Наталья Александрова

Порванная струна

Скрипка пела то высоким прозрачным девичьим голосом, то низким хрипловатым зрелым контральто. В ее звуках было все: и бесчисленные оттенки страсти, от ревнивой жажды обладания до нежной жертвенности, и молитвенный экстаз, и горький надрыв, и светлая вера. Нежность и грубость, ласка и угроза… Этот инструмент больше всех других напоминает человеческий голос, не случайно лучшие скрипки имеют собственные имена и стоят целые состояния.

Скрипка заплакала с берущей за душу щемящей тоской и замолчала… Мужчина вынул кассету из магнитофона и спрятал ее в нагрудный карман, ближе к сердцу. Он мог слушать эту запись бесконечно, но сегодня у него были дела. Неотложные дела.

Наверное, пересадочный узел между станциями метро «Гостиный двор» и «Невский проспект» – это самое людное место в Петербурге. Особенно в час пик.

В самый что ни на есть час пик, ровно в половине шестого вечера, по короткому пересадочному эскалатору снизу вверх ехал молодой, бедно одетый мужчина – китайская кожаная куртка, потертая кепка, помятое, скверно выбритое лицо. Он ехал, внимательно вглядываясь в людей, спускающихся навстречу. Как раз посредине эскалатора он увидел человека в длинном оливковом плаще, темной шляпе, черных перчатках и крупных очках с дымчатыми стеклами.

Увидев друг друга, эти двое, перегнувшись через разделявшую их нейтральную полосу, протянули одинаковые с виду сложенные газеты и обменялись ими. После этого обмена они разъехались, утратив интерес к окружающему. Дальнейшее их поведение разительно отличалось.

Мужчина в оливковом плаще, спустившись на станцию «Невский проспект», смешался с толпой, прошел насквозь всю платформу и на другом ее конце, оглядевшись по сторонам и убедившись, что в окружающей толчее никто не обращает на него внимания, вынул из кармана полиэтиленовый пакет, осторожно снял перчатки, стараясь не прикасаться к ним голыми руками, бросил их в пакет. Затем снял шляпу, смял ее и опустил туда же. В тот же пакет бросил и очки. Затем этот пакет опустил в скромно притулившийся в углу ящик для мусора и, снова оглядевшись по сторонам, нырнул в подошедший поезд.

Человек в дешевой китайской куртке, поднявшись на станцию «Гостиный двор», прошел несколько метров в окружающем его плотном потоке пассажиров, затем, воровато оглядевшись по сторонам, развернул сложенную газету. Увидев внутри небольшую стопку нарезанной газетной бумаги, он удивленно пожал плечами, на всякий случай пошевелил бумажную куклу пальцем… и тут с ним случилось что-то совсем непонятное. Он резко закашлялся, уронил на пол газету и ее содержимое, схватился за грудь. Лицо его посинело, кашель перешел в клекочущий хрип, он закачался, попытался вырваться из окружающей его равнодушной торопливой толпы. Спешащие по своим делам люди недовольно косились на странного человека: кажется, ему плохо? Больной – так сиди дома, не мешай занятым людям!

Человек в китайской куртке еще раз покачнулся и упал на колени. Он хрипел, задыхаясь, на губах у него выступила белесая пена. Толпа раздалась, обтекая его. Какая-то сердобольная женщина крикнула дежурной по станции, что мужчине плохо, и побежала дальше по своим делам. Через несколько минут в толпе, как ледокол среди крошащихся льдин, появился недовольный толстый милиционер: первое, что пришло в голову дежурной, – это что мужик просто выпил лишнего. Однако когда сержант пробился сквозь человеческое море к своему потенциальному клиенту, тот уже лежал на полу, не подавая признаков жизни. Рядом с ним валялась затоптанная газета и рассыпанная стопка нарезанной бумаги.

Теперь многие с любопытством смотрели на происходящее – как-никак событие, разнообразящее серое течение будней. Но один человек внимательно наблюдал за происходящим не из праздного любопытства. Он незаметно следил за мужчиной в китайской куртке с того самого момента, когда совершался обмен газетами на эскалаторе. Теперь же он старался находиться неподалеку от места происшествия, чтобы не упустить ничего существенного, но и не попасться на глаза толстому милиционеру или какому-нибудь слишком наблюдательному пассажиру.

Сержант выпрямился и с тоскливым неудовольствием сказал дежурной:

– Умер. Теперь хлопот не оберешься. Труповозку вызывать, наверх его поднимать, акт составлять…

Заинтересованный наблюдатель, хорошо расслышав последнюю фразу, смешался с толпой и исчез.

Спустя полчаса он нашел работающий таксофон, набрал номер и, дождавшись ответа, ехидно произнес:

– Сюрприз! Вы думали, что так просто от меня отделались? Просто и дешево? Так вот теперь цена удваивается. Это вам наказание за скупость. Знаете ведь, как говорят? Скупой платит дважды. Кроме того, это будет расплата за убитого вами человека. И не думайте, что имеете дело с лохом. Факс спрятан в достаточно надежном месте. Процедуру обмена его на деньги я сообщу вам дополнительно. Чао!

Повесив трубку, он сел в подъехавший троллейбус, весьма довольный своей предусмотрительностью. Хорош бы он был, если бы сам пошел на встречу! Эти сволочи даже не собирались платить ему, решили, что дешевле убить… Пашка Топталов согласился за бутылку обменяться посылками – и в результате лежит сейчас на полу в метро… При этой мысли где-то глубоко в душе шевельнулась совесть, но очень быстро затихла.

Выйдя из троллейбуса на своей остановке, он купил в круглосуточном магазине хлеба, колбасы и водки – надо же обмыть свое удачное избавление от смертельной опасности.

Открывая дверь своей квартиры, он заметил, что ключ туго поворачивается в замке, но не придал этому большого значения. Переобулся в прихожей, прошел на кухню, открыл дверцу холодильника…

И в это время за спиной у него раздался негромкий голос:

– Сюрприз!

Он резко обернулся. Позади него стоял мордатый парень с короткой бандитской стрижкой. Его поза и выражение лица олицетворяли собой полный крах всяких надежд на мирный исход переговоров. Второй человек, значительно старше и вальяжнее, сидел верхом на стуле и саркастически улыбался.

– Сюрприз! – повторил он и стер с лица улыбку. – Так что ты там говорил насчет обмена факса на деньги? Я тебя, козел мелкий, очень огорчу: никаких денег не будет. Ты отдашь нам факс совершенно даром и еще будешь ползать на коленях и умолять, чтобы мы его взяли. Скупой, говоришь, платит дважды? Ну-ну. А дурак? Не с лохом, говоришь, дело имеем? А кто же ты, как не лох? Самый натуральный лох. Мишаня, упакуй клиента.

Мордатый Мишаня легонько ткнул «клиента» в бок, лишив его всякого желания сопротивляться.

Пожилая женщина перехватила поудобнее две хозяйственные сумки и с трудом приоткрыла тяжелую дверь подъезда. Пожалуй, сегодня она зря набрала в магазине столько круп, да еще и муки пакет прихватила. Но с другой стороны, кто знает, когда еще выберешься в магазин? Вот сегодня с утра морозец легкий, и машина посыпала все дорожки песком, так что не скользко. А завтра может все растаять, сверху пойдет мокрый снег, и под ногами будет сплошная скользкая каша. Она не может ходить, когда скользко, потому что боится упасть и сломать шейку бедра. А это в ее возрасте подобно катастрофе – будешь лежать без движения, и ухаживать некому. Все-таки годы – вещь неприятная…

Размышляя так, пожилая дама медленно поднималась по лестнице. Дом был старый, без лифта, лестница не очень крутая, но зато ступенек множество – потолки-то в доме три с половиной метра! На площадке между вторым и третьим этажами старушка привычно остановилась передохнуть. Поставив сумки на широкий подоконник, она отвернулась к полукруглому окну, глядя на знакомый вид – магистраль Литейного проспекта. Сверху послышались спускающиеся быстрые шаги, старушка медленно повернула голову. Шаги были уже совсем рядом. На площадке показалась высокая девушка в белой короткой шубке. Старушка машинально отметила, что девушка незнакомая, что она, прожившая в этом подъезде без малого сорок лет, девушку эту видит первый раз в жизни. Но ничего удивительного – многие квартиры поменяли хозяев, очевидно, и эта девушка из новых жильцов.

Девушка между тем, поравнявшись с пожилой женщиной, внезапно оттолкнула ее и схватила с подоконника сумки. Старушка опомнилась, когда похитительница была уже на пролет ниже.

– Паспорт! – слабеющим голосом пыталась кричать старушка.

Она прислонилась к подоконнику, потому что ноги ее не держали. Хлопнула дверь подъезда, и мелькнула внизу белая шубка. В глазах у пожилой женщины потемнело, она пошатнулась. Дрожащей рукой она нашарила в кармане сердечное лекарство, сунула таблетку под язык. Чуть полегчало. Убирая в карман тюбик с лекарством, она нащупала там же ключи от квартиры. Вот и славно, не нужно замки менять! Что там было в сумке? Кошелек, а в нем денег не так уж много – во-первых, потому что шла из магазина, а во-вторых, потому что вообще не носит с собой много денег, да и неоткуда у пенсионерки большим деньгам взяться.

Значит, кошелек, в нем квитанция об оплате за квартиру, рецепт на очки и еще паспорт… Вот это плохо, но грабительнице паспорт ни к чему, значит, его могут подбросить. Сказав себе, что все не так уж страшно, старая женщина собралась было подняться в квартиру, как вдруг открылась дверь на третьем этаже. Вышел молодой человек невысокого роста, провожаемый соседкой, тоже пожилой женщиной. Она вгляделась в поднимающуюся старушку и ахнула:

– Александра Михайловна, голубушка, да на вас лица нет! Что-то случилось?

– Ох, милая, меня ограбили!

– Да где, когда?

– Вот только что, прямо на площадке, девчонка схватила сумки – и бежать.

– Вы подумайте! – воскликнула соседка. – Средь бела дня! Наркоманка небось какая-нибудь…

– Давно? – внезапно вмешался молодой человек.

– Минуты три…

– Как она выглядела?

– Такая… в белой шубке коротенькой… высокая… – Старушка на миг прикрыла глаза вспоминая, как мелькали на бегу ноги девушки. – Сапоги черные на каблуках.

– В какую сторону? – крикнул молодой человек уже на бегу.

– Направо по Литейному… да только куда же он, поздно уже… – Старушка беспомощно оглянулась на соседку.

– Андрюша, куда же ты? Не догонишь! – кричала та, перевесившись вниз.

Но ответила соседкам только хлопнувшая дверь подъезда.

Я вылетел из подъезда, чувствуя хороший спортивный азарт. Во-первых, жалко было старуху – небось живет на пенсию, а какая-то зараза отнимает последние деньги. Уж ей-то небось легче заработать! В крайнем случае трахнулась бы с кем-нибудь за деньги, а уж старуха-то на панель точно пойти не может. Совесть нужно иметь, милая девушка!

Во-вторых, от меня не укрылось легкое пренебрежение в глазах пострадавшей старушенции – дескать, где ему догнать, такому мелкотравчатому… Вот интересное дело, какое отношение имеет мой рост к бегательным способностям? Несведущие люди думают, что быстрота бега зависит только от длины ног. Это не совсем так, вернее, совсем не так. Главное в нашем деле – это тренировка и правильное дыхание. Но я не собираюсь раскрывать посторонним свои секреты.

Направо по Литейному никого не было видно. Машины и общественный транспорт по проспекту не ходили – давно уже клали какое-то особенное дорожное покрытие, да не больно торопились, потому что в данный момент работы вообще никто не вел. Это было мне на руку, потому что передвигаться по Литейному можно было только пешком, так что девица не могла уехать от меня на троллейбусе.

Не подумайте, что я размышлял, стоя как дурак посреди проспекта. Напротив, мысли посещали меня на бегу. Если девица не свернула в какой-нибудь подъезд, то она должна быть впереди. Не снижая темпа, я взлетел на стоявший у края тротуара брошенный асфальтовый каток. Впереди стоявшая женщина отшатнулась, увидев меня на крыше – еще бы, только что парень был на земле, и вдруг – как по воздуху переместился на крышу катка. Это мои обычные шуточки, ничего в них сложного нет, если уметь владеть своим телом, но люди этого не знают и потому удивляются.

Впереди мелькнула белая шубка. Лапочка как раз сворачивала направо в переулок – не идти же по всему Литейному пешком. Я кубарем скатился с крыши катка и ринулся дворами наперерез. Скоро мы встретимся, и я отучу девочку грабить беспомощных старушек! Потому что бабули и не представляют, как быстро я умею бегать…

Хороший темп, и дыхание совершенно не сбивается. Несколько проходных дворов – это для меня не расстояние, я бегаю километры. Я сделал спринтерский рывок и вылетел в переулок как раз за белой шубкой. В последний момент я успел затормозить, потому что в голову закрались кое-какие сомнения. Дело в том, что белая, по утверждению потерпевшей бабуси, шубка оказалась песцовой. И сама девица была просто шикарной – высокая, длинноногая, с пышной гривой пепельных волос. Стоп, кажется, я не туда попал! Потому что самого главного я не сказал: у девушки в руках не было никаких сумок, никаких авосек, даже маленькой дамской сумочки не было. Н-да-а, погнался за шубкой, да не за той. Потому что представить себе, что девушка в шубе ценой в три тысячи баксов станет грабить бедную старушку из-за того, что ей не хватает на дозу, – это выше моих сил.

Почувствовав мой взгляд, девица оглянулась. С лицом у нее тоже было все в порядке. Красивое лицо, глаза большие. Но я не стал пялиться, а поскорее отвернулся и вжал голову в плечи. Мужчин моего роста такие красотки просто не замечают. Тем не менее я немного увеличил расстояние между собой и девушкой, потому что в переулке никого не было. Вряд ли она испугалась бы моего преследования, но на грубость спокойно можно нарваться. Очень не люблю, когда начинают прохаживаться насчет моего роста, что-нибудь вроде «метр с кепкой, а туда же…». И это самое мягкое выражение, бывают и похуже. Хотя я к женщинам на улице никогда не пристаю, не имею такой привычки.

Машинально идя за девушкой по переулку, я думал: как же я так прокололся? Однако все приметы совпадали: белая коротенькая шубка, черные сапожки на каблуках. Еще на девушке была черная короткая юбка, так что ноги были отлично видны. Отличные, длинные, хорошей формы ноги. Девушка шла свободным шагом – не частила, как многие дамы на высоких каблуках, не семенила, не переваливалась как утка. Знаю, что такая походка получается, если в детстве заниматься спортом – гимнастикой, например, либо же сейчас – шейпинг, аэробика и тренажеры…

Длинноножка вышагивала впереди меня вроде бы и не торопясь, но отмахала уже полпереулка. Вот что бывает, когда в ногах удачно сочетается длина бедра и голени, – и красиво, и ходить удобно!

Вижу, как вы все усмехаетесь, знаю, что ничего мне с такими не светит, но обожаю женщин с длинными ногами! Можете объяснять это как угодно – хоть по профессору Фрейду, – мне все равно.

Можно идти за ней очень долго, но все равно я никогда не спрошу ее: «Ах, простите, девушка, а это не вы ли, случайно, вот только что увели две хозяйственные сумки и кошелек у пенсионерки?» Представляете, что она мне ответит? Я тоже представляю, поэтому и подходить не стану.

Стало быть, девица не та. Но куда же в таком случае делась та, что ограбила старушку? Не было в окрестностях никакой другой белой шубки. Сейчас середина марта, на улице морозец, но небольшой. Дамам надоело ходить в шубах, хочется чего-нибудь полегче, тем более что их меха за зиму все уже разглядели. Так что шубы на улице не часты. Конечно, на длинноножке шубка сидит отлично и очень ей идет, но, по моим наблюдениям, девицы в шикарных шубах пешком ходят редко, в основном передвигаются в дорогих автомобилях. А эта еще налегке, даже без сумочки… Что-то меня во всем этом беспокоило…

Как бы в ответ на мои невысказанные слова девица убыстрила шаг и подошла к припаркованной в конце переулка черной «ауди» последнего выпуска. Стекла в ней были тонированными, так что я не мог видеть, кто находится в салоне. Однако, несомненно, в машине кто-то сидел, потому что моя длинноножка открыла переднюю дверцу и села рядом с водителем. Одним прыжком я преодолел расстояние до машины и заглянул в переднее стекло. На месте водителя сидел мордатый такой мужик на вид постарше сорока. Девушка что-то говорила ему взволнованно, а он недовольно оттопыривал толстые губы. Вот свинья – такая красотка к нему в машину села, а он даже дверцу ей не открыл! Все ясно: мордатый, хамоватый, но зато богатый, судя по автомобилю. Поэтому все красотки на нем виснут.

Настроение у меня испортилось. Машина тронулась, сам не знаю зачем, я запомнил номер – 1824 САС – и потащился обратно по переулку. Ни денег, ни сумок бабке я не нашел, длинноножка уехала от меня на шикарной иномарке – определенно у меня сегодня не самый удачный день! Да еще придется оправдываться перед Татьяной Васильевной и ее потерпевшей соседкой. Черт дернул меня сегодня зайти к Татьяне!

И не черт никакой, а собственная моя родная бабка, с которой я живу в одной квартире и которая мне вместо отца, матери и всех остальных родственников, вместе взятых. А Татьяна Васильевна приходится моей бабке самой что ни на есть ближайшей и старинной подругой, чуть ли не с первого класса они знакомы. А если подсчитать, что лет моей бабуле, а соответственно, и Татьяне Васильевне уже за семьдесят, то срок дружбы у них получается очень солидный. Зимой моя бабуля иногда прихварывает, но ни за что не хочет в этом признаваться, и все они норовят с Татьяной друг к другу в гости ездить. Для этого придумывают неотложные причины – книжками, там, обменяться либо же лекарство какое передать. И чтобы бабулю дома хоть немного подержать, приходится мне челноком работать. Вот и сегодня послала меня бабушка к Татьяне за какими-то кассетами по аутотренингу! Бабули-то наши продвинутые, обе с высшим образованием, привыкли головой работать, а нынче голова свободна, так они себе занятия разные придумывают.

Так я иду себе обратно по переулку не спеша, потому что торопиться теперь мне некуда, и вижу, что из урны, что на углу Литейного стоит, торчит черный ремешок и какой-то вонючий бомж уже к той урне подбирается и лапы свои корявые к ремешку тянет. Я встрепенулся, к урне подлетел. Ты что, кричу, с ума, мужик, сверзился? А если, говорю, в той сумке бомба заложена? Потому что разглядел уже, что ремешок торчит от сумки черной, большой – старухи ходят с такими. Тот бомж дернулся было назад, а потом, видно, решил рискнуть своей загубленной жизнью либо же сообразил, что я ему нарочно мозги компостирую, чтобы самому сумкой попользоваться. Дернул за ремешок и вытащил сумку! Гляжу – сумка и верно старушечья, клеенчатая такая, черная. Но целая, так что вполне может быть украдена у Татьяниной соседки. А бомж подождал секунду, видит – не взорвалось, тогда он на меня вызверился, остатки зубов оскалил, как волчара, и рычит. Слова человеческие от жадности забыл!

– Спокойно, дядя, – это я миролюбиво так говорю, – вещь не твоя, так что давай разойдемся по-хорошему.

Как он заговорил! Какие слова, оказывается, знает, какими эпитетами меня наградил! Уж лучше бы рычал, Цицерон хренов! И опять-таки насчет маленького роста прошелся. Ох, не люблю я этого! Почему, интересно, я должен отвечать за недостатки, которыми меня наградила природа и родители? Ну, с бомжа-то какой спрос, но вот когда нормальные люди оскорбляют, я этого очень не одобряю.

Так что я очень спокойно обошел бомжа сбоку и, преодолевая отвращение, нажал у него на шее одну точку. Сильно нажал, так что дядя замолчал на полуслове и прямо на асфальт сел. И смотрит так укоризненно, что мне даже жалко его стало. Посмотрел я в сумку. А там – пакет молока, масло – продукты, в общем. Так и есть – та самая сумка, бабкина. Конечно, ни денег, ни документов там нету. Это, стало быть, девица ее по дороге в урну сунула, больше некому. А я, дурак, ее отпустил. Но уж больно странно все…

Бомж между тем смотрел на меня просто со слезами на глазах, но сказать ничего не мог.

– Не горюй, дядя, – говорю, – денег в той сумке все равно нету. А вот возьми-ка лучше вместо компенсации. На водку не хватит, а пивка выпьешь. – Прилепил ему десятку на лоб и пошел себе.

Прихожу к Татьяне Васильевне, а там полный бомонд. И соседка ограбленная у нее сидит, и еще дочка ее пришла, Надежда Николаевна. Так и так, говорю теткам, девицу не догнал, но сумку нашел. Старушка как глянула на сумку, так прослезилась даже. Рецепты у нее там какие-то в кармашке сохранились, продукты, сумка сама, а что паспорт пропал, так ей, говорит, паспорт без надобности, пенсию на дом приносят. И денег в кошельке мало было. А вторую авоську ей Надежда Николаевна принесла – девчонка ее прямо во дворе кинула. Хотел было я спросить, что если паспорт старухе без надобности, то зачем она его в сумке таскает, но решил лишний раз пожилого человека не расстраивать. А вместо этого осторожненько так расспросил старушку про девицу – какая на ней была шуба да какая сама девица. И выходило, что девица-то была та самая – старушка точно описала ее внешний вид и волосы. Значит, она ограбила бабку, а потом села к своему хахалю в «ауди». Чудны дела твои, Господи! Эта так моя бабуля выражается.

У меня в голове всплыл номер машины. Можно попробовать выяснить, кто ее хозяин, а там и на девушку выйти. А можно и ничего не делать, раз потерпевшая старушка не в претензии. Конечно, в милицию-то она заявит, но что толку. А возможно, паспорт ей подбросят. Да, но тогда совершенно непонятно, кому понадобился кошелек бедной старушки, в котором и денег-то почти не было.

Мысли мои прервались, потому что я перехватил очень внимательный взгляд Татьяниной дочки Надежды Николаевны. А это, скажу я вам, такая тетка, что ежели начинает она на кого-то пристально смотреть, то, значит, ей интересно, а если ей интересно, то вцепится как бульдог и начнет расспрашивать, пока все досконально не выяснит. Перехватив ее пристальный взгляд, я заторопился домой, потому что сразу понял, что не моя скромная персона заинтересовала настырную тетку, а кое-что другое. Внимательно прослушав описание девицы, она небось сразу сообразила, что не может человек в таком прикиде старушек грабить, и необычайно заинтересовалась такой странностью. Про Надежду Николаевну моя бабушка рассказывала, что страсть как она любит всякие криминальные загадки разгадывать и больших успехов в этом деле достигла. Дескать, хоть и немолодая уже женщина, к пятидесяти ей, но хлебом не корми – дай вмешаться в какую-нибудь криминальную историю. И лезет она в эти истории по принципу «Найдет свинья грязи».

Не подумайте, что бабуля моя за это Надежду осуждала. Напротив, они с Татьяной всегда чрезвычайно Надеждиными историями интересовались и с увлечением слушали ее рассказы. Надежда живет с мужем отдельно от матери, и вот муж очень не одобряет ее криминальных увлечений. Поэтому Надежда Николаевна ему ничего не рассказывает, а поскольку поделиться хочется, то она живописует все своей матери и моей бабуле.

Я тихонько проскользнул в прихожую, но не тут-то было.

– Эй, Андриан, постой-ка! – Это Надежда протиснулась за мной.

Вот и еще один момент, омрачивший мое счастливое детство: мало им было маленького роста, так еще Андрианом назвали! Ну назвали бы мальчика Андреем – скромно и прилично. Так нет, понадобилось им выпендриться! Что в школьные годы перенес – страшно вспомнить. Каких только кликух не приклеивали! «Андриашка – с заду деревяшка» – это еще самое приличное. Как только себя осознал, так стал я маман свою спрашивать: что я ей при рождении плохого сделал, за что она мне такую подлянку подкинула?

Забыл сказать, что хоть я и живу с бабулей своей дорогой, но, однако, меня все же не в капусте нашли и папаша с мамашей в моем появлении на свет небольшое участие приняли. Вот маман передо мной все оправдывалась, что назвали меня Андрианом в честь дедушки, папиного папы. И какое, спрашивается, имеет ко мне отношение тот дедушка, если я и папашу-то своего родного ни разу не видел, потому что через полгода после моего рождения родители развелись и он отбыл в неизвестном направлении?

Вот как можно, не подумавши, человеку жизнь испортить, да не кому-нибудь, а своему родному сыну.

Ну, однако, то все дело прошлое, школьные годы чудесные давно забылись как страшный сон. Семь лет прошло, как выпускной вечер отгуляли, но каждый год встречаемся, и до сих пор некоторые балбесы вспоминают, как пытались мной в восьмом классе в волейбол поиграть. В последующих классах это у них уже не получалось, потому что я хоть росту и не прибавил, но стал много спортом заниматься, карате освоил. Так что очень даже за себя постоять могу. А начались мои спортивные занятия еще лет в десять, когда маман привела меня в спортивную школу на плавание. Только она, как всегда, все перепутала и опоздала, так что запись в бассейн уже закончилась. И совершенно случайно заметил меня тренер по акробатике и позвал в группу. Маман меня отдавать туда не хотела – непрестижно, она, дескать, мечтала, что ее ребенок будет заниматься плаванием и теннисом, это, мол, респектабельно. Маман очень любит такие слова, она как-то особенно их произносит – растягивая гласные и закатывая глаза к потолку. Но тренер настаивал, он сказал, что я очень гибкий ребенок, просто-таки гуттаперчевый мальчик. Назло маман я согласился, научился ходить колесом, кувыркаться в воздухе и лазать по стенам, за что и получил в школе дополнительную кличку Макака.

Мое воспитание маман совмещала с усиленными поисками личного счастья, то есть искала мужа. Как уж там проходил этот процесс, я по молодости лет не вникал, но бабуля что-то такое болтала. Я понимаю, дело это, конечно, сложное – мужа найти, вопрос долговременный. Но маман проявила в этом деле настойчивость и упорство, совершенно ей в других делах несвойственные. И усилия ее увенчались успехом, нашла она себе спутника жизни. Какого-то типа из органов. Сейчас он работает в ФСБ и сделал там карьеру. Я точно не знаю, потому что стараюсь с ним поменьше видеться, и это неплохо у меня получается – кажется, год уже не встречались.

В первый раз мы с ним встретились лет десять назад, когда маман привела своего будущего мужа к нам с бабулей знакомиться. И как-то сразу мы с ним друг друга не полюбили. Вот хоть ты тресни, не понравились друг другу, и все! Бывает так – смотришь на человека, вроде ничего он тебе плохого не сделал – а тебя от него прямо трясет. В данном случае так и у нас с мамашиным мужем случилось. Маман у нас женщина ненаблюдательная, но тут до нее тоже все сразу дошло. Так что она не настаивала на семейных обедах по воскресеньям и совместных поездках в отпуск.

И только не говорите мне про то, что я, единственный сын, просто ревную свою мать к новому мужу, про эдипов комплекс и все такое прочее! Да Боже ж мой, я всегда относился к маман спокойно и ничего не имел против. Просто именно этот человек вызывает у меня необъяснимое отвращение. Но хватит об этом, вряд ли кого-то волнуют мои семейные дела.

Значит, Надежда Николаевна вцепилась мне в рукав, смотрит прямо в душу и говорит так ехидно:

– Что-то мне не верится, что ты, который так замечательно бегает, не смог догнать женщину на высоких каблуках.

– У нее фора была большая. – Это я так отвечаю, а сам глаза против воли отвожу.

– Андриан, не морочь мне голову! – рассердилась Надежда. – Говори быстро, видел девчонку?

– Ну видел, – говорю, – иначе откуда сумку бы знал, где искать? А что не подошел, так…

– Сама знаю – удивился, да и послала бы она тебя, еще и в милицию сдала. Ну ладно, будем считать, что инцидент исчерпан.

Но я-то видел, что в глазах Надежды Николаевны появилась некоторая задумчивость и блеснул тот самый интерес, за который ее ругает муж.

А если бы она еще знала, в какую шикарную тачку села та девица! Но про тачку я промолчал, оставил пока при себе. Я отправился домой, а по дороге позвонил одному типу, у которого сестрин хахаль работает в ГИБДД, и он быстренько выяснил по моей просьбе, кому принадлежит новая «ауди» за номером таким-то. Машина оказалась зарегистрирована на фирму «Поллукс», и директора звали Колыванов Арсений Павлович.

Прихожу я домой, а там бабуле уже и рассказывать ничего не надо: она полностью в курсе всех новостей – от Татьяны Васильевны по телефону успела информацию получить. Оперативно старушки работают!

Следующие три дня я был занят делами и выбросил все предыдущие события из головы. Работаю я дома на компьютере, то есть выуживаю из Интернета для разных фирм кое-какую информацию, иногда перевожу и кое-что пристраиваю в газеты и журналы. Мне такая работа нравится – никакого над тобой начальства, рабочий день могу планировать, как хочу. Денег нам с бабулей хватает – я человек в быту нетребовательный. Но маман не устает повторять, что мужчина должен ходить на настоящую работу, что мой образ жизни несерьезен, деятельность сомнительна, а источники доходов нестабильны. Муж ее вообще считает меня неудачником, но вот уж на это мне глубоко плевать.

Значит, я закрутился с работой и только вечером, по прошествии трех дней, позвонила Надежда Николаевна и сообщила удивительные вещи.

Оказывается, та ограбленная бабка Александра Михайловна по наущению своей соседки Татьяны Васильевны решилась заявить в милицию. Старухи руководствовались здравой мыслью, что украденный паспорт могут использовать в незаконных целях, а потом придется отвечать. Сначала они хотели просто пойти в отделение и заявить, что пропал паспорт. Но дежурный попался любопытный и стал выспрашивать подробности. И вот, когда дело дошло до девушки в белой шубке, дежурный вдруг как-то странно не то ахнул, не то произнес что-то нечленораздельное, но забористое. Увидев, как сконфузились приличные старушки, дежурный даже покраснел и извинился. Затем он позвонил куда-то, а бабкам велел обождать. Те нисколько не испугались, а уселись в уголке и принялись терпеливо ждать. Наконец пришел какой-то человек, капитан, как авторитетно заявила Татьяна Васильевна, и провел их в кабинет. И там он подробно расспросил их про все, случившееся три дня назад. Бабки решили не запираться, чтобы не затруднять работу следствия, и рассказали все честно: про девушку в белой песцовой шубке, про ограбление, про то, как я побежал за девушкой и вернул сумку, и про Надежду Николаевну, подоспевшую к шапочному разбору.

– И что было дальше? – не выдержал я. – Пока что я ничего интересного в вашем рассказе не слышу.

– А ты слушай, – с излишним, на мой взгляд, энтузиазмом ответила Надежда Николаевна, – потому что сейчас самое интересное и начнется. Значит, выслушал их капитан, а потом достает из ящика стола фотографии и просит бабушек по всем правилам опознать фото. То есть моя-то мать никого не видела, ей и опознавать нечего. А та, вторая, глядит на фото и безошибочно опознает девушку. Шуба та же, прическа, сапожки…

– Ну и что? – невежливо заорал я, потому что почувствовал неладное.

– А то, – злорадно ответила Надежда, – что девица на снимке – мертвая. И капитан подтверждает, что да, девушку эту нашли в подъезде собственного дома вечером того же дня, когда она нашу бабулю ограбила. И что если бы дежурный не стал бабок расспрашивать, то ничего бы они не узнали и не сопоставили. Так что молодец дежурный, благодарность ему в приказе будет. А ты готовься, повестка тебе скоро придет, к следователю, потому что бабули-то нас заложили.

– Ну, спасибо, – вздохнул я, – значит, я ее догонял, последний видел, я, стало быть, у нее бабкину сумку отнял, а ее саму порешил.

– Ага, кто к нам с мечом придет, тот от него и погибнет, – поддакнула Надежда Николаевна.

– Издеваетесь! – вскипел я.

– Да нет, что же я, не понимаю, что одно дело – это когда бабули придут, с них спроса никакого, а другое – ты, молодой человек, к тебе милиция запросто привязаться может. Так что давай-ка, Андриан, встретимся и все обсудим. По телефону нехорошо про такие дела говорить.

– Придется. – Я очень расстроился, потому что услышал щелчок трубки параллельного аппарата, а это значит, что бабуля слышала весь разговор. Она у меня хоть и любопытна не в меру, но никогда не подслушивает, но тут ведь звонила не девушка и не приятель, а Надежда Николаевна, и бабуля посчитала, что вреда не будет, если она послушает. Теперь она начнет волноваться, потому что от милиции-то ведь никто ничего хорошего не ждет.

Повестка мне пришла на следующий день, я сумел ее перехватить, но бабуля что-то почувствовала и все утро смотрела на меня испуганными глазами. У нее больное сердце, и волноваться ей совершенно нельзя, поэтому я явился к следователю страшно злой и расстроенный.

Следователем оказалась женщина – тоже такая немолодая тетка, солидного вида, в очках. Везет мне в последнее время на немолодых теток!

Держалась тетка очень сурово, и фамилия у нее была соответствующая: Громова. Первым делом она выложила передо мной фотографии. Очевидно, у нее такой был метод ведения допроса – сначала поразить допрашиваемого видом покойника на фото, а уж потом выуживать сведения. Однако на меня фотографии особенного впечатления не произвели – я ведь уже был в курсе насчет убийства. Девушка лежала на грязном полу подъезда и даже в такой позе была красива. Очень жалко стало длинноножку, но я не показал виду и спокойно изложил следователю, как было дело, стараясь не отступать от правды: как я заметил девушку издали, а когда свернул в переулок, то никого уже там не застал, только случайно заметил торчащую из урны сумку. Про бомжа тоже рассказал, для живописности и правдоподобия.

Следователь сняла очки и уставилась мне прямо в душу. Глазки у нее под очками оказались маленькими и какими-то пронзительными. Она долго и пристально изучала меня, как инфузорию под микроскопом. Я в это время усиленно делал глуповатое выражение лица, на стуле сидел скорчившись и даже выставлял вперед левое плечо. За счет гибкости я могу показаться несведущим людям совершенным уродом. Так получилось и в этот раз. Следователь оглядела меня внимательно и пришла к выводу, что такой недоделок, как я, естественно, не мог догнать девушку и тем более проследить ее до дома и убить. Увидев, что она совершенно успокоилась на мой счет, я рискнул задать некоторые вопросы. Я уже знал от бабушек, что девицу убили в собственном подъезде вечером того же дня, когда она отняла у старухи сумки.

– А скажите… ее, эту девушку, тоже ограбили? – проблеял я.

Следователь посмотрела на меня подозрительно, но ответила, что нет, в том-то и странность, что девушку не ограбили – сумочка с деньгами и документами лежала рядом с трупом. Меня это удивило, но я ничего не сказал.

– Девушку просто ткнули остро заточенной отверткой в спину, попали в сердце, она умерла на месте, – продолжала следователь. – Очевидно, кто-то спугнул грабителя, и он убежал.

Я поник головой и дрожащей рукой вытащил из кармана носовой платок.

– Ужас какой! – пролепетал я.

Следователь Громова посмотрела на меня с легким презрением и молча подписала пропуск.

Надежда Николаевна ждала меня в скверике напротив. Она была у Громовой передо мной, так что решила задержаться, чтобы обсудить все прямо на месте.

– Видел снимки?

– Ну видел, – неохотно подтвердил я.

– Жалко девушку?

– Ну жалко.

– Тогда рассказывай, что ты от меня утаиваешь, – решительно приступила ко мне настырная тетка.

Ох, достали они меня!

– Ничего я от вас не утаиваю. Девчонку видел, но к ней не подходил.

– И куда она делась потом?

– Да откуда я знаю! Ну, в машину села…

– Какую машину? – Надежда прямо взвилась. – Какой марки, номер запомнил?

– Машина – новая «ауди», а номер не разглядел, – злорадно ответил я, уж очень они мне все надоели.

– Жаль… – разочарованно протянула Надежда. – Значит, машина дорогая, а она старушек грабит… Все сходится!

– Что сходится? – удивился я.

– Вот ты, наверное, не обратил внимания, для чего ограбленная бабуля таскала с собой паспорт? Зачем ей документы в продуктовом магазине?

На такой факт я в свое время внимание обратил, но сейчас промолчал.

– Ты не обратил, а я обратила, – самодовольно продолжала Надежда. – И вытрясла из материной соседки информацию. Паспорт ей был нужен для того, чтобы получить на почте письмо до востребования.

– Да ну? И какое же письмо?

– Письмо от племянника, то есть не от племянника, а племяннику. Вот звонит ей некоторое время назад племянник и говорит, что на ее имя придет до востребования письмо, чтобы она похаживала на почту и спрашивала – ей, мол, несложно, потому что почта находится рядом с магазином, а в магазин эти бабки все равно каждый день таскаются, даже если ничего не нужно, прогулка у них такая. Вот бабуля и стала на почту с паспортом ходить. И как только письмо на почте ей выдали, тут же его девчонка и отобрала. За что и поплатилась, – закончила Надежда Николаевна, – очень грустная получается история. И загадочная. Ты почему не сказал следователю, что девушка в машину села?

– А она бы мне не поверила, посчитала бы, что я все придумываю. А если бы я номер сообщил, то точно бы привязалась – зачем я его запомнил? Да не связан ли я как-то с той девушкой?

– Это ты правильно поступил, потому что следователь эта, Громова… знаю я эту женщину, ей только попадись, – задумчиво проговорила Надежда.

– Встречались уже с Громовой? По мокрому делу проходили? – съехидничал я.

– Ты мне зубы не заговаривай! – рассердилась Надежда Николаевна. – Ты, выходит, номер той машины знаешь? А ну, говори быстро!

Я сказал и еще сказал, что выяснил уже, что машина принадлежит фирме «Поллукс» и фамилию директора я знаю – очевидно, это тот самый тип, водитель «ауди».

– А в общем, это ничего нам не дает, – вздохнула Надежда. – Ну, села она к нему в машину; судя по твоим наблюдениям, они были хорошо знакомы. Ну и что, стал бы он ее так убивать? В собственном подъезде, шилом в спину… несолидно как-то для директора крупной фирмы. И потом, скажешь ты про это Громовой, она, допустим, вызовет этого директора к себе. А он ото всего отопрется! Не видел, мол, не знаю, в этот день вообще в другом месте был. И будет твое слово против его, так что неизвестно, кому еще Громова поверит!

– Вот поэтому я ничего следователю и не сказал, потому что себе дороже потом обойдется!

– Неглупый ты парень, Андриан, даром что… – Она прикусила язык.

– Даром что ростом не вышел? – вскипел я.

– Уж очень ты обидчивый, – недовольно протянула Надежда Николаевна, – прямо слова не скажи.

– Как там, бабке ограбленной паспорт не подбросили? – Я решил сменить тему.

– Ох, трудно с этими старухами! – вздохнула Надежда. – Ты представляешь, вроде бы вполне разумная была женщина, соседка-то. А теперь, после того, как сумки отняли, у нее какие-то явления начались. Жаловалась матери, что вот приходит она в собственную квартиру – а там все не так.

– Это нервное, переволновалась бабка, вот и мерещится.

– Мать ей то же самое твердит, а та утверждает, что точно помнила, как вещи клала, а теперь, мол, все переложено.

– Пропало что-нибудь у нее? – на всякий случай спросил я.

– В том-то и дело, что ничего не пропало! Деньги какие-то маленькие в целости и сохранности, два колечка там, брошечка – все на месте. Но книжки, говорит, не так стояли, еще какие-то рецепты перерыты.

– Да бросьте вы, Надежда Николаевна! Уж нам ли с вами не знать, какие старушки мнительные да забывчивые! А ни за что ведь не признаются, что память уже не та. Эта, Александра Михайловна, одинокая, никто ее не навещает, трудно одной. А как же племянник, чье письмо-то? – вдруг вспомнил я. – Он в курсе, что письмо его украли?

– А он, понимаешь, пропал. Не звонил с тех пор тетке и сам на звонки не отвечает. Сначала она не очень волновалась, потому что за ним такое водится – мужчина молодой, едва за тридцать, с женой развелся, живет отдельно. И тетку-то он, конечно, не больно привечал. Но позванивал, а тут – пропал. И она, Александра Михайловна, даже ездила к нему на квартиру, думала, что телефон сломан. А соседи сказали, что не видели его с того самого дня, когда он последний раз тетке звонил насчет письма.

Я внимательно посмотрел на Надежду Николаевну. Ясное дело, она все это осторожно выудила из ограбленной бабки неспроста. Очень ее заинтересовало пропавшее письмо. А теперь еще и племянник пропал. И девушку убили…

– Она совершенно не представляет, что могло быть в письме?

– Абсолютно, – отвернулась Надежда.

– Да, думаю, что эта история со временем забудется, – поднялся я со скамейки. – Бабуля выживет, и паспорт новый ей выдадут.

– Твоя правда, – со вздохом согласилась Надежда, – наши старухи крепкие. Мы вообще до их лет не доживем!

– Да мне столько и не надо!

– Это ты сейчас так говоришь, потому что молодой, – наставительно начала Надежда Николаевна, – а потом ой как подольше пожить захочется! Тебе сейчас сколько?

– Ну, двадцать четыре скоро.

– Мальчишка! – поддразнила она.

В этот раз я не обиделся и пошел домой, раздумывая, как бы успокоить бабулю, что в милиции со мной ничего не случилось.

Однако она ничего не спрашивала и вела себя как-то странно, только я не сразу это заметил. За обедом она поглядывала на меня украдкой, отводя глаза, как только я встречался с ней взглядом. Подавая тарелку с супом (бабуля настаивала, что раз она готовит, то она должна и подавать, чтобы я не шарил по кастрюлям), она так усиленно смотрела в сторону, что чуть не пролила суп.

Я был занят своими мыслями, но в конце концов до меня дошло, что с бабулей что-то не так.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – Голова не болит?

– Не-ет… – протянула она.

– Тогда что случилось?

– Ничего не случилось. Мама звонила, – выговорила она со вздохом.

– И что? Ты ей сказала…

– Я ей сказала, что у тебя неприятности.

– С чего ты взяла, что у меня неприятности? – фальшиво удивился я.

– А где ты был все утро? – Бабуля повысила голос. – Можешь не врать, я знаю, что тебя вызывали в милицию.

– Ну и что с того? Вызывали как свидетеля.

– В общем, я все рассказала матери. Она имеет право знать, что происходит с ее сыном, – высокопарно высказалась бабуля.

Вот это удружила! Ведь тысячу раз просил ее ничего матери не говорить о моих делах. Потому что мать все разбалтывает своему мужу, хотя знает, что его совершенно не интересует то, что касается нас с бабулей. Но не может человек ничего в себе удержать! Эх, бабуля, какой же ты козырь дала им против меня! И так маман пилит при каждой встрече, чтобы устраивался на приличную работу, и даже предлагала обратиться по этому поводу к своему фээсбэшнику. Но я тогда так на нее посмотрел, что даже до маман все дошло, и она вопрос этот больше не поднимала.

– Зря ты это, – только и сказал я, нельзя же бабулю волновать, она и так в последнее время часто на сердце жалуется.

Старший следователь прокуратуры Анна Николаевна Громова была женщиной думающей. Работала она по своей специальности много лет и работу свою не то чтобы любила, но относилась к ней с большой ответственностью. Была она очень неглупа и внимательна, а также в процессе трудовой деятельности приобрела огромный опыт и знание человеческой природы. И это знание подсказывало ей, что с молодым человеком, который недавно побывал в ее кабинете, с Андрианом Журавлевым, не все так просто. Внимательно за ним наблюдая, следователь Громова вроде бы не заметила в его поведении ничего особенного, но интуиция подсказывала ей, что молодой человек чего-то недоговаривает. Возможно, он делал это неумышленно, но следователь Анна Николаевна Громова свои сомнения толковала всегда не в пользу обвиняемого, такая уж у нее сформировалась позиция.

Справедливости ради следует признать, что сомнения эти были личного плана, Анна Николаевна никому о них не рассказывала и даже не доверяла их бумаге. И если ее позиция оказывалась ошибочной, она признавала такой факт без колебаний. Это было сделать нетрудно, потому что никому, кроме себя, не приходилось признаваться в своей ошибке.

В случае с Андрианом Журавлевым Громову несколько насторожила некоторая нарочитость в его поведении. Молодой человек был невысок ростом и неказист, причем эту свою неказистость он усиленно подчеркивал, находясь в кабинете следователя.

Общеизвестно, что мужчины маленького роста испытывают всевозможные комплексы. Громова очень внимательно расспросила потерпевшую старушку и выяснила, что Журавлев сам вызвался догнать девушку, никто его об этом не просил, даже отговаривали. То есть он убежал с твердым намерением догнать девушку и отобрать у нее сумки… На что он, интересно, рассчитывал? На то, что старуху ограбила доходяга-наркоманка… Допустим. Допустим также, что девушку он не видел, но сумел отобрать у бомжа сумку.

По просьбе Громовой оперативники нашли того самого бомжа. Он проводил время в окрестностях Литейного проспекта – либо возле магазина, либо у теплой стены старой котельной. Журавлев очень хорошо описал бомжа, найти его оказалось проще простого. Дядька был запущенный донельзя, отвратительный и грязный, но не полностью отощавший, а напротив, здорово озверевший. И чтобы отобрать у него законную добычу, требовалось приложить немалые усилия.

Сомнения следователя Громовой возросли, и она распорядилась послать кого-нибудь поприличнее к Журавлеву домой и осторожненько так побеседовать там с его домашними на предмет выяснения обстановки.

На следующий день, дождавшись, когда Андриан Журавлев удалится из дома, молодой мужчина располагающей наружности позвонил в дверь его квартиры. Дверь открыла, на цепочку, правда, маленькая сухонькая старушка, оказавшаяся бабушкой подозреваемого. Увидев милицейское удостоверение, она очень испугалась, так что оперу пришлось долго ее успокаивать. Он сказал бабушке, что пришел выяснить у ее внука кое-какие пустяковые вопросы и попросил разрешения его подождать. Старушка согласилась и, с готовностью отвечая на умело поставленные вопросы, поведала товарищу из милиции, какой замечательный у нее внук, как он заботится о ней, помогает по хозяйству. И хоть человек он молодой, но серьезный – не бегает по дискотекам и барам, Боже упаси, не водит в квартиру сомнительных девиц. Да он вообще не пьет и не курит, потому что много занимается спортом.

Опер сделал вид, что удивился – такой, мол, неказистый с виду, каким же спортом он занимается?

Что вы, обиделась бабушка, не смотрите, что он росту невысокого. Он, Андрюшенька, очень сильный и ловкий, с детства занимался акробатикой, во всесоюзных соревнованиях участвовал, правда, для юниоров. А потом занялся бегом и карате. Бегает очень быстро и выносливый, каждое утро километров по десять пробегает. И еще ходит куда-то в зал тренироваться, а летом на даче…

– Неужели кирпичи разрубает? – усмехнулся опер.

– Нет, не кирпичи, а что досочку вот такой толщины, так я сама видела. – Бабуля поджала губы.

– Не может быть!

И бабушка, чтобы поддержать реноме любимого внука, показала оперу и наградные кубки, и фотографии, и даже спрятанную в шкафу нунчаку – две безобидные с виду палочки, пользуясь которыми опытный мастер может запросто убить своего противника.

Ого! – насторожился опер и, позвонив прямо из этой квартиры, негромко произнес в трубку несколько слов, после чего удалился, сердечно распрощавшись с бабушкой и вежливо отказавшись от чая.

Они взяли меня прямо на улице возле дома. Времени было не много – около семи вечера. Я шел от метро к дому, задумался, расслабился и опомнился, только когда двое жлобов возникли рядом и схватили меня под руки.

– В чем дело, ребята? – миролюбиво спросил я.

– Милиция! – гаркнул один мне прямо в ухо. – Уголовный розыск!

Здорово они были похожи на ментов из сериала – такие же куртки и шапочки, и морды тоже такие же. Судя по всему, они и являлись самыми настоящими ментами – хотя на братков тоже смахивали немножко. Но с братками у меня никаких неприятностей быть не могло – я человек тихий, спокойный, работа у меня не пыльная, дорогу никому не перебегаю. А вот с милицией, похоже, начались заморочки.

– Придется поехать с нами, – издевательски растягивая слова, начал тот мент, что стоял справа, – если ты не против, конечно.

– Я конечно, против, – в тон ему ответил я, – но вам ведь мое «против» по барабану.

Второй мент, тот что слева, в это время ловко обшарил мои карманы, но не нашел там ничего особенного. Он достал мой паспорт, но даже не стал его смотреть, а просто спрятал в карман, из чего я сделал вывод, что менты ждали именно меня, а не просто налетели на случайного человека.

– Не вздумай чего выкинуть! – предупредил меня левый мент.

Они были так похожи, что казались братьями. В машине, зажатый с двух сторон на заднем сиденье, я задумался.

С чего это они ко мне прицепились? Если у следователя Громовой возникли какие-то вопросы, то вызвала бы повесткой. А то послала аж троих, с машиной. Что за срочность такая?

– Вы вообще-то по какому вопросу? – вежливо спросил я.

– Заткнись, гнида. – Правый мент ткнул меня локтем в бок, и, хоть было не больно, я насторожился. Что же они задумали?

Меня привезли совсем не в то место, куда вызывала следователь, втолкнули в небольшую душную комнатенку. У Громовой кабинетик-то попросторнее будет! И мебель поприличнее. А эти, видно, еще не дослужились. В комнате стояли два обшарпанных стола. Стул, на который толкнул меня правый мент, подозрительно шатался даже подо мной, а на линолеуме прямо посредине комнаты зияла здоровенная дыра.

Менты сняли куртки и шапочки и стали меньше похожи, однако для удобства я решил так и называть их про себя – правым и левым. Потом они переглянулись, и один вышел. Со мной остался мент правый, тот, что помордатее и понаглее. Рожа у него была гладкая, маленькие глазки смотрели на меня вроде бы даже приветливо. Он сел за стол напротив меня, достал из ящика лист бумаги и ручку. Потом повертел в руках мой паспорт и подвинул по столу пачку сигарет.

– Закуривай, Андриаша. Не куришь, нет?

Я помотал головой.

– Это хорошо, – задушевно продолжал мент, – это для здоровья полезно. Тогда перейдем прямо к делу. Значит, ты нам сейчас быстренько и подробненько рассказываешь, как ты убил девушку.

– Какую девушку? – От неожиданности я вытаращил глаза на правого.

– Ковалеву Марианну Владимировну, одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, русскую, проживает на улице Марата, дом пять, квартира восемнадцать, – зачитал мент из блокнота.

– С чего это мне было ее убивать? Я ее и в глаза-то не видел никогда, только со спины.

– Врешь, Андриаша, – ласково гнул свою линию мент, – ты ее преследовал…

– Ничего я ее не преследовал!

– Молчать! – гаркнул он и хлопнул кулаком по столу. – Молчи, гнида, и слушай, что я говорить буду. Ты за девушкой побежал? Побежал. И не впаривай мне тут, что не сумел догнать. Чтобы ты, чемпион, не мог бабу на высоких каблуках догнать!

– А может, она на машине уехала! – сгоряча ляпнул я.

– Не уехала она на машине. – Теперь правый мент был спокоен. – Не уехала, потому что машины там не ходят, ремонт там, на Литейном, ты и сам про это знаешь. Значит, догнал ты ее, поговорил с ней – так, мол, и так. Она тебя и послала – еще бы, девка красивая, видная, а ты сморчок, лезешь к ней с какими-то сумками. Ты затаил на нее злобу в сердце, а после подкараулил в подъезде и отомстил. Ты ведь только придуриваешься, что такой маленький да слабенький, а сам вон какой спортсмен! В доме одни награды да кубки.

Так, значит, они уже дома побывали, и бабуля им все рассказала и показала. Ох и трудно с ней!

Я взглянул на часы. Стрелки бежали к девяти. Утром, когда уходил, я сказал бабуле, что приду к обеду, часам к пяти. И так задержался, а тут еще менты привязались. Бабуля уже понемногу впадает в панику. Она никак не может примириться с тем, что я уже давно взрослый и могу за себя постоять. В ее глазах я все тот же маленький Андрюшенька, которого каждый может обидеть. Поэтому, когда я опаздываю, она начинает воображать себе разные страхи – например, что меня сбила машина или подошла, допустим, целая компания, избила и бросила умирать на снегу. Никак ей не втолковать, что с моей реакцией от машины легко увернуться, а с компанией из трех-четырех человек я могу справиться, если только они не десантники из группы «Альфа».

Но бабуля этому не верит и боится за меня, а от страха ей всегда становится плохо с сердцем. Поэтому я не воспитываю ее, а стараюсь не опаздывать и обязательно звоню, если задерживаюсь. Нужно беречь бабулю, ведь у меня больше никого нет.

– Ну, что скажешь, Андриан? – напомнил о себе правый мент.

– Фигня все это, – высказался я решительно. – Хотите дело пришить? Не выйдет. Девушку убили когда? Вечером. Я в это время дома был. Вернулся тогда, отдал соседке сумку и домой пошел. И до самой ночи так дома и находился, бабушка может подтвердить.

