Вероника Иванова

Право быть

Оборот, оборот, оборот, оборот...

С каждым мигом монета всё ближе и звонче.

Кто отправил её в этот странный полёт?

Кто пустил за тобой свору жребиев-гончих?

Приковав истомившийся взгляд к небесам,

Напряжённо следишь за крылатою медью,

И приученный верить одним лишь глазам,

Ждёшь, что честный металл однозначно ответит,

Кем ты сможешь взойти на помост новых дней —

Безраздельным владыкой, слугой или прахом

Погоревших на злом погребальном огне

Бесполезных надежд и взлелеянных страхов.

Но до срока тебе, как и всем, невдомёк,

Что монету чеканил лукавый пройдоха,

Твёрдо знавший: лишь там и туда выйдет толк,

Где не рушится мир от малейшего вздоха.

И какой стороной ни коснётся земли

Поистёртая в божьих забавах монета,

Сетка медных морщин нарисует твой лик —

Самый главный вопрос на любые ответы.

<Здесь и далее стихи автора.>

Часть первая

Туман, слепящий души

Умение уходить — одна из тех жизненно необходимых наук, которые мне было бы небесполезно начать постигать давным-давно. Ещё с той минуты, как услышал нечто подобное от тётушки Тилли. Но снежинки мгновений настоящего продолжают таять на ладони вечности, пора прилежного ученичества закончилась, уступив место то азартной, то мучительно скучной чехарде проб и ошибок, а кладовая знаний по-прежнему полупуста. Хотя многие мудрецы считают более правильным говорить: «наполовину полна». Уговаривая своё беспокойное сердце или обманывая остальных страждущих истины? Они не знают причины и не желают знать, безмятежно несведущие. А вот я никак не могу рискнуть и поверить в самого себя. Наверное, потому что всякий раз, гордо поднимая взгляд в ожидании заслуженной награды, вижу, как венец победителя возлагается на новое, но отнюдь не моё чело.

Кто-то возразит: разве так сложно научиться время от времени закрывать за собой двери? Несложно. Ведь есть всего три условия, которые нужно соблюсти, чтобы считаться мастером этого дела.

Выбрать шаг.

Пуховая поступь эльфийских разведчиков и тяжёлый марш панцирной пехоты оставляют слишком разные следы и на пыльной дороге, и в чужих сердцах. Призрак невесомых прикосновений способен рассеяться на следующем же выдохе, глубокие шрамы могут остаться навсегда.

Выбрать время.

Нырнуть в утренний туман, обернуться плащом полдневного марева, растаять в вечерних сумерках или стать дуновением ветра в беззвёздной ночи? При свете дня уходят уверенные, под утро — нерешительные, на закате — жестокие, ночью... Ночь. Воровское время. Впрочем, иная кража стоит того, чтобы прослыть вором.

Выбрать цель.

Желаешь оставить о себе долгую память или знать вернее верного, что твоё имя не вспомнят даже под страшными пытками? Легко устроить и то, и другое. Несколько слов, произнесённых или оставшихся за замком сомкнутых губ, помогут тебе надёжнее любого оружия, но сначала должно решить, кем хочешь прослыть, героем или убийцей. Самое забавное, что второе часто оказывается полезнее первого во много раз. Ну а тот, кто не желает ни отнимать жизнь, ни дарить беспочвенную надежду, становится...

Беглецом. Как я.

«Ты так часто убегаешь, что должен был бы уже привыкнуть к собственной трусости», — ворчливо заметила Мантия.

Часто? Пожалуй. Особенно в последнее время. Хотя то, как я уходил из дома, и выглядит настоящим бегством, таковым в полной мере оно не являлось. Мне просто нужно было остаться одному на несколько часов или несколько дней, но даже столь ничтожное стремление не увенчалось успехом. А вот поспешное удаление моего бренного тела из пределов Саэнны более чем подходит под обидное определение. Только сие было не просто «бегство», а «бегство паническое». Но тем труднее признаваться в собственном страхе, пусть и самому близкому существу во всём мире.

Хотя я и в самом деле привык убегать. И вовсе не жалуюсь на обстоятельства.

«А чем же ты тогда занимаешься?»

Хм... Назвать самое точное определение моего состояния?

«Это будет предпочтительнее всего прочего».

Хорошо бы ещё ухитриться найти нужные слова...

Что со мной происходит?

Негодую. Злюсь. Ненавижу. Чувствую, что мне нужно либо в яростном бешенстве сыпать проклятиями, либо рыдать горючими слезами, нужно во что бы то ни стало сорваться в бездну какой-нибудь из страстей, предаться телом и душой или гибельному восторгу, или всепожирающему горю. Чувствую, и всё же... Не могу сделать ровным счётом ничего, потому что между мной и зарницами желанных пожаров жизни пролегла пустота. Полоска безжизненной и бесстрастной растерянности.

Так что же я делаю?

Недоумеваю.

«Позволишь узнать причину?»

В невинном вопросе Мантии явственно послышалось странно настойчивое приглашение к откровенности. Настойчивое до непристойного нетерпения. Так случается, если поток моих мыслей оказывается слишком расплывчатым для её понимания. Осталось выяснить, почему невозможность узнать, какие такие раздумья занимают моё сознание уже несколько часов кряду, мучает мою вечную спутницу.

Итак, что виновато в твоём волнении больше, материнская забота или женское любопытство?

«Не разделяй неделимое».

Советуешь или угрожаешь?

«Приказываю. Такой вариант тебя устроит?»

Хочешь поехидничать? Пожалуйста. Только делай это в своей собственной компании.

«Моя единственно возможная компания — ты».

Если в ход не пущены хорошо известные тебе иглы.

«Бррр. Это запрещённый удар!»

Знаю.

«Так ничего и не скажешь?»

Уффф. Скажу. Сейчас. Потому что устать можно не только от крика, но и от молчания.

Набрать полную грудь воздуха и задержать дыхание. Ненадолго, лишь до того мгновения, как свежестью наполнится каждая капелька крови. Выдохнуть, стараясь избавить горло от последних песчинок робости... Всё, можно начинать.

Сегодня я понял, что больше не нужен этому миру.

Мантия выдержала скептическую паузу.

«Объяснись».

Неужели тебе не ясно?

«Твоё мнение? Вполне. Но мне любопытно знать, из чего оно родилось...».

Из событий последних дней.

«А что у нас было намедни? Я уже и запамятовала. Освежишь память старушке?»

Я имел ввиду дни, проведённые в Саэнне.

«Этом душном муравейнике? Я так и знала, так и знала... Ты перегрелся. Нельзя было столько времени находиться на солнце!»

Опоздала со своим предположением: прошедшей зимой Ксо утверждал, что я выморозил мозги. Если он прав, перегреваться было уже нечему, поэтому не причитай понапрасну.

«Пусть так. Выморозил, выжег... В сущности, особой разницы нет. Но у любого сумасшествия есть повод, и я хочу знать, что стало таковым для твоего...».

Маллет.

«И?»

Это повод.

Мантия задумчиво расправила крылья.

«Милый, хотя и угрюмый мальчик. Но ты не провинциальная девица, чтобы сходить по нему с ума».

Если пользоваться твоими словами, я сошёл с ума не «по нему», а по его способностям.

«Фью! Ты можешь делать всё то же самое, что и он, разве что за небольшим исключением».

Небольшим?

Едва не задыхаюсь от удивления.

Огромным! Он может созидать. Да, с оговорками. Да, используя чужие заклинания. Но он может создавать нечто новое, нечто своё. И, самое обидное, он способен разрушать магические построения, не уничтожая основ.

«По-твоему, это завидная участь?»

Это то, чего я никогда не смогу узнать на собственном опыте! Разве малая причина для зависти?

«Пожалуй, достаточная...»

Она согласилась с моим горестным воплем так неожиданно равнодушно, едва ли не позёвывая, что отчаяние мигом переродилось в возмущение.

Зачем Эна свела меня с ним?

«Уверен, что в вашей встрече виноваты именно шаловливые ручки Пресветлой Владычицы?»

А чьи же ещё? Она может обвинять хоть весь мир, но без её ведома под тремя лунами не происходит ни единого события.

«Хорошо, не станем спорить. Допустим, всё так и было. А теперь позволь задать главный вопрос: зачем?»

Если бы я знал! Впрочем, могу предположить, что она заботилась о запасном выходе на то время, когда меня...

«Не станет?.. — Мантия задумчиво вздохнула. — Что ж, вполне разумно. В самом деле, для того чтобы быть уверенным в достижении цели, нужно предусмотреть хотя бы два самостоятельных и независимых пути к ней...».

С появлением Маллета моё присутствие в мире становится необязательным, а если задуматься, то и вовсе... Ненужным.

«Не забывай, что он, как и ты, существо единственное и неповторимое, по крайней мере пока».

Его дар может перейти к его детям, в отличие от... Он будет унаследован. Обязательно будет.

«Согласна. Но когда это случится? В первом поколении? Но втором? В десятом? Мир может и не успеть дождаться».

Сейчас у него полно времени, а потом...

Я ведь тоже могу не дождаться того урочного часа, когда по-настоящему понадоблюсь. Просто умру однажды от старости и oстанусь пребывать в дрёме небытия, пока кто-нибудь из драконов не окажется настолько сумасшедшим или отчаявшимся, чтобы решиться на воскрешение Разрушителя. Но уже не меня, а кого-то другого. Может быть, во сто крат лучшего, чем я, вот только...

Мне-то будет всё равно. Нет, мне уже всё равно.

«Ясно. Ты всё-таки подхватил эту мерзкую хворь, и когда только успел...».

Какую ещё хворь?

«Самую человеческую из всех возможных. Ревность. Впрочем, стоило ли ожидать иного, если с людьми ты проводишь намного больше времени, нежели с представителями других, более достойных общения рас».

Хочешь сказать, я ревную? Кого? К кому?

«А вот это хороший вопрос. С очень простым ответом, как и полагается всему истинно хорошему».

Она удовлетворённо замолчала, словно смакуя гениальность собственных умозаключений, и так увлеклась избранным занятием, что я вынужден был снова повторить свой вопрос, на ceй раз гораздо спокойнее и много заинтересованнее:

Так кого и к кому я ревную?

«Ревнуешь мир. Ревнуешь к миру».

Такое возможно?

«Конечно. Возможно вообще всё».

Не говори загадками!

«В Маллете ты увидел своего соперника в борьбе за любовь мира. Сначала тебе было даже радостно сознавать, что кто-то ещё может выполнять твою грязную работу, но потом... О, потом тебя настиг неподдельный страх! Как же так, подумалось тебе, на том игровом поле, где ты безраздельно властвовал всё это время, появился новый игрок, а это означает, что придётся делиться».

Чем? Я никогда не желал власти. Я бежал от неё, открещивался, отказывался, отбивался. Разве нет? Я могу отдать её целиком, лишь бы кто-то согласился принять сей сомнительный подарок.

«При чём тут власть? На свете есть более заманчивые сокровища, — хихикнула Мантия. — Ты желал любви. Ты видел, как Нити любят ласку чутких пальцев Маллета, а сам вспоминал, с каким надрывным стоном они встречают твои прикосновения, и теперь, когда каждая из Нитей перестала быть для тебя безымянной частью Гобелена, обретя лик одного из тех, кого ты знаешь с самого детства, ты...».

Хватит!

«Больно?»

Она спросила не только без тени ехидства или насмешки, но и без намёка на сострадание: так могло бы разговаривать существо, знающее о жизни лишь по чужим, противоречащим друг другу рассказам, а потому сопоставляющее в одной и той же фразе все возможные значения. Все сразу.

Да. Больно, фрэлл меня подери!

Наверное, подобные чувства испытывает старый муж молодой жены, украдкой подглядев, как его возлюбленная наслаждается негой чужих объятий. Меня Нити принимают с покорностью жертвы, Маллета — с азартом и нетерпением. И если раньше я мог мечтать и надеяться на чудо, то теперь понимаю: иного, нежели страх в чужом взгляде, мне не дано.

Но мы с Мантией всегда подходим к решению проблем разными путями: я — лирическим, она — практическим.

«Одного не могу понять... Ты уверяешь меня и себя, что не хочешь причинять вред драконам, так почему же не принимаешь существование Расплетателя как подарок? Как награду за долгое ожидание? Почему, вместо того чтобы начать наслаждаться жизнью, ты надулся, как мышь на крупу? Мир намекнул, что Разрушитель может быть свободен. Разве это не замечательно?»

Эй, эй, подожди! Я не успеваю столь же быстро забежать вперёд и посмотреть на препятствие с другой стороны. Свобода?

«Самая что ни на есть. Полная и безграничная. Ты можешь идти куда захочешь, делать всё, что только заблагорассудится, и не думать ни о капризах богов, ни о причудах магии...».

Примириться с отставкой? Положим, я смогу это сделать. Но о чём же тогда мне думать? С того самого дня, как мне стало известно моё предназначение, мои мысли ни минуты не были...

«Свободными», — тоном, отрицающим возможность возражений, закончила мою фразу Мантия.

Наверное. Но и сейчас, после того, что ты сказала... Я не могу поверить. Не получается.

«Вспомни, ты же думал о пустоте, верно? Пустоте, отгораживающей чувства?»

Хочешь сказать...

«Именно. Просто ты впервые увидел свободу без груды масок, вот и не признал».

Вытоптанное поле, на котором не растёт ни единой травинки? Ты это называешь свободой?

«Будущее, девственное и прекрасное в своей непредсказуемости, вот что такое свобода. Владычица отпустила тебя».

Отпустила...

Прогнала. Дала пинка под зад, но постаралась сделать это за чужой счёт, а не лично. Неужели ей что-то мешало появиться самой и сказать, глядя мне в глаза: можешь быть свободен, парень, нашлась игрушка тебе на замену. Конечно, я бы обиженно потребовал объяснений или, напротив, начал выторговывать более выгодные условия моего «освобождения», но...

Точно! Именно поэтому Эна и не пришла. Разве верховная богиня мира обязана перед кем-то оправдываться или кому-то уступать? Только добрая воля и желание побаловаться могли заставить девчонку встретиться со мной. Девчонку... Как я мог забыть? Она же ко всему прочему ещё и ребёнок, а дети имеют обыкновение бросать и забывать навсегда даже самые любимые игрушки. Значит, нужно радоваться, что ещё легко отделался.

Почему же мне кажется, что я потерял больше, чем приобрёл?

«Потому что до этого момента ты не владел ничем, кроме навязанного извне долга. Зато теперь... Теперь двери твоей кладовой открыты для новых сокровищ!»

Предлагаешь ограбить кого-нибудь?

«Не надо понимать все слова так прямолинейно, — притворно смутилась Мантия. — Хотя, если учесть, насколько легковесен твой кошелёк, ограбление могло бы помочь нам быстрее всех прочих способов обзавестись деньгами».

Да, с монетами дело обстоит печально. Можно даже сказать, горестно и прискорбно. Но моих сбережений хватит на переправу через реку, и, надеюсь, все прошлые заботы согласятся остаться на покинутом берегу.

На пристани было пусто. Ни один желающий путешествовать не топтался по дощатому настилу в ожидании посадки, да и сам паром отсутствовал в пределах досягаемости, только седоусый мужчина степенно раскуривал длинную трубку, добавляя во влажную свежесть речного воздуха горьковатую нотку дыма.

— Подскажите, почтенный, когда паром отправится на тот берег?

На меня посмотрели с некоторым сомнением, словно решая, стоит ли снисходить до разговора, но ответили:

— Когда вернётся к этому.

— Не сомневаюсь, что иного способа не существует, и всё же точный час отплытия известен?

Работник, а может быть, и хозяин паромного хозяйства выпустил из трубки несколько пегих колечек, то ли нарочно выдерживая паузу, то ли от природы обладая таким завидным качеством, как обстоятельность.

Я ожидал услышать что угодно, но то, что долетело до моего слуха, разбило в пух и прах все тщательно выстроенные планы совершить последний побег от себя самого:

— Полдень третьего дня.

— Но... Ведь ещё даже не стемнело. Паром вполне успел бы вернуться и...

Вместо ответа седоусый правой рукой указал на реку примерно в миле выше переправы. Сначала я решил, что таким образом мне советуют отправиться на другой берег вплавь, раз уж тороплюсь, но при более внимательном рассмотрении стала заметна полоска тумана, медленно ползущего по поверхности воды вместе с течением, разве что немногим медленнее.

— Это всего лишь туман.

— Через час, не позже, он доберётся до Элл-Тэйна, и вы сами всё увидите. Но как бы то ни было, до полудня третьего дня ни одна лодка не спустится на воду, даже если гребцу пообещают целую сотню «орлов».

Меня так и подмывало спросить: «А две сотни помогут?» — но раз уж мой собеседник упомянул именно такую сумму, стало быть, для него она была достаточной, чтобы совершить любое безрассудство, кроме... Переправы через туман.

Вот ведь детские страхи! Неужели паромщик боится сбиться с курса? Здесь ведь не так уж и далеко.

«Ты часто переправлялся через реки?..»

Достаточно. Э-э-э... Если честно... Ну, раз или два точно было. Это имеет значение?

Мантия злорадно усмехнулась.

«А ты никогда не замечал, что речные суда ходят только между пристанями, расположенными на одном и том же берегу? А если и доставляют людей на другой берег, то пересаживая в лодки, нарочно с этой целью пришедшие за ними?»

Разве на одном и том же?

«И не иначе».

Но... В самом деле так? Не помню. Не обращал внимания.

«А зря».

Ладно, хватит надо мной издеваться! Я, если вспомнить, чаще бывал в землях, где и рек-то днём с огнём не найти, так что все тонкости водных переправ никак не могу знать.

«А все и не нужно. Довольно одной-единственной: река не любит пересечений».

Река или водяники, позволь уточнить?

Мантия игриво качнула крыльями.

«Признаёшь право любить и ненавидеть только за тем, кто кажется тебе живым существом?»

Ну-у-у... Такой ход вещей мне было бы проще всего понять.

«Простота кроется вовсе не во внешней видимости, а во внутреннем содержании. Напомни мне, из чего состоит Гобелен?»

Из плоти драконов.

«И сия плоть имеет способность не только пребывать в состоянии неодушевлённом, сиречь природном, но и уплотняться, обращаясь в руководимую духом материю. Заметь, руководимую, а не наделённую... Впрочем, не буду забивать тебе голову: довольно и тех знаний, что в ней уже имеются. Если говорить кратко, дракон может пребывать одновременно в двух проявлениях».

Разве только двух? А как же тогда...

«Не обликах, а проявлениях, не путай! Это разные вещи. Облик — наносное, то, что могут увидеть глаза, проявление же, хотя и является изменением видимого пространства, в точности соответствует выражаемой сути. Пока обстоятельства того не требуют, дракон уделяет своё внимание всей плоти, от первой ниточки до последней, а когда становится необходимым присутствие основной части сознания в определённом месте, появляется то, что ты обычно и видишь. Нити сгущаются, сплетаются между собой, выпускают ворсинки, уплотняя пространство. Только и всего».

Но тогда выходит, что дракон может перемещаться по миру мгновенно?

«В пределах границ своей плоти — да. Собственно, он и так всегда находится в каждой точке отведённых ему мировых пределов. Заходя же на чужую территорию... Всё зависит от настроения хозяина по отношению к гостю. Но, как правило, препятствий друг другу никто не чинит».

Чтобы не отрезать себе самому возможность странствовать по всему миру. Звучит несколько трусливо и мелочно, но вполне понятно.

«Договорённости не нужны только там, где ты одинок. А если в одном и том же месте появляются хотя бы двое, приходится или воевать, или заключать перемирие».

О, эту истину я уже хорошо выучил на собственном опыте! Потому и сбежал из Саэнны, а ещё немногим раньше из дома. Двое на одной пяди пространства. Двое, между которыми невозможен мир, потому что война уже начата, стало быть, кто-то победит, а кто-то обязательно будет побеждён...

Но при чём здесь река?

«Любая водная гладь — часть мира, а значит, и часть драконьей плоти, согласен? И каждой струе воды подарена частичка сознания, пусть крохотная и незаметная на первый взгляд, но, собираясь в ручьи, а потом и в реки, вода обретает собственный разум».

Как горы, пустыни, поля, леса и всё прочее. Почему же именно с водой связано столько страхов и странных обычаев?

«Не только с ней, но с ней больше прочих, ведь она ни на миг не останавливает своё движение, что означает: за водой трудновато уследить даже дракону. А чем обычно занимаются дети, сбежавшие из-под присмотра родителей? Действуют в меру своего понимания поведения взрослых. Копируют их».

По-твоему, получается, что водяник и река — то же самое, что...

«Два проявления дракона. Конечно, подделка не отличается виртуозностью, но основные свои качества сохраняет».

Значит, обитатели реки и она сама — единое целое, и, когда я веду беседу с кем-то из водяных существ, я разговариваю всё же с рекой?

«Именно так. Но, собственно, не это знание было целью моего объяснения. Главное, что ты должен усвоить: вода обладает своим собственным сознанием, пусть и неполноценным. По-своему она умеет и любить, и ненавидеть. А ещё она умеет бояться».

Это звучит совсем уж диковинно!

«Отнюдь. Любую связь между берегами река воспринимает как покушение на её жизнь и свободу».

А как же мосты? Их строят в великом множестве, и...

«И каждую весну, когда сходит лёд, река стремится избавиться от каменных или деревянных оков на своём теле».

Хорошо, с мостами всё ясно, но лодки, паромы, корабли — чем они угрожают воде?

«Тем же самым, соединением двух берегов. Вода очень хорошо запоминает, какое судно и откуда отправилось в плавание».

Подожди... Так вот почему многие стараются выходить из лодки прямо в воду? А я считал это всего лишь нетерпением, к примеру желанием поскорее оказаться на твёрдой земле.

«Так они обманывают воду. Притворяются, что не пересекали её».

Но зачем?

«Не хотят навлечь на себя гнев. Вода, знаешь ли, материя памятливая и при первой же подвернувшейся возможности ухитрится отомстить самым жестоким образом. О кораблях, ушедших на дно, я не буду рассказывать, уволь. О смытых в реки деревнях и городах — тоже. Но поверь, их было и будет ещё очень много, потому что всегда найдутся люди, забывшие о силе воды или сверх всякой меры уверовавшие в собственную силу».

Я невольно посмотрел на речную пристань, вспоминая всё остальные, которые мне приходилось посещать или проходить мимо.

Значит, к одному берегу пристают только его «родные» корабли, а если нужно пересечь полосу воды, они остаются на рейде, вызывая лодки с другого берега... Забавное суеверие. Но что касается парома... Он же сейчас стоит, пришвартованный к тому берегу, верно?

«Конечно нет. Он стоит на якорях, ничем не соединённый с пристанью, а когда наступит время погрузки, будут перекинуты мостки. Строго говоря, паром нарочно после постройки выдерживается несколько лет на плаву над руслом, чтобы река привыкла к нему и перестала страшиться».

Но разве это не вызывает только лишние трудности?

«Это вселяет спокойствие и уверенность в души людей. А за такие дары не грех и потрудиться лишнюю четверть часа».

А народное поверье? Мол, бегущая вода уничтожает магию? Теперь я понимаю, почему водный поток может оказаться непреодолимым препятствием, скажем, для погони, если она достаточно суеверна, но как быть с магическими построениями?

«Точно так же. Ты же сам сказал: бегущая вода. Не стоячая, а именно бегущая. Не лужица или озерцо, а лишь та материя, что находится в движении. Что есть движение? Только не делай детских ошибок и не утверждай, что происходит перенос частей пространства с места на место».

Движение есть колебание Прядей.

«Правильно. А что происходит при колебании?»

Пряди приближаются друг к другу или отдаляются.

«Теперь вспомни главное правило равновесия Гобелена».

Пространство всегда стремится сохранять свои свойства в неизменности.

«В том числе свойство накапливать и удерживать Силу».

То есть получается, что как только в область колебания Прядей попадает объект с повышенным содержанием Силы, возникает...

«Взаимодействие, во время которого близрасположенные к объекту Пряди перетягивают на себя часть Силы. В свою очередь их соседки тоже начинают обмен энергиями, и так далее и тому подобное».

Хм. Удивительно просто.

