сговорились сделать его жизнь несносной.

Сначала ему снились бесконечные кошмары, и сколько бы он ни пытался просыпаться, они продолжались после того, как он снова засыпал. Потом оказалось, что те заветные двести граммов спирта, что он припрятал с вечера, куда-то странным образом испарились. Похмеляться стало нечем, а надо было, потому что голова болела не столько от выпитого накануне, сколько от кошмарных сновидений. Да и вообще от подлости мирской, к которой ранимая Валеркина душа была весьма восприимчива.

Он вышел из квартиры, дверь не стал запирать, на всякий случай подперев ее табуреткой. Он так всегда делал, когда надо было срочно делать ноги от неожиданных визитеров: он ведь много кому в этом районе задолжал. Так вот, вышел он на лестничную клетку, поискал окурки. Не было. Решил спуститься ниже. Пошел. Слышит шепот. Странный такой шепот. Зловещий даже.

– Почему зловещий-то? – переспросил Орлов, решивший, что Валерка нарочно сгущает краски.

– Так мужик все время отнекивался, а баба ему угрожала будто.

– Угрожала?

– Ну… Угрожала или приказывала, не знаю точно. Слышно не было. Но я заинтересовался и почти ползком по ступенькам вниз. Мне их слыхать, а им меня – нет.

Спустившись таким вот образом почти до первого этажа, Валерка услыхал, как открылись дверцы лифта, как Марго, а он уже успел ее рассмотреть в лестничных пролетах, чем-то двери подперла. Потом снова приказала что-то мужику. Затем Валерка услыхал звук удара, стон и ругательства Марго.

– «Скотина, не мог потише стукнуть! – так вот прямо и сказала она, – вспоминал Валерка. – Ладно, говорит, забирай все и вали отсюда. Дальше не твоя забота. Помнишь, куда что должен положить?» Он ей подтвердил, что помнит.

– И куда этот мужчина подевался с тем, что забрал?

Ай да Влада! Ай да троечница! Все ведь правильно угадала! Мало в чем ошиблась! А он еще над ней потешался, романисткой ее называл. А она…

– Так пошел на выход, – заморгал Валерка, глядя на Орлова с заискивающей правдивостью. – Он на выход из подъезда, а я к подъездному окну. Гляжу, а это Сашка Соньки Миндалиной. Не сын он ей, нет. Опекает будто. Только Машка мне вчера сказала, что Сашка этот сначала Соньку из ее квартиры выжил, и она по помойкам скиталась, а потом опекать стал. Так-то…

– Дальше что? – перебил Орлов его воспоминания. – После того как ты увидел выходящим из подъезда благодетеля Софьи Миндалиной – Александра, что было дальше?

– Так не знаю я! Домой пошел. – Валерка быстро отвел взгляд от настырных глаз Орлова и вздохнул. – Потом, правда, меня еще кое-что насторожило.

– Что же? Давай не тяни, а то по затылку получишь, – пообещал Гена.

– Так через пару дней, а может, через день, не помню, Сонька вдруг подъезд взялась убирать. – Валерка потер затылок и вздохнул с глубочайшей тоской. – Хоть бы банку пива, начальник, башка трещит.

– Она у тебя еще не так затрещит, если говорить не станешь, – пообещал Орлов, но за полсотней все же в карман полез. – И что удивительного в том, что Софья Миндалина взялась подъезд убирать? Если мне не соврали, то подъезд убирают сами жильцы.

– Да, но каждый убирает свою площадку и лестницу вниз до следующей площадки. А ее с веником и тряпкой к нам наверх занесло. Спрашиваю, чего это ты тут? А она не ответила. Глянула своими черными глазищами и промолчала.

– И что дальше-то?

Он знал, конечно, что было дальше, но показания есть показания, их еще к делу в виде протокола приобщить надо.

– И тут же следом ваша женщина из милиции является и начинает всех допрашивать. Где-то, мол, наверху нашлась ножка от Машкиного стула. Этой, мол, ножкой Марго по башке и саданули. Я ведь специально в понятые напросился, чтобы в курсах быть. И слушал, что Сонька мелет. И диву давался, как человек брехать может, не моргая.

– А в чем она соврала?

– А в том, что головой качала и на Машку все косилась, как, мол, такая неказистая с виду да хлипкая могла убить Маргариту. Бедная, мол, женщина!

– А ты промолчал?

– А чего мне было соваться?! Я же знал, что Сашка Маргариту не убил. Она ему еще что-то вслед шипела. С чего она померла-то, не пойму?! – Валеркины глаза смотрели преданно на Орлова. – Сердцем, что ли, слабая оказалась, а, начальник?

– Да нет, помогли ее сердцу остановиться, – проговорил Орлов задумчиво. – Так никого ты больше в подъезде не видел в то утро?

– Нет, не видел. Только Сашку и Марго, когда они шушукались и когда он потом из дома вышел. И что Сонька ножку ту подбросила, тоже могу подтвердить. А кто еще-то? Конечно, она! Слышь, начальник… – Валерка пошуршал подаренной ему полсотней и спросил неуверенно: – А точно Машка сама померла?

– Упала она с лестницы, когда от тебя уходила, – снова нахмурился Орлов. – Очень неудобно упала.

– А может, того… Может, помогли ей?

– А кто мог ей помочь? – Орлов покосился в его сторону подозрительно, может, снова чего-то недоговаривает. – Как думаешь?

– Я не знаю! Кому она могла помешать-то?! Если только…

– Ну! – поторопил его Геннадий.

– Если только наш с ней разговор на лестнице Сонька не подслушала и Сашке своему не рассказала.

– И что это дает?

– А то, что Машка ведь сразу бы вам позвонила и доложила бы обо всем. Это я молчал как рыба.

– А почему, кстати, ты молчал? И такую ценную информацию от следствия утаивал?

Валерка стушевался, поняв, что самым неказистым образом оговорился и подставил себя. Заерзал на табуретке, заюлил.

– Да мне-то что с их делов, начальник? Мне до ихних дел… – Он выругался, смущенно прикрывая рот рукой. – Я бы и дальше молчал, кабы к Машке вы не цеплялись.

– Ладно, собирайся, Валера, поехали. – Орлов саданул алкаша по плечу.

– Куда поехали?! Да вы что?! За что, начальник?! Я все как на духу!

– Вот теперь надо и на бумаге, Валера. Нужно все записать за тобой, так ведь? К тому же ты теперь у нас единственный свидетель против Александра этого. А ценных свидетелей надо беречь. Ведь если это он на Машу напал ночью, то что он следом сделает?

– Что?! – Валерка испуганно съежился.

– Он за тобой придет, поверь мне. Если кто-то ваш разговор подслушал и Маше помог погибнуть, то ты на очереди.

Странно, конечно, что ночью к Валерке не пришли и не убили, подумал тут же Орлов. Если предположить, что Гавриловой помогли упасть с лестницы, то логично было бы предположить, что придут и к Валерке и устранят его как единственного оставшегося в живых свидетеля. Но…

Но для этого нужно было, чтобы кто-то подслушал их с Машей разговор на лестнице, потом долго караулил окончания их пиршества и…

Нет, вряд ли такое возможно. Скорее всего, Маша сама навернулась. Да и эксперты в один голос заявили, что следов насилия никаких.

Ладно, все равно надо брать Соню Миндалину и Сашку, решившего помочь Марго осуществить ее безумный план. Брать и дожимать, чтобы не осталось уже никаких непонятных моментов в первой части этого жуткого действа.

Как и по чьему сценарию разыгрывалась вторая часть, явившаяся причиной смерти Марго, пока Орлову и его помощнице было неведомо. Но он чувствовал, что находится где-то уже на полпути к разгадке, оставалось совсем немного. Лишь бы жертв больше не было, лишь бы все оставались живы.

Глава 19

Домик, где спрятал ее Сергей, оказался совсем крохотным, всего в две маленькие комнатки. Был еще закуток за печкой, гордо именуемый другом Сергея – Валентином – кухней, но там Эмма почти не бывала. Прокопченный черный угол с втиснутым в него дощатым столом, на котором гнездилась керосинка, пачка соли, стопка тарелок и две кружки, наводил на Эмму такую тоску, что она готова была бежать оттуда еще вчера. Но бежать было нельзя, если хотелось жить. Так велел ей думать Сережа. Надо было мириться и терпеть.

Она и терпела. Блуждала из комнатки в комнатку. Трогала чужие, пропахнувшие сыростью вещи, рассматривала чужие фотографии. Пыталась придумывать истории людям, застывшим перед фотографом с испуганными, ненатуральными улыбками и глазами навыкате. Даже несколько раз развлекала себя тем, что классифицировала этих людей, а их она насчитала девятнадцать общим числом, в соответствии со своими правилами.

Крупнолицый дядька с высоко зализанными густыми волосами, чаще других встречающийся на снимках, казался ей не просто оплотом этой вымершей давно семьи, он казался ей глыбой. Такой мощной глыбой, надежной, которую не свернуть, не расколоть, не раздробить и не подтопить ничем. Он наверняка и выстроил этот дом. Забил паклей все отверстия между бревен. Вставил рамы, украсил резными наличниками. Он и женщин своих заставил кружева плести и половики ткать.

Чтобы жена его и две дочери, а их безошибочно Эмма угадала на фотографиях, сами на что-то были годны, она сильно сомневалась. Все три его женщины были для него обременительным приложением, не более. Вялые, безжизненные лица, тусклые глаза, безвольные подбородки, понуро опущенные плечи. На что они были способны – его бабы? Только на то, чтобы подчиняться его несгибаемой воле. Они и подчинялись. И наткали половиков с красивым узором, и кружевных занавесок, скатертей и салфеток понаделали. И кадками солили ему огурцы, помидоры, квасили капусту и заготавливали впрок грибы.

Где они теперь все? Сережа сказал, что никого из прежних обитателей этого дома уже нет в живых. Эмму это и радовало, и огорчало одновременно.

Ее не найдут, не обнаружат здесь – это хорошо.

Но то, что дом и вещи в нем живы, а людей давно нет – было печально.

– Но после них остались дети, внуки, правнуки, – воскликнул он, когда она поделилась с ним своей печалью в очередной его приезд. – Они все давно разъехались.

– А как же дом? Они его бросили?

– Дом оставили. И не бросают, видишь, как здесь все ухожено. Это… Это часть их воспоминаний. Часть их прошлого…

А что в ее прошлом? Что в нем могло быть такого, что захотелось бы сохранить ее предкам? Нет, от роскошной квартиры со всей бытовой техникой и дорогой мебелью, от ее машины, гаража и денег дурак разве что откажется. Но это все не то! Этим все стали бы пользоваться, изживая со временем, а вот что захотелось бы после нее сохранить как реликвию?

Ничего! Да и некому после нее наследовать. Мама? Она не в счет. Инга умерла…

Вспоминая о сестре, на которую раньше втайне дулась из-за Марка, Эмма всегда плакала. Ее нелепая кончина приводила ее в ужас. А когда напоминала себе, что все это произошло по чудовищной случайности, из-за нелепой оплошности убийцы, ей становилось еще горше.

И так получалось, что наследников у Эммы не было. И ничего незабываемого, кроме бед и горестей, она оставить им, даже если бы они и имелись, после себя не могла. Во всяком случае, пока.

– Ты ничего не вспомнила?

Сергей приезжал к ней через день, выходные проводили вместе, и каждый раз, как он приезжал, он без конца теребил и теребил ее. Все время просил ее вспомнить. Только вот что?! Она ничего такого не помнила. Ничего! События тех отвратительных давних дней, когда все ходили, будто под негласным надзором, ею уже не раз были отсортированы, просеяны, что там еще…

– Ничего, Сережа. Я ничего такого не помню. Никаких контактов не было у меня тогда ни с кем. Вся с головой ушла в работу, и только.

– А Инге? Инге ты не могла ничего сказать?

– Нет. В том-то и дело, что нет. Она навещала меня часто, да. Но никогда при ней я не говорила о делах. Да я и вообще их ни с кем никогда не обсуждала. Ни с кем! Разве ты не помнишь?

– Помню, – усмехнулся он с горечью. – Со мной ты вообще ничего не обсуждала. Разве что цвет лака на твоих ногтях. И то не всегда.

– Прости.

Она научилась извиняться, и, как ни странно, это приносило ей удовольствие. Может, все дело было в нем – в Сергее? Он как-то так принимал ее извинения, с какой-то невероятной благородной вежливостью, что она ни разу не испытала урона своему достоинству. Стыд за прошлое – да, глодал. И ничего более.

– Что там нового, в городе, в фирме?

– Ничего! Марков принимался тебя искать, кажется, даже в милицию бегал.

– И?

– И ничего. Твоя мама его успокоить сумела, сказав, что твое отсутствие… Сейчас вспомню, как именно она сказала… – Сергей наморщил лоб. – Ага, вот! Она сказала ему, что твое отсутствие продиктовано обстоятельствами.

– И он не спросил, где я?

Сережина неприязнь к Маркову Эмму немного забавляла. Понятно было, что он ревновал, но делал это без холодной надменности, как проделывал в свое время Марк, желая наказать ее за нечаянную улыбку в чей-то адрес. И не пытался оскорбить, как Андрей, которого Эмма будто и не волновала вовсе, но только до тех пор, пока она не начинала волновать кого-нибудь еще.

– Может, и спрашивал, мне твоя мама не доложила. Но только вряд ли она ответила.

– Да она и не знает.

– Точно не знает? – И Сергей как-то странно посмотрел на нее, словно не поверил, что Эмма не сказала матери в телефонном разговоре, где сейчас находится.

– Нет, не знает. Я даже не сказала, что я с тобой.

– А вот это ты правильно сделала! – обрадовался он. – Ко мне уже из милиции приходили, это после визита к ним Маркова, и вопросы задавали.

– Да ну?!

– Точно говорю. Все спрашивали, не могу ли я знать, где ты находишься и все такое. Я сказал, что не знаю. Что мы с тобой давно порвали отношения.

– И все?

– Да нет, снова с вопросами о Марго приставали. И еще про ту женщину все расспрашивали, которая грозила ей.

– Это ее соседка?

– Да, она. Только я мало что знаю. Сказал, что Марго хотела использовать угрозу этой женщины против нее же. И меня еще в свидетели собиралась брать, но как это все выглядело бы, одному богу теперь известно.

– Или черту, – прошептала едва слышно Эмма и поежилась.

Уверенность в том, что все беды ее начались именно с Марго, крепла в ней день ото дня. Если бы не эта рыжая дрянь, то ничего бы не было. Ничего! Ей не нужно было бы скитаться по чужим домам. Инга была бы жива, если бы не Марго. И не было бы никакого следствия, и вопросов нелепых не задавали бы.

А теперь что? Как жить дальше? Сидеть в этих пахнувших тленом стенах и ждать, когда все разрешится? А вдруг это будет длиться очень долго, целую вечность, что тогда?

– Поэтому я и прошу тебя вспомнить, милая, – гладил ее по голове Сергей, когда она, не выдерживая, начинала всхлипывать. – Ты что-то знаешь. Я уверен, ты что-то знаешь, но просто не придаешь этому значения. Если Ингу убили по ошибке и охотились именно на тебя, то ты точно что-то знаешь. Не просто же так Марго говорила о твоем участии в том ограблении с такой уверенностью.

– Не просто так. Она ничего никогда не говорила и не делала просто так. – Эмма вытерла глаза воротником его рубашки. – Но… Но я ничего не помню! Ничего такого, что могло бы хоть намекнуть!

– Значит, нужно вспомнить все! И такое, и не такое, все!!!