– Ну, твоя бабуля, божий одуванчик, конечно, подтвердит, но ей верить-то не очень можно. Она проспать да и забыть могла все на свете. Головы-то у старух не больно соображают.

Я хотел ответить, что голова у моей бабули соображает лучше, чем у этого козла, но промолчал.

– Позвонить дайте! – попросил я. – Она волнуется, что меня нет.

– Обойдешься! – отмахнулся мент и вышел, заперев дверь снаружи на ключ.

Я огляделся с тоской. Комната находилась на первом этаже, но на окнах стояли решетки. Да и куда я побегу? Чтобы они меня сразу же обратно привезли? Да еще уверятся: раз побежал, значит, виноват. Я прислушался: за стенкой раздавались голоса.

Потолки в комнате были невысокие – метра два с половиной, в углу, под потолком, находилось вентиляционное отверстие, под которым стоял шкаф для бумаг, такой же обшарпанный, как и столы. Я подошел к шкафу. Наверху лежал толстый слой пыли и валялись две пустые бутылки из-под водки. Я влез на шкаф так аккуратно, что бутылки даже не качнулись, и приник ухом к решетке.

– Ерунда все это, дохлый номер, – рассудительно говорил левый мент, он сразу же произвел на меня более серьезное впечатление. – Пустышку мы, Виктор, тянем. Ну что ты ему предъявишь? Нет же у нас на него ничего.

– А чего он тогда у Громовой идиотом прикидывался?

– Мало ли кто где идиотом прикидывается! У нас половина народа прикидывается, а другой половине и прикидываться не надо – и так всем ясно, что идиоты. К тому же, возможно, бабка ограбленная путает и девушка вообще не та. Нужно было ей нищую старуху грабить! А тогда этот козел малорослый вообще получается ни пришей ни пристегни! Отдали бы его Громовой, уже давно бы дома были. А ты – расколем, расколем! Чистосердечного признания от него добьемся!

– А чего он тогда психует? – запальчиво возражал правый. – Чего дергается? Печенкой чую – нечиста у него совесть. Вот слушай, – судя по голосу, он оживился, – в тот же день в том районе магазин ограбили. Может, он про магазин что-то знает, а, Володя?

Я чуть со шкафа не свалился. Еще и магазин на мою голову! Ну у них и методы!

– Ну ты, Витя, даешь! – фыркнул левый мент Володя. – Этак ты на него все повесишь. Там еще накануне вечером изнасилование было, и колеса у одного чудика сняли.

– Да ладно, все равно мы ничего не теряем, ну, посидит в камере до утра, завтра мы его прямо к Громовой, пусть она своими психологическими методами с ним разбирается. Ты пойми: ребята, что на труп выезжали, что говорят? Убийство нетипичное. Ножом в подъезде, девка одета как картинка, в ушах серьги с бриллиантами – оставили, шубу – не сняли. Сумочку даже не забрали, а в ней, между прочим, деньги были. И ведь могли хоть догола раздеть, потому что никого в подъезде не было и валялась она там не меньше сорока минут, пока кто-то из соседей не прошел. Я еще на этого недомерка посильнее нажму, авось повезет.

Я кубарем скатился со шкафа, потому что послышался стук отодвигаемого стула.

– Ну что, Андриаша, надумал признаваться? – Правый мент выглядел посвежевшим и отдохнувшим – дернули они там, что ли?

– Позвонить дайте, – снова попросил я.

– Кому это ты звонить надумал? Уж не адвокату ли? – издевался мент.

– Говорят тебе, у бабки сердце больное! – Я тоже повысил голос. – Она будет волноваться, если я к сроку не вернусь.

– Ничего твоей бабке не сделается, – отмахнулся он.

Сделается, еще как сделается, с тоской думал я. До утра эти сволочи меня здесь продержат, бабуля к полуночи от волнения заболеет, а к утру точно может и концы отдать… тьфу, чтобы не сглазить… А что, дома никого нет, помощь оказать некому, даже «скорую» никто не вызовет.

– Давай так договоримся, – снова завел мент, – ты сейчас пишешь, что знаешь, а ведь я вижу, что ты дергаешься, значит, что-то знаешь, а я потом даю тебе позвонить бабуле там или дедуле… куда хочешь. Подойдет такой вариант?

Как видно, он вник в рассуждения левого мента и понял, что я не полный идиот и признаться в убийстве девушки заставить меня будет нельзя. Тем не менее, чтобы выйти скорее из этого свинарника, а не ночевать в камере, я готов уже был рассказать им про «ауди» и про директора фирмы «Поллукс». Но тут я еще раз взглянул на правого мента и понял, что, если я скажу ему хоть что-то, он обрадуется и тогда вообще меня замордует вопросами и не то что выпустить, а даже позвонить все равно не даст. Это только в сериале менты хорошие, они подозреваемым даже потрахаться в кабинете дают, несмотря на то что потом имеют большие неприятности от начальства. А пожалеть больную старуху, которая уж точно ни им, ни государству ничего плохого не сделала, – это им западло…

– Пока не дашь телефон, никакого разговора не получится, – твердо сказал я. – И больше никаких вариантов не предлагай.

Тут он вскочил, с грохотом опрокинул стул и заорал. Долго обзывал меня всякими словами и рассказывал, что он уж позаботится подсадить меня в такую камеру, чтобы до утра мне некогда было скучать, что мной будут заниматься и так далее и тому подобное. Я смотрел на него снизу вверх и думал, что вот прямо сейчас могу сломать ему руку или ногу, а может, и вообще убить А что – руки у меня не связаны, в любой момент могу вскочить. И ведь этот козел знает, что я владею карате, что же он так подставляется? От безнаказанности, понял я. Он знает, что он может сделать со мной что угодно, а потом скажет, что я сам упал десять раз. А я если только подниму руку, то сидеть мне ой сколько за нападение на нашу славную милицию. Вот так-то. А может, он просто не верит, что я что-то могу, – подумаешь, дипломы бабка показывала, внешность-то у меня обманчива. Соблазн был велик, но я удержался. Но поклялся себе, что если не дай Бог с бабулей за сегодняшнюю ночь что случится, то этого мента я найду и сделаю так, что он не то что в милиции, а нигде больше работать не сможет по причине инвалидности. Будет всю оставшуюся жизнь ездить в инвалидном кресле и вспоминать боевые милицейские будни.

В комнату заглянул левый мент. Как видно, ему тоже все надоело.

– Виктор, кончай эту бодягу! Этого в камеру до утра, и пойдем, поздно уже.

В камере пытался ко мне привязаться какой-то хмырь, привлеченный моим малым ростом, – вот, мол, какого к нам привели маленького да скромного. Я его быстро успокоил, а остальным хотелось спать, так что они не стали связываться.

Было душно, воняло потом и дерьмом, но главное – меня грызла тревога за бабулю, поэтому спать, естественно, я не мог.

Вот интересно, думал я, кругом сплошной криминал. Людей убивают, грабят и обворовывают на каждом шагу. Кого ни спроси – оказывается, что либо этой зимой вскрыли дачу и забрали все, что хозяин не смог вывезти в город, либо залезли в квартиру и унесли телевизор и видеомагнитофон, либо свистнули кошелек в автобусе, либо дали по голове в собственном подъезде и опять-таки ограбили. Воруют вещи из машин и сами машины. Воруют портфели у школьников и одежду. В нашем подъезде с осени обнесли три квартиры. Потерпевшие не всегда обращаются в милицию, но все же таких очень и очень много. Милиция всегда приезжает, и даже достаточно оперативно. Они работают, опрашивают свидетелей и делают все, что положено в таких случаях, не отступая от инструкции. И все, дальше конечная станция, поезд стоит на месте. Потому что никто из моих соседей, друзей и знакомых ни разу еще не рассказал, что ему, допустим, вернули украденные вещи. Или хотя бы нашли преступников и вызывали его, к примеру, для опознания. Хорошие вести распространяются быстро, если бы случилось такое замечательное событие, весь город бы о нем знал! А что у них в милиции отчетность всегда в порядке и процент раскрываемости высокий, так их методы я сегодня наблюдал, так сказать, изнутри.

Часы отобрали, но я прикинул, что времени было около часу ночи – так, по ощущениям. И вот залязгали двери, в коридоре послышались шаги, дверь камеры отворилась, и на пороге возник заспанный дежурный.

– Журавлев! Выходи! – гаркнул он. – И барахло свое забирай!

Как будто у меня что-то было, кроме того, что на мне. Мы прошли по коридору, потом в маленькой комнатке мне выдали бумажник и часы и велели расписаться в получении. Я недоумевал: неужели отпускают? Почему тогда такая срочность? Это посадить человека у нас в любое время могут – хоть днем, хоть ночью. А вот чтобы отпускали срочно среди ночи – такое только в кино бывает.

Недоумение мое полностью рассеялось, когда я увидел человека, что ожидал на улице. Это был мамочкин муж собственной персоной. Вот этого мне только не хватало! Однако я сделал над собой усилие и пробормотал без особой радости:

– Здрассте!

Он не ответил, только зыркнул в мою сторону и кивнул на машину. Я сел на переднее сиденье, он тоже втиснулся, так что машина покачнулась – комплекция у моего несостоявшегося отчима весьма плотная.

– Доигрался? – буркнул он. – Доволен теперь?

Мне его тон сразу не понравился, но, по правде сказать, другого я и не ждал.

– Как бабушка? – Я решил сменить тему.

Он посмотрел оторопело – как видно, и понятия не имел, как там бабушка, подозреваю, что он вообще забыл о ее существовании. То есть в принципе он знал, что у его жены где-то там есть мать и сын, но не придавал этому значения. Меня-то как раз такое положение очень устраивало, но бабуля иногда начинала сокрушаться, что редко видит свою дочь.

– Ты мне зубы не заговаривай! – разозлился этот тип. – Ты хоть понимаешь, что, если бы не мои связи, тебе бы не поздоровилось?

– Ну уж! – усомнился я. – Спасибо, конечно, что приехали, но я так понимаю, что меня бы утром все равно выпустили. Нет у них ничего против меня, это менты так, развлекаются.

– Щенок! – заорал он и резко ударил по тормозам. – Ты с кем пререкаешься! Говорила мать – ничего путного из тебя не выйдет, а я не верил. Теперь вижу: так оно и есть. Ни хрена не работаешь, болтаешься как дерьмо в проруби…

– Как это, интересно, я не работаю?! – заорал, в свою очередь, я. – Ты, что ли, меня содержишь? Или, может, думаешь, что на бабкину пенсию вдвоем прожить можно?

Конечно, я понимал, что не нужно этого делать. Не стоит орать и ругаться, вообще не стоило с ним разговаривать. Отмолчался бы, поблагодарил за спасение, и все. Но уж очень достали меня давешние менты, да еще волновался за бабулю. И с чего этот козел, мамашин муж, так рассвирепел? Связи свои приплел… Да неужели же я поверю, что если бы что-то со мной было криминальное, то он стал бы хлопотать? Да я вас умоляю, ему сегодня всего и делов-то было – это пару звонков сделать да полночи не поспать. Менты меня задержали ни с того ни с сего, сами же говорили, что зря, а он тут лепит мне про связи.

– Ты мне не тычь, недоносок проклятый, ублюдок! – продолжал отчим наш содержательный разговор и даже замахнулся в запале.

– Вот этого не надо. – Я перехватил его руку и сжал сильно.

Было очень занятно наблюдать, как менялось его лицо. Сначала он удивился, как я посмел, потом просто налился злобой, так что лицо потемнело. Потом он удивился, что ему со мной не справиться, потому что я держал крепко и сжимал руку все сильнее, а ему из-за живота было не развернуться, чтобы достать меня второй рукой – руль мешал. Потом наконец он начал ощущать боль и до него дошло, что я могу сжать руку еще сильнее. И он снова удивился, на этот раз тому, что я такой сильный.

– Про ублюдка не надо, – повторил я спокойно, – тем более что это никак не соответствует действительности.

Я отпустил его руку, открыл дверцу и, не оглядываясь, выскочил из машины. Доберусь уж сам как-нибудь.

Я припустил по улице бегом, хотя он и не думал меня преследовать. Просто хотелось восстановить утраченное душевное равновесие. Вот интересно, когда маман впервые привела этого типа к нам знакомиться, мне было лет тринадцать. Что там пацан в жизни понимает? Но про этого я сразу понял, что сволочь он первостатейная. Так что сейчас я испытывал даже легкое удовлетворение, что правильно человека с первого взгляда оценил.

Домой я добрался быстро – подвезли мужики на «скорой помощи», им по дороге было.

Дверь открыла маман, и у меня отлегло от сердца – хоть не оставили старуху одну.

– Ну что там? А где Сережа?

– Дома твой Сережа, – рыкнул я. – И не смей больше к нему обращаться, я со своими делами как-нибудь сам разберусь.

– Да ты что? – Маман набрала воздуху и собиралась меня как следует вздрючить, но тут из комнаты послышался слабый голос бабули, так что я просто отодвинул маман в сторону и одним прыжком оказался в комнате. Бабуля лежала на кровати такая маленькая, и лицо ее было белее подушки. Увидев меня, она заплакала.

– Ну все, все. – Я присел рядом на стул. – Видишь, я вернулся, целый-невредимый, ничего не случилось, все в порядке…

– Чем это от тебя пахнет? – принюхалась бабуля.

«Дерьмом», – чуть было не сказал я, но вовремя прикусил язык.

– Ты в милиции был? Что они сказали? – жадно спрашивала бабуля.

– Все нормально, не нужно волноваться, это ошибка, она разъяснилась, больше я никуда не уйду.

Она успокоилась от звука моего голоса и утомленно прикрыла глаза. На кухне я узнал от матери, что бабуля подняла тревогу часов в десять вечера. Она звонила матери и до того ее взвинтила, что та рискнула обратиться к своему мужу за советом. Муж поднял ее на смех – взрослый парень к десяти вечера домой не пришел, а они всполошились. Но маман-то знает, что я всегда ночую дома; во-первых, боюсь бабулю оставить, а во-вторых, не у кого мне ночевать, с моим ростом у меня с женщинами вообще проблемы. Уж не знаю, что маман сказала своему мужу, возможно, что я псих и импотент, но он все же решил выяснить в милиции. И вот, так разозлился, что ему не дали поспать, что возненавидел меня пуще прежнего.

Я не стал рассказывать маман содержание нашей с ним беседы, пусть уж он сам ей распишет меня во всей красе, мне плевать.

* * *

Звонок матери без стеснения вырвал Надежду Николаевну Лебедеву из утренних объятий Морфея. Мать была полна праведного негодования и на такие мелочи, как звонок в восемь утра в выходной день, не обратила внимания.

– Ты только послушай, что происходит! – кипятилась мать на том конце. – Андриана забрали в милицию, продержали там до полуночи, хорошо, что его выручил Ленин муж, а Валечка чуть второй инфаркт не получила!

Надежда с детства спала всегда очень крепко, и никогда у нее не было бессонницы, даже слова такого в лексиконе ее не было. Она объясняла это своей многолетней работой на режимном предприятии. Действительно, в их институте работало множество людей, мужчин и женщин. С возрастом многие начинали прихварывать, но никто и никогда не жаловался на бессонницу. Если всю жизнь вставать в семь утра, а то и раньше, то за многие годы накапливается такой хронический недосып, что ни о какой бессоннице не может быть и речи.

Надежда всегда засыпала быстро, как только голова ее касалась подушки. Но в выходные любила поспать подольше, впрок, как выражался ее муж Сан Саныч. Поэтому сегодня спросонья она никак не могла сообразить, с чего это мать так волнуется и зачем вообще звонит.

– Какой муж, какая Лена… – бормотала она, отнеся трубку от уха, потому что мать в волнении очень громко кричала.

– Надежда, я на тебя просто удивляюсь! – Мать задыхалась от возмущения. – Я тебе уже полчаса объясняю, что Валечкиного внука забрали в милицию из-за того дела… ну, с девушкой. Просто подошли на улице, посадили в машину и увезли. Сплошной произвол!

– Погоди-погоди. – Надежда с трудом продиралась сквозь остатки сна. – Андриана арестовали?

– Уже выпустили! – торжествующе сообщила мать. – Но для Валечки это было огромным ударом, у нее же сердце…

После того как Надежда уразумела ситуацию, мать облегченно вздохнула, но не отказала себе в удовольствии напоследок кольнуть:

– Иногда я недоумеваю, каким образом ты, так медленно соображая, умудрилась проработать ведущим инженером двадцать пять лет?

Надежда промолчала, хотя в словах матери не было ни слова правды. Соображала она быстро, и мать всегда это признавала, но сегодня с утра ужасно хотелось спать. Мать же в свои семьдесят лет была полна энергии и жажды жизни, ей-то встать в семь утра ничего не стоило.

Надежда полностью проснулась и загорелась узнать подробности. Однако следовало быть осторожной, потому что муж тоже проснулся от телефонного звонка и теперь подозрительно тихо лежал на диване в обнимку с котом Бейсиком. Надежда опасалась, что Сан Саныч слышал неосторожно проскользнувшие в разговоре слова «арест» и «милиция» и теперь настороже, потому что очень не одобрял ее увлечения всякими криминальными загадками и всячески старался оградить от этого свою легкомысленную и не в меру увлекающуюся жену.

Она осторожно скосила глаза в сторону дивана. Так и есть, муж и кот делали вид, что спят, а сами тихонько и весьма неодобрительно посматривали в ее сторону.

– Я приеду днем, – уронила Надежда в трубку и отключилась. – Ну что, все равно вставать нужно было, – вздохнула она и потянулась за халатом.

– Хм, надеюсь мою тещу не арестовали? – осведомился Сан Саныч.

– С чего ты взял? – Надежда сделала честные глаза. – Это она сериал пересказывала, вчера очередную серию «Ментов» по телевизору смотрела.

Надежда тотчас со стыдом призналась себе, что сегодня с утра она не в лучшей форме. Хотя ее муж и относился к своей теще несколько критически из-за некоторых безапелляционных суждений, которые та высказывала иногда не совсем к месту, все же он не считал ее настолько выжившей из ума, чтобы позвонить дочери в восемь утра в субботу для того, чтобы поделиться впечатлениями от вчерашнего сериала.

Надежда сделала вид, что она не может распутать узел на пояске халата, и поскорее удалилась на кухню. Главное сейчас было – это выпроводить его поскорее на очередную субботнюю халтуру, а там уж она позвонит или съездит к матери и все выяснит. Что там еще устроил этот ершистый парень Андриан? Вот уж характер у человека…

Она произвела ревизию холодильника, и к выходу мужа из ванной его уже ждал настоящий французский завтрак – горячие круассаны и кофе, а также масло, мед и варенье. Муж приятно удивился такому разнообразию.

Надежда умела готовить, хоть и не очень любила это занятие. Но, во-первых, она с детства усвоила истину, что мужа нужно хорошо и разнообразно кормить, а во-вторых, ей и самой хотелось сделать ему приятное, поэтому возня на кухне не доставляла ей неприятных минут. Единственным кошмаром, этой незаживающей раной, были завтраки. Как у всякой работающей женщины, времени у Надежды по утрам хватало только на то, чтобы наскоро ополоснуться и кое-что набросать на лицо, чтобы от него, от этого лица, не шарахались сотрудники, встретившиеся в проходной родного научно-исследовательского института. А ведь еще нужно было накормить это ненасытное рыжее чудовище, именуемое котом Бейсиком, и не забыть закрыть форточки, а то кот удерет к соседям через балкон и устроит там какое-нибудь хулиганство. Поэтому на долю Сан Саныча в будние дни доставалась неизменная яичница и бутерброды. Кукурузные хлопья и мюсли муж почему-то не одобрял, считал это детским баловством, а не завтраком для взрослого мужчины.

За завтраком Надежда непрерывно тараторила о хозяйственных делах, так что муж не успел вставить словечка по поводу ее криминальных увлечений.

После его ухода Надежда облегченно вздохнула и бросилась к телефону. Однако у матери было плотно занято – видно, беседует с закадычной подругой Валечкой, бабушкой Андриана. Скорей будет съездить к матери и все выяснить.

Надежда быстренько собралась, провела воспитательную беседу с котом на предмет неповреждения новых обоев и диванной обивки и отбыла из дому навстречу очередной удивительной истории, которые происходили с ней так часто, что и сама она уже перестала этому удивляться.

Мать была дома, и не одна, а с соседкой Александрой Михайловной, той самой ограбленной старушкой, из-за которой все и началось. Бабули сидели на кухне и находились в полном недоумении.

– Ты только послушай, Надя, что случилось, – обратилась мать к Надежде, против обыкновения не начав с порога выговаривать за опоздание и еще неизвестно за что.

– Что такое? – встревожилась Надежда. – Вы все здоровы?

– Вот Александра Михайловна сама расскажет, а я уж больше ничего не понимаю, – в раздражении ответила мать.

– Значит, сегодня утром, в полдевятого, звонит мне в дверь почтальонша наша Маруся, – послушно начала рассказывать соседка.

Надежда со слов матери знала, что почтальонша работает уже в их районе лет тридцать и возраст имеет солидный, но все равно все в округе иначе как Марусей ее не называли.

– Звонит, значит, Маруся и спрашивает, что это я за письмом не прихожу.

– Как это – не приходите? – насторожилась Надежда. – Вы же уже то письмо давно получили…

– Вот, я ей то же самое говорю, а она подает мне конверт, вот смотри, Надя.

Надежда осторожно взяла в руки обычный почтовый конверт и прочитала надписанный адрес:

– Город Санкт-Петербург, почтовое отделение двадцать семь, Ивановой Александре Михайловне, до востребования.

В графе «отправитель» ничего не было, только закорючка, которую с большим трудом можно было принять за подпись.

– И что там? – Надежда не отважилась без разрешения заглянуть в конверт – все-таки чужое письмо.

– Да посмотри, Надя, а то мы совсем запутались! – взмолились старушки.

Надежда осторожно, за краешек, вытащила из конверта небольшой листок гладкой шуршащей бумаги вроде тонкого пергамента. По краям листок был неровно, наспех оторван. Наверху бледно было напечатано семь цифр – 310 17 23, потом пропуск, потом еще цифры – 12 03 2003 14.30.

Дальше шел собственно текст, который выглядел несколько непонятно: «Сертолово терминал № 7 блок 4 секция 18 конт 2248».

И все, больше на листке ничего не было.

– Что ты об этом думаешь? – нетерпеливо спросила мать.

– Хм, а вы уверены, Александра Михайловна, что это письмо для вас?

– Да не для меня, я тут ничего не понимаю, но что на конверте почерк Жени, племянника, в этом я не сомневаюсь. Ведь он, можно сказать, на моих глазах вырос и в школу тут ходил, когда они с сестрой здесь, в этой квартире, жили… – Голос у старушки дрогнул. – Так что же это такое?

– Это факс, – дала Надежда исчерпывающие объяснения. – Вот тут, наверху, видите? Номер, похожий на телефонный, так это номер факса, то есть откуда он был отправлен. А дальше дата – вот, смотрите: двенадцатое марта две тысячи третьего года.

– А дальше что? – нетерпеливо спрашивала мать. – Что в самом письме?

– И зачем Женя его послал? – вторила ей соседка.

– Вот уж этого я не знаю, – честно призналась Надежда, хотя кое-какие подозрения у нее были.

Она еще раз внимательно прочитала текст. Что-то такое крутилось в голове насчет Сертолова, но хорошенько порыться в памяти мешали старушки. Александра Михайловна уставилась на письмо со страхом, как будто ожидая от него больших неприятностей.

Надежда перевернула листок. На обороте от руки карандашом было наспех нацарапано: «Горох – 8, оф. 318, 324-28-39». Мигом сообразив, что это значит: улица Гороховая, дом 7, офис 318 и номер телефона этого самого офиса, – Надежда показала каракули Александре Михайловне:

– Вам адрес этот не знаком?

– Почерк мне знаком, – вздохнула та. – Женин это почерк.

– Так-так. А скажите, Александра Михайловна, что племянник про письмо говорил, когда звонил вам?

– Да ничего особенного он не говорил, получишь, говорит, письмо, теть Шура, так сразу домой иди, письмо спрячь и никому не показывай. И никому не отдавай, пока я сам за ним не приду. – Старуха вдруг посмотрела на Надежду с подозрением и забрала из ее рук конверт.

– Значит, письмо то самое, которое он послал. А что же вы на почте-то получили? – спохватилась Надежда.

– Сама не знаю. Подаю я, значит, девушке в окошечко паспорт, погляди, говорю, милая, есть ли мне что. Она говорит: «Ивановой – есть!» И подает мне конверт. Я и взяла, а смотреть на адрес не стала, потому что, откровенно говоря, ничего бы там и не увидела – очки забыла.

– Фамилия тебя, Александра, подвела, – вмешалась мать. – Ивановых-то на свете – пруд пруди, вот девушка и перепутала, дала тебе не то письмо.

«Фамилия не Александру подвела, а тех, кто хотел письмо у нее отнять, – подумала Надежда. – Письмо-то они отняли, да только не то. Вне всякого сомнения, им нужно было это письмо, именно в нем были сведения, так сильно их интересующие, что не побоялись люди пойти на открытый грабеж. И я сильно подозреваю, что девушка в белой шубке даже поплатилась жизнью за то, что принесла не то письмо».

– Про племянника ничего не слышно? Не давал о себе знать?

– Пропал он совсем, – расстроилась Александра Михайловна. – Я вот думаю – может, в милицию заявить?

– В милицию! – фыркнула мать Надежды. – Вот мы с тобой заявили в милицию про то, что тебя ограбили! И что они сделали? Андриана арестовали! Как будто это он девушку убил! Ну надо же такое придумать! Вот теперь заявишь, что племянник пропал, а он, может, совсем не желает с милицией дело иметь. Так потом тебе спасибо ни он не скажет, ни милиция!

Далее мать довольно толково пересказала Надежде всю ночную эпопею с Валечкой и ее внуком, сказала, что чувствует Валечка себя получше, а этот нахальный мальчишка Андриан, когда она, мать, стала ему выговаривать насчет того, что нельзя так обращаться с бабушкой, ответил ей невежливо, можно сказать, грубо.

– Он-то чем виноват? – заикнулась Надежда.

И пока мать гневно клеймила позором современную молодежь, она успела переписать содержание письма себе в блокнот – так, на всякий случай. Потом она выспросила Александру про племянника – где работал, с кем жил. Та отвечала, что жил Женечка в последнее время один – после развода, а работал телефонным мастером и всякую технику тоже чинил – «вот этот, как ты говоришь, Надя, факс… еще что-то».

– А вы место его работы знаете?

– Какая-то фирма, у меня где-то телефон был, – неуверенно проговорила старушка. – Да он там и не бывал почти, все по вызовам ходил, в разные учреждения.

Соседка ушла к себе. За чаем мать обиженно молчала, а Надежда думала о том, что характер у этого мальчишки Андриана, конечно, не сахар, но ведь и жизнь-то у парня не больно сладкая.

Странное дело, их матери знакомы с детства, а она, Надежда с Еленой, дочкой маминой подруги, совсем не общается. Не хочется им общаться, очень они разные. И хотя у Надежды есть что сказать Елене, она никогда не скажет, что женщины рожают сыновей для другой женщины, а дочерей – для себя. И что мать, растящая сына, исподволь готовит себя к разлуке с ним. Редко попадаются сыновья, которые живут с матерью до конца жизни. С дочками совсем другое дело. Дочки, взрослея, не отдаляются от матерей, а, напротив, становятся ближе, потому что у них появляются свои женские заботы, помочь в которых может только мама. И ребенка спокойнее всего именно с матерью, а не со свекровью оставить, и если с мужем проблемы, за советом к матери бегут. И когда остается мать одинокой и болеет, то дочка берет на себя заботу о ней не только из чувства долга, а потому что ей это не в тягость. Так уж повелось, что от дочерей ждут ухода в старости. Не всегда легко со стариками, и времени не хватает, но нужно с этим мириться. И никому их не спихивать, даже внукам. Потому что хоть у маминой подруги Валечки и замечательный, заботливый внук, но нельзя молодого человека пристроить за старухой ухаживать, не его это дело. Ему надо жизнь свою устраивать, образование получать, работу приличную искать.

Надежда была уверена, что, скажи она такое Андриану, он бы возразил, что он к бабушке привязан и не мыслит другой жизни. Но все же не дело это. Так что нечего на парня наезжать, что характер плохой, необщительный. Ему и так в жизни досталось – с тринадцати лет, считай, вообще без родителей, одна бабушка.

Однако Надежда решила матери сейчас не возражать, а то как бы не поругаться – мать не любит, когда ей противоречат. Они условились созвониться, если будут какие-нибудь новости, и Надежда откланялась.

Усевшись в поезде метро, она достала бумажку с записанным текстом письма и углубилась в свои мысли. В голове упорно вертелось название «Сертолово». Где-то недавно она его уже слышала.

Ага, в этом поселке находится таможенный склад, туда поступают контейнеры с грузами и ждут, как теперь выражаются, растаможки, то есть когда фирма-получатель оформит все бумаги и заплатит пошлину. И у нее, у Надежды, есть даже знакомый, вернее, не знакомый, а сосед по даче, который дежурит на этом складе сутки через трое. Помогает ему большая кавказская овчарка Зена.

Надежда вспомнила, как сосед рассказывал, что его и взяли-то работать в Сертолово из-за собаки. Потому что собака – главный сторож, и ей тоже платят зарплату. От него Надежда с матерью и слышали название «Сертолово», они еще удивились тогда, потому что думали, что таможенные склады находятся прямо на границе. Сосед рассмеялся и подробно рассказал, что собой представляет склад – это такой длиннющий ангар, вернее, их несколько, и все заставлены контейнерами. Постороннему человеку там запросто заблудиться можно. Но он, сосед, уже хорошо ориентируется, да и собака там как у себя дома. Бегает всю ночь между контейнерами, охраняет добро, начальство довольно, премию даже платят.

«Если так много контейнеров, – размышляла Надежда, – то они должны быть расположены в каком-то порядке. Вот и получается, что указан не просто номер контейнера, а терминал, потом блок, потом секция, а потом уже номер самого контейнера, чтобы было легче искать… Значит, мы установили, что кто-то послал факс, на котором был записан точный адрес какого-то контейнера с грузом, прибывшего из-за границы и находящегося на таможенном складе в Сертолове. Неизвестный послал факс, и второй неизвестный его получил. Хотя, судя по всему, получил его племянник Александры Михайловны. Зачем-то взял себе, хотя совершенно непонятно, каким образом этот факс мог заинтересовать мастера по починке факсов, и уж совершенно непонятно, для чего он послал этот факс до востребования собственной тетке. А также непонятно, для чего понадобилось это письмо отнимать у старухи, то есть не это, а другое, случайное. Но хотели-то отнять именно это! Кто хотел отнять? Если верить Андриану, то девушку послал, если можно так выразиться, на дело директор фирмы «Поллукс» Колыванов Арсений Павлович. Значит, это ему нужен был листок с координатами неизвестного контейнера…»

Тут Надежда прервала свои размышления, потому что объявили ее остановку. Дома был один кот, как обычно, голодный. Надежда отвлеклась на домашние дела, но мысль о загадочном письме все сидела в голове. Она никак не могла понять: что же со всем этим делать и каким образом письмо связано со смертью девушки? Отомстили за то, что принесла другое письмо? Возможно, они думали, что девушка письмо подменила? Кто – они? Директор фирмы «Поллукс»? Убил свою помощницу, чтобы избавиться от нежелательного свидетеля?

Ужасно хотелось позвонить Андриану и узнать, что ему инкриминировала милиция, но Надежда не хотела тревожить его больную бабушку. К вечеру она решилась и набрала номер. Андриан против обыкновения не стал хамить, а ответил на все ее вопросы. Надежда, уразумев ситуацию, страшно разозлилась. Она поняла, что у милиции нет никаких зацепок и они от нечего делать цепляются к парню – так, на всякий случай, чтобы изобразить деятельность.

– Как бабушка? – спросила она.

– Получше, но вряд ли я смогу в воскресенье выбраться из дома, – грустно ответил Андриан.

– Тогда вот что сделаем, – пробормотала Надежда. – У меня тоже есть новости, но по телефону никак про это нельзя говорить. Это касается твоего знакомого на черной «ауди»…

Андриан насторожился.

– Значит, в понедельник утром встречай меня перед работой, я тебе кое-что покажу. А пока сиди дома, береги бабушку.

– А я что делаю? – огрызнулся все-таки Андриан напоследок.

В воскресенье вечером Надежда, повинуясь слабому внутреннему голосу, стала смотреть передачу, которая сообщала обо всех криминальных событиях, происходивших за неделю, а может, и раньше. Преодолевая отвращение, она прослушала и проглядела кадры про убийства, разборки, кражи и мошенничества, происходившие в городе. Картина была удручающая по своему однообразию. Было похоже, что журналисты, необдуманно назвавшие Петербург криминальной столицей России, понемногу оказывались правы.

«– А теперь последние новости о пожаре в Сертолове», – говорил диктор.

– О, пожар, хоть что-то новенькое, – оживилась Надежда, а когда до нее дошло название «Сертолово», она подкрутила ручку громкости и села поближе – вся внимание.

Оказалось, на таможенном складе в Сертолове был пожар, причем давно, десять дней назад. Называли дату – четырнадцатое марта. То есть в ночь с тринадцатого на четырнадцатое внутри вдруг загорелось. И хотя пожарные выехали по вызову тотчас же, но удалось потушить не сразу, пострадало несколько контейнеров, так что таможня должна будет платить стоимость товара. Ведется следствие, и компетентные органы склоняются к тому, что пожар случился не просто так, а в результате поджога. Хотя на месте происшествия никого подозрительного задержать не удалось. Погибли один из сторожей и собака.

При этом сообщении у Надежды неспокойно стало на душе: не сосед ли Николай Михалыч погиб при пожаре со своей красавицей Зеной? Не дай Бог такого несчастья!

Она порылась в записной книжке и нашла его городской номер телефона, не представляя себе, что будет говорить в случае, если там все плохо. Однако опасения ее не подтвердились, потому что трубку снял сам Николай Михалыч и слышен был гулкий лай – значит, с собакой тоже все в порядке.

Сосед по даче не удивился ее звонку, сказал, что все знакомые, которые слышали о пожаре, уже ему звонили и что она, Надежда, позже всех собралась. И что нехорошо, конечно, радоваться, но его Бог уберег, не его тогда было дежурство, а то неизвестно еще, чем бы дело кончилось.

– Много всего сгорело? – спросила Надежда.

– Да не так чтобы очень, одна секция всего выгорела, восемнадцатая.

Надежда, перед которой лежал листок с записями, удовлетворенно кивнула: она так и думала. Терминал номер 7, четвертый блок, секция номер 18 – все сходится. Трудно было поджечь именно тот контейнер – за номером 2248, так что пришлось ликвидировать целую секцию.

– Несколько контейнеров здорово пострадало, – солидно продолжал Николай Михалыч. – В одном – ценное какое-то оборудование было, медицинское, кажется, от жары все полопалось. Теперь у начальства неприятности со страховой компанией, большие деньги платить придется.

Надежда смекнула: где страховая компания, там следствие будут вести строго, деньги-то большие платить никому не хочется зря. Ожидая, что сейчас посыплются недоуменные вопросы – с чего это она интересуется пожаром, Надежда передала привет овчарке Зене и поскорее отключилась.

Утром в понедельник я ждал Надежду Николаевну в переходе метро, чтобы перехватить ее перед работой и обменяться информацией, на чем она очень настаивала.

Про мои события в ночь с пятницы на субботу она уже знала и очень ругала следователя Громову за самоуправство. Я, хоть и был зол на милицию, сказал все же, что, по моим предположениям, Громова тут не виновата, что посадили меня менты без ее распоряжения. Но Надежда со мной не согласилась:

– Все они одинаковы, правды не найдешь! Но мне некогда, так что слушай!

И она быстро и толково изложила мне все про письмо и показала свои записи.

– И вот смотри, я тут вчера прикинула на листочке: 12 марта кто-то принял факс, там есть дата. Дальше, 14 марта в Сертолове случается пожар, и, как мне удалось выяснить, предположительно, правда, сгорел именно тот контейнер, номер которого был послан по факсу. Значит, факс этот оказался у племянника Александры Михайловны. Как? Случайно, допустим, чинил он аппарат, а потом случайно принял факс.

– И сразу заподозрил неладное? – скептически заметил я.

– Не сразу, но бумажку зачем-то прихватил с собой. Сможешь узнать, откуда факс был послан? – неожиданно спросила Надежда.

– А вам зачем?

– Затем, что тут какая-то загадка. Уже два человека вокруг этого факса погибло: девушка и сторож при пожаре.

– Собаку не забудьте, – фыркнул я.

– И собака, – невозмутимо согласилась Надежда. – А еще исчез теткин племянник, потому что после его звонка насчет письма, который был пятнадцатого марта, от него ни слуху ни духу.

– Вы думаете, что и племянника – того? – не поверил я.

– Очень даже может быть! Но не будем делать не подкрепленных ничем предположений. Только неспокойно мне что-то, потому что пятнадцатого он позвонил, что придет письмо и чтобы тетка его берегла, а восемнадцатого марта письмо у тетки отбирают и потом девушку, замешанную в этом, убивают.

Я внимательно посмотрел на Надежду. Глаза у нее горели хищным блеском.

– Послушайте, зачем вам это все надо? – не выдержал я.

– Как – зачем? – вскинулась Надежда. – Ладно, все равно на работу опоздала, так что сейчас объясню. Вот, слушай. Взяли тебя менты ни с того ни с сего – на всякий пожарный случай. Ты, я так понимаю, держался там у них неплохо – на допросе сидел тихо, а в камере сумел за себя постоять.

– Все так, – кивнул я.

– Разумеется, есть у них методы, чтобы расколоть, как они выражаются, кого угодно. Но к тебе вряд ли они стали бы их применять, действительно подозрений против тебя никаких. Так что выпустили бы тебя утром по-тихому, а Громова потом при встрече, возможно, даже извинилась бы – мол, перестарались ее помощнички, не давала она такого распоряжения, и виновные, мол, будут наказаны.

– Так уж и наказаны! – усомнился я.

– Сказать-то все, что угодно, можно! – отмахнулась Надежда. – Ты не перебивай, а слушай. Но дело-то обернулось совсем по-другому. Вдруг, среди ночи, приезжает какой-то тип из ФСБ и отмазывает тебя срочно. Твой… отчим там, в ФСБ, большая шишка?

– Не знаю, полковник вроде, – нехотя процедил я.

– Наверное, большая. Так вот, я и думаю, не оказал ли он тебе медвежью услугу? Я, конечно, не в курсе, но везде пишут и говорят, что ФСБ и милиция между собой всегда на ножах и если есть возможность друг другу подгадить, то они это со всей душой запросто сделают. Я следователя Громову немножко знаю…

– Откуда, интересно?

– Не спрашивай, долго рассказывать. Так вот, она теперь в тебя вцепиться может, как бультерьер. И затаскает по допросам.

– А вам-то что? – невежливо перебил я. – Какая у вас забота?

Надежда Николаевна посмотрела на меня укоризненно и вздохнула:

– Вообще-то, если честно, ты прав. Я, как всегда, лезу не в свое дело. Тем более что ты действительно ни в чем не виноват. Просто мне интересно разгадать эту загадку.

– Так бы сразу и говорили! – ворчливо начал я. – А спасать меня не надо, я и сам могу о себе позаботиться.

– Что ты собираешься делать? – встревожилась Надежда.

Хоть мне и не хотелось раскрывать свои планы, но мне понравилось, как Надежда честно ответила, что просто хочет разгадать криминальную загадку, а не стала распинаться, как она за меня волнуется и переживает. Поэтому я помолчал немного, а потом пришлось сознаться, что мне тоже хочется узнать, какая же сволочь убила девушку. Уж больно красивая была длинноножка, жалко ее мне. Неплохо бы найти убийцу и поднести его следователю Громовой на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы она от меня отвязалась.

– Только не лезь в криминал, это опасно!

– Хорошо, не буду, – кротко ответил я Надежде Николаевне, хотя план действий на первое время уже был у меня в голове.

Надежда посмотрела на часы, охнула и заторопилась. А я быстренько купил продуктов, потому что утром отпросился у бабули только в магазин, и позвонил своему приятелю Вовке Околевичу. Мне нужны были колеса.

Околевич сидел дома в полном унынии. Этому я не удивился – ни тому, что он дома, потому что он крутой программер и работает дома на компьютере, ни тому, что он сразу же начал ныть и жаловаться на судьбу. Околевич – мой бывший одноклассник, он сутулый, лохматый и очень высокий. А я – ну, вы представляете, как мы смотримся вдвоем. В школе наслушались мы с ним всякого, но Околевич не обращал на клички внимания, а я, как уже говорил, освоил карате, и связываться со мной стало небезопасно.

Околевич живет с матерью и двумя сестрами значительно старше его, которые совершенно его завоспитывали. Они так его достали, что в голове у бедного Околевича что-то сдвинулось на почве женщин. Логично было бы предполагать, что он возненавидит все женское население города Санкт-Петербурга и окрестностей, но с ним случился казус похлеще. Околевич вбил себе в голову, что ему нужна не просто девушка, а принцесса, неземное создание, этакий ангел с крылышками. Он считал, что только у него в доме три мегеры, а где-то на свете сидит в башне красавица и ждет своего принца. Разумеется, я утрирую, но не сильно.

К тому же Околевич еще и сильно влюбчив: стоит ему увидеть девчонку, которая хоть капельку подходит под его мысленный идеальный образ, – он тут же готов. Вначале все идет замечательно, он забрасывает девушку цветами и читает ей стихи. Какая женщина не радуется букету цветов? Однако когда во вторую или третью встречу его возлюбленная дает понять, что она не бесплотный ангел, а живая женщина, которая хочет есть, пить, все остальное, требует подарков и не так уж любит стихи, то Околевич сразу же теряет к ней всяческий интерес и от разочарования впадает в депрессию.

Я со своим звонком как раз угодил в такой период. Околевич жаловался на судьбу и пребывал в сильном расстройстве. Я пытался выпросить у него машину, потому что следить за директором фирмы «Поллукс» без машины было бессмысленно. Околевич вообще-то парень покладистый и машину свою – старенький «жигуленок» – дает мне беспрекословно, несмотря на ворчание своих домашних ведьм, но в этот раз он собрался со мной, сказал, что поездка отвлечет его от неприятностей.

Я забежал домой, чтобы бросить продукты, и застал бабулю в смятении. Оказывается, звонила Громова и требовала меня сегодня на допрос. Я дико разозлился, потому что бабушка снова впала в панику, успокоил ее как мог и ушел.

Местонахождение фирмы «Поллукс» я выяснил еще раньше, и теперь, подъехав к дому на улице Жуковского, мы увидели припаркованную знакомую черную «ауди». Околевич пристроил машину в двух кварталах от «ауди» и занервничал.

– Что, так и будем весь день тут ошиваться? Скучно.

– А что делать? – взвился я. – Как его еще достать? Раз машина стоит, значит, он тут и рано или поздно выйдет.

– Что это за фирма такая – «Поллукс»? – полюбопытствовал Околевич. – Чем она занимается?

– Хорошо бы это выяснить – так, на всякий случай. Сможешь по своей базе данных?

– Запросто! – согласился Околевич.

– А еще, – я вспомнил о просьбе Надежды Николаевны, – вот тебе номер факса, выясни, откуда он пришел, что за фирма и адрес ее.

Мы посидели еще полчаса, потом он заныл, что хочет есть, и смотался к ближайшему ларьку за гамбургерами. Я не люблю есть такую дрянь, но в данном случае не было выбора. Прошло еще сколько-то времени, было уже около часу дня. Я испытывал слабую надежду, что хоть на ленч-то этот Колыванов, директор фирмы «Поллукс», куда-нибудь съездит. Так оно и вышло.

Я узнал его сразу, как только увидел. Именно этот тип разговаривал с длинноножкой в машине. Его брезгливо оттопыренные губы и щеки свисают, как у хомяка. И что только она в нем нашла?

Тип подошел к своей «ауди» и завертел по сторонам головой, еще больше напоминая хомяка. Толстенький такой хомячок, упитанный, зернышками питается, в банке сидит.

Он сел в свою баночку, то бишь машину, и тронул ее с места.

– Давай за ним, только держи дистанцию! – приказал я Околевичу.

«Ауди» остановилась возле огромного здания, которое все было занято офисами, о чем свидетельствовали бесчисленные вывески у входа. Я осторожно вышел из машины и велел Околевичу уезжать, если я не вернусь через полчаса. Ждать меня дольше было чревато, потому что кто-нибудь из охраны мог заинтересоваться старенькими «Жигулями» – таких машин возле дома не было, больше все иномарки пошикарнее.

В холле дремал упитанный милиционер. Мой Хомяк прошел мимо него, махнув каким-то удостоверением. Милиционер на секунду взбодрился, изобразив бдительность, и снова погрузился в сладкие послеобеденные грезы. Выждав полминуты, я тронулся вслед за Хомячком, поравнявшись с милиционером, распахнул перед его носом членский билет Всероссийского общества кактусоводов-любителей на имя Околевича (понятия не имею, как его угораздило в это общество вступить, он кактус от ежика отличит только по меньшей подвижности). Милиционер сонно глянул в мою книжечку и не шелохнулся – уж больно у меня вид безобидный. Хомячок уже уехал на лифте. Я взглянул на светящееся табло как раз вовремя, чтобы увидеть, что лифт остановился на шестом этаже. Пользоваться лифтом я на всякий случай не стал – когда открываются автоматические двери, чувствуешь себя каким-то очень беззащитным, а поставить возле лифта охранника – самое милое дело.

Взбежав на шестой этаж по лестнице, я порадовался тому, что дыхание даже не участилось – все-таки тренировки дают себя знать. Дверь с лестницы в коридор никем не охранялась и была открыта. В длинный коридор выходил десяток дверей. Солидных, основательных дверей. Совершенно одинаковых, только одна из них на моих глазах плотно закрылась. Стало быть, туда только что зашел мой толстощекий друг.

Оглядевшись по сторонам и не заметив признаков подозрительной активности, я проскользнул вдоль коридора. Сначала дернул ту дверь, что была левее интересующей меня. Дверь открылась. За ней была приемная со всеми полагающимися причиндалами – ковром, столом, компьютером и секретаршей. Ковер, стол и компьютер промолчали, а секретарша спросила недоуменно:

– Вы к кому?

– Курьер из «Снабстроймелкосбыта», – ответил я мгновенно очень деловым тоном, – у меня пакет для Святозарова.

– Нет здесь никакого Святозарова! – ответила девица, недовольная тем, что ее оторвали от какой-то компьютерной стрелялки-догонялки.

– А это разве не шестьсот четвертый офис? – спросил я с видом растерянного идиота.

– Нет, шестьсот четвертый дальше по коридору, – буркнула она раздраженно.

Я извинился и закрыл за собой дверь.

Теперь попробовал открыть ту дверь, что была правее нужной. Дверь была закрыта. Снова оглядевшись по сторонам, я вынул из кармана обыкновенную канцелярскую скрепку. Трудно даже вообразить, сколько полезных вещей можно сделать канцелярской скрепкой. Говорят, банковские работники умудряются при помощи скрепки вытаскивать из опечатанной упаковки денег одну бумажку, не нарушая печатей. Было в упаковке сто купюр, а стало девяносто девять, и никакие претензии не принимаются. Мне же нужно было всего лишь открыть простенький замок. Что я и сделал за какие-нибудь десять секунд.

Проскользнув за дверь и плотно прикрыв ее за собой, я огляделся.

Комната, куда я попал, была очень запущенным офисом. Несколько столов и стульев принадлежали к совершенно разным эпохам в истории офисной мебели. Пара столов попала сюда, наверное, из жилконторы советских времен – лакированная ДСП с многочисленными следами от горячих чашек и небрежно затушенных сигарет, перекошенные ящики. Один стол куплен совсем недавно и выглядит среди прочей рухляди как «мерседес» в толпе «запорожцев» – столешница с покрытием «металлик», откидная доска для компьютерной клавиатуры… самого компьютера, впрочем, не было. Короче, фирма, в чей офис я попал, явно не процветала. Вдоль стен стояли многочисленные стеллажи, заставленные толстыми конторскими книгами, папками и торговыми каталогами.

Внимательно оглядев стену, примыкающую к интересующему меня помещению, я нашел то, что нужно: вентиляционную решетку. Аккуратно вскарабкавшись по стеллажу – ни одна книга не свалилась с полки, – я прильнул к решетке ухом. Довольно отчетливо были слышны два голоса. Чтобы лучше слышать разговор, выкрутил винты и снял решетку. Теперь, заглянув в отверстие вентиляционного канала, я увидел соседний офис. Мой Хомячок разговаривал там с каким-то человеком, которого мне не было видно. Судя по голосу, он был довольно пожилым, а судя по подобострастной интонации Хомячка – очень важным.

– Что же ты мне сразу не рассказал? – с мягкой угрозой в голосе спросил пожилой у Хомячка.

– Не хотел вас, Пал Палыч, лишний раз беспокоить, – ответил Хомяк с угодливой суетливостью в голосе.

– Беспокоить, значит, не хотел старика, – повторил его слова собеседник с деланным добродушием, – а ты, слизняк жирный, не подумал, что своей самодеятельностью можешь нас подставить? Ну хорошо, случился у вас прокол с этой трепаной бумажкой – с кем не бывает, все поправимо. Ну во-первых, если бы я сразу узнал – то в операцию внесли бы коррективы, а может, и вообще отложили бы…

Я весь напрягся: и тут речь идет о бумажке. Совершенно естественно было предположить, что говорят о том же самом факсе, который пришел в письме. Вот еще момент: тот факс-то принял племянник, значит, им выслали еще один, повторный. Колыванов узнал, что первый факс до него не дошел, сложил в уме два и два и вычислил племянника. Вот уж действительно, пострадал человек исключительно из-за собственной непроходимой тупости!

– Как можно откладывать? – вклинился Хомяк, пустив от волнения петуха. – Это такой ущерб!

– Ущерб, говоришь? – Старик снова как эхо повторил слова своего собеседника с издевательской теплотой. – Ты, мразь господня, об ущербе думай, когда дела свои делаешь! Не было бы прокола с твоей бумажкой – не было бы и проблем! А теперь тебе не об ущербе думать нужно, а о том, как шкуру свою драную спасти! Вон девку твою уже замочили – случайно думаешь? В нашей жизни случайностей не бывает, я в них не верю.

– Как думаете, «Пеликаны» руку приложили?

– Я не думаю, – усмехнулся невидимый Пал Палыч, – думать – это ненадежно. Я имею дело с фактами. Будут доказательства – будем знать точно. А сейчас думать – как на кофейной гуще гадать: может, «Пеликаны», а может, голуби сизокрылые… ты только пойми, сокол мой ясный: допросы с пристрастием, наблюдение, мокрые дела – это не по твоей части, а по моей. Ты в такие игры играть не умеешь и обязательно облажаешься… В общем, уже облажался. Мужика этого, мастера хренова, замочили небось?

– Замочили… – покаянно ответил Хомяк. – Он ведь вроде все сказал, больше был не нужен, а зачем нам такой свидетель… Да и потом, он после допроса все равно был не жилец…

– Кто жилец на этом свете, а кто не жилец – не тебе решать, голуба. Это Господь Бог решает… Ну и я, грешный. А твой номер – шестнадцатый, будешь много о себе воображать – доиграешься. В общем, уже и доигрался. Девку твою шлепнули, а бумажки нет как не было. И куда ты, гнида, побежал? К Пал Палычу побежал. Выручи, Пал Палыч, выручи, отец родной. – В голосе старика звучала наигранная дурашливая веселость, от которой мороз прошел по коже. – Ну, Пал Палыч, конечно, выручит, на то он и Пал Палыч, но тебе, голуба, это обойдется недешево. Теперь надо с твоим мастером разбираться, упокой Господи его душу грешную. Выходит, обманул он тебя, не раскололся на допросе?

– Да быть такого не может, Пал Палыч! Он кончался уже, не знаю, в чем душа держалась, не мог он врать в таком состоянии.

– Мог, не мог, а бумажки-то не нашли!

Я так внимательно прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате, что пропустил шорох у себя за спиной и опомнился только от насмешливого мужского голоса:

– Опаньки! У нас тут, оказывается, гости!

Мгновенно развернувшись на своем неудобном насесте, я увидел направленный прямо мне в голову ствол пистолета Макарова и ухмыляющегося мужика под два метра ростом с соответствующей росту длинной лошадиной физиономией и вьющимися белыми, как лен, волосами. Судя по тому, как он держал пистолет, да и по всей его расслабленно-пружинистой осанке, я понял, что передо мной очень опасный противник, настоящий профессионал, и не стал делать никаких резких движений, тем более что в моем положении на узкой полке стеллажа это было совершенно бесполезно. Я молча уставился в бледно-голубые глаза противника, ожидая его действий.

– Ну что, я так понимаю, ты ошибся дверью? Думал, что здесь мужской туалет? – насмешливо осведомился Жеребец, как я мысленно его назвал. – А на стеллаж полез за туалетной бумагой?

Потом, не сводя с меня глаз и не опуская пистолета, он достал из кармана переговорное устройство и негромко сказал:

– Толик, в шестьсот одиннадцатом посторонние, пришли кого-нибудь из ребят.