«Не забывай никогда: внутри любого явления всё и всегда просто, иначе мир запутался бы сам в себе».

А что насчёт тумана? Он-то чем может помешать парому?

«Туман есть осаждение влаги, первоначально поднявшейся с водяной поверхности, но пребывавшей в воздухе достаточное время для того, чтобы утратить связь со своей родиной. Говоря мудрёным языком, перенявший свойства иной стихии. Как сам думаешь, когда встречаются чужаки, где безопаснее находиться, между ними или в стороне?»

Можешь не продолжать, я понял. Когда вода висит в воздухе, опасность становится вдвое больше.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, насколько белесая полоска приблизилась к пристани, и удивлённо присвистнул. Полупрозрачной кисеи больше не было: на городок надвигалась густая серебристо-молочная пелена. Не спорю, зрелище оказалось весьма завораживающим, но смотреть, как очертания деревьев, речных берегов и прибрежных построек растворяются в тумане, было бы не самым разумным времяпровождением. Как только пришелец с реки накроет городок, мои шансы найти ночлег уменьшатся во много раз, поэтому медлить нельзя. Но в какую сторону отправиться?

В Элл-Тэйн я вошёл по западной дороге, и, поскольку она на всём протяжении оставалась широкой и проезжей, а самое главное, привела меня прямиком к переправе, стало быть, она же являлась главной городской улицей. Чему учит многолетний опыт? На главных улицах гостевые дома обычно непомерно дороги, зато свободное местечко найдётся почти всегда, а на окраинах за постой возьмут втрое или вчетверо меньше, но, как правило, тамошние ночлежки давно заняты более расторопными путешественниками. Итак, дорого и надёжно или дёшево, но рискованно?

Хотя, если вспомнить дома, мимо которых я проходил... Почти с каждого из них приветливо распахивала свои крылья-ставни руна Тийги, обещающая приют. Что же получается? Этот городок у паромной переправы состоит из одних гостевых домов? Странно. Здешний тракт не самый известный из торговых, так чем же живёт Элл-Тэйн?

Пока я раздумывал над особенностями места, в котором очутился, туман успешно добрался до пристани, выполз на берег и лизнул мои сапоги. Всё, ждать больше нечего и некогда, нужно действовать, и как можно скорее, а для этого лучше всего подойдёт... Паутинка.

Как мне показалось, сознание выскользнуло наружу даже охотнее, чем во все предыдущие мои попытки прощупать окружающее пространство, но я не стал придавать непривычному ощущению особого значения, сосредоточившись на натяжении ниточек. Так, в этом направлении слишком туго, здесь едва тронешь, раздаётся такой скрип, что зубы сводит, там чуть полегче, но зато вокруг слишком густо... Хм. А это что за мирный островок посреди бурлящей стихии? Наверное, просто чей-то дом, если в нём не ощущается суетливой толпы сознаний временных жильцов. Тихий и спокойный. Застывший? Нет, жизнь теплится. Такой бы меня устроил. Но пустят ли под его крышу незнакомца, пришедшего с улицы, захваченной воинством тумана?

Добравшись до искомой двери, я не поверил глазам: та же Тийги, похожая на распахнутое окно, красовалась на стене рядом со входом. И ни одного постояльца? Должно быть, гостевой дом закрыт, и мне снова не повезло. Но ладонь, ради любопытства толкнувшая дверную створку, встретила ровно то сопротивление, которое требуется петлям, чтобы повернуться под тяжестью деревянного щита: дверь открылась.

...Никого и ничего, вот что мне нужно, вот что меня манит, влечёт, притягивает... пустота, великая и безграничная... в неё способно вместиться всё что угодно, но выбраться наружу невозможно... пустота... безмолвие и остывающий пепел догоревшего костра...

«И чего же ты ждёшь?» — ворчливо поинтересовалась Мантия, как будто зябла от холодных прикосновений тумана.

А мне вовсе не холодно, даже наоборот: кажется, будто под кожей плоть разогрелась больше, чем обычно. Наверное, всё это от усталости. Но незримые влажные ладошки так хорошо успокаивают внутренний жар, что хочется оставаться на воздухе как можно дольше, хочется дышать, хочется...

...Почувствовать себя свободным... в молочной пелене не видно ни стен, ни дверей, ни засовов, и можно подумать, что их нет и за пределами тумана... я знаю, что это всего лишь наивная фантазия, но здесь и сейчас она почему-то представляется не глупой и бесполезной, а единственно возможной... отказаться от свободы... войти в дом... снова оказаться в западне границ и рамок, после того как наконец-то почувствовал простор... невозможно...

Предлагаешь войти? Не верю своим ушам! Та, что вечно предупреждает об опасности, кроющейся в каждой тени, готова толкнуть меня в мрачный проём, тёмной пастью разверзнувшийся перед...

«И вовсе не тёмный!»

Верно. Из неурочных сумерек, принесённых белой пеленой, выплыл огонёк свечи, находящейся в руке мужчины, способного произвести какое угодно впечатление, но только не душегуба. И пусть говорят, что особенно жестокие насильники и убийцы всегда оказываются внешне крайне обаятельными людьми, у вышедшего ко мне навстречу человека в выражении лица присутствовало то, что никогда не было свойственно ни одному злодею. Усталость.

А ведь я тоже еле-еле стою на ногах. Забавно, но так всегда бывает: пока не думаешь об отдыхе, можешь прошагать десятки миль без остановки, а стоит присесть на придорожный камень передохнуть, и спустя несколько минут понимаешь, что сил не осталось. Ни капельки. К тому же свет свечи и тёплое дыхание обитаемого дома так заманчиво уютны...

— Добрых дней и мирных ночей вашему дому! Не откажете путнику в ночлеге?

«Сколько раз можно напоминать: не подсказывай отрицательный ответ самим вопросом!»

Ты так боишься остаться на улице?

«Я пекусь исключительно о твоём благе».

Не бойся. Всё будет хорошо. Даже если меня вытолкают взашей, это произойдёт... Как ты там говорила? Девственно и прекрасно в своей непредсказуемости.

Мантия фыркнула.

«Вот с «непредсказуемостью» ты попал впросак. Любое здравомыслящее существо скажет тебе, что после такого вопроса не может последовать ничего иного, кроме...».

— В тумане, приползшем с Гнилого озера, грешно отказывать в ночлеге, будь просящий даже распоследним негодяем.

Ещё одна местная страшная сказка? Гнилое озеро? Нет, и не уговаривайте, на ночь не хочу узнавать ни малейших подробностей!

Утро оказалось ничуть не уютнее вечера, потому что туман успешно спрятал за собой весь небесный свет, пропустив лишь малую часть солнечных лучей, по всей видимости, больше в издёвку, нежели чтобы помочь отличить наступающий день от прошедшей ночи. Но запасливым хозяевам не страшны никакие капризы природы: весь мой путь по коридору второго этажа и лестнице вниз отмечали не слишком ярко, но вполне убедительно горящие огоньки крошечных масляных ламп.

— Не припомню, чтобы в других гостевых домах, где я бывал, так заботились о постояльцах.

Дурацкое начало беседы, но удивление попросилось на волю, и я не счёл необходимым сдерживать его неожиданный порыв. Впрочем, хозяин ответил вежливо, с еле заметной ноткой вины в голосе:

— Все услуги будут учтены в сумме оплаты.

Ого. Плохая новость. Представляю, сколько он с меня тогда потребует! Будь здесь несколько постояльцев, плата за свет в переходах наверняка была бы поделена между всеми, а так... Права была Мантия: придётся всё-таки заняться небогоугодными делами. Например, убить хозяина, вот тогда постой обойдётся мне совершенно бесплатно. Впрочем...

...Убить... отнять жизнь... отнять годы... как долго живут люди?.. по меркам мира — ничтожные мгновения... вот он был, вот его не стало, но ничего не изменилось... как только об умершем сотрётся последняя память, нити Гобелена перестанут колыхаться, вернувшись в изначальное состояние, всё станет прежним, как будто человека и не было на свете... но я дам ему шанс... я слишком устал от принятия решений... надоело...

Попробовать закончить дело миром? Хорошая идея. К тому же не только звонкие монеты могут стать платой.

— Почтенный хозяин, денежные средства, которыми я располагаю, слишком...

— Скудны? — опередил меня собеседник, но даже не дождался утвердительного кивка с моей стороны, торопливо продолжая: — Об этом я и хотел поговорить. Вернее, предложить вам небольшую сделку.

Вот это поворот на всём скаку! Так недолго и из седла вылететь.

— В чём она состоит?

Мужчина посмотрел на меня искоса, словно прикидывая, достоин ли я доверия, и, видимо, результат оказался удовлетворительным, потому что беседа продолжилась:

— Я беру за постой большую плату. Больше, чем во всех прочих гостевых домах города. Но если вы пообещаете молчать о моей уступке, скину с суммы половину.

— Но...

— Две трети.

Похоже даже не на предложение, а на отчаянную просьбу остаться в стенах этого дома.

— Зачем вам это нужно? Не могу поверить, чтобы торговец, продающий ночлег, действовал себе в убыток.

— Не бойтесь, свою выгоду я не упущу.

Понимаю: подробного описания причин, вынуждающих отказываться от большей доли выручки, я из этих уст не услышу. Да и не нужно. Разве меня волнуют чужие беды? Правда, ради соблюдения правил торговли всё же следует уточнить:

— А если я не соглашусь и уйду?

— Не стану вас удерживать. Всего лишь возьму полную плату за ночь.

Слово «полную» прозвучало чуточку угрожающе. Или мне только показалось?

Помню, старик Мерави, который, конечно, ещё не был стариком во времена нашего знакомства, но мне казался таким же древним, как песок пустыни, предупреждал: никогда не вступай в сделку, если предложение следует только с одной стороны, тем более когда эта сторона не твоя. Принимая чужие условия целиком и без изменений, ты не заключаешь торговый договор, а попадаешь в кабалу, ведь за любым договором всегда следят, каждый в оба глаза, Карун и Кейран. Именно поэтому в Южном Шеме, где правила Золотой охоты исполняют со всей возможной старательностью[1], ни одна покупка не может состояться до тех пор, пока продавец и покупатель всласть не поторгуются друг с другом.

Ночь я смогу оплатить, правда, не хотелось бы опустошать кошелёк: кто знает, когда мне могут пригодиться монеты? Зато от одной вещицы избавился бы с удовольствием, почти с наслаждением, поскольку свято верю в народную мудрость, утверждающую, что чем раньше убрать ненавистный предмет из поля зрения, тем быстрее память о нём выветрится из сердца.

— Хорошая сделка. И хотя на неё у меня не хватит денег, не беда. Я тоже некогда приобрёл дурную привычку торговаться и... У меня есть что вам предложить.

Кладу на хозяйский стол рядом с книгой записи постояльцев яркий свёрток.

— Что это такое?

— Накидка. Такие носят на юге. В наших краях южный шёлк редок, и ваша жена или дочь, думаю, будут рады обзавестись обновкой, которая по карману не всякому удачливому купцу.

— Предлагаете купить?

...Купить... продать... это целая память... это всего лишь память... пусть убирается на все четыре стороны, а если не захочет уйти по-хорошему, выгнать её взашей... купить... продать... но тогда останутся монеты, запятнанные новыми воспоминаниями... нет, никакой продажи...

— Взять вместо платы за ночлег. Вернее, за две ночи и три дня, потому что, как только паром вернётся, я уйду.

«И всё-таки с головой у тебя не очень хорошо... — с нажимом повторила свои опасения Мантия. — За этот отрез шёлка ты мог бы купить весь дом целиком».

Сейчас я меньше всего думаю о деньгах, драгоценная. Мне нужно...

«Самоутвердиться, вот что тебе нужно! Думаешь, избавишься от куска ткани — и сразу забудешь все обиды на Саэнну и её обитателей?»

Ты, как всегда, попала в самый центр мишени! И не просто думаю. Убеждён.

Мантия предпочла промолчать, но и в установившейся тишине чувствовалось, насколько моя спутница разочарована.

Хозяин нахмурил русые брови, в которых уже предательски проступала седина, и качнул головой:

— Не смогу купить ваш шёлк. У меня не хватит денег.

— Почему купить? Вы не поняли, почтенный. Обменять. Вы даёте мне крышу над головой, я даю вам накидку. Ну, может быть, ещё попрошу немного еды.

Он растерянно расширил глаза, чтобы тут же подозрительно их сузить:

— Вас кто-то подослал? Чтобы разнюхать, как у меня идут дела?

Эх, ну почему люди вечно любое доброе деяние поначалу принимают за нечто ужасное и смертоносное? Сам не желает признаваться, из-за чего навязывает незнакомцу сомнительную сделку, а когда я высказал в точности такое же по своей сути предложение, заподозрил неладное и вспылил. Впрочем, обстоятельнейший рассказ о происхождении шёлковой вещицы и моего к ней отношения не потушил бы огонь настороженности, скорее наоборот.

...Подослал... о, как ты ошибаешься... я не служу никому, я свободен, я наконец-то могу поступать, как мне угодно... я могу размазать по полу тебя и твои обвинения...

Хочешь искренности? Пожалуйста.

— Если бы мне надо было что-то разнюхать, я бы ушёл, не дожидаясь утра, потому что хватит и пары часов, чтобы понять: дела ваши не слишком хороши.

Мужчина сжал кулаки, наивно полагая, что длинные рукава рубашки помешают мне заметить ощетинившиеся костяшками кисти натруженных рук.

Мало? Могу добавить.

— В вашем доме нет ни прислуги, ни постояльцев. По меньшей мере половина, а то и все комнаты давно не топлены и не сушены, остов дома того и гляди начнёт гнить изнутри. Я ещё чего-то не заметил? Может быть. Но и увиденного достаточно. Вы разоряетесь или уже разорены. Угадал?

Он бессильно опустился на стул.

— А ведь вчера, пуская вас, я подумал, и на мгновение эта мысль принесла мне покой... Я подумал, что вы пришли по наши души и всё наконец-то закончится.

— Души?

Из тени дверного проёма, ведущего в кухню, выступила невысокая фигурка. Девушка? Скорее девочка. Настороженный взгляд, закушенная губа, тонкие пальчики, вцепившиеся в складки юбки.

— Дочь, — ответил хозяин на не высказанный мной вопрос.

— Значит, вы приняли меня за...

— Убийцу. И поверьте, вчера вечером я впервые закрывал глаза с надеждой.

Потому что не ждал утреннего пробуждения. Что ж, и такое бывает. Но какие обстоятельства могли настолько одурманить разумного с виду человека, чтобы во мне он увидел наёмного убийцу? Я почти оскорблён.

— Не хотелось бы расспрашивать, и всё же...

Однако разговор пришлось прервать: чья-то ладонь, и, судя по жалобному всхлипу петель, намного сильнее моей, распахнула входную дверь.

Они вошли молча, но вовсе не тихо. Глухой шелест кольчужных колец, прячущихся под форменными кафтанами, стук стальных набоек на каблуках, прерывисто-взволнованное дыхание одного человека и намечающаяся одышка второго, пропитанная приторным запахом чего-то горьковато-гнилостного.

Совсем молодой парень, если свет свечей меня не обманывает, и мужчина постарше, переваливший в жизненном плавании за сорок лет. Бляхи, на цепочках свисающие с правого плеча каждого, жаль, не разобрать, о чём повествует чеканка. Нарочно выставленные напоказ короткие мечи в новеньких ножнах — оружие, нежно любимое обитателями узких улочек и тёмных тупиков. Если сложить впечатления вместе, получается единственно возможный ответ. Служители закона и порядка? Наверняка. Представители противной стороны предпочитают скрывать признаки своей профессии.

— Доброго дня, капитан! — Хозяин гостевого дома поспешил привстать из-за стола, приветствуя нежданных посетителей. — Желаете получить комнату?

— Комнаты будет мало, ты же знаешь, — одним дыханием произнёс старший из вошедших с улицы мужчин, а затем продолжил громче, но с тем же недобрым холодком в голосе: — Как поживаешь, Тарквен? Всё процветаешь?

— Да вот как раз принимаю постояльца.

Хозяин вновь сел на лавку и слегка подрагивающими руками пододвинул книгу записей к себе поближе, одновременно накрывая ею шёлковый свёрток.

— И где же тебе удалось его отыскать?

Капитан подвигал челюстями, словно что-то пережёвывая, и гнилостный запах стал заметно сильнее. Интересно, что за мерзость он жуёт?

— Мой дом открыт для любого.

— А этот любой знает, сколько ты берёшь за постой?

Стражник шагнул вперёд, резко повернулся в мою сторону, чуть наклонился вперёд, посмотрел на меня снизу вверх и повторил, обращаясь невесть к кому:

— Знает?

Похоже, меня угораздило попасть в переплёт там, где трудно было усмотреть подвох. Противостояние властей и торгового люда — вещь старая, как само время, и нет никакого смысла оказываться между двух огней, но...

...ты думаешь, что меч на поясе равен по своей силе скипетру в руке властителей?.. думаешь, что вправе вмешиваться в дела других?.. я не принадлежу ни к твоим подчинённым, ни к чьим-либо ещё, у меня нет хозяина, и ты им тоже не сможешь стать, сколько бы ни пытался... ты слишком ничтожен и не заслуживаешь даже отпора... ты всего лишь разряженная ярмарочная кукла в шутливом представлении, над которой все смеются... и я посмеюсь...

Я свободен от обязательств и могу поступать так, как мне вздумается. Например, немного пошалить, улыбаясь:

— Мы сошлись в цене.

Капитан, не предполагавший получения ответа, на целый вдох замер, внимательно изучая моё лицо мутно поблёскивающим взглядом, потом выпрямился и повернулся ко мне спиной, бормоча:

— Так-так... Постоялец, стало быть? Пусть будет постоялец. Только лучше, Тарквен... Лучше бы его не было. Для тебя так было бы лучше.

— О чём вы говорите? — Хозяин гостевого дома приложил немало усилий, чтобы его голос прозвучал спокойно.

— О чём может говорить стража между собой и с горожанами? Всё о том же, всё о том же... О законах и тех, кто преступает законы.

Капитан прошёлся по приёмном залу, грузно опустился на лавку и махнул рукой своему молодому спутнику. Тот кашлянул, прочищая горло, и спросил, старательно выдерживая торжественную паузу чуть ли не после каждого слова:

— Дуве Тарквен, прошедшей ночью вы выходили из дома?

Хозяин гостевого дома ответил с запинкой, наверное, предчувствуя в скором будущем нечто неприятное:

— Один раз. Все знают, что, когда приходит туман с Гнилого озера, лучше не гулять по ночам. Я лишь обошёл двор и принёс вязанку дров.

— Сколько времени вы были вне дома?

— Четверть часа, больше не понадобилось.

Капитан, до этого момента встречавший ответы седобрового Тарквена беззвучными смешками, хмыкнул, поднимаясь на ноги:

— Это верно, больше и не было нужно. Для умелых рук и пары минут хватит. Эх, будь на то моя воля, сидеть бы тебе уже в подвале, ждать приговора...

— Да что такое случилось?!

Человека, стоящего на краю пропасти отчаяния, очень легко заставить сорваться, но чтобы хватило всего нескольких неясных намёков... Или стражник — мастер своего дела, или события, которые происходят в моём присутствии, имеют слишком длинную предысторию, чтобы я мог правильно понимать происходящее.

— Ночью убили человека. Одного из них, тех самых. Ты ведь не любишь скотогонов, а, Тарри? Перерезали горло, да не остановились. Его ещё и оскопили. А ведь все знают, за что мужчин так наказывают... Ты ведь знаешь? Знаешь, Тарри?

Хозяин гостевого дома побледнел так сильно, что тёплый жёлтый свет свечи не смог справиться с мёртвенной белизной, растёкшейся по лицу от морщинки к морщинке.

— Я... Я никого не убивал.

— Может, и нет, а может, и да. Всё в руках божьих, Тарри. — Капитан встал, поправил перевязь и скучно зевнул: — Собирайся.

— Но...

— Дуве Тарквен, вы сейчас пойдёте с нами! — дрожащим от волнения голосом объявил молодой стражник.

Хм. Мне всё равно, что натворил или мог натворить этот человек. Мне всё равно, грешник он или праведник. Но фрэлл подери... Если его арестуют, я останусь без крыши на ближайшие дни!

— И часто в Элл-Тэйне люди умирают таким странным образом?

Капитан даже не повернул головы в мою сторону, но соблаговолил огрызнуться:

— Часто или редко, не проезжим об этом спрашивать.

— Я ведь тоже провёл ночь в этом доме, почтенный. И тоже мог выйти на улицу, к примеру, чтобы зарезать и оскопить пару-тройку ночных гуляк.

Стражник шумно вздохнул и процедил, правда, без видимой угрозы, а скорее бесстрастно предупреждая:

— Благодари богов, что я терпеливый человек. Но ещё больше возблагодари их за то, что я человек справедливый. Вас можно было бы забрать обоих, одного объявив нанимателем, а второго убийцей. Вот только все знают: дуве Тарквену нечем заплатить наёмнику, так что... Сиди тихо, парень, авось и останешься при своём.

Нет, так не пойдёт. Пока самые дикие предположения пребывают в мысленной форме, они почти безвредны, но как только прозвучат, беды не оберёшься. Капитан взял-таки меня на заметку? Отлично. Просто превосходно. Осталась сущая малость: закрепить достигнутый успех. Имеется ли у меня всё необходимое для этого? А как же! Но стоит ли сразу открывать главные козыри, даже если они сулят лёгкую и сокрушительную победу?

...У меня есть сила... много силы... оружие, не знающее поражений... так чего же я боюсь?.. тот, кто познал истинную свободу, должен забыть о страхе... какое мне дело до всех этих людишек?.. ложь или правда, нет никакой разницы, чем осчастливить существ, всю свою жизнь проводящих в ожидании смерти...

Или я убираюсь отсюда восвояси, следующую ночь проводя далеко за границами городка, или действую в меру своих возможностей и в полном соответствии с обстоятельствами. Многое ли я могу? Например, вот это:

— Но ведь у вас нет ни свидетелей, ни доказательств, верно? Давайте кинем монету. Выпадет орёл — я засвидетельствую вину хозяина и облегчу вам жизнь. Выпадет решка — вы не станете его забирать, пока не докажете вину сами.

Конечно, он не смог отказаться от столь выгодной сделки. А кто смог бы? И Кейран подмигнул мне из сумрака за капитанской спиной.

Я достал из кошелька единственную серебряную монету, которой располагал, взвесил «орла» на правой ладони, покатал в пальцах. Сейчас ты взлетишь, птичка, ненадолго и невысоко, но для четырёх человек, затаивших дыхание в этой комнате, твой полёт будет значить не меньше, чем восход солнца, потому что ты возвестишь будущее, благостное или мертворождённое. Что же касается меня...

Подкидываю кругляшок к потолку, дожидаюсь возвращения и, когда серебряный блик проносится мимо моего лица, хлопком складываю ладони вместе, ловя беспёрую птаху, но укладывая монету не на тыльную сторону кисти, как это обычно делают все любители кидать жребий.

— Ну как, желаете взглянуть?

Капитан подался вперёд, впиваясь взглядом в мои руки.

Всё готово, драгоценная?

«Твой серебряный зверёк как будто дремлет... Нет, всё же отозвался! Теперь готово».

Отвожу правую ладонь в сторону, заодно убирая из поля видимости и «орла», но это уже не имеет никакого значения, потому что из ложбинки левой на стражников насмешливо смотрит знак Мастера.

Монета катится по столу, но не сама собой, а под чутким присмотром моих пальцев. Туда. Сюда. Туда. Сюда.

За каким фрэллом мне понадобилось ввязываться в чужую беду? Не понимаю. Собственно, не прошло и нескольких вдохов с того мгновения, как причудливый серебряный узор растворился в ладони, а я уже пожалел о содеянном, очень сильно пожалел. Но отступать было и поздно, и глупо, тем более что во всех без исключения направленных на меня взглядах явственно читался невинный вопрос: «И что Мастер собирается делать дальше?» Разумеется, вести себя, как полагается облечённому властью, иного выхода нет.

«Твоё поведение следует считать неосторожным или намеренным?» — поинтересовалась Мантия.

Я и сам не знаю. Но пользоваться Знаком не собирался. Изначально не собирался.