Она старалась, добросовестно старалась. Утром вставала, грела воду на керосинке, умывалась. Готовила себе кофе, турку по ее просьбе привез Сергей. Потом намазывала печенье джемом, завтракала. Затем была десятиминутная прогулка по заросшему сорняками в человеческий рост огороду. Она даже тропы себе ухитрилась набить в этом частоколе из лебеды и бродила по ним, как по лабиринту. А после прогулки усаживалась в комнате на деревянный диванчик, вооружалась авторучкой и бумагой и начинала вписывать свои воспоминания в таблицу. Она за все время своего вынужденного бегства таблиц этих сотворила великое множество. Разбивала графы сначала на дни, потом на часы.

Но все было напрасно. Ничего интересного, важного, неважного, ничего кажущегося полезным, бесполезным на первый взгляд она так и не вспомнила.

– Я больше так не могу! – воскликнула она, когда Сергей приехал к ней в пятницу на целых два дня.

Не успел он выйти из машины и достать пакеты с едой и всем, что она просила его привезти, как Эмма тут же воскликнула, встав на пороге:

– Я больше так не могу!

– Что именно? – прикинулся он непонимающим, хотя прекрасно все понял и нахмурился поэтому и поцеловал ее в щеку без обычной улыбки. – Что именно ты не можешь, милая?

– Я не могу так больше! Сидеть здесь, пытаться что-то наковырять в своей памяти! Я так с ума сойду! Мне надо туда, в город, Сереж!

– Об этом не может быть и речи, – жестко оборвал он ее, отстраняясь и проходя мимо нее в дом, и еще раз повторил, оглянувшись от двери: – Об этом не может быть и речи!

Непривычная холодность, грубость настолько возмутили Эмму, что она уже готовилась поставить на место этого зарвавшегося красавчика, возомнившего о себе невесть что. И слова такие злые и гадкие готовы были вот-вот сорваться с ее уст. Хотелось исхлестать его этими словами. Хотелось дать понять ему, что он ничто и никто для нее. Что он совершенно ничего про нее не знает и не понимает, потому что не дано ему. Он серость! Недостойная ее серость! Он не может, не имеет права говорить с ней так – жестко и грубо. Они вообще – два чужих человека, волею судеб или еще чьей-то злой волей оказавшиеся вместе.

И еще минута, наверное, и она, заплевав его оскорблениями, пешком ушла бы из этой захолустной деревни, из этого чужого дома, в котором даже мыши не жили, настолько в нем все казалось ей мертвым.

Но потом…

Потом кто-то внутри нее резко приказал ей замолчать. Приказал замолчать и улыбаться. Улыбаться этому парню, поведение которого при тщательном анализе показалось ей вдруг очень, очень странным.

Почему он не настоял на том, чтобы она пошла в милицию? Потому что она не хотела всколыхнуть ту старую нехорошую историю с ограблением? Так Марков наверняка проболтался, когда ходил в милицию. Почему нужно было прятать ее именно здесь – за двести верст от их города? Почему было не спрятать в его квартире? Кто бы там стал ее искать? Никто! Все знали прекрасно, что они порвали отношения. Почему же он повез ее так далеко? И почему обрадовался, когда она сказала, что мать не знает о ее местонахождении.

– Сережа, мне нужно позвонить, – будто спохватилась она через час после того, как он приехал.

У нее с собой телефона не было. Потому что в доме не имелось электричества и аккумулятор невозможно было зарядить.

А это ведь он такое объяснение придумал, когда забирал ее телефон с собой! Почему она сразу не подумала об этом? Почему так слепо доверилась ему? И Марго ему доверяла, в результате мертва…

– Что ты сказал? – Она задумалась и пропустила его ответ.

– Я говорю, что забыл телефон дома, извини! В следующий раз привезу.

Он похлопал себя по карманам, фальшиво улыбаясь, и тут же отвернулся, будто что-то искать принялся в пакетах. А Эмма тут же подумала – вот оно, начинается! Начинается ее прозрение, слишком долго затянувшееся от глупой слепой веры в его добродетель.

Как она могла так довериться ему, как?! Ведь если начать все тщательно анализировать, то получается, что все беды обрушились на нее после того, как к ним в фирму Марго пристроила Сергея. Потом начала плести паутину, опутывая всех своей липкой подлостью. Затем позвонила Эмме, на что-то намекала, говорила гадости, хихикала паскудно. Почему?!

Почему все это начало происходить после того, как Сергей стал любовником Марго?! Совпадение? Случайность? Или хорошо продуманный ход? И если так, то чей?

– А кому ты хотела позвонить?

И снова ей показалось, что смотрит он на нее непривычно зло, пытливо. И Сергей, положивший только что батон на разделочную доску, чтобы нарезать, сдавил его с такой силой, что едва не расплющил его.

– Маме, – улыбнулась Эмма. – Соскучилась, хотела позвонить. Думаешь, легко тут в заточении?

– Ты не в заточении, а в вынужденном изгнании, – поправил он ее тоже с улыбкой и принялся уже резать сплющенный батон на куски. – Ты же не за решеткой, милая.

– Мне тут страшно! – неожиданно призналась Эмма.

– Кого же тут бояться? На сто километров в округе никого, – откликнулся он рассеянно.

– Вот именно! Если меня начнут резать, кто на помощь придет?!

Зачем она так сказала? Для чего? Потравить его? Попугать? Вон он как побледнел, а почему? Сиди теперь и думай. Нет, бежать надо. И чем быстрее, тем лучше. Она не станет, конечно же, бить его по голове ночью, когда он будет спать. И снотворное подсыпать ему в чай не станет, у нее его и нет, кстати. А вот как только он укатит в воскресенье вечером в город, она тут же следом удерет. Деньги у нее были, до дороги доберется, а там машину поймает или общественный транспорт какой-нибудь подвернется.

– Почему ты так сказала?! – пристал он к ней. – Вот почему ты так сказала?!

– Как? – Эмма принялась убирать со стола хлебные крошки.

– Ты сказала, что, начни тебя кто резать, на помощь никто не придет. Кто может тебя тут найти? Кому в голову придет тебя здесь искать? Или ты… – И снова напряженный, недоверчивый взгляд на нее. – Или ты кому-то все же проболталась, что ты тут?

– Кому, Сережа, о чем ты? – Эмма делано рассмеялась. – У меня только ты и мама, больше никого нет.

– Да? – Он подумал, переваривая услышанное, и, кажется, немного успокоился. – Тогда ладно, тогда бояться тебе здесь нечего. А в город тебе нельзя, Эмма. Теперь тем более.

– А что случилось?

– Не хотел тебе говорить, да придется, – он сел на табуретку, ссутулился и, отвернувшись к окну, глухо проговорил: – Кто-то убил ту женщину.

– Какую? – ахнула Эмма и тут же перепугалась, хотя еще и не поняла, о ком речь.

– Машу, соседку Марго. Она грозила Марго, помнишь, я говорил тебе?

– Помню, – кивнула Эмма, сразу начав думать все по-другому, все показалось ей много страшнее, чем могло быть на самом деле. – И что? Как это случилось?

– Я не знаю подробностей, но меня вызывали и допрашивали.

– Тебя? А почему тебя?

Действительно, почему?! Что он мог знать о жизни и смерти случайной знакомой, которая нечаянно при нем пожелала Марго скорой кончины? Или все же что-то знал? Или она о нем что-то знала такое, чего знать не должна была?

Господи! Во что же она, Эмма, вляпалась?! Где были ее глаза и уши?! Где оставила мозги, когда помчалась за помощью к человеку, которого когда-то отвергла? У него же есть стопроцентный мотив для мести. Она выставила его из своего дома без особых объяснений. Она была с ним холодна и надменна. Она считала его мебелью, а он страдал тем временем. И кто знает, как далеко завели его страдания? Как далеко он мог зайти в своем желании сделать ей так же больно, как было больно ему?..

– Ты у меня об этом спрашиваешь? – Его плечи вздернулись и опали, голова так и не повернулась к ней. – Грязная история, конца и края которой не видно пока. А ты говоришь, в город хочу. Сначала Марго убивают, потом твою сестру, теперь вот эту беднягу. Она-то кому зла наделала, не пойму!

Она не наделала, а Эмма с Ингой, получается, зло кому-то причинили, так, что ли, получается? Он не заметил, как оговорился. Или проговорился?

Два следующих дня Эмма еле выдержала, чтобы в самый неподходящий момент не завыть от отчаяния. Она улыбалась, целовала его, шептала что-то ему в ответ на его нежность и не могла дождаться, когда он уедет. Она и боялась его, и жалела, и себя боялась тоже, и жалела с такой же силой. Она запуталась совсем. Устала взвешивать все за и против него. Их было поровну.

К концу воскресного дня от собственного притворства и осторожности у нее дико разболелась голова и от обычной прогулки за околицу, куда они темными вечерами выходили вместе, она отказалась.

– Хорошо, милая, поспи, – легко согласился Сергей, укладывая ее в кровать и накрывая пледом, который они привезли с собой. – Мне, наверное, придется остаться здесь до утра.

– Почему? – Она еле выговорила, ныли, кажется, даже десны от головной боли. – А как же работа?

– Ничего, пораньше завтра выеду, – он подоткнул плед со всех сторон, поцеловал в лоб и уточнил еще раз на всякий случай: – Точно таблетки не надо?

– Нет!

Ее передернуло. Не хватало еще быть отравленной. Она и так эти два дня ела только то, что ел Сергей, и за еду первой не принималась. Начинала есть лишь после него.

– Хорошо, хорошо, поспи минут двадцать. Проснешься, поужинаем, подышим свежим воздухом. Что ты хочешь на ужин, милая?

Что он несет?! Какой ужин?! Что он может тут приготовить в этих трущобах?! Разогреть на коптившей керосинке привезенное мясо, купленное в супермаркете? Так оно уже немного несвежим припахивает из-за тепла, установившегося наконец на улице. Что еще можно ей приготовить? Омлет? Ее уже с него воротит. Салат, бутерброды, печенье с джемом?

Надоело! К черту! Все надоело! Она хочет домой. А если не домой, то хотя бы к маме. В ее заботливые, надежные руки, которые никогда не предадут.

Выпить там крепкого говяжьего бульона, обвязать голову полотенцем и поныть, и поплакать на ее руках всласть. И чтобы не притворяться, не взвешивать слова, не бояться пробудить в ком-то подозрения. Пускай она поворчит, поругает, но пусть это будет только она, и никто больше…

Кажется, она уснула. А проснулась от мужских голосов под окном. Она уже так давно не слышала ничьих голосов, кроме Сережиного, что поначалу спросонья не сразу вспомнила, где она. А когда вспомнила и поняла, что ничьих голосов она тут слышать не может и не должна, то помертвела.

Все! Это конец! Он для того и остался еще на одну ночь, чтобы убить ее. Сразу, как он привез ее сюда, убивать нельзя было. Она должна была несколько раз позвонить своей матери, успокоить ее, а через нее и остальных, должна была уверить всех, что с ней все в порядке. А вот теперь время пришло. Пришло время от нее избавляться!

Стараясь, чтобы старая койка под ней не скрипела, Эмма осторожно сползла на пол, отдышалась и снова прислушалась. Нет, она не ошиблась, и с головой у нее покуда все в порядке. На улице, под самыми окнами, Сергей действительно разговаривал с каким-то мужчиной. И даже не разговаривал, а спорил.

– Я не могу, понимаешь, не могу! – возмущался Сергей.

– Почему? Причина в чем? – отзывался его собеседник.

– Я не могу так с ней, вот в чем беда! – со странным надрывом в голосе отвечал Сергей.

– Она с тобой по-всякому может, а ты нет? – не верил оппонент.

– Она? Она пускай как хочет. А я не могу!

Чего он не может? Убить ее? Тот, второй, призывает его наверняка именно к этому, а Сергей колеблется. Но ведь это пока, дальше может быть по-другому. Его ведь могут уговорить, и тогда…

И тут Эмма вдруг вспомнила, что редко когда позволяла себе быть слабой и беззащитной женщиной, ищущей утешения на сильном мужском плече. У нее были мужчины, но они являлись лишь удобным дополнением к ее устоявшейся стабильной жизни, во всем остальном она всегда была волевой и даже властной. Чего же теперь рассопливилась? Плечо надежное, посчитала, появилось, так? А оно вот каким оказалось, плечо это.

Бежать надо, не дожидаясь, когда эти двое решат, что с ней делать, или когда Сергей, так ничего и не решив, уедет. Бежать прямо сейчас, не откладывая.

Эмма нащупала свои джинсы на табуретке рядом с кроватью и кроссовки. Спать она ложилась в футболке и тонком джемпере. Потом, уже одевшись, проползла на четвереньках до другой комнаты, нашла свою сумку, в которой хранились ее документы и деньги. Повесила ее себе на шею и так же ползком отправилась к заднему выходу из дома.

Вот молодец тот густоволосый, которому она присвоила почетное звание надежнейшей глыбы, построил дом правильно. Сделал два выхода. Один вел на крыльцо с тремя ступенями. А второй выходил в огород, который зарос теперь лебедой в человеческий рост. Там Эмма гуляла по утрам, петляя по тропам, которые проложила в зарослях. Она добрела до изгороди, давно и безнадежно покосившейся. Сразу за изгородью этой начиналась березовая рощица, за рощицей было бесхозное поле. Трава была по пояс, и если бы за ней бросились в погоню, она без труда спряталась бы в этой траве. Что было за полем, Эмма не знала. Но теперь было важно как можно быстрее улизнуть отсюда, не производя лишнего шума.

Все у нее получилось. И внимания мужчин не привлекла, которые сидели под окнами и с беспечной неосторожностью решали сейчас ее судьбу. И не упала и не споткнулась ни разу. Через ветхую изгородь перемахнула. Рощу березовую в пять прыжков преодолела. А вот полем оказалось идти очень трудно. Ночная роса пала на траву. Джинсы и джемпер тут же промокли насквозь. Мохнатые макушки стегали ее по рукам, что-то набилось в кроссовки и больно натерло подошву. В довершение ко всему в высокой, обильно сдобренной росой траве за Эммой оставался неплохо просматривающийся в лунном свете след. И если Сергей с его приятелем вовремя спохватятся и бросятся за ней в погоню, то они настигнут ее в два счета.

То ли им было не до этого, то ли она быстро передвигалась, хотя казалось как раз наоборот, или трава после нее успела выпрямиться и скрыть ее бегство, но Эмму никто не догнал.

За этим полем оказалась еще одна рощица, потом заброшенный некошеный луг, затем еще и еще один. И ближе к утру, когда звезды начали одна за другой исчезать с небосклона, а на востоке зарозовело от восходящего солнца, она наконец выбралась к шоссе.

Она очень устала, стерла левую ногу в кровь, и пришлось оторвать рукав футболки и перебинтовать, потому что идти стало просто невозможно. В голове снова начало гудеть и постукивать, и еще сильно хотелось пить. Но ей все равно хватило ума и осторожности, чтобы не высовываться из-за деревьев, растущих на обочине, под каждые фары, освещающие дорогу.

Это ведь мог быть и Сергей, так ведь? Он мог обнаружить ее исчезновение, броситься в погоню и рано или поздно очутиться на этом самом шоссе. Может, она вышла совсем на другое шоссе, может, он тут и не мог оказаться, но Эмма решила подстраховаться. Чего ради тогда она блуждала всю ночь?

Чем светлее становилось, тем больше машин появлялось на шоссе. Она пропустила две легковушки и две патрульные милицейские машины. В первых двух ехали молодые парни, и она остереглась. А со вторыми встречаться она пока тоже сочла лишним.

Начнут задавать вопросы, доставят в отделение, а там может выясниться, что она в розыске. Сергей, конечно, не рассказывал ничего такого, но ведь могло быть и так. Она же исчезла, не поставив в известность следственную группу? Исчезла. Марго звонила ей накануне своей гибели? Звонила. Есть основания подозревать ее как соучастницу? Есть, конечно. Тем более что все нити к убийствам сегодняшним ведут в прошлое, и кто-то нити эти прочно держит в руках, подергивая то одну, то другую…

Из-за дерева она вынырнула лишь тогда, когда вдалеке нарисовался силуэт огромной фуры.