Через полминуты дверь открылась, и в комнату вошел невысокий коренастый мужик с противными жидкими усиками. На пару с Жеребцом они вполне грамотно скрутили мне руки за спиной, надели наручники и вывели в коридор.

Действия этой парочки вызывали невольное уважение. Главное в профессионале – это осторожность. Вот, увидел этот Жеребец меня – такого маленького, тщедушного, совсем неопасного с виду. Дурак на его месте не сомневался бы в своих возможностях и не стал вызывать подмогу – сам справлюсь. А профи никогда не страдает самомнением и обязательно подстрахуется, потому что знает – погибнуть можно из-за ерунды и внешность бывает обманчива. Да просто на случайности можно сгореть. Сколько чемпионов по боксу и карате погибло от рук мелкой уличной шпаны!

Я, конечно, этой парочке даже не пробовал сопротивляться, только по всегдашней своей привычке ссутулился и скукожился, чтобы казаться еще безобиднее.

В коридоре они переговорили между собой вполголоса и втолкнули меня в ту самую соседнюю дверь, за которой болтали Хомяк с таинственным Пал Палычем.

За дверью оказалась маленькая приемная – примерно такая, в какую я попал первый раз, представившись курьером «Мелкосбыта». Такой же ковер, компьютер, только вместо секретарши сидел чувак с шеей как у бегемота, на которой едва не лопалась пудовая золотая цепь.

– Толик! – обратился Жеребец к «секретарше». – Доложи боссу, что привели крота.

Толик нажал клавишу переговорного устройства и доложил.

Из переговорника раздался уже знакомый мне стариковский голос, который приказал привести меня для личной беседы. Толик махнул рукой, и Жеребец буквально внес меня в кабинет.

Кабинет был самый обыкновенный, ничего особенного: черный стол, несколько стульев и кресел. За столом в самом удобном глубоком кожаном кресле сидел настоящий карлик. Наверняка его ноги не доставали до пола, хотя под столом их не было видно. Может быть, там стояла какая-нибудь скамеечка. Маленький, сухонький, с почти детскими ручками, он уставился на меня немигающим взглядом глубоко посаженных темных глаз, и мне стало очень неуютно. Похоже было, что этот карлик, где бы он ни находился, приковывал к себе взгляды и мысли окружающих. Исходившая от него аура власти и угрозы была так сильна, что я не сразу заметил второго человека в комнате – того, за кем я наблюдал раньше, моего Хомячка. Хомяк сидел в углу, вжавшись в кресло, и при всех своих внушительных габаритах казался маленьким и незаметным, так действовало на него присутствие Пал Палыча.

– Ну что, голуба, – обратился ко мне Пал Палыч, – попался? Говори теперь, кто таков, откуда взялся на нашу голову, кто тебя подослал следить за нами?

– Курьер я. – Постаравшись, как обычно, сгорбиться и ссутулиться, я затянул старую песню. – Курьер из «Мелкокрупносбытснаба»… то есть снабсбыта. Случайно дверью ошибся…

– Курьер, говоришь? – Пал Палыч лучезарно улыбнулся мне и щелкнул на столе какой-то кнопкой.

В углу засветился экран маленького черно-белого телевизора. Я увидел знакомый коридор и собственную персону со спины. Видно было как я, воровато оглядевшись по сторонам, ковыряюсь скрепкой в дверном замке.

– Быстро справился, – одобрил Пал Палыч, – учитывая скудный инвентарь. Сразу видать – ловкий парень. Что же это ты, голуба, при таких способностях – и в курьерах прозябаешь? Мог бы и получше работу найти. Секретаршей, что ли…

– Что это такое? – деланно удивился я. – Что это за передача по телевизору?

– Криминальная хроника, – хмыкнул карлик. – Ты ваньку-то кончай валять, курьер. Что же ты думаешь – в коридоре камер нету? Если их не видно, это не значит, что их нет, это значит только, что они с умом поставлены. Короче, курьер, рассказывай старику, кто ты такой и откуда взялся.

– Я же говорю – курьер, – настаивал я на своем.

– Ладно. – Пал Палыч кивнул Жеребцу, который молча возвышался в дверях. – Парнишка не хочет по-хорошему, парнишка хочет по-плохому. Отведи его к Ахмету, порадуй человека. – Затем он перевел взгляд на меня и с сочувствием в голосе сказал: – Ох, курьер, не знаешь ты Ахмета! Я его сам немножко боюсь. – При этих словах Хомяк и Жеребец угодливо захихикали. – Зверь, а не человек… Мастер допроса, можно сказать – художник. Изобретательный, сволочь… А уж как он любит это дело! У него кто угодно раскалывается!

Жеребец вежливо кашлянул и негромко доложил хозяину:

– Пал Палыч, Ахмет еще с комбината не вернулся.

– Ну ничего, – карлик взглянул на часы, – скоро вернется. Пока отведи парнишку к нему в лабораторию, пусть пообвыкнется.

Жеребец вывел меня в коридор, провел к лифту. К нам присоединился тот же толстяк с жидкими усиками, на пару с которым они скрутили меня двадцатью минутами раньше. Втроем мы вошли в лифт, Жеребец нажал красную кнопку с надписью «Подвал», и лифт заскользил вниз.

Когда двери распахнулись, мы оказались в длинном мрачном коридоре с бетонным полом и тусклыми лампочками под потолком. Больше всего это напоминало бомбоубежище или милицейский стрелковый тир, в каком я пару раз тренировался с одним своим знакомым. Пройдя мимо нескольких одинаковых железных дверей, мы остановились перед одной из них. Жеребец вынул ключ, дверь с лязганьем распахнулась, щелкнул выключатель, и меня втолкнули внутрь.

Эта комната действительно немного напоминала больничную лабораторию. А еще она напоминала слесарную мастерскую. Потому что здесь были и стеклянные медицинские шкафчики с разными блестящими инструментами – скальпелями, крючками, щипцами, – и всякие клещи, тиски, пилы… А еще паяльные лампы, горелки и много всякой другой дряни, о предназначении которой не хотелось думать. Во всяком случае, вид всех этих инструментов очень мне не понравился. А еще мне очень не понравились темные пятна на полу, хотя и замытые, но все-таки отчетливо проступающие.

Жеребец нехорошо улыбнулся, оглядевшись вокруг, и сказал мне:

– Ну, осматривайся тут, привыкай. Ахмет скоро придет.

С этими словами он подвел меня к водопроводному стояку, пристегнул к нему один браслет наручников – второй был на моей левой руке.

– Не скучай, – сказал на прощание этот милый человек, выходя из комнаты, и добавил: – Свет гасить не буду, чтобы тебе лучше было все это видно.

Громко лязгнув, железная дверь захлопнулась, и я остался один.

Положение у меня было – гаже некуда. В перспективе – знакомство с Ахметом, которого даже товарищи по оружию считают зверем и садистом. Разложенные вокруг орудия производства говорят о том же. Так что встреча с ним обещает массу удовольствия и может оказаться последней встречей в моей жизни. А мне свою жизнь жалко, она у меня одна и пока еще мне не надоела. Да и бабулю жалко, старуха меня не переживет. Одним словом, два слова: надо смываться.

Я подергал наручники: сделаны на совесть, настоящее американское качество, не китайский ширпотреб, пальцем не откроешь. А скрепкой? Обшарив свободной рукой все карманы, с грустью убедился, что любимый инструмент пропал. То ли я уронил скрепку, когда открывал дверь офиса, то ли она вывалилась из кармана в процессе моего ареста… Совсем рядом лежала прорва самых разных инструментов, которые мне очень бы сейчас пригодились, но как я ни тянулся к ним, достать не мог. Да и то: не такой дурак Жеребец, чтобы оставить в пределах моей досягаемости орудия для побега. С тоской оглядываясь по сторонам, я не мог найти ничего, чем можно было бы открыть наручники. Попробовал, пользуясь своей природной гибкостью и подвижностью суставов, вытащить руку, вывихнув большой палец, как это иногда делают в кино, но это, верно, только в кино и получается.

Тогда я подошел к проблеме с другой стороны: если не удается снять наручники, то, может, и не надо их снимать? Я задрал голову и проследил за водопроводным стояком, к которому был прикован. Стояк уходил под потолок, там сворачивал, огибая очень большую и толстую горизонтальную трубу – наверное, канализационную. Это было не бог весть что, но какой-то шанс. Я уперся ногами в стену и полез вверх, передвигая наручники по трубе, как монтажник, карабкающийся по столбу на кривых когтистых лапах-кошках, передвигает специальный монтажный пояс. Не скажу, что это было легко – наручник скользил по трубе с трудом, перехватывать трубу приходилось одной рукой, а стена была гладкая – не за что зацепиться. Еще хорошо, что в трубе текла холодная вода! Но если бы и горячая, я все равно справился бы – выхода не было.

Были две возможности: либо труба не выдержит моего веса и сломается – и это было бы лучше всего: я сниму с нее наручник и получу свободу, либо она выдержит мой вес и я вскарабкаюсь по ней метров пять под потолок, где смогу спрятаться.

Труба оказалась достаточно прочной и не поломалась. Я поднимался по стене, как альпинист поднимается по отвесной скале, мечтая только об одном: чтобы Ахмет не появился в эти минуты, пока я карабкаюсь, беспомощный и беззащитный.

Добравшись до толстой горизонтальной трубы, я влез на нее. Обычному человеку здесь было бы не примоститься, но я, маленький и худой, устроился довольно удобно, и снизу меня совершенно не было видно. Эта труба была чугунная и страшно холодная, но на такие мелочи я решил не обращать внимания.

Теперь я замер и стал выжидать. Свободы я пока не получил, но встречи с Ахметом уже не боялся. Даже если он догадается, где я прячусь, достать меня отсюда будет непросто.

Я лежал в своем укрытии и ждал, раздумывая. Я думал, что соседке Александре Михайловне следует поставить свечку за упокой души своего племянника, потому что с большой долей вероятности можно предположить, что тот мастер, которого помянули недобрым словом Пал Палыч и Хомяк, очевидно, и есть тот самый мастер по факсам, который чинил где-то факс и принял его случайно. Очевидно, в этом факсе содержался какой-то компромат на директора фирмы «Поллукс», раз они так искали письмо. Про письмо они узнали от племянника, после того как обработали его как следует, применили, так сказать, допрос третьей степени. Я вспомнил, что Пал Палыч с Хомяком говорили о какой-то проведенной операции. Уж не пожар ли в таможенном складе они имели в виду?

Прошло, наверное, больше часа, когда железная дверь заскрипела и отворилась. В помещение вошел низкорослый сутулый человек с длинными, как у гориллы, руками. Вообще он был очень похож на обезьяну: кривые ноги, низкий лоб, лицо, заросшее черной щетиной почти до самых глаз, и сами эти глазки – маленькие, глубоко посаженные, горящие злобным огнем. Да, с таким человеком страшно столкнуться в недобрый час, особенно если на руках у тебя железные браслеты!

Разглядев его, я застыл, прижавшись к трубе, и даже старался почти не дышать. Ахмет удивленно огляделся по сторонам и достал из кармана плоскую коробочку переговорника. Щелкнув кнопкой вызова, он проговорил низким хриплым голосом:

– Толик-джан, ты что, пошутил, что меня здесь барашек ждет? Как не шутки? Нет здесь никого, я тебе говорю! Ты меня знаешь, я шутить не люблю. Дверь закрыта была, а в комнате его нет. Ты пришли ребят, Толик-джан. Тех, которые барашка здесь оставили, пускай они его ищут, смотрят, как он сбежать сумел. Говорю тебе, нет его здесь, мамой клянусь!

Ахмет напоследок матюгнулся и раздраженно выключил переговорник. Я лежал тихо, как мышь под веником, и ждал, как будут развиваться события, при этом от нечего делать смотрел прямо перед собой. И прямо перед собой я увидел проложенные вдоль стены электрические провода. Я смотрел на эти провода, и у меня в голове начал зреть план. Просто удивительно, как я раньше об этом не догадался.

В это время дверь снова лязгнула и распахнулась. На пороге появился мой старый знакомый Жеребец. Удивленно оглядев комнату, он спросил Ахмета:

– Ты когда пришел, дверь была заперта?

– Заперта, – подтвердил Ахмет, как хриплое эхо. – А ты этого барана где оставил?

– Да вот сюда браслетом пристегнул. – Жеребец подошел к трубе и в растерянной задумчивости стал ее разглядывать.

Я лежал наверху ни жив ни мертв и даже задержал дыхание. Ахмет тоже подошел к трубе, осмотрел ее, нагнулся и обследовал пол рядом с трубой – должно быть, искал опилки, решил, что я чем-то перепилил наручники. Потом он пожал плечами, задрал голову, посмотрел, как труба идет до потолка. Как и любому нормальному человеку, ему не пришло в голову, что там можно спрятаться. Повернувшись к Жеребцу, он сказал:

– Сева-джан, хреново же ты его пристегнул!

Ага, значит, Жеребца зовут Севой. Хотя мне в общем-то по барабану.

– Хорошо я его пристегнул, – обиделся Сева-Жеребец, – и браслеты отличные, штатовские. Просто парень больно уж ловок. Мне с самого начала показалось, что он профи.

– Даже если он сумел наручники отстегнуть, – проворчал Ахмет, – как он мимо охраны прошел? Я сейчас проходил, видел – возле поста Лом околачивается, он не пропустил бы постороннего.

– Может, он через второй этаж выбрался, через запасной выход? – предположил Сева. – Там никого сейчас нету.

– Откуда, Сева-джан, он про этот выход знает?

– Ну, он же профи. Наверное, перед операцией план здания изучил. Ты лучше скажи, как он отсюда-то вышел?

– Отсюда выйти несложно, – хмыкнул Ахмет, – изнутри этот замок легко открывается. Но вот как он его снаружи закрыл?

– А ты уверен, что дверь была закрыта? – недоверчиво осведомился Сева-Жеребец.

– Ты за базаром-то следи, – прорычал Ахмет. – Я что, по-твоему, недоумок? Открытую дверь от закрытой не отличу?

Он двинулся к Жеребцу с угрожающим видом. Тот попятился и проговорил:

– Не кипятись, Ахмет, я без обид… Так, спросил просто.

– То-то, спросил. Думай, что спрашивать! – Ахмет вроде бы успокоился.

Я лежал неподвижно и внимательно вслушивался в их разговор – из него можно было узнать много полезного.

– А с чего вообще ты взял, что он уже ушел? – проговорил Ахмет. – Он наверняка еще где-нибудь прячется – или в подвале в другой отсек залез, или наверху. Прячется и ждет, пока мы охрану снимем…

Сева-Жеребец взял переговорник и, нажав вызов, сказал:

– Толян, клиент правда смылся. Я сейчас весь подвал осмотрю, а ты пошли ребят по всем этажам проверить – может, он где-то залег и выжидает…

Выключив переговорник, Жеребец вышел из «лаборатории».

Пока он разговаривал со своим шефом Толяном, я не терял времени даром. Я проследил за кабелем и нашел место, где он крепился к стене маленьким металлическим хомутиком на двух гвоздях. Дотянувшись свободной рукой до хомутика, я осторожно расшатал его и оторвал от стены. У меня в руках оказалось два гвоздика. Я на всякий случай зажал один из них во рту, а вторым начал осторожно ковыряться в замке наручников. В это время Жеребец захлопнул за собой дверь, и в подвале наступила тишина. Я скосил глаза на Ахмета. Он настороженно оглядывался по сторонам и даже, кажется, принюхивался, как собака. Вообще во всех его движениях, во всем его облике было что-то звериное. Мне стало страшно, я даже замер на какое-то время – мне показалось, что он услышит, как я царапаю замок. Но потом подумал, что, наоборот, мне следует скорее освободить руки, и снова поспешно взялся за наручники… и, неловко повернув гвоздик, выронил его из пальцев!

Гвоздик звякнул о бетонный пол. Этот звук показался мне оглушительным. Ахмет насторожился, бросился к тому месту, где лежал гвоздь… и неожиданно поднял глаза. Он понял, где я прячусь, и его лицо исказилось поистине звериным оскалом.

– Вот ты где, барашек! – радостно проурчал он.

Так, наверное, урчит тигр, увидев перед собой беспомощного теленка.

Видимо, это урчание придало мне новых сил, во всяком случае, взяв изо рта второй гвоздик и вставив его в замок наручников, я сразу нащупал нужную точку. Замок щелкнул, и наручники разомкнулись. Я тут же приступил ко второй части своего плана: обернув руку куском рубашки, стал раз за разом перегибать кабель, протянутый вдоль стены, в надежде переломить его. Ахмет тем временем, оглядев помещение, нашел подходящую веревку, привязал к ней грузик и закинул веревку на горизонтальную трубу. Поплевав на руки, он ухватился за эту веревку и полез по ней наверх с ловкостью обезьяны.

Такой вариант меня не устраивал, не вписывался в мой план. Я взял наручники, подобрался по трубе к тому месту, где была перекинута веревка, и острым краем наручников начал ее перепиливать. Снизу, пыхтя, поднимался Ахмет. Веревка рвалась прядь за прядью. Когда Ахмет был совсем близко, оставшиеся волокна лопнули, не выдержав его веса, и он рухнул вниз, с грохотом и матюгами приземлившись на бетонный пол.

– Ах ты, сучонок! – прокричал он, поднявшись на ноги, и добавил длинную фразу на незнакомом мне языке, такую угрожающую, что мне совершенно не захотелось узнать ее перевод.

Потирая ушибленные части тела и смачно матерясь, Ахмет подошел к трубе, схватился за нее своими мощными волосатыми руками и, подняв ко мне рожу, произнес:

– Ну, сучий потрох, я тебя твоими же кишками накормлю! По маленькому кусочку отрезать буду и шашлык делать!

Честно говоря, глядя на него, очень легко было поверить, что он на такое способен. В это время моя работа увенчалась успехом – кабель переломился. В месте обрыва посыпались искры, но свет в подвале не погас – должно быть, этот провод шел в другие комнаты.

Я зацепил наручники за торчавший из потолка крюк, который присмотрел заранее, обдумывая свой план, левой рукой ухватился за наручники и повис в воздухе, придав своему телу равновесие и не прикасаясь к трубам. Надо сказать, упражнение не из простых, мне понадобилось собрать все свои силы. Вися на одной левой руке, правой, обмотанной куском рубашки, я взялся за кабель и замкнул его на водопроводную трубу. Шарахнула вспышка, что твоя молния, снизу раздался дикий рев раненого животного, свет в подвале погас, и наступила полная тишина.

Я осторожно пошевелил кабель. Он больше не искрил – вероятно, короткое замыкание выбило предохранители во всем доме и кабель больше не был под напряжением. Темно было, как у негра сами знаете где, и это сейчас больше всего осложняло мое положение.

Стараясь не сорваться, я медленно опустился на горизонтальную трубу. Здесь я был как дома, столько на ней провел времени, что уже с этой трубой как-то сроднился. Наручники снял с крюка и спрятал в карман – еще пригодятся. Осторожно ощупывая каждый сантиметр трубы, подполз к водопроводному стояку, обхватил его руками и ногами и медленно съехал вниз. Ноги наступили на что-то тошнотворно-мягкое, не подающее признаков жизни – Ахмет был то ли мертв, то ли без сознания. Точно я этого не знал и, чтобы не рисковать, нашел в темноте его руки и надел на них наручники. Ужасно противно было ворочать в темноте его большое безжизненное тело. Потом, ощупывая перед собой дорогу, я начал пробираться к двери. По дороге я несколько раз натыкался на какие-то столы и другие жесткие предметы, которые в темноте не смог опознать. Просто удивительно, как в темной комнате становится много мебели! При свете она вся куда-то девается, а в темноте попадается на каждом шагу и углов у нее прорва.

Набив массу синяков, я наконец добрался до двери и на удивление быстро ее открыл. В коридоре было не так темно: в дальнем его конце горела тусклая лампочка аварийного освещения.

И в этом слабом свете я увидел здоровенную фигуру, в которой трудно было не узнать Севу-Жеребца. Сева вразвалочку шел мне навстречу, и расстояние между нами было уже таким небольшим, что удирать поздно. Сева, надо отдать ему должное, с ходу сориентировался в ситуации, не стал удивляться, задавать мне идиотские вопросы или угрожать. Он мгновенно бросился мне навстречу и взял в обыкновенный классический захват. Оно и понятно и совершенно правильно: он большой, здоровый, руки длинные, из хорошего захвата фиг вырвешься… Но я успел высвободить руки и большими пальцами надавил ему на болевые точки за ушами. Прием простенький, не очень опасный, но боль вызывает жуткую.

Сева выругался и расцепил захват. Что и требовалось.

Я рванулся назад, но Жеребец, сволочь, моментально очухался, шагнул за мной, снова схватил в охапку, но теперь уже сзади, и захватил локтем мое горло. Все понятно: парень занимался дзюдо, хочет провести старый как мир и надежный как грабли удушающий прием. Только я-то с таким подходом сталкивался неоднократно и проделал убийственный тройной удар: локтем правой руки в живот, продолжая движение той же рукой – кулаком в пах и напоследок – головой в подбородок. При таком ударе у малорослого бойца вроде меня преимущество, потому что моя голова как раз оказалась на уровне его подбородка.

Удар действительно зверский. Сева отлетел назад, выпустил меня из рук и хрипло дышал, выпучив глаза. Надо было развивать успех. Я мгновенно развернулся и с ходу ударил его ногой в колено. Сева все-таки парень тренированный и, даже получив мой тройной удар, стоял в нормальной боевой стойке, полусогнув ноги и выставив левую чуть вперед. Ну, я и ударил его в колено опорной правой ноги – ее не уберешь, на ней весь вес. Такой удар в колено окончательно лишил его преимуществ роста, да и вообще после такого быстро не соберешься. А я, не останавливаясь на достигнутом, снова пошел в атаку и, воспользовавшись тем, что он раскрылся, нанес ему хороший удар прямой ладонью в кадык.

При ударе важна не сила, а резкость – все равно мне с моим петушиным весом мощного удара не нанести, а вот резкий – это запросто. А чтобы удар был резким, нужно бить расслабленной мягкой рукой на выдохе и только в самый последний момент, когда рука соприкасается с телом противника, надо ее напрячь. Тогда удар получается страшным.

Вот именно такой у меня и получился: выбросил вперед на резком выдохе расслабленную руку, напряг ее в последний момент, чтобы стала как железная, и воткнул Жеребцу в кадык.

Сева отлетел к стене, сполз по ней на пол и затих, не подавая признаков жизни. Честно говоря, мне его даже стало жалко. Он же просто выполнял свои служебные обязанности. Работа у него такая.

Однако размышлять на все эти темы мне было некогда, надо было срочно смываться. Я бросился прочь по коридору, пока на помощь Севе не подоспели его коллеги-братки. Лифтом пользоваться не хотел по причинам, которые уже перечислял, и добежал до лестницы. По этой лестнице кто-то уже с грохотом мчался мне навстречу. Дело шло на секунды.

В любом единоборстве – хоть восточном, хоть западном – главный принцип – это использовать движение противника: если он бежит вниз – надо ему помочь. И еще один принцип – превращать достоинства противника в недостатки, а свои недостатки – в достоинства. Я снова воспользовался своим малым ростом, присел, сгруппировался и, как мячик, подкатился противнику под ноги. Он не успел затормозить, перелетел через меня и загремел вниз по лестнице, пересчитывая головой все ступеньки. Для усиления эффекта я в последний момент разогнулся и подтолкнул его в спину.

Разглядывать результат своих действий мне было некогда: я взлетел на первый этаж, потом, вспомнив разговор Жеребца с Ахметом, – на второй. Бросился было по коридору, но навстречу мне, громко топая, бежали уже двое здоровенных «быков». Я развернулся на ходу и снова побежал вверх по лестнице.

Следом за мной лестница гремела от топота ног. По-моему, меня догоняли уже не двое, а человека три-четыре, но я не оглядывался – во-первых, некогда, а во-вторых, не хотел расстраиваться.

Промелькнул третий этаж, четвертый, пятый… Вот и шестой, как я помнил – последний. Лестница кончилась, я снова припустил по коридору. Преследователи немного отстали – я все-таки нахожусь в хорошей форме, а маленький вес при беге на средние и большие дистанции – это большое преимущество.

Вдруг в нескольких метрах передо мной распахнулись дверцы лифта, и из него как чертик из табакерки выскочил Толян собственной персоной. Увидев меня, он встал посреди коридора, перегородив дорогу, – расставил ноги, как шериф в вестерне, и вытащил пушку. Я нырнул под его руку и как следует врезал каблуком по ноге. Толян, видно, засиделся на кабинетной работе, утратил живость реакций. Взвыл от боли, махнул ногой, нацелившись мне в подбородок, но я снова поднырнул под удар и с размаху пнул его между ног. Грубо, но действенно.

Толян привалился к стене, ловя ртом воздух, а я побежал дальше по коридору. Сам не знаю, на что я рассчитывал, но дуракам везет: в дальнем конце коридора обнаружилась еще одна лестничная площадка, и с нее железная пожарная лесенка вела наверх.

Я полез по этой лесенке, как матрос по трапу, а по коридору уже неслись преследователи. Одним духом преодолев трап и толкнув головой железную дверцу, я оказался на крыше здания. Пейзаж был унылый: спрятаться некуда, путей отхода никаких. Пара технических надстроек, вентиляционных или лифтовых блоков – и это все.

Я лихорадочно оглядывался, а снизу уже раздавались звуки погони.

Добежав до края крыши, я увидел, что рядом с шестиэтажным домом, который мне уже, можно сказать, сделался родным, стоял другой, пониже, – наверное, пятиэтажный, отделенный от моего не слишком широким проездом. То есть этот проезд показался бы не слишком широким внизу, если в него нужно было бы въехать на машине, а здесь, наверху, он был очень широкий и перепрыгнуть через него – а именно такая мысль у меня возникла, – перепрыгнуть через него казалось почти невозможным.

Взглянув с края крыши вниз, я присвистнул: если отсюда грохнуться, костей точно не соберешь. Ну, зато все проблемы разом кончатся…

Я отошел подальше от края, сконцентрировался… сзади хлопнула крышка люка, раздались злые голоса и топот преследователей. Раздумывать было некогда. Я разбежался, оттолкнулся что было сил… подо мной промелькнула головокружительная глубина… и я приземлился почти на самый край соседней крыши. Не удержавшись на ногах, упал на колени, вцепившись руками в надежное устойчивое кровельное железо. Тут же вскочил на ноги и побежал вперед, гремя жестяной кровлей.

Добежав до кирпичной надстройки, завернул за нее и выглянул, чтобы оценить обстановку. На самом краю крыши соседней шестиэтажки стояли двое «быков», растерянно чесали затылки и в тоске глядели в мою сторону. Повторить мой прыжок они не решались, да оно и понятно: толстые, здоровенные, мордатые, драться они еще кое-как умели, бегали гораздо хуже меня, в чем я уже успел убедиться, а уж прыгать явно ни одному из них давно не приходилось, и сверзиться с двадцатиметровой высоты им явно не улыбалось.

Один достал было пистолет, но второй выразительно повертел пальцем у виска.

Не дожидаясь завершения их раздумий, я короткими перебежками, стараясь не выходить на открытые места, пересек крышу, перебрался на соседнюю – к счастью, прыгать больше не пришлось. Так, по крышам, ушел подальше, наконец нашел открытое чердачное окно и вскоре уже был в тихом дворике неподалеку от места действий. Выглянув из подворотни, я увидел неподалеку машину Околевича. Вовка, конечно, не уехал, как я велел, и ждал меня. Вроде никаких подозрительных личностей вокруг не было.

Надежда Николаевна проскочила на свое рабочее место, сделав вид, что не заметила укоризненного взгляда начальника. Ну опоздала на работу, так не каждый же день! Теперь с дисциплиной начальство так не пристает, как раньше, – лишь бы люди работали, хотя за такую зарплату… Надежда решила не задерживаться на грустных мыслях, а лучше заняться делом.

Она еще раз проглядела свои записи. С содержанием факса, кажется, разобрались, а вот с записью, сделанной от руки на обороте, еще неясно. «Гороховая, дом 8, офис 318, 324-28-39».

Племянник Александры Михайловны записал координаты фирмы, где он находился, которая приняла факс? Записал, чтобы не забыть? Возможно, но это мы сейчас проверим.

Надежда набрала тот самый номер и, когда на том конце взяли трубку, услышала:

– Фирма «Аккорд».

Она быстро проговорила:

– Здравствуйте, вас приветствует фирма «Карандаш». Мы торгуем канцелярскими товарами. Вам бумага для факса не нужна?

– Да у нас факса и вовсе нет! – протянули на том конце.

– Как – факса нет? – растерялась даже Надежда.

– А вот так – все вопросы по телефону решаем.

Надежда поскорее повесила трубку и ненадолго задумалась. Значит, телефон, записанный на бумажке, принадлежит не той фирме, куда пришел факс.

Она снова представила, как разворачивает письмо, которое получила Александра Михайловна. Текст от руки был записан на обороте, наспех – видно, что человек торопился. Надежда посидела еще немного на рабочем месте, раздумывая, напрягла все свои извилины и вспомнила, как на прошлой неделе к ней приходил сантехник Иван Степанович. В доме Лебедевых сантехник был редким гостем, потому что все мелкие неполадки Надеждин муж Сан Саныч ликвидировал самостоятельно, у него по твердому убеждению всех соседей и самой Надежды руки росли из нужного места. Этому ни в коей мере не мешало то, что Сан Саныч был человеком интеллигентной профессии – преподавал в вузе, а также разбирался в компьютерах, чем неоднократно пользовались все его знакомые и родственники, а также знакомые родственников и родственники знакомых.

Но в тот раз пришлось вызвать сантехника, потому что в процессе работы требовалось отключить на время воду по всей лестнице, а этого Сан Саныч, естественно, сделать никак не мог – к общему крану в подвале попасть было потруднее, чем в знаменитый Форт-Нокс.

Иван Степаныч был не в духе, вообще, по наблюдению Надежды, все сантехники обладают отвратительными манерами и скверным характером – должно быть, это у них профессиональное. Сантехник, ворча, отключил воду, потом быстро подкрутил что-то гаечным ключом, при этом уронил его и чуть не разбил кафельную плитку в ванной. Не подобрел он и когда Надежда, сама не зная зачем, сунула ему десятку. Деньги Иван Степаныч взял, буркнул что-то неразборчивое и без разрешения прошел в комнату к телефону, причем здорово наследил на полу. Не обращая ни малейшего внимания на укоризненный взгляд Надежды, он позвонил диспетчеру, доложился и записал на бумажке адрес следующей квартиры, где с нетерпением его ждали.

Так-так, мысленно оживилась Надежда. Значит, мастер починил факс, позвонил в свою фирму, узнал следующий адрес и записал его на первой попавшейся бумажке. Попробуем выяснить поточнее.

Она снова набрала тот же номер и заговорила, по возможности изменив голос:

– Это фирма «Аккорд»? С вами говорят из Фонда социального страхования.

Она с удовлетворением выслушала почтительную паузу. Расчет оказался верен – звонки из официальных организаций всегда вызывают опасения. Надежда выбрала Фонд социального страхования, потому что голос своего налогового инспектора в фирме хорошо знают.

– Что же это, никак к вам дозвониться не могу! – громко пожаловалась она в трубку. – Срочно нужны сведения… у вас что – некого на телефон посадить?

– Почему же – всегда кто-то есть, вот разве что телефон тут несколько дней не работал, – отозвалась девушка.

– Да? Когда не работал? Я двенадцатого звонила.

– Вот как раз двенадцатого и починили! – обрадовалась девушка. – И с тех пор все в порядке.

– Ну не знаю… – ворчала Надежда. – Ладно, перейдем к де…

Она нарочно прервала разговор на полуслове. Пусть девушка подумает, что разъединили. Дела-то у Надежды к ней никакого не было, вернее, было, но она уже все выяснила.

Значит, соседкин племянник чинил факс в какой-то фирме, закончил и позвонил своему диспетчеру насчет следующего вызова. Ему сказали координаты, он записал их на первом попавшемся листочке и пошел. А уже потом, когда услышал про пожар в Сертолове, заподозрил неладное. Логично! Однако Надежда так и не выяснила, кто послал факс и кто его должен был принять. Она решила отложить эти вопросы до вечера и сосредоточилась на работе.

Следователь Громова была подчеркнуто вежлива, но смотрела на меня с легким подозрением. Она задавала дежурные вопросы о происшествии с ограбленной старухой, а сама, видно, ждала, что я начну скандалить и жаловаться на произвол, который устроили менты позапрошлой ночью. Но я решил молчать про ту ночь, хоть и очень злился на всех ментов и следователей. Выдержки мне не занимать, так что я спокойно отвечал на ее вопросы, спокойно расписался в протоколе и спокойно вышел, так и не сообразив, зачем Громова меня вызывала. Может, ей делать нечего? Если бы не те давешние менты, правый и левый, возможно, и стоило бы рассказать следователю про фирму «Поллукс», про ее директора, про Пал Палыча и про мои приключения, но я представил, как вцепится дотошная тетка в меня, как потребует доказательств. А возможно, она отмахнется и скажет, что к убийству девушки, которое она в данный момент расследует, все, что произошло со мной, не имеет ни малейшего отношения. И тогда я буду иметь бледный вид, потому что очень даже может быть, что Ахмет от поражения электрическим током совсем скопытился. Потеря небольшая, но как бы не нажить мне неприятностей… Так что я посмотрел на следователя Громову спокойно и грустно, вежливо с ней простился и пошел себе.

Совершенно другой разговор получился у нас с Надеждой Николаевной, которая ждала меня в скверике напротив.

– Ты что это себе думаешь? – напустилась она на меня. – Ты что это себе позволяешь? Ведь давал мне вчера слово, что не полезешь к черту в пекло, а сам тут же побежал следить за этими бандитами! Ты хоть понимаешь, чем это для тебя могло кончиться?

Вот интересно, что, я произвожу впечатление полного идиота? Разумеется, понимаю, что с бандитами всегда связываться опасно, но, по правде сказать, я не ожидал, что из случайной слежки может получиться такая катавасия.

– Ладно, – неожиданно успокоилась Надежда, – что сделано, то сделано, рассказывай-ка мне все подробно.

– С чего это я вам должен все рассказывать?

– А с того, – спокойно сказала Надежда, – что должен же ты с кем-то поделиться? Следователю Громовой, я так понимаю, ты ничегошеньки не сказал, приятелям про такие дела трепаться не стоит, родственникам – Боже упаси, их всех поголовно кондрашка хватит. Остаюсь только я. Не бойся, в обморок не упаду, а глядишь, что и посоветую.

– Настырная вы женщина, – вздохнул я, – хватка у вас… как у акулы.

– Не хами попусту, мне некогда, – отмахнулась Надежда, – давай по делу говорить.

И я начал рассказывать. Хотел покороче, но Надежда все время перебивала и задавала вопросы – правда, по делу.

– Вот так история! – пробормотала она, когда я замолчал. – Что же это за фирма – «Поллукс»?

Вчера вечером, когда бабуля ушла надолго в ванную, я имел телефонный разговор с Вовкой Околевичем. И он просветил меня насчет фирмы «Поллукс», а также сообщил, что офис, откуда пришел факс, является офисом благотворительного фонда «Пеликан». Что характерно, оказалось, что и фирма «Поллукс», и благотворительный фонд «Пеликан» занимаются одинаковой деятельностью, а именно: они поставляют оборудование для детских больниц, санаториев и интернатов. Только «Пеликан» делает это, так сказать, безвозмездно, а «Поллукс» – за деньги.

Все это я сообщил Надежде Николаевне, и она прямо подпрыгнула на скамейке.

– Андриан, я все знаю! Отбросим предположения, пора подвести итоги. Слушай, значит, двенадцатого марта кто-то из фирмы «Пеликан» отправляет факс в фирму «Поллукс». Очевидно, этот кто-то был человек, купленный «Поллуксом». Две фирмы, занимающиеся одинаковой деятельностью, – естественно, они не могут не конкурировать. «Пеликаны» – благотворительные…

– Что за странное название для благотворительной фирмы?

– Что ты, как раз очень подходящее название! Пеликан – птица, которая еще со средних веков считается символом родительской любви. Дело в том, что существует старинная легенда, что пеликан выкармливает своих детей собственным мясом. Люди, видя, что пеликан достает рыбу из мешка у себя под клювом, думали, что он отрывает куски от себя. Итак, «Пеликаны» эти получают оборудование бесплатно и распространяют его бесплатно. Разумеется, «Поллуксу» это невыгодно, вот они и наняли человека, который за деньги сообщит им, когда придет контейнер с медицинским оборудованием для благотворительной организации «Пеликан» и на каком таможенном складе этот контейнер будет ждать растаможки. А также он должен был сообщить все координаты контейнера. Что он и сделал, этот продажный тип, засланный казачок. Как только выяснил нужную информацию, сразу послал факс в «Поллукс» – очевидно, никак не мог ждать: дело срочное было. И совершенно не предполагал, что на факсе в это время сидел посторонний человек, мастер, который его только что починил. Он берет ненужную бумажку и записывает на ней координаты следующей фирмы, которая ждет его визита, – телефон у них сломался.

– Вы это точно знаете?

– Знаю, все проверила, сама лично туда позвонила. Дальше, он узнает, что четырнадцатого произошел пожар в Сертолове. И запросто может выяснить, что сгорел именно тот контейнер.

– Думаете, он так и сделал? – недоверчиво прищурился я.

– Ну я же выяснила! – В голосе Надежды послышались самодовольные нотки.

– У вас там собака знакомая работает, – невинно проговорил я.

– Ну и что, что собака? – в запале начала было Надежда, но осеклась. – Андриан! Прекрати свои шуточки! Дело-то очень серьезное.

– А то я не знаю, – проворчал я, чтобы оставить за собой последнее слово.

– И что этот дурак, то есть мастер по факсам, делает после того, как узнал про пожар? – вдохновенно продолжала Надежда. – Он начинает шантажировать директора фирмы «Поллукс». Дескать, если не заплатите за молчание, то сдам вас «Пеликанам» за милую душу – доказательство, мол, налицо. Перед тем как начать шантажировать, он звонит своей тетке и говорит, что отправил ей письмо. Тетка обещает письмо получить и хранить до его прихода.

– Не повезло тетушке, племянник-то у нее полным дураком оказался, думал, что такой хитрый, подстраховался. Но не с его силенками было тягаться с матерыми бандитами. Они его мигом вычислили, все это я подслушал, когда директор «Поллукса» беседовал с Пал Палычем.

– Значит, они его сцапали и все узнали про письмо. Потом стали то письмо караулить. Одного я в толк не возьму, – задумчиво продолжала Надежда. – Девушка, говоришь, красивая была и одета хорошо?

– Шикарная девчонка! – с излишней горячностью высказался я.

– И чтобы такая красотка бегала у бандитов на посылках? – в сомнении проговорила Надежда.

– Тут, я думаю, дело в том, что он, директор-то, хотел своими силами из неприятной ситуации выпутаться. К Пал Палычу не стал обращаться. Послал девчонку. Но от Пал Палыча ему все равно влетело и еще влетит. И еще, Надежда Николаевна, главный постулат вы мне не доказали – откуда известно, что в Сертолове сгорел контейнер, принадлежащий благотворительному фонду «Пеликан»? Предполагать-то все можно, а вот факты…

– Факты? – встрепенулась Надежда. – Сейчас будут тебе факты. Дай мобильник, я знаю, у тебя есть.

– Ну есть…

Она вырвала из моей руки сотовый телефон и набрала номер «Пеликана».

– Алло, это благотворительный фонд «Пеликан»? – пропела Надежда. – Вас беспокоят из налоговой инспекции, отдел обложений и сборов. Вы не заплатили налог на добавленную стоимость за груз, поступивший из Германии…

Она отнесла трубку от уха, потому что на том конце так заорали, что даже я расслышал:

– Какой, к черту, налог! Сгорел груз на таможне к такой-то матери! А они налог требуют!

– Это не важно, что сгорел, – мерзким голосом заорала Надежда, – раз получили груз – должны налог заплатить.

На том конце снова выругались и бросили трубку.

– Вот видишь, все сходится, их этот контейнер был, «Пеликана».

– В этом вы меня убедили, – согласился я, – но дальше получается несоответствие.

– А что дальше? Дальше, как ты сам говорил, несчастного мастера по факсам убивают, отбирают у старухи письмо, оно оказывается не то… Слушай, только сейчас сообразила – бабка-то жаловалась, что у нее в квартире кто-то шарит, а мы думали, что она из ума выжила на почве потрясения! Так все правильно! Они потом залезли к ней в квартиру и там искали письмо, потому что на почту она больше не ходила, а почтовое отделение ограбить все же для них показалось трудновато – там еще с советских времен замки крепкие и решетки, на ночь все опечатывается…

– Ой, будто на почте не воруют!

– Воруют, конечно, – с готовностью согласилась Надежда, – только сами почтовые работники. Посылки вскрывают, а постороннему человеку туда пробраться трудно.

– А дальше директор фирмы «Поллукс» малость запсиховал, потому что операция-то с контейнером хоть и прошла успешно, но бумажку они не нашли и девушку его кто-то убил.

– Он подозревает конкурентов, то есть «Пеликанов», – подхватила Надежда, – но тут у меня сомнения, потому что зачем им девушку убивать? Из мести? Тогда бы самого Колыванова этого, директора, лучше пришить…

– У директора охрана, а девушка просто так ходит, ее – проще…

– Ну ладно, опять начинаются предположения. Значит, что ты теперь собираешься делать?

– Ничего. – Я пожал плечами. – Не буду же я выносить всю вчерашнюю историю на свет! Буду тихо сидеть дома, работать и стеречь бабулю.

– Правильно! – одобрила Надежда. – Хватит уже приключений искать на свою голову. А Громова с милицией, думаю, потихоньку от тебя отстанут. Сами же говорили, что у них на тебя ничего нету.

Как выяснилось буквально на следующий день, насчет Громовой она сильно ошибалась.

Мы распрощались с Надеждой Николаевной, она отправилась на работу, а я – домой к Околевичу, я давно обещал ему помочь с машиной. Не сказать, что я хорошо в этом разбираюсь, но в качестве подсобной рабочей силы меня можно использовать.

Еще на подходе к его дому меня насторожило слишком большое оживление. И еще со двора выезжала милицейская машина. К милиции в последнее время по совершенно понятным причинам я отношусь настороженно, поэтому я подождал, пока она скроется из виду, и только потом осторожно заглянул во двор.

Околевич живет в старом доме, и у дома есть самый настоящий двор, с чугунными воротами. В последнее время квартиры в доме Околевича накупила разная сволочь – не то чтобы сильно крутые, потому что дом у Околевича обычный, в квартирах нет ни каминов, ни лепнины на потолке, но и не бедные – в основном черные и бандиты средней руки. Машины свои они ставят тут же, во дворе, и, чтобы с их драгоценными джипами ничего не случилось, они закрывают наглухо ворота. Но оказалось, что в закрытые ворота не может въехать мусоровоз. Водители мусоровозов – люди простые: не могут въехать – и не въезжают. А мусор жильцы дома, где живет Околевич, продолжали выбрасывать с завидным постоянством, причем с появлением новых жильцов, чьи джипы, количество мусора сильно увеличилось. И вот, когда уровень дерьма достиг примерно второго этажа и во дворе нельзя было появиться без противогаза, жильцы объединились и дошли чуть ли не до главного санитарного врача города – мелкие инстанции все были куплены. Теперь ворота во дворе Околевича запираются только на ночь, а днем обладатели джипов разъезжаются по своим делам.

Околевич же все время держал свою развалюху во дворе и нисколько за нее не переживал – хоть закрыты ворота, хоть открыты. Он говорил, что если найдется такой идиот, который угонит его ломаные «Жигули», то он, Околевич, поставит в Никольском соборе большую свечку за его, этого идиота, здоровье, потому что проехать на этой развалюхе и не врезаться в первый же столб может только он, Околевич. Но совершенно неожиданно у него возникли трения с соседом, владельцем джипа. Джип «Чероки» был не новый, но все же это был джип и хозяин очень им гордился. А еще он по причине глупости смотрел свысока на всех владельцев стареньких «Жигулей», новых, впрочем, тоже. И норовил поставить свой джип на то место, которое испокон веков занимал сначала отец Околевича, а потом он сам. Вовка вообще-то парень тихий, неконфликтный, но тут он уперся и ни в какую не уступал. Так что у них вышло несколько недоразумений, один раз даже участковый приходил. Но владельцу джипа участковый, сами понимаете, не указ.

Я осторожненько заглянул во двор и похолодел. В том самом месте, где стоял обычно «жигуленок» Околевича, находилась груда обугленного, искореженного металла. Рядом стоял джип, переднее стекло было выбито, фары тоже искрошены – вообще вся передняя часть машины выглядела ужасно. Капот промят, бампер снесло к чертовой матери. Джипу здорово попортили морду, но меня этот вопрос интересовал в последнюю очередь. Вокруг машин стояли люди; мужик без шапки с бегающими глазками, который по некоторым признакам был владельцем джипа, уже устал материться и сидел на лавочке, время от времени встряхивая головой, словно отгоняя невидимых мух.

– Что случилось? – спросил я, подойдя поближе.

– Сам не видишь? – отозвалась тетка в домашних шлепанцах и в пальто, накинутом поверх фланелевого халата. – Вовкину машину взорвали. Я на втором этаже живу, так все слышала и видела, как дело было. Этот-то, – она дернула головой в сторону хозяина джипа, – выходит утром, а Вовкин «жигуль» ему выехать мешает. Он как давай орать: опять, кричит, этот… обозвал его по-всякому, вперед меня сунулся!

Сел в свой джип и как поддаст Вовкиной машине! Хотел, значит, ее сдвинуть, чтобы на дороге не стояла. А она как рванет! Мы-то на втором живем, так и то стекла повылетели. А внизу обувная мастерская, у них ущерб большой, одних окон семь штук.

– Так Вовка-то, стало быть, жив остался? – сам себе не веря, спросил я.

– А я тебе про что говорю! Его в милицию забрали для выяснения обстоятельств.

– Тут вот какое дело, – вступил в разговор солидный дядечка.

Этот в отличие от тетки был одет в теплое пальто и меховую шапку – собрался долго торчать у места происшествия и не желал простужаться.

– Тут вот какое дело, – повторил он. – Они бомбу могли заложить только утром, когда ворота открываются. А утром народу во дворе много – кто на работу, кто на рынок… Так что машину Вовкину вскрывать опасно было – кто-нибудь бы заметил. Так они прилепили бомбу к днищу, чтобы среагировала она на движение. А этот, – снова пренебрежительный кивок в сторону владельца джипа, – машину-то подвинул, вот бомба и сработала.

– Ну и дела! – протянул я.

– Одного я в толк не возьму, – недоуменно продолжал дядечка, – кому наш Вовка на мозоль наступил? Парень он тихий, ни в каких разборках ни в жизнь не участвовал. Мы все его с детства знаем, на глазах у всего двора вырос. Скорей всего можно на этого подумать. – Дядечка снова мотнул головой в сторону растерянного мужика на лавочке, который горестно оглядывал свой покалеченный джип. – Но это совсем идиотом нужно быть, чтобы сначала бомбу заложить на движение, а потом самому же эту машину сдвинуть! Ну не понимаю я!

– Что тут понимать? – рассердилась тетка. – Перепутали машины или двор перепутали. Вон, в соседнем доме один крутой жил. Так два раза двери поджигали, но не у него, а сначала этажом выше, потом этажом ниже.

– А у него самого так и не пожгли? – с интересом спросил я.

– Не, он потом от греха вообще из того дома поменялся.

– Да Вовкин «жигуль» ни с одной машиной не спутаешь! – горячился дядечка. – Ну не знаю я, в чем тут дело!

«Зато я знаю, – подумал я. – Вчера Околевич меня не послушался, не уехал от того дома, где обитал Пал Палыч. Долго там его «Жигули» отсвечивали. Охранник мог заподозрить неладное, потому что таких задрипанных машин возле того дома отроду не стояло. А потом кто-то мог видеть меня, когда я возвращался. Эти-то, Пал Палычевы ребятки, навели небось шухер, кто-нибудь вспомнил про машину, меня запомнить тоже нетрудно по росту. И вот вычислили машину и решили таким образом отомстить. Получается, подставил я Вовку, потому что, если бы не этот козел со своим джипом, остались бы от Околевича одни уголья…»

Я очень расстроился, но решил не мозолить глаза во дворе, а идти домой и потом связаться с Околевичем по телефону. В квартиру к нему я заходить тоже не стал – там три мегеры живьем съедят, не подавятся. Пусть уж Околевич сам с ними мучается, а у меня свой крест – маман со своим фээсбэшником. С меня и этих хватит!

По утрам я делаю сорокаминутную гимнастику с гирями, гантелями и прочим металлоломом, потом принимаю контрастный душ и уже после этого завтракаю и приступаю к обычным делам. Но в это утро на середине зарядки меня прервал звонок в дверь. Наглый хозяйский звонок, который сразу навел на мысль о моих знакомых ментах.

– Кто здесь? – спросил я, выглядывая в глазок.

Так и есть: оба красавца маячили на лестничной площадке с физиономиями, не предвещающими ничего хорошего. Я вспомнил свои приключения, шарахнутого током Ахмета, скучающего на полу после удара в кадык Севу-Жеребца и загрустил.

– Милиция! – гаркнул за дверью хриплый голос. – Открывай, а то дверь сейчас выломаем!

Как говорил, кажется, Станиславский, я ему поверил. Сегодня мне гимнастику не доделать… Со вздохом открыл дверь, и мои сердечные кореша Витя и Володя ввалились в квартиру.

– Собирайся! – осклабился Витя вместо приветствия, помахав в воздухе какой-то бумажкой. – С нами поедешь!

– А что такое, что такое? – растерянно забормотал я, снова пытаясь показаться меньше и безобиднее, это мой проверенный способ, который в последнее время начал давать осечку.

После разминки и десятка хороших упражнений такое поведение выглядело недостоверно, что сразу отметил Витя:

– Ты ваньку-то не валяй, не изображай тут инвалида умственного труда! Собирайся – и поехали!

– Душ бы принять! – проговорил я с тоской, понимая, что этого мне явно не позволят.

– Громова тебе устроит душ! – снова ухмыльнулся «правый» Витя. – Громова тебе и ванну устроит, и какаву с чаем нальет!

В дверях своей комнаты, держась за сердце, появилась бабуля.

– Кто здесь? Андрюшенька, что случилось?

– Не волнуйся, ба, – ответил я жизнерадостно, – тут у следователя кое-какие вопросы появились, я сейчас съезжу с ребятами и скоро вернусь. Ты, главное, не волнуйся.

– Во-во, – хохотнул Витя, – кое-какие вопросы, это ты в точку.

Володя, взглянув на бабулю, дернул напарника за рукав. Он мне всегда больше нравился. Бабуля, окинув их растерянным взглядом, пролепетала:

– Андрюшенька, я позвоню маме…

– Ни в коем случае! – вскрикнул я, как кошка, на хвост которой наступил бегемот.

Анна Николаевна Громова сидела за столом мрачная, как ноябрьский вечер, и вертела в руках массивные очки в темной оправе.

– Здравствуйте! – сказал я, остановившись перед ней. – Вы меня хотели видеть? Мы же вроде только вчера разговаривали.

– Здравствуйте! – холодно ответила Громова, надев очки и рассматривая меня сквозь них, как неприятное насекомое, попавшее в тарелку с супом. – Я бы не сказала, что хотела вас видеть. Я бы с удовольствием никогда в жизни не видела вас и таких, как вы. Но ничего не поделаешь, это моя работа.

– В чем дело? – спросил я ее напряженным голосом.

Очень не понравилось мне такое вступление. И сама Громова мне сегодня очень не понравилась. Правда, вчера она тоже не вызывала у меня теплых чувств.

– Дело в том, гражданин Журавлев, что следствие располагает на сегодняшний день новыми, очень весомыми уликами. Поэтому, прежде чем я предъявлю вам эти улики, хочу спросить – может быть, вы все-таки сделаете чистосердечное признание? Сейчас еще не поздно. Я могла бы оформить это как явку с повинной, хотя… хотя это и против моих правил.

Она снова сняла очки и уставилась куда-то мимо меня. На лице ее читалась откровенная неприязнь.

– Мне не в чем признаваться, – ответил я твердо.

– Очень жаль! – Громова снова надела очки и придвинула к себе какой-то документ. – Вот выдержка из отчета судмедэксперта, – пояснила она и стала читать: – «Характер нанесенных ран, расположение разреза тканей… говорят о том, что человек, нанесший проникающее ранение, послужившее причиной смерти Ковалевой М.В., был меньше ростом, чем потерпевшая…» – Громова отодвинула бумагу, подняла на меня глаза и повторила: – Меньше ростом, чем потерпевшая. Но это, конечно, не очень существенно. Гораздо существеннее другое…

Она выдвинула верхний ящик своего стола, но ничего оттуда не вынула, вероятно, играя на моем нервном состоянии, хотела заставить меня волноваться, гадать, что у нее там такое.