«Изменил намерение по ходу развития событий?»

Получается, да.

«А разве что-то происходило?»

Понимаю неподдельное удивление Мантии, ведь ничего не было: ни вспышки света, ни дуновения ветерка, ни движения тел. Что же заставило меня передумать? Что заставило отказаться от обращения к Пустоте?

Стойте-ка.

Я в самом деле хотел воспользоваться её разрушительной силой. Я думал об этом, склонялся к такому решению, почти принял его, и только в последний момент мои мысли поменяли направление. Устрашившись возможных последствий? Наверное. Но всё произошло слишком быстро, почти без осознания, лишь моя плоть еле ощутимо, зато от пяток до макушки вздрогнула, вспомнив последнее свидание с Пустотой.

Разум начал действовать вразрез с материей, составляющей тело? Ерунда. Бред. Наваждение какое-то. А чтобы стряхнуть с сознания липкие объятия опасных призраков, лучше всего заняться чем-нибудь привычным. Хотя бы попробовать послушать голос, хриплый, печальный, отчаявшийся, зато тёплый и живой.

Мне совсем ничего не хочется знать, полученное знание обязательно потребует того или иного применения, вмешательства в существующую реальность, траты сил, напряжения мыслей, всё это некстати, когда требуется покой, а не действие, но... Если уж назвался грибом, будь любезен занять предписанное место в корзинке.

— Расскажите мне свою историю.

Хозяин гостевого дома хмуро спросил:

— Зачем?

— Затем, что убийца должен быть найден.

— А если я и есть убийца? Неужели трудно в это поверить? Вон стража верит с радостью.

Мы все с радостью верим в то, во что нам приятно верить. А уж если одновременно с верой наши носы уловят пьянящий аромат выгоды, разубедить нас становится попросту невозможно.

— А я не верю. Нет у меня в подобных делах столь богатого опыта, как у городской стражи.

— И Мастером вас назначили в подарок к празднику?

Шутит, хоть и горько? Замечательно. Значит, разговор налаживается.

— Скорее, в наказание. И не к празднику, а в самый обычный день, но речь не обо мне. Расскажите всё, что... Что захотите.

Его глаза напряжённо застыли.

— А если я умолчу о самом важном?

— Это ваше право.

— Тогда меня осудят за убийство?

— Осудят того, кто убил, а вы... — Я крутанул монету, подождал, пока она замедлит вращение и уляжется на стол, «орлом» кверху. — Знаете, вряд ли человек, который перед отходом ко сну думал о собственной смерти как об избавлении от страданий, спустя несколько часов отправится лишать жизни другого человека. Или то, или другое, но не всё сразу.

Тарквен растерянно кивнул:

— Ах да, вы же слышали... Я же сам вам сказал...

— Считаете, малый повод для оправдания?

— А вы не сомневаетесь, что стража примет эти слова в качестве доказательства?

Честно говоря, меньше всего я думаю о мнении на сей счёт кого бы то ни было. Если вспомнить полученный ранее опыт, появляется твёрдая уверенность во влиятельности и весомости любого слова из уст Мастера. Я мог бы попросту приказать страже отпустить подозреваемого на все четыре стороны, и моё требование было бы исполнено. Со всеми вытекающими последствиями ответственности, разумеется. Но одно дело — отвечать за злодеяния отпущенного на свободу преступника, и совсем другое — испытывать угрызения совести оттого, что не нашёл настоящего виновника смертей. Мастерство обязывает, как говорится.

— Боги с ней, со стражей. Я признаю вас невиновным, и мне этого достаточно. Но убийца должен быть найден, а потому... Жду ваш рассказ.

Хозяин гостевого дома опустил голову, по всей видимости, собирая разрозненные воспоминания в горсть, и негромко заговорил:

— У меня была жена. Наверное, и сейчас есть, только не знаю, где она и что с ней. Была... Мы содержим гостевой дом уже десять лет, здесь проходное место, постояльцев всегда много, и можно если не разбогатеть, то уж не бедствовать. Но год назад моя Мелла... Ушла от меня.

— К другому мужчине?

— Да. — Он сглотнул горечь, накопившуюся в сердце и ненароком выплеснувшуюся на язык. — Я знаю, что не красавец и не богач, но мы любили друг друга, с самой юности любили, я не смотрел на других женщин, она не смотрела на других мужчин, пока... Да, это произошло почти год назад, перед таким же туманным трёхдневьем. Тот парень поселился в нашем доме, но не ухлёстывал за моей женой, даже не говорил слов... ну, вы знаете, тех слов, что мужчины всегда говорят красивым женщинам. А может, и я, слепец, ничего не замечал... Потом он ушёл, и вместе с ним исчезла моя жена. Паромщик после рассказал мне, что они вместе переправлялись за реку и Мелла смотрела на того парня, не отрывая глаз.

Грустная история, спорить не стану, правда, ничего необычного в ней нет и быть не может. Думаю, любая деревенька, не говоря уже о большом городе, может похвастать подобными трагедиями в огромном количестве. Но это ведь только начало?

— Вы пробовали искать?

— Я слишком поздно узнал, перед самым туманом. А через три дня их следы уже остыли, и ни одна «ищейка» не взялась бы за работу, сколько бы денег я ни предложил. Да и денег-то было... А скоро стало ещё меньше.

— Почему?

Он посмотрел в сторону, за круг, очерченный светом свечи, туда, где тени тревожно сплетались одна с другой.

— Я перестал пускать в свой дом скотогонов. Я просто не мог их видеть, боялся, что не сдержусь и начну вымещать злость на безвинных людях.

— У вас такой крутой нрав?

— Я готов был убивать. — Тарквен впервые за время разговора показал мне свои глаза, опустошённые, но далеко не пустые. — Если бы я нашёл тогда того парня, убил бы. Не верите?

— Верю. А сейчас?

— Что сейчас?

— Убили бы?

Он предпринял попытку улыбнуться:

— Я устал злиться.

Тоже верно. Мне, к примеру, не удаётся по-настоящему злиться на кого-то или на что-то дольше, чем пару дней, правда, по совсем иной причине. Лениво.

— Итак, вы перестали давать приют скотогонам. И?

— И начал разоряться.

— Почему?

— Видно, вы не знаете, что за город Элл-Тэйн... — Тарквен вздохнул свободнее, избавившись от груза тяжёлых воспоминаний, и сменил тон с горестного на приятельский. — Здесь каждые три месяца собираются сотни молодых парней, ищущих заработка, и вербовщики с северных земель. Да, с тех самых, где пасутся стада пуховых коз. У тамошних землевладельцев своих работников немного, вот они и нанимают людей со всего Шема, кто только пожелает, а больше трёх месяцев на севере никто и не держится, говорят, слишком суровая жизнь. Зато возвращаются с деньгами, потому что платят за коз щедро. Возвращаются, по пути опять навещая Элл-Тэйн, заодно и новичкам рассказывают, что их ожидает впереди.

— Значит, город почти никогда не пустует?

— Случаются спокойные недели, но не так уж часто.

Если всё рассказанное правдиво, гостевой дом в этом городке — завидное хозяйство, на которое может найтись множество желающих.

— А когда ваша злость улеглась, почему вы снова не начали...

— Обо мне уже пошла дурная слава, — усмехнулся Тарквен. — Стали поговаривать, что я ненавижу всех скотогонов, рассказывали о моей беде, отговаривали людей приходить ко мне, наверное, даже пугали, говоря, будто я способен на душегубство. Точно не знаю, но мой дом все обходят стороной. Я потому и удивился, когда увидел вас на пороге.

— И подумали, что ни один человек, кроме наёмного убийцы, не мог к вам прийти. А почему, собственно? Кто-то желает вам смерти?

Он задумался, потирая щёку:

— Может, и желают. Меня уже многие просили продать дом, только я не согласился.

— Почему же? Это избавило бы вас от трудностей.

— Я не могу. — Хозяин гостевого дома твёрдо выставил вперёд подбородок. — Мелла... Вдруг она захочет вернуться? Я жду её.

Вот и не знаешь, восхититься преданностью обманутогo и покинутого мужа или посмеяться над его глупостью. Вернётся? А с чего бы ей это делать? Если она счастлива с новым избранником, то её имя можно навсегда вычеркнуть из памяти. Если несчастна... Тогда её будет вечно мучить мысль о совершённой ошибке, и дни прежнего счастья тоже не наступят. А уж если она польстилась на деньги...

— Тот парень, с которым ушла ваша жена, он тоже хвалился заработанными монетами?

Тарквен растерянно качнул головой:

— Нет, у него при себе ничего не было.

— Значит, только собирался на заработки? Но зачем тогда ехать вместе с женщиной, если жизнь на севере сурова, и тем более, если скотогонов вербуют всего на три месяца? Раз уж женщина влюбилась, она вполне могла бы подождать, пока возлюбленный вернётся, да ещё и с деньгами.

— А ведь вы правы... — Хозяин гостевого дома наморщил лоб. — Это было бы и разумнее, и выгоднее, ведь Мелла тоже ничего с собой не взяла, ни единой монетки.

Итак, деньги тут ни при чём. Хотя, если попробовать рассудить здраво, могла ли жена хозяина гостевого дома польстится на посулы прохожего незнакомца, пусть и с набитым кошелём? Монеты как люди — приходят, а потом уходят, и если не пускать их в дело, можно каждый год пастушонком гонять на севере коз. Женщине же нужно что-то основательное, внушающее уверенность. Нужен дом. А хозяйка дома всё равно что комендант крепости: держит оборону до последнего, это я слишком хорошо изучил ещё на примере моей драгоценной сестры.

Что-то я ещё упускаю, что-то очень важное. Они переправились через реку перед самым туманом. Им повезло больше, чем мне, но если бы они вчера, к примеру, попробовали сбежать, то... Должны были оказаться на восточном берегу. Вот только оттуда дорога идёт на юг, а не на север.

— Скажите, паром здесь ходит всегда одинаково?

— Как вас понять?

— Уходит в одно и то же время к одному и тому же берегу?

— Да, пожалуй. Перед туманом он всегда встаёт с той стороны реки, потому что там русло помельче.

Любопытная картинка, не правда ли? Приходит незнакомец, несколько дней живёт в гостевом доме, очаровывает жену хозяина, уводит с собой, но неизвестно куда, потому что он и не собирался на северные пастбища, и не возвращался с них. Так был ли он вообще скотогоном? Конечно, мой вывод уже ничем не сможет помочь дуве Тарквену, слишком уж я запоздал, но огласить его всё же нужно:

— И с чего вы ополчились на скотогонов? Тот человек был кем-то другим. При нём не было денег, и он отправился на юг, а не на север.

Хозяин гостевого дома опешил, вслушавшись в мои слова, и мне даже стало немного стыдно собственной дурной привычки сообщать людям неприятные известия.

— И как я не подумал... Столько времени сам себя разорял, а выходит, даже злился не на того, на кого был должен. Но тогда... — В глазах Тарквена задрожали слёзы. — Тогда... Я больше никогда её не увижу? Ведь это мог быть один из «ловчих»...

Что же я наделал! Вместо того чтобы успокоить человека, может быть, даже внушить крохотную надежду на лучшее, разбил всё на мельчайшие осколки. Попытаться склеить хоть одну горсточку?

— Почему вы заговорили о «ловчих»? Ваша жена была поразительной красавицей? Чаще всего крадут красивых и юных женщин. Неужели...

— Она очень хороша. Если бы её видели! — горячо возразил мне хозяин. — И выглядела очень молодо, её всегда принимали за старшую сестру собственной дочери!

Безнадёжно. Он был готов умереть в разорённом доме, но до последнего мгновения ждать возвращения жены, а теперь, уверовав в самый худший исход событий, сгинул в океане горя, потому что последний швартов, удерживавший судно надежды у пристани, лопнул.

— Но всё и к лучшему. — Тарквен встал, слегка пошатываясь, зато взгляд мужчины наполнялся уверенностью с каждым вдохом. — Я пойду и признаю, что убил того человека.

— Зачем?

— Чтобы меня помнили, как мужчину, отомстившего за свой позор, а не как жалкого труса, сидевшего на одном месте и ждавшего чуда.

Ой-ой-ой. Он что, с ума сошёл? Ну зачем же так быстро и в моём присутствии?! Я ведь хотел ему помочь.

«Может быть, такая смерть и станет для него единственно необходимой помощью?» — насмешливо предположила Мантия.

Может быть. Но не от моей руки и не с моего попустительства.

Хозяина гостевого дома я догнал уже у самой двери. Ни времени, ни желания продолжать уговоры больше не было, поэтому кончики моих пальцев, коснувшиеся висков мужчины, лизнули Кружево его разума язычками Пустоты, осталось только подхватить оседающее на пол тело и сказать девочке, испуганно наблюдающей за всем происходящим:

— Милая, твой батюшка очень устал. Ему нужно полежать в своей комнате и поспать, крепко-крепко. А ты постереги его сон, хорошо?

Первый же вдох за порогом гостевого дома заполнил моё горло вязким молоком тумана. Прохлада, ощутимо сладковатая и слегка пощипывающая язык. Её не хочется выплюнуть, но и проглотить невозможно, наоборот, возникает необъяснимое желание остановить время и задержать дыхание, чтобы странная пьянящая радость оставалась с тобой как можно дольше, потому что одурманенному сознанию легко принять любой вынесенный судьбой приговор...

— Вы сделали всё, что хотели? — спросил капитан, с которым я чуть не столкнулся на третьем шаге.

— Пожалуй.

От Тарквена мне требовался всего лишь рассказ, а вот что нужно от меня стражнику?

— Вы ждали меня здесь? Зачем?

— Чтобы вы не заблудились. Или скажете, сами нашли бы дорогу в караулку?

...Нашёл бы... не нашёл бы... какая, в сущности, разница?.. лучше вечно оставаться в этой непроглядной пелене, ведь здесь даже не придётся надевать маску, потому что лица и деяния надёжно скрывает под собой вуаль тумана...

Что за мысли лезут мне в голову? Они принадлежат мне, вне всякого сомнения, но какая-то непонятная и притом крайне могущественная сила искажает плоды труда моего сознания сильнее, чем кривое зеркало. Откуда взялось это наваждение? В нём нет магических следов, иначе я попросту ничего не заметил бы. Но если мне становится жутковато и неуютно, что же должны чувствовать люди вокруг меня?

С вновь образовавшейся развилки есть два пути: оставить свои страхи и размышления при себе или сделать их достоянием окружающих. Что выбрать, героическое молчание или трусливые, зато полезные расспросы? Думаю, решение очевидно.

— Капитан, я хочу задать вам один вопрос. Может быть, он покажется вам нелепым, но всё же... Вы сейчас не ощущаете ничего необычного?

Стражник хохотнул, тем самым косвенно подтвердив справедливость моих опасений, но на всякий случай следовало уточнить:

— В происходящем есть что-то смешное?

— Браво! — Он сделал несколько тихих хлопков ладонями. — Я слышал много россказней о Мастерах, но, признаться, не особо всему верил. А теперь вижу, что толика правды в тех чудесных историях имеется.

— Чем вам не угодили Мастера?

— Тем же, чем и всему прочему люду. Тем, что стоят в стороне от многих. — В голосе капитана не слышалось враждебности или зависти, лишь скука. — Но одно дело, видеть чужие восторги, и совсем другое — самому измерить глубину ущелья между нами.

Не понимаю. Я не сказал и не сделал ничего замечательного, по крайней мере так мне думается, что же имеет в виду мой собеседник?

— Вы ответите на вопрос?

— Как пожелаете, — Стражник отвесил поклон, в котором не угадывалось и тени шутливости. — Сейчас со всеми, кто находится в границах Элл-Тэйна, происходят всякие странности. И виной всему то, что вы видите перед собой.

Он провёл рукой по белой пелене.

— Туман?

— Каждый раз, когда он накрывает город, люди начинают думать о том, что раньше не приходило им в голову.

Или приходило, но не подавало громкого голоса, а лишь невнятно шептало в уголках сознания.

— Например, об убийстве?

Капитан кивнул:

— И об убийстве. Старожилы стараются вообще не выходить на улицу, пока не истечёт трёхдневье тумана с Гнилого озера. Если сидеть по домам, не высовывая носа даже в окна, можно уберечься от беды.

И надеяться, что холодное дыхание тумана не доберётся до тебя сквозь многочисленные щели... Возможно, это помогает. Но вряд ли все горожане могут позволить себе спрятаться за закрытыми дверьми.

— А вы? Вы же не сидите взаперти, как я погляжу?

— За порядком всегда кто-то должен следить. Да и смолка помогает.

Стражник вынул из кисета, висящего на поясе, тёмно-жёлтый полупрозрачный комочек и протянул мне.

— Желаете попробовать?

Если это поможет избавить голову от хаоса мыслей, не подчиняющихся ни приказам, ни уговорам? Непременно!

На вкус предложенное целебное средство оказалось гораздо приятнее, чем на запах: почти пресное, с лёгким оттенком травяной горечи. После первых же движений челюстями показалось, что слюна стала слишком вязкой и густой, почти не поддающейся сглатыванию, но своё дело смолка сделала. Голова прояснилась настолько, что захотелось бежать из сумасшедшего городка куда подальше и не медля ни минуты.

— А другие горожане знают, как спасаться от дурных мыслей?

— Многие знают, — подтвердил капитан. — Только не жуют эту пакость.

— Почему?

— Потому что после неё долго мучишься жаждой.

Значит, смолка отбирает у тела влагу, в том числе и ту, что поступает вместе с дыханием? Интересное свойство. Ты слышала о таком, драгоценная?

«Когда-то давно, а может, совсем недавно... Есть много способов избавляться от избытков влаги в теле, любой мало-мальски хороший лекарь приготовит тебе отвар нужного свойства, но, конечно, какие-то средства будут сильнее, какие-то слабее. То, чем угостили тебя, явно было выпарено из уваренной смеси древесных и травяных соков, причём не слишком очищенных, но похоже, действует как нужно».

Да, я доволен. По крайней мере в голове больше нет никакого дурацкого беспорядка, и надоедливый хор умолк.

«Хор?»

Ну да. Со вчерашнего вечера у меня постоянно возникало ощущение, что в сознании звучит несколько десятков голосов, каждый из которых говорит о чём-то своём, но самое мерзкое начиналось, когда они в какой-то момент вдруг находили общую тему. Можно было оглохнуть. Зато теперь думать стало намного легче.

— Благодарю за помощь.

— Какая уж помощь! — усмехнулся капитан. — Через пару дней не только «спасибо» не скажете, а проклянёте до седьмого колена!

Пугающая перспектива, но раз уж штаны всё равно закатаны и первый шаг в воду сделан, остаётся пройти брод до конца.

— Хорошо, подожду с благодарностями, а пока вернёмся к делам. Почему вы объявили убийцей хозяина гостевого дома?

— Он подходит на эту роль не хуже прочих.

— То есть у вас нет уверенности в его вине?

Капитан жестом предложил мне следовать за ним и когда мы, видимо, удалились достаточно от ближайшей стены, ответил:

— Мне всё равно, кто на самом деле убил скотогона.

Вот так-так! Хочется скривиться и сплюнуть, как будто куснул незрелое яблоко.

— Не красящие вас речи.

— Я служу в городской страже уже девятнадцать лет, через год меня отправят в отставку, и нужно будет искать средства для пропитания, а Тарри делает всё для того, чтобы сгноить своё хозяйство. Даже о дочери не думает. А если его повесят за убийство, дом пойдёт на продажу и... Скрывать не стану: собираюсь прикупить и обосноваться в нём после отставки. Через этот город всегда проезжает много людей, и уж на мой век постояльцев хватит.

Честное... нет, не признание. Он же не оправдывается и не бахвалится, а просто говорит, что думает. Принять сторону стражника трудно, но и осудить не получается. Гостевой дом и правда еле-еле дышит, может быть, доживает последние месяцы, а хозяин из одного только упрямства остаётся в городке, всё глубже и глубже увязая в трясине безысходности. Он ведь уже не думает об отъезде, потому что за ветшающее хозяйство никто не даст хорошую цену. Он сидит в пустом сыром доме и ждёт исполнения несбыточного желания. Вернее, ждал до сегодняшнего дня.

Обрадовать стражника новостью, что дуве Тарквен хочет признать свою вину? Нет, пожалуй, не буду торопить события, они сами знают, когда им происходить.

— Почему вы всё это мне рассказали?

— Умные люди говорят, что с Мастером не нужно лукавить. Если вы почуяли неладное в воздухе всего лишь после нескольких часов знакомства с туманом, то угадать мои корыстные намерения вам и вовсе не составило бы труда.

Эх, капитан... Ты хоть и утверждаешь, что никогда не верил чужим рассказам о Мастерах, но в глубине души так и остался ребёнком, готовым раскрыться навстречу чудесам мира. Вряд ли твоё желание обзавестись доходом на старости лет было для кого-то секретом, ты выбрал жертву и терпеливо выжидал удобный случай захлопнуть капкан. Ты не стыдишься своих деяний, это верно. Но всё же торопишься о них рассказать, и кому? Человеку, который через несколько дней уберётся восвояси. Человеку, который, по твоему разумению, может очень многое, но не станет ничего делать, если только... Если его нарочно не попросят о помощи.

— Вы честный человек.

— А зачем обманывать? Тарри ведь наверняка просил у вас защиты и понарассказал обо мне всякого.

Значит, капитан всё же немного трусил? Хотя можно ли считать трусостью стремление самому признаться в неблагих поступках, не дожидаясь, пока в роли осведомителя выступит людская молва?

— Я не собираюсь его защищать.

Стражник удивлённо замедлил шаг.

— Но... Он же не хочет, чтобы его...

— Повесили? Как раз хочет.

— Хочет?!

Мне думалось, что следующими словами капитана должно стать оскорблённое: «И вы молчали?!» — но мой провожатый смог перебороть прилив смешанных чувств и промолчать.

— Судя по всему, дуве Тарквен устал ждать возвращения супруги и желает поскорее закончить своё существование.

— Вот ведь как бывает... Я и не думал, что мне под конец жизни всё же повезёт.

Конечно. Признание хозяина гостевого дома открывает перед капитаном большое будущее. Но мне такое будущее, пусть и чужое, не нравится. Совсем.

— А вам не кажется, что было бы нечестно казнить невиновного, оставив настоящего убийцу безнаказанным?

Стражник возмущённо фыркнул, но далее последовала не долгая и страстная речь об установлении справедливости и исполнении законов, а нечто совершенно неожиданное:

— Не надо, не стыдите лишний раз. Я всё понял. Вы хотите защитить вовсе не Тарри. Вы хотите защитить меня.

И в мыслях не было! Да и от чего я могу уберечь капитана городской стражи? Разве что от мук совести, которые непременно его настигнут рано или поздно. Но если к тому времени гостевое хозяйство расцветёт пышным цветом, а по двору будут бегать ребятишки, разве не стоит это душевных мучений?

— Капитан...

— А знаете, я ведь едва не сорвался. И смолка не спасла бы. Услышать, что Тарри самолично готов подставить шею в петлю, и не броситься мылить верёвку... Почему я остался здесь с вами, а, Мастер? Почему устоял перед соблазном?

Потому что ты, в сущности, хороший человек, даже если придерживаешься другого о себе мнения. Потому что тебе искренне жаль видеть, как разрушается то, что могло бы приносить доход, причём разрушается не по каким-то серьёзным причинам, а по дурости отчаявшегося влюблённого. Потому что тебе нужна победа, но не такой ценой.

Но Пресветлая Владычица, как же мерзко я себя чувствую!

«Ты чем-то недоволен? Разве всё не идёт замечательно?..»

Идёт. И нам пора идти, пока не продрогли до костей в этой слепой пелене.

— Когда-нибудь вы сами ответите на свой вопрос, капитан.

А сегодня... Может, всё-таки попробуем найти настоящего убийцу?

Мёртвое тело лежало там, где его нашли, окоченевшее и мокрое частично от крови, частично от тумана, при соприкосновении с любой поверхностью рассыпающегося мелкими водяными каплями.

— Что о нём известно?

Капитан пожал плечами:

— Немного. Такой же скотогон, как и все прочие.

— Но вы можете установить, он хотя бы отправлялся на север или возвращался?

— Это имеет значение?