– Стойте! Стойте же!!! – Замахав руками, Эмма выскочила на шоссе.

Заскрипели тормоза, что-то загудело, зафыркало. Машина остановилась. Дверь со стороны пассажира распахнулась, и из кабины свесился заспанный взбешенный мужик.

– Очертенела, шалава!!! – заорал он на Эмму. – Жить надоело?! А мне сидеть за такую тлю, как ты?! Дня и ночи им мало, они уже с утра пораньше на работу выходят!

– Простите, простите, ради бога, – залепетала она, пятясь. – У меня просто нет выхода! Только вы можете мне помочь!

– Денег нет, хочешь за так, давай! – уже тише, но все еще орал мужик.

– Денег? Каких денег? – До нее постепенно начало доходить, за кого ее приняли. – Господи! Да о чем это вы?! Мне до города надо добраться, я в беду попала, и я не шлюха.

– Да? А кто же ты? Фея, что ли? – Мужик задумчиво оглядел ее, растрепанную, промокшую до нитки, в грязных по самые колени джинсах. – Чего тут с утра, а?

– Вот! Вот, возьмите, прочтите! – Она догадалась вытащить из сумочки визитку и, подойдя к машине ближе, сунула ее мужику прямо в ладонь. – Я – заместитель генерального директора фирмы… там все написано.

– Ага! Заместитель она! – фыркнул он, поднося поближе к глазам твердый картонный квадратик с золотистыми буквами. – А я тогда – царь горы! Или дороги!

Эмма промолчала, зябко ежась в утренних сумерках. Тепла снова не было, и небо, не успев как следует разогнать ночную хмарь, вдруг опять принялось хмуриться тяжелым свинцом низких туч. Того гляди дождь начнется, а она без зонта.

Господи, какой зонт! Ей в город надо, и чем быстрее, тем лучше. Там, только там она сможет разрешить все свои проблемы, попросив помощи наконец у того, у кого нужно.

– Ну и че тебе надо, заместитель? – Мужик вернул ей визитку и полез на свое место, но дверь со стороны пассажира закрывать не стал, что немного ее вдохновило. – До города, что ли, довезти?

– До города, – кивнула Эмма.

– Далековато ты забралась от города. Сотни две кэмэ будет, – он почесал затылок, будто что-то подсчитывал. – А машина твоя где? Не пешком же сюда притопала?

– Машина? Ах, машина, так сломалась она, в лесу сломалась, – начала врать она на ходу, взбираясь по ступенькам в кабину. – Всю ночь блуждала, пока к шоссе вышла.

– А ехала откуда? – не унимался мужик, но машину с места все же тронул. – Или куда?

– Так это…

Только не говори, что от подруги, тут же предупредил ее кто-то изнутри. Глупо и неубедительно. Он не поверит и высадит у ближайшего милицейского поста.

– Ну! – потребовал строгий мужик объяснений, все еще не веря ей, и даже притормозил.

– Так за мужем следить отправилась, – быстро нашлась Эмма, почему-то ей показалось, что темой супружеской неверности водитель проникнется. – Завел себе молодую.

– А ты старая, что ли! – фыркнул водитель и поддал газу.

– Так вообще студентку нашел! И катается с ней по округе. То у одного друга на даче, то у другого.

– Какие же тут дачи? Тут в округе всего две деревни в два двора.

– Вот там и ошивается теперь со своей малолеткой, – вздохнула Эмма и глаза слегка прикрыла.

Врать она не любила и не врала никогда. Ей врали часто, она не верила, но никогда не отвечала тем же.

– Понятно, – закивал мужик сочувственно, сунул руку за свое сиденье, порылся там и достал термос. – На вот, хлебни кофейку, лица на тебе нет.

– Спасибо, – растрогалась Эмма и даже всхлипнула. – Будет лицо, как же! Всю ночь по полям блуждала. Мало того что машина сломалась, так я еще и заблудилась.

– Ты пей, пей, потом расскажешь, а то у тебя губы обметало, голова не болит?

Голова не болела, но жажда мучила сильно. Язык, кажется, во рту не помещался, так пить хотелось. Странно, что она еще говорить что-то могла.

Кофе оказался горячим, сладким и таким вкусным, что Эмма выпила два стаканчика-крышки. Потом Виктор, так звали водителя, сжалившись над ней окончательно, положил ей на коленки небольшой пластиковый контейнер с бутербродами и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Ешь!

– Спасибо. Не знаю, как благодарить вас.

Эмме даже неловко стало за такую его доброту, в последнее время все больше с монстрами в человечьем обличье приходилось дело иметь.

– А не надо меня благодарить, – улыбнулся ей Виктор, оказавшийся не таким уж грозным и злым. Усталым, может быть, но совсем не злым. – Жизнь, она ведь такая штука, Эмма, что все нам припомнить способна. И в самый неподходящий или, наоборот, подходящий момент все нам наше и подкладывает. Либо доброе, либо злое… А ты ешь, ешь, проголодалась небось, мужика своего по лесам искавши…

По тому, как он ухмыльнулся, глядя ей прямо в глаза, она тут же поняла, что легенда ее не прошла. Он не поверил в то, что она мужа искала. Он просто поверил, что она в беде, потому и помог.

– Спасибо вам, Виктор, – она устыдилась, опуская глаза.

– Ну, заладила. – Он осторожно проехал мимо блокпоста с зевающими гаишниками. – Я же тебе сказал, что все мы под богом ходим. И все еще нам аукнется – и хорошее, и плохое.

– Да… – отозвалась она, задумавшись над его словами, что-то тревожное в них для нее крылось, что-то невероятно важное и тревожное. – Как это вы так правильно подметили… Все нам жизнь…

– Я говорю, все нам наша жизнь припомнит, все! Не сразу, нет, со временем. И потом уж держись от ее сюрпризов.

– Все нам припомнит, – повторила за ним Эмма, уставившись через лобовое стекло на дорогу остановившимися глазами. – Все припомнит… И я все… Все припомню… Господи, Виктор! Вы просто гениальный человек!

– Да ладно тебе, – засмущался он неожиданно и покраснел. – Вот если заместитель генерального директора – женщина – это гениально, пашешь небось за всех. А водила что? Крути себе баранку и крути!

– Да вы что?! – Она мотала головой с зажмуренными глазами, боясь поверить в свое нечаянное воспоминание. – Вы только что своей житейской мудростью, которую вам нашептали километры дорог без конца и без края, только что сотворили такое!..

– Какое? – Он немного обеспокоился, покосившись на растревоженную Эмму. – Что случилось-то, Эмма?

– Я вспомнила то, о чем забыла!

– А, такое бывает, – выдохнул он с облегчением. – Это иногда положишь вещь какую-нибудь на видное место, ищешь, ищешь, мимо нее ходишь, а не видишь. А потом будто кто под локоток толкнет, и бац, глазами прямо в нее упираешься.

– Вот! Именно! Как же я благодарна вам, вы себе не представляете! – Она закрыла рот рукой, боясь заорать во все горло и тем самым выдать себя с головой. Хотя врагов тут не было, бояться некого, а все же. – Вы только что подтолкнули меня именно так, под локоток. Я две недели думала! Исписала гору бумаг, пытаясь вспомнить, а вы бац – и я тут же прямо уперлась глазами, как вы говорите!

– Важное что-нибудь, – не спросил, а с утвердительным кивком проговорил Виктор. – Вижу, что важное. Это хорошо, что я под руку подвернулся. Фирмой управлять – это не баранку крутить, но все равно, вишь, помог. Небось деньгами большими твое думки пахнут?

– Кабы так, кабы так! Тут жизни, жизни человеческие, понимаете?! И я наконец-то вспомнила! Вот почему Марго так сказала… Теперь мне все понятно! На ее месте я бы, наверное, тоже… Но кто мог знать, кто?! Ай да удалец, молодец! И ведь все время перед глазами, все время…

Виктор крякнул, глянув на нее с уважением.

Не из простых дамочка ему попалась, совсем не из простых. Это он после ночной дремоты на обочине спросонья в ней важную персону не разглядел. За шалаву дорожную принял. Потом уже присмотрелся и понял, что не такая она. Хоть джинсы с кофтой и мокрые все, но не затертые они, не застиранные, как у девок рабочих. И волосы, и руки у нее другие, хоть и в грязи. Про мужа загулявшего наврала ему, конечно. Станет птица такого полета по деревням мужика своего искать, как же! Она охрану свою по его следу пустит или детектива наймет. А тут, видать, случилось что-то, раз одна в таком виде на обочине.

Он много чего в своей жизни дорожной повидал, на каких каруселях она его только не крутила – жизнь-то, и ни разу никого не бросал, даже гадов последних в мороз подбирал и до города доставлял. А эту ему сам бог велел довезти до места.

– Успеешь, Эмма? – серьезно спросил он, когда уже въезжали в город.

Спросил так, будто посвящен был во все ее сложные дела. Она поняла его сразу. И что он понял все про нее, и что всей серьезностью проникся, и что помогать ей готов.

– Постараюсь успеть, Виктор. Надо успеть! – Она пожала ему руку чуть выше локтя, ладони плотно лежали на огромном руле. – Ты очень хороший человек, Виктор! Дай бог тебе всего самого доброго!

– И тебе, Эмма, добра, – кивнул он ей, высаживая там, где она попросила. – Может, зря одна идешь, а? Город – он ведь страшнее джунглей, тут за деревом не спрячешься.

– Ничего. Мне есть что сказать кое-кому. И очень хочется посмотреть и послушать, что мне отвечать станут. А ты поезжай, Виктор, поезжай…

Он дождался, пока она скроется в одном из подъездов большого красивого дома почти в самом центре. Одному дорожному богу, покровителю всех водил, было известно, как пришлось ему петлять, чтобы сюда проехать. Посидел, покурил, а потом неожиданно решил позвонить.

– Алле, Витек, ты, что ли? – отозвался сонный и явно не трезвый голос давнего знакомого. – К нам, что ли, прикатил?

– Ну да, здорово, Фролов, прикатил.

– Че, проблемы какие? Че звонишь в такую рань? – Фролов зевнул протяжно прямо ему в ухо. – Ты говори, за мной должок, помогу.

– Слушай, Фролов, дамочку я тут одну подвозил этим утром, – нехотя признался Виктор.

– Ты их сколько подвозишь-то! – присвистнул Фролов с утробным смешком. – Понравилась, что ли?

– Занятная дамочка, Фролов. Весьма занятная. Боюсь я… – он чуть подумал, прежде чем сказать. – Короче, я сейчас к тебе заеду, если ты дома, и обсудим эту тему. Идет?

– Валяй, дома я. Только лучше погуди, не поднимайся, моя после вчерашней моей вечеринки свирепствует. Погудишь?

– Погужу… Влезай в штаны, я еду…

Глава 20

Сегодняшнее утро прошло у Маркова без обычных капризов. Это случилось, наверное, впервые за их долгую совместную жизнь, когда он сам поднялся, сам сварил себе кофе и сел пить его без нее на балконе, пристроив ноги на перекладине высокого табурета.

Его никогда прежде не посещали мысли о самоубийстве, никогда. Людей, сводящих счеты с жизнью, считал безвольными и законченными грешниками. Разве было у них право поступать так? Нет, конечно. Что бы ни случилось, надо жить. А вот теперь…

А теперь, сидя на высоком табурете, не поместившемся у барной стойки в их кухне, – три поместились, а этот четвертый – нет, Марков смотрел вниз с балкона на кишащую народом улицу, и кинуться вниз ему с каждой минутой хотелось все острее.

Нет, его жизнь не дала трещину. Все и с женой, и со здоровьем, и в бизнесе было в полном порядке, но та гнусная подлость, задуманная при жизни проклятой Марго, каждый день напоминала о себе и заставляла вздрагивать от телефонных звонков, от звонков по домофону, от неподписанных конвертов, которые ему подсовывала секретарша.

Он ждал! Каждый день ждал повторения шантажа. Начала его Марго, потом она умерла, а диск, о котором она постоянно говорила, пропал в «неизвестном направлении». Так прямо и сказал ему Гнедых: в неизвестном направлении.

Маркову в тот момент хотелось рассмеяться в лицо старому другу. Зло рассмеяться, а еще лучше послать его ко всем чертям, чтобы не молол чушь такую откровенную.

В каком таком неизвестном направлении, дружище? О чем ты вообще? Направление-то известно, только не всем. Им вот, например, неизвестно, а шантажисту, который должен был вот-вот себя проявить, оно очень даже известно. И покоится тот диск наверняка между засаленными страницами какой-нибудь книжки.

Почему-то Маркову казалось, что только такие страницы в книгах, имеющихся у шантажиста, и могут быть. Только засаленные, грязные страницы и с загнутыми уголками. Как сама жизнь этого шантажиста, затаившегося до поры, должны были быть страницы его книг, меж которых он хранит диск с информацией, представляющей для Маркова величайшую ценность.

Хотя говорить так неправильно. Ценности никакой в том диске не было. Был их с Сашкой крохотный кусочек совместной жизни, который они провели в загородной гостинице. Бесились там всю ночь, вытворяли такое, что и в молодости редко себе позволяли. Уснули под утро утомившиеся и счастливые. И долго потом вспоминали свое спонтанное решение, погнавшее их из родных надежных стен. Сначала вспоминали с теплом и радостью, а после…

А после пришла к нему в кабинет Марго и, стыдливо пряча глаза под длинной рыжей челкой, намекнула, что к одному ее не очень хорошему знакомому с отвратительной репутацией грязного, беспринципного шантажиста случайно попал в руки диск с весьма пикантными подробностями их совместной с женой жизни. И даже, гадина, напомнила, что на Сашке было в ту ночь надето, и что именно он порвал, когда все это с нее снимал.

Марков тогда так растерялся, что не нашелся, что ей ответить. Попросил уйти, и только. Сашке сразу не рассказал, решил, что все как-то рассосется само собой. Он сам справится с этой проблемой, ни к чему ее тревожить.

Но Марго пришла еще и еще раз. И уже настойчивее стала требовать крупной суммы денег, якобы обозначенной тем гадом. В противном случае, говорила она, все тайное будет выложено на страницах Интернета с подробными анкетными данными.

Он рассказал жене. Она тут же, не успев подумать, сказала – платить. Они и готовы были, но Марго вскоре убили. И хотя диск так и не был найден, Марков прекрасно понимал, что бесследно тот пропасть никак не мог. Кто-то непременно объявится. Каким-то образом Марго удалось запись эту сделать, возможно, имелся сообщник, стало быть…

– Ты чего тут?! – Сашкина рука вцепилась ему в предплечье и потянула назад. – А ну слезай немедленно, дурак такой!!!

– Ты чего, малыш? – Он делано рассмеялся. – Решила, что я с балкона сигану?

– Может, и сиганешь, кто тебя знает! – Она с силой шлепнула его по заду, отбила руку, затрясла кистью, сморщившись, и вдруг ни с того ни с сего расплакалась.

– Нет, ну ты чего, а?! – Марков утащил ее с балкона в комнату, прижал к себе, положил ладонь на затылок и нежно подул в глаза. – А ну прекрати сырость разводить. Что случилось, Санек, чего ты?

– Я так больше не могу, Саша. Не могу! Каждый день включаю компьютер и жду, жду этого поганого сообщения. В Интернет даже лезть боюсь, а вдруг там…

– И не думай ничего такого, дуреха, – он покачался с ней в обнимку, будто баюкал ее. – Тот, у кого эта запись, просто сидит и ждет теперь.

– Чего?! Чего он ждет?!

– Ждет, когда все утрясется. Шутка ли: его подельницу убили. Боится он, поняла?