– Гораздо существеннее, – повторила она, – то, что нашел вчера ребенок, игравший во дворе в непосредственной близости от места преступления. Ребенок, к счастью, принес свою находку домой, а его родители оказались людьми сознательными и неравнодушными и незамедлительно передали находку в руки следствия…

С этими словами Громова вынула из своего ящика полиэтиленовый пакет, в котором лежала стальная заточка. Анна Николаевна показала мне эту заточку с таким видом, с каким фокусник в цирке показывает публике извлеченного из шляпы кролика, и, видимо, ожидала если не рукоплесканий, то моего немедленного признания. Наверное, она ждала, что я вздрогну, побледнею, упаду на колени и закричу: «Судите меня! Этой заточкой я убил Марианну Ковалеву и еще семнадцать человек, включая одного водителя троллейбуса!»

Но я эту заточку видел первый раз в жизни, никакой истерики не закатил, чем очень разочаровал Громову. Она снова сняла очки, положила их на стол рядом с заточкой и продолжила поскучневшим голосом:

– Судмедэксперт подтвердил, что найденная заточка скорее всего является орудием убийства Марианны Ковалевой. К сожалению, единственные отпечатки пальцев, найденные на орудии убийства, принадлежат Коле Мухину восьми лет, который нашел заточку.

– А Колины родители? – поинтересовался я.

Громова с любопытством на меня взглянула, но после небольшой паузы ответила:

– Колины родители были аккуратны и взяли заточку носовым платком. Вот. Но зато проведенные в судебно-медицинской лаборатории исследования показали наличие на заточке следов крови. Причем на лезвии обнаружены следы крови второй группы, совпадающей с группой крови убитой Марианны Ковалевой, а на рукоятке – следы крови, не совпадающей с кровью убитой. Вероятно, убийца, нанося смертельный удар своей жертве, слегка поранил себе ладонь. Так вот, – Громова сделала драматическую паузу, уставившись на меня холодным внимательным взглядом, – кровь на рукоятке заточки относится к очень редкой четвертой группе.

Надо сказать, на этот раз она действительно заставила меня вздрогнуть. И кажется, мое волнение не укрылось от ее взгляда. Она чуть заметно усмехнулась одними уголками губ и продолжила:

– Мы, знаете ли, даром времени не теряем и государственные деньги зря не расходуем. С санкции прокурора следствием изъята в поликлинике номер сто двадцать семь ваша медицинская карта.

С этими словами Громова положила перед собой тоненькую потрепанную желтоватую папочку, водрузила на нос очки и, снова выдержав эффектную паузу, громко прочла:

– Журавлев Андриан Алексеевич… год рождения… адрес… группа крови – четвертая. – Она подняла на меня глаза и с чувством произнесла: – Как вы можете объяснить подобное совпадение?

– Дурдом, – коротко ответил я и отвернулся.

– Вы по-прежнему не хотите сделать чистосердечное признание?

Естественно, я знал, какая у меня группа крови, и когда она сказала, что на заточке нашли такую же, у меня в животе образовался какой-то ледяной комок. Что же это происходит? Случайное совпадение обстоятельств или меня кто-то намеренно подставляет? Однако я сохранил невозмутимое лицо и твердо ответил:

– Мне не в чем признаваться.

– Очень жаль. – Громова отодвинула в сторону медицинскую карту и неожиданно приказала: – Руки! Покажите мне ваши руки!

Я протянул вперед руки, но она уточнила:

– Ладонями кверху!

Я повернул к ней ладони. После вчерашних приключений руки мои все были в ссадинах и царапинах. Громова смотрела победно:

– Как вы объясните происхождение этих царапин?

– Тренировался, – спокойно ответил я. – Вы же знаете, что я занимаюсь карате. Ну вот и ломал кирпичи, доски всякие… Видели в кино?

– Видела, и не только в кино, – ответила она.

– Если бы у меня был единственный порез на правой ладони – это работало бы на вашу версию, – я перешел в наступление и даже немножко придвинулся к ее столу, – а такое большое количество царапин и ссадин ровным счетом ничего не доказывает! И самое главное – во время убийства я был дома! Вы не забыли? У меня алиби!

– Вот именно о вашем алиби я тоже хотела кое-что сказать. – Громова состроила брезгливую гримасу и снова сняла очки. – Есть ли у вас совесть, Журавлев? Втягивать в свои темные дела старого человека, привязанного к вам… заставлять врать…

Этого я не выдержал: кровь прилила к лицу, я вскочил и крикнул:

– Что вы болтаете? Я бабушку ничего не заставлял делать! Она врать вообще не умеет!

На мое плечо опустилась тяжелая рука милиционера, который рявкнул мне прямо в ухо:

– Сидеть!

Громова, невольно отшатнувшаяся, мгновенно отреагировала:

– Вот именно. Она не умеет врать! Когда вчера с ней разговаривал наш человек, она смутилась и сказала, что в первый раз была не совсем точна в своих показаниях и это ее мучает. В тот вечер, когда произошло убийство Марианны Ковалевой, она на какое-то время задремала, сидя в кресле. Довольно надолго задремала, может быть, на час или полтора, и не может уверенно сказать, были ли вы все это время дома. Может быть, ушли и потом вернулись. Так что алиби ваше, гражданин Журавлев, трещит по швам.

Я очень разозлился. Эти сволочи приходили, оказывается, без меня и снова терзали бедную бабулю своими расспросами… Ну можно ли так мучить старого человека? Кажется, последние слова я сказал вслух, потому что Громова ответила:

– Это нужно спросить у вас. Если бы вы щадили чувства своей бабушки, вы не совершали бы… того, что вы совершили.

– Ничего я не совершал! – чуть не закричал я. – Ну скажите, на фига мне было убивать эту Марианну?

Как ни странно, Громова кивнула:

– Вот здесь как раз единственное слабое место выдвигаемых против вас обвинений. Я действительно не вижу пока ваших мотивов… во всяком случае, достаточно убедительных мотивов. Только поэтому я еще не требую санкции на ваш арест. Пока я только возьму у вас подписку о невыезде. Вы должны постоянно находиться в пределах досягаемости следствия. И имейте в виду, – она снова надела очки и уставилась на меня своим рентгеновским взглядом, – имейте в виду, мы будем наблюдать за каждым вашим шагом. А я точно знаю – весь мой многолетний опыт это подтверждает, – преступник обязательно допускает ошибки, хотя бы одну ошибку. И мы эту ошибку не проглядим.

* * *

Не помню, как взял подписанный Громовой пропуск, не помню, как вышел на улицу. В голове шумело, как будто я был выпивши, а ведь я никогда не пью, при моем образе жизни это неприемлемо. Что же происходит? Эта старая галоша Громова внаглую шьет мне дело! Заточку нашли, эксперт сразу же всунулся со своим заключением, что убийца – человек маленького роста, подозрительные какие-то вокруг меня совпадения. Все ясно: они решили спихнуть все на меня. Действительно, чего искать, за семь верст киселя хлебать, когда убийца – вот он, перед ними сидит, готовенький.

Припрут меня к стенке уликами, а потом только добиться признания – и вот, дело закрыто, Громовой – благодарность, а мне – срок.

Совершенно некстати вспомнились вдруг разные случаи, которые бабуля вычитывает из газет и пересказывает мне. Там описываются разные милицейские ошибки – как человека арестуют по ложному обвинению, а потом так дело повернут, что суд ничего не разберет, его и посадят.

Я остановился и несколько раз глубоко вдохнул свежего весеннего воздуха, чтобы успокоиться. Это было необходимо, потому что глаза заволокла пелена бешенства. Я вообще-то человек спокойный, редко что может вывести меня из себя, потому что я специально развивал в характере это качество. Но в данном случае философия кун-фу не помогала.

Немного полегчало, и передо мной вдруг нарисовался план, что я должен сделать как можно скорее. Эта старая мочалка… черт бы ее взял, эту следовательшу Громову! Так вот, она от меня не отстанет по-хорошему. И даже если бабуля будет валяться в ногах у мамочкиного мужа и упросит его вмешаться по своим каналам, Громову это ничуть не остановит, а только еще больше подхлестнет. Хоть я и не умею определять возраст женщины, но Громова дошла уже до таких лет, что видно невооруженным глазом – ей скоро на пенсию. Поэтому она не дрожит за свое место и будет сражаться за справедливость до победного конца. А высшую справедливость она почему-то видит в том, чтобы посадить меня за убийство, которого я не совершал. И, вцепившись в меня, она и не собирается искать никого другого. Так что у меня остается единственный выход: найти убийцу самому. И поднести его Громовой на тарелочке. Пусть она его допрашивает и оформляет на отсидку, такое дело ей вполне по силам.

А я как можно скорее должен установить контакт с конкурентами моего Хомячка, с благотворительным фондом «Пеликан». Только они могут пролить свет на это странное убийство, потому что когда Хомячок недоумевающе оправдывался у Пал Палыча насчет девушки, он не врал. Но одному соваться к «Пеликанам» глупо и неосторожно. Мне нужен помощник.

Вот с этим трудно, потому что к Околевичу я обратиться не могу – у него теперь с милицией проблем хватает, и все из-за меня. Есть, конечно, у меня друзья-приятели, можно найти среди них надежного, неболтливого человека, но нужно будет долго вводить его в курс дела, а у меня совершенно нет времени.

Итак, я осознал, что придется обратиться к Надежде Николаевне. А что, она уже полностью в курсе всех событий, опять же, не станет трепаться и сделает все, что я попрошу.

Я вызвонил ее с работы, и Надежда прибежала очень быстро.

– Уж не знаю, чем вы там занимаетесь, – чтобы поддразнить ее, сказал я, – если все время то опаздываете, то раньше уходите. Что за работа такая странная?

– Работа нормальная, только зарплата странная, – ответила Надежда. – Говори, что еще стряслось.

Мой рассказ про то, что случилось у Громовой, она восприняла довольно спокойно.

– Я примерно этого от нее и ожидала, – призналась Надежда. – Но одного у нее не отнимешь: очень эта женщина упряма. И начальства не боится. Поэтому мы эти ее качества поставим себе на службу. Значит, когда ты договоришься с «Пеликанами» о встрече, ты сообщишь им, что должен каждые полчаса звонить мне. А если ты этого не сделаешь, то я выжидаю полчаса и сообщаю Громовой, где ты находишься. Говорю, что тебя похитили люди, которые замешаны в убийстве девушки. И еще кое-какие у меня есть идеи.

– И что она сделает?

– Не знаю, – честно призналась Надежда. – Возможно, пошлет туда наряд милиции. А я расскажу ей все, что знаю, пусть проверяет.

– Ладно, надеюсь, что до этого не дойдет.

Мы нашли свободный таксофон, убедились, что вокруг никого нет. Я набрал номер и спросил:

– Благотворительный фонд «Пеликан»?

– Совершенно верно, – ответил чарующий женский голос. – Чем я могу вам помочь?

– Я хотел бы поговорить с вашим директором.

– Как вас представить? – осторожно спросила девушка.

Голос ее по-прежнему был чарующим, но доля подозрительности в нем появилась.

– Скажите, что его спрашивает Пожаров.

– А по какому вопросу? – не отставала секретарша.

Подозрительности в ее голосе прибавилось, очарование пошло на убыль.

– По поводу Сертолова, – ответил я лаконично. – И прекратите это самостоятельное расследование, доложите шефу, он сам разберется.

Девушка обиженно хрюкнула, но переключила на другой телефон.

– Ковригин слушает, – послышался в трубке хорошо поставленный вальяжный баритон.

– Мы с вами незнакомы, – начал я голосом прожженного авантюриста, – и я не настаиваю на личном знакомстве, но я мог бы сообщить вам интересные подробности, касающиеся пожара на Сертоловском таможенном терминале, который произошел четырнадцатого марта.

– Почему вы думаете, что это будет мне интересно? – В голосе Ковригина появился холодок.

– Потому что в этом пожаре вы лишились контейнера с ценным грузом. И еще потому, что это был поджог.

– Вы в этом уверены? – Температура его голоса упала еще на десять градусов.

– Я не только в этом уверен, я могу вам это доказать.

– Какие у вас могут быть доказательства?

– Ваш телефон не прослушивается? – спросил я, в свою очередь. – У меня есть подозрения, что к этому поджогу причастен кто-то из сотрудников вашей фирмы.

– Так. – Голос Ковригина утратил вальяжность, но стал жестче и решительнее. – Если у вас действительно что-то есть, мы должны встретиться и поговорить.

– Я не возражаю, – ответил я, покосившись на Надежду Николаевну. – Скажите ваш адрес, я приеду.

Он продиктовал адрес, Надежда еще раз повторила мне все, что она напридумывала по поводу страховки, и я поехал.

На углу двух тихих улиц, неподалеку от Технологического института, стоял скромный особнячок. От всех окружающих зданий он отличался тем, что был оштукатурен и выкрашен, как игрушка, и даже тротуар перед ним сиял, как улыбка младенца или как свежевымытый «шестисотый» «мерседес».

По тротуару прогуливался мрачный парень, куртка которого очень сильно оттопыривалась на боку, недвусмысленно обрисовывая контуры чего-то крупнокалиберного.

Парень уставился на меня угрюмым подозрительным взглядом.

– Пожаров, – лаконично представился я. – К Ковригину.

Мрачный сказал несколько слов в переговорник, и рядом с ним тут же образовался его родной или двоюродный брат. Оглядев меня с ног до головы и составив, судя по выражению морды, самое нелестное мнение о моей персоне, двоюродный обхлопал меня своими здоровенными лапами, убедился, что я чист, и провел внутрь особнячка.

Здесь все поражало роскошью. По коврам – белым и светло-кремовым – страшно было ступать: и пачкать их не хотелось, и утонуть можно, такой глубокий ворс. Камины были в каждой комнате, а в одной, кажется, даже два. Потолки чуть не обрушивались от цветной лепнины. Видимо, благотворительность – это очень выгодное дело.

Наконец мы подошли к такой потрясающей двери, инкрустированной всем, что только бывает на свете дорогого, что я понял: за этой дверью сидит сам Ковригин.

Но за этой дверью сидела только его секретарша. Хотя сказать о ней «только секретарша» было бы оскорблением. Она была так же роскошна, как убранство особняка, и, должно быть, к нему и относилась.

Секретарша похлопала ресницами, нажала кнопочку, распахнулась еще одна дверь, и я наконец предстал перед Ковригиным.

В кабинете сидел самый обыкновенный мужик, довольно толстый, хотя его толщина удачно скрадывалась отличным костюмом. Обыкновенный мордатый мужик с прущим из ушей богатством. За спиной у Ковригина стоял еще один человек – худой, сутулый, смуглый, с лицом, похожим на бритву, – узким, острым и опасным. Этот человек-бритва все время шевелился – то переступал ногами, то поворачивал голову, то поправлял галстук или манжеты – казалось, неподвижность утомляет его, ему все время хочется прыгнуть или ударить кого-нибудь, хочется действовать. Одного взгляда на этого заточенного мужика мне хватило, чтобы понять: в этом благотворительном особняке засели такие же бандиты, как в «Поллуксе», только покруче.

– Здравствуйте, господин… Пожаров, – с усмешкой произнес Ковригин, внимательно, оценивающе оглядев меня. – Присаживайтесь.

– Здравствуйте, господин Ковригин, – ответил я ему в тон. – Я, конечно, присяду, ведь я сам пришел к вам, по доброй воле, только я сразу хочу вам сказать – просто так, чтобы у вашего энергичного помощника не возникло каких-нибудь нездоровых мыслей: я договорился с одним человеком… с моим партнером, что буду звонить ему по телефону каждые полчаса, и если очередной звонок не последует, следователь горпрокуратуры Анна Николаевна Громова получит всю информацию, какой мы располагаем, и узнает, что я нахожусь у вас.

– Не понимаю, – недовольно поморщился Ковригин, – вы мне угрожаете, что ли? Это же просто смешно. Во-первых, вы сами попросили меня о встрече, сами пришли ко мне… С чего вы вообще взяли, что вам что-то может у нас угрожать?

Я пожал плечами и осторожно ответил:

– Я вовсе не думаю, что мне что-то угрожает. Просто мы живем в такое ужасное время… сейчас на улицу-то выходить страшно, не то что входить в такой роскошный особняк. – Я окинул взглядом княжеский кабинет Ковригина. – Я же говорю вам, что подстраховался так, на всякий случай.

Ковригин отвернулся и бросил выразительный взгляд на человека-бритву. Тот переступил с ноги на ногу и состроил мину абсолютной невинности.

– Итак, – снова заговорил Ковригин, – мы вполне оценили вашу осторожность и предусмотрительность. И теперь ждем не дождемся, когда же вы наконец расскажете о причинах своего визита.

Я вынул из кармана факс и протянул его Ковригину. Факс Надежда с большими предосторожностями выпросила у соседки своей матери, мотивировав свою просьбу тем, что это поможет выяснить, что случилось с ее племянником. Старушка к тому времени очень волновалась и уже потеряла надежду увидеть племянника живым, в чем, надо сказать, была права. Копию мы, конечно, с этого листка заблаговременно сняли.

Ковригин уставился на листок, сначала, видимо, не понимая, что за документ лежит перед ним, но вдруг лицо его преобразилось. Он поднял на меня глаза и совсем другим, трезвым и заинтересованным, голосом сказал:

– Откуда у вас этот факс?

– Это длинная история, – ответил я, – я расскажу вам ее позже, когда не будет более неотложных дел. Сейчас важны две вещи: во-первых, то, что этот факс отправлен, если я не ошибаюсь, с вашего аппарата, и, во-вторых, то, что его получили в фирме «Поллукс».

Ковригин посмотрел на меня с еще большим интересом и проговорил:

– Молодой человек, вы, случайно, не ищете работу? Я мог бы сделать вам очень привлекательное предложение. Вы меня определенно заинтересовали.

Я чуть заметно улыбнулся и ответил:

– Предпочитаю свободу.

Ковригин нажал кнопку селектора и сказал:

– Даша, зайдите ко мне!

Секретарша впорхнула в кабинет, наполнив его парижскими ароматами и тропической сексуальностью.

– Что вы хотели, Юрий Иванович? – захлопала она ресницами.

Ковригин молча протянул ей факс. Красотка уставилась на него как баран на новые ворота… ну как овца. Она явно ничего не понимала.

– Кто отправил этот факс? – спросил наконец Ковригин, убедившись, что девушка не падает в обморок и не делает чистосердечных признаний.

– Не знаю, а в чем дело?

Ковригин переглянулся со мной и сказал со вздохом:

– За экстерьер держу. Положение обязывает.

Честно говоря, я не понял слова «экстерьер», но по смыслу догадался. Ковригин терпеливо разъяснил секретарше:

– Даша, этот факс, как вы видите по надпечатке, отправлен двенадцатого марта в 16.23 с вашего аппарата. Я хотел бы знать, вы его отправили или кто-то другой?

– Я такого факса не помню. – Даша жалобно захлопала ресницами, глаза ее, кажется, начали наполняться слезами. – Если нужно, я посмотрю в ежедневнике…

– Посмотрите, – с ангельским терпением ответил Ковригин.

Даша вышла в свой «предбанник». Оттуда доносился ровный шум работающего пылесоса. Конечно, такие ковры надо пылесосить трижды в день. Через секунду Даша вернулась и раскрыла ежедневник на нужной странице.

– Так… – забормотала она. – С утра вы были в мэрии… вам звонил господин Пферд из Гамбурга… потом Мрожичек из чешского консульства… потом вы вернулись и у вас было совещание… Вам звонил Ливеровский, потом герр Мюллер… потом вы уехали в японское консульство, а вот в 15.45 пришел факс с таможни, и я положила его в папку с входящими…

Я увидел, как Ковригин насторожился.

– Вы вернулись в 17.10, и я передала вам эту папку, – продолжала Даша.

– Стоп! – Ковригин ударил ладонью по столу. – Кто, кроме тебя, находился в приемной в двадцать минут пятого? Вспомни, раззява!

Слезы все-таки не поместились в огромных кукольных глазах Даши и потекли по щекам, оставляя извилистые дорожки.

– Ни-никого… – почти прорыдала красотка.

– Ты уверена? – В голосе Ковригина зазвучал металл. – Значит, ты сама его и отправила!

– Не-нет… – прорыдала Даша.

– У нее ума бы не хватило, – подал голос из угла человек-бритва.

– Здесь ты прав, – негромко бросил ему в ответ Ковригин.

– Простите, – вклинился я в беседу, – мне нужно позвонить своему партнеру. Вы помните, я говорил? Как раз прошло полчаса.

– Пожалуйста! – Ковригин жестом указал мне на маленький антикварный столик с телефоном – конечно, далеко не единственным в этом кабинете. При этом я заметил, как он обменялся выразительным взглядом с человеком-бритвой. Я внутренне усмехнулся. Демонстративно закрыв собой телефон, чтобы не было видно, какой номер я набираю, пробежал пальцами по кнопкам. Услышав ответ, произнес заранее обговоренную фразу. Ответ на нее был именно тот, какого я ожидал. Повесив трубку, повернулся к остальным. Секретарша Даша в состоянии, близком к истерике, повторяла:

– Ни-никого не было… И я ни-никакого факса не отправляла…

– Даша! – сказал я громко и доброжелательно, постаравшись, чтобы она меня услышала. – Даша! А сейчас в приемной тоже никого нет?

– Никого, – повторила она как эхо. – Никого нет…

– Да? – переспросил я и эффектным жестом распахнул дверь кабинета.

В приемной по-прежнему ровно гудел пылесос. Его таскала по ковру женщина средних лет в аккуратном темно-синем платье. Даша захлопала ресницами, ничего не понимая, наконец растерянно пробормотала:

– Ах да, уборщица…

И тут же лицо ее засияло.

– Ведь тогда тоже в приемной была уборщица! А я на пару минут выходила!

Ковригин с уважением взглянул на меня и повернулся к человеку-бритве:

– Арик, разберись с этой уборщицей!

Арик переступил с ноги на ногу и хрипловатым негромким голосом проговорил:

– Не та уборщица, шеф. Уборщица неделю назад уволилась, взяли другую.

– Ясно… – побагровев, протянул Ковригин. – Тогда картина еще больше проясняется. Но ты ее найдешь?

– А как же! – нехорошо улыбнулся Арик. – Из-под земли достану.

– Хорошо! – кивнул Ковригин и, разрешив Даше вернуться на свое место, повернулся ко мне: – Ну, кое-что прояснилось. А теперь скажите-ка, молодой человек, чего ради вы так стараетесь? Я, простите, старый циник и в каждом поступке ищу корысть…

– Даже в благотворительности? – вставил я.

– О! В благотворительности-то столько корысти – вы себе не представляете!

– Догадываюсь. – Я обвел взглядом окружающую роскошь.

– Так вот, какая вам-то корысть? Вы оказали мне услугу, довольно значительную… Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы от меня отвязалась милиция, а для этого мне нужно разобраться в одном очень запутанном деле…

Брови Ковригина полезли вверх. Я достаточно коротко изложил ему историю своего краткого знакомства, если можно так выразиться, с Марианной Ковалевой и последствия этого знакомства.

– Итак, в результате этих событий мой приятель лишился машины и едва не лишился жизни, а меня всерьез держат под подозрением и отпустили пока под подписку о невыезде. А мне это ужасно не нравится, и я не вижу другого пути из сложившейся ситуации, кроме как самому найти убийцу Марианны. Честно говоря, вначале я сильно подозревал, что ее убрали конкуренты «Поллукса», то есть вы. Но, ближе ознакомившись с делом, понял, что это было бы очень глупо и совершенно бессмысленно: девушка в этой истории – человек случайный, Колыванов использовал ее только от безысходности, потому что не хотел рассказывать о своих сложностях Пал Палычу. Просто из мести? Несерьезно.

– Вы правы, – кивнул Ковригин, – мы об этой девушке вообще не знали. Колыванов, конечно, зарвался и поплатится за это, самая трудная работа предстоит с Пал Палычем.

При этих словах Ковригин обменялся взглядом с Ариком, который, как всегда, переступил с ноги на ногу и потер руки. Глаза его блеснули недобрым огнем.

– Так что к этому убийству мы непричастны. Конечно, я не могу вам представить вещественных доказательств, но мы ведь с вами не в суде… пока, – он усмехнулся, – однако я могу вам твердо обещать: со стороны «Поллукса» и Пал Палыча вам больше ничего не будет угрожать… очень скоро. Правда, ближайшие сутки лучше соблюдать осторожность, и я лично советовал бы вам побыть нашим гостем. Не подумайте, что я вас задерживаю силой, но в интересах вашей безопасности это было бы лучше. – Он нажал кнопку переговорника и сказал: – Даша, принеси нам всем кофе.

Даша появилась в дверях через минуту, уже полностью приведенная в порядок. Три чашки прекрасного кофе дымились на подносике, распространяя по комнате божественный аромат.

Проводив гостя, Ковригин вызвал в кабинет Арика Димирчана.

– Ну что, выяснил, куда этот шустрик звонил каждые полчаса? Кто его напарник?

– Куда звонил – выяснили, – поморщился Арик. – Но пользы от этого как с козла молока. – Он переступил с ноги на ногу и поправил воротничок рубашки.

– Поясни, – недовольно потребовал Юрий Иванович.

– Звонок проследили быстро. Оказалось, что парень звонит в приемную ОВИРа Центрального района…

– Куда? – удивленно переспросил Ковригин.

– Отдел виз и регистрации. – Арик поправил манжеты.

– Что такое ОВИР – я знаю, – хмыкнул Ковригин, – я просто удивился.

– Ребята потолкались там. День приемный, народу пропасть. Телефон звонит часто. В контрольное время – звонок. Сотрудница снимает, слушает и становится от злости красная, как гранат. «Нет, – орет, – это не зоопарк! Если вы еще раз позвоните, я с милицией свяжусь! Хулиганство какое!» Народу в комнате полно, как она орет – всем слышно. Каждый может быть его напарником, не будет звонка – вышел, достал мобильник и звонит куда надо…

– Да, ловок парень. – Ковригин удивленно покачал головой. – Ладно, не переживай, Арик, это не страшно…

– Не люблю, когда ситуация не под контролем. – Димирчан поморщился и снова поправил воротничок.

– Вот насчет контроля ситуации… – Ковригин откинулся на спинку кресла и посмотрел Арику в глаза: – Ты думал, что делать со сморчком?

– С Палычем? – опасливо проговорил Арик.

– С Палычем, с Палычем. – Ковригин скорчил лицо. – Или кишка тонка? Боишься недомерка?

– Я никого не боюсь! – Арик вспыхнул и шагнул к столу шефа, но остановился на полпути, взяв себя в руки. – Просто здесь надо с умом делать, чтобы все по понятиям… Пал Палыч – авторитет, его так просто, как муху, не прихлопнешь, все против нас пойдут, долго не выживем…

– Ох, Арик! – Ковригин поморщился. – Романтик ты… с большой дороги. Понятия… В прошлом веке они остались, эти твои понятия. Ты и не заметил, что век на дворе новый, двадцать первый, а ты все – понятия, авторитеты! Что нужно, что выгодно – то и по понятиям, кто богаче, кто сильнее – тот и авторитет!

– Нет! – снова вспыхнул Арик. – Понятия – большая сила! Все блатные поднимутся, война будет!

– Горячий ты мужик, – с расстановкой произнес Юрий Иванович, – но соображаешь туго. Конечно, своими силами действовать нельзя, так дела не делаются. Нужно будет постороннего человека пригласить, такого, с которым все считаются, хотя он на ваши понятия плюет с расстановкой, такого, который ни одного авторитета не боится и за любую работу берется, если ему выгодно и интересно…

– Шамана?! – с суеверным ужасом проговорил Димирчан.

– Шамана, – спокойно подтвердил Ковригин. – Или ты его тоже боишься?

– Я никого не боюсь! – снова вспыхнул Арик. – Но я живу по понятиям, мне с Шаманом связываться западло…

– Ладно, – ответил Ковригин чересчур спокойным голосом, – я сам с ним поговорю. Ты только по своим каналам передай, что я хочу с ним встретиться.

Тем же вечером Ковригин, закончив свои дела в офисе, распорядился, чтобы к подъезду подали машину. Спустившись к дверям и дождавшись, пока охрана убедится в том, что на улице все спокойно, он сел в свою представительную черную «БМВ» и откинулся на мягкую спинку сиденья.

День был утомительный, но продуктивный, были посеяны семена больших дел, которые со временем принесут серьезные плоды. Предстояли, конечно, большие сложности, борьба с конкурентами, но Ковригину не привыкать к борьбе, он чувствовал себя гораздо лучше в нервной предгрозовой обстановке…

Вздрогнув, он огляделся. Машина ехала не по обычному маршруту. Взглянув на спину водителя, Ковригин похолодел: вместо стриженого светлого ежика Виталика, шофера-телохранителя, он увидел незнакомый темный затылок. Неужели охрана проглядела и Ковригин попал в ловушку, не успев нанести первый удар Пал Палычу?

Он полез под мышку, где в кобуре уютно покоилась «беретта».

– Не нужно, Юрий Иванович, – негромко проговорил водитель, снижая скорость и сворачивая к тротуару, – вы ведь хотели со мной поговорить.

Водитель развернулся на сиденье и взглянул Ковригину в глаза. Холодок пробежал по спине Юрия Ивановича. Это маловыразительное восточное лицо с холодными узкими темными глазами было необыкновенно спокойно. Живые люди не бывают так спокойны.

– Шаман?! – полувопросительно произнес Ковригин, уже понимая, что это именно он, легендарный и загадочный бандит, почти одиночка – его группировка была смехотворно мала и, если бы не удивительная личность лидера, не играла бы в городе значительной роли. Но о самом Шамане рассказывали такое, во что почти невозможно было поверить. Он мог проникнуть куда угодно, никакая охрана, никакая суперсовременная система защиты не могла ему помешать. Если Шаман приговаривал кого-то к смерти – приговоренному оставалось только закупать цветы и водку на собственные поминки.

И этот человек сидел сейчас на переднем сиденье ковригинской «БМВ», глядя на Юрия Ивановича своими холодными невыразительными глазами.

– Что, Арик уже успел с вами связаться? – несколько суетливо и многословно осведомился Ковригин.

Шаман презрительно скривил рот и тихо проговорил:

– Арик со мной не связывался. Со мной не надо связываться. Если со мной хотят поговорить и если разговор мне интересен – я прихожу. О чем вы хотели поговорить?

– Пал Палыч, козел мелкий, зарывается… Сжег мой груз на таможне… Я своих людей не могу подключить, разборки начнутся, в городе будут недовольны, а вы стоите выше всех этих… понятий…

– Понятно. – Шаман чуть заметно усмехнулся самым краешком рта. – Вашему Арику Маленький Паша явно не по зубам. А мне на эти понятия действительно наплевать. Хорошо. Я разберусь с Пашей. За это я хочу две вещи: из Пашиного хозяйства я возьму под себя казино «Юрмала», а вы мне отдадите шведский меч. Я очень люблю оружие.

– Какой меч? – переспросил Ковригин, тут же поняв, что сморозил глупость: с Шаманом хитрить нельзя, а не вовремя взыгравшую жадность нужно душить в зародыше. Хоть ему и жалко было отдавать великолепный шведский клинок с эфесом, усыпанным драгоценными камнями, но помощь Шамана в этом деле с Палычем стоит больше, гораздо больше.

– Что с вами, Юрий Иванович? – с презрительным удивлением осведомился Шаман. – Вы не помните, какой у вас есть прекрасный шведский парадный меч семнадцатого века работы мастера Акселя Левенфельда? Или у вас так много подобных сокровищ, что вы в них путаетесь?

– Нет-нет, конечно, – забормотал Ковригин, – конечно, меч ваш, берите его, я просто сразу не сообразил, о чем идет речь…

– Ну вот и хорошо, – кивнул Шаман, – мы с вами договорились. Кстати, к Виталию никаких мер не принимайте – парень ничего не мог сделать, вы же понимаете. Да он скорее всего ничего не запомнит.

Когда-то это здание в одном из промышленных районов Петербурга венчала многометровая светящаяся надпись «Народ и партия едины». С тех пор не только единство народа и партии кануло в вечность, но и слово «партия» приобрело множественное число, и достаточно молодой человек, увидев такую надпись, мог бы спросить: «А какая партия?», а возможно даже: «А какой народ?»

Поэтому морально устаревшую надпись оголодавшие умельцы давно уже разобрали на детали и сдали по частям в пункт приема цветных металлов, а само строение, несколько раз поменявшее хозяев, пережило два-три ремонта и стало импозантным и престижным офисным зданием с несколькими красивыми логотипами возле входа.

Поздним мартовским утром на расположенной поблизости от офисного здания стройплощадке имело место странное оживление. Рабочие в аккуратных спецовках по приказу своего начальника дружно покинули стройплощадку и курили в сторонке, с любопытством озираясь на свое опустевшее рабочее место.

Вскоре, негромко урча моторами, к стройплощадке подъехали два джипа с забрызганными грязью номерами. Из джипов вылезли несколько крепких ребят в таких же, как у строителей, аккуратных комбинезонах. Молодцеватые «строители» скрылись за забором стройплощадки, и дальнейших событий посторонние уже не видели.

А дальше было вот что.

Подъехавшие орлы разделились на три небольшие группы. Двое поднялись в кабину подъемного крана, трое, расчехлив короткие десантные автоматы, заняли посты в ключевых точках площадки, а четверо оставшихся подошли к плоской бетонной плите с кольцами по углам. Кран заревел и ожил, развернув свою стрелу к плите. Ловко подхватив стропы, бойцы закрепили их по углам бетонного четырехугольника и встали на плиту как на площадку лифта, ухватившись за стропы. Мотор крана снова заработал, плита с бойцами плавно поднялась в воздух и поплыла над стройплощадкой. Миновав ее забор, она зависла над плоской крышей соседнего офисного здания – именно там, где раньше красовалась достопамятная надпись, провозглашавшая единство одного народа и одной партии.

Псевдостроители сбросили свои комбинезоны, разобрали вещмешки с оружием и, облаченные в черные трикотажные костюмы и шапочки с прорезями для глаз, попрыгали на плоскую крышу.

Один человек резко выделялся из группы. На фоне плечистых и подтянутых парней он был невысок, неказист, сутуловат, но его ленивая медлительная грация и та несколько испуганная поспешность, с которой остальные выполняли его негромкие приказы, говорили о многом.

Аккуратными перебежками, прикрывая друг друга, черные фигуры пересекли крышу и, рванув ломиком дверцу пожарного люка, проникли в здание.

Двадцатью минутами позже Вован, сменивший на посту старшего смены, временно впавшего в немилость Толяна, окликнул по переговорнику одного из своих бойцов, патрулировавших коридоры офисного здания, и не получил ответа. Не очень забеспокоившись, он все же велел другому бойцу на всякий случай проверить, чем так занят замолчавший браток, что не отвечает отцу-бригадиру. Второй боец отправился на проверку и тоже пропал.

Тут Вован уже заволновался, взял еще двоих ребят и пошел проверить «непонятки».

Поднявшись на пятый этаж, Вован увидел сидящего на полу коридора братка с заклеенным пластырем ртом и дико выпученными глазами. Руки у парня были грубо скручены за спиной.

– Это что за хренотень? – рявкнул Вован, выдергивая из кобуры «макарова». – Кто тут между глаз маслину хочет?

Связанный боец делал глазами какие-то знаки, но Вован не успел понять, что это значит, потому что откуда-то сверху на него рухнуло что-то черное и Вован отключился, получив удар в хорошо знакомую специалистам точку в основании шеи.

Один из сопровождавших Вована «быков» попробовал было дернуться, но от удара ноги в солнечное сплетение отлетел к стене и затих. Второй оказался умнее (или трусливее) и с истошным криком «Шаман!» бросился прочь по коридору. Это ему, однако, не помогло: Шаман в два прыжка нагнал его, свалил на пол простейшей подсечкой и, взяв на болевой прием, негромко спросил:

– Жить хочешь?

У «быка» не было сил ответить, и он только испуганно кивнул.

– Где Палыч? – задал Шаман свой второй вопрос.

– На… на четвертом, офис четыреста четыре, – проблеял парень, обретя дар речи.

– Молодец! – одобрил Шаман и отключил разговорчивого бойца легким ударом в кадык.

Остальные участники группы взяли под контроль лестничные проемы, чтобы подстраховаться от неожиданностей, а Шаман отправился на четвертый этаж.

Пал Палыч выработанным за долгие годы звериным чутьем почувствовал опасность. Он вызвал телохранителя, осведомился о том, куда пропал Вован. Услышав, что тот отправился проверить охрану и уже минут пять не отвечает, Палыч грязно выругался, положил перед собой на стол старый, проверенный во многих переделках «борхерд-люгер», приказал телохранителю с автоматом не спускать глаз с дверей и приготовился к встрече с неизвестностью.

Пал Палыч понимал, что если уж какой-то гад решился поднять на него руку, то это гад достаточно серьезный. Как и все люди, достигшие значительного положения в темном и страшном мире, который благовоспитанные бизнесмены называют силовыми структурами и стараются не поминать к ночи, Палыч обладал ценным качеством характера: в критические минуты, в обстановке опасности и смертельного риска он становился вдесятеро собраннее, сильнее и энергичнее.

Вот и сейчас все его чувства обострились, он был напряжен и готов к удару, как кобра перед прыжком. Заметив, что его телохранитель подозрительно бегает глазами и наверняка прикидывает шансы дать деру, Пал Палыч так рявкнул на него, что парень опомнился и понял: хозяин страшнее любого неизвестного врага и в случае чего не оставит ему шансов на спасение, поэтому безопаснее выполнять свой служебный долг.

Минуты текли в страшной напряженной тишине. Время невыносимо сгустилось. Палец охранника затек на спусковом крючке автомата, нервы его были предельно напряжены, он готов был стрелять по любому случайно шевельнувшемуся от сквозняка листку бумаги.

Минуты текли, и ничего не происходило.

«Может, ложная тревога? – думал боец с надеждой. – Сейчас появится Вован и скажет: «Все в порядке, никаких посторонних, у Косого рация сломалась»…»

Но в глубине души он прекрасно понимал, что о таком исходе не приходится и мечтать.

Дверь приемной чуть слышно скрипнула, и охранник тут же выпустил в направлении звука длинную очередь, показавшуюся в напряженной тишине ожидания совершенно оглушительной.

И тут же, не успело затихнуть эхо автоматных выстрелов, с жалобным звоном разлетелось на мелкие куски оконное стекло и в прямоугольнике окна, как ангел смерти, возник черный человек в шапочке с прорезями для глаз. Резко взмахнув обеими руками, он бросил два тяжелых коротких метательных ножа. Один из них пронзил горло охранника, с сухим отвратительным хрустом раздробив шейные позвонки и оборвав на полуслове глупую молодую жизнь. Второй нож приколол правую руку Пал Палыча к крышке стола, как огромного пятипалого волосатого паука. Пал Палыч коротко охнул от оглушительной боли, но тут же схватил левой рукой «люгер» и выстрелил в направлении окна.

Однако противника там уже не было. Черный человек головокружительным прыжком перелетел разделявшее их расстояние, в полете выбил ногой пистолет из руки Маленького Паши и заломил эту руку в болевом приеме, уткнув беспомощного авторитета лицом в столешницу.

– Сдохнешь, гнида! – прошипел Пал Палыч злобным свистящим шепотом. – На кого, сявка, руку поднял?!

– Все мы сдохнем, – спокойно ответил черный человек, – только ты сдохнешь раньше, чем я.

– Кто ты такой? – спросил Паша, начиная осознавать, что наступили последние минуты его жизни.

– А тебе не все ли равно? – невозмутимо ответил незнакомец.

Он даже не потерял дыхания, и пульс его не участился.

– Ты – Шаман, – догадался старый авторитет.

– Видишь, сам узнал. – Лицо под черной маской искривилось легкой усмешкой, и Шаман стянул свою шапочку, открыв восточное лицо с холодными невыразительными глазами.

– Только Шаман мог на такое решиться… Ты что – никого и ничего не боишься?

– Во всяком случае, не тебя, Паша.

– Ну ладно, не долго тебе гулять… Скоро остановят.

– Это мы посмотрим. Ты мне лучше скажи: где Додик, твой казначей, и где все твои бумаги?

– Поищи сам, коли такой умный, – усмехнулся, в свою очередь, Пал Палыч, почувствовав, что он еще нужен этому молодому волку, а значит – еще поживет и может даже взять над ним верх.

– Что ж, я поищу, – равнодушно ответил Шаман, – а ты мне, значит, не поможешь? Ну и черт с тобой! – И коротким ударом ладони он сломал шею одному из самых опасных уголовных авторитетов Северной столицы.

– Даша, принеси нам два кофе, – бросил Ковригин в коробку интеркома.

Грациозно постукивая каблучками, Даша вплыла в кабинет с подносиком в руках, поставила перед Юрием Ивановичем и Арой две дымящиеся чашечки, похлопала ресницами, ожидая, не будет ли еще какого-нибудь распоряжения, и выпорхнула по мановению руки шефа.

Дождавшись, когда дверь за секретаршей захлопнется, и размешав сахар в чашечке, Ковригин приказал:

– Докладывай!

Арик неодобрительно посмотрел на то, как хозяин портит кофе: по его мнению сахар и кофе – две вещи несовместные, но хозяин есть хозяин, ему можно делать все, что заблагорассудится.

Откашлявшись, Димирчан начал:

– Нашли ее быстро. Понятно, что к нам она устроилась уборщицей по липовым документам, ведь операция планировалась заранее…

– Ты что же, взял человека с улицы, без рекомендаций? – недовольно осведомился Ковригин, прихлебывая кофе.

– Нет, шеф, рекомендации, конечно, были, – Арик повел плечами, как будто ему был тесен пиджак, – но тоже липовые, а проверили их невнимательно… все-таки уборщица, не менеджер и не охранник…

– Сколько тебе повторять? – скривился Ковригин, поставив кофейную чашку на стол и посмотрев на нее с осуждением, как будто именно эта чашка невнимательно отнеслась к его указаниям. – Сколько тебе повторять, не бывает мелочей! Каждого человека нужно проверять внимательно, будь то уборщица или член совета директоров! Самые серьезные люди горели именно на мелочах! Ладно, продолжай!

– Мы и пошли по линии проверки ее документов… кто делал, когда делал…

Ара помассировал запястье, потом поправил манжет. Ему трудно было долго находиться без движения, казалось, что неимоверным напряжением воли он удерживается от того, чтобы не вскочить и куда-то не побежать.

– Выяснили, что документы делал Фима Зайчик. Прижали маленько Фиму…

– Слушай, эти подробности меня не интересуют. Короче! – недовольным голосом оборвал Ару Юрий Иванович.

– Как скажете, – с легкой обидой ответил Димирчан. – Короче, нашли мы эту бабу, сейчас она сидит у нас, поет, как райская птица. Говорит, что Колыванов ее прижал, заставил к нам устроиться и провернуть всю эту подлянку с факсом…

– Приведи ее сюда! – коротко распорядился Ковригин.

Несколько минут спустя Ара вернулся в кабинет, сопровождая высокую худую женщину средних лет с полубезумными глазами и отчетливым синяком на скуле.

– Что это?! – поморщился Юрий Иванович, указывая глазами на этот синяк. – Ара Акопович, что я должен о вас подумать? Вы что – били женщину?

Арик переступил с ноги на ногу, плутовато усмехнулся уголком рта и промямлил:

– Да нет, Юрий Иванович, ничего подобного, просто ребята…

– Я споткнулась, входя в комнату, – прервала женщина его объяснения, – и ударилась о дверь.

– Во-во, – обрадовался Димирчан неожиданной поддержке, – споткнулась она. Об дверь.

Ковригин поморщился и указал на стул:

– Присаживайтесь… Как же вас зовут на самом деле?

– Елена Сергеевна, – коротко ответила женщина и села.

– Что ж, Елена Сергеевна… Кстати, не хотите ли кофе? – Ковригин бросил взгляд на свою пустую чашку.

– Нет, не хочу, – ответила Елена Сергеевна, – и не нужно этой вульгарной игры в злого и доброго следователей.

– Что вы, какая игра! – Юрий Иванович высоко поднял брови. – Я хотел только поговорить с вами… Согласитесь, я имею право задать вам несколько вопросов. Ведь вы обманом проникли в мою фирму, передали конкурентам чрезвычайно важную информацию, тем самым нанесли нам очень большой ущерб. После этого совершенно ни к чему изображать оскорбленную невинность. Мы запросто можем передать вас милиции…

– Что же вы этого не делаете? – насмешливо спросила Елена Сергеевна.

– А зачем это нам с вами? Давайте лучше договоримся так: вы ответите на несколько моих вопросов, поможете в какой-то степени компенсировать причиненный вами ущерб…

– Как я понимаю, выбора у меня нет. – Женщина откинулась на спинку стула. На щеках у нее горели пятна лихорадочного румянца. – Спрашивайте.

– Кто дал вам задание проникнуть в нашу фирму?

– Я уже отвечала на этот вопрос вашему цепному псу. – Женщина покосилась на Ару. – Меня послал Арсений Павлович Колыванов.

– Он заплатил вам за это?

– Нет. – Елена Сергеевна скривилась. – За деньги не пошла бы на это.

– Тогда в чем же дело?

– Он заставил меня… Он меня шантажировал.

– Чем он мог вас шантажировать? – не отступал Юрий Иванович.

– Я предпочла бы не отвечать на этот вопрос. – Елена Сергеевна снова откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

– Так не пойдет. – Ковригин наклонился к своей собеседнице и не сводил с ее лица напряженного внимательного взгляда. – Мы договорились, что вы ответите на мои вопросы.

Женщина молчала, пауза явно затянулась, и вдруг Ковригин, словно прочитав что-то на ее усталом лице, негромко сказал:

– Это из-за вашего сына?

Елена Сергеевна дернулась как от удара и, подняв на Ковригина удивленные глаза, как бы против воли проговорила:

– Из-за дочери.

– Расскажите мне все. – Голос Ковригина стал мягким и располагающим. – Расскажите все, Елена Сергеевна. Вам станет легче.

Женщина сгорбилась, опустила плечи, лицо ее постарело. Она не отвела глаз от своего собеседника, но глаза ее стали какими-то невидящими, нездешними, как будто она смотрела на что-то очень далекое.

– Когда-то мы были близки с Арсением, – начала она и, решив добавить в свои слова жесткой определенности, уточнила: – Мы были любовниками. Вы понимаете, я была тогда намного моложе и намного интереснее. – При этих словах Елена Сергеевна, как любая женщина, не удержалась и кокетливым жестом поправила волосы.

Ковригин хотел было сказать дежурное «Вы и сейчас прекрасно выглядите», но передумал: обойдется.

– Намного интереснее, – с грустью повторила Елена Сергеевна, – да и он тогда не был еще богатым бизнесменом. Короче, не в этом суть. Прошли годы, мои дела шли плохо. Недавно я встретила Арсения и попросила его помочь… не деньгами, конечно, это было бы унизительно, да и проку в этом мало; нет, я попросила его устроить на работу Марину, мою дочь. Как я потом раскаивалась в своей просьбе! – Последние слова прозвучали как трагический вздох, и Елена Сергеевна надолго замолчала.

Ковригин не торопил ее, зная, что теперь она будет говорить, пока не расскажет ему все.

Действительно, после долгой паузы Елена Сергеевна продолжила:

– Он взял ее в свою фирму, бухгалтером. Не главным, конечно, вторым или третьим, но на хорошие деньги. Она приоделась, завелись кое-какие приличные вещи, я была так рада! И не сразу заметила, как изменилась Марина. – Елена Сергеевна взглянула на Ковригина своими полубезумными глазами и заговорила тише, надрывнее: – Она приходила домой очень поздно, когда я спрашивала ее – отмахивалась или говорила, что много работы, а ведь я не дура, я видела, что Марина пришла от мужчины, это всегда можно заметить. Да я очень и не приставала к ней – взрослая девушка, у нее своя жизнь, не могу же я надзирать за ней до старости. Но как-то Мариночка сама заговорила со мной… Она вернулась домой под утро, немного пьяная, пришла в мою комнату, заплакала и сказала, что давно уже сделалась любовницей Арсения, что он противен ей, но ничего не поделаешь, иначе не сохранить работу… Я очень разозлилась, хотела поговорить с ним, но Марина меня удержала, а через несколько дней она вернулась с работы совершенно невменяемая… Я долго не могла добиться от нее вразумительного объяснения, она только тряслась и плакала, но наконец смогла объяснить мне, что Арсений много раз заставлял ее подписывать фальшивые накладные, а теперь в его фирме ревизия и он подставил ее, свалил на нее огромные недостачи и ей грозит тюрьма…

Елена Сергеевна снова замолчала. Ковригин терпеливо ждал, и только Ара Димирчан вертелся в кресле и хрустел суставами. Наконец женщина снова заговорила:

– Я пошла к нему, пыталась разговаривать с ним как с человеком. Но это не человек, это – чудовище! Он смеялся надо мной, смеялся мне в лицо! И наконец сказал: если я хочу спасти дочь, то должна сделать то-то и то-то… То есть устроиться в вашу фирму по поддельным документам, а потом выполнить его задание. – Елена Сергеевна опустила глаза и тихо закончила: – Остальное вы знаете.

– Хм, – откашлялся Ковригин, – как вы решились послать факс прямо из приемной, это же было очень рискованно?

– Колыванов настаивал, чтобы я сделала это сразу же, как только узнаю, – время дорого. И потом, – злорадно добавила Елена Сергеевна, – вы зря думаете, что это рискованно. У той курицы, что сидит в приемной, можно под самым носом скачать из компьютера все материалы по вашей фирме, она и не заметит. Вообще, по моим наблюдениям, единственное, что она хорошо делает, – это заваривает кофе. Насчет же всего остального, из-за чего начальник держит красивую секретаршу – я не имею в виду работу, – тут Елена Сергеевна презрительно улыбнулась, – думаю, она не очень-то в этом преуспевает, уж больно бестолкова…

Арик перехватил потемневший от бешенства взгляд Ковригина и задергался, как будто ему стало неудобно стоять.

– Но с факсом получилась накладка, – продолжала Елена Сергеевна, – потому что после работы Арсений встретил меня и потребовал отчета. Я передала ему все, что содержалось в факсе. Как видно, у него в фирме тоже бестолковая секретарша…

– Как я понимаю, – заговорил после долгой паузы Ковригин, – вы к Арсению теплых чувств не питаете.

Елена Сергеевна подняла на него горящий взгляд и тихо сказала:

– Я все сделаю, чтобы разделаться с ним! Но он сохранил у себя документы, компрометирующие Марину, и тем самым связал меня по рукам и ногам…

– Очень хорошо. – Ковригин усмехнулся одними губами. – Наши интересы совпадают. Вы поможете нам, мы поможем вам – и все будут довольны… кроме Колыванова. Ара! Проводи даму в гостевую комнату, – повернулся Юрий Иванович к Димирчану, – и распорядись, чтобы ее обеспечили всем необходимым.

Вернувшись через несколько минут в кабинет шефа, Арик с уважением сказал:

– Ну, Юрий Иванович, вы просто мастер допроса!

– А ты как думал? – усмехнулся Ковригин. – Психология важнее всего. А у тебя люди только и делают, что… спотыкаются на допросах. Тоньше нужно работать, Арик, тоньше и умнее.

– Что теперь будем с ней делать?

– Теперь она будет на нас работать не за страх, а за совесть… точнее, и за страх, и за совесть. Сейчас она должна выманить Колыванова. Арсений чувствует, что его офлажковали, и лег на дно. И здесь вся надежда на Елену Сергеевну.

– Куда его будем выманивать?

– К ней в квартиру. – Ковригин задумчиво чертил в блокноте замысловатые узоры. – И знаешь что, Арик, нам понадобится этот парнишка, ну тот маленький ловкач, который твоих людей заставил в ОВИР съездить.

– Зачем он нужен? – удивленно спросил Арик.

– Он слушал разговор Арсения с Маленьким Пашей. А парень толковый, может быть полезен при общении. Я же тебе говорю: психология важнее всего. Короче, пусть парень посидит там же, на квартире у Елены Сергеевны. Арсения будем колоть, пока не остыл, сразу на месте.

У меня в кармане что-то противно запищало. Я не сразу вспомнил о пейджере, который благотворители из «Пеликана» дали мне для экстренной связи. Вытащил пейджер, прочел просьбу связаться. Ковригин сам ответил на мой звонок и очень вежливо попросил приехать в квартиру на улице Савушкина, где жила та самая подсадная уборщица. Он объяснил мне, что я понадобился как свидетель. Мне и самому хотелось побольше узнать об этом деле, в конце концов я должен снять с себя подозрение в убийстве!

Приехал. Квартирка небольшая, однокомнатная. В коридоре меня встретили двое типовых бандитов, обыскали с извинениями и отправили в комнату. Там – просто зверинец какой-то: как два тигра в клетке, мечутся худая немолодая тетка с горящими глазами и Арик, человек-бритва на службе у Ковригина. Ну, этот-то всегда ходит, ему на месте стоять – нож острый, просто привычка, что ли, такая, а женщина, видно, нервничает. Комната небольшая, там для троих и так места мало, а если при этом двое еще носятся как заведенные – так это уж вообще ни в какие ворота.

Я Арика спрашиваю:

– Зачем я вам понадобился? Вас здесь и так по-моему слишком много.

Он отвечает:

– Мне ты и на фиг не нужен, Юрий Иванович почему-то очень в тебя верит. Мы здесь поджидаем одного знакомого…

– Колыванова, что ли? – допер я.