Понимаю, никто и не собирался расследовать совершённое душегубство, если бы не моё нелепое вмешательство. Но раз уж так получилось, надо попробовать сделать всё по правилам.

— Во втором случае его могли бы убить из-за денег.

— Верно. — Стражник перешагнул через мертвеца, чтобы оказаться рядом со мной. — Но у этого денег при себе не было. Гол, как сокол, что называется.

— Только собирался на заработки?

— Да.

Зачем кому-то понадобилось убивать бедняка? Зачем вообще люди убивают друг друга? Затем, что видят в себе подобных препятствие, мешающее получить деньги, власть или любовь, а иногда убивают для того, чтобы потешиться или утешиться. Молодой скотогон украл чью-то возлюбленную, жену или дочь? Узнал что-то тайное, помогающее обрести власть над другими? Помешал кому-то стать обладателем звонких монет?

Вероятен каждый из трёх путей, способных привести к насильственной смерти. И чтобы выяснить, по какому из них шли убийца и убитый, нужно и самим пройтись по тем истоптанным дорогам.

— Он уже успел завербоваться?

— Кажется, да. — Капитан повернулся к своему молодому напарнику. — Приведи того лысого, с которым мы говорили.

Я измерил лежащее тело шагами, наклонился посмотреть на разрез, криво проходящий по горлу.

— Да-да, знаю, что вы скажете! — поморщился стражник. — Убийца был высокого роста. Тарри, если бы попытался проделать то же самое, скосил бы нож совсем в другую сторону.

— Зачем вообще было так резать? Ударил бы в живот, в бок, да куда угодно, благо в тумане можно незаметно подойти с любой стороны.

— Может, боялся запачкаться, потому и зашёл со спины.

Интересная идея. Но обычно боишься испачкать одежду лишь в нескольких случаях. Если она дорога и красива или если она у тебя... единственная. Ведь что может быть проще, чем заняться стиркой, надев другую смену. А наш убийца стирать не хотел. Или не мог, потому что иначе остался бы голым ждать, пока постиранное высохнет.

О боязни крови не стоит даже заикаться: если человек не выносит вида и запаха красного сиропа, вытекающего из ран, он пользуется совсем другими способами лишения жизни.

— У каждого горожанина ведь не одна смена одежды на весь год?

— К чему вы клоните? — заинтересовался капитан, перестав пережёвывать смолку.

— Если убийца боялся запачкаться, значит, у него не было запасной одежды. Иначе он мог выстирать окровавленное тряпьё, закопать или сжечь, то бишь переодеться и спокойно уничтожить следы крови.

— Похоже, что так.

— Думаю, он не здешний, но попытался всё обставить как месть, значит, успел наслушаться рассказов про дуве Тарквена и его сбежавшую жену. Два-три дня хватит, чтобы ознакомиться со всеми городскими сплетнями?

— За глаза и за уши.

— Он, скорее всего, появился в городе недавно. Он небогат, у него нет даже смены одежды. Кто подходит под такое описание?

— Любой из скотогонов, отправляющихся на заработки, — подытожил стражник. — Осталось только понять, зачем ему понадобилось убивать.

Причём убивать такого же бедолагу, как и он сам.

— Разве мы не обо всём уже поговорили, капитан? — спросил вынырнувший из тумана лысоватый мужчина крепких пропорций и брезгливо стряхнул капельки воды, осевшие на меховой оторочке плаща.

— Есть ещё несколько вопросов.

Пришелец посмотрел на меня с некоторым удивлением, перевёл взгляд на стражника, словно спрашивая, а по какому праву некто неизвестный собирается его допрашивать, но, встретив в ответном взгляде суровое приглашение принять правила начавшейся игры, сменил недовольство на подобострастие; всем видом показывая, что готов содействовать.

— Вы один из вербовщиков, не так ли?

— Совершенно верно, дуве. Причём, смею заверить, далеко не один из. Я вербую самых достойных парней, потому что мой хозяин платит дорого, пусть и строго спрашивает за каждую монету.

— Хотите сказать, что берёте не всякого?

— При таком богатстве выбора, как в Элл-Тэйне, я могу себе это позволить, — гордо заявил вербовщик.

— И многих вы уже отобрали?

— По чести сказать, всех, что были нужны. Вот этот... — Лысина качнулась, обозначая кивок в сторону мертвеца. — Он был последним из отобранных, но теперь его место, конечно, освободилось.

— Будете искать нового?

— Зачем? У меня уже есть парень на примете. Вчера я как раз выбирал между ним и тем, кто сейчас лежит здесь.

Интересный факт. Соперничество за право пасти коз? Очень возможно.

— А почему выбрали именно этого?

Вербовщик на минуту задумался.

— Мне показалось, второй слишком горячий какой-то. Уж больно хотел попасть именно ко мне, кажется, сильно расстроился, едва ли не до слёз, когда я ему отказал. Ну да ничего, зато сегодня у парня удачный день!

— Поспешите его обрадовать?

— Почему бы и нет?

Шансом взглянуть на возможного убийцу не стоит пренебрегать.

— Позволите пойти с вами?

Глаза лысоватого подозрительно сощурились, словно он почувствовал какой-то подвох, но отказывать городской страже, особенно когда просят вежливо и невинно, станет только очень отчаянный человек, а вербовщик таковым не являлся.

— Как пожелаете, дуве.

Гостевой дом, в котором происходила вербовка, обнаружился неподалёку, можно сказать, в нескольких шагах от места убийства, и в отличие от хозяйства дуве Тарквена кипел жизнью. По меньшей мере с десяток дюжих парней толкалось у стойки, на которой в высокие кружки разливали эль. В счёт будущего заработка, как объяснил мне капитан. Каждый из скотогонов, отправляющихся на север, если не имеет при себе денег, оставляет долговую расписку с обязательством оплатить все расходы, когда будет возвращаться обратно. И платит непременно, потому что если его имя попадает в список обманщиков, ни один вербовщик уже не наймёт такого парня. То бишь хочешь надуть — надувай, но только один-единственный раз, если тебе больше не нужна хорошая работа.

Не успел лысоватый скинуть потемневший от влага плащ на руки прислуги, расположиться за столом и достать из сумки книгу с записями о нанятых работниках, как к нему подошёл тот самый вчерашний неудачник.

Высокий, на костях мяса не слишком много, но по движениям понятно, что парень жилистый и сноровистый. Одет, похоже, во всё самое лучшее, что у него было, и это ещё один камешек на чашу весов обвинения, потому что грешно было бы пачкать кровью рубаху с такой красивой вышивкой. Лицо незапоминающееся, но не отторгающее взгляд, вот только... Мне кажется или черты это парня неуловимо подрагивают, причём все разом?

— Дуве... — Его голос звучал не слишком твёрдо, зато взгляд почти пылал. — Я слышал, что ночью убили человека.

— Все слышали, — кивнул вербовщик.

— Это ведь был тот, которого вы взяли вперёд меня?

— Да.

— Значит, место освободилось?

— Разумеется, освободилось. К чему мне мертвецы? Они же не могут ходить за скотом.

— Так я могу его занять? Вы ведь говорили, я вам тоже подхожу.

С каждым новым ответом явственно крепла уверенность парня то ли в собственных возможностях, то ли в неколебимости прекрасной и богатой судьбы, соблазнительно улыбающейся из тумана будущего. А может быть, просто из тумана.

— Говорил и от своих слов не отказываюсь.

— Так я... принят?

Интересно, он понимает, что, так сильно напирая сейчас, вызывает лишь подозрение и ничего более? Вот и вербовщик, вместо того чтобы ответить утвердительно, почему-то тянет время. Чувствует неладное? Немигающий взгляд и дрожащие веки... Странное сочетание. Пугающее.

Слишком горячий? Сейчас проверим.

Склоняюсь над столом:

— И много денег можно у вас получить за три месяца?

— По десять «орлов» в месяц, если будешь работать исправно, — охотно подыграл мне лысоватый, получив возможность уйти от разговора с предыдущим собеседником. — Самая высокая цена среди всех.

— А что нужно сделать, чтобы к вам попасть? Рекомендации какие, свидетельства нужны?

— Мне довольно посмотреть на человека, чтобы принять решение, — гордо ответил вербовщик.

— Ух и заманчивая же цена! А если... — Наклоняюсь ещё ниже, но говорю таким громким шёпотом, чтобы меня смогли расслышать все заинтересованные лица: — Если отказаться от пары монет в вашу пользу? Каково будет решение?

— Думаю, ты и сам догадываешься какое.

— Так что, по рукам?

Я протянул ладонь вербовщику. Тот, чуть помедлив, отправил свою руку навстречу моей, но прежде чем наши пальцы смогли встретиться, раздался вопль, в котором слышалась обида маленького ребёнка, смешанная с чем-то нечеловеческим:

— Не-э-эт!

Это кричал тот парень, которому снова не повезло. А вслед за криком пришло время действия, которое, мягко говоря, оказалось удивительным.

Ярость любого из нас может изменить до неузнаваемости, причём как украсить, так и изуродовать, но я впервые видел черты, пытавшиеся отразить все возможные чувства. Губы, веки, глаза, брови, подбородок, скулы — всё заходило ходуном, причём каждая часть в собственном направлении и в особом ритме, словно человек вдруг утратил власть над своим лицом. Зрелище можно было бы назвать всего лишь неприятным, если бы через пару вдохов к лицевой плоти не присоединились все оставшиеся мышцы долговязого тела, и присутствующие в зале люди не застыли на местах от ужаса и отвращения.

Дёрг-дёрг-дёрг. Разные стороны, одинаково сильные рывки. Связки не выдерживают долго и рвутся, за ними следуют прочие волокна плоти, словно стремящиеся обрести свободу, и на рубахе парня расцветают кровавые розы. Упав ещё в самом начале бешеной пляски, он корчится на полу, то ли крича, то ли завывая, но в глухих звуках невозможно разобрать ничего осмысленного, ни одного слова, а я желал бы зажать уши, только бы не слышать то, что колокольным звоном гудит внутри меня.

...почему-за-что-неужели-всё-было-зря-я-сделал-всё-что-мог-и-остался-ни-с-чем-я-хотел-лишь-быть-свободным-и-стал-свободным-но-всё-оказалось-напрасно...

Осколки мыслей, на сей раз не моих, а того человека, что разрывается на части неподалёку от моих ног. Эти мысли отзываются во мне странным гулким эхом, приходят откуда-то изнутри, а не снаружи, как им следовало бы. Они не собираются меня подчинять, они вообще предназначены не для меня, а для кого-то другого, кто по странному стечению обстоятельств занял одно место со мной. Я не понимаю, что происходит, и мне... становится страшно вдвойне, словно я делю с кем-то чувства, свои и его.

Что скажешь, драгоценная?

«Посмотри на его Кружево, но не магическое, а то, что отвечает за разум».

Всполохи белых огней, только не двигающиеся по кругу, как предписано. Такое впечатление, что Кружево разделено на сотни частей, ничем более не связанных друг с другом, и каждый обрывок старается то ли исполнить своё прежнее предназначение самостоятельно, то ли вернуться обратно.

«Вернуться ли?»

Присматриваюсь внимательнее.

Ты права, огоньки разбегаются в стороны. Но как возможно разрушить единое и неделимое Кружево разума?

«Например, поманить свободой каждый из его узелков».

— Удалось оттереть пол?

Знаю, не слишком подходящее приветствие, но желать доброго дня капитану городской стражи, особенно после всего произошедшего, у меня язык не поворачивался.

— Нет. Надо будет снять верхний слой досок, если, конечно, хозяин захочет.

— Может не захотеть?

Капитан с некоторым сожалением вздохнул:

— А зачем? Ему, можно сказать, повезло, есть теперь чем заманивать зевак на кружку эля. Будет показывать въевшуюся в доски кровь и рассказывать, как в его доме умирал покаранный божьим судом убийца.

Ах, вот в чём дело... Стражник по-простецки завидует более удачливому сопернику в войне за кошельки проезжих скотогонов. Смекалисто, ничего не скажешь. Мне бы и в голову не пришло зарабатывать деньги на чужой смерти.

«А ведь это самый простой и самый легкодостижимый заработок», — мечтательно протянула Мантия.

Если убиваешь не сам, тогда конечно.

«Считаешь себя виноватым?»

А кто же тогда виноват, если не я? И дёрнул же меня фрэлл устроить это глупое представление!

«Зато какой успех».

О да. И похлопывания по плечу, и поздравления, и благодарности — всё было в полной мере. Но тот скотогон заслуживал другой смерти. Менее мучительной.

«Ты слишком добр...».

Я слишком ценю своё душевное спокойствие. Или скажешь, смотреть на разрывающееся само собой тело было приятно?

Мантия благоразумно, но ехидно промолчала.

— Именно божьим судом?

— А как же иначе? Ни вы, ни я и пальцем не дотронулись до парня.

— Он не признался в убийстве.

— Разве его признание так уж необходимо? — справедливо заметил капитан. — Сто против одного, именно этот человек совершил убийство, потому что хотел попасть на хорошую работу. А если добавить ко всему ещё и туман... Даже у городского главы не было вопросов. Или вы сомневаетесь?

— Нет.

Как я могу сомневаться, если в отличие от стражника и прочих постояльцев гостевого дома слышал отголоски бури, бушующей в сознании умирающего? Да, он убил. Да, у него была веская причина. Да, сил исполнить задуманное ему придал туман. Но кто бы мне объяснил, откуда взялся этот проклятый озёрный пришелец?!

Капитан посмотрел в окно.

— Скоро совсем разъяснится.

Да, туманное трёхдневье подходит к своему концу. Строго говоря, туман приходит в Элл-Тэйн после полудня первого дня и убирается прочь после полудня третьего, как я успел узнать. Вчера случилось много дурного, слишком много для одного дня. Если и сегодняшнее утро будет омрачено чем-то подобным, я рискую надолго разочароваться в мире и его обитателях.

— Паром скоро прибудет?

— Пара часов. Всего пара часов... — задумчиво повторил стражник.

Пожалуй, понимаю, что его тревожит, я ведь и сам часто царапаю пятки об острое лезвие выбора.

Знаю, о чём вы сейчас думаете, капитан. Ровно сутки назад вы попытались осознать свою сущность, и... у вас это получилось. А минуту спустя приняли то, чем вы являетесь, и продолжать жить прежним порядком кажется вам невыносимым, словно много долгих лет вас заставляли ползать, а теперь вы узнали, что способны ходить. Если бы события, предрешившие нашу встречу, произошли раньше, в пору вашей молодости, вы смогли бы даже научиться бегать, а может, чем фрэлл не шутит, и летать. Конечно, время упущено. Лукавое, жестокое, неумолимое, справедливое время, для капитана городской стражи Элл-Тэйна ты скоро закончишься, но позволь преклонить колено перед твоей мудрой щедростью, позволившей кроту вылезти из норы на свет и увидеть небо!

Ты уже не сможешь переломить себя, капитан. Потому что узнал, каково это — быть самим собой.

— Вы забыли свою вещь, дуве. Папа велел принести. — Дочка Тарквена положила шёлк на лавку рядом со мной.

— Я вовсе не... — Постойте. Почему на ней дорожное платье? И почему зал прибран так, что кажется совершенно пустым и безжизненным? — Куда ты собралась, милая?

— Мы уезжаем. С папой.

— Уезжаете?

— Да, дуве, — ответил на мой вопрос хозяин гостевого дома, закрывая кухонную дверь. — Вы помогли мне понять кое-что. Я не буду больше сидеть и ждать чуда. Вернётся Мелла или нет, знают только боги, но я... Я могу попытаться её найти. И тогда мне будет не стыдно посмотреть в глаза любому из людей.

Я помог понять? Ой-ой-ой. Ничегошеньки я не делал, только корчил умные рожи и многозначительно молчал то в такт, то невпопад. Вы сами со всем справились, дуве Тарквен, как и следует. А боги... Наверное, им известно многое, вот только, к великому сожалению, столь же многое они крепко-накрепко успевают забыть едва ли не сразу после того, как узнают.

— Для поисков вам нужны будут деньги.

— Немного монет ещё осталось, а потом... Я найду выход.

Конечно, найдёте. Тем более он совсем рядом.

— Этот шёлк ваш. Уверен, вы легко отыщете щедрого покупателя.

— Дуве...

Кейран жадно потёр смуглые ладошки одна о другую, но я не изменил принятое решение:

— Не спорьте. Деньги нужны и вам, и вашей дочери, не так ли? Вам ведь нужно будет где-то её устроить, чтобы не подвергать девочку тяготам дорог.

— Да, это вы верно заметили. — Тарквен чуть помрачнел. — Лорин не может везде быть со мной. Надо что-то придумать...

— Зачем придумывать? Вы можете оставить девочку здесь. А капитан за ней присмотрит, уж будьте уверены.

— К-к-капитан? — Как я успел заметить, хозяина гостевого дома было довольно легко привести в замешательство, но моё предложение произвело и вовсе примечательный эффект, заставив беднягу заикаться.

— Думаю, лучшего опекуна в Элл-Тэйне будет трудно найти. И потом... Вы ведь всё равно собираетесь продавать дом, не так ли? Оставьте его в уплату за заботу о своей дочери, и смело отправляйтесь на поиски жены.

Тарквен робко перевёл взгляд на стражника, пока не только не проронившего ни слова, но и вовсе застывшего подобно каменной статуе.

Ну же, решайтесь, господин капитан! Вы же не хотите возвращаться к себе старому, к равнодушному и корыстному охотнику за чужим добром? Знаю, что не хотите. Так вот вам шанс, не самый большой и не самый малый, как раз по вам. Воспользуетесь или струсите?

— Я позабочусь о ней, Тарри. Даю слово. А чтобы ты не сомневался, сделку заключим по всей форме и заверим как следует.

— Лорин... — Хозяин гостевого дома повернулся к дочери. — А ты что скажешь? Хочешь остаться?

— Я не знаю, папа. Только... Кто-то же должен быть здесь на случай, если мама вернётся, правда?

Смотреть на дальнейшие объятия-поцелуи-заверения я не стал, предпочтя тихонько и скоренько выбраться на свежий воздух, подальше от разочарованных стенаний Кейрана.

Туман отступал, превращаясь из густой вуали в кисею с множеством прорех. Небо постепенно возвращало себе подлинный цвет, наливаясь синевой, и, казалось, можно было заметить, как капельки воды, висящие в воздухе, попадая под солнечный луч, высыхают, оставляя о себе лишь смутное воспоминание.

«Уже собрался в дорогу?»

Да особенно нечего было собирать, всё, что мне нужно, всегда со мной.

«Кроме денег. Зачем ты отдал лавейлу?..»

Шёлк нужнее этому человеку, а не мне.

«Ты мог бы выручить за ткань».

Знаю-знаю. Мог бы озолотиться, наверное, но не хочу. Добраться до Виллерима я смогу и с теми монетами, что пока ещё звенят в кошельке, а дальше... Возможно много вариантов.

«Идёшь в столицу? Зачем, позволь узнать?»

Хочу повидаться с Ксо.

«Ты можешь в любой миг позвать его. Вернее, указать своё местонахождение, а уж он сам явится, без промедления, будь уверен».

Да уж, прилетит, ломая крылья. Но видишь ли, он нужен мне не как кузен и не как дракон, а как ректор, стало быть, его в моих планах можно заменить кем-то ещё имеющим отношение к Академии. Я и сам ещё не решил, с кем мне по-настоящему стоит поговорить.

«Случилось нечто важное?»

А ты не заметила? Или вчера, когда скотогон разлетался на части, не в силах управлять собственной плотью, ты задремала? Мне не нравится этот туман, драгоценная. В нём есть что-то неправильное, и в то же время он — кровь от крови подлунного мира, я не чувствую ни следа магии в водяной пыли. Если дурманящая пелена возникает сама собой, одна беда, но если её кто-то когда-то создал или создаёт до сих пор... Она опасна, драгоценная. Туман влиял и на мои мысли, если бы не помощь капитана, не знаю, чем закончилось бы это трёхдневье для меня.

«Не будем говорить о том, что не случилось, а посмотрим на настоящее: ты сделал много добрых дел...».

Добрых ли? Не позволил осудить невиновного. Нашёл убийцу. Учинил, как выразился капитан, божий суд. Всё это можно назвать добром? Пусть так. Но это не мои дела!

«А чьи же?» — непритворно удивилась Мантия.

Маски, которую я снова надел. Мастера. Знаешь, я всё больше и больше начинаю подозревать одну страшную вещь... Мастера — всего лишь обычные люди, не шибко умные, не особо умелые, но как только им приходится признавать свой незавидный титул перед кем-либо, происходит превращение. Они не становятся лучше, чем были до надетой маски, они просто начинают вести себя как хорошие люди.

«Ты так думаешь?»

Я начинаю в это верить. Словно наваждение какое-то! Пока я не раскрыл ладонь и не показал всем серебряный узор, я мог сделать шаг на любую дорогу, мог струсить, отступить, убежать, отказаться от участия в событиях, но как только этот клятый Знак появился на свет, мне словно отрезало все пути к отступлению.

«А если посмотреть глубже? Ты не мог отойти в сторону потому, что тебя что-то удерживало?»

Пожалуй, да.

«Что именно? Вспомни, это очень важно».

Удерживало крепче цепей...

Глаза. Взгляды людей, обращённые на меня. В одних читалась надежда, в других — сомнение, вражда, презрение, но было и ещё что-то, общее для всех них. Что-то, присутствовавшее в каждом взгляде. Они словно просили: «Помоги» — или поддразнивали: «А ну покажи, что умеешь».

«Надеюсь, теперь ты понял, какой человек становится Мастером, а какой ни за какие сокровища мира не сможет заполучить серебряный Знак?»

Разве мы об этом говорили? Я ведь пытался объяснить совсем другое!

«Другую сторону монеты, это верно. А теперь просто переверни её, хорошо? Сможешь?»

Ты снова загадываешь загадки!

«А ты не желаешь немножко поиграть... Ты видел глаза людей, и ты читал по ним. Для тебя эти многоцветные зеркала, серые, синие, зелёные, карие и жёлтые, не были пустыми или мутными. Так и остальные Мастера: они получают своё могущество потому, что никогда не остаются глухи и слепы, как бы больно им ни было».

Ну какое же это могущество! Они просто следуют раз и навсегда выученному канону, который гласит, что Мастер есть существо мудрое, сильное и справедливое!

«Считаешь это простым делом?»

Нет, ни в коем случае.

«Так что же тебе не нравится?»

Эта фрэллова маска! Почему я не мог всё то же самое сделать от своего имени? Почему мне обязательно нужно было представиться Мастером, чтобы получить право помогать?

«Потому что имя может напугать или оттолкнуть... Люди, как, впрочем, и все живые существа, легко подчиняются тому, кто сильнее, но это не самое главное. Люди не могут жить без веры, и желательно в кого-нибудь находящегося над мирской суетой. Если им однажды дали веру в Мастеров, должно случиться что-то невероятное, чтобы власть серебряного Знака перестала покорять умы».

Значит, иного не дано? Только представляясь кем-то лучшим, чем есть на самом деле, можно снискать уважение и получить поддержку?

«Так проще».

Опять клонишь к простоте всего сущего? Хорошо. Пусть во главе всего и вся будет простота. Но уж слишком близко она подошла к обману.

«Ты забыл одну крохотную деталь. Вспомнишь сам или воспользуешься моей памятью?»

О чём я забыл?

«Мастер никогда не начинает действовать, пока его о том не попросят, а стало быть, ответственность за ложь и правду, которые прозвучат, берёт на себя просящий».

И люди об этом догадываются?

«Ещё бы! Часто к тебе обращаются со словами просьбы?.. То-то. Но люди настолько легкомысленны, что не понимают: даже мимолётный взгляд может стать как просьбой, так и приказом к действию».

Но что тогда получается? Если Мастер всегда читает обращённые на него взгляды, а любой из них может попросить, по воле хозяина или против воли... У Мастера вообще остаётся время на собственные заботы?

«Можно ведь не доставать Знак».

Можно, хотя... Э, постой-ка. Показывая серебряный узор, Мастер словно объявляет людям о том, что намеревается принять участие в их судьбах, верно? Но это означает очень неприятную вещь. Он выбирает. Он принимает решение. Он может...