– А подельница – это Марго, да? – уточнила Саша, всхлипывая.

Красиво плакать, как леди, она так и не научилась за всю жизнь и носом хлюпала, и рот кривила, и всхлипывала. Может, потому не научилась, что никогда не старалась никем казаться. Может, потому, что плакала очень, очень редко. У них же счастливая жизнь была, очень счастливая, пока по ней не зашагали грязными лапами мерзкие человечишки.

– Да, это покойная Марго, – сказал Марков спокойным голосом, но не выдержал и добавил: – Перевернуться бы ей раз сто в гробу, гадине!

– Да уж! – поддержала его жена. – Такая сволочь! Вот угораздило нас, Сашка, ту ночь провести в гостинице, а!

– Я много думал об этом, малыш, и знаешь, к какому выводу пришел?

– К какому?

– Марго и дома бы нас достала. Она, если ставила перед собой цель, перла напролом. Она бы подослала сюда электрика, или сантехника, или газовика какого-нибудь, и тот без особых усилий тут камеру наблюдения установил бы.

– Думаешь?! – ахнула Сашка, теснее к нему прижимаясь.

– Думаю, что в гостинице нас засняли потому, что все тщательно планировалось и готовилось. Я ведь вспомнил… – И в этом не хотел до поры до времени ей признаваться Марков, да уж к слову пришлось.

– Что вспомнил?

– Эту гостиницу мне Марго и посоветовала. Она у нас размещением клиентов всегда занималась. Редко когда Эмма ее замещала, а так всегда она. Я к ней и обратился. Говорю, не посоветуешь, Маргарита, какой-нибудь загородный отель. Она – с какой целью? Говорю, хочу новизны в нашу с женой жизнь добавить.

– Ну, ты и дурак!

– Еще какой… – согласился Марков, пряча виноватые глаза. – Но ведь доверял же, Санек! И суке этой рыжей доверял, и Эмме.

– Вот додоверялся. Что тебе отец всегда говорил? Доверяй, но проверяй. Тем более что уже был прецедент. Попался снова! Повелся, как Кирилл любит говорить… А ты чего кофе один сегодня решил пить, без меня? На балкон ушел, пугаешь меня. Ты так больше не делай никогда, ладно?

Он покивал, потершись щекой о ее щеку, и послушно побрел за женой в кухню. Там заставил себя съесть завтрак, приготовленный ею на скорую руку, хотя кусок в горло не лез. Поулыбался ее шуткам. Уже одно то, что жена нашла в себе силы шутить, немного успокаивало. Потом начал строить планы на ближайшие выходные: что-то про рыбалку говорил, но все тут же свелось к теме, которую хотелось забыть на веки вечные.

– Хоть на другой конец Земли беги, Саш, – с горечью выпалила жена, повернувшись к нему спиной, а лицом к раковине, и принялась мыть посуду. – Как представлю, что люди станут на нас пальцем показывать, а желтая пресса рвать на части, то… просто жить не хочется. Ты ведь тоже об этом думал, когда на балконе кофе пил?

– Сдурела, что ли?! – вытаращился Марков, как казалось ему, с недоумением.

На самом деле перепугался он так, что сердце, кажется, под коленками забилось. Он и раньше за Сашку переживал, а теперь что же, ему следом за ней хвостом ходить?! Вдруг она, сидя в одиночестве в квартире, додумается до такого, что решится на самый страшный шаг? Вдруг устанет бояться и сделает то, что ему сегодня утром на балконе казалось избавлением?

Нет! Тысячу раз нет, Марков!!! Ты должен что-то делать! Должен найти этого ублюдка и предложить ему все, что он пожелает! Ты, Марков, отдашь ему все, что имеешь, в обмен на Сашкину жизнь, дороже которой для тебя нет.

– Ничего я такого не думал, – холодным тоном начал говорить он так, будто говорил со своей рассеянной секретаршей, вечно все путающей. – Наша с тобой роскошная ночь… Ведь это не повод для того, чтобы угнетать себя, малыш. Ночь была незабываемой, я бы с радостью ее повторил. И вообще, ты была с мужем, я с женой.

– Но что скажут наши знакомые, если вдруг увидят? – Ответа она не знала и растерянно смотрела на мужа, деловито и без нервозной суеты завязывающего теперь галстук. – Представляешь, если это появится в Интернете и начнут писать в прессе и…

– И что?!

– Что скажут наши близкие?

– А мне плевать. Пускай они… – он собрал всю волю в кулак, чтобы улыбнуться ей беззаботно. – Пускай они нам завидуют, милая…

Он поцеловал ее у двери, потребовал звонить каждый час, потом еще помахал от машины с улицы, и все это с улыбкой, на подъеме, но стоило ему сесть в машину, как нервы сдали.

– Будь ты проклята, рыжая карга!!! – орал Марков, молотил по рулю и орал, орал, орал. – Будь ты проклята!!! Ты сломала мне жизнь, сука!!! Мне же в самом деле жить теперь не хочется!!! И ушел бы, если бы не Сашка! А все ты, сука поганая!!! Все ты, гореть тебе в аду!!!

Странно, но именно сегодня этот человек дал о себе знать. Будто невидимым Маркову зорким глазом наблюдал за ним и дожидался предела его отчаяния. И когда оно дошло уже буквально до последней черты, после которой только черная страшная пропасть, он вдруг объявился.

– Почта, Александр Иванович, – секретарша положила перед ним папку с корреспонденцией. – Все, как обычно, за исключением одного конверта.

– Что за конверт? – Внутри тут же все напряглось до болезненного звона в ушах.

– Принес охранник, – удивленно округлив глаза, начала говорить секретарша. – Сказал, что ему на вахту принес какой-то ребенок, попросил передать вам лично в руки. Может быть, вы…

– Что? – перебил ее Марков, не желая слушать ее бред про сибирскую язву или яд, которым, возможно, пропитано послание.

– Может быть, вам не следует открывать его, вдруг там… – она запнулась под его насмешливым холодным взглядом. – Ну, чего вы так смотрите, Александр Иванович, помните, как в Америке?

– А что там, напомни-ка.

Он вдруг развеселился, поняв, что не ошибся в том, как именно она станет рассуждать.

– Там так же вот конверты рассылали, а внутри белый порошок…

– И что за белый порошок, и почему твоя мамаша назвала меня сынок? – пропел Марков хорошо поставленным голосом – пел когда-то в юности под гитару, и неплохо пел, Сашку вот удалось пленить своим бренчанием. – Иди, дорогая, работай.

– Хорошо. Только если что, вызывайте сразу! – зашептала она, сделав страшные глаза. – У нас в фирме такое творится, я ничему уже не удивляюсь.

– А что у нас в фирме творится? Ничего такого… – рассеянно бормотал Марков, роясь в бумажном ворохе корреспонденции.

– Ну, как же, Александр Иванович! Сначала Маргариту убивают. Потом Эмма пропала неизвестно куда. Теперь вот…

– Что теперь?

Он нашел наконец, что искал, и смотрел на девушку нетерпеливо, явно призывая ее поскорее заткнуться и скрыться за дверью. Но проницательностью его жены секретарша не обладала, взгляды шефа читать не могла. И нетерпение его сочла любопытством, поэтому тут же продолжила свою речь:

– Теперь вот Харитоша пропал.

– Харитоша? А кто такой у нас Харитоша? – Он взял в руки нож для разрезания конвертов.

– Ну как же, Александр Иванович, Харитоша – это личный секретарь Марго. Он почти сразу после ее смерти и пропал. Ни звонков, ни писем.

– Каких писем? – не понял Марков, заглянув одним глазом в конверт.

– Ну, электронных же, Александр Иванович. Он всегда на e-mail писал либо мне, либо в кадры. А тут тишина. Домой к нему посылали водителя из АХО. Никто не открыл. Вот мы и подумали…

– Что подумали? – В конверте лежала записка, аккуратно написанная простым карандашом печатными буквами. – Мы и подумали, что Харитоша тоже в беде.

– А кто еще в беде, кроме Харитоши? – Он уже ничего не соображал, поняв, что держит в руке именно то, что давно они с Сашкой ждали.

– Так Эмма же Быстрова тоже пропала!

– Господи, ну кто вам про Эмму наговорил такую чушь?! – не выдержав, взорвался Марков.

– Все… – она попятилась.

– Все – это кто? Вы и ваша тень? – Он вдруг устыдился и начал пояснять: – Сам попался на такую удочку. Даже в милицию побежал с просьбой разыскать Эмму.

– И что там? Не стали искать? Вот я всегда говорила, что там одни сволочи…

– Да не спешите вы! – прикрикнул Марков, хлопнув по записке, присланной ему шантажистом, широко растопыренной ладонью. – Там к моей просьбе отнеслись с пониманием и даже что-то предприняли, кажется. Только, как выяснилось, Эмма никуда не пропадала, а просто уехала.

– Никому ничего не сказав? И не оставив никаких распоряжений своему секретарю?! – не поверила она.

– Да, все именно так. Ничего не сказав и не оставив никаких распоряжений. – Марков нетерпеливо подергал плечами. – У нее погибла сестра, если вы слышали.

– Да, да, все слышали об этом, – послушно закивала она.

– Так вот, она погибла при весьма странных обстоятельствах.

– Они ведь были похожи! – ахнула бестолковая девушка, забывшись окончательно, будто не в кабинете директора находилась, а на девичнике. – И Эмма решила, наверное, что это ее хотели убить, потому и сбежала. Она просто прячется, да? Боится и просто прячется, я правильно поняла, Александр Иванович?

– Не знаю, может, и так. Может, боится, может, просто переживает смерть сестры. Но матери она своей звонила, как утверждает милиция, и успокоила ту, что с ней все в порядке. И… – он посуровел настолько, что секретарша мгновенно подобралась и принялась толкать попкой дверь. – И вы пока свободны. Если понадобитесь, я вас вызову.

Записка оказалась приглашением на встречу. Сообщалось, что у приглашающего есть вещь, весьма интересующая Маркова. И если Марков готов заплатить за нее, то встреча состоится сегодня в половине двенадцатого ночи по указанному адресу. Цену сделки пока не обозначили.

– Вот и все! – выдохнул он с облегчением. – Вот и все! Как, оказывается, просто… Как просто впасть в отчаяние… Кто ты, гад, а? Уж не Харитоша ли, так внезапно исчезнувший следом за Марго? Может, она только ему и доверяла все свои секреты, на которых он теперь решил подзаработать? Она-то больше ему платить не сможет…

Он быстро набрал домашний номер телефона, Сашка ответила сразу. Будто сидела рядом с аппаратом и ждала его звонка.

– Он назначил встречу, – только и сказал Марков, когда жена ответила.

– Господи! Спасибо тебе, спасибо, – запричитала она истошно. – Где, когда, Саша? Я с тобой!

– Нет. Об этом не может быть и речи. Если мы не хотим все испортить, я пойду на встречу один.

– Но как же так, Саша?! Это ведь может быть опасным!

– Не думаю, – успокоил он ее. – Мне кажется, я знаю, кто этот человек. Более того, я почти в этом уверен.

– И что с того?!

– А то, что он не представляет для меня никакой опасности.

– Ты… – она замялась, – не будешь звонить в милицию, Саша?

– Нет, дорогая. С этим слизняком я как-нибудь без доблестных органов разберусь. Не переживай, все будет хорошо. Я еще заеду домой перед встречей, и мы все обсудим…

Место, куда Марков приехал за полчаса до назначенного времени, было жутковатым. Или так ему казалось, потому что внутри у него, под самым сердцем, совсем не по-мужски подрагивало и покрывалось неприятным холодком, когда он смотрел на вход в парк.

Парк этот закладывался еще, наверное, при вожде всех времен и народов. И помнил и скульптуру девушки с веслом, и пионера с горном. И аллеями ухоженными мог похвастаться когда-то, и аккуратно подстриженным кустарником. Прудик наверняка тут был раньше с рассекающими водную гладь плоскодонками в воскресные дни.

Теперь же от былого великолепия не осталось ничего, и парковая зона превратилась в дремучие заросли. Освещение работало лишь у самого входа, окаймленного полуразвалившейся изгородью кирпичной кладки, и где-то в самой чащобе угадывалось два-три фонаря.

Но, невзирая на темень и запущенность городского сада, Марков минут через десять обнаружил там беспрестанное движение. То засвистит кто-то оглушительно, то ругань матерная полоснет слух, то кусты начнут трещать, будто медведь ломится сквозь густой валежник. И даже смеялись где-то, что совсем уж казалось ему странным.

Разумный человек по доброй воле вряд ли бы осмелился посещать подобное место в половине двенадцатого ночи. Разве что человек этот усиленно искал неприятностей. Но у Маркова выбора не было. Он, наверное, и в пасть к дракону полез бы за тем, что так его интересовало и что являлось для него и его жены залогом их спокойной семейной жизни.

– Все! Пора! – скомандовал он сам себе, когда до назначенного времени оставалось пять минут. – Пока дойду…

Аллея, указанная в записке, начиналась прямо от входа, потом резко брала влево, шла мимо танцевальной площадки, мимо разобранной на фрагменты торговой палатки с торчащими в небо ржавыми столбами, на которые когда-то, наверное, крепилась вывеска, чуть в стороне угадывались останки аттракционов, где как раз и смеялся кто-то. Пройдя еще несколько метров, он обнаружил, что асфальт закончился, фонарей больше нет, и идти дальше ему придется почти в полной темноте.

– Урод! – прошептал он со злостью и полез в карман брюк за фонариком. – Как же я тебя найти-то смогу?!

Поразительно, но нашел он его почти сразу. Более того, ему ни кричать, ни звать не пришлось.

Марков на него едва не наступил, ведя про себя счет своим шагам. И как только – приблизительно метров через двадцать – он узнал по описанию нужное ему место, он и обнаружил того, кто прислал записку.

Мужчина лежал лицом вниз возле скамейки, о которой тоже говорилось в послании, в странной позе. Ноги были вытянуты, руки подобраны так, будто он пытался обнять несуществующую подушку. Мужчина не дышал…

– Да что же это такое, а??? – заорал Марков, обнаружив, что мужчина не дышит, что это не Харитоша и что при нем нет ни сумки, ни пакета, свертка, ничего того, куда можно было спрятать тот злополучный диск, ради которого он тут и находился, и карманы были совершенно пустыми. – Да что же мне теперь делать, а???

Он осел на землю рядом с телом, облокотился о скамейку, потом, повинуясь идиотскому порыву, перевернул труп на спину. Вероятно, мужика убили совсем недавно. Тело не успело еще окоченеть. Прямо под грудью с левой стороны обнаружилась глубокая рана. Убийца опередил Маркова совсем не намного. И возможно, даже видел, как Марков сидел в машине напротив входа в парк и выжидал время. Видел и посмеивался. И знал, что опередит его и заберет то, что предназначалось только Маркову.

– Сволочь! – простонал Марков с надрывом. – Какая же сволочь!!!

Надо было как можно скорее бежать из этого глухого, заросшего парка с тремя едва тлеющими фонарями, в котором оборвалась его последняя надежда на спокойное, безмятежное будущее с Сашкой. Надо бежать подальше от остывающего трупа, но сил не было. И что странно, страх куда-то испарился. Вот когда сидел в своей машине, таращась на черный зев входа в запущенный парк, то все внутренности вымораживало, а теперь…

Нет, испугаться ему все же снова пришлось. И очень сильно испугаться. Когда в лицо ударила яркая вспышка света, Марков подумал было, что убийца вернулся и теперь стреляет по нему из оружия, из которого он застрелил того несчастного мужика. Почему-то не метко стреляет, но слепит, слепит-то как от его неловких выстрелов. Но потом вдруг Маркову не очень любезно приказали стоять и поднять руки вверх.