Арик на меня зыркнул недовольно и говорит:

– Ишь ты, догадливый какой. Его самого. Ну, шеф и хотел, чтобы ты при первом разговоре присутствовал.

– А чего мы все в одной комнате толчемся? – спросил я в недоумении.

Тот огрызнулся:

– Тебя не спросили.

Я посидел немножко, посмотрел на этих двух неврастеников и говорю:

– Может, кофейку сообразим?

Арик остановился и уставился на меня как баран на новые ворота.

– А ты что, кофе варить умеешь?

– Ну умею, – ответил я обиженно. Что-что, а кофе варить я выучился. – А кофе у вас есть? – спрашиваю хозяйку.

Она взглянула на меня безумными глазами и отмахнулась:

– Какой еще кофе? Да есть там, в шкафчике на кухне…

Я вышел на кухню мимо напряженно затаившихся в коридоре бойцов. Даже то, что можно было не пялиться на эту парочку в комнате, уже было хорошо. Открыл кухонный шкафчик и кофе, конечно, не нашел. Долго рылся там и вдруг наткнулся на довольно большую картонную коробку с фотографиями. Сначала я без особого интереса взглянул на эти снимки, но вдруг увидел среди них хорошо знакомую мне физиономию Хомячка – Колыванова. Ага, тетенька-то тоже на него компромат собирала!

В коридоре послышались шаги Арика, я торопливо спрятал несколько фотографий во внутренний карман и закрыл коробку. Когда Арик показался на пороге кухни, я как раз увидел в глубине шкафа банку кофе.

– Ну что ты тут возишься? – подозрительно спросил Димирчан.

– Да вот, кофе не мог найти. Кстати, приличный кофе. – Я показал ему банку «Рабусты».

Арик открыл банку, понюхал и кивнул:

– Ничего, ты, главное, его не испорти, – и вышел из кухни.

Я нашел джезву и занялся приготовлением напитка. В самом разгаре этого сложного процесса Арик снова появился на пороге и тихо сказал:

– Завязывай. Колыванов подъехал. Сиди здесь тихо.

Я кивнул и снял джезву с огня. Арик показал мне жестом на стул и прижал палец к губам. Сам он достал из кобуры пистолет и встал на пороге кухни.

Мне с моего места коридор был виден почти весь. Бойцы замерли по бокам от двери. Все ждали.

По кухне распространялся божественный аромат свежезаваренного кофе. Мне мучительно хотелось плюнуть на все и налить себе чашку, но, увидев лицо Димирчана, я понял, что ему хочется кофе еще сильнее, чем мне, и от этой мысли я сразу повеселел.

Прошло несколько минут. Я ждал звука подъехавшего лифта, но на лестнице было тихо. Вдруг среди этой тишины совершенно неожиданно раздался дверной звонок.

Видимо, сценарий был обговорен заранее. Один из бойцов махнул рукой, Елена Сергеевна подошла к двери и спросила:

– Арсений, это ты?

И тут в ответ на ее слова трижды громыхнули выстрелы.

От двери полетели щепки, Елену Сергеевну отбросило к противоположной стене коридора. Арик бросился вперед, бойцы возились с запорами, а с лестницы прогремело еще несколько выстрелов – правда, звук был совсем другой.

Я выглянул в коридор. Елена Сергеевна лежала на полу, вся ее грудь и живот превратились в темно-багровое месиво. Но она еще была жива – рот приоткрывался, как у выброшенной на берег рыбы, глаза еще сохранили осмысленное выражение и, казалось, что-то искали.

Димирчановские бандиты наконец справились с замками и распахнули дверь – впрочем, наверное, они сделали это быстро, просто время так уплотнилось, что секунды ползли, как пьяные улитки, – и как только дверь открылась, в коридор буквально ввалился Колыванов. То есть он сделал один шаг в дверь и тут же рухнул ничком на пол, причем по его позе я понял, что он-то уж точно мертв.

Глаза Елены Сергеевны наконец нашли то, что искали, – труп Арсения Колыванова. Взгляд ее остановился на мертвеце, и – честное слово – на губах этой буквально разорванной на куски женщины появилась улыбка удовлетворения. Правда, эта улыбка просуществовала буквально долю секунды – глаза ее тут же подернулись мутной белесой пленкой, и Елена Сергеевна умерла.

В дверях квартиры появился невысокий, но очень широкоплечий и коренастый парень с растерянной физиономией и пистолетом Макарова в руках. Арик наконец опомнился и набросился на этого бойца:

– Ты что, козел, с пальмы рухнул? Тебе велели страховать лестницу, чтобы этот кадр не ушел, а ты его замочил, сучье вымя! Я тебя сейчас самого пришью! Нам он живой нужен был!

– Ара Акопович, – извиняющимся тоном забубнил боец, – он же стрелять начал. Ну, я подбежал, а он на меня ствол развернул. Что же я, должен был ждать, пока он в меня всю обойму разрядит?

– А, иди ты! – махнул рукой Димирчан. – Ладно, потом поговорим, на «разборе полетов».

Он нагнулся к Колыванову, прикоснулся пальцами к шее и плюнул:

– Мертвее не бывает. Провалили дело.

Тут он увидел меня и еще больше разозлился.

– А ты что здесь торчишь? Жмуриками любуешься? У тебя что – своих неприятностей недостаточно, в чужие вляпаться хочешь? Вали отсюда, пока жив! И забудь все, что видел. Мы тут сейчас прибираться будем.

Мне два раза повторять не пришлось: неприятностей мне и без того хватало, здесь Димирчан прав. И оказаться даже поблизости от двойного убийства совсем мне не улыбалось.

Я боком проскользнул мимо двух трупов и озабоченно склонившихся над ними орлов-пеликанов и дал деру, стараясь не бросаться в глаза случайным прохожим.

В кафе было тихо и малолюдно. Надежда выбрала самый дальний столик в углу. Рядом никого не было, только пушистый черный кот спал на батарее, свернувшись калачиком.

– Вам взять что-нибудь к кофе? – спросил я.

– Нет. – Надежда с ненавистью посмотрела на витрину, где были выставлены многочисленные десерты, потом перевела взгляд на кота.

– Ишь, разъелся как, на сливках-то взбитых! – В голосе ее звучала тщательно скрываемая зависть.

– Ну, и что мы имеем? – грустно спросила Надежда Николаевна, когда я принес две чашки кофе и уселся напротив нее за стол. – «Пеликаны» не внесли ясности в наше дело. То есть они открестились от убийства девушки. Тут я им верю – зачем ее было убивать?

– Но кто-то же ее убил, – возразил я. – Надеюсь, вы не думаете, что это был я?

– Оставим такие глупости Громовой, – отмахнулась Надежда. – Но знаешь, это вполне мог быть какой-то случайный псих, которого никто никогда не найдет. А возможно, дело в знакомствах девушки, в ее окружении.

– Вот как раз эту версию мы проверяли! – напомнил я.

– Да я не о том. Неужели милиция не интересовалась, где она работает или учится, кто родители, друзья.

– Очевидно, там все в порядке, они не нашли никакой зацепки. Ой, Надежда Николаевна, я же вот что хотел вам показать! – Я выложил на стол фотографии, те, что стянул в квартире Елены Сергеевны.

– Понимаете, она следила за Колывановым и снимала его с разными людьми. Наша Марианна тоже тут есть, я поэтому и взял фотки.

Надежда задумчиво рассматривала фотографии.

– Да, здорово ее достал этот Колыванов, если человек не жалел времени на то, чтобы следить за этим подонком.

– Очевидно, она хотела найти на него такой же компромат, чтобы он отстал от нее.

– Умел этот мерзавец женщин использовать! – бормотала Надежда. – Не мытьем, так катаньем заставлял таскать каштаны из огня. Вон, гляди, наша красотуля.

– Вы ее по шубке узнали?

– И по твоему описанию, – ответила Надежда как-то рассеянно.

На снимке девица со своим хахалем Колывановым выходила из подъезда незнакомого дома, вернее, не из подъезда, а из подворотни, хотя подворотней это место я не назвал бы. Собственно, ворот как таковых там не было. А был проход во двор, очень красивый проход, с витыми колоннами, и даже фонарь кованый висел.

– Что это за здание? – спросил я. – Старое? Что в нем находится?

– В нем находится жилой дом, – уверенно ответила Надежда. – Я хорошо помню этот проход и сам дом знаю, он на Выборгской стороне находится. Не очень старый, сталинского периода постройки, это стилизация.

На девушке была все та же белая шубка, а Колыванов был одет проще. В этот раз на нем не было черного кашемирового пальто – обычной униформы всех бизнесменов или тех, кто хочет выглядеть деловым человеком. На Колыванове была стеганая курточка.

– Интересно, зачем они туда ходили? Ни он, ни она там не живут, – протянул я, – то есть не жили. Девушка жила на улице Марата, там ее и убили, в собственном подъезде…

– А он вряд ли стал бы приводить ее к себе, – подхватила Надежда. – Небось женатый был – семья, дети, все как положено!

Она еще раз перебрала фотографии и отложила одну, на которой был изображен Колыванов в той же стеганой курточке. Он выходил из своей машины, стоящей напротив дома. Он задрал голову и смотрел на окна. На четвертом этаже форточка была открыта и высовывалась чья-то машущая рука.

– Эх, жалко негативов у нас нет! – сокрушенно вздохнула Надежда. – Могли бы увеличить и узнать, кто там в окне. Хотя я думаю, что там наша красавица. Потому что снимок сделан в тот же день, судя по курточке Колыванова. И дом тот же самый. Только на той фотографии он с другого конца снят, где проход во двор, а здесь – вид с улицы.

– Откуда вы этот дом знаете? – заинтересовался я.

– Там моя знакомая живет, раньше жила, я ее года два уже не видела, – призналась Надежда. – Вот ее балкон, на фотографии тоже виден.

– Только не говорите, что из ее окна наша длинноножка выглядывает! – вскричал я. – Не может быть такого совпадения!

– Я и не говорю, – удивилась Надежда, – то окно как раз над квартирой моей знакомой находится.

– И для чего они туда ходили?

– Как это – для чего? Нужно им было место, где встречаться? Вот оно это место и есть.

– Да ведь не пойдешь и не спросишь у незнакомого человека – ходили к вам такие-то или нет? Да и зачем? Ну, встречались там они, трахались в свое удовольствие, ох, простите, Надежда Николаевна, сорвалось, так что тут такого криминального?

– Так-то оно так, – согласилась Надежда, – но у тебя, Андриан, сейчас положение, прямо скажу, хуже губернаторского. Потому что Громова от тебя не отстанет, уж я-то ее знаю, а директора фирмы «Поллукс» Колыванова, на которого ты в крайнем случае мог сослаться как на любовника девицы, мы никогда больше не увидим. Так что никто не подтвердит твои показания.

– Сам знаю, что положение хреновое, не напоминайте!

– Тогда не опускай руки, – начала Надежда воспитательную беседу, – любой вариант нужно отрабатывать. Значит, я звоню своей знакомой и постараюсь напроситься к ней в гости. И разузнать, кто живет в квартире над ней.

Она снова начала рассеянно перебирать фотографии. На каждой был изображен Колыванов, один или с разными людьми.

– Гляди, вот снова наша девица! Да какая шикарная!

На снимке она выходила из машины Колыванова. Я уже повторял неоднократно, что девушка была очень красива. Но на этом снимке она была просто ослепительна. Шуба на сей раз была другая – длинная чернобурка. Волосы, которые Марианна носила распущенными, в этот раз были заколоты высоко в прическу. Напротив был освещенный подъезд, в этот раз я без труда определил, что здание старое и находится в центре.

– Что же у нее в руке? – Надежда поднесла фотографию к свету. – Сумка, что ли? Слушай, Андриан! – Она изумленно посмотрела на меня. – Да ведь это скрипичный футляр. Наша девица – скрипачка!

– Вы уверены? Как-то не вяжется такая творческая профессия с бандитами и всяческим криминалом.

– Все сходится, потому что подъезд – это служебный вход в Большой зал филармонии. И вид у нее концертный – прическа, платье длинное.

– Платья не видно…

– Предположим! – не сдавалась Надежда.

– Чтобы такая девушка… с этим козлом… – вздохнул я. – И что только она в нем нашла?

– А ты, я надеюсь, заметил, как дорого она была одета? – вкрадчиво спросила Надежда.

– Ну разумеется, заметил!

– А знаешь ли ты, Андриан, сколько получает рядовой музыкант в филармонии?

– Понятия не имею! – рассердился я.

– Не больше пятисот рублей за концерт! – авторитетно заявила Надежда. – А концерты-то не каждый день бывают. Ну, допустим, еще где-нибудь они подхалтурят, да сам понимаешь, классическая музыка сейчас не в почете. Вот и соображай, что такая красотка нашла в богатом мужике?

– Противно как! – не сдержался я.

– Идеалист ты, бабушкой воспитанный, – грустно вздохнула Надежда. – Ну да ладно, жизнь тебя обкатает. Значит, так. Мои правила такие: никогда не опускать руки. То есть идти до конца. Разработаем план действий.

– Валяйте! – согласился я. – Все равно выбора нет.

– Отбросим пока в сторону предположение, что девушку убил какой-то неизвестный маньяк. Это для нас хуже всего, потому что Громова на маньяка дело не спишет – ей раскрытое преступление нужно. «Пеликаны» к убийству непричастны, и осталась у нас единственная ниточка или ниточки – вот эти несколько снимков.

– Что – снимки? – вздохнул я. – Пустые картинки…

– Э нет! Фотографии – это нечто конкретное, – уверенно возразила Надежда Николаевна. – Это документы. И говорят они, что девушка бывала в известном мне доме. Номер квартиры выяснить труда не составит, а дальше – как повезет. Что мы еще имеем? Фотографию, где девушка снята у служебного входа в филармонию со скрипкой в руке.

– Понимаю, к чему вы клоните, – обреченно сказал я. – Раз вы идете в тот дом, где живет ваша знакомая, то мне, стало быть, нужно тащиться в филармонию. И что я там буду делать? Концерты слушать?

– По обстоятельствам! – непреклонно заявила Надежда. – Определишься на месте.

– Ох, не будет в этом проку! – сдаваясь, пробормотал я.

– Если у тебя ничего не выйдет, я сама пойду! – ехидно добавила вредная тетка, и я тут же поклялся себе перешерстить всю эту чертову филармонию, но найти там кого-то, кто знал Марианну Ковалеву. Хотя для какого беса, как выражается бабуля, мне это нужно, я и сам не знал.

Надежда долго раздумывала, как бы половчее напроситься в гости к своей бывшей сотруднице Зинаиде Павловне Кудряшовой. Зинаида проработала в институте больше тридцати лет и ушла на пенсию в прошлом году. За эти тридцать лет ни с кем особенно она по-дружески не сошлась, потому что, во-первых, была женщиной одинокой, то есть всякие бабские разговоры о мужьях, детях и тряпках ее совершенно не интересовали, а во-вторых, Зинаида Павловна была полностью поглощена работой и обращала мало внимания на свой внешний вид и одежду. Сотрудницы Зинаиду сторонились, потому что при всей несуразности своего облика была она далеко не глупа и остра на язык, на ехидное замечание могла ответить так, что особа, попытавшаяся над Зинаидой посмеяться, еще долго потом оторопело хлопала глазами.

После смерти родителей Зинаида Павловна жила одна, не было у нее ни братьев, ни сестер. В институте ходили слухи о какой-то необычайной Зинаидиной квартире, говорили, что не квартира, а хоромы. Действительно, в то далекое советское время, когда множество народа обреталось еще в коммуналках, а трехкомнатная «распашонка» на четверых считалась вполне приемлемым вариантом, институтские дамы, захлебываясь, рассказывали о двух огромных комнатах с паркетом чуть ли не карельской березы, о чудной круглой прихожей, о балконе с резными каменными перилами…

Слухи множились от того, что никто, в сущности, Зинаидину квартиру не видел, она никогда никого не приглашала в гости. Ссылались на какую-то Марью Ивановну, которая когда-то давно работала в институте, она якобы видела все собственными глазами.

Марью Ивановну Надежда помнила, но, убей Бог, не могла вспомнить, рассказывала ли та что-нибудь о сказочной квартире. Но однажды Надежде посчастливилось все увидеть собственными глазами. Зинаида Павловна вдруг взяла отпуск за свой счет и попросила Надежду привезти ей домой квартальную премию. Надежда удивилась, но поехала.

Оказалось, Зинаида сидит дома, потому что ей делают зубы, а без зубов никакая женщина на люди не появится, это всем понятно. А Надежду Зинаида выбрала за сдержанный, неболтливый характер, у них вообще были неплохие отношения.

Разумеется, слухи были сильно преувеличены, но квартира все же впечатляла. Особенно Надежде понравились простор, чистота и порядок. Все – и мебель, и ковры, и занавески – было подобрано с большим вкусом. Трудно было не удивиться, зная, что сама Зинаида Павловна ходила на работу кое в чем, совершенно не беспокоясь о внешнем своем виде.

Зинаида встретила Надежду как близкую подругу, усадила за стол. Выглядела она неплохо, если не считать временно провалившегося рта и шамканья при разговоре. Они славно тогда пообщались. Зинаида выпила рюмочку и даже поиграла Надежде на рояле – довольно-таки мастерски. Гостиная была такой огромной, что рояль не сразу бросался в глаза. На прощание Зинаида просила никому не рассказывать про ее житье-бытье. Потому что, призналась она, люди сразу же начинают завидовать и предлагать поменяться на меньшее. В соседнем отделе одна начальница узнала, так пристала с ножом к горлу – меняемся! И до того довела Зинаиду Павловну, что пришлось резко ответить, подальше послать, в общем. В результате – скандал, и отношения испортились.

Надежда тут же поклялась, что никому ничего рассказывать не будет, и слово свое сдержала.

И теперь, порывшись в записной книжке, она нашла Зинаидин телефон, надеясь, что Зинаида жива-здорова и никуда из своей квартиры не делась. Так и оказалось.

Зинаида Павловна страшно обрадовалась Надеждиному звонку – видно, скучала по работе. Сетовала, что они редко видятся, приглашала заходить.

– А я вообще-то тут в вашем районе нахожусь, потому и позвонила. – Надежда перла напролом. – Дом ваш увидела, думаю, как раз сейчас случай зайти, а то потом еще сто лет не соберусь.

Зинаида на том конце помолчала недоуменно, но все же они с Надеждой проработали бок о бок много лет, и Зинаида Павловна смягчилась.

– Заходи, Надя, я, правда, сегодня не в лучшей форме.

– Да что вы, мы же свои люди! – радостно завопила Надежда и поскорее бросила трубку, пока Зинаида не передумала.

Зинаида Павловна и правда была не в лучшей форме. Внешне она мало изменилась, но вот именно сегодня чувствовала себя плохо, Надежда даже слегка усовестилась, что надоедает больному человеку. На Зинаиде был малиновый бархатный халат – судя по фасону, явно пошитый годах в пятидесятых, но вполне прилично выглядевший.

– Ты извини, Надежда, я сегодня с утра все лежу, такая слабость.

– Грипп у вас? – участливо спросила Надежда.

– Да нет, тут другое… – вздохнула Зинаида. – Долго рассказывать, надо бы посидеть, чайку выпить, да вот даже в магазин сходить не могу, так плохо себя чувствую.

– К чаю-то я торт принесла, – обрадовалась Надежда, – а вам, верно, нужно еще продуктов купить!

– И в аптеку… – Зинаида смущенно отвернулась.

– Так давайте я сбегаю! – обрадовалась Надежда.

Ей было страшно неудобно, что приперлась к больной Зинаиде, и теперь она была рада, что ее присутствие обрело хоть какой-то смысл.

– Ох, Надя, тебя мне Бог послал! – Зинаида даже прослезилась. – А то сидишь тут, в четырех стенах… так помрешь, никто и не хватится.

Надежда внимательно на нее посмотрела и очень удивилась. Неужели пенсия так влияет на человека? Никогда раньше не замечала она у Зинаиды Павловны такого упаднического настроения. Напротив, Зинаида всегда была независима, уверена в себе и никогда не жаловалась на одиночество и жизненные невзгоды.

«Так ли уж хороша пенсия? – размышляла Надежда, шагая в аптеку. – На работе Зинаиду хоть люди окружали. Все же одиночество в старости – неприятная вещь…»

Она поежилась, но тут же одернула себя, подумав, что хоть до пенсии ей еще больше пяти лет, от старости, конечно, не убежишь. Но одиночество ей, Надежде, пожалуй, не грозит – ведь у нее есть муж и еще дочка, и внучка, и зять… Правда, живет дочка с семьей далеко, но есть надежда, что рано или поздно приедут они в Петербург. Кроме того, у нее перед глазами пример собственной матери – вот уж кто в семьдесят два года живет полной жизнью и не страдает от одиночества!

«Общительность передается по наследству!» От этой мысли Надежда немного повеселела и купила в аптеке лекарства для Зинаиды и пачку витаминов для мужа Сан Саныча, а то весной организм ослаблен, а муж очень много работает…

Зинаида Павловна за время ее отсутствия успела причесаться, проветрить кухню и поставить чайник. Она приняла лекарство и от горячего чая немного порозовела, только под глазами все еще залегали темные круги. Кухня выглядела по-прежнему опрятной, хотя зоркий глаз Надежды отметил уже потрескавшуюся краску на оконных рамах и пожелтевший потолок. Это же сколько денег нужно, чтобы отремонтировать такую большущую квартиру! Ясно, что пенсионерке такое не потянуть.

На широком подоконнике стоял цветок. Надежда, которая обожала всяческие растения, но лишена была удовольствия их разводить в городской квартире из-за негодяя Бейсика – тот мгновенно жрал все, что высовывалось из земли хоть на миллиметр, – рассматривала цветок с радостным изумлением. Цветок был небольшой – с горшком не более сорока сантиметров – и очень необычный – во всяком случае, Надежда раньше никогда таких не видела. Листья удлиненные, с острыми концами и не зеленые, а какого-то сероватого цвета, как будто присыпанные каменной пылью. Растение было буквально усыпано мелкими лиловыми цветами в виде звездочек с поблескивающей серединкой. Казалось, что звездочки переливаются как живые. Листья же, напротив, производили впечатление нарисованных, но не на бумаге, а на экране компьютера. Все вместе создавало потрясающий эффект. Надежда пришла в восхищение.

– Что же это за чудо? Прямо как в сказке – Каменный цветок! Откуда он у вас?

– Вот в этом все дело! – Зинаида тяжело вздохнула, как всхлипнула. – Ладно, все расскажу, облегчу душу. Надо с кем-то поделиться, а то на сердце так тяжело, что сил нет терпеть.

Надежда, которой совершенно не улыбалось слушать душевную многочасовую исповедь Зинаиды Павловны, потому что именно в это время она мысленно прикидывала как бы половчее перевести разговор на жильцов верхней квартиры, тем не менее решила проявить терпение и сделала внимательное лицо, приготовившись слушать.

– Надя, ты меня знаешь, – решительно начала Зинаида. – Мы с тобой много лет вместе проработали. Скажи, как по-твоему: справедливый я человек?

– Конечно, справедливый, – ни минуты не колеблясь, твердо ответила Надежда.

Действительно, за все годы работы Зинаида Павловна если и вступала с начальством или с кем-то из сотрудников в конфликт, то всегда ратовала за правое дело, Надежда была на ее стороне.

– Но вот в этой ситуации… – Зинаида мялась в нерешительности, что было раньше ей совершенно несвойственно, – в моем, нашем случае…

– Начните по порядку! – доброжелательно посоветовала Надежда.

– И то верно. Вот, слушай, – начала Зинаида. – Я в этой квартире почти всю жизнь прожила. Когда отцу ее давали в пятьдесят третьем, мне десять лет было. Родителей тут схоронила и всех соседей раньше знала. Раньше жили у нас тут приличные люди. Но… поразъехались, конечно – кто квартиры поменял, кто продал.

– Дом у вас уж больно хороший, квартиры дорогие, – против воли вставила Надежда.

– Да, конечно. Но старых жильцов тоже еще много осталось. Всегда у нас в подъезде порядок был, и теперь держаться стараемся, чтоб никакой грязи и никаких конфликтов.

– Соседи, что ли, верхние вас залили? – по какому-то наитию спросила вдруг Надежда.

– Да не залили, – с досадой отозвалась Зинаида. – Но в прошлом году жильцы верхние уехали вдруг за границу. Не то они там работают, не то живут. А в эту свою квартиру пустили пожить какую-то свою дальнюю родственницу из провинции. Якобы и денег они с нее никаких не брали, а просто чтобы квартира не пустовала.

Надежда была вся внимание.

– Тут-то все и началось, – продолжала Зинаида. – Ну никаких правил она не соблюдала!

– В ванной, что ли, воду не выключала? – удивилась Надежда. – Или гулянки у нее каждый день?

– Да что ты все про ванную! – рассердилась Зинаида. – При чем тут вообще ванная! Играла она в самое неподходящее время!

– На скрипке? – догадалась Надежда.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно прищурилась Зинаида Павловна.

Догадаться про скрипку было несложно: если покойная Марианна Ковалева, что ходила, судя по фотографиям, к девушке с верхнего этажа, была скрипачкой, то, следовательно, ее подруга тоже могла играть на скрипке.

– Надя, ты знаешь, как я люблю музыку, – продолжала Зинаида, не дождавшись от Надежды вразумительного ответа, – я и сама на рояле неплохо играю. Но когда каждый день да в самое неурочное время… то утром рано, когда еще весь дом спит, то поздно вечером после концерта…

– Неужели у вас такая слышимость? – удивилась Надежда.

– Вертикальная, – вздохнула Зинаида. – Как раз мне больше всех слышно. И я не против, если бы днем… но она днем спала или на репетиции ходила, а поздно вечером у нее, видите ли, вдохновение было!

– Вы говорите – было, – начала проницательная Надежда. – Значит ли это, что девушка из квартиры верхней съехала и больше вас никто беспокоить не будет?

И тут Зинаида вдруг заплакала, чему Надежда несказанно удивилась, потому что за тридцать лет никогда не видела ничего подобного.

– Ты понимаешь, Надя, все время мы с ней конфликтовали. Я ходила и жаловалась, опять же соседи все на моей стороне были. Но она все равно делала, как ей удобно, да еще отвечала грубо. А потом вдруг как-то поймала я себя на мысли, что уже два дня не слышу никакого шума. Уехала, думаю, что ли, куда она? И радуюсь, что отдохну. А она, оказывается, Аня-то, умерла!

– Как – умерла? – ахнула Надежда. – От чего же?

– От болезни. Кажется, инсульт у нее был, – обреченно ответила Зинаида.

– С чего это у молодой девушки инсульт вдруг случился?

– Не знаю с чего, а только случился. И доктор сказал, что, возможно, она день или два живая была, только парализованная. А я, дура старая, еще радовалась, что наверху тихо, вместо того чтобы тревогу поднять! Может быть, спасли бы девчонку-то! Ведь двадцать четыре года всего было!

В голове у Надежды вдруг зародились нехорошие мысли. Одну девушку-скрипачку убивают ножом в подъезде, ее знакомую, тоже скрипачку, вдруг ни с того ни с сего хватил инсульт, что само по себе странно, учитывая ее возраст. Если бы ей было не двадцать четыре, а под семьдесят, тогда инсульт никого бы не удивил, но в таком возрасте…

– А вы уверены, что именно инсульт у нее был? – осторожно спросила Надежда.

– Да какая разница – инсульт или еще что-то? Важно, что посреди большого города человек два дня лежал и никто ему на помощь не пришел! Ведь это мы с соседями ее затравили! Ей плохо было, а она даже ни к кому обратиться не могла!

– Ну уж это вы преувеличиваете, – неуверенно начала Надежда, – могла же она по телефону кому-нибудь сообщить.

– В том-то и дело, что нет! – страстно закричала Зинаида. – Те, ее родственники, когда уезжали, то телефон отключили, чтобы она по междугородному не разговаривала.

– Не мучайте себя, – решительно сказала Надежда, – сами же говорите, что не больно-то она прислушивалась к вашим замечаниям. Стало быть, и затравить вы ее не могли. А когда это все случилось?

– Третьего дня, – угрюмо ответила Зинаида. – То есть нашли ее третьего дня. С работы ее пришли – говорят, она уже несколько дней не появляется. Звонили в дверь, стучали, потом сломали, а там… – Зинаида снова вытерла глаза. – Она в филармонии работала и еще в каком-то ансамбле играла. Вызвали «скорую», да что толку…

– А с чего врач взял, что инсульт у нее?

– А он сразу поглядел, зрачки проверил и говорит: раз лицо синее и руки как-то не так закоченели – значит, инсульт.

– Но все же должно быть официальное заключение, а не на глазок! – упорствовала Надежда, потому что ей очень хотелось ясности. – Вскрытие делать будут?

– Откуда я знаю? – устало вздохнула Зинаида. – Тут дело в том, что родственников у нее здесь никаких нет. Вроде бы на работе знают, куда сообщить. Да пока там дойдет… А нам ведь никто отчет давать не будет ни в больнице, ни в милиции.

– Милиция приходила?

– Были вчера тут двое каких-то, – неохотно отвечала Зинаида. – Меня в понятые позвали да еще Ивана Феоктистовича из квартиры рядом с той, где Аня умерла… Это днем было, больше никого не застали. Два часа с лишним проторчали мы в той квартире.

– Что так долго делать? – удивилась Надежда. – Девушка-то давно умерла, в морг свезли.

– Ох, Надя, ты и не представляешь, до чего у них там бюрократия развита! Писали отчеты какие-то, обыск делали.

– Да зачем обыск? Разве они что-то подозревают?

– Вот и Иван Феоктистович о том же спрашивал. А он, милиционер-то, окрысился так и говорит: не вмешивайтесь, мол, не в свое дело. Порядок, мол, такой: раз умерла скоропостижно, стало быть, нужно расследовать. А вдруг окажется, что это не инсульт, а самоубийство? Тогда, может, она записку оставила или еще какие вещи найдутся, которые могут свет на это дело пролить.

– Ну и как, нашли они что-нибудь? – поинтересовалась Надежда.

– Да какое там! Все вещи перерыли, боюсь, как бы деньги или что ценное не слямзили.

– Ну уж, – усомнилась Надежда, – они же сами милиция…

Зинаида только рукой махнула – видали, мол, всякое!

– Столько времени потеряла, – продолжала она, – сидим там, как куры на насесте, – ни уйти, ни выйти. В туалет захотела – так и то постеснялась. Разговариваем тихонько с Иваном Феоктистовичем, он и говорит, что последний раз видел Анну дней за пять до этого, и показалось ему, что очень она плохо выглядит – бледная как тень. Он еще подумал, что вот, перегуляла девка. Но говорить ничего не стал, о чем и жалел, потому что, если бы она ему на здоровье пожаловалась, он бы ей, может, лекарства какие дал. Он сам-то давно на пенсии, за семьдесят ему, и один инсульт перенес уже. Я, говорит, знаю, как с этой сволочью бороться…

– Кто же мог предполагать… – протянула Надежда.

– Да, а меня вот совесть отчего-то мучает… – вздохнула Зинаида Павловна, она вообще очень много вздыхала. И выглядела не очень, но Надежда отнесла это на счет расстроенных нервов. Еще бы, не каждый день соседи скоропостижно умирают!

– Просидели мы так два часа, а потом милиция дела свои закончила и собираться начала. Спрашиваем мы, что дальше будет, а они и отвечают, что дверь сейчас опечатают при свидетелях, при нас то есть. А когда хозяева вернутся, им ключи отдадут. Вот так, значит. Тут я и попросила разрешения цветок на время взять – погибнет ведь без полива. Они с подозрением на меня поглядели, но разрешили. Хотя что цветок, если хозяйка погибла… – Зинаида опять повесила голову. – Очень тяжелая там атмосфера, от милиции, что ли, – размышляла Зинаида. – Как пришла я домой, так и слегла. Слабость такая, голова болит, перед глазами круги красные.

– Ну, приободритесь, – возмутилась Надежда, – вы же всегда держались молодцом!

– А Ивану Феоктистовичу вечером «неотложку» вызывали, – сообщила Зинаида, – сказали – спазм сосудов…

«Совсем расклеились старички», – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала, чтобы еще больше не расстраивать Зинаиду.

Она распрощалась с хозяйкой, сказала, что позвонит завтра, и заторопилась домой.

«Однако что такого полезного я выяснила? – размышляла Надежда, торопливо обходя лужи. – Единственный человек, который мог что-то рассказать про убитую Марианну Ковалеву, сам сыграл в ящик. Хотя, возможно, Аня ничего и не знала про убийство Марианны. То есть знала, что ее убили, но никак с этим не связана. Но вот совпадение смертей…»

В своей богатой криминальными загадками жизни Надежда Николаевна Лебедева привыкла не доверять совпадениям. Но в данном случае приходилось смириться, потому что всем известно, что болезнь придет – не спросит. И запросто может поразить как столетнего старика, так и двадцатичетырехлетнюю молодую женщину. С меньшей вероятностью, конечно, но может.

«Вот если бы она была убита ножом… – почти мечтательно подумала Надежда, – или ее бы задушили… тогда можно было бы сначала поразведать кое-что самой в этом направлении, а потом идти к следователю Громовой, предъявить ей фотографии дома и обратить ее внимание на тот факт, что подруга убитой Марианны тоже убита. Но девушка умерла от инсульта, и нет никаких доказательств насильственной смерти. А жаль…»

Тут Надежда рассердилась на себя за неуместные мысли и заторопилась домой к коту, потому что муж, как обычно, должен был прийти сегодня поздно.

В голосе скрипки звучало глубоко затаенное страдание, горечь одиночества, трагедия неразделенной любви. Казалось, инструмент поет о безлунной осенней ночи, бесконечной дороге среди пустынных, безрадостных равнин, дороге без цели и без надежды… Тоскливый ветер, заблудившийся в мрачных холмах, в темных безлиственных рощах…

Мелодия оборвалась на горькой томительной ноте, но мужчина еще долго сидел перед магнитофоном, слушая наступившую тишину, в которой, казалось, еще звучали горькие аккорды скрипичной пьесы.

Незнакомая тревога наполняла его сердце. Он не понимал причины этой тревоги. Прежде эта скрипка приносила ему только радость, умиротворение, придавала смысл его жизни. Прежде жизнь его была служением, беззаветным служением… Это служение делало ее осмысленной, придавало ей цель… Неужели в действительности эта дорога ведет в никуда, как та дорога среди мглистых холмов, которая привиделась ему под звуки скрипки? Нет, этого не может быть!

Он вынул кассету из магнитофона и спрятал ее во внутренний карман пиджака.

Я вышел из подземного перехода на Невском и не спеша зашагал по Михайловской улице. Вот она, филармония, Большой зал. Сказать, что я любитель классической музыки, было бы преувеличением. В филармонии был я считанные разы в далеком детстве. Сначала маман пыталась меня духовно развивать и таскала в театры и на концерты, не обходила и филармонию. Она брала абонемент для школьников, и каждое воскресенье я должен был сначала сорок минут бороться со сном, пока какой-то хмырь в очках и совершенно козлиной наружности мерзким голосом читал лекцию, а потом еще час приходилось мучиться от зубной боли, когда квартет или пианист играли.

Сама маман ходила со мной редко – она-то ведь была взрослой и могла себе позволить не делать того, что не хочется. Она пристраивала со мной бабулю. Бабуля у меня очень честная и ответственная. И совершенно не умеет врать. Но однако, после двух таких посещений филармонии мне без труда удавалось в последующие разы уговорить ее плюнуть на дурацкий абонемент и пойти в кино. Потом маман увлеклась своим фээсбэшником и оставила меня в покое. Так что о филармонии я сохранил самые неприятные воспоминания.

Теперь-то я понимаю, что эти детские концерты были сплошной халтурой, что ни один уважающий себя артист не пошел бы туда играть. И пристраивались самые неудачники. Отсюда и результат. Детям всегда норовят подсунуть что похуже, думают, что они не поймут и жаловаться не станут. Жаловаться они и верно не станут, но все понимают. И если маман брала абонементы с целью привить мне любовь к классической музыке, то добилась она прямо противоположного результата.

Я медленно миновал дверь в кассу, где висели большие афиши предстоящих концертов, потом шла дверь, где написано было «Библиотека Государственной филармонии». И какой-то благообразного вида пожилой мужчина топтался на ступеньках и звонил в звонок.

В библиотеку филармонии мне не нужно, да и не пустят дальше порога, раз по звонку открывают. Потом было еще несколько дверей, и вот уже поворот на площадь Искусств, а там и главный вход филармонии, для зрителей. Туда мне тоже не нужно.

Я вернулся назад и снова стал смотреть на двери. И обратил внимание на маленькое объявление, написанное от руки и приклеенное к стеклу одного из окон:

«Государственной филармонии срочно требуется дворник. Рабочий день неполный, зарплата – восемьсот рублей».

Я постоял немного, прочитав объявление, потом проморгался и еще раз взглянул на сумму. Не ошибся ли я? Конечно, дворник – это не министр, но ведь восемьсот рублей – это именно та сумма, которую я трачу в продуктовом магазине, когда хожу туда два раза в неделю, чтобы бабуля не носила тяжести.

Не помню, говорил ли я, что мы с бабулей живем очень скромно, я человек в быту нетребовательный, ем, что дают, а деликатесов вообще не употребляю – словом, не делаю из еды культа.

Я взглянул на ближайшую к объявлению дверь, на которой было написано «Служебный вход». Так-так, пожалуй, это то, что мне нужно. Покручусь там внутри, порыскаю, чтобы отчитаться перед Надеждой Николаевной, а потом пойду домой работать. Громова меня пока не трогает, надеется, что я сам психану и прибегу к ней каяться. Слежки никакой за собой я не заметил – у них столько народу нет, чтобы слежку за каждым устраивать. Хотя она же считает меня главным подозреваемым… Но все равно, слежку я бы заметил и ушел.

Я отошел в сторонку и остановился у афиши, чтобы еще раз все обдумать. Я не верил, что могу обнаружить в филармонии что-нибудь, что поможет раскрыть убийство Марианны, для этого нужно быть здесь своим человеком, поговорить с ее друзьями и коллегами.

К служебному входу подошла девчонка – маленькая, худенькая, в каком-то затрапезном пальтишке. В руке, однако, она держала скрипку – значит, артистка. Права была Надежда Николаевна, бедно живут музыканты! То есть, конечно, не звезды, а простые. Впрочем, простые люди в любой области не больно-то много зарабатывают. Что это я разворчался, как старик…

Девчонка скрылась за дверью служебного входа, не обратив на меня ни малейшего внимания. Что ж, я привык.

Я скособочился, выставив вперед левое плечо, втянул голову в плечи, опустил глаза и робко потянул на себя дверь. За дверью был обширный вестибюль, напротив располагалась лестница, куда я и направился бочком.

– Эй, ты куда это? – раздался грозный окрик из угла.

Там, за обшарпанным письменным столом, сидела традиционная очкастая грымза и вязала не менее традиционный носок.

– Куда это ты направляешься? – повторила грымза.

– Да вот… по объявлению… насчет дворника… – промямлил я и ткнул пальцем в сторону стекла.

Она придирчиво окинула взглядом всю мою несуразную фигуру и поджала губы.

– Метлу-то удержишь?

Вот стерва! Может быть, она думает, что на зарплату в восемьсот рублей придет наниматься двухметровый Аполлон? Мне стоило больших трудов промолчать. Но должно быть, ведьма и сама сообразила, что дворника-принца она не дождется, и прошипела мне, чтобы шел на второй этаж в администрацию, после чего снова занялась вязанием.

Вот интересно, думал я, не спеша поднимаясь по лестнице и даже слегка подволакивая ногу, сколько в городе служебных дверей? Не меньше тысячи. Хотя что это я? Одних средних школ у нас пятьсот штук, а еще высшие учебные заведения, больницы, театры, филармония, разные научно-исследовательские институты, еще какие-то конторы. Да у каждого здания не по одному входу. Итого берем тысяч десять для круглого счета. У каждой такой двери обязательно сидит своя грымза, исключая отделения милиции, банки и солидные фирмы, где у дверей стоят люди посерьезнее бабушки со спицами.

Моя бабуля как-то авторитетно заявила, что носки хорошая мастерица свяжет за два дня. В году триста шестьдесят пять дней. Допустим, что грымзы работают из них дней сто, потому что обычно они дежурят сутки через трое. Итого получается пятьдесят пар шерстяных носков. Умножаем на десять тысяч и имеем полмиллиона пар носков в год. А если на двадцать тысяч умножить, то и весь миллион. Можно утеплить одну четвертую населения всего города. А ведь грымзы сидят на своих местах годами…

Тут я поднялся до нужного этажа и прекратил бесполезные математические подсчеты. Там шел ремонт. Рабочие в коридоре белили потолок, так что редкие посетители шмыгали, боязливо посматривая наверх. Я нашел кабинет администратора и осведомился, не забыли ли они приписать в объявлении к сумме еще один ноль.

– Ты шутишь, да? – устало ответил толстый лысоватый дядька. – У нас государственное учреждение, такие ставки. Ну конечно, может, премию как-нибудь тебе выбьем, рублей сто в месяц… Но убирать надо тщательно! Сам понимаешь – культурное место, филармония, иностранцы стадами ходят…

– Да уж, – вздохнул я и сказал, что подумаю, а завтра зайду, если решусь.

Дядька с надеждой поглядел на мое плечо и волочащуюся ногу – должно быть, он думал, что такого калеку нигде не возьмут и тогда я пойду к нему в дворники. Как же, дожидайся! И плевать мне на иностранцев.

Я аккуратно прикрыл за собой дверь и пошел по коридору в противоположную от лестницы сторону. Сам не знаю, зачем я это сделал. Когда я поравнялся с дверью, на которой было написано «Бухгалтерия», она вдруг внезапно распахнулась и задела низ козел, где стоял маляр и любовно кисточкой подкрашивал потолок в тех местах, куда не достал пульверизатор. «Культурное место – филармония, иностранцы стадами ходят…»

Козлы пошатнулись, маляр от неожиданности выронил ведро с белилами, которое падало прямо на ту пигалицу, что обогнала меня у служебного входа. Это она выскочила как ненормальная из бухгалтерии.

– Такую мать! – ахнул маляр сверху в ужасе, потому что ведро было тяжелое – ему ли не знать.

За долю секунды я прыгнул к девчонке и успел вытащить ее из-под ведра. Оно шлепнулось с жутким грохотом, обдав нас белыми брызгами. Маляр, конечно, перетрусил и от этого заорал дурным голосом:

– Да ты, такая-сякая, куда прешься? Не видишь, что люди работают? Ходят тут, под ногами вертятся…

Двери комнат открылись, оттуда выбежали люди и с недоумением уставились на нас. Еще бы: маляр орал, мы стояли, забрызганные белым, а на полу растекалась большая лужа. Девчонка все это время молчала, она стояла, прижимая к себе скрипку и глядя вокруг огромными темными глазами. Маляр нес уже что-то совершенно неприличное, так что я решил вмешаться. Я подошел к козлам и пнул ножку. Хорошо так пнул, досочка сломалась пополам, и маляр шлепнулся прямо в лужу краски. Он не очень ушибся, а роба все равно была испачкана. Но зато он замолчал от неожиданности.

– Кто у вас тут старший по малярным работам? – в полной тишине спросил я.

– Что такое, что случилось? – уже спешил к нам красномордый мужик. – Ну я старший, а что?

– А то, что еще немного – и под суд бы пошел, – спокойно сказал я.

– Кто – я? – Он пер на меня как танк.

– И ты, и он, – кивнул я на маляра. – Вы такое словосочетание – «техника безопасности» – когда-нибудь слышали? Ведь ее ведром чуть не убило. – Я кивнул на девчонку, которая по-прежнему молчала.

– Да что его слушать, – завелся наглый маляр, – ведь не убило же…

– Сидорчук! – гаркнул красномордый мужик, который быстро сообразил, что у него могут быть большие неприятности, недаром он был какое-никакое, а начальство. – Сидорчук! Я же велел тебе ведро закреплять!

Одним словом, филармония – культурное место… и так далее.

– Сонечка, вы в порядке? – заверещали вдруг тетки из бухгалтерии, а одна указала на меня:

– Вас ведь молодой человек спас, я видела…

Появился знакомый администратор, который пытался вербовать меня в дворники, и посмотрел с подозрением, потому что я в пылу разговора забыл выставить вперед левое плечо и подволакивать ногу.

– Мы ведь не будем шум поднимать? – с надеждой спросил красномордый.

– Ладно, не будем, – согласился я. – Скажите только, чем ваша краска смывается.

– Водой смывается! – обрадованно заорал он. – Обычная побелка, водой смывается!

Администратор смотрел на меня сурово, потому что уже выслушал восторженный доклад той самой тетки из бухгалтерии, как я прыгнул и спас девчонку. Она клялась, что все видела собственными глазами. Интересно, каким образом, потому что, кроме нас с девчонкой и маляра, в коридоре никого не было. Очевидно, бухгалтеров учат видеть сквозь стены…

Так или иначе, администратор сделал шаг ко мне и открыл уже рот, чтобы спросить, кто я такой и что мне нужно в таком культурном месте, как филармония, как вдруг девчонка пошатнулась и схватила меня за руку. Другой рукой она все так же прижимала к груди скрипку.

– Сонечка, вам плохо? – заверещали тетки.

– Вам нужно прилечь, – вякнула было одна – та самая, что видит сквозь стены, но другая дернула ее за рукав.

Прежде чем до ясновидящей дошло, я уже все понял – пальто и ботинки на девчонке были вымазаны мелом, так что теткам вовсе не хотелось, чтобы она пачкала их драгоценный бухгалтерский диван. Сволочи какие!

Я мгновенно разозлился.

– Пойдемте, Соня, смоем побелку. – Я потянул ее за рукав.

– Ты погоди, – всунулся вдруг администратор, – ты мне скажи…

– Тщательней за порядком нужно следить! – крикнул я, уходя по коридору. – Филармония – культурное место… А если бы иностранца задело?

От последнего замечания администратору стало так плохо, что он схватился за сердце и оставил меня в покое.

В дамском туалете, куда я ввалился вместе с девчонкой, мы пытались отмыться, но только размазали грязь.

– Нет, так дело не пойдет! – Я решил бросить бесполезное занятие. – Давайте я вас домой отвезу!

– Спасибо. – Она в первый раз нарушила молчание.

Голос был тихий и какой-то испуганный. Она все еще не могла прийти в себя. Но однако, нужно быть осторожнее. Знала же, что за дверью красят, а она летит, не разбирая дороги. Ох уж эти мне творческие личности!

Остановился только пятый по счету частник. Разглядев нас получше, мужик заломил несусветную цену, но я согласился не торгуясь. Жила она на Черной речке в большом кирпичном доме в подъезде с домофоном. Девчонка открыла дверь своим ключом – значит, дома ее никто не ждал.

Квартирка была небольшая, однокомнатная, мебели немного – письменный стол, шкаф, тахта. У окна на видном месте стоял пюпитр с нотами. Стало быть, здесь и куются молодые таланты. Девчонка прошла в комнату, положила свою скрипку на стол и только тогда вернулась в прихожую, чтобы снять пальто.

– Проходите в ванную, – слабо улыбнулась она, – я сейчас принесу полотенце.

Пока я чистился и отмывался, она успела переодеться и сервировать чай. Я вышел на кухню и пригляделся к хозяйке. На ней были черные брюки и простенькая трикотажная кофточка. Но в этом наряде была хорошо видна вся фигура. В брюках вообще гораздо виднее недостатки ног, чем в юбке. Жаль, что многие женщины этого не понимают и решаются надеть джинсы, имея – ну, чтобы никого не обидеть – в ногах легкую кривизну. Тут как раз все и становится заметно. То же касается длины ног: если прикрыться юбкой да еще каблук повыше, то можно слегка замаскировать этот недостаток. Мужчины в большинстве своем очень невнимательны, про себя я не говорю, я-то сразу разгляжу, что не так.

Так вот, в данном случае с ногами, как с изумлением убедился я, у Сони было все в полном порядке. Обычно рост человека зависит от длины ног, уж я-то знаю, в свое время интересовался. У маленьких женщин ноги обычно короткие. Но эта девушка была пропорциональна, как восточная статуэтка, – просто очень миниатюрна.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась.

– Вы ведь не откажетесь выпить чаю? – спросила она.

Фу-ты ну-ты, какое обращение! Прямо как в салоне Анны Павловны Шерер!

Не подумайте плохого, я не выпендриваюсь. И про салон Шерер ввернул просто так. Это из школьных уроков литературы, из «Войны и мира». Там в самом начале описывается такой салон, где они все сидели и культурно беседовали. Скажу сразу, дальше салона я в «Войне и мире» не продвинулся. Вовка Околевич – человек терпеливый, он дошел до начала третьего тома. А все четыре в нашем классе не прочел никто, даже отличница Ленка Косолапова. Я лично против Льва Толстого ничего не имею, но четыре тома – это издевательство. Мы даже хотели написать в Комиссию по защите детства, но никто не знал адреса, так дело и заглохло.

Перед каждым уроком Околевич пересказывал мне краткое содержание заданных глав, а когда дошли до четвертого тома, учительнице и самой надоело.

– Разумеется, не откажусь, – улыбнулся я как можно приветливее.

– Тогда садитесь поудобнее, я вам налью.

Я умилился и сел. Ее бы к моей бабуле. Вот кто оценит такое обращение. Я представил себе, как сообщаю бабуле, что приведу в гости девушку. Она страшно обрадуется, потому что вбила себе в голову, что мешает моей личной жизни. Эх, бабуля! Не ты мешаешь, а гены!

И вот, бабуля испечет свой знаменитый лимонный торт, будет называть гостью деточкой и показывать ей мои детские фотографии. Ой, сейчас заплачу!

– Я должна вас поблагодарить за спасение, – церемонно начала Соня. – И не перебивайте, я знаю, что это было трудно.

– Вовсе не трудно, – искренне возразил я. – У меня хорошая реакция, тело само реагирует, не ждет команды.

– Вы спортсмен? – спросила она, и как я ни старался, не мог уловить в интонации ни одной пренебрежительной нотки.

Я рассказал, что немного знаю карате и хорошо бегаю. И еще с детства занимаюсь акробатикой и хорошо владею своим телом. Я старался не очень хвастаться.

– И вы можете разрубить кирпич? – задала Соня традиционный вопрос.

Глаза ее восторженно блестели, они оказались не темные, а серые, очень большие. И вообще, она разрумянилась и выглядела довольно хорошенькой. Совсем не та запуганная пичуга, которую я встретил в филармонии. На миг мелькнула мысль, что в филармонию-то я пошел за делом. И что не в моем положении сидеть и разводить чайные церемонии с посторонними девушками. У меня следователь Громова висит на хвосте, как консервная банка у бездомной собаки.

Но я легкомысленно отогнал эту мысль и объяснил Соне, что кирпич – это не самоцель. Разрубание кирпичей – это работа на публику. И что кирпич я могу сломать ногой, а рукой могу разрубить деревянную доску приличной толщины. Но сейчас я демонстрировать своего умения не буду, чтобы не устроить погром в ее квартире.

Соня ответила, что верит мне на слово, и еще раз поблагодарила за спасение ее и скрипки.

– Наверное, вам никогда не страшно возвращаться поздно, – грустно сказала она, – вы можете справиться с целой толпой бандитов. А я боюсь даже одиноких прохожих… Скрипка не очень ценная, – пояснила она, – но все равно стоит довольно дорого, и вряд ли мне с моими заработками по силам будет купить другую. Тем более что к этой я очень привыкла, она хорошая – немецкая, прошлого века.

Про скрипки я знал не много – в голове всплыло имя Страдивари. И еще то, что на такой скрипке играл Давид Ойстрах. И ее у него как-то украли. Но потом вернули или милиция нашла. Потому что продать такую скрипку вор никак не мог – слишком она дорогая. А может, просто милиция в то время более ответственно относилась к своей работе, душу в нее вкладывала.

– Не очень ценная – это, конечно, относительно, – продолжала Соня болтать как ни в чем не бывало, – скрипка стоит больше двух тысяч долларов. Но у нас говорят: «Не имей Амати, а умей играти».

Хоть я и не знал точно, кто такой Амати, но очень рассердился. Рассказывать такие вещи совершенно незнакомому человеку! А вдруг я сейчас оглушу ее, ограблю и уйду? Разумеется, я совершенно не собираюсь этого делать, но надо же соблюдать осторожность…

Только я раскрыл рот, чтобы нарушить неловкое молчание, как раздался телефонный звонок. Соня вздрогнула, мгновенно побледнела и выронила чашку. Она помедлила, растерянно оглянулась на меня, но телефон трезвонил очень настойчиво. Наконец Соня встала с места и с видимой неохотой пошла в комнату к аппарату. Она оставила дверь открытой, и я мог слышать разговор.

– Да… – еле слышно бормотала она, – да, это я… Конечно, как всегда…

Тут она надолго замолчала, очевидно, слушала, что ей говорят. Я тихонько встал со стула и подошел к двери, стараясь держаться так, чтобы меня не было видно из комнаты. Соня слушала, прижав к уху трубку, и снова выглядела очень напряженной.