«Отказаться. Всё верно».

Отказаться и уйти, осознанно препоручив проблему времени и случаю?

«Поверь, на такой поступок, как рассказывают очевидцы, тоже надобно немало мудрости и смелости».

Что ж, хотя бы одно мне стало понятно: почему Мастеров никто не любит.

«И почему же? Порадуй меня, глупую, своим откровением».

Потому что они вольны в решении вступить в бой или убежать.

«Как и любое другое существо. Но на время сражения Мастер становится рабом своего громкого титула, а сие тайное свойство, к сожалению, надёжно укрыто от любопытных глаз».

Располагать свободой шагнуть в пропасть или отпрянуть от края. А если рискнёшь и отправишься в полёт, до самого его окончания не узнаешь, вознесут ли тебя крылья на спасительную высоту или, сомкнувшись, разобьют о камень... Звучит хуже насмешки.

«На всё воля богов, любовь моя. Впрочем, многие верят, что Мастер, приступая к своим обязанностям, пускает внутрь своей плоти некий высший дух, который и вершит суд».

Это не про меня. Я-то никого не могу впустить, ведь мой Знак — поддельный.

«Ты уже впустил многих...».

От тебя я не мог отказаться, даже если бы и хотел. В конце концов, меня никто не спрашивал. А серебряный зверёк... Что сделано, то сделано, не хочу вспоминать.

«Ну поддельный ты Мастер или настоящий, а благодарные страждущие находятся. Вернее, находят тебя», — подмигнула Мантия.

— Я искал вас, — ответил на незаданный вопрос чуть запыхавшийся капитан. — Думал, вы на пристани.

— А я решил посидеть на берегу, подальше от суеты. Что-то случилось?

— Нет, всё хорошо. Я только хотел вам отдать...

Кошель, довольно тяжёлый даже на вид и позвякивающий своим содержимым.

— Не понимаю.

— Это ваша доля.

— В чём?

— В сделке.

— Позвольте, капитан, я не заключал никакой...

— Но вы её устроили, — уверенно заявил стражник. — Без вас ничего бы не получилось.

— Думаю, за год дуве Тарквен натворил бы немало глупостей, и у вас появился бы не один шанс прикупить его хозяйство.

— Может, и так. Но год — большой срок, а гостевой дом есть у меня уже сейчас. И не только дом... — Взгляд капитана подозрительно затуманился. — Я всегда хотел завести много ребятишек, теперь хоть научусь с ними обращаться, чтобы будущая жена была довольна.

Уффф. Как просты бывают мечты, и какими странными путями приходит к нам их исполнение.

— Рад за вас.

— А всё вы... Значит, правду говорят люди: есть руки богов, а есть руки Мастера, и ещё неизвестно, чьи держат на свете крепче.

Он уверовал в легенду, принадлежащую всем. Глупо? Наверное. Но он нашёл в вере успокоение и надежду на доброе будущее, то бишь всяко остался в выигрыше. Впрочем... Я, как ни странно, тоже поимел свою выгоду в чужом деле, что убедительно доказывает кошель, примявший траву, и поощряющая улыбка Каруна, призраком памяти исчезающего вместе с уходящим в небытие туманом.

— А у воды это вы правильно сели, воды вам много понадобится, — то ли похвалил, то ли предостерёг меня на прощание капитан и бодрым шагом счастливого человека направился в город.

Нет, как только прибудет паром, лишнего мгновения не проведу в этом городке, иначе угораздит впутаться ещё во что-нибудь. Как у нас с погодой?

Последнее облачко рваным клочком тумана скользнуло над рекой и растаяло в кронах деревьев, подставив моё лицо яркому солнечному свету. Тепло. Я уже успел забыть, что на дворе лето, а летом... Жарко, фрэлл меня подери!

Очередной вдох втянул в грудь не пропитанный влагой, как раньше, а сухой, подогретый солнцем воздух, и я понял, о чём предупреждал меня капитан: всё внутри меня заполыхало огнём, словно от ненароком разжёванного и беспечно проглоченного кусочка тушёной баранины с кайлибского базара.

Пить! И чем больше и дольше, тем лучше!

«Не боишься опоздать на паром?» — участливо поинтересовалась Мантия.

Он переживёт моё опоздание, а я тем более!

Путешествовать с деньгами гораздо приятнее, нежели путешествовать без денег. С другой стороны, отсутствие забот телесных открывает простор для забот душевных, и тут уж приходится слёзно молить богов, дабы те в благодушии и щедрости своей заполнили твой досуг раздумьями, иначе можно сойти с ума, ибо как безделье плоти приводит к отмиранию тканей, так и безделье ума не менее пагубно сказывается на содержимом головы. Впрочем, мне, к счастью или к сожалению, было о чём и над чем задуматься.

Почему к сожалению? Потому что иной раз безумство полезнее рассудочного отношения к происходящему и много предпочтительнее. Раньше мне казалось, что большая часть моих поступков носит на себе печать сумасшествия, но, только надышавшись сладким туманом, я понял, каково это — быть по-настоящему свободным духом и телом, а следовательно, казаться безумным всем, кроме тебя самого.

Следовать малейшему велению разума, целиком отдаваясь мимолётному порыву, не сдерживать чувств, ни достойных, ни осуждаемых, использовать каждое случайное событие, задевшее тебя полой плаща или подолом платья, чтобы построить своё, ни от кого не зависящее и никому не подчиняющееся бытие — вот чему помогала белая пелена, сладким молоком проникавшая внутрь тела и сознания. Казалось бы, разве не благо нёс туман людям, скованным цепями обыденности? Разве не дарил он всему живому драгоценнейшее из сокровищ — свободу?

Нет, пожалуй, о подарке речь не шла, скорее было похоже на чьё-то баловство, невинную шалость ребёнка, не способного пока по малости прожитых лет представить, какую лавину может увлечь за собой камушек с горного склона. Распахнутые настежь ворота ещё не означают, что нужно сносить крепостную стену, а разделившие дыхание с озёрным пришельцем занимались именно этим. Вместо того чтобы идти по открытому пути, начинали метаться по тесному загону своего сознания, натыкаться на рамки и правила, рушить их, раня и себя, и мир до крови.

Туман... Откуда он взялся, не подвластный никому, зато умеющий брать в плен чужие души? Равнодушное объяснение капитана городской стражи, мол, несколько раз в год белая пелена с Гнилого озера спускается вниз по реке, меня не устраивает. Жители Элл-Тэйна не видят ничего ужасного в трёх днях свободы мыслей, способной даже самого робкого из робких довести до душегубства? Пусть. Но я не могу без содрогания вспоминать гулкие голоса, рвущиеся в разные стороны и тянущие за собой частички плоти, дрожащей от беззвучного эха. А всё почему? Потому что мне стало страшно.

«Мне стало страшно». Так сказала Шеррит, когда её спросили о причинах, заставивших наследницу Дома Пронзающих вновь выпустить в мир опасную память прошлого, и в те мгновения я не понимал всей глубины драконьего страха. Попросту не мог понять, а следовательно, сделать то, что обычно само собой происходит после понимания, — простить или осудить. Что ж, зато теперь я знаю, чего и как боятся драконы.

Мы боимся силы, равно своей и чужой. Своей потому, что знаем за собой слабость опьянения могуществом и знаем, насколько трудно бывает удержаться на лезвии равновесия. А чужой силы боимся, когда не можем объяснить её природу. Шеррит боится меня именно из-за невозможности представить, что такое Пустота. Да, наверняка в библиотеке Дома Дремлющих можно разыскать сотни трактатов, написанных рукой моей матери и повествующих о Разрушителях, но уверен, в них нет ни единой строчки о том, с чем именно я вынужден жить. Ведь самая опасная пустота не та, что кроется внутри, а та, что подстерегает снаружи и только и ждёт мгновения, чтобы начать слияние с внутренней. Я почувствовал её прерывистое голодное дыхание, когда увидел страх в глазах Шеррит. Почувствовал и сбежал, надеясь сделать расстояние препятствием для гонящегося за мной зверя. Тщетно? Пока не было шанса проверить.

Я вовсе не собирался путешествовать, потому даже сумку взял с собой больше по привычке, а не в силу необходимости. Мне нужно было побыть в одиночестве, насколько оно вообще возможно для меня, и межпластовый Поток подходил для отдохновения лучше любых других уголков мира. Дремать под невнятный шепоток фрэллов, проносящихся сквозь моё тело, плыть по течению, покачиваясь на бесчисленных волнах, чувствовать прикосновение Прядей, столь же свободных, как и я сам, а главное, быть восхитительно недосягаемым ни для врагов, ни для друзей... Мечты, мечты, погибшие едва ли не сразу после своего появления на свет из утробы сознания. И безжалостно убитые кем? Всего лишь человеком. Человеком, вышедшим за грань отчаяния и не позволившим мне хоть на шаг приблизиться к состоянию покоя.

Маллет. Ему нужна была помощь, не спорю, но вовсе не моя. Как ни скучно это звучит, он самостоятельно победил бы свои несчастья, разве что затратив на сражение чуть больше времени, чем с моим участием. Мне не следовало вмешиваться, и я, твёрдо усвоивший наставления Мантии, последнее время проповедующей отстранённое наблюдение за причудами мира, удержался бы от соблазна похозяйничать в чужой жизни, но...

Что-то с лёгкостью распахнуло ворота в надёжной и неприступной, казалось бы, крепостной стене. Без стука и уж тем более без приглашения просочилось сквозь тонкие, как волосок, щели, чтобы удавкой затянуться на моём горле и подчинить, не слушая возражений. Что-то невесомое, не имеющее формы, цвета, запаха. Слово. Я утратил власть над собой, когда меня, случайно или намеренно, назвали «демоном».

Вот оно. Нашёл!

Мастер или демон, нет никакой разницы, кем меня считают люди, достаточно смешной мелочи, нелепого стечения обстоятельств, мгновения, которое присваивает мне то или иное имя. Я никто и ничто, воплощённая пустота, медленно бредущая по толще Гобелена или проносящаяся сквозь неё. Я самое свободное существо на свете, но потому и самое беззащитное перед... Именованием.

Не зря, ой не зря с древних времён известно, что можно подчинить любую силу, земную или небесную, если сумеешь угадать или узнать её истинное имя! Но, как сейчас понимаю, это лишь половина правды о свойствах мироздания. Да, имя подчиняет, но при непременном условии, что поименованное существо и само с рождения знало, как его должно называть. В противном же случае происходит нечто иное, всё равно что зачерпнуть ладонью воду из ручья и вылить в бокал. Что мы увидим? Мы увидим, как жидкость принимает форму сосуда, но приводит ли это смиренное действие к изменению сути текучей пленницы? Ничуть не бывало. Вода остаётся водой, даже будучи замороженной, ведь стоит вынести льдинку на солнце или согреть дыханием, твёрдость камня сменится услужливой гибкостью, ожидающей новых приказов.

Моё имя всегда казалось мне... пустым. «Идущий по начертанному пути»... Что сие означает? В сущности, ничего. Я иду куда-то и откуда-то, то быстро, то медленно, но не знаю, ни сколько продлится мой путь, ни чем он должен завершиться. И что самое обидное, неизвестно, кем и с какой целью начертана моя дорога. Мной самим? Ерунда! Даже невинное желание побыть в целебном одиночестве было вдребезги разбито капризом одного-единственного человека, пусть и облечённого могуществом, сравнимым с моим. Я иду, иду, иду, сознавая, что в каждый момент существования могу быть остановлен и для этого нужно так мало... Нужно всего лишь дать мне на время хоть какое-нибудь имя.

О, разумеется, я счастлив быть поименованным, ведь вместе с собой имя приносит и охапку ограничений, в пределах которых мне надлежит существовать, бесформенный океан сжимается до размеров хрустального бутона, отражая... Да, чужие чаяния, но своих у меня всё равно нет.

Можно назвать меня демоном, и я не смогу выйти за границы отведённого мне пространства. Можно назвать Мастером, и я буду вершить правосудие и защищать невиновных, буду рисковать собой, но не по собственной воле, а потому что имя, на краткий срок выданное мне в пользование, не терпит пререканий. Ещё раньше, в день совершеннолетия, меня назвали Разрушителем...

А что, если бы это слово никогда не прозвучало? Что, если бы я так и оставался в неведении относительно своей природы? Мне жилось бы счастливее? Вряд ли. Но, возможно, я получил бы другое имя, слабее, зато добрее и теплее. Мать народа гройгов рассказывала, что первого Разрушителя, допущенного к жизни, старались уберечь от знаний о себе самом, и это привело к сумасшествию при первом же явлении Пустоты. Верю. Но теперь понимаю, в чём была допущена главная и единственная ошибка.

Драконы, охваченные страхом и потому хранящие молчание, не дали своему творению имени, которое могло бы врасти в плоть и кровь чудовища, сковывая страшную суть. Правда, подобное имя обретает могущество, лишь будучи данным по любви или с надеждой, а любили ли мои родичи... да хотя бы меня? Ни минуты. Боялись или ненавидели, не более. А Маллет надеялся так сильно, как только умел, потому и поймал меня в сети имени. И те, кто время от времени называет меня Мастером, тоже надеются, неважно, быть оправданными либо непойманными, главное, их надежда горяча настолько, что вплавляет в моё сознание очередную горстку звуков, заставляя делать всё возможное, только бы погасить вновь разожжённые огненные завесы, отделяющие меня от... свободы?

Я не знаю, что мне делать с ней, этой клятой, столь желанной многими своенравной госпожой, потому что у меня не припасено на сей случай ни единого имени, пусть и самого завалященького. А поименовать себя сам я не могу по той же простой причине: не люблю и не надеюсь.

Только добравшись до предместий Виллерима, я понял, сколько бед могут принести размышления на отвлечённые темы. Кто нужен был мне в столице? Милорд Ректор или мой старый знакомец Рогар. Но Ксаррон, если не изменил своим привычкам, делает сейчас вид, будто покушается на целомудренность пышнотелых селянок в загородной резиденции, а где искать Мастера, вряд ли известно даже богам. Может быть, он и вовсе отправился навстречу младшему принцу, от общества которого я поспешил избавиться при первой же удобной возможности. Но если так, поостерегусь встречаться с Рогаром в ближайшее время, потому что он вряд ли обрадовался такому подарку, как Рикаард, тем более инициированный. Учитывая все выше перечисленные обстоятельства, хочется спросить: зачем я тогда вообще пришёл в Виллерим?

«Затем, что тебе настоятельно требовалось куда-нибудь прийти. И затем, что до ближайшего входа в Поток было значительно дальше, чем до столицы Западного Шема».

Спасибо за пояснение, но, пожалуй, именно сейчас бесцельное плавание меж Пластами меня не прельщает. Хотя... Я бы не отказался от возвращения.

«Домой?»

Именно. Сдаётся мне, дома я смог бы найти успокоение быстрее, чем где бы то ни было. А на крайний случай там под рукой всегда есть кубок с «алмазной росой».

«Это означает, что ты...»

Да. Я простил деяние Шеррит. И её саму.

«А не поторопился?»

Я понял, как ей было страшно.

«Неужели?»

Уверен. Знаешь, самая неприятная спутница страха — беспомощность, которую ощущаешь, глядя на нечто, не поддающееся объяснению. Вернее, не находящее объяснений в твоей душе. Когда того парня разрывало на кусочки, я испытал именно такой страх. Будь в деле замешана магия, мне было бы легче лёгкого прекратить его мучения, но он... Он сам убивал себя, по собственному желанию, стремясь ощутить всю полноту свободы, и в то же время не понимал, к чему приведёт хаос получивших самостоятельность мыслей. Ему было страшно, барахтавшемуся в бурном потоке смешанных чувств, но каким-то чудом выйдя за пределы плоти, его страх эхом отдавался внутри меня.

«Очень странно», — качнула крыльями Мантия.

Странно?

«Ты не входил в Единение сознаний, любовь моя, даже близко не подбирался, и тем не менее утверждаешь, что слышал чужие мысли».

Так и было.

«Этого не могло быть».

Или она попросту ничего не слышала, одно из двух. И если второй вариант окажется правдой... Нет, прежде чем впадать в панику, попробуем рассудить хладнокровно. Мантия существует и действует не только параллельно моему сознанию, а во взаимодействии с ним, приводящем к возникновению единого поля мыслей. То бишь думаем мы каждый о своём и в своей собственной манере, но наши размышления словно кидаются в общий котёл. Хочешь, можешь зачерпнуть и попробовать кипящее варево, не хочешь — отвернись. Правда, могу быть уверенным, что моя спутница ни на мгновение не прекращает сию трапезу, а стало быть, объяснением её удивлению может служить лишь одно: мысли, гулким эхом терзающие меня, принадлежали не мне...

Можешь думать всё что угодно, но я доверяю тому, что прочувствовал на собственной шкуре. По-твоему, так поступать неправильно?

«Правильно, за одним только отличием...».

Каким?

«У тебя нет шкуры. Никакой. Ты ничем не можешь отгородиться от мира, и в этом твой великий дар и твоё вечное проклятие».

Меня и такой малостью обделили? Ну спасибо, родственнички!

«А как иначе можно было добиться желаемого? — Тон Мантии стал извиняющимся. — Разрушитель должен замечать всё ьь происходящее вокруг него, от смены направления ветра до шелеста росинки, скатывающейся по листу, от удара до движения ресниц».

Только замечать?

«Сначала замечать, потом реагировать, ибо как заповедовали нам боги, ничто не должно происходить без повода и без цели, даже разрушение».

И каким же образом реагировать? Положим, удар можно пропустить или отбить, по ветру и росе предсказать погоду, но уж ресницы, они-то здесь при чём?

«О, они важнее всего прочего, потому что скрывают взгляд, направленный на тебя или, наоборот, в другую сторону».

Взгляд, говоришь?

Взгляд, посылающий вызов или просьбу о помощи. Взгляд, исполненный ненависти или согретый любовью. Взгляд, от которого хочется сбежать и в котором хочется утонуть... Да, опасная штука. Но знаешь ли, есть отличное средство для борьбы со взглядом.

«Какое же?»

Достаточно просто взять и отвернуться. Ведь я умею замечать его преддверие, а значит, всегда успею укрыться от нежелательного взгляда.

«Ты удивительно догадлив, любовь моя, однако, всё больше узнавая о мире, ты всё меньше знаешь о самом себе. Впрочем, сия печаль объяснима, ведь кладовые памяти не беспредельны, и одно знание неизменно замещается другим по мере наполнения сундуков».

О чём ты хочешь сказать?

«Разве хочу? Всего лишь размышляю вслух».

Не уходи от ответа!

«Ты сам всё поймёшь, как только встретишься с подходящим взглядом».

Пойму, а пока...

Куда ноги несут мужчину, если его чувства расстроены и почти оскорблены? Разумеется, в ближайшее питейное заведение. Для меня таковым оказался приснопамятный трактир «Три пчелы», от которого весной началось очередное долгое путешествие в никуда, закончившееся... Почти ничем. Можно было бы выбрать другое местечко, но углубляться в Каменный Пояс Виллерима мне не хотелось, проходить внутрь городских стен тем более, хотя бы по той простой причине, что в пригороде цены на выпивку всегда дешевле, чем на улицах старого города.

Подавальщицы всё так же знакомо щебетали о чём-то девичьем на заднем дворе, из чего я заключил, что трактир в разгар дня не обременён толпой желающих смочить горло уносящей тревоги и заботы влагой. Что ж, тем и лучше, вести с кем-нибудь беседы мне сейчас не ко времени, посижу над кружечкой-другой эля, может быть, даже подремлю и освобожу голову от мыслей, так сказать, подготовлю поле к новому посеву, который, чем фрэлл не шутит, может оказаться плодоноснее и съедобнее предыдущего.

Неожиданно высокие и при этом узкие, как бойницы, окна были распахнуты, и полосы света слепящими глаза занавесями пересекали залу, мешая разглядеть, что прячется в тенях у трактирной стойки. Пустые столы поблёскивали засохшими и не отскобленными ещё дочиста лужицами пролитой давно или только вчера выпивки, лавки лоснились полировкой в особо привлекательных для выпивох местах — ближе к камину и подальше от дверей, поверх каменных плит пола на каждом шаге шуршал свежий речной песок. Наконец-то благословенные тишина и покой! Вот только согласится ли местный хозяин откупорить бочонок для одного-единственного посетителя или прогонит взашей, посоветовав дожидаться сумерек, когда начинают свою работу все честные заведения?

Хм, а что, такой способен на многое. Коренастая плотная фигура двинулась мне навстречу, вошла в полосу света и... Я замер, проглотив все слова, заготовленные для нижайшей просьбы утолить жажду моей мятущейся души.

Гройг, самый настоящий! Немолодой, о чём свидетельствует изрядно посветлевшая коричневая кожа, но ещё в полной силе. Мочки плотно прижатых к черепу ушей пробиты многочисленными кольцами, весело заблестевшими в солнечных лучах. Пиратничал? Несомненно, ведь по молодости каждый гройг считает своим священным долгом захватить хотя бы один корабль, дабы почтить память кровожадных и неугомонных предков. Лоб высокий и, на зависть многим, гладкий, а должен быть изборожден следами прошедших лет, если я правильно определил возраст... Впрочем, отсутствие морщин может говорить о безмятежности духа, и тогда возникает вдвое больше причин завидовать гройгу. Выражение черт тяжеловесного лица не растолкует ни один мудрец мира, только мне довольно уже и того, что на меня смотрят без откровенной враждебности. Неприветливо, да, но так ли уж я нуждаюсь в том, чтобы меня здесь приветили?

Посреди Западного Шема, в блистательной столице, отличающийся от любого из прохожих лишь тем, что никогда, даже лютой зимой не носит рубах с длинными рукавами, стоящий прямо передо мной сын чужого народа... Восторг, да и только! А сердце вдруг дрогнуло, волосы взъерошило холодным морским ветром, под ногами почудился не пол трактира, а скользкие камни одного из островов Маарис, Старая Гани улыбнулась из глубин памяти, и я не смог отказаться от ответной улыбки, за которой могло следовать только одно...

— Yerrh Ssa’vaii A’hen-na Rohn!

— Ssa’vaii[2]!

Он не мог ответить иначе. Но как только ритуал встречи завершился, последовало сухое и настороженное:

— Ты — человек.

Неверное определение, вот только я не могу подсказать другого. Пусть будет «человек», пусть сегодня я буду поименован именно так, и пусть это принесёт мне больше блага, нежели вреда.

— Да.

— Ты не можешь знать священные слова моего народа.

— Но я знаю их.

— Какой силой ты вырвал это знание у одного из гройгов? — Мускулистые руки скрестились на груди, угрожающе вздуваясь венами.

Ну конечно силой. Разве может найтись другое объяснение моей осведомлённости? Поверить в то, что обитатель северных островов окажется настолько падким на деньги, что согласится доверить чужеземцу сокровенное знание? Невозможно! Остаётся лишь предположение о жестоких пытках, которые мне пришлось применить и которые жгут болью душу разговаривающего со мной гройга. Наверное, очень легко и просто жить, деля мир на своих и чужих, но меня этому не научили. Если вдуматься, мои домашние воспитатели никогда не проводили границы между расами, населяющими подлунный мир. Но могли ли они поступать иначе, ведь любое из живых существ, топчущее Гобелен, в какой-то мере является подданным дракона, чья плоть истрачена на горстку натруженных Нитей, а значит, нет ничего чужого, есть лишь владения, которыми нужно управлять и о которых нужно заботиться. За одной поправкой: кое-кому из драконов не дано владеть ничем.

— Я не применял силу ни к кому из твоего народа.

— Откуда тогда тебе известны эти слова?

— Мудрая женщина, которая знает очень много и ещё чуть-чуть, напутствовала меня.

Не знаю, с материнским ли молоком гройги впитывают традицию почитания Разрушителя или обучаются этому под присмотром старейшин, но тот, что встретился сейчас мне, уроки уж точно не прогуливал, потому что после минуты молчания, способной показаться вечностью, прижал к груди сжатые кулаки и произнёс, без какой-либо торжественности, а просто и обыденно, совсем по-домашнему:

— Мой дом — твой дом, брат.