– В чем дело, господа? – вяло поинтересовался он, все еще не понимая до конца, почему это он жив еще.

– Стоять! И руки подними, чтобы я видел их! – снова прозвучал приказ, и свет, теперь-то Марков понял, что слепили ему в лицо фонарем, сполз на тело у его ног. – Чем ты его, а? Ножом или из пистолета?

– С ума сошли! – фыркнул он, уже стоя с поднятыми вверх руками. – Стал бы я тут сидеть, если бы убил его!

– А чего сидел?

Человека, отдающего приказы, по-прежнему не было видно, но ясно, что он пришел не один, кто-то шустрил с ним рядом и тихо переговаривался с кем-то.

– А я не знаю, чего я тут сидел, – удивился сам себе Марков.

– А зачем пришел тогда сюда?

– Так вот этот… – он указал на лежащего на земле подбородком, – назначил мне встречу.

– Зачем?

– Собирался продать мне компромат на меня и мою жену.

– Как это?!

– Да так… Однажды порезвились мы с супругой в одной частной гостинице, а там, оказывается, камера скрытая стояла. И все наши любовные утехи сняли, ну и…

– Ну и? – поторопил его невидимый.

– Так, я не стану отвечать на ваши вопросы, кто вы вообще такой? – И Марков даже сделал попытку опустить руки, но на него снова закричали, и он опять поднял их вверх. – С кем я говорю?

Тут же вспыхнул свет от другого фонаря и осветил говорившего. Им оказался Орлов Геннадий Васильевич, странно, что Марков не узнал его голоса. С ним еще трое, один в милицейской форме, двое в штатском.

– Теперь ясно? – спросил Орлов. – Отвечать станете?

– Разумеется, – кивнул Марков и руки все же, невзирая на окрик, опустил. – Нет у меня оружия, можете обыскать. А держать так ладони кверху сил просто нет.

– Валер, обыщи его! – приказал Орлов. – И группу вызывайте, огнестрел у нас, судя по всему. А этот мой…

Тот парень, что был в форме, быстро обыскал Маркова, ничего, кроме карманного фонарика, скомканной записки, присланной ему днем, не нашел, все это передал Орлову, отошел в сторону и начал с кем-то связываться по рации.

– Это местный участковый, – пояснил Орлов, уводя Маркова метра на четыре от скамейки, возле которой лежал убитый мужчина. – В дежурную часть местного отдела позвонили и сообщили, что в парке совершено убийство и что, возможно, убийца все еще находится там. Вот так мы вас и нашли.

– Понятно… – проговорил Марков, но тут же кое-что вспомнил и усомнился. – А вы-то здесь каким боком? Это же не ваш район?

– Поехал домой к нашему покойничку. А он мне навстречу из подъезда, да бегом. Думаю, прослежу, может, что интересное и увижу. Приехали сюда. А он потом, дурак, начал петлять, как заяц, и в темноте от меня быстро ушел. Пока я тут дебри прочесывал и молодежь тусующуюся опрашивал, вы нарисовались и фонариком начали подсвечивать, я на свет и пошел, на ребят вон наткнулся, а затем и на вас. Так скажите честно, гражданин Марков, куда дели пистолет с глушителем?

– Почему с глушителем? – Марков зябко повел плечами. – Почему вы думаете, что с глушителем он был?

– Так выстрела никто не слышал. – Орлов усмехнулся, правда, беззлобно. – Странный у нас с вами разговор получается, Александр Иванович.

– Почему странный?

– Так вы у нас на данный момент единственный подозреваемый в убийстве, а я с вами вполне по-человечески, и даже на вопросы ваши отвечаю.

– Так вы же знаете, что я не убивал, – кивнул ему Марков серьезно.

– А кто тогда убил? – Орлов ухватил его за рукав и отвел еще на пару метров и там уже зашипел на него с плохо скрываемым раздражением: – Кто вообще тут всем заправляет, а? Кто?! Кто стоит за всеми этими убийствами? Кто подчищает и что, хотел бы я знать?!

– Не понимаю, о чем вы?

– Ладно, сейчас едем в отделение, там, надеюсь, вы все поймете, – превратился тут же в служаку Орлов, отодвигаясь от Маркова. – И расскажете мне, что творится у вас в фирме! И сейчас, и раньше что творилось! Как вышли вы на убитого…

– Он сам на меня вышел, – перебил его быстро Марков. – Сначала Марго меня шантажировала, потом он перехватил бразды.

– Маргарита?! Вас шантажировала ваша подчиненная Маргарита Шлюпикова?! – ахнул Орлов. – И вы молчали до сих пор?! Хотя… Хотя расчет, наверное, был правильным.

– Почему?

Марков слушал его не очень внимательно. И почти не понимал, куда тот клонит. Важным сейчас казалось то, что ему нечего будет рассказать Сашке. Она сейчас не спит, ждет у телефона, может, даже на мобильный ему звонит, который он выключил специально. А ему рассказать ей совершенно нечего. Как быть-то?!

– Вы все верно рассчитали, Александр Иванович.

Очень ловко он вывернул обе руки Маркову за спину и надел на них наручники.

– Все верно и грамотно, – продолжил он говорить, подталкивая Маркова, потом крикнул участковому: – Валера, этого я пока забираю. Он у нас по делу проходит. Если вашим нужен будет, то милости прошу к нам… Зачем было рассказывать нам о шантаже Шлюпиковой? Ведь тогда вы были бы под подозрением. Тогда не на кого-нибудь, а на вас легло бы подозрение в ее убийстве. Вы убили ее, но ничего не нашли ни в ее кабинете, ни в ее комнате. Вы затихли на время. И даже, может быть, именно вы приказали вашей второй заместительнице уехать, пока все не утрясется.

– А это я зачем сделал? – не понял его размышлений Марков, послушно продвигающийся по аллее к выходу из парка.

– А затем, чтобы подозрение легло и на нее. Марго ведь звонила ей накануне своей гибели. И убийство сестры Быстровой какое-то нелепое. За что – непонятно? Не вы приложили длань, а, Александр Иванович?

– А это мне зачем?

Он все еще не осознавал серьезности своего положения и говорил с Орловым так, будто в игру какую играл. Тот ему грубо сфабрикованные обвинения подсовывал, а Марков все пытался понять, на чем они могут быть основаны. Не защищался, нет, а понять пытался.

– Как зачем, как зачем? – возмутился Орлов, подводя Маркова к своей машине и впихивая его на заднее сиденье, уселся сам за руль и продолжил его добивать своими нелепыми аргументами. – Маргарита Шлюпикова звонит Быстровой и утром после этого звонка неожиданно погибает от руки неизвестного. Следом убивают сестру Быстровой, а затем она сама вдруг сбегает. Почему?

– Почему? – эхом отозвался Александр Иванович рассеянно.

Ему срочно нужно было позвонить Сашке, которая сходила с ума от беспокойства, но сейчас сделать это было невозможно. Просить разрешения на звонок у Орлова? Милости от этой братии ждать не приходится.

– Потому, что вы ей приказали это сделать, – проговорил Орлов, но как-то неуверенно. – Вам нужно было, чтобы все считали Быстрову сбежавшей. Испугалась она чьей-то мести либо просто испугалась, но сбежала же.

– А мстить ей кто должен был?

– Ну… Сообщники Марго, например, – правое плечо Орлова приподнялось и опустилось. – У нее ведь, оказывается, был сообщник, которого вы сейчас убили.

– Я никого не убивал, и вам это известно, – тяжело вздохнул Марков.

– Откуда такая уверенность? – рассмеялся наигранно Орлов.

– Зачем тогда забрали меня с места происшествия? Это ведь неправильно, вас за это могут наказать. А вы забрали, потому что знаете: если меня отдадите в отдел, на чьей территории произошло убийство, мне оттуда уже не выбраться.

– А от меня надеетесь – выберетесь? – присвистнул Орлов.

– Я надеюсь, Геннадий Васильевич, на ваш ум и профессионализм. На ваш и вашей помощницы. Она очень толковая девочка, между прочим…

Странная душная ночь, начавшаяся для Орлова со слежки за благодетелем Софьи Миндалиной – Александром, наверное, не должна была закончиться никогда. Мало того что он наткнулся на труп этого самого Александра и на сидящего рядом с ним Маркова Александра Ивановича в совершенно подавленном состоянии, так еще, подъехав к своему отделению, обнаружил окна своего кабинета освещенными, а напротив дежурной части двоих небритых мужиков, его поджидающих.

– В кабинете ваша помощница снимает показания с какой-то тетки, рвалась та со слезами, говорит, либо к вам, либо к Удаловой, визитку все вашу мне в нос совала. И вот еще, Геннадий Васильевич, – указал на мужиков дежурный. – Требуют вас, и незамедлительно. Я их в помещение пускать не хотел сначала, да один из них с удостоверением.

– Слушаю. – Орлов потеснил к лестнице закованного в наручники Маркова и подошел к мужикам. – Что за дело? До утра подождать не может?

– Я бы и подождал, – ухмыльнулся один, протягивая ему удостоверение старшего ДПС на имя Фролова Степана Сергеевича, – да вот знакомый мой ни в какую. Говорит, что промедление может быть смерти подобно.

– Чьей смерти? – закатил под лоб глаза Орлов, он уже от таких известий осатанел просто. – И почему к нам, Степан Сергеевич? Твой отдел твоей душе должен быть дороже.

– Так тема вроде твоя, Геннадий Васильевич. – Фролов недобро покосился на своего спутника. – Я к своим совался, они плечами пожали. Потом по сводкам порылись, на твою фамилию наткнулись. А на все ведь время нужно. Пока то да се, дома тебя пытались найти, никого. Сюда пришлось… А до утра долго, говорю, промедление смерти подобно. Уж извини, если не вовремя. Витек вон все баламутит.

Орлов соображал стремительно.

По сводкам информация могла пройти только об Эмме Быстровой, официально которую в розыск никто не объявлял, но негласно просили сообщить, если где-нибудь она засветилась бы. Больше никаких от него запросов не поступало. Если старший ДПС явился сюда с дальнобойщиком, которого Орлов угадал в Викторе мгновенно, то…

То дело могло быть совсем гадким: «смерти подобно», если Орлов медлить станет.

– Что с ней? – Он смотрел теперь на Виктора, который, насупившись, прятался за спиной Фролова. – У вас ведь информация о Быстровой, я не ошибся?

– О ней, – закивал тот. – Подвозил я ее тут. Взял за двести километров отсюда. Мокрая вся, растрепанная, будто сбежала откуда.

– Если узнаю, что это ты ее под замком держал… – прошипел Орлов в сторону Маркова, – сгною!!! Дальше что?

– Выскочила из-за дерева на трассе, чуть не под колеса. Попросила до города довезти. Чую, не так все, как она рассказала мне.

– А что рассказала?

– Да что-то про гулящего мужа своего, мол, караулила его с любовницей. Потом машина у нее сломалась. Только врала. Я такие дела чую. Врала она. Разговорились с ней…

– О чем? Или о ком? Фамилии какие-нибудь называла? – перебил его Орлов.

– Нет, за жизнь просто рассуждали. И она вдруг что-то вспомнила.

– Вспомнила?! – воскликнул Марков.

– Да, все меня благодарила. Говорила, что если бы не я…

– О чем вы говорили в момент, когда она вспомнила? – спросил Орлов.

– Да ни о чем конкретно, командир, говорю же тебе. – Виктор поддернул сползающие спортивные штаны с растянувшейся резинкой. – Фраза такая прозвучала, которую она потом несколько раз повторила.

– Что? Что за фраза?

– Все нам припомнит или все припомню… Что-то такое или наподобие. Потом про Марго какую-то. Не зря, мол, та так подумала. Разволновалась и попросила ее в самый центр везти. Говорю, может, помочь чем? Отказалась. Высадил ее, а душа не на месте. Хорошим человеком она мне показалась, вот. – Виктор угрюмо кивнул в спину Фролова. – Он ругался на меня. Говорит, воду зря мутишь. А я подумал, если зря, то и ладно. А если нет? Сбежала откуда-то, а потом снова куда-то с головой. Как-то беспокойно мне стало. Может… Может, и зря я…

– Помните, где высадили ее? – Орлов полез в карман за мобильником.

– Да, – Виктор был доволен исходом дела. – Адрес не назову, а место покажу точно.

– Все! – Орлов кивнул дежурному на Маркова. – Этого в камеру до выяснения. И вызови-ка мне… Хотя не надо. Ну что, Фролов Степан Сергеевич, поможешь до конца, коли начал?

– Без вопросов, Орлов Геннадий Васильевич, – осклабился тот небритой физиономией и по руке Орлова шлепнул. – Нас трое, это нормально. Едем, Витек, спасать твою фею…

Глава 21

Она была, конечно же, ненормальной. Поняла это только теперь. Эмма провела грубой намыленной мочалкой по шее и плечам. В ароматной воде было хорошо, и вылезать не хотелось. И еще не хотелось думать о себе дурно, но по-другому думать не получалось. Потому что она действительно совершила огромную глупость, заявившись к убийце.

Надо было заручиться чьей-то поддержкой, ну, хотя бы того же Виктора, что подвозил ее сюда. Он ведь предлагал ей помощь, она самонадеянно отказалась. Теперь пожалела. Или позвонить кому-нибудь нужно было, чтобы сообщить, что она здесь. Никто же не знает, никто, и это делает ее жутко уязвимой.

А кому было звонить, кому? Маркову? Ему она теперь не верила. После всего, что услышала и узнала, не верила нисколько. В милицию? Так у них самих к ней множество вопросов. Станут они ее слушать, как же! Маме? Только напугала бы ее, и все, толку никакого. Сергею?..

Эмма со вздохом шмякнула намыленную мочалку в остывшую воду.

О Сергее теперь придется забыть навсегда. После всего того, что она совершила, после нелепого бегства, после гадких подозрений на его счет он уже никогда не простит ее. Сочтет неблагодарной, подлой, неумной и еще бог знает какой – и, между прочим, прав будет, – но не простит уже никогда.

– Хватит, натерпелся!

Она просто слышала, как он выговаривает ей эти слова, глядя мимо нее куда-то в стену. Хотя с чего это она взяла, что он вообще станет с ней объясняться? Он просто пройдет мимо. Для начала уволится из фирмы, куда его устроила Марго, а потом…

Ох, Марго, Марго, была бы ты умной и порядочной, не случилось бы столько бед. Ни за что не случилось бы. И Инга была бы жива, и сама Марго, возможно, и та женщина, у которой Марго отобрала ребенка, тоже не поплатилась бы жизнью.

Эмма чуть приподнялась в ванне и потянула на себя большое голубое полотенце с крючка. Полотенце, она это знала совершенно точно, принадлежало ее сестре. И Эмма его специально достала из шкафа, где все еще хранились вещи Инги, и демонстративно тряхнула им перед лицом Марка. Тот гневно раздул ноздри и попытался увернуться, но Эмма ухватила его за подбородок и повернула к себе.

– Я иду принимать ванну, – отчетливо выговаривая слова, будто говорила с ребенком, пояснила она. – Этого удовольствия я была лишена последние несколько дней. По твоей вине, милый, между прочим! Так вот, когда я вернусь, ты должен будешь дать признательные показания. Наговоришь мне их на диктофон, хорошо?

Марк отрицательно замотал головой и принялся надуваться так, что белки глаз покраснели. Пришлось сорвать с его рта скотч и спросить:

– Ты что-то хочешь сказать мне, милый?

– Ты чертова сука! – проговорил он со свистом. – Ты сдохнешь уже сегодня! Ты это хотя бы понимаешь?!

– Я?! – Эмма удивленно заморгала. – А почему? Потому что я вспомнила, что ты приходил в день убийства охранника ко мне на работу?