– Послушайте! – неожиданно прервала она своего собеседника. – Дело в том… что я сейчас очень занята. Вы не могли бы перезвонить попозже?.. Да, когда будет удобно… – Она послушала еще немного. – Нет, просто я репетирую и не хотела бы отвлекаться.

Она положила трубку и повернулась к двери, но я уже сидел за столом и прихлебывал остывший чай. Соня вошла на кухню с опущенной головой.

– Что-то случилось? – осторожно спросил я.

– Нет-нет, так, случайный звонок, – рассеянно ответила она. – Так о чем мы говорили?

– Мы говорили, что вам страшно ходить поздно вечером одной. Так я могу показать несколько приемов – самых простых. От компании они не спасут, но от одинокого прохожего мерзавца могут помочь.

Я сказал это совершенно неожиданно для себя, но она вдруг ужасно обрадовалась, даже глаза заблестели.

– Это замечательно, только… – она просительно заглянула мне в глаза, – можно, в следующий раз? Мне и правда нужно репетировать.

– Все понял, я и так уже засиделся.

– Нет-нет, я очень рада, что мы познакомились, – залепетала Соня.

– А разве мы познакомились? Вот, держи. – Я протянул ей визитку. Околевич напечатал их на своем шикарном принтере штук двести. Там был мой адрес, телефон и номер электронной почты. – Когда будешь свободна, сама мне позвони.

– Журавлев Андриан… Тебя зовут Андриан?

Совсем забыл, я ведь представился ей Андреем.

– Терпеть не могу свое имя! – в сердцах сказал я. – С детства ненавижу.

– Я тоже свое имя ненавижу. Софья – это что-то ископаемое… Тебя в школе дразнили? – со знанием дела спросила она.

Я ответил, что дразнили, и назвал ей самые приличные из моих кличек. Она, в свою очередь, призналась, что дразнили ее Соня-Засоня, а самое обидное прозвище – это Софья Ковалевская. Потому что с математикой у нее всегда были проблемы.

Я хотел попросить показать мне скрипку, но побоялся, что не так поймет. Может быть, в следующий раз? Хотя вряд ли он будет, следующий раз…

Но Соня сказала, что будет ждать моего звонка, на том мы и распростились.

Едва дверь квартиры захлопнулась за Андрианом, телефон снова зазвонил. Соне мучительно не хотелось брать трубку, она почти не сомневалась, что снова звонит тот же самый человек, но телефон звонил и звонил, как сверла ввинчивая звонки в ее голову. Она подошла к аппарату и ответила.

– Почему ты так долго не брала трубку? – раздался хорошо знакомый голос, как всегда, звенящий от странного, нездорового возбуждения. – Ты не одна? У тебя кто-то есть?

– Нет, у меня никого нет, – ответила она устало, – я репетировала. – И, чуть помолчав, добавила еле слышно: – Зачем вы звоните мне?

Эта фраза неожиданно подействовала на ее собеседника. Быстро, возбужденно, захлебываясь словами, словно боясь не успеть выговорить наболевшее, он заговорил:

– Я слушал твою музыку… Твою скрипку. На свете нет ничего прекраснее. Впрочем, я уже говорил тебе об этом. Я слушаю твою скрипку каждый день… Никто не понимает эту музыку лучше, чем я, никто не понимает тебя лучше, чем я…

– Спасибо, это очень лестно, – перебила Соня этот горячечный монолог. – То, что вы говорите, чрезвычайно приятно, но я хотела бы…

– Остальные ничего в этом не понимают. – Он продолжал говорить, совершенно не слыша ее ответов, и ей стало страшно, как всегда становилось страшно от звуков его голоса.

Казалось, он говорил ей комплименты, казалось, желал ей только добра, но сама его маниакальная одержимость, сама болезненная напряженность его голоса пугали Соню.

– Скоро конкурс, – продолжал он, – ты должна победить…

– Я репетирую, – произнесла она с нажимом, стараясь внушить этому ненормальному поклоннику, что своими звонками он отрывает ее от репетиций, – я готовлюсь к конкурсу.

– Хорошо, это очень хорошо, – ответил он, будто отмахиваясь от нее. – Ты победишь. Я тоже делаю для этого все, что в моих силах.

Она пожала плечами: что, интересно, этот ненормальный может делать для ее победы? Она хотела осторожно спросить его об этом, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Соня повесила трубку. В душе у нее остался какой-то неприятный осадок: недоумение, раздражение и… страх.

На следующий день Надежда с работы позвонила Зинаиде Павловне исключительно из человеколюбивых чувств, потому что за ночь полностью успокоилась и решила, что никакого криминала в смерти ее соседки нет и быть не может, а следовательно, и Зинаида Павловна в этом смысле не может представлять для Надежды никакого интереса.

Телефон долго не отвечал, так что Надежда слегка забеспокоилась – вчера Зинаида сказала ей, что из дому не выйдет, будет лежать. Наконец Зинаида ответила, и голос ее настолько Надежде не понравился, что она тут же крикнула, что приедет, и поскорее повесила трубку, не слушая слабых возражений.

Действительно, по голосу было ясно, что Зинаиде очень плохо. Зная по прошлому, что она никогда не умела притворяться и не страдала мнительностью, Надежда всполошилась, наскоро объяснила сотрудникам, что ей нужно срочно навестить заболевшую Зинаиду Павловну, и улизнула с работы на два часа раньше. Начальник, который тоже помнил Зинаиду, не посмел протестовать. Дамы собрали еще какие-то деньги на цветы.

Цветы Надежда решила не покупать, сама не зная почему. Просто она представила, как нюхает затхлые гвоздики или приторные розы, и ее замутило. Неизвестно отчего встал вдруг перед глазами Зинаидин Каменный цветок. Сегодня он не вызвал в душе Надежды положительных эмоций.

Лифт не работал, и Надежда сбежала с пятого этажа пешком, о чем пожалела где-то между вторым и третьим: ноги подкашивались и перед глазами ходили красные круги. Она пошла медленнее, страшно удивленная: никогда раньше такого не случалось. То есть бывали минуты слабости, после гриппа например, иногда и руки не поднимешь, но вообще Надежда для своих сорока с лишним лет (не будем уточнять точное количество этих лишних лет) была женщиной здоровой и физически крепкой, никогда не жаловалась ни на сердце, ни на давление. Тем более что в этот раз она не поднималась по лестнице, а спускалась.

Еле выбравшись из проходной, Надежда остановилась передохнуть. Тут ее узнала и окликнула Бронислава Моисеевна.

Бронислава Моисеевна, или тетя Броня, как почти все называли ее за глаза, когда-то давно работала в институте старшим техником, потом ушла в распространители театральных билетов, потом торговала косметикой и эзотерической литературой, а в последнее время увлеклась своим садовым участком и переквалифицировалась на торговлю семенами. И никогда она не забывала родной институт: перепадали в свое время сотрудникам и билеты на труднодоступные гастроли, и дефицитная тогда косметика, а сейчас Бронислава просто заваливала их всевозможными семенами и удобрениями. К слову сказать, продукция, которую она предлагала, всегда была хорошего качества – семена всходили чуть ли не стопроцентно, плоды и цветы вырастали красивые и радовали глаз и желудок.

Тетя Броня не спеша раскладывала на шатком столике пакетики с семенами. В проходной было пустынно – общий поток начнется часа через полтора, к тому времени Бронислава должна быть во всеоружии.

– Надежда, не проходи мимо! – заговорила она. – Сейчас март месяц, самое время вспомнить про огород. Помидорную рассаду посадила?

– Здравствуйте, Бронислава Моисеевна. – Надежда отдышалась и присела на стульчик возле мешка с удобрениями. – Какая там рассада? Кот же у меня все ест!

Бейсик жрал все зеленое, даже горькие помидорные ростки. Надежда подозревала, что он сожрал бы и колючий кактус, но муж не разрешал ей ставить такие эксперименты над котом. Сан Саныч сказал, что если Надежда только посмеет принести домой кактус, он с ней немедленно разведется, а потом натравит на нее активистов из общества защиты животных. Надежда отказалась от этой мысли из страха быть съеденной заживо озверевшими защитниками животных.

– Ах да, я и забыла. Ну, я тебе потом готовую рассаду достану, – утешила ее Бронислава. – А пока… вот, смотри-ка. – Бронислава протянула маленькую картоночку.

В картонку была вделана ампула, запаянная в полиэтилен.

– Что это?

– Как – что? Апрель на носу, надо кусты и деревья обрабатывать от тли, клещей или еще какой гадости?! – воскликнула Бронислава. – Вот, это самое лучшее средство и есть! Американское… И стоит, между прочим, недорого.

У Надежды возникли кое-какие сомнения насчет американского средства. Но тля доставляла матери на участке множество хлопот – если не обработаешь ранней весной кусты смородины – никакого урожая не получишь.

– Даже от колорадского жука помогает! – соблазняла Бронислава.

Мелкие строчки сливались перед глазами, к тому же текст был по-английски. Надежда мучительно рылась в кладовках и закромах своей памяти, выуживая оттуда сохранившиеся со школьной и институтской скамьи жалкие остатки английского. Кое-как она разобрала, что чудодейственное средство уничтожает любые виды насекомых и прочих сельскохозяйственных вредителей, включая даже какого-то особенного жука, название которого Надежда перевести не смогла, но для себя решила считать его колорадским. Это воодушевляло, но Надежда любые гербициды и инсектициды всегда рассматривала с двух точек зрения: помогут ли они ее цветам и ягодам и не отравится ли ими драгоценный кот Бейсик, который норовит обнюхать и облизать все, что только подвернется под руку, точнее, под лапу.

Поэтому в инструкции она в первую очередь выискивала слова вроде «осторожно», «опасно» или «внимание». И здесь она нашла такие слова. Дальше шел неудобоваримый английский текст, в котором удалось разобрать, что применять средство нужно в резиновых перчатках, после работы тщательно смыть остатки с одежды и инструментов и при появлении симптомов отравления немедленно обращаться к врачу. Далее перечислялись эти самые симптомы, и Надежда, сама себе удивляясь, сумела перевести слова «головокружение», «утомляемость», «головные боли».

Надежда тут же представила себе утомленного Бейсика, жалующегося на ужасную головную боль и бредущего по тропинке между тюльпанами, качаясь от невыносимого головокружения, и поняла, что чудодейственное американское средство совершенно ей не подходит.

– Я сегодня спешу, а завтра все возьму, и семена тоже, – сказала она Брониславе Моисеевне и заторопилась к выходу.

На улице Надежде немного полегчало, ушла одышка и перестали плавать перед глазами красные мухи.

– Весенний авитаминоз! – произнесла она вслух и немного успокоилась. – Или экология?

Где-то в глубине души шевельнулась мысль о возрастных изменениях в организме, но Надежда эту мысль безжалостно подавила в зародыше.

Зинаида открыла дверь страшно бледная, и халат в этот раз на ней был не парадный – шелковый с малиновыми кистями, – а самый обычный – из темной старушечьей фланели.

– Зинаида Павловна, вы врача вызывали? – всерьез испугалась Надежда.

– Да приходила тут. – Зинаида слабо махнула рукой. – Слушала меня, слушала, давление даже не померила. Приходите, говорит, завтра с утра анализы сдавать. Какие анализы, когда я до кухни-то дойти не могу!

– Вы ложитесь, а я чаю принесу.

Заметив, как дрожат у Зинаиды руки, сжимавшие чашку, Надежда стала перебирать в памяти телефоны знакомых врачей. А то эти, из участковой поликлиники, запросто уморят!

– Зинаида Павловна, перечислите мне ваши недомогания, болит что-нибудь?

– Нет, Надя, так ничего не болит, только голова. Болит и кружится, ходить не могу. И слабость такая, что ноги с кровати не спустить. Еле до двери дошла, чтобы тебе открыть.

– Глаза у вас красные – режет?

– Глаза режет, – покорно согласилась Зинаида, – на свет смотреть не могу.

«Слабость, головокружение, головная боль, – соображала Надежда. – Где я только что про это читала?»

Когда до нее дошло, что Зинаида перечислила признаки отравления американским средством от насекомых, она даже рассердилась на себя, что так долго не могла сообразить.

– Зинаида Павловна, а может, вы отравились? Когда у вас все началось?

– Что ты, Надя, при отравлении рвота и еще явления всякие, а у меня, слава Богу, хоть этого нет, – испугалась Зинаида. – И я ничего такого не ела, все свежее…

– Могло отравление произойти не от съеденного, а если надышались вы чем-то, – авторитетно заявила Надежда. – У вас когда все началось?

– Да когда… – с трудом вспоминала Зинаида. – Вот когда вернулась из той квартиры, где Анна умерла, тогда сразу плохо себя почувствовала.

– Может, там милиция какие-нибудь химикалии применяла при обыске?

– Да брось ты, ничего они не применяли.

– Но ведь соседу вашему тоже после того плохо было! – вспомнила вдруг Надежда.

– Да, но только ему уже лучше, даже на улицу выходит, я вчера из окна его видела, – неуверенно проговорила Зинаида.

У Надежды вдруг заломило в висках, она вспомнила, как болела у нее голова вчера вечером, после визита к Зинаиде.

«Я-то в той квартире не была, отчего же у меня в чужом пиру похмелье?»

– А у нас какое событие! – оживилась Зинаида Павловна. – Ночью кто-то влез в ту квартиру, где Аня жила. Жена Ивана Феоктистовича собралась на рынок – она любит пораньше, смотрит – дверь вскрыта. Милиция приехала, посмотрела – вроде, говорят, ничего не взяли. Хотя там после обыска такой беспорядок, что не поймешь…

Надежда подошла к открытой форточке и вдохнула свежего воздуха. Постояв еще немного и подождав, пока в голове не сложится четкая картина, она сказала Зинаиде очень серьезно:

– Зинаида Павловна, вы только не паникуйте. Но у меня есть сильнейшие подозрения, что дело со смертью Ани не такое простое, как кажется на первый взгляд.

Зинаида слушала молча.

– С чего это здоровая девушка вдруг умерла?

– От инсульта… – неуверенно напомнила Зинаида.

– Бросьте вы! – рассердилась Надежда. – С чего это мы будем на слово верить постороннему мужику, что на «скорой» работает?

Зинаида Павловна, которая сегодня зла была на свою участковую врачиху, не могла с Надеждой не согласиться.

– Но тогда к чему ты ведешь, Надя, что-то я не пойму.

– Мы все отравились! – торжественно объявила Надежда. – Надышались какой-то химии. И я знаю, откуда все пошло – от цветка, что вы взяли в квартире у Ани.

– Да что ты говоришь? – Зинаида привстала с кровати, но тут же без сил откинулась на подушки.

– Я только сегодня читала у Брониславы описание действия на человека такого яда, ну не совсем такого, но симптомы были похожи – головокружение, слабость, глаза режет… Вы помните Брониславу Моисеевну?

– Помню, – ответила Зинаида, – она же раньше билеты распространяла, что, теперь на яды перешла?

– Да не на яды, – поморщилась Надежда, – это средство такое, от насекомых. Насекомых оно истребляет, а растениям ничего не делается. А если человек им надышится, то очень плохо может быть. И коту тоже, я потому и не взяла средство на дачу.

– Ты что думаешь, что в том цветке, который я у Ани взяла, что-то такое было? – всполошилась Зинаида.

Надежда даже восхитилась: ай да Зинаида! Болеет тяжело, а голова-то соображает.

– Ты хочешь сказать, что и Анна из-за него… Господи помилуй! – вскричала Зинаида Павловна и закашлялась.

– Я ничего не утверждаю, – сказала Надежда с расстановкой, – но сами посудите: как только вы с этим цветком столкнулись, так все неприятности и начались. Может, он сам по себе ядовитый, может, обработан чем-то. Откуда он у той девушки взялся?

– Понятия не имею. Взяла его сдуру, теперь уже жалею, – покаянно ответила Зинаида. – Говорят ведь: нельзя от покойника ничего брать, примета плохая, так оно и вышло. И ты жалуешься, и Иван Феоктистович.

– Как думаете, милиции тоже поплохело? – поинтересовалась Надежда.

– Ну, этих-то никакой яд не возьмет, разве что цианистый калий, – махнула рукой Зинаида. – Впрочем, я плохого им не желаю, да они в тот день по всем комнатам ходили, а мы с соседом как раз у самого цветка сидели. Что делать будем, Надя?

Надежда яростно рылась в сумке на предмет отыскания записной книжки и издала ликующий возглас, когда нашла. Теперь еще надо было найти там телефон ее одноклассницы Виктории Львовны Залевской. После школы Виктория поступила на химический факультет университета и два года назад на встрече одноклассников сообщила друзьям, что стала заведующим кафедрой токсикологии химико-фармацевтического института, что находится на Петроградской стороне, на набережной реки Карповки. Профессором Виктория стала уже давно и в тот раз, на встрече одноклассников, на поздравления со смехом отвечала, что карьеры она никакой не сделала, а просто все приличные специалисты разъехались по миру, вот она, как в известном анекдоте, и стала начальством.

Но никто ей не верил, потому что все знали, что Виктория – ее в школе так и звали Викторией, никаких Вик и Витек она не признавала, – все знали, что Виктория баба умная и кафедре токсикологии очень повезло, что именно Виктория Львовна Залевская стала ее заведующей.

Надежда нашла телефон сразу – Виктория фамилию не меняла и даже, кажется, замужем ни разу не была. Дома никто не отвечал, тогда Надежда набрала рабочий и после недолгой беседы с секретарем добилась самой Виктории Львовны. Та узнала Надежду по голосу сразу же, но жестким тоном произнесла, что разговаривать сейчас никак не может – у нее через пять минут лекция.

– А после лекции? – заикнулась Надежда.

– После лекции привезут материал на срочную экспертизу, я буду занята в лаборатории, так что звони домой вечером попозже, думаю, что часам к одиннадцати я дома буду. Там и поболтаем.

– Вот еще, мне с тобой не болтать нужно, а по делу проконсультироваться! – нисколько не обидевшись на жесткий тон, закричала Надежда.

– Дело срочное? – строго спросила Виктория.

– Вопрос жизни и смерти! – сказала Надежда совершенную правду. – Ты меня знаешь, по пустякам дергать не буду.

– Знаю, – согласилась Виктория. – Значит, через полтора часа будь у входа в лабораторию, коротко мне расскажешь, а там посмотрим. Все, Надя, студенты-олухи ждать долго не будут, разбегутся…

– Зинаида Павловна, есть у вас перчатки резиновые потолще? – Надежда заметалась по квартире.

– Там, под ванной, лежат.

Надежда натянула перчатки и упаковала злополучный цветок в три полиэтиленовых мешка.

– Так тебя, паразита, чтобы в транспорте никто не пострадал! Зинаида Павловна, откройте все форточки и попейте чаю зеленого, он всякую дрянь из организма выводит!

– Хуже не будет! – согласилась Зинаида.

Из-за чертовых пробок Надежда опоздала, и Виктория уже была занята экспертизой. Надежду встретила симпатичная девушка и просила все передать через нее. Надежда оставила ей цветок и записку, предупредив, чтобы все отдали в руки самой Виктории Львовне как можно скорее.

* * *

Соня шла домой, уныло обходя лужи. На улице шел дождь, даже, кажется, со снегом, и обходить лужи была делом неблагодарным, но Соня упорно старалась найти место посуше. У самого дома ее забрызгал автомобиль. Скорее всего он просто не заметил ее в темноте – маленькая фигурка со скрипкой пугливо жмется к поребрику. Еще не видя испорченного пальто, Соня расстроилась, а впереди у нее было еще одно испытание: темный подъезд. В последнее время она всего боится, размышляла Соня, это уже становится чем-то патологическим. Ну в самом деле: что такого ужасного с ней произошло? Тысячи молодых женщин также ходят по улицам, но вряд ли они умирают со страху от такого заурядного явления, как темный подъезд. Просто нервы расшатались, нужно отдохнуть и попить витаминов, уговаривала себя Соня. Но она знала, отчего в последнее время всегда плохое настроение и вскакиваешь по ночам, обливаясь холодным потом. Ее волновали проклятые звонки. Кто он, этот человек, что звонит ей в любое время и говорит, говорит таким горячечным больным голосом про то, как он, и только он, понимает Сонину музыку, про то, что ей, и только ей, дан какой-то особенный дар, который она должна беречь. Соню пугают его звонки, пугает сам звук его голоса, ей кажется, что вместе с этим человеком в ее жизнь вошло что-то тягучее и неприятное, как липкий ноябрьский туман.

Когда все это началось? Полгода назад он стал звонить. Но, судя по разговорам, он знал про нее слишком много, он давно посещал концерты и следил за ее работой. Иногда Соне казалось, что он следил за ней всю жизнь. Но что она может сделать? Переехать обратно к родителям? Там отец нездоров, ему трудно будет выносить ее бесконечные репетиции, а у мамы аллергия на запах канифоли, которой натирают смычок. А вдруг этот человек станет звонить туда? Придется рассказывать все родителям, они разволнуются.

Соня очень любит папу и маму, но когда год назад умерла бабушка и оставила ей вот эту квартиру, Соня переехала сюда не раздумывая, потому что при ее образе жизни лучше жить одной. Творчество утомительно для близких людей. Но в последнее время Соня чувствует, что не может работать в полную силу, – ее выматывают проклятые звонки. Отключить телефон? Но тот тип неоднократно давал понять, что знает про нее все, он будет подкарауливать ее после концертов.

Пожаловаться в милицию? Соня представила, как она приходит в отделение, как, путаясь и смущаясь, объясняет дежурному суть дела, как замолкает под сердитыми и недоуменными взглядами.

«Чего вы хотите? – спросят в милиции, и будут правы. – Вас никто не оскорбляет, вам никто не угрожает. Какой-то мужчина звонит вам и говорит, что ему очень нравится, как вы играете на скрипке… Радуйтесь, милая девушка, что вам не звонят озверевшие от вашей игры соседи по лестничной клетке. Тогда вы бы рисковали большим – к примеру, у кого-нибудь не выдержат нервы и он спустит вашу скрипочку в мусоропровод. А так – ну, какой-нибудь слишком назойливый поклонник… К тому же он даже не требует немедленного свидания».

Да вряд ли в милиции с ней будут разговаривать так вежливо. Скорее всего просто пошлют подальше, во всяком случае, ничем не помогут.

Соня совершенно не умеет убеждать людей в своей правоте. Она не переносит грубости. Даже этому телефонному типу она не может сказать резко, чтобы оставил ее в покое. Он ведь ничем ее не оскорбил…

Вот и выходит, что совершенно не с кем посоветоваться. И заступиться за нее некому, она одинока, самое близкое существо – это ее скрипка. Непосвященные не знают, какой это каторжный труд – играть на скрипке. Некогда было прыгать на скакалке, потом ходить в кино и бегать на свидания. С пяти лет, когда мама привела ее на подготовительное отделение музыкальной школы, Соня надолго расставалась со скрипкой всего однажды. В третьем классе соседский мальчишка толкнул ее. Чтобы не повредить скрипку, Соня упала на руку и сломала ее. Два месяца она не могла заниматься, потом все началось снова. Во дворе Соню не любили, считали гордячкой. Тот мальчишка, из-за которого она сломала руку, больше не приставал – он полез на крышу за голубями и свалился с шестого этажа.

У Сони мало подруг, а закадычной – ни одной. Люди считают ее незаметной, неспособной дать отпор – а так оно и есть, поэтому ведут себя с ней зачастую слишком грубо.

Соня вспомнила, как вчера противный маляр, вместо того чтобы извиниться за то, что чуть не убил, стал орать. Но вчера-то за нее заступились, этот славный парень – Андриан. Маленького роста, а какой сильный и ловкий. Его-то небось никто не посмеет обидеть. Он не боится входить один в темный подъезд. Вот, кстати, и он, родной, добралась.

Соня открыла тугую дверь подъезда и вошла внутрь. В подъезде было темно, как в чреве кита. Опять подростки вывернули или разбили лампочку…

Шесть ступенек до лифта превращались в настоящую проблему – как подняться по ним, не споткнувшись, не подвернув ногу, а главное, не выронив свое бесценное сокровище, свою лучшую подругу, ревнивую и капризную, – свою скрипку…

Соня, осторожно ощупывая ногой темноту впереди, сделала первый шаг. И тут ей показалось, что впереди нее в темноте кто-то есть. Она не могла понять, что говорило ей об этом, – конечно, она не видела ничего, в этих потемках разве что кошка могла бы что-нибудь разглядеть, да и слышно ничего не было – ни шороха, ни дыхания, но шестое чувство, или какое-то сохранившееся от диких предков ночное зрение, или просто интуиция говорили о том, что она в подъезде не одна.

По спине поползли холодные мурашки страха.

«Что это такое? – одернула она себя. – Разве можно так распускаться?»

Десятки раз ей приходилось проходить здесь в темноте, и никогда еще она не испытывала такого безотчетного, почти суеверного, ужаса. Чтобы преодолеть этот страх, Соня откашлялась и голосом, хриплым от волнения, громко произнесла:

– Кто здесь? Есть здесь кто-нибудь?

Конечно, в ответ не раздалось ни звука.

«Ерунда, – подумала девушка, – это мне просто мерещится, пустые детские страхи».

Взяв себя в руки, она сделала второй шаг, нащупала ногой ступеньку, медленно, стараясь не споткнуться, начала подниматься по лестнице.

Первая ступенька, вторая, третья… Глаза постепенно привыкали к темноте, темнота перестала быть такой однородной, и впереди, чуть справа, она разглядела сгусток тьмы, более глубокой, более насыщенной, чем вся остальная обычная окружающая темнота. Сердце билось где-то не на своем месте – то в горле, то в желудке. Ладони стали влажными от страха. Только бы не выронить скрипку, не выронить скрипку!

Четвертая ступенька, пятая, шестая… Она поднималась по лестнице, как осужденный поднимается на эшафот. С каждым шагом сгусток тьмы становился все ближе и ближе. Соня всматривалась в него, но ничего не могла разглядеть, кроме неопределенного бесформенного темного пятна, вслушивалась, но ничего не могла расслышать.

Соня хотела еще раз назвать по имени свой бесформенный страх, но голос не послушался ее, она не сумела издать ни звука.

Лестничный марш закончился, теперь нужно было сделать несколько шагов к лифту, а для этого она должна была повернуться спиной к тому бесформенному ужасу, который притаился в углу лестничной площадки. Это было невыносимо страшно.

Соня взяла себя в руки, повернулась и сделала шаг в сторону лифта. Ей послышался шорох за спиной – едва уловимый, такой, какой мог бы издавать лунный луч, пробегая по шелковым портьерам… Она хотела обернуться, закричать, броситься бежать – сделать все, что угодно, но что-нибудь сделать, чтобы разрушить окружающую тишину, темноту…

Держа себя в руках, она сделала еще один шаг к лифту, и еще один, и еще… Перед ней тускло зажегся красный глаз кнопки вызова. Кто-то перехватил лифт на одном из верхних этажей. Теперь нужно было ждать, пока лифт поднимется, потом спустится… Это было мучительно долго, мучительно страшно, но было в этом и какое-то облегчение: сейчас приедет кто-то из соседей, кто-то понятный и знакомый, кто-то, с кем можно будет поздороваться, разорвав сжимавшее ее кольцо почти мистического ужаса.

Соня стояла перед лифтом, из последних сил заставляя себя не оборачиваться, всей спиной чувствуя позади чье-то незримое присутствие, чувствуя сгусток темноты в углу лестничной площадки…

Дверцы лифта открылись, и появилась Людмила, соседка с шестого этажа, со своей фокстерьершей Лесей. Людмила выговаривала за что-то Лесе, как нашкодившему ребенку, а фокстерьерша смотрела на хозяйку снизу вверх хитрыми карими глазами и явно задумывала какую-то новую каверзу.

– Здравствуйте, Люда, – громко поздоровалась Соня, чуть посторонившись и придерживая дверцу лифта, чтобы она не закрылась.

– Ой, кто это здесь! – испуганно вскрикнула Людмила, ничего не видевшая после освещенной кабины лифта. – А, Сонечка, это ты! Темнота такая, я даже испугалась. Опять Вовка с седьмого этажа лампочку разбил.

Леся явно прекрасно чувствовала себя в темноте и уверенно тащила хозяйку к выходу. Соня покосилась через плечо – она ожидала, что собака остановится перед бесформенным сгустком темноты, залает, но Леся спокойно пробежала мимо – должно быть, так спешила на улицу, что всякие мелочи вроде притаившегося в темноте убийцы ее совершенно не интересовали…

«Боже мой, какая же я дура! – подумала Соня. – Навыдумывала себе невесть каких страхов… Наверное, просто нужно больше бывать на воздухе, а в идеале – отдохнуть хотя бы неделю…»

Она нажала кнопку пятого этажа.

Виктория посмотрела на Надежду взглядом революционного матроса, ткнула окурок «Беломора» в какое-то химическое блюдечко и поправила вечно сползающие круглые очки. Эти круглые очочки она, кажется, ни разу не меняла со школьной скамьи, но вот «Беломор» в школе, конечно, не курила.

«Где она умудряется доставать «Беломор» в наши-то дни? – подумала Надежда с недоумением. – Специально для нее, что ли, производят? Сейчас ведь любого импортного курева навалом, зачем же травиться такой дрянью?»

– Надя! – громко и значительно произнесла Виктория. – Как ты себя чувствуешь?

– А что? – Надежда испуганно полезла в сумочку за зеркалом. – Я плохо выгляжу?

– Да нет, – отмахнулась Виктория, которая никогда в жизни не обращала внимания на свой или чужой внешний вид, – ты с этим цветком долго сосуществовала?

– Долго – что? – переспросила Надежда. – А, нет, совсем недолго. А что – это какая-нибудь жутко ядовитая орхидея?

– Да нет. – Виктория пожала плечами. – Я в цветах вообще не разбираюсь, понятия не имею, что это за цветок. Но вот на его листьях и особенно в почве я нашла следы очень редкого и очень опасного яда – флюосцина. Сейчас концентрация заметно снизилась, но все равно опасна. А судя по результатам анализа, недели две назад содержание яда было таким, что запросто могло создать в замкнутом помещении смертельную концентрацию…

– Что ты говоришь? – Надежда уставилась на Викторию горящими глазами. – Смертельную для человека?

– И для человека, и для собаки, и для лошади…

– И для кота?! – машинально уточнила Надежда.

Виктория вместо ответа взглянула на нее как на душевнобольную.

– При чем тут кот? Твое счастье, что недолго. При более длительном контакте начинаются симптомы, сходные с гипоксией… с кислородным голоданием. – Виктория поспешила перевести латинский термин. – Сначала повышенная утомляемость, головные боли, головокружения, обморочные состояния… Потом быстро развивается слабость, почечная и сердечная недостаточность…

Надежда внимательно слушала страшные медицинские термины, которыми сыпала Виктория, и торопливо вспоминала свои собственные ощущения после визита к Зинаиде и то, что ей рассказывала о своем недуге сама Зинаида.

– А губы синеют? – спросила она, вклинившись в медицинский монолог.

– Синеют, синеют, – радостно подтвердила Виктория и уставилась на Надеждино лицо. – У тебя вроде цвет губ нормальный.

– Это помада французская, «Буржуа», – пояснила Надежда, – а там под помадой, они синие, ты не сомневайся.

– Плохо, – озабоченно произнесла Виктория. – Ты же говорила, что недолго сосуществовала с цветком. Надо врачу показаться, а пока хотя бы витамины попей и молоко с медом.

– А если больше доза? – с безжалостным пристрастием папарацци допрашивала Надежда.

– Я же тебе сказала – летальный исход.

– Ну а как выглядит труп? Есть какие-нибудь характерные признаки?

Виктория пожала плечами и задумчиво закурила новую «беломорину». Надежда закашлялась и отодвинулась подальше.

– Характерные признаки? Ну, я не знаю… Я, конечно, трупов таких не видела, но вообще, судя по физиологическому воздействию флюосцина, должен присутствовать синюшный оттенок тканей… Ой, Надя, извини, тебе дым мешает? – Виктория придвинулась к вытяжному шкафу и выдохнула в него зловонное облако.

Надежда приободрилась и снова подсела поближе:

– Лицо синее?

– Ну я же говорю: синюшный оттенок.

– А руки сводит у покойника?

– Руки? – Виктория задумалась. – Да, вроде должно проявиться достаточно характерное судорожное оцепенение. А что такое? Кто-нибудь уже… оцепенел?

– Есть подозрения, – осторожно ответила Надежда. – А скажи, по таким симптомам могут поставить диагноз – инсульт?

Виктория пожала плечами и снова затянулась «Беломором».

– Ты же знаешь, Надя, наших бесплатных медиков… Они ведь только две причины смерти пишут – инфаркт или инсульт.

– Платные ничуть не лучше, – вставила Надежда, вспомнив два-три эпизода из своей небогатой практики.

– Они те же бесплатные, только за деньги, – ответила Виктория несколько странной фразой, а затем пояснила: – По сути своей они точно такие же, как бесплатные, а от того, что ты им платишь, сущность не меняется. А вообще по внешнему виду трупа можно предположить инсульт. Если, конечно, не делать вскрытие, биопсию и прочее… Но вот что интересно, – проговорила Виктория задумчиво, как бы сама себе, – откуда взялся этот флюосцин?

– А в чем дело? – Надежда сделала стойку.

– Дело в том, – Виктория подняла на нее глаза, – что этот несчастный флюосцин доступен очень узкому кругу людей, и большую часть этих людей я знаю. Поэтому вся эта история мне очень не нравится…

– Да сейчас, по-моему, кто угодно может за деньги хоть атомную бомбу достать. Столько всяких «горячих точек», и вокруг них только тем и занимаются, что продают оружие и всякую прочую дрянь. Да из-за границы опять же ничего не стоит привезти…

– Нет, Надя, ты не поняла. – Виктория погасила очередной окурок и потянулась за следующей папиросой. – Это всяких автоматов и пистолетов расплодилось бессчетное количество, допустим, и бомб… А флюосцин – вещь редкая, мало кому известная, производится в лабораторных условиях и в очень ограниченном количестве. Не то что за границей – его даже в других городах почти нет…

– Так он что – очень редкий и дорогой?

– Да нет. – Виктория поморщилась. – Редкий-то редкий, но не слишком дорогой – ингредиенты дешевые, процесс получения хоть и сложный, но недорогостоящий. Короче, знаешь, как в анекдоте – он потому неуловимый, что никому и на фиг не нужен. Вот я и думаю: если ты где-то нашла цветок, обработанный флюосцином, то к этой истории причастен кто-то из моих коллег-химиков. Подожди, Надя, немножко, не поднимай вокруг этой истории шума, я сначала тихонько выясню, у кого флюосцин пропал.

– Давай перешерсти всех своих коллег, да только по-быстрому – время дорого.

Виктория внимательно посмотрела Надежде прямо в глаза:

– Слушай, давай бросим этот треп. Я тебя спрошу прямо и честно: как по-твоему, есть в этом деле с цветком криминал? Ты не стесняйся, рассказывай. Я тут на кафедре токсикологии такого повидала, что если в подробностях рассказывать…

– Верю! – поспешно согласилась Надежда. – Верю без подробностей. Труп, во всяком случае, есть в этом деле. А вот криминальный он или нет – это еще надо выяснить.

– Уж не сама ли ты выяснять вздумала? – нахмурилась Виктория. – Надя, этим должны заниматься…

– Компетентные органы! – подхватила Надежда. – Так что давай быстренько выясняй, откуда этот флюосцин взялся, потому что там неясно, кто этот чертов цветок принес в квартиру. Девушка умерла. И родственников у нее никого здесь нету. А вот когда точно будем знать, откуда яд, тогда и в милицию можно пойти. Потому что меня-то они не больно слушать будут, а вы все же лица официальные.

– Да-да, – рассеянно кивнула Виктория.

Надежде пришлось напомнить себе, что она знает свою бывшую одноклассницу много лет и что Виктория никогда не станет покрывать халатность и невнимательность коллег, если дело касается смерти человека. Не станет она беречь честь мундира – во всяком случае, Надежда очень надеялась с ее помощью хотя бы узнать, откуда мог взяться злосчастный цветок, буквально напоенный ядом.

Виктория закрыла за Надеждой двери лаборатории и ненадолго задумалась перед раскрытой записной книжкой. Потом сделала несколько звонков, но неудачных – нужных людей не застала на месте, а те, кого застала, не могли дать полного ответа на интересующий ее вопрос – кто мог в последнее время работать с флюосцином? За каким чертом он кому-то понадобился?

Профессор взглянула на часы и заторопилась на лекцию, решив продолжить поиски вечером. На лекции она была непривычно рассеянна и даже не делала обычных своих язвительных замечаний парочкам, специально усевшимся на заднем ряду, чтобы обниматься. Они бы с удовольствием вообще не ходили на ее лекции. Но Виктория обладала феноменальной памятью на лица и помнила всех, кто прогуливал. А потом на экзамене бедолагам приходилось туго.

Не то чтобы профессор так сильно ненавидела студентов. Просто токсикология – наука ответственная.

«Тогда шли бы на филфак, – неизменно повторяла она понурым двоечникам. – И что вас сюда занесло? Там хоть никого не уморите…»

По дороге домой Виктории Львовне пришла в голову одна мысль, и к тому времени, когда она добралась до дома, мысль эта приняла вполне конкретные очертания. Единственный, кто может что-то знать о флюосцине, – это Раймонд Генрихович Зайончковский. Когда-то очень давно он читал лекции у них на курсе, потом они встречались изредка, потом Виктория уезжала работать по контракту в Штаты и потеряла с ним связь. Вернувшись, она слышала, что профессор овдовел, проводил детей и внуков на постоянное место жительства в Германию. Но сам туда ехать категорически отказался. И теперь он устроился заведующим лабораторией в Институт растениеводства, а поскольку финансирование там сейчас не ахти какое, то Раймонд Генрихович в своей лаборатории занимается своими собственными разработками, пытается реализовать свои идеи, насколько хватает средств. Начальство ему не очень мешает.

Виктория подумала еще немного и вспомнила точно, что несколько лет назад ходили разговоры про эксперименты профессора с флюосцином. Осознав это, она расстроилась, потому что очень не хотела, чтобы старик профессор был замешан в какой-нибудь темной истории.

Она набрала номер и недолго вслушивалась в гудки на том конце – Раймонд Генрихович быстро снял трубку. Он сразу узнал ее по голосу и очень обрадовался.

– Раймонд Генрихович, сейчас поздно, я вас не разбудила?

– Какое спать! – сердито ответил старик. – С этой бессонницей, чтоб ее совсем… очень рад буду с тобой поболтать…

Виктория не любила ходить вокруг да около. Поэтому, когда в ответ на ее вопрос профессор долго молчал, она забеспокоилась.

– Да, работали мы с флюосцином… – неохотно подтвердил Раймонд Генрихович, – но это было два года назад… столько времени прошло… А почему тебя это интересует?

– Скажите… а у вас запасы флюосцина этого остались? – осторожно поинтересовалась Виктория, надеясь, что профессор ответит отрицательно и она с облегчением переведет разговор на другое.

– Кажется, нет… – неуверенно проговорил Раймонд Генрихович.

– Что значит – кажется? – Виктория невольно повысила голос. – Это же сильный яд!

– Сам знаю, что яд! – закричал в трубку профессор. – Думаешь, я совсем из ума выжил? Ты вот что, если тебя что интересует, так говори прямо, а вообще-то лучше бы приехала ко мне завтра.

– Действительно, это разговор не телефонный, – согласилась Виктория. – Вот, расстроила вас на ночь, теперь спать не будете…

– И так не спал! – буркнул Раймонд Генрихович и повесил трубку.

* * *

Старик здорово сдал с тех пор, как Виктория видела его в последний раз. Правда, это было лет шесть-семь назад. Но Виктория Львовна решила, что ситуация слишком серьезная, чтобы тратить время на пустые восклицания типа «сколько лет, сколько зим!» и так далее.

– Значит, так, – начала она, как будто перед ней не старый профессор, а молоденький нерадивый ассистент, – расскажите-ка мне все про флюосцин. – И тут же сменила тон на более мягкий: – Раймонд Генрихович, миленький, давайте этот вопрос проясним раз и навсегда. Что у вас произошло с флюосцином?

– Ой, как мне все это не нравится! – помрачнел профессор. – Ой, чувствовал я, что дело на этом не успокоится… Вот слушай. Работали мы с этим флюосцином недолго. Первоначально предполагалось выработать достаточно надежное и эффективное узконаправленное средство для борьбы со шведской и гессенской мухами – опасными вредителями злаковых культур. Но позже разработку закрыли сама понимаешь из-за чего.

– Финансирование кончилось? – догадалась Виктория.

– Именно, да и, честно сказать, разочаровался я в этом флюосцине. Мухи-то мерли от него как… мухи, извини за каламбур, но вот наблюдались побочные эффекты. То есть я хочу сказать, что в растениях оседало гораздо больше допустимой концентрации этого инсектицида, то есть инсектицида, приготовленного на основе флюосцина. Ни о каких медицинских нормах, даже по нашим отечественным расчетам, там и речи быть не могло. А уж если по-западному считать, то там разработчиков такого средства, то есть меня с группой, сразу бы под суд отдали. Конечно, можно было работать по усовершенствованию, но требовалось много денег. А с этим у нас, сама понимаешь, большие трудности. Так что я не очень расстроился, когда разработку прикрыли.

– А дальше что было? – поторопила Виктория. – Я же чувствую, что на этом дело не кончилось.

– Да, есть продолжение, – нехотя согласился профессор Зайончковский. – Образцы флюосцина у меня остались. Хранились они здесь же, в лаборатории. Потом посмотришь – там у нас такой холодильник… ну на замок, конечно, запираем его, двери на ночь опечатываем и в журнале расписываемся.

– Да что вы мне рассказываете! – возмутилась Виктория. – Как будто я не в такой же лаборатории работаю. Правда, с финансированием у нас получше – институт побогаче. Опять же разные экспертизы нужно проводить для компетентных органов, а для этого оборудование нужно приличное…

– Да уж, – согласился профессор, – а растениеводство нынче никому не нужно. Но дело не в этом. А в том, что несколько недель назад пришел ко мне в лабораторию один молодой человек.

– После института? Молодой специалист?

– Да нет, – поморщился Раймонд Генрихович, – вовсе он не молодой специалист, а лаборант. Такой, знаешь, немножко заторможенный… без образования.

– Зачем же вы берете неизвестно кого в лабораторию? – насторожилась Виктория.

– Во-первых, я взял его по просьбе и рекомендации моей старейшей сотрудницы, – обиделся профессор, – а во-вторых, все было законно, через отдел кадров. А в-третьих, ты представляешь себе зарплату лаборанта?

– Представляю, – сдержанно кивнула Виктория.

– Ну вот, а мне нужен был человек покрепче. Мы ведь летом и на опытные участки выезжаем, там работа физическая. А стариков и так у меня хватает, я сам уже старый пень. Да только дал я маху с этим лаборантом – действительно придурочным каким-то он оказался. Неделю всего отработал или две, уже не помню я, а потом полез за чем-то в холодильник и уронил три коробки с ампулами. Среди них была и коробка с флюосцином. Остальное-то не очень пострадало, а флюосцин – все ампулы вдребезги. Просто даже надо уметь – так бросить!

– Что он их – ногами растирал? – предположила Виктория.

– Было похоже на то. – Профессор Зайончковский сердито засопел и отвернулся.

– Сколько ампул с флюосцином оставалось в коробке?

– Так, всего в коробке было десять штук, но там был неполный комплект… всего, я думаю, штук шесть-семь.

– Значит, вы не смогли идентифицировать каждую ампулу? Раз было так сильно разбито?

– Разумеется, не смогли. Да, по правде сказать, мне и в голову не пришло. Я тогда страшно рассердился, что лаборант сунулся куда не следует, зачем-то двигал не те коробки. И просто его выгнал, сказал, чтобы духу его в лаборатории не было. Еще на Марию Потаповну накричал, потом извинялся. – Профессор пояснил, не дожидаясь вопроса: – Мария Потаповна – это сотрудница, которая очень просила его взять, дескать, она знает его с детства, что он временно сейчас без работы. А так, мол, человек старательный и внимательный. Очень я тогда рассердился и на нее заодно.

– Раймонд Генрихович, вы только не расстраивайтесь, но ответьте мне строго между нами: мог тот лаборант одну ампулу флюосцина прихватить, так чтобы никто этого не заметил?

– Мог. – Профессор отвел глаза. – Сейчас я почти уверен, что мог. Только зачем она ему нужна? Ты что-то знаешь?

– Наверняка я ничего не знаю. Доказательств никаких нет. Потому и пришла к вам просто побеседовать. Прежде всего неплохо бы выяснить, что это у вас был за лаборант такой. Фамилия есть у него? Точный адрес…

– Адреса я, разумеется, не знаю, а фамилия его, кажется, Рузаев. А вот имя не вспомню, – виновато ответил Раймонд Генрихович. – Но ведь можно спросить у Марии Потаповны…

– Не нужно! – вскинулась Виктория. – Не нужно спрашивать ничего у Марии Потаповны. Вы говорили, что она хорошо с ним знакома… ни к чему ей знать, что им интересуются. Раймонд Генрихович, ко мне обратилась подруга… принесла комнатный цветок, который был буквально напоен флюосцином. И очень может быть, что от яда в этом цветке умерла молодая девушка, хотя никто об этом не подозревает. Поставили диагноз – инсульт. Для того чтобы идти с этим в милицию, у нас должны быть неопровержимые доказательства.

– Понял, Виктория. Все понял, – согласился профессор. – Я во всем виноват, старый дурак. Проявил преступную халатность. Мне и разбираться.

Телефон в отделе кадров хронически не работал, и Раймонд Генрихович, кряхтя, поднялся из-за рабочего стола и отправился туда пешком.

Отдел кадров института располагался в маленьком, отдельно стоящем домике в глубине двора.

Когда-то домик был окружен густыми зарослями сирени и жасмина, но техническая революция сказала свое веское слово, и некогда цветущий сад превратился в свалку отслуживших свой век арифмометров, пришедших в негодность письменных столов и прочего морально и физически устаревшего инвентарного имущества.

Кроме того, во дворе бесконечно рыли какие-то ямы и траншеи – то прокладывали теплотрассу, то меняли силовой кабель. Из-за этого территория делалась похожей на поле боя, а проклятый телефон вечно не работал.

Раймонд Генрихович, проклиная радикулит и техническую революцию, преодолел очередной котлован и проник в помещение отдела кадров. В глубине комнаты сидел, мрачно насупившись, начальник отдела Вилен Иванович Тархун, в прошлом стойкий боец идеологического фронта. Вилена Ивановича давно уже пытались отправить на пенсию, но он так закалился в идеологических боях прошлых лет, что начальство обломало об него зубы и решило больше не связываться: пусть себе сидит. И он сидел под выцветшим портретом вождя мирового пролетариата, чье имя с гордостью носил, и надзирал недреманым оком за кадровой политикой института.

Поближе ко входу сидела Людочка. Людочка числилась инженером отдела кадров, умела обращаться с компьютером и вела на этом компьютере всю кадровую документацию.

– Людочка! – воззвал от дверей Раймонд Генрихович. – Людочка, ангел небесный! Выручите старика! Еле до вас добрался через всю эту фортификацию.

– Чем вам помочь, Раймонд Генрихович? – Людочка подскочила на своем вертящемся стульчике и захлопала ресницами: профессор Зайончковский нечасто баловал своими посещениями отдел кадров.

– Вот какая история, Людочка, – начал неторопливо профессор, усевшись на подставленный Людочкой стул и опасливо оглянувшись на маячившего в глубине комнаты Тархуна, – у нас в лаборатории работал очень недолго один молодой человек. То есть он, собственно, почти и не работал, – смущенно пробормотал профессор, вспомнив всю эту не очень понятную историю.

– Так работал или не работал? – уточнила Людочка.

– Вообще-то практически не работал. Он пришел, написал заявление… мне срочно нужен был лаборант, и я разрешил ему выйти на работу буквально в тот же день, с тем чтобы он позднее принес вам трудовую книжку и его прием оформили приказом. Но потом начались какие-то недоразумения, и до приказа дело так и не дошло. Так вот, я хотел бы найти его координаты…

Профессор Зайончковский решил пока никого не посвящать в темную историю с флюосцином, особенно это касалось грозного начальника отдела кадров – кроме неприятностей, от Тархуна никто ничего не ждал.

– Как его фамилия? – деловито осведомилась Людочка, защелкав пальцами по клавишам компьютера.

– Рузаев, – ответил профессор.

Людочка уставилась на экран и огорченно протянула:

– Ой, а у меня такой фамилии нету… Ну да, я вспомнила: он так и не пришел, приказа не было, я и стерла первичную запись…

– И что, ничего теперь не найти? – сокрушенно вздохнул Раймонд Генрихович.

– Похоже, что не найти. Он же уволился. То есть не уволился, раз на работу не поступал. И чтобы не загромождать отчетность, я и стерла его данные. Раз не было приказа о зачислении, то не было приказа и об увольнении.

– То есть по-вашему получается, что этого человека вообще не было у меня в лаборатории? – заволновался Раймонд Генрихович.

– Если я буду всех посторонних в компьютер заносить, то никакой памяти не хватит! – сурово отрезала Людочка.

«Черт знает что!» – подумал профессор, но сделал несколько полных вдохов, успокоился и решил, что обратится за помощью к Марии Потаповне, придумав для этой цели какую-нибудь безобидную историю.

Однако когда он, привычно ругаясь на свалку, добрел до собственной лаборатории, оказалось, что рабочий день кончился и все сотрудники, а с ними и Мария Потаповна, разбрелись по домам.

Мария Потаповна пригубила чай и поморщилась: опять подсунули подделку, хотя вроде бы «Липтон». Цвет еще приличный, а вкус – как будто веник в чашке прополоскали. Нет, нужно за чаем ходить на оптовый рынок – там и дешевле, и меньше подделок, чем в универсаме… Но времени жалко, да и тяжело ходить в такую даль, годы дают себя знать…

Не слишком расстроившись из-за плохого чая, Мария Потаповна отставила чашку и включила свою любимую передачу. На экране обаятельный ведущий допытывался у медлительного толстого дядечки, где, по его мнению, похоронен Шекспир – в Гонолулу, в Гонконге или в Гомеле, – но в этот волнующий момент задребезжал дверной звонок.

Потирая поясницу, Мария Потаповна встала с дивана и пошла к дверям. Разглядев в глазок своего гостя, она обрадовалась и загремела замками.

– Ну слава Богу! Зашел, навестил, а то совсем уже забыл старуху! Садись, выпей со мной чаю! Чай, правда, не слишком хороший – опять подделка попалась. Хоть и написано на коробке «Липтон», да ему до настоящего «Липтона» ох как далеко… ну да ничего, пить можно. Тебе сахар класть? Сколько ложек? Хорошо, хорошо, клади сам, я помню, ты не любишь, когда за тобой ухаживают, да мне-то приятно… Подожди-ка, у меня здесь было хорошее печенье.

Мария Потаповна повернулась спиной к гостю, открыла дверцу буфета, и вдруг резкая боль пронзила ее горло. Она почувствовала только боль и удивление. Ей хотелось спросить: за что? Ведь, кажется, она всегда делала только хорошее… Но перехватившая горло петля из тонкой стальной проволоки не давала ей не только говорить, но и дышать. В глазах у Марии Потаповны потемнело, и она, тяжело хрипя, повалилась на пол. Последней мыслью в ее жизни была мысль о человеческой неблагодарности.

С утра в лаборатории инсектицидов все были крайне удивлены: первый раз за все годы Мария Потаповна не появилась на рабочем месте ровно в девять ноль-ноль. Это было невероятно.

Когда она не пришла и в десять, сотрудники всерьез заволновались.

– Может быть, она заболела? – предположила практикантка Лизавета.

Все посмотрели на нее снисходительно: практикантка, что с нее возьмешь. Старые сотрудники лаборатории знали, что Мария Потаповна ни разу в жизни не брала больничного. Как ей это удавалось – никто не знал. Но факт оставался фактом.

Когда Мария Потаповна не пришла и к одиннадцати, профессор Зайончковский решительно произнес:

– Наверное, с ней произошло что-то серьезное.

Он набрал номер домашнего телефона, но гудки раздавались один за другим, а трубку никто не снимал.

Раймонд Генрихович с утра чувствовал себя не в своей тарелке. Вместо привычной бессонницы его мучили кошмары всю ночь. Проклятый флюосцин не выходил из головы. Поэтому странное исчезновение Марии Потаповны очень его взволновало.

Лабораторные дамы посовещались и откопали телефон единственной родственницы Марии Потаповны – ее племянницы. Позвонили, и, к счастью, молодая женщина оказалась дома – она не работала, сидела с грудным ребенком. Она очень встревожилась создавшимся положением и сказала, что поручит младенца свекрови, а если в ближайший час не дозвонится до тети, то быстренько смотается к ней сама. Человек пожилой, мало ли что могло случиться, а ключи от теткиной квартиры у нее есть.

Через полтора часа, когда племянница с соседкой открыли дверь квартиры Марии Потаповны, они увидели, что остывшее тело старейшей сотрудницы Института растениеводства валяется в кухне на полу среди рассыпанного печенья. Глаза трупа были выпучены, язык вывалился, а в шею врезалась тонкая металлическая проволока.