Надеюсь, моя рассеянная улыбка не оскорбила священные чувства гройга, предложившего разделить с ним кров, но я не мог придумать ничего умного, а тем паче мудрого, чтобы достойно ответить на щедрое предложение. Начать отказываться и уверять, что мне нужно не больше, чем кружка эля? Глупо. Воспользоваться свалившейся на голову удачей по полной? Стыдно. Вот и остаётся только кивнуть и усесться за стол, оказавшийся на пятачке между полосами света, потому что гройг не продолжил расспросы, а отправился на кухню за едой и питьём для названого родича.

А если вдуматься, спросит ли он меня вообще о чём-нибудь? Я знаю священные слова, но более того, я знаю полное имя Старой Гани, имя, которое покидает пределы архипелага Маарис только в памяти её сыновей, ушедших в большой мир. Моё знание уравнивает меня во всех правах с хозяином трактира, а разве равные мучают друг друга ненужными и обременительными вопросами?

На стол передо мной опустилась миска с ломтями свежезакопченной свинины и масляных лепёшек, самой подходящей закуски под... Ну конечно же под харку! Разлитую в крошечные стаканчики, потому что на дворе ещё светлый день и отпускать сознание на волю, а тело в постель преступнo рано.

Гройги пьют свой знаменитый напиток, не стуча посудой и не провозглашая тостов, предпочитая выражать торжественность момента молчанием, и в чём-то они правы. Встать, задержать дыхание, дождаться наступления полной тишины, в которой кажется, что даже заоконная жизнь приостановила свой бег, посмотреть в глаза друг другу и опрокинуть прозрачную жидкость в рот, причём желательно сразу в горло, потому что вывести жгучий привкус с языка иногда не удаётся и за несколько часов непрерывного полоскания. Поставить опустошённый стаканчик на стол, уважительным поклоном почтить мастерство хозяина, приготовившего столь знатное угощение, и только потом позволить себе рухнуть на лавку, потому что харка, вмиг долетевшая от горла до желудка, расслабила всё тело. Ненадолго, всего лишь на несколько минут, но как блаженны эти минуты!

— Теперь я верю, что ты видел мать моего народа, — важно сообщил гройг, убирая больше не нужную посуду и придвигая мне кружку с тихо пенящимся элем.

— Только теперь? Почему?

— Пить харку умеют только на Маарис. Здешние люди ни грийса[3] не знают о пище и питье моего народа.

Он степенно удалился, оставляя меня наедине с едой, потому что наивысшим почтением, оказываемым гостю, для гройга является именно полная свобода последнего. В том числе и свобода вкушать пищу таким способом, каким заблагорассудится, и ни в коем случае не прерывать сие замечательное действо разговорами.

Особого голода до глотка харки я не испытывал, но забористый напиток разжёг аппетит, и два с половиной ломтя мяса оказались в моём желудке быстрее, чем можно было ожидать, а за ними последовал хлеб, смоченный элем, но уже с гораздо меньшей скоростью, потому что на смену времени насыщения пришло время сытой неги.

Как немного нужно иногда, чтобы получить помощь.

«И ещё меньше, чтобы найти дружбу».

О нет, не скажи. Если вспомнить мои попытки обзавестись друзьями, можно утверждать, что сей путь весьма тернист и долог.

«Так казалось тебе, ведь ты стремился обрести друзей».

Если продолжить твою логическую цепочку, получается, моё стремление мне же и мешало?

«Разумеется... Когда твои действия подчинены определённой цели, не являющейся тайной для тебя самого, малейшее промедление кажется невероятно долгой задержкой. А когда не думаешь, чего хочешь достичь, получая результат, удивляешься, как легко он пришёл».

Шорох открывающейся двери. Еле слышные шаги, говорящие о том, что вошедший умеет находить общий язык с песком, рассыпанным по полу, у меня бы так ни за что не получилось. Человек, а это именно человек, что подтверждают характерные для людей пропорции и движения, проходит мимо, направляясь прямо к стойке, высокий, статный, чего не в силах скрыть просторная неприметная одежда, рыже... Точно, рыжеволосый: солнечный луч ржавым золотом вспыхивает на волосах незнакомца. Впрочем, незнакомцем он остаётся для меня ровно до того момента, как произносит, обращаясь к хозяину трактира:

— Доброго дня.

Тон приветствия, хмурый и немного тревожный, словно нарочно спорит со смыслом двух простых слов. Доброго? Ну-ну. Таким голосом удобнее желать умереть или весело провести похороны. Что же случилось, старина Борг?

— Вам как всегда? — бесстрастно спрашивает гройг не для того, чтобы получить ответ, а лишь исполняя обыденный ритуал.

— Да.

Рыжий неожиданно устало опирается о стойку, наблюдая, как эль льётся в пузатую кружку и покрывается шапкой пены, потом берёт в руку посуду с выпивкой, поворачивается, пробегая взглядом по трактирному залу. Разумеется, не ища свободное местечко, ведь в середине дня можно занимать любое, на собственное усмотрение, потому что других претендентов нет. Нет, Борг делает то, к чему привык за последние... Дайте-ка прикинуть. Лет пять, не меньше. А до того, будучи простым полевым агентом, он не только глазами, но и руками обшарил бы сие заведение, дабы убедиться в отсутствии возможной опасности, но, слава богам, старые привычки всё-таки стираются из памяти. Не до конца, разумеется, иначе они не носили бы своё гордое имя, но достаточно, чтобы можно было считать их обладателя изменившимся. Я же, на свою беду, с последнего посещения столицы изменился едва ли, потому что взгляд рыжего, добравшись до меня, дальше не сдвинулся ни на дюйм.

Борг медленно подошёл к столу, за которым расслабленно отдыхало моё бренное тело, остановился, нависая грозной громадой, немного помолчали с нарочитой горечью изрёк:

— Всякий раз, когда я встречаю тебя, происходит много всякого, сначала кажется, что хорошего, но когда присматриваешься, задыхаешься от боли. Что ожидается в этот раз? Чью жизнь ты собираешься разбивать?

Карий взгляд по-прежнему умён и рассудителен, прошедшие полгода не добавили новых морщинок ни на лоб, ни к уголкам глаз, но лицо в целом выглядит немного осунувшимся, словно Борг последнее время обедал редко и урывками, а долгого сна и в глаза не видел. Наверное, дела не позволяют вести размеренную жизнь, особенно после того, как его высочество Дэриен излечился от своего недуга и стал вызывать куда больший интерес у недругов.

— Я тоже рад тебя видеть. Присядешь?

Рыжий посмотрел на меня серьёзнее, чем прежде.

— Бежать от тебя надо куда подальше. Даже заговаривать и то не стоило, да прости, не удержался.

У-у-у, спор в середине зимы оставил настолько глубокий след в душе и памяти моего приятеля? Следовало бы гордиться произведённым впечатлением, но мне почему-то больно. И стыдно. Каким смелым я тогда был, с какой лёгкостью перекраивал чужие судьбы и представление о жизни, как азартно бросался в каждую предложенную игру и как виртуозно выигрывал! Тоже мне, герой... С кем я сражался? Ни одного соперника, способного оказать сопротивление, равное моему напору. И чем же тогда славны мои победы? Сплошное жульничество. Легко начинать драку, если знаешь, что твои щиты никто не сможет пробить, но достойно ли это благородного воителя? Впрочем, благородство — не моя стезя. Меня учили выживать, а не жить.

— Я уйду. Сразу, как хмель развеется. Извини, что невольно помешал тебе побыть в одиночестве и...

— Напиться? Да уж, мне впору чувствовать себя оскорблённым. — Кружка опустилась на стол, лавка скрипнула под тяжестью тренированного тела. — И всё-таки, зачем ты здесь появился?

— Есть несколько вопросов к начальству Академии или ещё к кому-то сведущему.

— Важных?

— Мне думается, очень.

Борг кивнул, делая глоток.

Ещё полгода назад он бы замучил меня расспросами и рассказами о собственном житье-бытье, и я бы увиливал, шутил, а может, оказался бы предельно искренним, наслаждаясь беседой с человеком, почти полностью открывшим сердце ради меня. А что теперь? Теперь мы сидим, настороженно глядя поверх кружек и стараясь не встречаться взглядами, а если всё же встречаемся, отводим глаза. Правда, не сразу, а после небольшой паузы, напоминающей затишье перед бурей. Мы словно впервые встретились и не знаем, к чему готовиться, к драке или к перемирию.

Впрочем, сами виноваты, ведь мы оба выдумали друг друга. Борг захотел увидеть и увидел во мне соратника, занятого тем же или похожим делом на благо государства и престола, а я... Я, пожалуй, хотел найти в нём кого-то вроде старшего брата, над которым иногда так весело подтрунивать, но всегда можно быть уверенным в том, что окажешься закрыт широкой грудью от любой опасности. Нашёл ли? Уже и не помню, хотя жалею об ушедшей простоте наших отношений.

Прошлое не вернётся, как ни старайся. Что же делать? Попробовать построить будущее? Но в каком «завтра» я хочу снова встретиться с Боргом?

— Злишься?

Рыжий смотрит исподлобья, и тон его голоса никак не хочет соответствовать напряжённой растерянности взгляда:

— На тебя? С чего бы вдруг?

— О, неужели появились новые причины для раздражения?

— Ещё и старые не закончились.

Он хочет поговорить со мной, иначе, едва заметив, ушёл бы из трактира. И я, наверное, хочу поговорить, если до сих пор сижу за этим столом. Так что нам мешает?

— Я вёл себя по-скотски.

Карие глаза дрогнули, отчасти непонимающе, отчасти обнадёженно:

— Когда это?

— В нашу последнюю встречу.

Такого признания ты ждал или я опять попал впросак? Ну же, только не молчи!

Борг отхлебнул эля и отставил кружку в сторону.

— По-скотски ты ведёшь себя сейчас.

Рыжий имеет право на эти слова, даже смешно спорить, ведь я в который раз пытаюсь играть не в свою игру, не зная ни правил, ни расстановки фигур. А всё почему? Потому что не получил пока нового имени, пригодного для задушевной беседы двух старых приятелей.

Назови меня, ну хоть кем-нибудь!

— Чем я успел тебя обидеть?

Он морщится, словно от неожиданно возникшей боли.

— А сам не понимаешь?

— Ни капельки.

Карие глаза вспыхивают гневом:

— Зачем ты это делаешь? Зачем прикидываешься, что даёшь мне свободу уйти, остаться, говорить или молчать? Тебе доставляет удовольствие такая игра? Хочешь посмеяться надо мной, снова показать, насколько велики твои умения? Не трать сил напрасно, я уже давно это признал!

Я играю?! Нет, в моих поступках не было и намёка на желание развлечься или потрепать нервы, свои и чужие. Я всего лишь не знаю, что делать. Зыбучий песок отчаяния засасывает меня, и чтобы выбраться, нужна опора, любая из возможных, даже плохонькая беседа подойдёт. Но она должна возникнуть без моего усилия, а ещё лучше вопреки нему. Она должна родиться свободной, но роды всегда так трудны... Придётся помочь, чуточку подтолкнув, но не упустить момент, когда нужно убрать руку, чтобы природа всё необходимое проделала сама.

— Мне не смешно, Борг. Совсем не смешно. Прости, но я всего лишь хотел...

Слова сами собой вскарабкиваются на язык, цепляются друг за друга корявыми ручонками, не с первого совместного шага, но мало-помалу приноравливаясь к общему ритму движения.

— Я хотел попросить.

— О чём?

Голос рыжего звучит и удивлённо, и немного разочарованно, но, пожалуй, именно это странное сочетание предложения продолжать разговор и отказа без особой нужды оставаться искренним прорывают последнюю плотину, удерживающую от беспомощного признания:

— Научи меня, что делают со свободой.

Зачем я вообще это сказал? Зачем перебросил свой груз на другие плечи? Вот сейчас Борг окончательно обидится, швырнёт в меня кружкой и уйдёт, хлопнув дверью. И будет совершенно прав. Мне нужен советчик старше и мудрее, чем я сам, но не следовало вмешивать в мои нелепые беды того, кто и сам чем-то встревожен не на шутку, а теперь, моими стараниями, ещё и разозлён.

— Издеваешься?

Ну да, я бы чувствовал точно то же и в той же степени, если бы меня попросили, к примеру, объяснить, что означает быть любимым.

— Забудь. Я ничего не говорил.

К фрэллу всё это. Хватит. Слово за слово, и мы рассоримся окончательно. Жаль, ноги пока держат нетвёрдо... Ну ничего, харка очень скоро совсем прекратит своё действие, нужно только выйти на воздух, и сразу станет легче.

— Куда собрался? — Недовольный вопрос ударяется мне в спину.

— Не хочу мешать.

— Э, нет! — Крепкая ладонь цепляет моё плечо, тянет назад, и я шлёпаюсь обратно на лавку. — Уйти просто так не позволю!

— И чего потребуешь взамен?

Всё же немного легче разговаривать, не видя лица собеседника, а только догадываясь, какие тени могут проноситься по нему.

— Ответов.

— А есть вопросы?

— Есть. Один. И я очень давно хочу его задать. С самой середины зимы... Кто ты?

Помнится, Рогар уже спрашивал и не удовлетворился услышанным, потому что сам сплоховал. Но сейчас мне совсем не хочется отшучиваться. Во-первых, Борг этого не заслуживает, а во-вторых, я и сам хотел бы докопаться до правильного ответа.

— Сначала я думал, что ты входишь в верхи если не Опоры, то Гнезда: ты слишком много всего знаешь, водишь близкое знакомство с ректором Академии, ухитряешься оказывать влиятельным людям такие услуги, которые дают тебе власть. Правда, ты ей не пользуешься или тщательно это скрываешь, одно из двух.

Подозрения, подозрения, подозрения... Как с ними бороться? Можно пойти к кузену-ректору попросить дать Боргу по шапке за его пытливый ум, и рыжий больше никогда не будет докучать ни мне, ни кому-либо ещё своими опасными речами. Но таким поступком я лишь подтвержу худшие опасения своего... Будем считать, несостоявшегося друга. И ещё это будет совсем по-детски — броситься искать защиты у старшего родича, когда сам давно уже стал взрослым.

— Продолжай.

— Ты всегда словно стоял выше, на ступеньку или на две, точно не знаю, но я ясно чувствовал расстояние, то уменьшающееся до одного шага, то растягивающееся до горизонта. Да, именно так мне казалось зимой, ещё в последнюю нашу встречу, но потом, подумав, а времени на раздумья было достаточно, я понял, что ошибался. Ты стоишь не выше или ниже. Ты стоишь в стороне.

Ай, молодца! Догадался. Похлопать в ладоши? Нет, слишком обидный жест. Лучше промолчу.

Да, я стою в стороне и ничего не могу с этим поделать, неважно, желаю ли всем сердцем изменить положение вещей или, напротив, упираюсь руками и ногами, только бы существующее оставалось прежним. Нити Гобелена проходят сквозь меня, а ты шагаешь по нитям, дружище Борг, что же получается? Именно то, о чём повествует твоя догадка. Если всё время проходишь мимо какого-то объекта, это означает, что объект всегда остаётся в стороне от тебя. Всё правильно.

— Если бы ты был выше, я бы не задавал вопросов, потому что начальство видит больше и дальше, чем подчинённые. Но ты где-то в стороне, то слева, то справа, то впереди, то позади. Иногда тебе вроде хочется развлечься, и тогда ты участвуешь в событиях, а потом... Тебе будто становится скучно, и ты уходишь, не желая ничего объяснять.

Ну вот, наконец-то мне растолковали, что отражается в глазах глядящих на меня людей! Эдакое перекати-поле, в сущности бесполезное, но способное изрядно напакостить в самый неожиданный момент, в том числе и тем, что исчезает тогда, когда на него хочется опереться.

— Закончил?

— Да.

— И тебе всё ещё нужен мой ответ?

Он промолчал, но даже спиной можно было почувствовать, что рыжий ждёт и будет ждать столько, сколько потребуется, хоть до скончания времён.

Что же я могу ответить? Правду? Но вся моя жизнь состоит из лжи.

От меня скрывали то одно, то другое, выдавая сведения порциями, способными лишь травить разум, но ни на шаг не приближать к исцелению.

Дракон? Да, но я понял, что и в какой мере отличает меня от всех моих родственников, только теперь. Так можно ли мне называться драконом?

Разрушитель? И снова по капле, долго, муторно, невыносимо, каждый раз переворачивая привычный мир с ног на голову, мне доставались знания об этом страшном титуле, а когда я наконец собрался с силами принять свою судьбу, оказалось, что в моих услугах мир больше не нуждается. Потеряв смысл существования, я получил то, о чём не смел и мечтать, то, что иногда снилось мне перед самым рассветом...

Свобода. Она жжёт кожу моих рук, и всё-таки я не разожму пальцы, как бы больно мне ни было. Потому что больше у меня ничего не осталось.

— Вышло так, что я появился на свет вопреки желаниям моих родственников. Кроме матери, конечно, иначе она бы избавилась от плода. Ну а потом... Раз уж родился, а брать на душу грех убийства никто не захотел, так живи. Ешь, пей, учись, расти, играй. Меня многому научили, это правда, и мне даже внушили, что я приношу пользу... тем, что вообще живу. Но совсем недавно я узнал, что эта польза утратила свою значимость и ценность. В моих услугах больше никто не нуждается. Можно сказать, мне дали отставку, полную и бесповоротную. Я получил свободу, но не знаю, что с ней делать.

Конечно, рассказ неполон, но нужно ли раскрашивать его в разные цвета всевозможными деталями? Я сказал то, в чём уверен с сегодняшнего утра, остальное оказалось вредными иллюзиями. Что будет завтра, не разочарует ли меня новый рассвет, не заставит ли выгнать прочь очередную неподтвердившуюся «правду»? Всё может случиться. Первое время повороты истины вокруг своей оси забавляют, потом приедаются, и должно произойти нечто невероятно непредсказуемое, чтобы разочарования вновь стали меня удивлять.

— Отставка? Мне бы тоже когда-нибудь уйти в отставку, да видно, не получится. Хотя... Могу представить, что ты чувствуешь, оказавшись не у дел после...

После того как показал, насколько сильно мне нравится вершить судьбы мира, он это хочет сказать?

— После того как сделал то, что, может, никогда не удалось бы никому другому.

Он меня подбадривает?!

Оборачиваюсь, смотрю прямо в карие глаза, надеясь понять, шутит их обладатель или говорит серьёзно, но терплю сокрушительное поражение, потому что Борг не смеётся и не сочувствует. Рыжий возмущён до глубины души.

— Так часто бывает, я сам видел. Делаешь то, делаешь сё, из кожи вон лезешь, добиваешься победы дорогущей ценой, а тебя хорошо ещё если попросят уйти, а то и пинком выгонят. А ты никому дорогу не перешёл? Уж слишком похоже, что твоё место кому-то понадобилось.

Ох, сомневаюсь, чтобы Маллет, даже находясь не в самом здравом уме, обратился к богам с подобным желанием. Или же...

Он осознал дарованное могущество, это можно было заметить, не особо щуря глаза. Он испытал восторг и упоение. Не пришедшей в руки властью, разумеется, парень пока не в состоянии понять, обладателем чего стал, но он был счастлив, я чувствовал. Что выросло из той радости позже, ночь спустя? Нет желания узнавать. Если Маллет справился с демоном внезапно обретённой свободы, хорошо. Если уступил в борьбе, на всё воля богов. Если подружился... О, тогда он сможет многого достичь! Но какую бы из нитей Гобелена ни тронули руки странного саэннского мага, до меня дойдёт лишь слабое колыхание пространства, если, конечно, мир вообще соизволит сделать меня свидетелем происходящего, ведь теперь у Эны появилась новая игрушка, не менее забавная, чем предыдущая.

— Меня это не волнует.

— Не переживай, мир большой, в нём есть место для всех.

— Пожалуй. Только сейчас я даже не хочу начинать поиски.

Борг грустно усмехнулся:

— Ещё бы! Но это пройдёт, поверь, и, надеюсь, довольно скоро. Хотя... бывают и такие, кто не выкарабкивается. Но ты-то ведь не наделаешь глупостей?

Карие глаза подрагивают, ожидая ответа, может показаться, что любого, но на самом деле моего собеседника устроит только утвердительный. Да, у камня Опоры было куда больше возможностей наблюдать судьбы, разбитые отлучением от службы, и я очень хорошо понимаю, почему мой старый приятель усиливает натиск, стараясь вытащить меня из болота тоски на твёрдую землю, если увещевания не помогут.

Глупостей, говоришь? «Алмазную росу» считать принадлежащей к таковым или нет?

— Поживём — увидим.

— Та-а-к. — Рыжий разочарованно хлопнул ладонями по столу. — Вот сейчас ты мне не нравишься. Совсем.

— Я исправлюсь, дяденька, лишь бы вам было спокойнее!

— Ну вот, снова здорово... Неужели ты не замечаешь, когда кто-то волнуется за тебя?

Волнение — это прекрасно и восхитительно. Только есть ли достойная причина для сего трогательного чувства? Я же не ребёнок, живущий сиюминутными увлечениями, и умирать не собираюсь хотя бы потому, что никому не смогу ни помочь, ни насолить таким поступком. Фрэлл подери, пока мою душу не посетит то, что чувствуют люди, жертвующие собой ради других, сиречь скорбная необходимость и тихая гордость, мне и с места-то двигаться не хочется! Но если рыжий уверен в обратном, его срочно нужно разубедить.

— Я не слепой. Извини, больше не буду.

— А больше и не надо! — На лицо Борга вернулось прежнее тревожно-загнанное выражение. — Столько уже наделал, что вовек не расхлебать.

О, что-то новенькое. Но разве мои зимние безрассудства не были полностью закончены?

— Меня полгода не было в столице, а когда я уходил...

— Вспомни-ка, что было зимой!

Мне чудится или в голосе рыжего разгораются угольки азарта? К чему бы это?

— Да ничего особенного. Но я закончил все дела, которые требовали моего участия.

— Ага, закончил! И как думаешь, во что эти дела вылились?

Я подумал. Потом ещё немного подумал, но каких-либо путных предположений в голове не возникло, посему не оставалось иного выхода, как отставить кружку в сторону, опереться локтями о стол, придвигаясь поближе к собеседнику, и покорно кивнуть:

— Давай, рассказывай.

К чести своей, Борг не воспользовался заслуженным триумфом и не промурыжил меня в ожидании несколько лишних минут. Видимо, события при дворе и впрямь происходили неладные.

— Помнишь девицу по имени Роллена?

— Белокурая сестра Королевского мага? Припоминаю.

— Ей самое место в тюрьме или на виселице.

— Вполне возможно. А в чём дело?

— В том, что она по-прежнему на воле и, похоже, совсем потеряла стыд.

Хм, красавица с васильковыми глазами давно уже не слыла скромницей, что же должно было случиться, если Борг столь искренне возмущён?

— Не ходи вокруг да около, ладно?

Он шумно выдохнул и страдальчески сдвинул брови:

— Девица воспользовалась тем, что его высочество после прощания с тобой, прямо скажем, стал дуть даже на воду, и заявила, что желает служить престолу.

— Служить можно по-разному. Только не говори, что она...

— Она собирается стать камнем Опоры!

Ай да Роллена! Умница! Я советовал ей найти применение талантам, удивительно рано вызревшим в юном сознании, и девочка послушалась, поступив на зависть многим смело и решительно. В самом деле, если можно получить приглашение за королевский стол, зачем соглашаться на объедки?

— Можно поздравить Опору трона с пополнением?

Борг с трудом, но подавил желание выругаться. Наверное, потому что новость больше вводила его в растерянность, нежели злила.

— Это конец, понимаешь? Если незыблемость трона станут охранять гулящ...

— Остановись, пока не совершил непоправимое.

— Разве я должен останавливаться?! То, что происходит, разрушает... Разрушает основы!

О, моё любимое словечко, родное и невыносимо хорошо знакомое. Разрушение. Как сладко от него веет тленом и как горчит ароматом молодых побегов зелени, проклюнувшихся на месте недавнего пепелища... Пресветлая Владычица, я и не думал, что в Борге до сих пор живёт мальчишеское доверие к рыцарским романам! Гулящая девка или не гулящая, разве это важно? Не стану спорить, она запятнала свою честь, вольно или невольно, только эта честь принадлежала ей одной, ни государству, ни королю, ни семье, ни кому-то ещё. Роллена имела и имеет право ночами согревать постель хоть последнему бродяге, а днём служить на благо государства. Безупречность во всём, конечно, хороша, но сия добродетель слишком редко сочетается с другими качествами, необходимыми, чтобы остаться в живых самому и сохранить жизнь другим.