– Ну приходил, и что? К тебе приходил, чтобы сообщить…

– Ты не ко мне приходил, Маркуша, – перебила его Эмма с тревожной ласковостью в голосе. – Это только сейчас до меня дошло. Тогда я ослеплена была гневом, неприязнью и поэтому плохо соображала.

– Ты и сейчас не лучше соображаешь! – фыркнул он презрительно и плюнул в ее сторону. – Ты дура! Чертова дура! И сестра твоя была дурой!!!

– И ты только за это ее и убил? За то, что она была дурой? Не поверю, милый. Что хочешь делай, не поверю. Скорее всего, она что-то узнала о тебе и твоих делах и собиралась рассказать мне. И, наверное, грозила тебе разоблачением, вот ты ее и убил. И не просто убил, а убил в моем подъезде, чтобы всех запутать, чтобы меня подставить. Ты знаешь… Поначалу, когда я шла сюда, я все поражалась твоей хитроумности, а сейчас…

– А что сейчас, что?! – попытался он закричать, но Эмма быстро положила на его рот ладонь.

– Сейчас я считаю тебя простым неудачником. И знаешь почему? – Она осторожно вернула на место кусок липкой ленты. – У тебя же ничего не вышло. Ничего! Ты праздновал победу, да, но что потом? Все тайное рано или поздно становится явным, Маркуша. Да, прошло много времени, и тем не менее все всплыло. Сначала Марго обо всем догадалась. Уж как именно, только ей известно. Теперь вот я вспомнила, как поймала тебя в вестибюле на первом этаже за рукав. Помнишь, что ты мне тогда сказал? А перепугался как, побледнел!.. Ты ведь из каптерки охранника как раз выходил и на меня случайно наткнулся. Я не поняла тогда и связать не смогла все это воедино. Да и разве я могла подумать о тебе такое?! Нет, конечно. И тем более что ты тут же придумал первое, что пришло тебе в голову. Помнишь, что придумал?

Голова Марка заметалась по ковру, на котором он лежал, скрученный бельевой веревкой по рукам и ногам.

– А придумал ты вот что, – проговорила Эмма. – Ты сказал, что пришел сообщить мне, что мы расстаемся. А я ведь и сама собиралась порвать с тобой. А тут ты приходишь и говоришь мне. И почему-то на работу ко мне явился. Не мог дождаться вечера, чтобы поговорить дома? И еще кучу гадостей мне наговорил. И я, помнишь, что тебе ответила? Я напомню, Марк! Я сказала, что я тебе когда-нибудь все припомню, все – и оскорбления, и обвинения незаслуженные!.. Все закрутилось, это убийство охранника, инсценированное под самоубийство. Все ходили под подозрением, не до воспоминаний было. Потом в моей жизни были еще мужчины, и о той гадкой встрече я даже не вспоминала до сегодняшнего утра. Просто забыла – и все, будто отрезало… А сегодня вот вспомнила из-за одной нечаянной фразы постороннего человека, и моментально все встало на свои места. И понятно стало, что Марго имела в виду. Она же сочла, что мы с тобой соучастники, вот и… Кстати, Маркуша, а кто же твой соучастник? У тебя в нашей фирме он должен был быть. Неужели Марков? Нелогично как-то, стал бы он тогда весь сыр-бор разводить… Ну да ладно, я в ванную, а потом звоню в милицию, и там мы поговорим…

Она пролежала в ванне почти час, много думала, и чем больше думала, тем затея ее казалась ей все более авантюрной.

Да, она почти была уверена, что за всеми убийствами и за тем давним ограблением на дороге стоит Марк. Да, она вспомнила о его визите в фирму в день смерти охранника. Да, прежде чем зайти в его квартиру, она навестила соседей слева, с которыми Инга поддерживала приятельские отношения, и долго говорила с ними. И узнала, что за неделю до убийства Инги между супругами разразился жуткий скандал. Звукоизоляция в доме была неплохой, но даже она не смогла скрыть того, как страшно рыдала Инга и как угрожала Марку чем-то. И тот в долгу не оставался, и тоже орал, что сломает ей шею, если она сделает хоть один шаг… Какой шаг, соседи не расслышали, но в милиции о скандале решили промолчать. Мало ли, чего не бывает между супругами. Нельзя же порядочного человека губить только из-за семейной сцены. Ей вот – Эмме – они говорят лишь потому, что знают, как сильно Инга любила ее и как страдала из-за того, что вышла замуж за бывшего любовника своей сестры. Считала себя едва ли не разлучницей.

Все это было так, но это всего лишь ее подозрения, не подтвержденные фактами.

«Ну и приходил он в фирму в тот день, и что? – ухмыльнутся в милиции. – Он же ясно вам дал понять тогда, что рвет с вами отношения, а вы грозили ему возмездием. Теперь вот решили посчитаться и подставляете достойного человека, поняв, что сами загнаны в угол».

«Мало ли, по какой причине могла рыдать ваша сестра? – звучали в ее ушах возражения все тех же представителей доблестных органов. – Может, ноготь сломала или любовника завела и грозила мужу, что уйдет к нему, вот он и сопротивлялся, как мог, ее решению. Убивать-то за это зачем?»

«А вот вы, гражданка Быстрова, задерживаетесь по подозрению в убийстве вашей коллеги Маргариты Шлюпиковой, а также за нападение на гражданина…»

Эмма зажмурилась и ушла с головой под воду.

Не нравилась ей ее затея! Все было глупо и неправильно с самого начала, включая ее бегство в глухую деревню. Надо было быть здесь, в самой гуще событий. Глядишь, Марк как-нибудь себя и проявил бы, чем-нибудь себя и выдал бы. А теперь он, конечно, вправе считать себя пострадавшим. Она ворвалась к нему в квартиру обманом, дождалась, пока он повернется к ней спиной, разбила о его голову вазу и, пока он находился в обмороке, связала его по рукам и ногам. Это ли не преступление?..

Что же делать? Что же делать-то? Как заставить его проявить себя? Развязать и попросить извинения? Так он убьет ее тут же и труп ночью вывезет куда-нибудь и сожжет.

Эмма огромной рыбиной вынырнула на поверхность остывшей воды и тут же заторопилась. Быстро вытерлась, надела халат Инги, сиротливо висевший в уголке на вешалке. И поспешила в комнату.

Она поняла вдруг, что должна сделать. Она должна вызвать сюда его сообщника. Он должен быть у него. Одному Марку не под силу проворачивать такие дела. И человек этот должен работать у них в фирме. Ведь даже в вестибюль к ним Марк не мог войти, не имея специального пропуска. Этот пропуск сделал для него либо сам охранник, которого Марк потом убил, либо кто-то еще. Марго вот подумала на нее, идиотка.

– Маркуша, как ты? – Эмма нависла над поверженным врагом. – Все в порядке?

Тот засопел и зажмурился, с ненавистью затрепетав крыльями носа.

– Мне тут в голову пришла неожиданная мысль, – она осторожно пнула его ногой в бок, призывая к вниманию. – А давай позовем сюда твоего напарника. Кто он, Маркуша? Кто? Марков? Или кто-то еще? Ты ведь должен был звонить ему, как-то вы с ним общались? Не посредством же голубиной почты, нет, конечно! Вы наверняка писали друг другу, звонили… А где твой мобильный, милый?

Тело Марка напряглось, тут же выгнувшись дугой. Он принялся возиться на ковре, как огромная гусеница, пытаясь ослабить путы. Но Эмма основательно потрудилась над узлами. Он лишь вспотел и измучился, без конца косясь в ее сторону. А она тем временем рылась в ящиках его стола, в карманах брюк, пиджака, лазила в бюро и шарила по полкам.

Мобильных телефонов обнаружилось аж целых три штуки. В одном не нашлось ничего интересного. Ни одного забитого номера телефона в памяти, ни одного сообщения. Второй, наоборот, включал в себя внушительную телефонную книгу. В третьем тоже было почти пусто, за исключением трех входящих звонков от одного и того же абонента и одного исходящего ему же. Видимо, Марк не успел удалить номер, а может, просто расслабился, решив, что теперь, когда уже все мертвы, секретничать не имело смысла.

Эмма без раздумий нажала вызов.

– Алло! Зачем звонишь? Я же сказал, что сам позвоню, как все сделаю, – отозвался мобильный телефон бархатистым баритоном, который показался Эмме смутно знакомым. – Все, жди сигнала. Уже скоро…

Тот человек, который говорил с ней, был уверен, что звонит именно Марк. Надо же, как люди могут уверовать в свою неуязвимость! Воистину, безнаказанность развращает. А эти люди ходят безнаказанными уже несколько лет.

– Я вспомнила, кто это, Маркуша! – воскликнула она после десяти минут размышлений, в течение которых нет-нет да и пнет бывшего возлюбленного. – Я вспомнила! Сейчас он что-то сделает для тебя, мы с тобой дождемся сигнала, а это уже скоро. И тогда… И тогда мы его сюда позовем, дорогой.

Тело Марка начало содрогаться, надо полагать, от истеричного хохота. Пускай рот был заклеен, но глаза его торжествовали, они смеялись над глупой женщиной, они унижали ее.

– Ну, ну, Маркуша, не надо быть таким самонадеянным. – Эмма поставила ему на грудь ногу в пыльных кроссовках. – Не думай, что я просто возьму и подставлюсь. Я сейчас сюда приглашу кое-кого, а потом уже станем твоего напарника звать. Дурочкой прикинемся и позовем…

Она не знала, кому звонить, вот беда-то! В милицию нельзя, это бесспорно. Скорее ее загребут, чем этих двоих голубков. Кому? Сергею? Она и набрала его, а номер оказался заблокированным. Домашний телефон не отвечал. Ясно, что, обнаружив ее бегство, просто послал ее к черту, и все. Вспомнилась та девушка, что допрашивала Эмму в ее же кабинете, как же…

Как же?.. Фамилия такая интересная… Она еще, услышав ее фамилию, продекламировала про себя: про Федота стрельца, удалого молодца. Удальцова, нет? Удальцова, Удельцова или Удалова? Точно, Удалова! Надо же, как вовремя вспомнилось, и имя редкое у девушки той было, что тоже Эмму поразило. Звали девушку Владой. Номер своего телефона она Эмме оставляла, но он так и остался на бумаге для заметок в верхнем ящике ее стола. Ничего, она в дежурную часть позвонит и номер Удаловой этой узнает. А если ее там захотят послать, она им такое скажет…

С Удаловой ее не соединили, посоветовав проспаться. И номер ее мобильного тоже не дали, оно и понятно, шел пятый час ночи. И когда телефон Марка зашелся утробным воем саксофона, высветив тот самый номер, который она не так давно сама набирала, Эмма поняла, что проиграла.

– Все в порядке, – проговорил удовлетворенно тот самый бархатистый баритон и снова, как и в предыдущий раз, не удосужившись выслушать абонента, объявил: – Я почти у твоего дома, встречай…

– Вот и все, Маркуша, – тихо произнесла она, чтобы он не слышал, и сползла по стене в прихожей. – Либо мы его впускаем и стараемся отключить прямо у порога, что возможно, но маловероятно – хотя попробовать ради собственного спасения и торжества справедливости все же стоило, – либо мы его не впускаем, и тогда… И тогда он сбежит, скроется, снова выйдет сухим из воды. Ты, Маркуша, опять подставишь всех и вся и тоже выйдешь сухим из воды. А я… А меня просто не будет ни в первом, ни во втором случае. Что делать?..

Звонок в дверь прозвучал слишком скоро. Она только успела отыскать ту самую вазу, которой шарахнула Марка по голове, как в дверь зазвонили.

– Господи! Господи, помоги мне, – прошептала она, начав красться из гостиной в прихожую.

Марк таращился на нее глумливыми глазами, ей даже казалось, что она слышит его дикий хохот, провожающий ее к входной двери. Он ведь точно знал, что будет дальше. Он ведь не мог проиграть глупой наивной женщине, возомнившей себя очень сильной и догадливой.

Эмме страшно и тошно стало так, что впору было забиться в угол, закрыть уши руками и забыть все, как кошмарный сон. И прежде чем открыть дверь, она успела снова нажать вызов на своем телефоне и наблюдала на дисплее несколько долгих томительных секунд, как нервно дергается крохотная зеленая трубка, и слушала, как сначала на русском, а потом на правильном английском ей сообщают, что абонент временно недоступен.

А в дверь между тем продолжали звонить непрерывно.

– Ну что же, нетерпеливый, лови, – проговорила она и, заняв удобную позицию с высоко занесенной над головой вазой из толстого стекла, начала открывать замок…

Глава 22

Влада нарочно уселась на место Орлова. Назло ему уселась на его место и даже на стуле принялась раскачиваться, стараясь, чтобы тот скрипел под ней зло и со значением.

Ничего, она еще и подсидит своего начальничка! Вот сойдется на короткой ноге с Левиным и подсидит! Пусть знает, как бросать ее и не звонить по нескольку дней, и как улыбаться ей на работе официально и делать вид, что между ними ничего не было.

А ведь было же! Еще как было! И она изо всех сил держалась при нем тоже официально. Даже очки снова себе на нос нацепила. И старалась казаться равнодушной и не смотрела совсем в его сторону, делая вид, что работает.

А работать не хотелось вовсе. Все упускала, обо всем забывала, бумаг скопилось ворох целый. А что было делать, если в голову ничего не лезло?! Ничего, кроме воспоминаний и обещаний его фальшивых.

Такой гад, ну такой гад! И на рыбалку, говорил, вместе будем ездить. И к морю, возможно, дня на три-четыре вырвутся. И все у них будет славно, не так, как раньше было, когда они были врозь, друг без друга. Тогда, говорил он, было сумрачно и тоскливо. Теперь будет романтично и солнечно.

Гад!!! Стопроцентный гад!!!

А сегодня днем, когда она не выдержала и открыла было рот, чтобы спросить его, что же все-таки происходит между ними, он трусливо сбежал. Именно сбежал!

– Тихо, тихо, Удалова, – заговорил торопливо и предупредительно, хотя она еще и слова сказать не успела. – Не кипятись, не надо сейчас.

– А когда?

Не успела проконтролировать, как глаза под простыми стеклами ее очков наполнились слезами. И не предательскими были те слезы, как принято их называть мастерами слова, совсем не предательскими. Предательски поступал с ней Орлов. А слезы были горькими.

Слез ее Орлов не видел, он успел удрать. И не позвонил потом. И она, вернувшись домой с работы, прямо с порога начала реветь, всхлипывая громко с болезненным каким-то удовольствием. Сколько же можно было держать все в себе, надо было дать волю скопившемуся горю.

А горе ее было сильным и очень странным. Оно не вздергивало ее гордость на дыбы, как было с тем – бывшим, когда назло хотелось ему гадить, преследовать, играть на нервах и все время попадаться на глаза. Это новое горе не хотелось забыть, бросившись с головой в очередной ремонт. И уйти поскорее в тень от него не хотелось Владе. Давала же себе слово, что сразу уволится из отдела. Переведется в другой, если с Орловым ничего не получится. А теперь понуро сидела день за днем на своем рабочем месте и малодушно ждала.

А чего ждала? Чего?! Орлов никогда не станет другим человеком.

Он не умеет любить. В этом, кажется, обвиняла его бывшая жена. Он не умеет и не хочет уметь. Ему так удобно и нехлопотно. И может, даже дело не только в этом, а в том, что он как раз ту свою бывшую забыть не может.

– Вы что, не слушаете меня совсем?! – возмутилась женщина, вытащившая Владу среди ночи из постели. – Как вам не стыдно!!! Вы должны все записать и приобщить к делу вот эти штуки, которые я вам принесла!!!