Вид трупа был так ужасен, что соседка свалилась в обморок, а ребенок племянницы с этого дня перешел на искусственное вскармливание, потому что у его мамы молоко пропало начисто. Но она не потеряла головы, а, прежде чем привести в чувство соседку, позвонила своему мужу, в «Скорую», в милицию и на работу Марии Потаповны. Выполнив все формальности, она плеснула на соседку водой, а пока та приходила в себя, быстро проверила укромное место, где тетя держала деньги, документы и немногочисленные золотые вещи. Все было на месте.

Молодая женщина выволокла на лестницу вконец расклеившуюся соседку, после чего осталась ждать милицию там же, на площадке, – находиться в квартире не было сил.

Только благодаря ее оперативности сотрудники узнали о смерти Марии Потаповны так рано. Раймонд Генрихович, никому ничего не говоря, заперся в своем кабинете и глубоко задумался. Дело принимало совершенно ужасный оборот. Нетрудно было догадаться, что смерть Марии Потаповны связана с проклятым флюосцином. Он позвонил Виктории, но не дозвонился – той не было на месте.

«Нужно идти в милицию, – наконец решился он, – иначе это дело никогда не раскроют. Спишут все на случайного грабителя. Хотя, кажется, ничего не пропало. Тогда приплетут маньяка какого-нибудь. Нет, нужно идти в милицию».

Он встал, оделся тут же в кабинете, проверил паспорт в кармане пиджака, запер в верхний ящик стола некоторые бумаги и направился было к двери, но его остановил телефонный звонок.

– Раймонд Генрихович! – послышался в трубке взволнованный Людочкин голос. – Зайдите срочно в отдел кадров!

«Ну вот, очевидно, милиция сама меня нашла, – подумал профессор Зайончковский, – на ловца, как говорится, и зверь бежит. В отдел кадров вызывают, чтобы не искать меня по всей территории и перед сотрудниками не позорить. Что ж, напортачил, так надо отвечать». И старик решительно зашагал к домику отдела кадров, обходя помойку и привычно вздыхая, когда слишком резкие шаги отдавались в пояснице.

В кабинете ждал его один только начальник Тархун. Он сидел под портретом вождя, по-совиному уставившись на дверь, и неодобрительно наблюдал за вошедшим профессором.

– Что это вы вчера интересовались? – не отвечая на приветствие, произнес он.

Раймонд Генрихович, как и все сотрудники Института растениеводства, хорошо знал, что Тархун путает в разговоре местоимения и падежи. Причем делает это совершенно сознательно – он считал, что слова его от этого кажутся весомее и сильнее действуют на собеседника.

– Хотел узнать координаты сотрудника одного, что у меня недолгое время работал. Но поскольку он уволился без приказа, то следов никаких не найти, – развел руками профессор.

Никакой милиции в кабинете начальника отдела кадров не наблюдалось, и Раймонд Генрихович не знал, радоваться ему по этому поводу или огорчаться.

– Это в компьютере у нее не найти, – подал из угла голос Тархун, – а у Тархуна в делах никто не забыт и ничто не забыто. У Тархуна если кто попал в поле зрения, так уж это навсегда.

Вилен Иванович любил говорить о самом себе в третьем лице. Старый кадровик встал из-за стола, обменялся дружеским взглядом с вождем мирового пролетариата и подошел к огромному стеллажу с бесконечными рядами картонных папок. Любовно погладив картонные корешки, как кавалерист оглаживает круп верного коня, Тархун с отеческой нежностью произнес:

– Вот где вы все у меня! Придут, спросят – а Тархун всегда готов, у Тархуна полная стопроцентная информация.

– Кто придет? – робко спросил профессор Зайончковский.

Тархун смерил его удивленным и слегка высокомерным взглядом и негромко сказал:

– Вы-то пожилой человек, вы должны понимать – кто! Это ей простительно, – кивнул он в сторону Людочкиного пустого места за компьютером, – а вам! Как, говорите, фамилия этого вашего лаборанта?

– Рузаев, – робко ответил профессор.

– Так. – Тархун пошел вдоль стеллажа. – О, п, р… Ракитин, Ракушкин, Румбаев… вот он, ваш Рузаев. Рузаев Юрий Викторович, одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, Рябовское шоссе, дом тринадцать, квартира двадцать два!

Гордо, как фокусник в цирке вытаскивает кролика из шляпы, Тархун вытащил с полки тощую картонную папочку. Там не было больше никаких сведений. Профессор Зайончковский первый раз в жизни испытывал благодарность к сотруднику отдела кадров. Он даже пожал Тархуну руку и поскорее удалился, решив позвонить Виктории из собственного кабинета.

Однако когда он с трудом добрался до своего телефона, то почувствовал себя так плохо, что едва успел опуститься на стул. Сказался стресс и шок от известия об ужасной смерти Марии Потаповны. Опять же годы, будь они неладны! Сердце стало не то. Сдает понемногу мотор.

Кто-то из сотрудников заметил сквозь раскрытую дверь кабинета, что профессор Зайончковский медленно и неотвратимо заваливается со стула набок. Успели подбежать и подхватить, чтобы не упал на пол. Нашли у него в кармане лекарство и сунули под язык. Практикантка Лизавета вызвала «скорую». Приехавшие врачи напугали коллектив предынфарктным состоянием и, невзирая на протесты профессора, повезли его в больницу имени Мечникова.

Со времени нашего знакомства с Соней прошло четыре дня, а я так и не позвонил ей. Если отбросить в сторону мое собственное нежелание услышать в трубке удивленное: «Какой Андриан? Ах, это вы… Ну, спасибо, что позвонили, а сейчас, извините, я очень занята…», – то оставались еще объективные причины. Во-первых, я был сильно занят – Околевич хапнул где-то большой заказ и привлек меня, потому что одному ему было не справиться. Не сказать, что я крутой программер, Околевичу и в подметки не гожусь, но под его чутким руководством могу сотворить что-то путное.

Во-вторых, на меня снова наехали менты. То есть Громова на допрос больше не вызывала, но, когда я как-то вечером шел от Околевича, рядом остановилась машина. И мой давнишний знакомый Витя-мент выскочил наперерез, радостно улыбаясь.

– Здорово! – гоготнул он. – Не соскучился, нас долго не видя?

– Моя бы воля, я бы тебя до самой смерти не встречал, – таким же душевным голосом отвечал я, потому что бояться, что опять схватят и потащат в камеру, мне надоело.

– Ишь как заговорил! – ухмыльнулся Витя, ничуть не обидевшись. – С чего это ты такой смелый?

– Вам виднее, – разозлился я. – Значит, так: если вы опять по мою душу, так везите куда велено. А если просто так меня навестить решили, то болтать некогда мне, работать надо. Мне ведь зарплату не платят, я деньги заработать должен.

– Скажите пожалуйста, какие мы занятые! – куражился Витя. – Ты только знай, что мы тебя все равно возьмем и посадим. Зря Громова тебя отпустила. Я бы на ее месте…

– Вот поэтому ты не на ее месте, – не удержался я.

Напарник Володя, которому надоели наши пустые пререкания, выглянул в окно машины и дернул Виктора за рукав:

– Поехали, нечего здесь попусту время терять!

– Чего приезжали-то? – присовокупил я.

– По дороге нам было, – криво усмехнулся Володя. – Ты вот что, парень, перестань ерничать, а лучше подумай, как тебе выпутаться из создавшегося положения.

– Я ту девушку пальцем не тронул, – твердо сказал я, – а если ваша Громова умеет только улики под человека подгонять, то ей пора на пенсию. Да и улики-то против меня только косвенные. Ну заточку они на помойке нашли, а на ней кровь моей группы. Подумаешь! Таких людей в нашем городе, может, тысячи! Вот и сидит она со своей заточкой да с моей картой медицинской у себя в кабинете и думает, что сильно умная. Даже я, человек от юриспруденции далекий, в жизни с вашим учреждением не сталкивался, и то знаю, что в суд с этой заточкой Громова и не сунется. Любой адвокат, самый неумелый, ее засмеет. А я уж адвоката найду получше – кому охота за чужое убийство сидеть! Нет, определенно старухе пора на пенсию!

Володя отвернулся и как-то странно хмыкнул, из чего я заключил, что насчет громовской пенсии он со мной согласен.

Распрощались мы почти мирно, но настроение они мне все равно испортили, а главный сюрприз этого вечера был еще впереди.

Дома я застал зареванную маман. Против обыкновения она не стала мне сразу же за что-то выговаривать, а посмотрела жалобно и удалилась в комнату, сморкаясь и всхлипывая.

– Что еще стряслось? – вполголоса спросил я бабулю на кухне.

Она осторожно поставила на стол тарелку с рассольником, пододвинула ее мне и только потом сказала тихо, оглянувшись на дверь:

– Она со своим поругалась из-за тебя.

– Вот еще! – отмахнулся я. – С чего это им ругаться? Кажется, я в их жизнь не лезу…

– Не просто поругалась, а ушла из дому, – продолжила бабуля строго и добавила тем же тоном: – Сметаны положи!

Я так удивился, что вместо тарелки с супом положил сметану прямо на стол.

– Ушла из дому? Да с чего вдруг такие заморочки?

– Он начал про тебя гадости говорить, а какая мать потерпит, чтобы про ее ребенка плохо говорили! – воскликнула бабуля с изрядной долей патетики в голосе. – Тебе хлеб маслом намазать?

– Не надо, – машинально ответил я и отодвинул тарелку. – Расскажи толком, что стряслось.

– Что рассказывать? – раздался с порога голос матери. – Он пришел, страшно злой, и сказал, что тебя подозревают в убийстве. Якобы ты мог убить ту девушку и у милиции есть против тебя улики.

– Ну-ну, – усмехнулся я, – он не обмолвился какие?

– Я сказала, что не желаю слушать ни про какие улики! – закричала маман. – Что одно дело – это когда я ругаю тебя за грубость и несносный характер, но я никогда не поверю, что мой сын мог не то что убить, а вообще причинить какой-либо вред женщине.

Бедная маман, если бы она знала, как я отличился в том доме у Пал Палыча с Ахметом и Севой Жеребцом! Они, конечно, не женщины, но если бы на их месте была охранник-женщина, то я бы дрался с ней так же как с мужчиной. Тут такое дело: кто кого, это не шахматы…

– Ну и что ты теперь намерена делать? – спросил я после продолжительного молчания.

– Не знаю, – вздохнула маман. – Поживу пока у вас, не прогоните?

– Живи, но только зря ты это затеяла, – сказал я, – выпутался я бы и сам как-нибудь…

Маман снова поднесла к глазам платок, а бабуля показала мне за ее спиной сухонький кулачок.

* * *

В последующие два дня маман днем ходила на работу, а вечерами шушукалась с бабулей у нее в комнате. Она по-прежнему часто плакала и все время бегала отвечать на телефонные звонки – очевидно, ждала, что позвонит ее ненаглядный Сережа. Но тот не звонил, и маман совсем пала духом.

И вот как-то вечером раздался звонок.

– Андрюша, это тебя! – разочарованно позвала маман, неизвестно как очутившаяся в прихожей.

Вроде бы только что сидели на кухне и пили чай с бабулиным пирогом. Я не успел и с места двинуться, а она уже сняла трубку.

Бабуля вычитала где-то по указке Татьяны Васильевны, Надеждиной матери, что сладкое и мучное помогает избавиться от стресса, и усиленно кормит маман своими знаменитыми пирожками и пирожными. Но это плохо помогает, потому что маман ест через силу и плохо выглядит – очень переживает. Я даже подумывал, не съездить ли к этому борову, моему отчиму, и не вправить ли ему мозги. Сказать, что я на него не в претензии и что пусть он одумается – все же лет десять они с маман прожили. А если он начнет хамить, то дать ему пару раз в морду – пусть знает, что за его жену есть кому заступиться.

Но я все откладывал это довольно-таки противное мероприятие.

Так вот, я взял трубку параллельного аппарата в своей комнате и услышал взволнованный голос:

– Послушай, это нечестно! Обещал позвонить, а сам пропал на четыре дня!

– Извини… Соня, – промямлил я, – тут столько всего навалилось…

– У тебя неприятности? – Она мгновенно сменила тон на более участливый. – Я не вовремя звоню?

– Что ты, я так рад твоему звонку! – неожиданно для себя ответил я. – Когда мы увидимся?

– Завтра вечером у меня генеральная репетиция…

– Хочешь, я встречу тебя вечером после репетиции и провожу домой? – поспешно заговорил я, потому что боялся, что она пригласит меня в филармонию. Соня очень симпатичная, но слушать весь вечер скрипичную музыку я не в состоянии – сказываются детские воспоминания о том, как маман меня духовно развивала. Теперь на классическую музыку у меня отрицательный условный рефлекс, как у собаки Павлова.

– Нет, после репетиции лучше не надо! – поспешно и, как мне показалось, испуганно заговорила Соня. – Ты ведь хотел показать мне кое-какие несложные приемы? Это лучше сделать днем у меня дома.

– Согласен. Значит, завтра?..

– Часа в три. А то потом я уйду…

Я положил трубку и задумался о многих вещах. Во-первых, что принести завтра Соне – цветы, конфеты или торт? Во-вторых, мне не понравилась испуганная поспешность в Сонином голосе. Почему она не хочет, чтобы я пришел вечером к филармонии? Стесняется такого неказистого провожатого? Неудобно перед подругами? Или ее кто-то провожает? Тогда зачем самой звонить, я же не навязывался. Да еще пригласила домой. Хочет поучиться самообороне, чтобы не бояться ходить одной по темным улицам? Она, собственно, это и хотела сказать. Но если есть провожатый, то чего тогда бояться? Странно как-то. А впрочем, кто их поймет, этих девчонок, тем более я. Опыта у меня в этом деле, прямо скажем, маловато – ростом не вышел, женщины таких не любят. Но про это я уже говорил.

В комнату заглянула бабуля:

– Это Сонечка звонила? Очень милая девушка, вежливая, воспитанная…

Я чуть со стула не свалился.

– Ба, да ты откуда все знаешь?

– Она утром звонила, мы познакомились по телефону, – невозмутимо отвечала бабуля. – Знаешь, из всех твоих знакомых она единственная, кто, прежде чем начать разговор, говорит «Добрый день!».

– Ну уж! – усомнился я.

– Точно тебе говорю! Она маленькая и худенькая? – уточнила бабуля.

– Ну да. – Удивлению моему не было предела. – Она что, тебе по телефону сказала размер своей одежды?

– Нет, просто я знаю твой вкус, – самоуверенно заявила бабуля.

Вот тебе раз! Как раз мне нравятся высокие и длинноногие! Но я решил не спорить с бабулей, а подождать, что еще она скажет.

– Значит, она не любит сладкое… – протянула бабуля. – Тогда испеку лимонный торт, он легкий.

– Я ее еще в гости не пригласил!

– А ты пригласи, мы хотим с ней познакомиться! – встряла маман с порога. – Бабушка мне все уши прожужжала, так девушка ей понравилась по телефону.

– Нет, ну с вами не соскучишься!

– И ради Бога не дари ей гвоздики или герберы! – продолжала маман. – Пышные розы тоже не годятся. Таким субтильным девушкам очень подходят маленькие букетики – знаешь, крошечные нераскрывшиеся красные розочки, только их должно быть не меньше пяти, а лучше – семь. И конфеты… Если не хочешь выглядеть глупо, не покупай этих огромных вульгарных коробок «Ассорти» с жуткими цветами на крышке. Лучше «Коркунов» – маленькая изящная коробочка в виде шкатулки. Скромно, но со вкусом.

Я вынужден был поправить рукой отвалившуюся челюсть – впервые в жизни моя мать говорила дельные вещи!

Соня открыла дверь, не спрашивая кто. Возможно, она видела меня в глазок. Увидев цветы у меня в руках – семь маленьких темно-красных розочек в кокетливой кружевной упаковке, – она покраснела не хуже цветов.

– Спасибо! Полагается сделать книксен и потупить глазки, но я в таком виде… – Она указала на спортивные брюки и футболку.

Как видно, пригласила меня она действительно для того, чтобы позаниматься, никаких задних мыслей у нее не было. Я прислушался к себе и понял, что слегка расстроился по этому поводу. Странно, она же совершенно не в моем вкусе.

Мы поставили цветы в воду, а потом я и правда показал Соне несколько легких приемов самообороны. Не сказать, что все у нее получилось, но я с изумлением почувствовал, что она не так беспомощна, как кажется. У нее сильные руки и развитый шейно-плечевой пояс.

– Игра на скрипке требует железного здоровья, – заметила Соня, смеясь, и в это время зазвонил телефон.

Она мгновенно побледнела и вскочила на ноги. Затем медленно, как будто к ногам у нее были привязаны пудовые гири, подошла к аппарату. Я внимательно наблюдал за ней снизу с ковра на полу. Соня прикоснулась к трубке так, как будто это была если не ядовитая змея, то жаба или дохлая мышь. Хотя я лично против жаб ничего не имею, они очень полезные создания. Вот крысы – это неприятно.

Соня ответила, послушала немного, потом лицо ее внезапно осветилось радостью, и она положила трубку.

– Репетицию отменили! У меня весь вечер свободный! Ты останешься подольше?

У меня была куча дел, но когда девушка смотрит такими глазами, только полный идиот скажет ей, что занят.

Весь вечер мы проболтали. То есть сначала мы выпили по три чашки кофе и как-то незаметно съели все конфеты. Потом Соня сказала, что хочет есть, и я помогал ей жарить курицу. Пока она готовилась, Соня в комнате открыла потертый кожаный футляр и показала мне скрипку.

Я раньше не только не держал никогда в руках скрипку, но и не видел ее близко. Вблизи оказалось, что это очень интересная штука, даже есть в ней что-то загадочное. Соня рассказала, что скрипка имеет две половинки – верхнюю и нижнюю. И они обязательно должны быть из разных пород дерева. И что собственно звучание скрипки зависит от лака, которым покрыто дерево. И что итальянский мастер Амати придумал в семнадцатом веке секрет лака, который так и не передал своему сыну, так что лучшие скрипки Амати сделаны в семнадцатом веке.

Почему-то, когда хотят сделать комплимент скрипачу, говорят, что скрипка в его руках поет как живая. Мне всегда было непонятно, что конкретно они имеют в виду. Поет как живая – кто? Если как птица, то совсем не похоже. А если как женщина, то вы меня извините, не всякая женщина хорошо поет. А если у нее слуха вообще нету? Люди, сами того не сознавая, отпускают артисту весьма сомнительные комплименты. Говорили бы, что поет как живая Монсерат Кабалье или там Елена Образцова (это бабуля вечно их слушает по радио и по телевизору смотрит концерты), так боятся, наверное, фамилии называть. Иной ведь так сыграет, что Монсерат Кабалье за сравнение может и в суд подать… Но к Соне моя ирония не относится, и я даже попросил было что-нибудь сыграть, но Соня наотрез отказалась. Впрочем, я не очень настаивал. Я провел пальцами по темному лакированному дереву, и вдруг мне показалось, что скрипка и вправду отвечает мне, как будто живая. Что-то со мной не то, кажется, я теряю голову…

В общем, мы так увлеклись скрипкой, что курица безнадежно сгорела, но мы все равно ее съели с большим аппетитом.

За едой мы по-прежнему болтали обо всем понемногу. Нас никто не беспокоил. Никто не звонил ни в дверь, ни по телефону. Соня развеселилась, серые глаза ее блестели, и я вдруг заметил, какая она хорошенькая.

Часов в девять я вспомнил, что должен был идти к Околевичу и что хорошо бы хоть позвонить ему и извиниться, что подвел с работой. Телефон у Сони был довольно новый, кнопочный, там такой шпенечек, который регулирует силу звонка. То есть громкий звонок или тихий. Так вот, когда я посмотрел во время разговора с Околевичем на трубку, то регулятор стоял в положении «Off», то есть «Выключено».

Она вообще отключила звонок. Зачем? Чтобы никто не беспокоил? Но чем таким важным мы с ней занимались, что нас нельзя было беспокоить…

Я вспомнил, как неохотно шла Соня отвечать по телефону, а в прошлый раз она просто испугалась и говорила с тем, кто звонил, очень напряженно. Но мало ли какая у нее причина! Наверное, поссорилась со своим парнем и не хочет с ним разговаривать.

Околевич давно уже повесил трубку, а я стоял, задумавшись, и на душе было тревожно.

– Что это ты в темноте? – спросила неслышно подошедшая Соня.

– Не зажигай лампу! – очнулся я от раздумий. – Я люблю сидеть в темноте, а ты?

– Раньше любила… – вздохнула Соня, – в детстве я любила смотреть из темной комнаты на окна дома напротив. Из-за штор и светильников окна казались разноцветными, и мне думалось, что там, за окнами, у людей совершенно другая жизнь – значительная и таинственная. А если занавески были чуть приподняты и удавалось разглядеть совершенно обычный шкаф с книгами или комнатный цветок, то все равно мне казалось, что книги в этом шкафу совершенно особенные, каких ни у кого нет. А цветок – не обычный какой-нибудь фикус, а удивительное волшебное растение, привезенное с берегов далекой Амазонки хозяином квартиры – капитаном дальнего плавания. А ты о чем думал в темноте?

Раньше в темноте я думал о многом, но теперь все тогдашние мысли вылетели у меня из головы, потому что я решал в уме сложную проблему: могу я Соню поцеловать и как она к этому отнесется? И вот пока я колебался, потому что боялся, что Соня обидится, она почувствовала неловкость и включила свет. Сам виноват, нечего было рассусоливать!

Я шел по улицам и думал о странной девушке со странной скрипкой. Девушка мне нравилась – та, что сидела напротив меня за столом и весело смеялась моим шуткам. Так она совершенно не напоминала ту запуганную пичугу, что встретилась мне в филармонии.

Мы распрощались по-дружески, Соня сказала, что сама мне позвонит, когда будет свободна. Она очень загружена сейчас – репетиции, концерты в филармонии и капелле, а еще она подрабатывает в ансамбле. И нужно много заниматься – через четыре месяца будет конкурс скрипачей имени Вивальди, и Соня собирается в нем участвовать. А там очень высокие требования.

На мое предложение встречать ее после поздних концертов она отвечала отрицательно. Хотя из ее болтовни за ужином я сделал вывод, что никого постоянного у нее сейчас нет. Как-то все непонятно.

Но если разобраться, то ведь и я не совсем тот, за кого себя выдаю. То есть я Соне ни в чем не наврал, только старался умалчивать. И все время уклонялся от ответа на вопрос, что же я делал в филармонии. Сказать мне было нечего, потому что насчет дворника Соня бы не поверила. Ни разу в ее болтовне не проскользнула фамилия Марианны Ковалевой и Анны, как там ее, – той девушки, что жила и умерла якобы от инсульта в том доме, где живет знакомая Надежды Николаевны. Кстати, что-то ее давно не слышно. Мы с ней, так сказать, поделили сферы деятельности. Она направилась к своей знакомой, а я – в филармонию. И вот не знаю, как там Надежда Николаевна, а я не достиг в расследовании больших успехов. Разумеется, можно было бы аккуратненько порасспросить Соню, не знает ли она Анну и Марианну, но даже если она и была с ними незнакома, наверняка слышала об их смерти. Мои расспросы могут ее насторожить, к тому же мне совершенно не хотелось рассказывать, что меня подозревают в убийстве. И вообще ни к чему впутывать Соню в сомнительную историю.

Скрипка пела низким грудным голосом, женственным, чувственным, полным трагической страсти, горького надрыва. Глубокая низкая нота звучала, казалось, бесконечно долго и вдруг сменилась огненным виртуозным пассажем, техничным и продуманным.

Человек, слушавший запись, внезапно вздрогнул. Впервые с тех пор, как он узнал эту музыку, она показалась ему лживой, неискренней… Неужели он ошибся в ней? Неужели все жертвы, которые он принес ей, были напрасны? Нет, его преданность не может быть отвергнута. Она оценит ее… Ведь он так много сделал для нее, для ее славы…

Мучительная боль забилась в висках, расползлась облаком в голове, заполнила череп, прибывая как мутная вода в наводнение. Мутная, злая, пульсирующая боль, и звуки скрипки только усиливали ее, мучили, изводили…

Неужели все бессмысленно, никому не нужно?

Он хотел уже выключить магнитофон – впервые за все время выключить, не дождавшись конца записи, – но музыка сама стихла, сменившись мертвым шуршанием магнитофонной ленты. Мертвым шуршанием… Мертвым…

Может быть, и сам он уже мертв? Слушает мертвую музыку, записанную бездушным механизмом, любуется мертвыми чертами плоского фотоснимка, вместо того чтобы увидеть живое лицо, услышать живые звуки…

Он потер пальцами мучительно ноющие виски. Боль выплескивалась за пределы его черепа, она переполняла квартиру, звала его наружу, на улицу…

Ему хотелось, как это было уже не раз, быстро идти по улицам, с виду бесцельно, но на самом деле преследуя вполне определенную цель, одну и ту же цель, всегда одну и ту же.

Сколько раз он ходил так по городу, всегда оказываясь в том же самом месте…

Он сам не заметил, как оделся и вышел, и с удивлением понял, что давно уже шагает по той самой улице. Какая-то женщина шарахнулась от него как от зачумленного. Что такое? Что с ним? Нельзя так привлекать к себе внимание – это опасно, это недопустимо в его положении, ведь он должен сделать еще так много…

Вздрогнув, он огляделся. Опять та самая улица, тот самый дом… Вот оно – окно на четвертом этаже, задернутое кремовыми шторами.

Он замер на месте, взгляд его был прикован к этому окну. Шторы чуть заметно заколыхались, и он увидел на них силуэт. Он стоял не шевелясь, не отрывая взгляда от окна. Силуэт чуть переместился… Что это? Рядом появился второй. Он не поверил сначала своим глазам, протер их, снова всмотрелся… Нет, ошибиться невозможно: на шторах отчетливо виднелись два темных силуэта, и один из них, вне всякого сомнения, был мужским.

Что же это? Выходит, все было напрасно, все было зря – его преданность, его самозабвение, огромная работа, которую он проделал, риск, которому он подвергался…

Силуэты на шторах исчезли, должно быть, люди отошли от окна, но это ничего не меняло: в его душе, в его сердце разгоралось хорошо знакомое пламя – сначала маленький тусклый огонек, сродни колеблющемуся пламени свечи, или даже, скорее, чадящей масляной коптилке. Но потом – он хорошо это знал, такое было с ним уже не один раз – это пламя постепенно разгорится, треща и рассыпая искры, как дымный факел, потом – как костер, потом – как огромный всепожирающий пожар, оно охватит его душу, как ночной лес, озаряя багровыми отсветами все ее темные углы и требуя пищи, все новой пищи…

Ему стало страшно, он сам боялся того, что происходило в его душе, боялся этого темного всепожирающего огня, этого пожара. Особенно испугало его то, что это произошло здесь, под этим окном. Прежде такого никогда не случалось, он считал, что это просто невозможно. Где угодно, только не здесь…

Он вспомнил, что час назад, слушая скрипку, он тоже почувствовал что-то новое – музыка показалась ему фальшивой, неискренней – ведь раньше такого с ним тоже не случалось…

Что же это, что происходит? Неужели его мир рушится? Неужели его религия, то, во что он так верил, то, чему беззаветно служил, может дать трещину. Кто виноват в этом?

Боясь признаться себе самому, он уже знал ответ. Он знал, кто виноват.

После ухода своего гостя Соня машинально вымыла посуду. А потом в комнате взялась было за скрипку, но задумалась, глядя на телефон. Хорошо бы оставить его выключенным до утра, но нельзя: мама всегда звонит вечером. И если Соня не ответит, она забеспокоится и поднимет тревогу, куда это дочка подевалась. Родители прекрасно знают, что Соня всегда ночует дома.

Кроме того, отец болен. И если не дай Бог у него ночью будет приступ, мама не сможет дозвониться и Соня не сможет помочь, чего никогда себе потом не простит.

Соня со вздохом передвинула шпенечек регулирования звонка, и аппарат тотчас залился требовательным негодующим звоном. Соня оглянулась на букет темно-красных роз в вазе молочно-белого стекла, стоящий на столике возле пюпитра, и решительно сняла трубку.

– Почему ты так долго не отвечала? – раздался в трубке все тот же пугающий ее захлебывающийся тихий голос.

– Прежде всего, когда звонят в незнакомый дом, то сначала говорят «Добрый вечер», – строго сказала Соня.

– Это… – начал было он, но Соня не дала ему договорить:

– Это было во-первых. А во-вторых, вы звоните мне уже несколько месяцев. И, судя по некоторым вашим словам, знаете про мою жизнь очень много, если не все. Так вот, простая вежливость требует, чтобы вы рассказали мне, кто вы такой, как вас зовут и каким образом вы получили информацию обо мне. В частности: кто дал вам телефон этой квартиры? Откуда вы его взяли?

– Ты права, я знаю о тебе все. Даже больше, чем ты сама о себе знаешь. Но некоторые вещи тебе и не нужно знать: я обо всем позабочусь.

Опять все та же больная горячечная скороговорка, он может говорить так сколько угодно. Соня еще раз посмотрела на розы, ей показалось, что они ободряюще кивают ей. И она прервала своего собеседника на полуслове:

– Послушайте, я еще раз прошу вас представиться и сказать, кто дал вам мой телефон.

– Ты не понимаешь, – завел он надоевшее, – это совершенно не важно…

– Тогда я вынуждена просить вас, чтобы вы больше не звонили! – отчеканила Соня, сама собой восхищаясь, – очевидно, розы придавали ей силы. – Чтобы больше не было никаких звонков. – Она тут же добавила, смягчив голос и покривив душой: – Мне, конечно, очень приятно, что вам нравится моя игра, но я не желаю разговаривать с незнакомцами.

«Подозрительными незнакомцами, – добавила она про себя, – которые меня пугают».

На том конце так долго молчали, что Соня решилась повесить трубку.

* * *

Вечером позвонила Надежда Николаевна. А я-то волновался, куда она подевалась!

– Андриан, у меня новости! – решительно заявила она. – Тебе будет интересно.

– Вы так считаете? – вежливо поинтересовался я.

– Прекрати валять дурака, не в том ты положении! – прикрикнула она. – Знаю, что у тебя сейчас и мать, и бабушка дома, так что давай-ка не поленись завтра встать пораньше и встречай меня перед работой в условленном месте.

– Будет сделано! – неохотно согласился я.

Наутро, торопясь и поглядывая на часы, Надежда рассказала мне про смерть девушки – второй скрипачки, что фигурирует в нашем деле, то есть в деле, в котором мы с ней оказались замешаны. Про девушку я и раньше знал – в первое время мы с Надеждой Николаевной держали связь по телефону. Потом она поведала мне про цветок, накачанный ядом флюосцином до смертельной концентрации, про чуть не отдавшую концы ее приятельницу Зинаиду, про экспертизу, которую провела ее бывшая одноклассница, про профессора на кафедре токсикологии и про то, что со дня на день, а точнее – завтра, она ждет от Виктории точных координат человека, который мог стянуть флюосцин для своих личных преступных целей.

Я слушал невнимательно и недоверчиво, и Надежда тут же это заметила и обиделась.

– Какая-то путаница у вас получается, концы с концами не сходятся, то есть может и сходятся, но где-то очень далеко! – подначил я.

– Возможно! – миролюбиво согласилась Надежда. – Но все зависит от того, удастся ли Виктории найти имя и адрес человека, который украл флюосцин. Тогда дело прояснится. Ты мне вот что скажи… – Она помялась немножко, потом смущенно продолжила: – Не подумай, что я вмешиваюсь в твою личную жизнь, но та девушка, с которой ты познакомился… чем она занимается?

Нет, ну надо же! Уже весь город знает, что я с девушкой познакомился! Да что же это такое! Бабуля поделилась радостью с Татьяной Васильевной, а та, разумеется, растрепала все своей дочери Надежде. Ну достали старухи – сил нет!

– При чем здесь девушка? Она не имеет к этому делу никакого отношения, – буркнул я.

– Послушай, я же не из праздного любопытства спрашиваю, – мягко напомнила Надежда.

– А мне кажется, что как раз из любопытства! – Я закусил удила, хоть понимал, что веду себя грубо.

– Тогда ответь – ты в филармонии был или по девушкам бегал? – Надежда тоже повысила голос.

– Вот как раз в филармонии я был. Там с Соней и познакомился! – запальчиво ответил я и понял, что попался на удочку.

Пришлось рассказать всю историю знакомства с Соней – про маляра и краску.

– Значит, она скрипачка… – задумчиво проговорила Надежда.

– Она не имеет к этому делу никакого отношения! Она не знает тех двух…

– А ты спрашивал у нее прямо? – полюбопытствовала Надежда. – Нет, конечно. Ну и ладно, возможно, она действительно ни при чем. Пойду я…

На рабочем месте Надежда раздумывала не долго. Первые две девушки-скрипачки умерли при невыясненных обстоятельствах. И тут в поле зрения попадает третья девушка, играющая на скрипке. Разумеется, в нашем городе молодых девушек, профессионально играющих на скрипке, если не много, то уж не трое. Но Надежде Николаевне очень не нравились совпадения, вот просто чувствовала она, что с этими скрипачками что-то не то. Казалось бы, скрипка – замечательный инструмент, а вот поди ж ты, не везет девушкам. Просто мор какой-то пошел в городе на скрипачек!

Но если отбросить в сторону посторонние мысли, то нужно поторопить Викторию с окончательным ответом. Вот тогда у Надежды в руках будут конкретные факты.

Однако когда она с большим трудом дозвонилась до Виктории, та огорошила ее новостью насчет болезни профессора Зайончковского. Дело застопорилось. Виктория обещала выкроить до вечера время и навестить профессора в больнице, а Надежда сказала, что после окончания работы она приедет прямо на кафедру токсикологии и подождет там Викторию сколько надо. Вопрос очень серьезный, тянуть нельзя.

* * *

Он проснулся внезапно, как от толчка, с ощущением чего-то скверного, непоправимого. Немного полежал с закрытыми глазами, приходя в себя, и вспомнил вчерашний вечер, силуэты на кремовых шторах. Два силуэта.

Вот что произошло, вот что осталось свербящей мучительной занозой в его мозгу, вот что зажгло в его душе злое темное пламя… Неужели все его жертвы напрасны и она, его божество, его избранница, такая же, как все… Она приведет в свой дом мужчину – грязного, вульгарного, отвратительного самца, для которого вся ее музыка – пустой звук, ничего не значащее сотрясение воздуха, которому нужно только, чтобы на столе была еда, в шкафу – чистые рубашки, а в постели – женщина… И она будет варить ему эту еду, помешивать суповой ложкой жирный борщ, пробовать его, добавлять по вкусу соль или лавровый лист, она будет ходить по квартире в засаленном халате и стоптанных тапках. Она будет стирать ему рубашки, руки ее станут красными и грубыми от горячей воды и стирального порошка и уже не смогут держать смычок, не смогут нежно и чувственно прикасаться к певучему телу скрипки.

Когда он впервые увидел ее, ей было семь лет. Они жили в одном дворе, но до этого дня он не замечал маленькую худенькую девочку в черном берете. В тот день – это было в начале марта, и только воробьи почувствовали уже приход весны и галдели как ненормальные, – в тот день он поднимался с санками в руке на деревянную горку и вдруг увидел ее. Она шла через двор в коротком черном пальтишке, прижимая к груди маленький скрипичный футляр, и в ее серых глазах он увидел что-то такое, о чем раньше и не подозревал. Он замер на месте и смотрел на нее, а снизу его торопили, подталкивали: «Эй, ты, Жаконя, ты что – перетрусил, съезжай скорее!» Жека Малыгин рекомендовал дать Жаконе в морду.

А он ничего не слышал, и рот его наполнился солоноватой слюной, и эта девочка стала для него с этого дня важнее всего остального, он называл ее про себя «Девочка со скрипкой» или просто «Она».

Тогда ему было одиннадцать лет, он был старше ее на четыре года.

Пять лет спустя в том же дворе Жека Малыгин встал у нее на пути и попытался вырвать из рук скрипку. Он бросился на помощь, но не успел добежать – Жека толкнул Девочку со скрипкой, она упала, стараясь не повредить инструмент. Скрипку она уберегла, но сломала руку. Перелом был тяжелый, кость срасталась очень плохо, и несколько месяцев она не могла играть.

А он встретил Жеку Малыгина и сказал, что достал настоящий боевой пистолет. Жека не поверил, но он пообещал показать пистолет и повел Жеку на чердак соседнего шестиэтажного дома.

«Где это?» – недоверчиво вертел головой Жека, пробираясь среди битых стекол, ненужного хлама и голубиного помета.

«Здесь, здесь, еще немного», – повторял он, и когда Жека через слуховое окно выбрался за ним на край крыши, он сделал подсечку, которой научил его Володя Рубайко на пустыре позади школы.

Стая голубей взлетела с обледенелой кровли, громко хлопая крыльями. Он смотрел сверху на безжизненно распластавшееся на тротуаре Жекино тело и прислушивался к происходившим в душе переменам.

Вечером родители долго внушали ему, чтобы он не шлялся бог знает где: «Вон, Жека Малыгин сорвался с крыши и разбился насмерть, а тебя тоже черти весь день неизвестно где носят…»

Он сидел, потупив глаза, обещал вести себя хорошо и думал, что будет защищать Девочку со скрипкой всю жизнь.

Он снова вспомнил силуэты на кремовых шторах.

Нельзя, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы все так бездарно, так бессмысленно закончилось. Она не имеет права бездумно распоряжаться собственной жизнью и собственным даром, потому что эта жизнь и этот дар принадлежат не только ей. Они принадлежат и ему, потому что он заслужил это право своим упорством, своим постоянством, своим преданным служением. Она стала его религией – и значит, она несет перед ним ответственность. Божество не может предать беззаветно верящего в него человека. Божество должно соответствовать вере, должно быть достойно ее.

Он положил к Ее ногам свою собственную жизнь, не попросив ничего взамен – и значит, тем самым получил право на Ее жизнь. Девочка со скрипкой не только его божество, она еще и его собственность.

Профессор Зайончковский очнулся в палате реанимации, потому что в машине «скорой помощи» ему стало так плохо, что врач по рации предупредил больницу, чтобы готовили бригаду реаниматоров. Раймонда Генриховича привезли в приемный покой, где мигом перебросили с носилок на каталку и повезли бегом в реанимацию. Но там даже не понадобилось подключать приборы – просто сунули кислородную подушку и похлопали по щекам. Врач сказал, что сердце у старика еще ничего себе, а сознание он потерял в машине от духоты и тряски. Однако на всякий случай сделали кардиограмму и установили, что инфаркта нет.

«И на том спасибо!» – подумал профессор и облегченно задремал.

Ночь прошла спокойно, а утром он почувствовал себя лучше и вспомнил, что так и не сообщил Виктории имя странного лаборанта, которого подозревал в краже флюосцина. Доктор велел ему лежать несколько дней, порядки в реанимации были строгие, и хоть телефонный аппарат стоял на столике у места медсестры, воспользоваться им у профессора не было ни малейшего шанса. Он лежал под капельницей, обреченно глядя в потолок, и злился на так не вовремя захромавший организм.

Во второй половине дня в реанимацию привезли двоих после аварии. А профессора Зайончковского перевели в палату, где разрешили садиться в кровати и двигать руками. К тому времени он вспомнил об ужасной смерти своей сотрудницы Марии Потаповны, что усугубило его решимость разобраться в деле с флюосцином. Он еще напряг память и сообразил, что записал координаты лаборанта по фамилии Рузаев на листочке, а листочек, чтобы не потерялся, положил в футляр для очков.

Профессор Зайончковский имел неплохое зрение, но читать и писать в силу возраста без очков уже не мог, поэтому всегда носил очки в кармане. Он еще раз представил себе картину: Тархун стоит, размахивая тощей папочкой, и вещает, оглядываясь на портрет Ленина, он записывает адрес, потом снимает очки, убирает их в футляр и туда же кладет листочек, чтобы поскорее уйти из отдела кадров от надоевшего до чертиков Тархуна.

Осторожно подняв левую руку, Раймонд Генрихович не глядя пошарил в тумбочке и, к великой радости, нашел свой очечник. Вот и бумажка с координатами Рузаева…

Открылась дверь, и сестричка внесла поднос с лекарствами.

– Сейчас померим температуру, примем лекарство, и до утра вас никто беспокоить не будет! – весело объявила она.

Девушка была молодая и хорошенькая. А может, так показалось из-за того, что слишком туго был затянут слишком коротенький белый халатик и слишком кокетливо топорщился на золотистых кудряшках белый колпачок. Профессор дождался своей порции лекарств и протянул ей листочек.

– Милая девушка, это очень и очень важно! Позвоните по этому телефону, – он взял у нее из кармашка шариковую ручку и записал телефон Виктории, – спросите профессора Викторию Львовну Залевскую и передайте ей вот эту информацию. Скажите, что по поручению профессора Зайончковского. Больше ничего можете не объяснять, она поймет. Позвоните?

– Конечно, позвоню, не волнуйтесь, – улыбнулась сестричка и выпорхнула из палаты.

«Как бы не забыла, – переживал профессор, – а то потом Виктория уйдет и все до завтра отложится. Вроде славная девчонка, хорошенькие судьбой не обижены, так на людей свою ущербность не переносят. Хотя что это я? Красивые женщины-то как раз самые стервы и есть…»

Профессор удивился, что это он в свои годы вдруг задумался о женщинах. Перед смертью, что ли?

Надежда сидела в кабинете Виктории за ее письменным столом и от нечего делать точила карандаши. Викторию задержали в лаборатории – что-то там со срочной экспертизой, и теперь Надежда изнывала от нетерпения. Времени – девять часов вечера, и мало того что муж придет раньше ее, так еще и ужина сегодня нет. Она покаянно подумала, так ли уж не прав ее муж, когда запрещает ей совать нос во всякие криминальные истории, а просит только, чтобы она была осторожна и не возвращалась домой в темноте.

«Но ведь это так скучно! – внезапно сказала она самой себе. – Ужасно скучно сидеть дома и заниматься домашним хозяйством. Дай мужу волю, так он и с работы меня заберет. А что? Денег платят мало… Но я же просто зачахну, и мозги совершенно заплесневеют, если я перестану их чем-нибудь занимать. Не решать же, в самом деле, кроссворды, как делает моя мать, чтобы раньше времени не впасть в маразм».

Безрадостные размышления Надежды были прерваны телефонным звонком.

– Простите, это профессор Залевская? – раздался неуверенный женский голос.

– Ее сейчас нет… но если нужно что-то передать…

– Да-да, конечно, – оживилась девушка, – это говорят из больницы по просьбе профессора Зайончковского.

– Говорите, девушка, я записываю! – чуть не завопила от радости Надежда.

– Значит, лаборант Рузаев Юрий Викторович, Рябовское шоссе, дом тринадцать, квартира двадцать два… Это все, но вы передадите профессору Залевской? Я обещала…

– Не волнуйтесь, я обязательно все передам! Спасибо вам! – Надежда повесила трубку и закрутилась по кабинету.

Виктория была занята, да и зачем она нужна? То есть она нужна, и спасибо ей за то, что выяснила насчет флюосцина, но что теперь-то делать? Есть адрес того человека; допустим, по справке можно будет узнать его телефон. Позвонить и спросить: «А не вы ли, случайно, украли из лаборатории профессора Зайончковского ампулу с флюосцином? И не вы ли подложили ее в цветок девушке-скрипачке?» Идиотство какое-то…

Виктория, конечно, скажет, что нужно идти в милицию. Но в какую милицию? Куда конкретно, по какому адресу? В то районное отделение милиции, которое расследует смерть малозаметной пожилой женщины Марии Потаповны? Но профессор Зайончковский болен, а они в этом деле посторонние, их и слушать там не будут. Или обращаться в районное отделение (другого района), из которого приходили в квартиру покойной соседки Зинаиды Павловны? И там рассказывать историю про цветок, приводя в свидетели саму Зинаиду, соседа Ивана Феоктистовича и привлекая Викторию в качестве эксперта? Не поверят, даже заслуги и титулы профессора Залевской не помогут. У них считается, что девушка умерла от естественных причин. Дело закрыто, а поскольку никто их не теребит, то и не станут они начинать расследование.

Либо же она, Надежда, должна идти завтра к следователю Громовой и долго и нудно объяснять той все сначала, что называется, от печки. Вряд ли у Громовой достанет желания и времени слушать невероятную историю, тем более что Надежда и сама еще не понимает, в чем же тут дело. На первый взгляд и связи-то никакой нет в этих смертях, только что девушки были знакомы и обе на скрипке играли. Нет, Громову надо бить неопровержимыми доказательствами, иначе только хуже сделаешь.

Таким образом, убедив себя, что совершенно необходимо разобраться в этом деле спокойно, не привлекая посторонних, Надежда Николаевна Лебедева спрятала листок с адресом подальше в сумочку и тихонько выскользнула из кабинета своей подруги Виктории, тщательно прикрыв за собой дверь.

Скрипка звучала еле слышно, как будто теряющий силы женский голос тихо жаловался на свое одиночество. Он нажал кнопку, остановив запись: она не доставляла уже прежней радости, прежнего умиротворения. И боль, эта мучительная боль, стягивавшая железными обручами его череп, не проходила, а усиливалась от звуков музыки… Значит, он ошибался, эта музыка недостойна его преданности, его служения?

Он обхватил голову руками, стараясь унять боль или хотя бы не дать ей разорвать голову на куски, выплеснуться за пределы его мозга…

Охваченный лихорадочным возбуждением, он взял заранее подготовленную сумку и выбежал на улицу, пошел быстрыми шагами все туда же – туда, куда гнала его боль, туда, куда звала его единственная цель… Он налетел на какого-то толстого старика, тот обернулся и долго кричал вслед злобные и бессмысленные слова, но это было несущественно, это не имело никакого значения. Важно было только одно: он наконец понял, что должен делать, понял, что до сих пор неверно вел себя. Он был слишком деликатен. Сейчас он докажет, что он настоящий мужчина… Ведь им всем, всем этим жалким и жадным самкам, нужно одно: им нужно почувствовать сильную руку повелителя, властелина, хозяина…

Когда-то ему казалось, что Она – не такая как все, но он ошибся. Он видел силуэты на шторах, и его мир перевернулся. И сам он изменится.

Лихорадочно оглядываясь по сторонам, он наконец увидел то, что нужно: старенький побитый «Москвич»-пикап, небрежно припаркованный, грязный, наверняка давно оставленный в переулке. Осмотревшись и убедившись, что вокруг безлюдно, он достал из сумки крючок-отмычку. Повозился с замком, и дверца поддалась. С зажиганием пришлось помучиться гораздо дольше, но его цель так ярко горела впереди, так громко и горячо звала его, что никакие препятствия не могли уже его остановить.

Машина завелась, и через двадцать минут он уже остановился перед тем самым домом…

Теперь началось самое трудное. От него требовалась выдержка, сдержанность, а это так тяжело – держать себя в руках, когда голова раскалывается от боли, а впереди горит цель и зовет, зовет, не умолкая…

Но он взял себя в руки, вышел из машины, по щиколотку провалившись в ледяную кашу, обошел пикап вокруг и приготовился ждать, ждать столько, сколько понадобится… хотя он знал – об этом говорили его внутренние часы, настроенные только на Нее, на Ее распорядок, – он знал, что очень долго ждать не придется, что скоро Она должна появиться.

Одно только смущало его, сидело в глубине сознания маленькой саднящей занозой: что, если Она будет не одна? Ведь он видел второй силуэт на шторах… Что ж, там будет видно, а пока нужно ждать, ждать…

Две старухи, громко разговаривая, вышли из Ее подъезда. Прошли мимо, подозрительно покосившись. Он нагнулся к колесу пикапа, будто проверяя, хорошо ли оно закреплено, – ни к чему, чтобы старые грымзы запомнили его лицо…

Время шло, ледяной холод поднимался по промокшим ногам, охватывал все тело. Его знобило, но он не замечал этого, не обращал внимания на холод, на пронизывающий ветер. Он ждал.

И наконец дождался: хлопнула дверь знакомого подъезда, и на пороге появилась худенькая фигурка со скрипкой. Он внутренне подобрался и в эту минуту в конце улицы показалась милицейская машина с вращающимся синим маячком… Только этого не хватало! Он снова наклонился к колесу, стараясь казаться маленьким и незаметным. «Синеглазка» медленно проехала мимо и скрылась за поворотом. Он облегченно вздохнул и выпрямился. Поднял воротник куртки и пониже натянул на глаза вязаную шапочку, чтобы Она не узнала его раньше времени, – хотя, конечно, Она вообще не узнает его, Она никогда его не замечала, не обращала на него внимания…

Стараясь не торопиться, не делать резких суетливых движений, чтобы не спугнуть Ее раньше времени, он открыл задние дверцы фургона. Она медленно приближалась, опустив глаза, не замечая ничего вокруг. На лице ее была озабоченность, озабоченность и тревога.

Когда он задумал сегодняшнее дело, точнее, когда оно вызрело у него в душе, у него в мозгу, он уже знал, как сделает все это. Все детали возникли сразу, как будто он долго и тщательно готовил операцию. И тот трюк, которым он должен был привлечь ее внимание и усыпить подозрительность… кажется, он видел это в кино или прочел когда-то в давно забытой книге. А может быть, просто увидел во сне – теперь это уже не играло никакой роли.

Он окликнул ее:

– Девушка, посмотрите, кажется, я сбил собаку. По-моему, она еще жива.

– Собаку? – Она подняла на него большие растерянные глаза, и в них мелькнуло сострадание.

– Да, собаку, – торопливо повторил он, стараясь суетливым испугом придать достоверности своим словам. – Вот, посмотрите, я положил ее сюда, чтобы она не окоченела. Как вам кажется, она еще жива?

Не раздумывая, влекомая простой человеческой жалостью, девушка шагнула к раскрытым дверцам пикапа, заглянула внутрь…

– Где собака? – произнесла она удивленно, а он тем временем быстро достал приготовленный заранее платок, пропитанный хлороформом, подошел к девушке сзади и чуть сбоку, словно собираясь показать ей раненое животное, наклонился и прижал платок к ее лицу.

Она забилась, пытаясь вырваться, замотала головой, попробовала закричать – но платок не позволял ей издать ни звука, а сильные чужие руки сжимали как тиски… Она ударила вслепую локтем, не причинив боли, еще несколько раз дернулась. Вязкое облако хлороформа окутало ее сознание, голова закружилась, все вокруг стало каким-то грязно-розовым, и девушка обмякла. Тогда он осторожно и нежно, стараясь не ушибить, не оцарапать свою драгоценную ношу, уложил ее на сложенное вдвое клетчатое одеяло, которым заранее застелил дно пикапа. Заклеил рот пластырем. Руки и ноги связал двумя шарфами – если она придет в себя раньше времени, не сможет ни закричать, ни вырваться. Что-то еще он должен был сделать… Оглядевшись, он увидел в грязи возле задних колес пикапа футляр со скрипкой. Наклонился, поднял его и положил рядом со своей пленницей.

Соня пришла в себя и тут же пожалела об этом: мир встретил ее приступом тошноты и невыносимого головокружения. Стены, пол и потолок менялись местами в темпе шотландской джиги. Тошнота накатила новой волной. Рот был заклеен какой-то липкой дрянью, Соня замычала и замотала головой, чтобы привлечь к себе внимание. В поле ее зрения показался невысокий молодой человек со смутно знакомым лицом. Одет был молодой человек неприметно, во что-то темно-серое, а может, это у Сони перед глазами все было мрачно. Правильно истолковав ее мычание, он отодрал пластырь – между прочим, было очень больно, – и Соню тут же вырвало. Как ни скверно она себя чувствовала, увидев, что при этом почти все попало на его ботинки, Соня испытала злорадное удовлетворение.

После этого немного полегчало, и девушка огляделась. Она сидела на металлическом стуле посреди очень запущенного служебного помещения. Руки у нее были связаны за спиной, ноги привязаны к ножкам стула. Окна в комнате были закрыты плотными шторами. Под потолком горела одинокая лампочка в дешевом металлическом абажуре.

– Воды! – попросила Соня, сморщившись от гадостного привкуса во рту.

Похититель суетливо бросился за деревянную конторскую стойку, достал стакан и эмалированный чайник с отбитым носиком. Налил полстакана желтоватой воды и поднес Соне. Девушка отпила пару глотков, у воды был противный железистый привкус, но ей все же немножко полегчало. Подняв глаза на похитителя, Соня осипшим больным голосом спросила:

– Что тебе от меня нужно? Кто ты такой?

Тот наклонился к ней, уставился лихорадочно горящими, безумными глазами и почти шепотом спросил:

– Ты меня не узнаешь? Неужели ты меня не узнаешь?

Соня еще раз внимательно вгляделась в его лицо. Безусловно, в нем было что-то знакомое. Кажется, она когда-то видела этого человека, только он был тогда мальчиком…

– Постой, – неуверенно проговорила Соня, – ведь ты жил в четвертом подъезде… Юра, да?

Лицо мужчины передернулось мучительной судорогой, он утвердительно кивнул, не сводя с Сониного лица больных глаз.

– Юра, – медленно, убедительно, как маленькому, проговорила Соня, – ну что ты такое придумал? Развяжи меня, не глупи, честное слово. Мне больно. Чего ты от меня хочешь? Мы же росли в одном дворе, неужели теперь ты собираешься сделать… что-то ужасное?