— Некоторые основы заслуживают того, чтобы быть разрушенными.

— Ты... Надеюсь, шутишь?

Всё, понял. Опора для рыжего — это святое. Трогать больше не буду, ну разве что кончиком пальца.

— Так что Роллена? Она подала прошение о зачислении?

— Хуже! — Борг состроил трагическую мину. — Прошение уже подписано.

— Ого! Кем, позволь узнать?

— Его высочеством, принцем Дэриеном.

Я не удержался от смешка и даже не попытался притвориться, что кашляю.

Меня наградили уничижительным взглядом:

— Ничего смешного не вижу.

— Не скажи, всё это довольно занятно... Но в чём ты винишь меня?

— А кто прополоскал принцу мозги? Кто пристыдил его за гибель брошенной игрушки? Кто вбил Дэриену в голову тягу к всепрощению?

Хочется встать и раскланяться, словно перед зрителями, благоговейно хлопающими в ладоши. Конечно, я. Это была очередная гениально выигранная мной партия. Эх, никогда не думал, что и стыдиться можно устать!

— Насколько понимаю из всего сказанного, после разговора со мной его высочество стал более, э-э-э, рассудительно относиться к решению задач. Что же в том плохого?

— Ага, одно только хорошее! Задачи ведь бывают разные, почему ты этого не объяснил принцу? Почему не научил разделять важное и...

— Борги-Борги-Борги, остынь, прошу тебя! Да, я дурак и подлец, ввёл Дэриена в заблуждение и прочая, прочая, прочая, меня надо казнить, причём не один десяток раз, согласен. Но давай посмотрим с другой стороны, идёт?

— Опять начинаешь свои поучения? — Рыжий постарался выразить всё возможное недовольство, но его сил хватило только на бурчащий голос, а карие глаза, вместо того чтобы осуждать, уже заворожённо ждали продолжения урока.

Э нет, дяденька, я больше не хочу строить из себя учителя. Нет никакого смысла. И если всё ещё не обрываю разговор, так только потому, что мне жаль напрасной траты расходного материала коим может стать Роллена. Или ты нарочно вынуждаешь меня вернуться в наезженную колею, заставляешь вспомнить, что прошлая жизнь была не так уж плоха, и вовсе не нужно...

Ты всерьёз поверил, что я могу от избытка или недостатка чувств покончить с собой?

Ой.

Ой-ой-ой.

Но попытка великолепная. Браво! Увести от внутренних проблем, предложив к решению проблемы внешние и словно лишь краем связанные со мной? В другое время я бы обиженно посчитал, что недооценивал тебя, дяденька, а сейчас могу только восхититься:

— Ты самый хитрый рыжий лис из всех, кого я знаю.

Борг недоумённо округляет глаза, довольно успешно примеряя на лицо выражение полнейшей невинности, и я снова не могу удержаться от улыбки.

— Ладно, будем считать, внушение понято и принято. А по поводу задач я всё же продолжу. Не бывает важного и неважного, бывает наше отношение разной степени теплоты к тому или иному событию. Принц не желает принимать на себя тяжесть решений? Это может быть либо трусость, либо усталость, либо... Скажем, лень. А может, он вообще сейчас увлечён совсем другими вещами, к примеру своей возлюбленной. Пусть делает, что хочет. Дадим ему хоть немножко свободы?

— Ты не хочешь вмешиваться.

Очень правильный вывод. Не хочу. Потому что не вижу надобности и потому что одна старая мудрая Мантия не так давно посоветовала мне почаще позволять людям жить в своё удовольствие.

— Давай рассудим вместе. Я должен вмешаться?

— Ну-у-у...

Ясно. Тебе хочется, чтобы я снова погряз в придворных играх. Но права каждого из нас желать равны перед миром, а я лично желаю... Бр-р-р! Вот ведь незадача. Мне-то сейчас не желается ничего. Совсем.

— Скажи, что тебя на самом деле беспокоит? То, что Дэриен совершил малообдуманный поступок, или то, что Роллена может стать твоей соратницей?

Борг качнул головой, словно старался стряхнуть накопившиеся обиды и начать мыслить без лишних эмоций.

— И то и другое.

— А что представляемся тебе более важным?

— В каком смысле?

Теперь он удивился уже не наигранно. Не ставит забор между своими устремлениями и делами престола? Наверное, так и нужно, если хочешь быть верным и преданным слугой, но я задал свой вопрос намеренно.

— Дэриен — взрослый мальчик и, как всякий человек, достигший определённого временного рубежа, постепенно становится маловосприимчив к тому новому, что приходит извне. Говоря проще, учиться он будет всё менее и менее охотно и успешно, поэтому если ты просишь, чтобы я попытался преподать его высочеству очередной урок, ты прискорбно ошибаешься, кроме того, нет ничего хуже для правителя, чем постоянное тыканье лицом в грязь. Вот представь, что Дэриен, подписывая прошение, в кои-то веки чувствовал себя именно государём, принимающим судьбоносное для страны решение. Представил? А ты предлагаешь прийти к нему и доказать, что это была всего лишь глупость и блажь? Не слишком ли жестоко?

— Ты опять всё перевернул наоборот... — полувосхищённо, полурастерянно выдохнул Борг. — Но звучит разумно.

— Разумно потому, что возможно, не более.

— Значит, не нужно лишать его высочество...

— Той минуты гордости, которую он сам себе устроил. В конце концов, назначение Роллены — не самое страшная беда для Западного Шема.

— Для Шема-то не страшная, — грустно согласился рыжий.

— А чего хочешь ты сам? Девушка тебе ненавистна? Испытываешь к ней что-то личное и очень неприятное?

— С чего это? Я с ней толком и не встречался и уж тем более не разговаривал.

— Тогда почему артачишься, как упрямое вьючное животное?

— Ей не место в Опоре.

Ого, звучит весьма твёрдо и уверенно. Но я хочу знать причину сей непоколебимости.

— Роллена не настолько глупа, как может показаться со стороны. И поверь, если она выбрала именно этот путь, она очень хорошо подумала, прежде чем подавать прошение.

— Как ты себе это представляешь, а? — На Борга было жалко смотреть, как, впрочем, всегда жалко смотреть на мужчину, загнанного в угол женщиной. — Что она будет делать в Опоре?

— Что угодно.

— Ты видел её фигурку? Тростинкой переломить можно! Да ни один из нас не сойдёт с ума настолько, чтобы взять её в пару!

Ах, вот что нас заботит по-настоящему! Необходимость прикрывать друг другу спину и полное несоответствие качеств претендентки сему трудному делу.

— Разве камни Опоры только и занимаются тем, что дубасят друг друга и врагов короны? Разве в ваших рядах нет женщин, которые...

— Используют в качестве оружия своё тело, хочешь сказать? Есть, куда же без них. Но не забывай, что эту девицу слишком хорошо знают при дворе и за его пределами, да и кто позволит использовать сестру Королевского мага в качестве шпионки?

О таком повороте событий я и не подумал.

— Действительно, за волосок, упавший с её головы, тот, по чьему недосмотру это случилось, будет отвечать слишком сурово.

— Теперь понял? Она не просто не нужна в Опоре, она принесёт один лишь вред.

— А если назначать ей задания, не требующие, так сказать, столкновений с опасностью?

— Можно, конечно, — задумчиво протянул Борг. — Но они скучные и...

— Если Роллена соскучится, сама убежит подальше от трона.

— Думаешь? — Похоже, рыжий чуть оживился. — А что, идея. Только опять же загвоздка... Её всё равно нельзя отправлять одну. Не по уставу это.

— У тебя нет бездельничающих камней на примете?

— Есть несколько, но... Нет, всё равно не получится.

— Почему?

Карие глаза виновато сощурились.

— В Опоре уже пошли разговоры... В общем, девице не будут рады.

Кажется, начинаю понимать. Какие слухи и сплетни могут ходить в столице о сестре Королевского мага? Блудница, едва не подставившая под удар несчастного влюблённого, покушавшаяся на чужие жизни руками наёмных убийц, капризная, своенравная, бессердечная — самое малое, что могут про неё говорить, причём во всём сказанном нет и слова лжи. Подозреваю, ни один парень из Опоры по доброй воле не согласится быть напарником Роллены, ведь любой опрометчивый поступок может либо вызвать недовольство девушки, либо причинить ей вред, а и в том и в другом случае виновным будет признан, разумеется, тот, кто находился рядом. Отдать голову на заклание, и ради чего? Ради сумасбродства богатой и могущественной стервы? Да, задачка не из лёгких. Но решение у неё всё же имеется.

— Не смогут подобрать ей пару?

Борг грустно хмыкнул:

— А ты бы пошёл с ней?

Я не ответил, задумчиво проводя пальцем по верхней губе слева направо и обратно.

— Ты...

Он всё понял гораздо быстрее, чем можно было предполагать или... надеяться? Разве мне так уж необходимо тратить странным и случайным образом возникшую прорву времени на... А собственно, почему бы и нет?

— Ты хочешь...

— Я совершенно свободен. Вот только, к сожалению, не имею ни малейшего отношения к...

— Это легко устроить! Скажи только, почему?

Карие глаза смотрят на меня в упор, не мигая и не ослабляя нажим.

Почему... Хороший вопрос. Я могу сказать, что мне стало жаль девушку. Могу сказать, что мне надо немного развлечься, пощекотать нервы. Могу сказать, что...

— Таково моё желание. Сегодняшнее.

— А завтра что, передумаешь?

— Нет.

Не передумаю.

Потому что у Роллены тоже должна случиться хотя бы одна минута гордости.

Утренние города похожи друг на друга даже больше, чем спящие люди. Неважно, из чего сложены стены многочисленных разновеликих домов, в какие цвета глиняных дел мастера раскрасили черепицу, какие ветра терзают флюгеры на остроконечных башенках, город всегда остаётся городом, ларцом, сохраняющим неоценённое сокровище — тишину. Только в рассветные часы, находясь в самом сердце большого города, можно понять, каково безмолвие на вкус.

Оно сводит зубы холодным дыханием рассеявшегося тумана, каплями воды оседающего на крышах и скатывающегося по желобам, чтобы с коротким звонким стуком разбиться о камни мостовой...

От него перехватывает дыхание, потому что любой звук, посягнувший на целомудрие тишины лабиринта улиц, кажется святотатством пострашнее, чем прилюдное надругательство над алтарём всеми почитаемого бога...

Оно проясняет ум, прогоняя из сознания любые мало-мальски оформившиеся мысли, и снисхождения удостаиваются лишь образы, которые невозможно описать словами...

Оно...

Оно истинно прекрасно, потому что, как и любое чудо, недолговечно.

Город ещё жмурится, изо всех сил стараясь удержать за сомкнутыми веками своих обитателей последний сон, но час пробуждения неотвратимо приближается, и ресницы уже предательски дрожат от любопытства, от нестерпимого желания увидеть, какие приключения, радости или напасти сулит новый день. Горстка минут мелким речным песком осыпается с ладони хранителя времени, осталось совсем чуть-чуть, вот-вот всё и свершится, маятник жизни вновь начнёт своё бесконечное путешествие, рисуя дороги, которые... Ждут и страшатся наших шагов.

Роллена, согласишься ли ты ненадолго разделить свою тропу со мной? Обещаю: не натопчу много, может быть, и вовсе буду осторожно шагать по обочине, по щиколотку погружаясь в густую и жёсткую траву, но позволить надменным и самоуверенным камням Опоры посмеяться над тобой я не могу. Разумеется, ты многого не умеешь, ещё большего не можешь сделать, ведь каждому существу в подлунном мире поставлены свои пределы, только это не повод насильно рушить твои мечты. Не получится? Ты сама это поймёшь и сама решишь, как поступать дальше. Надеюсь, поймёшь скоро, потому что... Путь предстоит долгий, ведь прошение, подписанное его высочеством, означает одновременно всё и ничего.

Роллене разрешили войти, немножко постоять в приёмном зале и побегать на посылках, буде таковые вообще возникнут. Вполне может статься, что девушку продержат в ожидании не один месяц, стараясь искоренить желание стать камнем Опоры, и ещё более вероятно, что ленивым хитрецам удастся претворить свой коварный план в жизнь. Их право, спорить не буду. В конце концов, в случившемся виноват лишь Дэриен, желающий почувствовать себя могущественным правителем и временно испытывающий чувство вины перед всеми девицами Западного Шема разом. Интересно, Роллена только подозревала, что не встретит отказа со стороны принца, или всё тщательно рассчитала? Как ни забавно, и первое, и второе говорит о девушке весьма красноречиво. И возможно, камни Опоры протестуют против Роллены не из нетерпимости, презрения или отвращения, а из подсознательного страха вдруг оказаться слабее... А впрочем, зачем заранее придумывать обеим противоборствующим сторонам объяснения и оправдания, если сейчас я сам стану участником задуманного Боргом представления?

Она появилась на мосту ещё до того, как с Восточной башни донеслись удары колокола, возвещающие наступление полудня. Боялась пропустить назначенное для встречи время, как любой школяр боится опоздать на первый в своей жизни экзамен? Возможно. Только потом, много позже придёт понимание невероятно простой вещи: что все назначенные тебе уроки ты получишь, как бы ни старался увильнуть, а уж отчитываться о приобретённых знаниях и вовсе может понадобиться в самый неожиданный момент. Кроме того, конечно, существуют ещё и правила этикета, предписывающие не допускать опозданий, но случай, вновь сведший меня и Роллену вместе, не подпадал под общепринятые правила хотя бы потому, что на крохотном листе бумаги, который передал мне Борг, было написано: «После полудня на мосту Прощаний», а это могло означать любой час вплоть до позднего вечера. К счастью, девушка о коварной неопределённости горстки слов не догадывалась, иначе на хорошеньком личике было бы совсем иное выражение, а не взволнованный азарт.

— Доброго дня, дуве. Позволите разделить ваше ожидание?

Она вздрогнула, растерянно моргнула, но спустя пару вдохов, высоко поднявших грудь, догадалась, о чём идёт речь:

— Вы... Назначены идти вместе со мной?

Я кивнул и облокотился о перила моста. От воды, бегущей в каменном русле Большого канала, тянуло слегка гнилостной сыростью, но дышать здешним воздухом всё равно было приятнее, нежели окунуться в уже начинающую подниматься над мостовыми и быстро нагревающуюся в солнечных лучах пыль.

— А вы тоже новичок или...

Захотелось улыбнуться. Я так и поступил бы, если бы по вопросу Роллены можно было понять, какой ответ устраивает её больше, однако трудность состояла в том, что сама вопрошающая никак не могла определиться со своими предпочтениями. А действительно, кого, к примеру, я бы предпочёл видеть рядом с собой в столь ответственный момент, новичка или ветерана? С одной стороны, обладающий примерно таким же, как и ты, опытом кажется более удобным напарником, с другой — неминуемо станет соперником. Что же касается знатока своего дела, тот может или загубить твою намечающуюся карьеру, или исподволь чему-то тебя научить. Оба варианта имеют свои недостатки и достоинства, это верно. Только выбирать-то нужнее сейчас мне, нежели Роллене!

— Я не служил в Опоре, если вы об этом, дуве.

Она кивнула, надеюсь, правильно оценив мою уловку. Нет никакого смысла представляться новичком, поскольку любая случайность способна выявить мою невольную ложь, корчить же из себя ветерана вовсе смешно и глупо. К тому же пока неизвестно, какие чувства питает сама девушка к будущим возможных сослуживцам, а сразу нарываться на настороженную ненависть мне не с руки.

— Но знаете, что и как?

— Пожалуй.

Роллена перевела сосредоточенный взгляд на воду, словно собиралась пересчитывать пробегающие под мост волны, и, неожиданно покраснев, спросила:

— Как вы думаете, мне стоило одеться иначе?

Иначе? А чем плох кружевной лиф, в меру скромный и весьма уместный посреди летней жары? Чем плоха юбка с подолом на ладонь короче придворных нарядов, чтобы не мести мостовую? Нет, девочка, с одеждой у тебя всё в полном порядке.

— Может быть, нужно было... по-мужски?

Я качнул головой, стараясь выглядеть слегка негодующим:

— Вы женщина, дуве, очень красивая женщина, и даже думать не смейте рядиться в чужие наряды. Гордитесь тем, кто вы есть, и тогда мир тоже будет вами гордиться.

Она резко повернулась в мою сторону. Светлые брови удивлённо взлетели вверх и сразу же опустились, угрожающе сдвигаясь.

— Вы поэтому пришли сюда?

— Я пришёл сюда по улице, дуве.

— Вы прекрасно поняли, о чём я говорю, не притворяйтесь! Вам ведь захотелось посмотреть, верно?

В гневе Роллена всегда была хороша, насколько я помню, но полгода назад её голос ещё не обладал стальными нотками, а васильковые глаза не могли похвастать пронзительной глубиной грозовых туч.

— Посмотреть на что, дуве?

— На меня! И как, насмотрелись?

Признаться, ещё нет. Потому что смотрю и не узнаю свою старую знакомую. Прошло ведь всего ничего, несколько месяцев, ерунда по меркам не только вечности, а изменения налицо, причём в самом прямейшем из прямых смысле.

Раньше облик Роллены казался кукольным. Казалось бы, тонкость и правильность черт никуда не ушла, молочная белизна кожи и пухлость губ — всё осталось при своей хозяйке, но теперь можно было с уверенностью утверждать: тот, кто трудился над живой куклой, был настоящим мастером, потому что с лица девушки каким-то чудом сошла патина пустоты.

Из уродины можно сделать красавицу, пусть и с большими затратами, но зато и постороннему наблюдателю известно, в каком направлении двигаться, ведь каноны красоты не столь обширны, как хотелось бы. Но сделать красавицу ещё прекраснее... Удивительно, что такое вообще возможно. И дело не в том, какими глазами кто на кого смотрит, отнюдь. Дело в том, чтобы найти тот самый единственный штрих, способный избавить совершенство от мёртвенного покоя. Неужели таковым штрихом оказалась простая и обыденная цель, хорошо знакомая каждому живому существу? Цель найти своё место в жизни?

— Вам всё рассказали обо мне? Ничего не упустили?

Солгать? Ответить искренне? В хитросплетении человеческих чувств разобраться сложнее, чем в Кружеве заклинаний мира, всех вместе взятых. И, самое обидное, совершить опасную ошибку, разрывая ту или иную ниточку или затягивая узелок, намного вероятнее.

— Я предпочёл бы услышать вашу историю из ваших уст, дуве, вот только...

— Только?

— Кто сказал, что я вообще хочу её слушать? — Улыбаюсь, доставая бумагу с предписанием. — У вас ведь точно такая же?

Роллене ничего не оставалось, как кивнуть, сглатывая то ли гнев, то ли обиду.

— Значит, сегодня мы равны. Когда на башне пробило полдень, прошлого не осталось. Мы пришли на этот мост, чтобы шагнуть в будущее, не правда ли? С воспоминаниями пусть каждый разбирается сам, а что касается сплетен... Только дураки и коровы день за днём жуют одну и ту же жвачку. Если вы посчитаете нужным что-то рассказать о себе, расскажете. Но не раньше, чем мы всё-таки узнаем, зачем нас позвали сюда.

— Разумные слова, юноша. Разумные и правильные. Если хочешь чего-то достичь, не стоит тратить время почём зря.

Он появился позади нас совершенно бесшумно, и это казалось тем более странным, что его правая рука опиралась на увесистый короткий посох, по всей видимости, помогавший немощным ногам нести грузное тело.

Старик, седой, с гладко выбритым лицом, изобличавшим столичного жителя, потому что уже в миле от Виллерима мужчины начинают отпускать бороды задолго до рождения первого внука. Длинные тонкие волосы, приличествующие священнослужителю, и массивный подбородок, не позволяющий усомниться в том, что его обладатель в своей жизни занимался чем угодно, только не восхвалением богов. Прозрачные, с лёгкой дымкой глаза, глядящие вроде и на тебя и в то же время куда-то в сторону, но вовсе не потому что человек не испытывает к тебе ни малейшего уважения, просто ему с высоты прожитых лет важными видятся совсем иные вещи.

Солнечный зайчик, прыгающий по черепице. Крошащийся под ладонью камень перил. Пробивающаяся между камней мостовой травинка. Задумчиво насупленный малыш, держащийся за юбку матери. Разве всё это не стоит намного дороже, чем мышиная возня обогащения или стремление хотя бы кончиком пальца дотронуться до власти? Может быть, пожилой незнакомец, окликнувший нас, до сих пор крутится в колесе извечных человеческих желаний, но летний полдень, смягчённый ветерком с воды Большого канала, на какой-то миг напомнил, чем жизнь по-настоящему замечательна.

Напомнил не только ему, но и мне.

— Прошу прощения, что припозднился, молодые люди. Возраст, знаете ли... М-да, возраст. Но теперь ничто не мешает нам немного побеседовать.

Хм. Это и есть посыльный Опоры? Не слишком ли староват для своих обязанностей? Или в Опоре посчитали, что нам с Ролленой довольно и такого гонца?

— Пойдёмте прогуляемся по набережной, а то мои стариковские ноги не терпят простоя: едва остаются без работы, сразу забывают, как надо шагать.

Он медленно сошёл с моста и двинулся вдоль канала, ощутимо опираясь на посох и время от времени поддёргивая кафтан над поясом, по всей видимости, чтобы широкие складки не сбивались вместе и не давили слишком сильно на объёмистый живот. Мы последовали за нашим провожатым, стараясь не забегать далеко вперёд, а оставаться рядом, ловя каждое слово, мудрое или пустое.

— Прежде чем вы рьяно приметесь за дело, молодые люди, а вам, я так и чувствую, не терпится испытать свои силы, усвойте, что не бывает глупых и никчёмных заданий. Если вам что-то поручено, сие должно быть исполнено со всем тщанием и прилежанием, такова первая заповедь Опоры. Никто не станет вас упрекать, если добьётесь поставленной цели своими собственными способами, но вот если не добьётесь... Думаете, раз вы уже здесь и слушаете стариковские бредни, упорства вам не занимать? Ой, молодые люди, как вы ошибаетесь! Начало может быть всяким, и простым, и трудным, но, чтобы добраться до окончания, надобен во сто крат более тяжкий труд. Не будете увиливать от работы? Пройдёте дорогу, на которую ступили, до конца. Хотите лениться? Тогда вам лучше сразу повернуться и уйти, пока не стало поздно.

— А когда... когда станет поздно? — спросила Роллена, справившись с волнением.

Старик остановился, повернулся и протянул девушке раскрытую ладонь, посередине которой лежал округлый предмет, похожий на рыбий пузырь. Под белесой полупрозрачной плёнкой отчётливо проступали очертания чего-то округлого, металлически поблёскивающего.

— Когда я передам вам эту вещицу.

— А что это такое?

— То, что сможет либо облегчить, либо усложнить вашу жизнь на ближайшие сутки. Малая королевская печать.

Ого-го. Такими предметами обычно не разбрасываются, вручая кому ни попадя. С малой печатью можно, к примеру, заручиться поддержкой городской стражи, а можно пойти в королевский монетный дом и получить столько денег, сколько сможешь унести. Другое дело, что Роллене не интересно ни то, ни другое, а мне и подавно нет никакого дела до кусочка могущества, находящегося на расстоянии вытянутой руки. Нам обоим не нужна власть.

Не нужна.

Неужели...

Так вот как происходит настоящий отбор! Претендующих на право стать камнем Опоры наделяют властью лишь немногим меньшей, чем королевская, и внимательно наблюдают за каждым их шагом, наверняка тщательно отслеживая малейшие промахи. Тот, кто желает служить трону, не воспользуется неожиданно свалившейся на голову свободой поступков, не воспользуется хотя бы потому, что будущее сулит гораздо большие барыши и полезнее на время умерить свои аппетиты и амбиции, чтобы потом, уже по достижении желанного статуса... А новичок, одуревший от даром доставшейся власти, всё равно не успеет за сутки натворить много бед. Скорее всего, не успеет. Что ж, возможный риск с лихвой оправдан: тот, кто пройдёт испытание, окажется одновременно и допущен к управлению, и жёстко связан внутренними правилами Опоры, а не справившийся с соблазном легко и быстро отсеется.