Странная тетка в байковом халате, надетом прямо на ночную рубашку, сидела в их с Орловым кабинете и сердито глазела на Владу черными влажными глазами. Она успела поплакать, невнятно все рассказать, пытаясь обвинить всех вокруг, но не себя лично. Потом снова принялась за рассказ, но уже защищая не себя, а своего сына, кажется, он был ей не родным. Снова сбилась и стала рассказывать в третий раз. Тут-то Влада и задумалась, за чем ее и застукала ночная посетительница и задала свой гневный вопрос.

Визит этой дамы в байковом халате в огромных сизых розах – интересно, а есть такие на самом деле – был очень важным, очень. Этот визит был последней точкой, жирной точкой в серии преступлений, которые они с Орловым безуспешно пока пытались раскрыть, но Влада никак не могла сосредоточиться.

Она смотрела на толстую пожилую тетку, и ей хотелось очень тоненько и очень громко завизжать. Так завизжать, чтобы самой оглохнуть, чтобы не стучали в ушах слова дежурного о том, что Орлова тот не нашел, хотя и пытался. И чтобы не слышать эту женщину, вытесняющую из ее мозга мысли о нем – единственном…

Почему он так с ней?! Почему он такой?! Она же…

Она же на все согласна! Она станет ждать его, станет терпеть его дрянной характер, не будет возмущаться и орать, и спорить если и будет, то лишь изредка. Она же влюбилась в него, как подросток. И каждую ночь с кровати пулей слетала, когда двери лифта на ее этаже громыхали. Все думалось, что это Орлов к ней явился.

Но он не пришел. Не позвонил. И ни разу не намекнул даже о том, что помнит все. И ей не позволил, отодвинув невидимым жестом так далеко, что ей… ей хочется визжать и топать ногами.

– Вы не слушаете меня! – гневно завершила дама в байковом халате. – Зря я с вами разговариваю. Надо было говорить с вашим начальником – Орловым.

А где его взять?! Она бы вот тоже с ним поговорила, а нету!

– Уважаемая, – Влада в очередной раз заставила стул под ней заскрипеть, пускай хоть он повизгивает, если ей нельзя, – я очень внимательно выслушала ваш рассказ. И есть несколько моментов, которые вы всякий раз меняете. То ваш Саша не хотел бить Марго по голове и та его заставила. То он согласился за некоторую плату это сделать. Потом вы так и не уточнили, кто же все-таки подбросил ту злополучную ножку от стула: вы или Саша?

– Я, – она качнула головой. – Он велел. Говорит, жива Марго или нет, но ножка все равно должна Машку Гаврилову подставить. А то вдруг кто-то вспомнит, что видели Марго с ним несколько раз за беседой. Испугался…

– Итак, начнем все с самого начала, – как бы ей ни хотелось, но протоколировать показания надо было, и Влада застучала по клавишам. – Маргарита Шлюпикова вступила в преступный сговор с вашим сыном? Он вам сын?

– Нет. Сосед бывший.

– Понятно… – она быстро поправила записи. – С целью опорочить Марию Гаврилову. Для этого в комнате Гавриловой, в момент ее отсутствия, от ее стула была отломана ножка, которая впоследствии и послужила орудием преступления.

– Но она же не умерла после удара! – возмутилась Соня Миндалина. – Это же не взаправду! Какое преступление-то?!

– Преступлением явился их преступный сговор против Гавриловой, – пояснила Удалова, бойко стуча по клавишам. – Дальше… Ваш покровитель, назовем его так, ударил, как они и договаривались, Маргариту Шлюпикову по голове, забрал орудие преступления и ушел. Правильно?

– Она так велела.

– Что было дальше?

– А дальше она вдруг умерла с чего-то. Сашка перепугался, клялся мне, что от его удара по башке она помереть не могла. Они потом еще даже и разговаривали. Начал меня теребить, чтобы я ножку эту от стула все равно подбросила и в милицию позвонила. А то разве дождешься, пока вы найдете! Да и убрать кто-нибудь мог бы.

– Понятно… – Влада усмехнулась. – А кроме ножки, ничего ваш Сашка не прихватил из комнаты Гавриловой? Она обмолвилась как-то Орлову, что деньги у нее из-под скатерти пропали.

– Может, и взял, бессовестный же был. – Соня вздохнула тяжело.

– Почему был?

– Так я вам уже в третий раз объясняю, – снова взорвалась она возмущенно. – Он должен был позвонить мне без пятнадцати двенадцать. Говорит, если позвоню, значит, все в порядке. Если нет, значит, меня прибили. Помер, мол, значит. И тогда велел идти сразу в милицию. Я ждала, ждала, не позвонил. Сама ему позвонила, не ответил. Вот я и здесь.

– А вещдоки тоже он велел нам передать? – Влада кивнула на сверток, в котором было несколько дисков и пара фотографий.

– Да, сказал, если не вернусь, неси все туда. Пускай, говорит, эти падлы не думают, что убили меня, и все! Сидеть им надо, сволочам этим! Но это он так сказал, а не я.

– Стало быть, Александр отправился на встречу? С кем?

– С Марковым Александром Ивановичем, – как стихотворение, зачитала заученную фразу Миндалина, именно как стихотворение – с выражением и нараспев.

– Цель встречи?

– Он его шантажировал.

– Кто кого? – не поняла Влада. – Марков вашего Александра или наоборот?

– Наоборот, – кивнула Миндалина. – Сашка шантажировал Маркова. Начала еще Марго, а он продолжил, решив, что упускать такой случай глупо.

– Что явилось предметом шантажа?

– Марго наболтала Маркову, что у нее есть запись того, как он со своей женой в гостинице милуется голышом. И, мол, за это надо платить большие деньги, иначе покажут на весь белый свет. Он и собирался платить!

– Так, минуточку, что-то я не пойму, – проговорила скорее для себя Влада, прервав печатание. – Если Марков собирался платить шантажисту, зачем ему было его убивать? И почему Марго наболтала, у нее, что же, не было такой записи?

– Конечно, нет! – округлила глаза-маслины Софья Миндалина. – Она придумала все от начала до конца. Была как-то в этой гостинице и узнала, что в холле камеры понатыканы. Как-то себя увидала в записи, все хохотала, какая она вышла толстая. Будто худышкой была на самом деле! Потом увидала Марковых, как они у стойки оформляются. Вот ей в голову и пришла шальная мысль денег заработать. Это она так Сашке рассказывала, когда просила его вещи у себя подержать, которые я вам сейчас принесла. И я, между прочим, не говорила, что Марков убил Сашку.

– Та-ак… Что-то вы меня совсем запутали! Марков не убивал, Марков готов был платить. Но платить, оказывается, было не за что… Зачем же тогда Марков был вызван на встречу? Что в таком случае собирался продать ему ваш Александр?

– А то, что его и убило!

– И что же это?! – Влада повысила голос, еще минута – и она точно завизжит.

– Вот тут все на этих штуковинах и на фотографиях. Сашка копии на встречу понес. Марго рассказывала ему, что несколько лет назад у них в фирме этого самого Маркова круто кинули с деньгами. – Соня смущенно глянула на Удалову. – Это он так мне рассказывал, я-то таких слов отродясь не слыхала.

– Дальше!

Про ту самую кражу Влада слыхала от самого Маркова, и ей сделалось жутко интересно. Даже мысли про Орлова не терзали теперь с такой силой.

– Так вот, Маркова круто кинули с деньгами, – снова повторила Миндалина и снова посмотрела виновато. – Вора вроде нашли, а он взял и удавился.

– Дальше! – уже приказывала Влада, про это она тоже слышала от Маркова.

– Вот… Потом прошло какое-то время, все успокоилось будто. И сам Марков вроде успокоился. Только Марго покоя не было. Все ей хотелось тех воров найти. К какой-то женщине на работе она все цеплялась, будто та была замешана. И она начала сама копать. Сашке моему рассказывала за коньяком, что милиция как следует этим делом и не занималась. Вор же удавился. Денег не нашли, конечно, но их особо и не искали. Все шито-крыто было у них.

– Марго решила провести собственное расследование? – уточнила Влада.

– Да, точно. Она начала заново обходить всех фигур… – Соня смущенно умолкла, все никак не вспоминалось заковыристое слово, которое Марго любила повторять Сашке.

– Фигурантов, – подсказала Влада с улыбкой.

– Да, да, именно. Она начала заново обходить всех фигурантов того ограбления. С кем хорошо говорила, кому угрожала, кому приплачивала. Долго, говорят, ходила. Не по разу и не по два. У нее чуть не полгода ушло на это.

– Нашла что-нибудь?

– Нашла. Жена того охранника, который удавился и на которого все свалили, сначала Марго на порог не пускала, а потом все же пустила. Деньги, как говорила Марго, всем нужны. Так вот она разговорилась и призналась, что никаких денег ее мужу не дали, хотя и обещали.

– Так он все же был замешан?! – изумилась Влада.

– Выходит, так. Он будто и план проезда своей рукой нарисовал тем, кто напал на них на дороге. Машину там, что ли, ограбили, точно не скажу, Сашка не рассказывал. Так вот этот охранник сам рисовал тем людям схему проезда. По дороге на них и напали. Но не убили, мол, а просто в багажник посовали связанными.

– Что было потом?

– А потом он стал ждать, когда с ним за услуги расплатятся. Ему даже будто дали что-то, но мало. Денег, Марго говорила, ужас сколько украли! А ему гроши только и подкинули. Он начал возмущаться, жене все жаловался, что звонит по всем телефонам, а ему не отвечают. А однажды пришел с работы, жена рассказывает, возбужденный такой, взвинченный. И фотографии вот эти ей велел спрятать. – Соня потыкала пальцем в фотографии, которые принесла в милицию. – Если, говорит, они платить за мою работу не хотят, будут платить за свою безопасность и свободу. Хорошо, говорит, что я их вместе подловил, один из них редко наведывается. И никогда не афиширует свой приезд. Жена фотографии отвезла матери в деревню, спрятала понадежнее. А через два дня ее муженек-то и повесился. Только не сам он будто. Марго говорит, что добыла за деньги запись с камер, которые у них на работе наблюдают. Сначала они будто пропали, милиция их вроде не нашла, записи-то эти. А она вот каким-то образом их откопала. И там на записях этих, мол, очень хорошо видно ту женщину, которая со своим сообщником разговаривает. Быстрова ее фамилия. А мужик этот под ее любовника косил. А перед этим он из комнаты охранника выходил. Да вы сами посмотрите, тут вот на этих штуковинах вроде все записано. Сашка сказал, что там все-все видно. И на одной там Марго…

– Понятно.

Влада вертела в руках диски, внимательно рассматривала фотографии, на которых, кажется, ссорились двое мужчин весьма представительной наружности. Встреча их происходила в сквере, Влада узнала это место, за спортивным комплексом «Юпитер», в зарослях акации, забитых мусорными мешками со строительными отходами. Согласитесь, не очень приятное место для встречи важных персон, а они все же встретились именно там. Уж не потому ли, что попадаться на глаза никому не хотели?

Просматривать компьютерные диски Влада поостереглась. Есть у них в отделении специалисты, пускай занимаются. А то еще что-нибудь сотрет ненароком.

– И ваш Саша захотел сдать этих двоих Маркову? – уточнила она, продолжая рассматривать снимки.

– Да. Он сказал, что Марков просто офигеет, когда узнает, кто его обокрал.

– Это ваш Саша так сказал?

– Сначала Маргарита, потом он за ней повторил.

– А что же Маргарита… Что думает ваш Саша по поводу ее кончины? Кто ее мог убить?

– Теперь уж он, наверное, ничего не думает, – опечалилась Соня Миндалина, согнулась пополам, поставив локти на коленки, и всхлипнула в растопыренные ладони. – Не позвонил же и не ответил! Помер он, чую, помер… А Марго вон тот прибил, – и она, привстав, ткнула пальцем в одного из мужчин на фотографии. – Сашка его видел, выходя из подъезда в то утро, когда с Марго беда приключилась. Сначала он на него внимания не обратил. Увидел и пошел. А когда Марго померла, он ее сверток вскрыл, все посмотрел – и фотографии, и кружки эти в свой компьютер совал – и обмер. Говорит, знаю я, кто Маргариту убил. Вот этот мужик, говорит, со мной у подъезда встретился. А потом он его день спустя в нашей коммуналке увидал, как он из комнаты Марго выходил.

– И он решил его шантажировать? Марго ведь наверняка не удержалась от шантажа, вела двойную игру. И Маркову обещала сдать воров, и ворам хотела продать компромат. Да еще Маркова зажала гнусным шантажом о гостинице. Какая же она…

– Сашка говорил про то, что Маргарита плохо кончит, – начала вспоминать Соня. – После ее гибели не говорил об этом, а вот до того, как ее убили, опасался. Зря, мол, она на два фронта решила воевать. Где-то, говорил, рубежи не удержит.

– Ну а сам он звонил этим двоим? Или…

– Звонил, – горестно поджала губы Миндалина. – Говорить только ничего не стал, а так позвонил вон тому, с которым в подъезде встретился. Помолчал и трубку бросил.

– Звонил с мобильного? – вздохнула Влада, поражаясь скудоумию горе-шантажиста.

– Да, с мобильного, только Сашка на рабочий ему звонил. Знал, где он и в каком кабинете сидит, когда прилетает в фирму. Это ему Марго все рассказала.

Что это меняет-то? Получить распечатку проще простого, где обозначился телефон Александра. Установить личность абонента также не составляет особого труда для влиятельного человека. А установив его, возможный убийца узнал в нем того парня, с которым столкнулся у подъезда. Начал за ним следить. Наткнулся на тот факт, что Александр встречается с Марковым, перепугался и убил Александра… А что тогда с Марковым?

– Так, пока все понятно.

Она распечатала показания Миндалиной, заставила ее их подписать, проводила ее до двери и попросила никуда из города не отлучаться. Потом сунула в сейф вещдоки, принесенные женщиной, вместе с протоколом допроса, выключила свет в кабинете, заперла дверь и пошла на выход.

– Все, закончили? – уточнили из дежурной части.

– Вроде да.

– Не будешь Орлова ждать?

– Орлова? Ждать? Откуда? – округлила Влада глаза.

– Так он был тут. Оформил одного гаврика, щас скажу фамилию… Марков, во! Марков Александр Иванович у нас тут под замком, да.

– А сам Орлов где?!

Она не знала, пугаться теперь или беситься от бессильной ярости.

Как и где он заполучил Маркова?! Присутствовал при встрече Александра с Марковым? Где тогда Александр? Если тот убит, а Марков арестован, стало быть, Марков и убил его? А… а Орлов там что делал?! Следил за одним из них? Получается, что так. Но Марков ведь не мог убить. Не мог, это не в его интересах. Он сегодня должен был узнать всю правду. Зачем ему было убивать?

– Что вообще здесь происходит? – не удержалась она от возгласа, не адресуя его никому конкретно.

Но дежурный тут же живенько отозвался.

– Орлова тут двое дожидались, когда он арестованного привел. Один из наших, второй – прощелыга какой-то. Про какую-то женщину они говорили и ушли все втроем. Этот, что из наших, сказал: пошли спасать фею.

– А дальше что?

Влада ошалело моргала, не зная, как ей теперь поступить. Ехать домой или нет? Если уедет, то проспит все самое главное. И завтра утром Орлов будет ходить гоголем. Как же, он теперь герой дня! Он во всем разобрался! А то, что Влада только что опросила самую важную свидетельницу и приобщила к делу вещественные доказательства, пройдет незамеченным, вторым планом. Ее даже и слушать никто не станет. Орлов так уж точно.

– А я была уже здесь, когда Орлов привез задержанного?

– Да. Я ему еще объяснял, почему у него в кабинете свет горит.

И даже не поднялся! Даже не позвонил!

Владе снова захотелось завизжать тонко и пронзительно, чтобы оглохли все и она в том числе.