– Нет. – Рот его снова искривила судорога. – Нет, ничего плохого я тебе никогда не делал… Наоборот, я всегда старался помочь тебе, защитить от врагов…

Соня удивленно посмотрела на него:

– Какие враги, какая помощь?

– Ты не замечала… ты не замечала моей заботы, ты вообще не замечала меня, никогда не замечала… Помнишь Жеку Малыгина? Он толкнул тебя, ты сломала руку. Я отомстил ему за тебя…

– Как?! – в ужасе отшатнулась Соня, насколько позволяла спинка стула. – Он погиб, упал с крыши… Так это ты?

– Я, – почти беззвучно ответил Юрий.

– Боже мой! Да ты ненормальный! – Выговорив эти слова, Соня прикусила язык.

Несомненно, похитивший ее тип был ненормальным. Эти горящие глаза, эта странная речь… что-то она Соне напоминала. Но ведь всюду пишут, что психам нельзя говорить, что они психи. Они-то считают себя здоровыми и очень обижаются. Так и случилось.

– Не смей называть меня ненормальным! – истерически выкрикнул Юрий. – Может быть, это все остальные ненормальные, с их мещанской моралью, с их тусклыми глазами и тупыми развлечениями, но ты не должна так говорить мне, ведь все, что я делал, я делал ради тебя, ради тебя и твоей музыки!

– Если ты что-то делал ради меня, – тихо и почти ласково прервала его Соня, – то сделай еще кое-что: развяжи меня.

Неожиданно Юрий преобразился: он отскочил от связанной Сони, на лице его явственно отпечаталась злобная подозрительность.

– А-а! – воскликнул он неожиданно высоким и резким голосом. – А-а! Вот к чему все шло! Ты хочешь добиться моего доверия, убедить в своей искренности и доброте – только для того, чтобы я развязал тебя, а потом отпустил? Нет, дорогая моя, я теперь уже не так глуп и наивен! Я знаю, что ты такая же, как все, и понимаешь только силу. Стоит ослабить узду, стоит дать тебе палец – и ты откусишь всю руку. Я развяжу тебя только тогда, когда буду уверен, что ты не сможешь никуда убежать. Раньше… раньше я верил, что ты особенная, что ты живешь ради своего высшего предназначения, ради музыки, но теперь я понял все…

– Что ты такое понял? – спросила Соня устало-презрительным голосом, ей совершенно не хотелось притворяться ласковой. – Что так изменило твое мнение?

– Я видел! – воскликнул Юрий с болезненным торжеством. – Видел его – того, кого ты приводила к себе домой!

– Совсем больной, – тихо проговорила Соня. – Ну даже если бы я кого-то и приводила – что я, по-твоему, должна спрашивать у тебя разрешения? Да кто ты такой, чтобы диктовать мне, что я могу делать и что не могу? Откуда у тебя такое право?

– Я заслужил это право! – воскликнул похититель патетически. – Я его оплатил своей преданностью, постоянством. Я следил за твоей работой, за твоими выступлениями. Я, только я, по-настоящему понимал твою музыку…

– Знакомые интонации! – проговорила Соня, с новым интересом уставившись на него. – Так это ты постоянно звонил мне по телефону и произносил получасовые монологи о том, что ты, и только ты, по-настоящему понимаешь мое искусство?

– Конечно, я! – с гордостью подтвердил Юрий. – И это действительно так!

– Так это ты, – продолжила Соня, не обратив внимания на его реплику, – это ты постоянно преследовал меня, ходил в темноте по пятам, подкарауливал в темном подъезде?

– Я не подкарауливал тебя, – обиделся похититель, – я оберегал тебя от опасностей… Ты не представляешь, сколько сейчас вокруг разгуливает наркоманов, бандитов, сумасшедших…

– Да-да, насчет сумасшедших это ты очень верно подметил, – вставила Соня с иронией.

Юрий мгновенно отреагировал на эту иронию, вспыхнул и снова выкрикнул высоким истеричным голосом:

– Не смей называть меня сумасшедшим! Я нормальнее многих! А ты… я так много сделал для тебя!

– Господи! Ну что ты такое для меня сделал? – спросила Соня усталым, измученным голосом.

– Я не хотел говорить тебе об этом. – Голос Юрия стал тише, но по-прежнему прерывался от плохо сдерживаемого волнения. – Я не хотел говорить… я хотел, чтобы ты не знала об этом. Ведь настоящие добрые дела должны делаться тайно, без расчета на благодарность, только тогда они имеют цену. Но раз ты так относишься ко мне, раз ты называешь меня… сумасшедшим, я скажу, на что я пошел ради твоей славы. – Голос его стал еще тише, но в нем появились торжественность и гордость. – Я расчистил для тебя дорогу к победе на конкурсе. Теперь первое место тебе обеспечено.

– Что?! – изумленно воскликнула Соня. – Какой конкурс? Какая победа? Я тебя не понимаю!

– Прекрасно понимаешь, – усмехнулся Юрий. – Я говорю о конкурсе имени Вивальди. Ведь ты собиралась в нем участвовать?

– Ну собиралась, – недоуменно ответила Соня. – И что, ты считаешь, что, запугивая и нервируя меня, ты увеличил мои шансы на успех? Или ты увеличил мои шансы, связав руки? Ты знаешь, как я должна беречь свои руки?

– Не в этом дело. – Юрий отмахнулся от ее слов как от назойливой мухи. – Я узнал, что, кроме тебя, главными претендентками на победу в конкурсе были Марианна Ковалева и Анна Гордиенко. Были.

Соня некоторое время смотрела на него, широко открыв глаза, пытаясь осознать смысл сказанного. И наконец до нее дошло.

– Были? – повторила она как эхо. – Девочки умерли… то есть Аня умерла, а Марианну убили… Так это ты?

Юрий смотрел на нее, смущенно и гордо улыбаясь, и ничего не отвечал. Да ей и не нужен был ответ – он был ясен без всяких слов.

– Ты… ты не просто сумасшедший! – выпалила Соня. – Ты настоящее чудовище!

– Вот как? – неожиданно тихо, подчеркнуто сухим тоном произнес Юрий. – Я кажусь тебе чудовищем? А ведь все, что я делал, я делал только ради тебя! Я хотел, чтобы все увидели то, что вижу я… точнее, то, что я видел раньше. Твою исключительность, твою… единственность. А ведь сейчас для того чтобы выдвинуться, мало таланта и трудолюбия, сейчас становятся знаменитыми те, у кого есть богатый спонсор, те, в кого вкладывают деньги, кого раскручивают… У меня денег нет, но я решил помочь тебе теми средствами, которыми мог. Вот, я прочитал эту статью. – Юрий достал из-за конторки сложенный газетный лист и показал его Соне. – Здесь писали, что три основные претендентки на первое место в конкурсе имени Вивальди – это ты, Марианна Ковалева и Анна Гордиенко. Я навел справки и выяснил, что у Марианны есть богатый покровитель… Значит, шансы на победу у вас неравны, ее спонсор использует свои деньги и влияние, нажмет где нужно и добьется приза для своей протеже. А ведь первое место на конкурсе – это контракт с престижным оркестром, это заграничное турне, известность, деньги… Я понял, что должен тебе помочь.

– Боже мой! – воскликнула Соня. – Ты зарезал беззащитную девушку!

– Я должен был это сделать, – угрюмо повторил Юрий, – я ждал ее вечером в подъезде…

– А лампочку ты вывернул или разбил?

– Вывернул, – невозмутимо ответил Юрий. – Если ее разбить, осколки будут хрустеть под ногами и выдадут мое присутствие…

– Когда ты прятался в моем подъезде, ты тоже вывернул лампочку? – упавшим голосом спросила Соня.

– Я не хотел, чтобы ты меня увидела… Неужели ты думаешь, что я собирался и тебя…

– А что я должна думать? Ты не представляешь, как мне было страшно!

– Я только хотел убедиться, что с тобой все в порядке… И потом, я плохо помню тот вечер.

– А тот, когда ты убил Марианну, ты хорошо помнишь?

– Хорошо. – Юрий, кажется, не почувствовал сарказма в ее голосе. – Я помню каждую секунду. Марианна вошла в подъезд, чертыхнулась, увидев, что там нет света, и двинулась к лифту. Я долго ждал ее, глаза немного привыкли к темноте; и потом, на ней была светлая шуба… я подошел к ней, стараясь не шуметь… она стояла возле лифта, нажала кнопку… я ударил один раз, очень сильно, и понял, что удар достиг цели… Она только коротко вскрикнула и упала как подкошенная… Я не стал проверять пульс…

– Боялся испачкаться кровью или просто не хотел дотрагиваться до убитого тобой человека?

– Не знаю… – отстраненно протянул Юрий. – Этого я не помню. Кажется, я просто был уверен, что она умерла, уверен, и все…

– И жалость не шевельнулась в твоем сердце?

– Что тебе нужно?! – закричал Юрий. – Ведь я это делал ради тебя!

– А тебе не приходило в голову, – тихо спросила Соня, – что мне не нужна победа такой ценой?

– Ты не узнала бы об этом. А потом – людей не останавливает то, что они получают призы и победы за деньги своих спонсоров? По-моему, это нисколько не лучше…

– Но у Ани Гордиенко не было никакого спонсора! Зачем ты убил ее? И как убил? Ведь я слышала, что Аня умерла своей смертью!

– После смерти Марианны я подумал, что начатое дело нужно довести до конца. То есть если я избавил тебя от одной соперницы, то должен избавить и от второй. Но на этот раз нельзя было действовать по-прежнему. Ведь если бы вторая участница конкурса была убита, эти два убийства обязательно связали бы между собой, подумали бы, кому это выгодно, и могли обратить внимание на тебя… А этого я никак не мог допустить.

– Вот спасибо-то! – из последних сил сыронизировала Соня. – Уж извини, книксен никак не могу изобразить, поскольку связана.

– Поэтому, – продолжал Юрий, оставив без внимания Сонин выпад, – я должен был обставить все так, как будто Анна умерла естественной смертью. К счастью, одна моя знакомая, назойливая старая тетка, вечно доводившая меня своей заботой, работала в лаборатории инсектицидов какого-то гнилого института, то есть постоянно имела дело с ядами. Я, конечно, не мог ей сказать: «Тетя Маша, принесите мне с работы яду, хочу одну девушку отравить». Начал ныть, что хочу устроиться на работу в приличное место, покрутиться среди интеллигентных людей… Ну она уж так была рада! Она только и мечтала пристроить меня в свой гадюшник – и под присмотром, и делом занят приличным… по ее мнению. Там я, конечно, не долго проработал – выяснил аккуратно, какой яд подходит для моих целей, припрятал одну ампулу, а все остальные разбил, чтобы эти ученые козлы не стали пересчитывать и выяснять, куда что делось. Ну, меня оттуда, конечно, выгнали в шею. А мне того и надо… И тете Маше за меня досталось. – Юрий ухмыльнулся.

– Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, – вставила Соня.

Юрий ответил на ее реплику неожиданно напряженным взглядом.

– Да, ты права… – Он немного помолчал и продолжил: – Этот яд очень удачный – действует постепенно при вдыхании. В организме обнаружить его почти невозможно. Вызывает нарушения кровообращения и приводит человека к чему-то вроде инсульта. То есть картина смерти вполне естественная…

– Надо же, как ты подковался! – с иронией произнесла Соня. – Выражаешься как заправский судмедэксперт.

Ей казалось, что, иронизируя, остря, разговаривая с этим человеком, она как бы понемногу приручает его и чем дольше они общаются, тем труднее ему будет сделать то, что он собирался… А что он собирался с ней сделать, она боялась даже думать.

Юрий посмотрел на нее с насмешливым неодобрением, как будто прочел ее мысли, и продолжил:

– Теперь передо мной возникла следующая задача: яд у меня был, мне нужно было подсунуть его Анне. Я выяснил ее расписание и несколько раз, тщательно рассчитав время, подкараулил ее возле дома и как бы случайно встретился с ней в лифте. Здоровался, улыбался… Скромно, как воспитанный человек, никакой навязчивости… в общем, создал у нее впечатление, что живу в этом же подъезде. А потом купил в цветочном магазине горшок с красивым экзотическим растением, снова подкараулил Анну – на этот раз прямо на лестнице – и сказал: «Девушка, простите, я в этом доме живу недавно, никого не знаю. И мне буквально не к кому обратиться…»

Вижу, она уже рот открывает, чтобы послать меня подальше, – думает небось, что сейчас чего-нибудь у нее буду просить, и быстренько продолжаю, чтобы не дать ей опомниться: «Я, видите ли, уезжаю в командировку на месяц, а у меня в квартире живет замечательный цветок. – И сразу ей этот цветок продемонстрировал, он у меня с собой был в полиэтиленовом пакете. – Так вот, не могли бы вы на время моей командировки взять этот цветок к себе? Он вообще-то неприхотливый. Достаточно поливать его раз в два дня. Но за месяц, конечно, погибнет, а жалко… И характер у него хороший, общительный».

Ей видно неудобно стало, что плохо про меня подумала, да к тому же цветок я выбрал действительно красивый. Ну она его и взяла в руки. Я ей еще что-то такое про этот цветок заливал, чтобы не дать опомниться, а потом сказал: «Большое спасибо. Когда вернусь из командировки, я к вам за цветком зайду». И быстренько откланялся, якобы на самолет опаздываю. Она так растерялась, что даже забыла спросить, из какой я квартиры.

А яд из ампулы я перед самой встречей на цветок вылил – он на растения никак не действует, поэтому его как инсектицид и хотели использовать…

– Ужас какой! – невольно вскрикнула Соня.

Юрий бросил на нее непонимающий взгляд и пожал плечами:

– Ампулу я раздавил на пустыре, на свежем воздухе, там не могла создаться опасная концентрация, а потом упаковал горшок с цветком в пластиковый пакет и приоткрыл его только на несколько секунд, когда показывал цветок Анне, так что опасность была минимальной.

– Какая предусмотрительность! – Соня презрительно усмехнулась.

Юрий снова бросил на нее равнодушный взгляд и продолжил:

– Через некоторое время я зашел со служебного входа в филармонию и увидел там некролог. Дело было сделано.

– Ну а что же теперь? – тихо спросила Соня. – Если, как ты считаешь, ты так много сделал для моей победы в конкурсе, какого же лешего тебе теперь нужно? Зачем ты меня похитил? Ведь если ты меня убьешь, я точно не смогу участвовать в конкурсе!

– Я хотел, – говорил Юрий, совершенно ее не слушая, – я хотел подарить тебе мир. Совсем как в сказке: бедная Золушка вдруг становится принцессой. Кстати, – он как-то неприятно хихикнул, – у нас и получилось бы как в сказке. Там тоже устранили противных сестер-соперниц Анну и Марианну. Золушке помогла фея, я тоже мог бы стать твоей феей…

– Господи! – в панике произнесла Соня и добавила громче, чтобы достучаться до больного сознания: – Насколько я помню, фея в сказке не убивала старших сестер и Золушка взяла их к себе во дворец.

Она хотела сказать еще о том, что счастье Золушки не в богатстве и нарядах, а в том, что она встретила прекрасного принца, но решила не усугублять.

– Ты же не только девочек убил, а похоже, и меня собираешься…

– Я не собираюсь тебя убивать, – ответил Юрий голосом обиженного ребенка.

– А что же ты собираешься делать? Запереть меня в клетку и кормить сосисками через прутья? Тоже неплохой вариант!

– Стоило бы! – зло бросил Юрий. – Хорошего отношения ты не ценила. Как все женщины, ты понимаешь только грубую силу. Кто он – этот твой… приятель? Наверняка ничего не смыслит в музыке.

– Слушай, ты, глубокий ценитель! – взорвалась Соня. – Я не собираюсь обсуждать с тобой своих друзей. И не собираюсь спрашивать разрешения встречаться с ними.

– Вот как ты заговорила! – Юрий усмехнулся. – Не собираешься! Ну, дорогая моя, ты и не сможешь ни с кем встречаться. Теперь я – твой единственный друг, я – твоя аудитория, ты будешь играть только для меня, жить, пока я позволю, и делать то, что я пожелаю! Ты понимаешь только силу – так вот: сила на моей стороне.

«Что делать? – думала Соня. – Он маньяк, совершенно ненормальный. Но при этом, как все маньяки, хитрый и изворотливый… Как хитро этот мерзавец втерся в доверие к Ане Гордиенко. А как он сумел обмануть меня – купил на жалость к сбитой собаке… Его могут не поймать еще очень долго. А может быть, и вообще никогда».

Я заранее пришел к служебному входу капеллы. В этих нарядных, ухоженных проходных дворах даже в такой поздний час было довольно людно – вечерние прохожие спешили по делам, срезая дорогу с Конюшенной на Мойку.

Цепочка пешеходов понемногу редела. Наконец служебные двери распахнулись и во двор, оживленно разговаривая, начали выходить музыканты – женщины в коротких шубках поверх длинных концертных платьев, мужчины сверкали белоснежными манишками из-под незастегнутых пальто. Громко обсуждали закончившийся концерт, строили планы на вечер.

– Ты слышал, как лажанулся Костенька во второй части? – насмешливо говорил вальяжный брюнет невысокому толстячку с лоснящимися щеками. – Поехали к Геше пиво пить!

Поток оркестрантов тоже понемногу убывал. Соня все не появлялась. Я начал нервничать, в душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Из дверей вышла представительная дама с высокой сложной прической, какие нормальные женщины не носят уже лет тридцать. Она остановилась на пороге, оглядываясь, – наверное, ее кто-то должен был встречать.

– Простите, – обратился я к ней, – вы, случайно, не знаете, Соня Сухарева еще не ушла?

– Сухарева? – Дама взглянула на меня сверху вниз с обиженным удивлением. – Сухарева, молодой человек, сегодня на концерт не явилась.

– Как не явилась? – спросил я каким-то глупым голосом. – Вы уверены?

– Еще бы мне не быть уверенной, если я сама объявляла о замене. Даже позвонить не удосужилась…

Не дослушав тетку, я развернулся и кинулся к Сониному дому. Перевел дыхание я только перед самой дверью квартиры, надавил кнопку звонка… Дома ее не было. Дело не только в том, что она не открыла мне дверь – даже звонок звучал за дверью так особенно, как может звучать дверной звонок только в пустой квартире. Я еще постоял перед дверью. Позвонил еще несколько раз и пошел прочь, убеждая себя, что ничего не произошло. То есть, наверное, произошло – иначе она не пропустила бы концерт, – произошло, но не с ней. Она ведь упомянула как-то своего больного отца. Наверное, ему стало хуже и она поехала к родителям… Да, но тогда она должна была хотя бы позвонить в капеллу!

Дома меня дожидалась бабуля, не ложилась спать. Видно было, что ей очень хочется расспросить меня, но я повел себя довольно хамски. Ушел в свою комнату и закрыл дверь. Спать, конечно, не мог – в голову лезли всякие ужасы.

С утра пораньше Надежда позвонила в справочную и выяснила, что по интересующему ее адресу телефон не зарегистрирован.

Была суббота, и муж уже убежал на халтуру. Надежда посидела немного над картой города, вроде бы случайно вычислила маршрут, которым удобнее всего было добираться до Рябовского шоссе, оделась попроще и вышла из дома, решительно выбросив из головы все предупреждения своего мужа.

«Не зря говорят – горбатого могила исправит! – посмеивалась она, шагая к метро. – Ко мне это имеет самое прямое отношение. И Саша ничего не сможет сделать с духом авантюризма, что сидит во мне с пеленок, а скорее всего – это такой ген. А люди еще не научились изменять генную структуру, несмотря на то что ученые утверждают обратное…»

Надежда поднялась на пятый этаж. Нужная ей дверь была в дальнем конце площадки. Давненько ей не приходилось видеть таких дверей. Весь косяк был испещрен табличками с фамилиями жильцов и разнокалиберными кнопками дверных звонков.

Когда-то практически каждая дверь в городе выглядела точно так же, но большая часть коммуналок давно расселена, жильцы разъехались по спальным районам или по еще более удаленным местам… Иных уж нет, а те далече…

«А.В. Твердохлебов» – выведено аккуратным чертежным шрифтом на прямоугольнике плотного, слегка пожелтевшего картона.

«Свиристицкий» – лаконично сообщает карточка, отпечатанная на недорогом, но практичном струйном принтере.

«В. Муфлонова» – кокетливо нарисованные цветными фломастерами буквы украшены несколько безвкусными хвостиками и завитушками.

«Нутриевич И.К.» – выгравировано на аккуратной металлической пластинке.

«А.Я. Гурфинкель» – слегка наклонные буквы с нервным подскоком на желтой картоночке, прикрытой куском поцарапанного оргстекла.

Выше всех этих табличек и записок красовалась медная пластинка с изящно гравированным обращением: «Прошу повернуть», смысл которого давно утерян в вихре пролетевших лет. Ниже всей этой коммунальной клинописи – большая обшарпанная кнопка с призывной надписью «Общий звонок».

Поскольку фамилия Рузаев на двери не значилась, именно общую кнопку Надежда и надавила с некоторым душевным трепетом. Она не знала еще, что скажет В. Муфлоновой или Нутриевичу И.К., но полагалась на вдохновение и никогда не подводившую ее хорошо развитую женскую интуицию.

Гулкое дребезжание звонка хорошо было слышно за дверью, но никто не спешил открывать. Надежда выждала приличествующее случаю время и снова позвонила.

Никто не появился. Более того: упоминавшаяся хорошо развитая интуиция подсказывала ей, что никто и не появится, что в квартире попросту никого нет. Об этом, помимо интуиции, говорило полное отсутствие за дверью каких-либо скрипов или шорохов и особенная гулкость раскатывающегося за дверью звонка – такими гулкими бывают только пустующие комнаты и квартиры.

Решив не доверять своей интуиции и до конца проявить упорство, Надежда позвонила В. Муфлоновой, справедливо посчитав ее наименее чопорной и закомплексованной из жильцов квартиры. Не дождавшись ответа, она последовательно перебрала А.В. Твердохлебова, И.К. Нутриевича, Свиристицкого, А.Я. Гурфинкеля. Звонки раздавались в разных концах квартиры – резкие и глуховатые, требовательные и заискивающие, кокетливо-заливистые и деловито-сухие, – но никто на них не отзывался, ничьи шаги не раздавались в глубине квартиры.

Надежда устало прислонилась к косяку.

«Ну вот, – подумала она, – зря тащилась в такую даль. И поделом мне – говорят же, дурная голова ногам покою не дает. Прав муж: лезу вечно не в свое дело… Надо сидеть дома и обеды готовить… кстати, обеда-то сегодня у меня и нету. Саша придет с работы – чем я его накормлю? И кот голодный…»

Окончательно решив плюнуть на свое дилетантское расследование и вернуться к безнадежно запущенному домашнему очагу, Надежда напоследок подергала дверную ручку… И дверь послушно распахнулась.

Надежда удивленно уставилась на нее. Дверь вообще не была заперта.

Чувствуя себя авантюристкой, взломщицей, домушницей, серьезная на первый взгляд и не очень молодая женщина Надежда Николаевна Лебедева вошла в чужую квартиру и огляделась.

Большой полутемный коридор был почти пуст. На полу стояло только несколько картонных коробок из-под маргарина безо всякого содержимого, валялся один левый стоптанный ботинок сорок шестого размера и моток медного провода. Обои на стенах висели клочьями, и даже лампочка из болтавшегося под потолком электрического патрона была вывинчена.

Надежда догадалась, на каком витке исторического развития она попала в эту квартиру. Видимо, коммуналка была уже куплена кем-то и расселена, прежние жильцы разъехались по новым местам, вывезли вещи и даже не заперли за собой дверь. Но тогда здесь нет и того, кто ей нужен, того, кого она искала…

Но та же самая проклятая хорошо развитая интуиция, из-за которой Надежда уже столько раз влипала в самые разные неприятности – от мелких до очень серьезных, почти катастрофических, – эта интуиция заставила ее идти дальше.

Надежда медленно двинулась по коридору, останавливаясь на каждом шагу и оглядываясь по сторонам. Первая дверь, плотно прикрытая. Интуиция молчит. Вторая дверь, чуть приотворенная. Интуиция по-прежнему молчит, но Надежда на всякий случай потянула на себя ручку двери и заглянула в комнату.

Пустая комната, рваная косметичка и банка из-под пива на полу, на стене – прошлогодний календарь с рекламой парфюмерной фирмы и несколько темных прямоугольников на обоях в местах, где висели другие календари или репродукции. Наверняка здесь жила легкомысленная В. Муфлонова. Надежда закрыла дверь и двинулась дальше по коридору. Третья дверь оставила ее совершенно равнодушной, но перед четвертой сердце бешено заколотилось. Интуиция кричала, вопила, надрывалась: это здесь!

Надежда дернула ручку двери, и дверь медленно открылась. Конечно, тот, кто жил здесь, так был захвачен своей страстью, своим безумием, что ему было не до таких мелочей, как сломанный замок на двери. А в том, что он жил здесь, Надежда не сомневалась. Однако все же какие-то меры предосторожности жилец принял. Услышав странный звук, Надежда подняла голову и увидела подвешенный над дверью старый, позеленевший от времени колокол. Поскольку Надежда открыла дверь очень аккуратно, колокол едва звякнул. Но если распахнуть дверь рывком, то раздастся довольно громкий звон.

Комната была пропитана запахом безумия, запахом одержимости. На обоях, приколотые булавками, сплошным ковром развешаны фотографии. Одно и то же лицо, одна и та же девушка. Надежда никогда не видела ее, но под фотографиями были прикреплены афиши и газетная вырезка. «Софья Сухарева» – это имя было обведено красным фломастером, чтобы отличаться среди других участников ансамбля. Полудетское лицо, большие серые глаза… Вот она на сцене филармонии, прижимает скрипку к подбородку, смычок в высоко поднятой руке… Вот она идет по улице, зажав под мышкой скрипичный футляр… Вот стоит на пороге своего дома… Вот выходит из дверей консерватории… Вот бредет, устало ссутулившись по Театральной площади… Фотографии, фотографии… Вся стена была увешана ими.

Соня Сухарева! Та самая молодая скрипачка, с которой познакомился Андриан в филармонии совершенно случайно. А выходит, что не случайно.

Надежда почувствовала желание облокотиться на что-нибудь, потому что ноги ее не держали. Однако это было не от неуверенности, а от потрясения – уж очень большое впечатление производила стена фотографий. В душе же ее, наоборот, не было места сомнениям, вся обстановка комнаты говорила, что она на правильном пути.

Оторвавшись от фотографий, Надежда окинула взглядом комнату.

Узкая неудобная кушетка, пара обшарпанных стульев, старая, грубо сколоченная табуретка – обстановка комнаты была более чем скудной. Только довольно приличный магнитофон на полу немного выбивался из общего спартанского стиля.

Рядом с магнитофоном стоял деревянный сундучок. Крышка потемнела от времени, но чувствовалось, что сундучок еще крепок. Старинная вещь, хоть и не очень ценная. Надежда наклонилась и открыла крышку. Внутри лежала стопка толстых тетрадей в клеенчатых разноцветных переплетах и несколько магнитофонных кассет. Надежда наскоро перебрала все и не нашла в сундучке больше ничего. Внизу лежал плотный лист бумаги, который оказался рекламным проспектом. «Яхт-клуб» – было напечатано голубым по белому, а вдали виднелись яхты, плывущие под парусами, и море – все в барашках. Дальше шла традиционная надпись «Добро пожаловать!» и внизу мелким шрифтом адрес. Плакат был старый, десятилетней давности, и использовался хозяином, чтобы прикрывать дно сундучка, здорово изъеденное древоточицей.

Надежда взяла наугад тетрадь, раскрыла ее и прочитала:

«Это было ранней весной, в начале марта. Только воробьи почувствовали уже приход весны и галдели как ненормальные. Я поднимался я санками в руке на деревянную горку и вдруг увидел Ее…»

С трудом я дождался утра. Когда наступило приличное для звонков время, набрал Сонин телефон.

И трубку мгновенно сняли.

– Соня! – чуть не закричал я. – С тобой все в порядке?

– Кто это говорит? – прозвучал в трубке немолодой и очень встревоженный женский голос.

– Это Андриан, Сонин друг, – ответил я. – А где Соня?

– Я Сонина мама, и я тоже хотела бы знать, где Соня. Сегодня она не ночевала дома. Мы очень волнуемся – я и муж. А он – Сонин отец – очень нездоровый человек, ему волноваться нельзя. Как вы сказали вас зовут? Андрей?

– Андриан.

– Скажите, Андрей, когда вы последний раз ее видели?

– Я разговаривал с ней вчера утром, мы договорились, что я встречу ее после концерта. – Я хотел было сказать, что на концерт она не пришла. Но вовремя прикусил язык и, чтобы не волновать еще больше пожилых людей, добавил: – Но я опоздал.

– Очень жаль, Андрей, – сухо ответила женщина. – Если вы узнаете, где Соня, позвоните мне, пожалуйста. – Она назвала номер телефона и закончила разговор.

Я стоял возле телефона с совершенно идиотским видом. Даже дышать мне стало как-то тяжело и больно, как после сильного удара в солнечное сплетение. И в это время телефон зазвонил.

Я схватил трубку и опять закричал:

– Соня, это ты?

– Нет, это не Соня. – В трубке снова был женский голос, но на этот раз я узнал Надежду Николаевну. – А что с Соней?

– Она пропала. Вчера не пришла на концерт и не появилась дома. И у родителей ее тоже нет.

В трубке на некоторое время воцарилось молчание. Так что я подумал, что связь прервалась, но наконец Надежда Николаевна заговорила, причем голос у нее здорово изменился – такое в нем звучало беспокойство.

– Кажется, я знаю, в чем дело. Давай встретимся и поговорим.

– Где? – спросил я упавшим голосом.

– Быстрее всего получится в метро. Знаешь, на станции «Маяковская» есть такие длинные скамейки?

Я бросил трубку и побежал к метро.

Надежда Николаевна сидела на скамейке и вид имела несколько растерянный и огорошенный, что для нее вообще-то нехарактерно. Я с ходу повторил, что Соня пропала, со вчерашнего дня ее никто не видел.

– Я только что была в одном доме, – задумчиво проговорила Надежда.

– В каком доме! – Я не на шутку рассердился. – Вы не поняли? Соня пропала!

– Не кипятись. Сядь и послушай.

Я сел рядом, но от волнения не сразу понял, о чем она говорит. Надежда рассказывала, что была в какой-то нежилой квартире – как она туда попала, я не понял, видимо, отключился на какое-то время, думая о Соне, – но когда она стала говорить о том, что в этой квартире прямо-таки музей – сотни Сониных фотографий, и все такое, – я стал слушать внимательно. По всему выходило, что живет там маньяк, и маньяк этот зациклен на ней, на Соне!

Я вспомнил вдруг про странные Сонины отношения с телефоном, про то, как напряженно в первую нашу встречу она говорила с кем-то, а во второй раз вообще отключила телефон. И вообще какая она была нервная и запуганная. А я, идиот, вместо того чтобы поговорить с ней, настоять на том, чтобы она поделилась со мной своими неприятностями, болтал о всякой ерунде! Кретин!

– Так он ее и похитил! – Я так это выкрикнул, что проходившая мимо рыжая тетка шарахнулась в сторону и наступила на чужого пекинеса.

– Очень может быть, – кивнула Надежда. – Но вот куда он мог ее увезти? В квартире у него я была, там никого нет, да и не стал бы он держать похищенную девушку в городском доме – маньяк-то он маньяк, но не дурак же! Нужно какое-то уединенное и безлюдное место…

Я в тоске уставился на проходящую мимо нас толпу. Найти в огромном, многомиллионном городе двух человек – задача неразрешимая, похлеще, чем найти иголку на автомобильной свалке…

– Ну-ка, – довольно невежливо говорю я Надежде Николаевне, – повторите еще раз все про эту психованную комнату, а то я первый раз невнимательно слушал.

Надежда нисколько не обиделась – неплохая она все-таки тетка – и начала сначала:

– Вошла я в эту комнату, дверью задела колокол, небольшой такой, медный…

– Рынду, – механически уточнил я.

– Что? – переспросила Надежда. – Какая еще рында?

– Ну, рында, корабельный колокол так называется.

– Корабельный?! – Надежда прямо подскочила. – А я-то думала, что это за сундучок! Это же морской сундук, матросский, рундук, кажется, называется!

Я смотрел на нее, ничего не понимая, но она начала все объяснять:

– Там вещей почти никаких не было, только магнитофон и сундучок на полу, в котором лежали его дневники и магнитофонные кассеты. Так вот этот сундучок – явно матросский, с какого-нибудь корабля. Как и колокол – ну, рында. А на дне сундучка лежала листовка я рекламой яхт-клуба. Все одно к одному, вот я и думаю: уж не работает ли наш псих в яхт-клубе? Сторожем, допустим. Судя по тому, что я о нем знаю, ни на какую другую работу его бы не взяли. А если так, яхт-клуб зимой – самое подходящее место для того, чтобы прятать похищенную девушку: там уж точно сейчас ни души – кричи не кричи, никто не услышит. – Вдруг она тряхнула головой и говорит: – Наверное, я сошла с ума. Ерунда все это, домыслы одни. Даже то, что он похитил Соню, не больше чем предположение, а уж насчет яхт-клуба – это и вовсе бред.

– А что-нибудь другое у нас есть? – спрашиваю я. – Нет у нас ничего другого, значит, надо ехать в этот яхт-клуб. Там адрес-то был на листовке?

Надежда Николаевна напрягла память и вспомнила словосочетание: Шкиперский проток. А дальше – все, хоть тресни.

– Ну ладно, – говорю я, – Шкиперский проток – это на Васильевском острове, место я знаю, поехали туда, а яхт-клуб как-нибудь найдем.

Шкиперский проток – малолюдное место в любое время года, а сейчас там вообще ни души. Мы прошли узким переулком, перешли по мостику большой замерзший водоем и оказались перед воротами. На воротах был нарисован белой краской по трафарету якорь на фоне силуэта корабля. Надежда Николаевна замахала руками:

– Вот! Вот оно! Я вспомнила! На той листовке точно такой же рисунок был!

Я ей говорю:

– Это очень хорошо, наверное, это логотип яхт-клуба, только кричать не надо – он может нас услышать.

Рядом с воротами была маленькая калиточка, к счастью, не запертая. Мы прошли внутрь и оказались на настоящей свалке. Проржавевшие корпуса катеров, яхт и прочая водоплавающая дрянь валялись вокруг в живописном беспорядке. Осторожно обходя рытвины и ямы, пробираясь между торчащими из земли обломками и ржавой арматурой, мы двинулись в глубину участка. Впереди виднелось одноэтажное здание – то ли дирекция, то ли просто мастерские. Окна были плотно зашторены. Мы подошли к дому. Изнутри раздавались голоса.

Соня проснулась в крошечной душной комнатке без окон. То есть было маленькое зарешеченное окошко высоко под потолком. Комнатка была отгорожена в свое время от общего помещения, потому что в ней находилась несгораемая касса – по Сониным подсчетам, ровесница Первой мировой войны. Ящик был заперт. Кроме него, в комнатке раньше помещались еще, должно быть, только письменный стол и стул, но теперь никакой мебели не было, только в углу Юрий приготовил Соне спальное место из картонных коробок, прикрытых выгоревшим лодочным брезентом. О том, что все помещение имеет отношение к яхт-клубу, Соня догадалась по плакатам, развешанным на стенах.

Соня раскрыла глаза, поглядела на решетку на окне и со стоном закрыла глаза вновь. У нее была слабая надежда, что весь ночной кошмар ей приснился, но, к сожалению, надежда не оправдалась.

Вчерашние разговоры ни к чему не привели, Юрий заметил, что от усталости Соня упала бы со стула, если бы не была привязана, и проводил ее в эту комнатку. Соня была так измучена, что не сопротивлялась. Но сегодня она чувствовала себя лучше и попыталась собраться с мыслями. Что делать? Как вырваться из рук обезумевшего маньяка? Это помещение находится вдали от людей. То есть если это помещение яхт-клуба, то зимой здесь никто не бывает. Этот ненормальный не притащил бы ее сюда, если бы не был уверен, что ему никто не помешает. Он очень хитер и предусмотрителен, даром что псих.

Соня подошла к двери и затарабанила в нее.

– Открой!

Через некоторое время в замке повернулся ключ. Соня остро пожалела, что нет у нее под рукой ничего тяжелого. Шарахнуть бы его по голове и бежать отсюда. Ее похититель стоял на пороге взъерошенный, потертый и необыкновенно противный. В руке у него был нож.

– Это чтобы ты не заблуждалась на свой счет! – хмыкнул он. – Не сомневайся, я мигом пущу его в дело.

– Я не заблуждаюсь, – угрюмо ответила Соня, – я знаю, что ты убийца. Но хочу тебе сообщить, что мне нужно пить, есть, в туалет и хорошо бы умыться, не говоря уж о душе. Если ты собираешься держать меня здесь, то как насчет быта? Ты продумал этот аспект?

Мелькнувшая в его глазах растерянность объяснила Соне, что бытовой аспект он как-то не продумал, не успел в суматохе. Однако он ушел и тотчас вернулся со старым ведром.

– Это тебе вместо туалета! – усмехнулся он.

– А вода?

– Об этом после. – Он снова захлопнул дверь.

Соня стиснула зубы. Невозможно представить, до какого бешенства может довести женщину отсутствие горячей воды и необходимых удобств. Когда через десять минут в замке снова повернулся ключ, Соня всерьез подумывала, не надеть ли своему мучителю на голову ведро со всем содержимым, но удержалась.

Он вывел ее в большое помещение, причем все время держал нож возле шеи, так что она не могла и шевельнуться. Соня с удивлением заметила, какой он сильный. Впрочем, что удивляться, маньяки все сильные. Он отвел ее в угол, где Соня с ужасом увидела валявшуюся тонкую, но прочную цепь, на конце которой просматривалось что-то вроде ошейника.

– Садись, – приказал он.

– Неужели ты хочешь посадить меня на цепь? – закричала она. – Юра, опомнись, что ты делаешь?

– Заткнись! – закричал он в ответ, брызгая слюной. – Ты будешь делать только то, что я скажу. Отныне я твой хозяин!

Она оттолкнула его руку с ножом и бросилась бежать, но споткнулась о какие-то наваленные железяки, больно ушибла ногу и упала. Похититель нагнал ее одним прыжком, поднял на ноги и сильно ударил по лицу. Девушка сникла, и тогда он закрепил металлический браслет с цепью у нее на ноге.

– А теперь слушай внимательно! – заговорил он, расхаживая взад и вперед, как лектор перед аудиторией. – Твоя жизнь зависит от тебя самой. Ты будешь играть только для меня. – Он кивнул на скрипку. – Хочешь есть – играй, пить – тоже самое. Играй хорошо, старайся, как будто тебя слушает самое строгое жюри. Отныне я единственный ценитель твоей игры! – закричал он, и в голосе этом не было уже ничего человеческого.

– Ты… не шутишь? – наконец спросила потрясенная Соня. Ей снова начало казаться, что перед глазами кошмарный сон.

– Я не шучу! – кричал он. – Когда ты поймешь, что я не шучу?! Играй! – Он протягивал ей скрипку.

Соня видела много фильмов про маньяков. И там везде жертвы умоляли о пощаде, тем самым оттягивая время, и доблестная американская полиция вовремя приходила на помощь. И еще она знала, что нельзя спорить с сумасшедшими и нужно делать, как они велят.

Соня встала, выпрямилась, насколько позволяла цепь, и взяла в руки скрипку.

– Играй! – В голосе Юрия прорезался визг.

– Нет! – твердо ответила Соня. – Я не буду играть. Если ты хочешь меня убить – сделай это прямо сейчас, потому что играть я не буду для тебя никогда и ни за что. Ни за еду, ни за жизнь. Ты все равно убьешь меня рано или поздно, так что лучше сделай это сразу.

Он издал звериный рык и подошел к ней с ножом, но Соня твердо встретила его взгляд. Белки были красными от недосыпания и ярости.

– Мне нужна твоя музыка, – проскрипел он.

– Нет! – одними губами ответила Соня, но он понял.

– Через три дня ты начнешь околевать от голода, тогда посмотрим, не изменишь ли своего решения, – процедил он.

Тогда Соня схватила струны и дернула что было сил. Пальцы обожгла боль. Пимм! – лопнула струна и ударила Соню по руке. Соня выронила скрипку. Ее мучитель занес нож и вдруг остановился на полдороге, прислушался. Теперь в наступившей тишине Соня тоже расслышала скрип шагов на крыльце, негромкий скрежет замка. Соня открыла рот, чтобы позвать на помощь, но он одной рукой схватил ее за плечи, чтобы не вырывалась, а другой ловко залепил рот пластырем.

Соня замерла в растерянности: может быть, к ней идут на помощь? Она хотела верить в это и боялась верить: маловероятно, что их можно найти в этом Богом забытом углу. Скорее всего это бомжи рыщут, чем бы поживиться, или место, где можно без помех распить бутылочку. Услышав голоса, они могут просто убежать.

И девушка замерла, стараясь не звенеть цепью.

Юрий обежал взглядом комнату, схватил стоявшее у стены весло, отпрыгнул к двери и замер сбоку от нее, подняв весло над головой. Дверь едва слышно скрипнула и приоткрылась. На пороге появился человек… Соня не поверила своим глазам: это был Андриан.

Соня замычала, но опоздала на долю секунды: тяжелое весло опустилось на голову Андриана, и он рухнул на пол без сознания.

Соня пришла в себя от оглушительного крика и поняла, что это она сама так кричит, потому что пластырь, наскоро прилепленный ее мучителем, отстал и рот был свободен. Андриан лежал на полу у порога, не подавая признаков жизни, Юрий стоял чуть в стороне, опираясь на весло, как пресловутая гипсовая скульптура советских времен, а перед ним стояла незнакомая женщина средних лет, переводя глаза то на Соню, то на ее похитителя. Только на безжизненное тело у дверей она старалась не смотреть.

– А ты еще кто такая? – спросил Юрий в злобном раздражении.

Женщина посмотрела на него странным задумчивым взглядом и заговорила:

– «Она шла через двор в коротком черном пальтишке, прижимая к груди скрипичный футляр, и в Ее серых глазах было что-то такое, о чем ты раньше не подозревал…»

Соня поразилась, как под действием этих слов изменилось лицо Юрия. Оно резко побледнело, осунулось, Юрий впал в транс, загипнотизированный словами незнакомки; глаза его стали прозрачными и смотрели, казалось, куда-то внутрь.

В то же время краем глаза Соня увидела, как зашевелился возле дверей, приходя в сознание, Андриан. Стараясь не выдать его случайным взглядом, она смотрела только на своего похитителя. Вдруг молниеносная тень метнулась от двери, и Андриан набросился на маньяка, стараясь схватить его за горло. Видимо, удар веслом давал о себе знать – прыжок оказался неточен, Юрий покачнулся, но вывернулся из железных объятий противника, упал на пол, перекатился и снова вскочил, схватил прислоненный к стене тяжелый якорь с острыми, хищно загнутыми лапами и, размахивая над головой этим страшным оружием, двинулся на Андриана.

Соня скорчилась в углу, в ужасе наблюдая за поединком. Стараясь избежать удара якорем, Андриан пригнулся, затем, сгруппировавшись, бросился под ноги своему врагу и, упершись ногой в его живот, бросил Юрия через голову… Раздался жуткий, душераздирающий крик, перешедший в сдавленный хрип и закончившийся тишиной. Соня встала и увидела своего похитителя. Он лежал на полу в луже темной крови, прозрачные глаза смотрели в потолок с выражением безграничного удивления. Из груди Юрия торчала острая якорная лапа: падая, он напоролся на нее и был убит собственным страшным оружием…

Соня дернула цепь и в голос зарыдала.

Я сидел на скамейке, тупо глядя на грязный пол под ногами. Соня тихо всхлипывала в плечо Надежды Николаевны. Та машинально гладила ее по голове и бормотала что-то успокаивающее. Сколько прошло времени – не помню. Наконец Надежда мягко отодвинула от себя Соню и прошла посмотреть на тело несчастного ненормального. Она взглянула на труп, покачала головой и прикрыла тело куском старого брезента, который высмотрела, надо полагать, еще раньше. Потом она вернулась и остановилась напротив меня.

– Что делать будем? – нарушила она затянувшееся молчание.

– Милицию вызывать, – вздохнул я. – Вот и выходит, что старуха права была.

– Какая старуха?

– Громова, кто же еще! Она меня в убийцы раньше времени определила, вот теперь так оно и оказалось.

– Ты ни в чем не виноват! Это была самозащита! – вскинулась Соня. – Ты спас меня! Мы же видели! Он… он же чудовище! Если бы вы слышали, с какой гордостью он рассказывал мне про то, как убивал девочек. Господи, за что это нам?! – Она снова заплакала.

– Вот что, Андриан, – заговорила Надежда Николаевна, – не нужно милицию вызывать. И Громовой звонить не надо. Звони отчиму. Он приедет и по своим каналам разберется.

– Да вы что! – Я вскочил и так заорал, что Соня вздрогнула. – Вы что это мне предлагаете?

– Дело предлагаю, – твердо ответила Надежда.

– Мало мне с ним заморочек, так вы еще хотите, чтобы я собственными руками ему против себя такой козырь дал!

– Да дай же ты ему шанс перед матерью оправдаться! – заорала Надежда в ответ. – Отвлекись немножко от своей замечательной персоны! Хватит свои детские обиды тешить, не маленький уже!

Я вызверился на нее и встретил такой же злой взгляд. Как ни странно, этот взгляд мне понравился. Такой взгляд… ну, на равных, что ли. А то обычно все смотрят сверху вниз не только в буквальном смысле. Ну, для бабули, как уже говорил, я навсегда останусь маленьким мальчиком, а маман давно еще усвоила со мной такой снисходительный тон, как с подростком, с которым никто не спорит, потому что взрослые надеются, что он сам вырастет и поумнеет.

Краем глаза я заметил, что Соня испуганно наблюдает за нами из угла.

– Андриан, ты же не хочешь, чтобы они развелись? – тихо сказала Надежда.

Я вспомнил, как мать, бледная, с синяками под глазами, плакала у бабули в комнате и все время бегала отвечать на телефонные звонки, и понял, что не хочу. Какой бы ни был этот тип, мать его любит, как ни противно это признавать.

– Звони! – напомнила Надежда.

Я нехотя набрал номер и долго слушал телефонные гудки.

– Нет его дома!

– Сегодня суббота, но он может быть на работе, так даже лучше! – обрадовалась Надежда.

– У меня нет его рабочего телефона, – с облегчением произнес я.

– У меня есть! – Она вырвала у меня из рук мобильник и уже набирала номер.

Вот вы мне скажите, откуда она номер узнала? То есть узнать-то нетрудно – у матери спросила, но вот когда она успела?

– Можно Сергея Витальевича? – говорила Надежда в трубку. – Как какого? Горбунова Сергея Витальевича, вам что – должность и звание сообщить? Занят? А у меня тоже срочно, и даже очень. Это подруга его жены говорит!

Я услышал, как почти тотчас же зарокотал в трубке его встревоженный голос, и вырвал у Надежды мобильник.

– Алло! Сергей Витальевич, это Андриан говорит. – Я помедлил еще немножко, давая ему прийти в себя, и продолжал: – Не беспокойтесь, с мамой все в порядке, она дома. Эта женщина, рядом со мной, она действительно мамина подруга, Надежда Лебедева, можете проверить. Мы с ней и еще одна девушка находимся сейчас по адресу… Шкиперский проток… черт, ну, в общем, это помещение старого яхт-клуба. Тут у нас… произошел инцидент. – Я тщательно подбирал слова. – Я бы очень просил вас приехать сюда, чтобы разобраться на месте. Это касается того дела, что… ну, вы знаете. – Я добавил, повинуясь усиленной Надеждиной жестикуляции: – Мне очень нужна ваша помощь.

– Хм, тебе хватит меня одного, или я должен привезти еще кого-нибудь? – Он тоже тщательно подбирал слова – с одной стороны, опасался какого-либо подвоха от меня, а с другой – не хотел показать, что боится.

– Дело серьезное, – честно ответил я, – но опасности сейчас уже нет. Разумеется, потом понадобится не один человек, чтобы полностью разобраться, но пока я просил бы вас приехать скорее. Мне нужен ваш совет.

– Буду, – коротко сказал он и отключился.

Я подошел к Соне и присел рядом.

– Если бы я могла хотя бы подозревать о его мании, – вздохнула она, – возможно, девочки были бы живы. Ведь он сорвался совсем недавно, то есть я имею в виду, что он начал убивать. А до этого… ну был тихий такой псих, слушал скрипку… в общем, никому от него вреда не было…

– Мерзавец! А как он над тобой издевался! И ты его еще оправдываешь!

– А знаешь, – она помялась и опустила глаза, – он больше всего озверел из-за тебя. Очевидно, он видел нас в окно. И напридумывал себе, что я… выйду за тебя замуж и брошу скрипку. Болтал тут что-то про жирный борщ и картофельное пюре, про грязный халат.

– При чем тут борщ? Я вообще жирное не ем! – возмутился я.

– Не знаю, он очень много говорил, я не слушала…

– Не вини себя, девочка, – вмешалась Надежда Николаевна, – убивать-то он начал еще до твоей встречи с Андрианом. Это ведь болезнь. Вот живет человек тихо-мирно, вдруг у него в мозгах что-то поворачивается, и непонятно по какой причине.

Через полчаса я вышел на улицу встретить отчима. Он приехал один, даже без шофера. Молодец, не испугался!

– Ну, что у тебя тут? – отрывисто спросил он вместо приветствия.

– Пойдемте за мной, сами увидите, – пригласил я и пошел вперед, а когда оглянулся, то заметил в руке у него пистолет.

– Спрячьте оружие, оно вам не понадобится. Только женщин испугаете, – усмехнулся я.

Увидев Соню и Надежду Николаевну, он очень удивился. А вот когда я проводил его в дальний угол помещения и показал труп маньяка, он совершенно не выказал признаков удивления – очевидно, ожидал от меня чего-то подобного.

– Ну? – вздохнул он, вопросительно глядя на меня.

Надежда мягко отстранила меня и начала говорить. Она коротко изложила ему историю про маньяка и про убийство Марианны Ковалевой, Анны Гордиенко, а также представила ему Соню. Про наши эскапады с бандитами она не сказала ни слова, и правильно сделала. Отчим слушал недоверчиво. Хорошо, что Надежда сама с ним объяснялась, я бы сорвался и нахамил.

– И вы можете все это доказать? – спросил отчим.

– Разумеется, – выбросила Надежда из рукава свой главный козырь. – Во-первых, Соня подтвердит, что он ее похитил и рассказывал подробно про все убийства. А во-вторых, у него дома по адресу: Рябовское шоссе, дом тринадцать, квартира двадцать два – лежат дневники, где он описывает свою жизнь и манию, начиная с тринадцати лет. Если наберетесь терпения, то до убийств, думаю, тоже дойдете.

Открылась дверь, и вбежали пятеро здоровенных парней в бронежилетах с оружием. Значит, этот тип подстраховался, велел группе захвата заходить через пятнадцать минут после него. Отчим махнул рукой, и они опустили оружие.

Потом вошли еще люди, они стали суетиться возле трупа, потом расспрашивали меня и Соню. Надежда скромно держалась в сторонке, только раз ее привлекли как свидетеля драки. Так прошло часа полтора, потом я заметил, что Соня буквально падает с ног. В помещении было очень холодно, и она дрожала мелкой дрожью. К тому же она звонила родителям и шепотом оправдывалась – не могла же она сказать им правду. Судя по тому, что она после разговора совсем пала духом, родители высказали все, что они думают о дочерях, не ночующих дома и даже не соизволивших предупредить об этом престарелых родителей. К этому времени нас уже оставили в покое, и Надежда Николаевна поговаривала о том, как бы нам уйти по-английски, не прощаясь.

Она перехватила взгляд отчима и выразительно показала на часы. Он отдал последние распоряжения и подошел к нам:

– Сейчас вы здесь больше не нужны. Но всех вызовут, и не раз. Можете идти, вернее, я сам вас отвезу.

Мы высадили Надежду Николаевну у метро и поехали домой. Маман, открывшая дверь, при виде нашей троицы окаменела на пороге. В жизни не видел таких вытаращенных глаз.

– Здравствуйте! – пискнула Соня.

– Здра… но как же? – очнулась маман. – Сережа…

– Едем домой, Лена, – перебил он, – я все объясню. А они тут сами разберутся.

– Разберемся, разберемся! – весело заговорила бабуля, возникнув в дверях кухни, откуда доносились аппетитные запахи, и мы с Соней дружно сглотнули слюну. – Вы не волнуйтесь, я за детками присмотрю.

Мы с Соней вошли в комнату, чтобы не толпиться в прихожей. Она положила на стол многострадальную скрипку и огляделась. Потом погладила кубки, потрогала нунчаку.

– Как интересно… я про это ничего не знаю… Ты расскажешь мне?

– Потом. – Краем уха я услышал, как хлопнула входная дверь, подошел к Соне и рывком притянул ее к себе. – Сейчас не до этого…

– Руки мыть! – донесся бабулин голос из прихожей. – Успеете еще нацеловаться!

Content

Наталья Александрова
Порванная струна