Нет, ну вот почему он так с ней поступает, а?! Что она ему такого сделала?! Даже ведь не поволновался, что она ночью одна в отделение добиралась. Пускай она на машине дядькиной, что с того? До машины и от машины еще добраться нужно. На нее ведь могли напасть, а где надежное мужское плечо?..

За гневными мыслями Влада не заметила, как задремала в глубоком кресле в дежурке, куда ей позволили войти. И ведь пропустила-таки все самое главное. Очнулась, когда на улице уже начало светать.

– А… – она потянулась и зевнула, проглотив в зевке вопрос, который даже во сне не давал ей покоя. – А что, Орлова так и нет?

– Почему нет? У себя в кабинете, допрашивает по очереди подозреваемых, – объяснил дежурный. – Вас будить не велел. Сказал, что и так устали.

– Так и сказал?! – раздула ноздри Влада и качнула головой. – Скажите пожалуйста!

– Что: коса на камень? – осклабился в догадливой улыбке дежурный. – Бывает… Орлов крут норовом. Начальства не признает. Но пашет, скажу я вам, день и ночь. Вот сегодня за ночь троих в отделение доставил. Шутка ли!

То, что она ночью тоже работала, прошло, как и ожидалось, незамеченным. И то, что ждала Орлова, уснув, согнувшись в три погибели в кресле, тоже никого не взволновало.

А Орлов снова герой дня!!!

– Доброе утро, – произнесла она не без издевки, влетая в кабинет.

Орлов сидел напротив того самого красавчика, в изображение которого на снимке не так давно тыкал палец Софьи Миндалиной, и играл авторучкой, между прочим, с ее стола. На ее приветствие едва кивнул.

Ничего у него не выходит, сразу поняла Влада, осторожно пробираясь на свое место.

– Стало быть, гражданин Гнедых Кирилл Андреевич, вы продолжаете утверждать, что нанесли Эмме Быстровой телесные повреждения…

– Слабые! – поднял тот кверху указательный палец. – Слабые телесные повреждения.

– …В целях самообороны?

– А как же еще?! Я пришел в гости к другу, а на меня из-за двери набрасывается взбешенная женщина с тяжеленной вазой! Ваши действия?

– А вам не кажется, что время для визита к другу весьма неподходящее?

Орлов уже просто цеплялся, поняла Влада. Ему нечего было предъявить. А тот был крепким орешком, это она поняла сразу, и ни на какие орловские уловки не поддавался. И Орлов бесился. И на Владу совершенно не смотрел.

– Позволю заметить, что это, пардон, совершенно не ваше дело, – ухмыльнулся наглец. – К своему другу, который, кстати, оказался в весьма плачевном состоянии, я могу приходить когда захочу.

– А друг у нас?.. – встряла Влада, стремительно метнулась к сейфу, достала фотографию из вещдоков и потрясла ею перед носом Гнедых. – Он?

Это, конечно, не было ударом под дых, но подножкой для самоуверенного наглеца стало ощутимой. Даже чуть побледнел. И думал долго, прежде чем кивнуть.

– Он. А… А откуда у вас эта фотография?

– Оттуда! – так же нагло, как и он до этого, ухмыльнулась Влада. – И у меня имеется не только фотография, поверьте, но и еще кое-что поосновательнее.

– И что же? Что еще у вас есть?

– А все то, что сегодня ночью вы забрали с трупа Александра. Которого? Да того самого, что по неосторожности взял и позвонил вам однажды на рабочий телефон. И говорить-то, чудак, не стал, не осмелился. А позвонил и тем самым засветился. Вы заволновались, решили пробить неразговорчивого абонента. И когда вы на него, Кирилл Андреевич, если не ошибаюсь, вышли, то узнали в нем того самого парня, что встретился с вами в день убийства Марго прямо на ступеньках ее подъезда. Как вы ловко орудуете шприцем, оказывается!.. А через день после убийства Александр увидел вас, выходящим из ее комнаты. Не понял поначалу, зачем вы там, с какой целью. А когда унаследованные от Марго вещественные доказательства вашей вины вскрыл и ознакомился, то сразу все понял. А вы ведь и не знали поначалу, что Марго ему все на сохранение отдала. Это потом дошли искрометным своим умом, когда он сдуру позвонил вам, а говорить не осмелился…

Сначала у Гнедых зашлась багровым шея, потом медленным заревом все поползло за уши, перебросилось на щеки, надавило на веки и даже непонятно почему увлажнило глаза. Он пытался сейчас соображать, как вести себя с ними дальше, это было понятно. Но он ведь не мог знать, что именно украл у убитого им ночью в парке человека? Не мог.

Это уже Влада соображала наперегонки с ним.

У него просто-напросто не было на это времени, раз он сразу после убийства рванул к своему сообщнику и был остановлен там Орловым.

Надо было импровизировать.

– А вы думали, что Александр пошел на встречу с Марковым с единственным экземпляром компромата на вас и вашего сообщника?! – выгнула она брови крутой дугой. – Ну… Кирилл Андреевич, вам как профессионалу непростительно. Вот оно все у меня.

И, распахнув дверцу сейфа, Влада развернула веером компьютерные диски в ярких коробках.

– И еще вы не знали и знать не могли, что Александр, прежде чем идти на встречу, подстраховался.

– Каким образом? – отозвался хриплым голосом Гнедых, не понимая, наверное, что тем самым выдает себя.

– Он сказал своей тетке, назовем ее так, что позвонит ей без пятнадцати двенадцать ночи. Во сколько должны были встретиться Александр с Марковым? – Это она уже Орлову вопрос адресовала, поглядывая на него немного свысока.

– В половине двенадцатого, – ответил тот нехотя.

– Вот! Все правильно. Он надеялся переговорить с Марковым, обсудить все и освободиться к назначенному тетке времени. Но он не позвонил и не ответил на ее звонок. И тогда она, точно следуя указаниям Александра, пришла в отделение, вызвала меня и… Будете говорить, гражданин Гнедых?! – Влада повысила голос. – В ваших интересах сейчас рассказать нам все. О том, как вы ограбили Маркова, а потом убили охранника, мы все знаем. И даже имеем неопровержимые доказательства вашей вины в деле об убийстве Маргариты Шлюпиковой.

Она перехватила взгляд Орлова.

Он все понял. Понял, что она немного того, привирает. Но одобрил ее, даже погладил как-то так нежно взглядом и подбодрил. Она просто услышала, как он заговорщицки шепчет ей на ухо:

– Давай, давай, девочка, дожимай его. Если сейчас он нам явку с повинной не напишет, он соскочит. У нас ведь с тобой на него ничего нет. Так, пыль одна. И надо дожать его. Давай, девочка, давай!..

– И то, что сегодня ночью вы убили Александра, перехватив его до встречи с Марковым, понятно даже малолетнему ребенку.

– У вас нет доказательств, – вяло огрызнулся Гнедых.

– Ошибаетесь! А вот тут вы ошибаетесь! – встрепенулся Орлов. – Группа молодых людей, тусующаяся в парке еженощно, опознала вас по снимку.

Гнедых дернул шеей, но промолчал.

– И соседи Пилюгина Ивана Степановича опознали вас по фото.

– А это кто еще такой? – спросил Гнедых. – Не знаю я никакого Пилюгина…

– А может быть, он знаком вам под другим именем? Пеликан… Как? Знакомо? – Орлов удовлетворенно хмыкнул, заметив, как панически заметался взгляд Гнедых. – Вы с Марком наняли его, чтобы он убил Ингу Быстрову. Скажу даже почему! Ваш сообщник все рассказал мне, непонятно, почему вы до сих пор упрямитесь. Она подслушала случайно ваш разговор и грозила разоблачением. Говорила, что все расскажет Эмме, а та Маркову. Что она выведет вас на чистую воду. Ведь это вы устроили ограбление на дороге. Не отрицайте, Гнедых, мы все знаем. Нам даже ваши показания не нужны теперь. Их вы можете написать только для того, чтобы облегчить свою участь. Глядишь, и смягчится суд и не вынесет вам пожизненное.

– Чего это сразу пожизненное? – криво ухмыльнулся Гнедых. – За кого? За эту суку рыжую?! Так она шантажировала меня. И Александр этот шантажировал. У меня есть смягчающие вину обстоятельства. Я был загнан в угол. А что деньги украл… Так они уже ворованными были. У государства ворованными. А охранника того Марк придушил, я его не трогал. Все, что я сделал, так это оформил Марку пропуск в фирму, когда наезжал туда, и все. Я же никогда не светился, когда приезжал. Меня там мало кто видел. Заходил я туда крайне редко, все больше после работы или в обеденные перерывы. Марков один видел, редко когда его секретарша, но ей велено было молчать. Это вот в последний свой визит мне пришлось в фирме появиться открыто. Так Марков захотел.

– И Инга Быстрова шантажировала вас тоже?

– Так это Марк! – взвился тут же Гнедых. – Я ни при чем! Он захотел от нее избавиться. А это его право. Он муж. Я еще пытался отговорить его, что, мол, с бабой не сладишь? Он и слышать ничего не хотел. Говорил, что, если Инга что задумает, ее не сломить.

– А Пеликан где засветился, что убит был вами?

Орлов готов был себя расцеловать, и расцеловал бы, если бы смог. Он ведь не был у соседей Пеликана. И дело о его убийстве вообще было в другом районе. Ляпнул интуитивно и попал! Молодец он? Еще какой! С ребят соседнего отдела магарыч!

– В камеру слежения он попал, – нехотя признался Гнедых. – У Эммы в подъезде камера стоит. Пеликан в нее попал, хотя его и предупреждали, чтобы он был осторожнее. Мне из милиции шепнули, что знают, кто убил жену моего знакомого, но пока, мол, еще доказательной базы мало. Вот пока они ее собирали, я его и убрал.

– Вот бумага, ручка, пододвигайтесь к столу, гражданин Гнедых, и пишите, – приказал жестко Орлов.

– Что писать?

– Явку с повинной писать, Кирилл Андреевич. Вы же не хотите пожизненное? Нет. Пишите, пишите. Обо всем пишите. Молите бога, что смерть Маши Гавриловой – результат несчастного случая, а то и за это ответили бы. Пишите! А начните, пожалуй, с того самого ограбления…

Глава 23

– Добрый день, что желаете?

Молоденькая девушка за стойкой улыбалась им теплой хорошей улыбкой. Марков осторожно глянул себе за спину, пытаясь отыскать глазок видеокамеры. Вон она, все правильно. Ее никто и прятать не думал.

– Мы желаем двухместный номер, – проговорил он, покосившись на жену.

– Номер для молодоженов, – подсказала Сашка и, как последняя забияка, пнула его коленкой в ногу. – Есть такой?

– Найдем, – девушка понимающе улыбнулась, приступив к оформлению. – Пожалуйста, ваши ключи. Третий этаж. Хорошего отдыха…

– Как думаешь, отдых будет хорошим? – одними губами, почти беззвучно, спросила его Сашка в лифте.

– Он будет просто замечательным, Сашок. – Марков тут же полез к ней под блузку. Получил по руке, потом снова по ноге и проговорил со вздохом: – Мы его выстрадали. И знаешь, говорят, о покойниках либо хорошо, либо ничего, но какая же она…

– Сволочь! – в одно слово закончила с ним Сашка и рассмеялась. – А мы-то с тобой, мы-то хороши. Как могли подумать такое о порядочных людях? Здесь же конкурсный отбор на рабочие места, служба безопасности, и хозяин гостиницы твой давний знакомый. Разве могли они тут такими пакостями заниматься? Марго поверили!

– Мы просто были в панике, Сашок. А когда паникуешь, не соображаешь вообще ничего.

– Да… Гнедых-то как раз под воздействием паники написал явку с повинной. Если бы посидел хоть пару часов в камере, пришел в себя, то ни за что бы не поддался никакому давлению. У них же, по сути, ничего на него не было.

– Ну, кое-что было, конечно. Но ты права, взять его голыми руками было бы очень сложно. Такой…

– Гад! – снова одновременно проговорили они. – А мы ему еще верили!.. Эмма как? Оправилась?

– Все нормально. У нее сиделка какая!

– Сергей?

– Конечно. Не отходит, воркует, цветы, фрукты. Слышал я, предложение ей официальное сделал.

Лифт остановился на третьем этаже. Марковы вышли, огляделись и свернули влево. В самом конце коридора, устланного новенькой ковровой дорожкой красивого изумрудного цвета, располагался их номер. И замок не заело, и дверь открылась бесшумно, и оттуда на них пахнуло приятной прохладой, а вот что-то замешкались на пороге, не решаясь переступить.

– Что-то боязно как-то, Саш, – поежилась Александра. – Как думаешь…

– Мы же оба этого хотели, Сашок! Чего ты? Я думаю, что все будет замечательно, – подтолкнул он ее в спину.

– Да? Прямо как тогда? – Она засмеялась, повиснув у него на шее.

– Лучше, Сашок, все будет много лучше…

… – Удалова, какая же ты скандалистка! – притворно возмущаясь, раздул щеки Орлов, отодвигая от себя пустую тарелку из-под плова. – Вот если бы ты так великолепно не готовила, то я бы тебя сейчас точно утопил бы!

– Не утопил бы, – проворчала она, швыряя его тарелку в котел с водой. – Я плаваю лучше тебя. И вообще, чего ты возмущаешься? Договорились же, я готовлю, ты посуду моешь.

– Я не люблю ее мыть, Владь, – заныл Орлов, падая со складного стула на коленки. – Дома не люблю в горячей воде ее мыть. А тут на озере и подавно. Ну вымой сама, а!

– Вот гад, а! И это твоя благодарность?! После того, как я ему на блюдечке раскрытое преступление преподнесла! И после этого!.. Он меня… посуду заставляет мыть, и где? На рыбалке! Нет, гад ты все же, Орлов. И не смей ползать по траве на коленках, озеленишь штаны, а мне потом отстирывай!

– Слушай, Удалова, – он прищурился, наблюдая за тем, как она с остервенением отмывает мочалкой застывший жир на тарелке, – а ведь мы скандалим так, будто прожили бок о бок лет десять.

– Да с тобой день за пять! – отозвалась она со смешком. – И не живем мы еще с тобой, а просто… Ну, встречаемся как бы.

– А жить-то вместе надо, Удалова. Левин тут гаденько намекал про неуставные отношения. Придется… Ой, придется нам жениться с тобой, Удалова.

– С ума сошел! – фыркнула она, гася счастливую улыбку. – Я за тебя не пойду.

– Это почему?

– Потому что ты очень сложный человек. Потому что ты… Потому что ты тогда не звонил мне и на работе вел себя отвратительно.

– Это как?

– А по уставу! – огрызнулась она и запустила в него намыленной мочалкой. – Отворачивался, вежливым был таким, что по башке тебе треснуть хотелось.

– Ну… – Орлов почесал макушку, вспомнив, как пытался себя от Влады отучить, да не вышло. – Ну, было дело, каюсь. Но ты ведь меня простишь, Владь?

– С какой стати? Это Эмму Быстрову ее жених простил, и даже, слышала я, уже в загс успели сбегать. А я… А я не знаю, что с тобой дальше делать, Орлов.

Она вытащила из палатки одеяло, расстелила возле стола на траве и растянулась, стащив через голову кофту.

Орлов опешил.

– Ты чего делаешь, Удалова, ошалела, что ли?! – заорал он, пытаясь надеть на нее кофту снова. – Ты же без лифчика!

– Ну и что? – Она начала сопротивляться, кофта трещала. – Кто тут нас увидит?

– Я! – заорал он, подхватил Владу с земли и потащил в палатку. – Я увижу, и какая теперь к чертям рыбалка, а? Так клюет, а тут ты без лифчика, елки!

– Клюет у него, – она затихла, прижавшись к нему, провела пальцами по его щеке, по губам. – Главное, Орлов, что ты на меня клюнул, а остальное все подождет…

Content

Галина Романова
Завтра не наступит никогда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23