— Мы должны ей воспользоваться? — уточнила Роллена, рассеянно разглядывающая пузырь.

— Всё зависит от вашего желания. Чтобы исполнить выданное вам поручение, печать пригодится. Хотя бы для того, чтобы войти в дома, двери которых откроются не перед каждым.

О, мы наконец-то подходим к сути дела. И что же за двери нас ждут?

Старик едва уловимым движением, захватившим левую руку от локтя до запястья, вытряхнул из рукава и ловко поймал кончиками пальцев плотно скрученную в трубочку бумагу.

— Вот, извольте узнать, куда вам надлежит отправиться в первую очередь.

Роллена расправила крошечный свиток и удивлённо выдохнула. Я заглянул через плечо девушки, но увидел всего лишь неизвестный мне адрес: «Межлучевой проход, дом из розового камня». Улица богатая, не спорю. Но мне эти несколько слов не сказали ровным счётом ничего, в отличие от моей... напарницы.

— Остальное узнаете на месте. От самого заявителя.

Ещё бы! Подозреваю, что не только мы, но и никто в Опоре пока не знает, чем именно сегодня будут заниматься новички, алчущие присоединения к слугам престола. Если у дела есть заявитель, он, как правило, лишь сообщает о возникшей надобности, сохраняя в тайне подробности. Одна только любопытная деталь: людей, способных быть подобными заявителями, наверняка можно пересчитать если и не по пальцам рук и ног, то больше сотни не наберётся, потому что правом тревожить Опору по пустякам наделяются лишь избранные. А в том, что нам с Ролленой достался таковой «пустяк», сомнений быть не может, ведь кто в здравом уме доверит неугодному новичку важное дело?

— Мы можем отправляться?

— Конечно. Сразу после того, как примете печать, — хитро улыбнулся старик.

— Примем? — переспросила Роллена.

— Возьмёте в руки. Но это может сделать только один из вас, печать-то одна, как видите.

Если внезапно возникают непонятные ограничения, речь идёт о магии, как подсказывает мой богатый неприятными воспоминаниями опыт. А магический выбор никогда не делается в мою пользу, но если я не изображу хотя бы тень желания стать хранителем печати, это может выглядеть подозрительно.

— Мы должны решить сами?

— Только сами. Я вам тут не помощник.

Ухмыляешься уголками губ, старик? Предчувствуешь ожесточённую схватку? Её не будет. И, думаю, ты будешь удовлетворён объяснением моего отказа от борьбы.

— Тогда вручите печать девушке.

Он удивился. По-настоящему, искренне, почти как ребёнок. Наверное, не ожидал, что мужчина способен отдать силу и власть женщине. А может быть, никогда не становился свидетелем подобных событий, потому и не знал, что такое вообще возможно.

— Вы уверены, юноша?

Да я попросту не смогу взять её в руки! И хотя наружу из пузыря не пробивается ни одного лучика Силы, она там есть, скованная заклинаниями. Должна быть.

— Уверен.

Роллена посмотрела на меня, широко раскрыв глаза и не веря собственным ушам. Если старика-посыльного мой поступок удивил своеобразной беспечностью, поскольку вручать женщине право распоряжений часто грозит риском, то сестра Королевского мага, похоже, была потрясена до глубины души. Интересно, чем? Если девушка в течение своей короткой жизни и боролась за что-то, то только за возможность быть во всём наравне с окружающими её людьми. Безнадёжно, но отчаянно боролась с братом, нечаянно или намеренно втянула в эту борьбу Шэррола, ища поддержки, хотя оказалось, что юноша нуждается в том же самом сокровище. Можно ли оправдать её поступки, едва не приведшие к гибели многих? Нет. Вот только люди, громогласно и повсеместно осуждающие Роллену, не её враги, а мои.

Спасая чужие жизни, я принял на себя негласное право и обязанность быть судьёй. Лишь я один могу решить, насколько тяжелы грехи девушки, и потребовать за них соответствующую плату. А ведь, пожалуй, сия власть посильнее королевской печати, и соблазна в ней куда больше... Воспользоваться ей или нет, ещё будет время подумать, но одно я могу заявить всему миру уже сейчас: делиться не намерен.

— Ей скорее может понадобиться защита, чем мне.

Взгляд Роллены дрогнул, потрясение сменилось неясно-горьким пониманием происходящего. Всё верно. Что она могла подумать? Её вновь объявили бессильной и беззащитной. Впрочем, пусть будет так. Лучше неправильное, но привычное объяснение, нежели правильное, но противоречащее основам крошечного бытия одинокого человеческого существа.

— Как пожелаете.

Старик ухватился за руку Роллены, подтянул девушку поближе к себе и положил на тыльную сторону запястья белесый пузырь.

— Не передумаете?

Я качнул головой, хотя спрашивали вовсе не меня, истинный вопрос был задан белокурой красавице. Одно мгновение, и жизнь изменится, возможно, уже окончательно и бесповоротно...

Обычно люди страшатся перемен, и сестра Королевского мага сейчас должна была бы мучиться страхом выбора, по крайней мере старик, исподлобья поглядывающий на её лицо, теперь почти полностью избавившееся от кукольности, думал именно так, ведь он не знал главного. Выбор Роллена сделала ещё зимой, вот тогда были и страх, и сомнения, и злость, и разочарования, но всё это растаяло вместе со снегом, и девушка, стоящая сейчас на набережной, девушка, из гладко уложенных кос которой ветерок таки выбил золотистый локон, девушка, застывшая, как песчаная кошка, готовящаяся к броску...

Она уже не могла передумать, потому что для себя всё давным-давно решила.

Старик наконец-то почувствовал тщетность ожидания, ловко повернул массивное кольцо на указательном пальце и воткнул острый краешек орнамента в оболочку, укрывающую королевскую печать от дневного света.

Что происходит с пузырём, когда его протыкают? Разумеется, он лопается. Белесая плёнка на запястье Роллены не стала исключением, разлетевшись во все стороны, и теперь можно было хорошенько рассмотреть драгоценный дар Опоры: бронзового орла, сложившего крылья полукругом.

— Запомните, она будет служить вам ровно сутки, начиная с этого часа.

— А потом? Мы должны будем её вернуть?

— Зачем? — пожал плечами старик. — Она сама вернётся. Туда, откуда возникла.

Странное уточнение. Заглянем поглубже, скажем, на Третий Уровень?

Замечательная работа, другие слова на язык не идут. Трудно сказать, из чего был создан сам пузырь, но он служил своего рода скорлупой, замыкающей на себя Нити, исходящие из Оконечных узлов, почему снаружи и не чувствовалось ни малейших следов магии, а теперь, когда оболочка сломана, контур заклинания из закрытого превратился в открытый. Плетение несложное, хотя и весьма плотное, каких-то особых качеств магия, вложенная в орла, не имеет, и всё же... Выплетать сеточку с такой маленькой ячеёй — крайне кропотливый труд, стало быть, он был жизненно необходим. Для чего же? Если взглянуть на течение Силы по Нитям...

Изящное решение. Хочется поаплодировать неизвестному мастеру-заклинателю. Раскрытый контур не может быть долговечным, это известно всем, но в малой королевской печати, лежащей сейчас на запястье девушки, магия преследовала помимо прочих ещё одну забавную цель. Судя по всему, к окончанию суток печать рассыплется на мелкие осколки, а может, разлетится в пыль. Как сказал старик? Вернётся туда, откуда возникла? Всё верно, прах вернётся к праху. Надёжная страховка от злоупотреблений, ничего не скажешь! Интересно, Ксаррон надоумил Опору так поступить или они сами не лыком шиты?

— Ай! — взвизгнула вдруг Роллена и тряхнула рукой.

— Что случилось?

— Она... Кусается. И не снимается!

— Не бойтесь, никакого вреда эта вещица вам не причинит, — успокоил старик. — Зато не стоит опасаться, что вы её потеряете, только и всего...

Девушка покраснела и опустила кружевную манжету, пряча печать от посторонних глаз, а я вдруг понял, что начинаю злиться. Зачем так гнусно шутить? Да, понимаю, в каждой службе свои забавы, но нарочно пугать человека, который и так сейчас вне себя от волнения? Ещё одна попытка показать Роллене, что её никто не ждёт в Опоре? Или просто невинное развлечение пожилого человека? Что бы это ни было, прощения оно точно не заслуживает.

— А теперь позвольте откланяться, молодые люди. Об исполнении поручения вас спросят, когда придёт срок.

И он шаркающими шагами неспешно отправился прочь, с видимым удовольствием вдыхая свежий речной воздух.

Роллена несколько минут смотрела вслед удаляющемуся посыльному, пока ещё можно было разглядеть каждую прядь седых волос, по ткани кафтана спускающихся на широкую спину, потом упрямо подняла подбородок, поворачиваясь в мою сторону:

— Значит, мне печать нужнее, чем тебе?

Конечно, ведь на крайний случай у меня есть серебряный зверёк, искусно копирующий знак Мастера. Впрочем, шучу. Я знаю, почему ты спрашиваешь. Тебе нужна причина, которая направила мои действия, очень нужна, можно сказать, жизненно необходима. Но разве я могу дать ответ, достойный нас обоих? Уж лучше промолчать, криво улыбнувшись, и пусть девушка думает что угодно и как угодно.

Защита необходима тому, кто не представляет себе всё многообразие опасностей, таящихся в кустах на обочинах жизни, недаром древние мудрецы говорили, что предупреждённый всегда готов встретить удар. Другое дело, хватит ли умения и сил, внешних и внутренних, чтобы справиться с внезапным нападением из засады.

Хладнокровные размышления, сопряжённые с преодолением некоторого расстояния, уверили меня, что Борг умолчал о подробностях процедуры выдачи задания не потому, что хотел беззлобно подшутить надо мной, а потому, что вполне мог их не знать. В слаженно работающем организме, взять, к примеру, хоть человеческий, разные участки плоти и понятия не имеют, чем занимаются их соседи, однако неведение не мешает им действовать в такт друг другу под умелым управлением Кружев.

Что есть Опора трона? Разветвлённая структура, стремящаяся охватить своим надзором и влиянием все закутки, имеющие даже малейшее отношение к поддержанию королевской власти. Многочисленная? Хотелось бы верить, только здравый смысл упорно убеждает меня в обратном, и любому сомневающемуся я могу задать всего лишь один вопрос: где взять столько народа?

Разумеется, часть военачальников, высшей аристократии и прочих влиятельных людей входит в Опору по определению. Правда, они не занимаются какими-либо активными действиями, а скорее пребывают в ленивом ожидании приказа, кторый однажды может раздаться с престола Западного Шема. Возможно, время от времени все они собираются на тайные советы, где обмениваются свежими сплетнями и слухами, перемывают косточки недругам и делят денежные и властные полномочия, но всё это больше служит пусканию пыли в глаза заинтересованных наблюдателей, чем получению действительной пользы для государства, а настоящей работой занимаются совсем другие персоны, о которых зачастую известно только их прямому начальству.

Откуда же они берутся, эти верные псы короля? Отовсюду. Выслуживаются в армии, лебезят при дворе, по глупости или случайно попадают в сети, раскинутые вербовщиками. Талантливые и не слишком, но упорные и упрямые в том, что касается стремления выйти победителем из любого сражения. А теперь спрошу снова: много ли таковых на свете? Ответ окажется неутешителен. Потому и существует та же Академия, а может быть, и многие другие заведения, обучающие и натаскивающие молодняк, просеянный через тонкое сито. Но всё равно людей не хватает, ибо тех, кто обращает на себя внимание ещё при обучении, стараются заполучить не одни лишь королевские службы, а тех, кто и на экзамене оказался сереньким середнячком, будут придирчиво рассматривать со всех сторон и в половине случаев удостоят отказом. Почему? Потому что всем хочется лучшего, разумеется. Но если лучшее уже разобрано, приходится работать с тем, что осталось.

Многоступенчатый отбор — старая, как мир, практика, с годами либо совершенствующаяся, либо впадающая в маразм. В том же Южном Шеме, чтобы попасть в окружение правителя, иногда необходимо потратить целую жизнь, начиная едва ли не с самых пелёнок, и то не успеть достичь желаемого, на смертном одре утешая себя лишь той мыслью, что твой наследник начнёт путь на ступенечку выше, чем начинал ты сам. Впрочем, Юг всегда был благоговейным хранителем традиций, а Север и Запад легко расставались с тем или иным ответвлением ритуала, если оно казалось слишком сложным и мало действенным.

Как можно стать камнем Опоры? Заслужить или выслужиться, третьего не дано, купля-продажа в вопросы веры и верности не допускается. Причина очень проста: торгаш всегда остаётся торгашом и, купив единожды, не сможет себя сдержать, если возникнет возможность очередной сделки. Ну а поскольку заслуга — вещь редкая и случайная, основной дорогой в Опору является именно выслуга. Этой дорогой отправилась и Роллена.

Если рассудить трезво, девушка поступила совершенно правильно, хотя располагала возможностью обойти все начальные препоны и сразу прыгнуть на высокую ступеньку. Сверху ведь больнее падать, не правда ли? Если же двигаться потихоньку, с одной стороны, есть шанс добраться до места назначения, а с другой — решение прекратить борьбу можно принять в любой момент и при этом чувствовать себя победителем, а не проигравшим, поскольку самостоятельно оценил собственные силы. Конечно, на столь длинном пути ожидается количественно больше трудностей, зато к ним можно постепенно привыкнуть, а привычка иной раз оказывается весьма хорошим помощником, позволяющим не тратить душевные силы зря. Например, помогает бесстрастно принимать королевскую печать, а не дуться, считая всех вокруг насмешниками, как это делала Роллена на протяжении почти всего нашего пути к Межлучевому проходу. Правда, под конец она всё же предпочла отодвинуть обиду подальше, тем более время первого боя неумолимо приближалось.

Дом из розового камня оказался именно таким, только сам камень успел выгореть и запылиться, поэтому цвет стен отдавал желтизной, как стариковская кожа. На стук дверного кольца из узкой калитки выглянул привратник, не менее древний, чем владения, которые он охранял, и с усталой угрозой в голосе спросил:

— По какому делу пришли?

Интересная форма вопроса. Либо здешние обитатели занимаются исключительно делами, презирая саму возможность развлечения, либо позволяют тревожить свой покой только по веской причине. Какой вариант правильнее? Надеюсь, скоро узнаем, нужно только... Войти. Хм. Рассказывать на всю улицу, что нас прислала Опора? А что предъявим в доказательство? Диковинный браслет на руке Роллены? Кстати, о браслете. Он должен каким-то образом отрабатывать своё громкое название, но старик-посыльный и словом не обмолвился на сей счёт. Словом... А что, если...

Попробовать никогда не поздно. Открытый контур не только служит для постепенного рассеивания Силы, связанной заклинанием, но, кроме того, предназначен для создания колебаний в соответствии с внешними условиями, собственно, поэтому вся боевая магия основывается именно на подобных структурах с незатянутыми Оконечными узлами. Бронзовый, или из чего он там сделан, орёл обязан вести себя в соответствии с обстоятельствами, к примеру, чем-то подтвердить прозвучавшее слово или слова. Весь вопрос — какие. Сложная задачка с множеством возможных решений. Очередная подстава с целью избавить Роллену от её сумасбродной мечты? Гнусно играете, господа камни. Тонко, изящно, но гнусно. Но не забывайте, этим вы бросаете вызов не одной только юной девушке. Есть ещё я. Соображаю туговато, но на полпути останавливаться не люблю, да и не всегда удаётся остановиться.

Реакция на слово. Слово — звук. Источник звука должен быть как можно ближе к заклинанию. Что ж, примем командование на себя:

— Подними правое запястье на уровень рта.

— Зачем? — шепчет в ответ Роллена, не успевшая удивиться переходу на «ты».

— Нужно. А теперь произнеси громко и чётко... Ну, скажем, «именем короля»!

Она фыркнула, справедливо усомнившись в моих умственных способностях, но логика и случайная догадка, усевшиеся на соседних чашах весов, остановили стрелку указателя. Девушка подняла правую руку, и кружевной манжет сам собой отвернулся вниз, обнажая тонкое запястье с массивным браслетом в форме птицы.

— Именем короля!

Хорошо, что я стоял за спиной Роллены, иначе не смог бы сполна насладиться искренним ужасом на лице привратника, когда магия малой королевской печати пришла в движение.

Вспышка ослепляющего света. Кусочки мозаики, составляющие замысловатый узор, на мгновение становятся зеркальными, ловят в свои сети солнечные лучи, потом снова темнеют и встопорщиваются сотнями крошечных пёрышек, орёл раскрывает крыльй и грозно клекочет, слово в слово повторяя то, что сказала девушка:

— Именем короля!

А потом всё успокаивается, фигурка возвращается в прежние размеры и браслетом вновь засыпает на запястье. Великолепное представление не остаётся неоценённым: страж распахивает перед нами ворота и сопровождает к тому, кто желал дать задание камням Опоры. Вернее, к той.

Она сидела в саду, расположившись в огромном плетёном кресле под сенью розовых кустов и закутавшись от низового ветерка в ворох шёлковых покрывал. Женщина, о которой простолюдин сказал бы «старая», а придворный уклончиво заметил «в летах». Шесть десятков или даже немного больше лет оставили следы на не особенно красивом, но породистом лице, их не могли скрыть ни пудра, ни притирания. И следы эти, по всей видимости, не просто не радовали свою хозяйку, а несказанно огорчали, потому что шея, наверняка не менее морщинистая, чем лицо, была также тщательно спрятана под витками кружевного шарфа. Волосы, уложенные в нарочито сложную причёску, слишком темны, чтобы можно было считать их цвет естественным, ресницы тщательно выкрашены сажей, но только ещё больше привлекают внимание к скукоженным уголкам глаз. Молодящаяся старуха, вот кто ждал нас в цветущем саду, окружённая тишиной и покоем, напоминающим предсмертный. Но, судя по взволнованному состоянию Роллены, возраст женщины ничуть не умалял её заслуг и не отнимал значимости положения в обществе.

Девушка присела в низком реверансе, с заметной робостью приветствуя заявительницу:

— Доброго дня, доу Аннелис.

— Доброго после того, как перепугали мою доблестную стражу? — проворчала женщина. — Куда уж добрее... Можете обращаться ко мне без придворных церемоний, для вас я просто маркиза.

— Как пожелаете, — покорно согласилась Роллена.

— Признаться, я ожидала кого-то более... — Старуха окинула меня внимательным взглядом и, явно оставшись недовольной, проглотила закономерное, но, несомненно, обидное для нас сравнение. — Потому что дело, о котором я заявила в Опору, чрезвычайно важное. Защита крови.

Если мне не изменяет память, таковым грифом награждаются проблемы, связанные с наследованием титулов и состояния, причём не мелкопоместных дворянчиков, а высшей знати государства. Что ж, эта женщина вправе была рассчитывать на повышенное внимание, а получила... То, что получила. Наверное, она кому-то насолила не меньше Роллены, если удар нанесён сразу по двум целям: аристократку унижают общением с недостойными людьми, а девушку вгоняют в краску, поскольку Королевский маг не может похвастаться знатным происхождением, и, хотя обладает при дворе большим влиянием, его сестра всё равно остаётся сестрой безродного выскочки, получившего доступ к казне, но не в высшее общество. Жестоко. Я всё больше и больше презираю и... восхищаюсь Опорой. Но если девочка справится со своими застарелыми страхами, её никто не сможет остановить, и вот тогда всех уцелевших сильных мира сего ждёт увлекательнейшее зрелище передела власти. Именно зрелище, потому что от участия они к тому времени будут надёжно устранены.

— Мы готовы слушать, маркиза.

Старуха вздохнула, вполголоса коротко посетовав на судьбу, приносящую ей одни лишь неприятности, но всё же снизошла до рассказа о своих печалях.

— Я уже немолода, как видите, но и мой родной брат младше меня всего лишь на несколько лет. Да-да, его тоже называют стариком, за глаза, разумеется, ибо кто рискнёт открыто указать герцогу Магайону на его возраст?

Дядюшка Хак — её братец? Что-то не припомню во время поминальной тризны ни одного слова о старшей сестричке. Давняя вражда? Детская ссора? Впрочем, если девушку выдали замуж за скромно титулованного дворянина, причин недолюбливать того, кому достались все семейные блага, более чем достаточно.

После насмешливой паузы маркиза продолжила:

— И при встрече со мной многие, хотя я всего лишь маркиза Эгарт, понижают голос и прикрывают рты ладонями... Но речь не о годах, а о том, что года могут сделать с людьми. Не так давно мой брат потерял сына. Заметьте, я могла бы сказать, что умер мой племянник, но Кьез не навещал меня ни разу после того, как ему исполнилось двенадцать, так что судьба сквитала нас, и гораздо раньше, чем хотелось и надеялось многим. Терять детей очень тяжело, об этом любят посудачить все и каждый, но нельзя забывать, что помимо родительских обязанностей есть обязательства, данные престолу, и среди них одно из почётных мест занимает сохранение чистоты крови.

Довольно спорная потребность, если учесть, что дворяне подразумевают под «чистотой» исключительно супружеские союзы благородных семей. Но если немного расширить предложенные рамки и допустить, что чистая кровь также кровь здоровая, лишённая дурной наследственной памяти и прочих неприятностей, повод для подобной борьбы становится намного разумнее. Алый сироп, текущий в жилах живого существа, с рождения и до смерти является свидетелем всех происходящих с плотью событий, свидетелем внимательным и чутким, время от времени подающим весьма громкий голос. Правда, никогда не угадаешь, на каком витке поколений в скромной девице вдруг проснётся родственная память о блудливой прабабке, а здоровый, как бык, мужчина вдруг сляжет от стародавней болезни, пару веков назад выкосившей половину рода.

— Герцогу грозит опасность?

— Опасность грозит всему двору, если мой братец не образумится!

— Что с ним произошло? — Пока Роллена не могла подобрать нужную манеру поведения, за расспросы с её молчаливого согласия взялся я.

Маркиза смерила меня презрительным взглядом:

— Вы крайне недогадливы, юноша. Если речь идёт о защите крови, в случае мужчины это может означать только...

— Неугодная его окружению женщина?

Чопорно поджатые губы послужили доказательством того, что мой укол достиг цели, но старшая сестра дядюшки Хака обладала отменной выдержкой и ни на малую долю не повысила тон:

— После похорон Кьеза он шатался по всему Шему в поисках утешения, как я теперь понимаю. И нашёл. Неизвестную никому деревенщину, с которой носится, как с драгоценнейшим сокровищем мира. Любезную ему настолько, что готов назвать её герцогиней.

— Он не имеет на это права?

— Имеет, — сухо признала маркиза. — Но это будет совершеннейшей глупостью и, что намного страшнее, преступлением против престола!

— Лишь в случае рождения ребёнка, не так ли?

— Ребёнок... — Старуха скривилась. — Он станет непоправимым несчастьем.

— А ваш брат ещё полностью в силах... э-э-э, в мужских силах?

Мне красноречиво ответили коротким горьким молчанием, а потом пояснили:

— Он моложе меня. Ненамного, но всё ещё достаточно, чтобы обрюхатить молодуху. Но он, как вы понимаете, не единственный мужчина в своих владениях, и невыносимо думать о том, что герцогство может достаться невесть чьему отродью, прервав благородный род Магайон.

— И что должна сделать Опора? Отговорить герцога?

Маркиза наклонилась вперёд, опираясь о подлокотники:

— Опора всегда знает, что делать. Надо лишь засвидетельствовать падение моего брата, а с этим справитесь и вы.

Кровное дело, как и кровавое, всегда норовит извозить в грязи всех участников, а также тех, кто случайно окажется рядом. Понимаю, почему Роллене никак не могли найти напарника: никто не пожелал копаться в исподнем, пусть и герцогском, поскольку такие дела ничем не отличаются от палки, больно бьющей с любого конца, за какой ни возьмёшься. Но мы уже взялись, и теперь главное — не отпускать раньше времени.

— Ваше вино, госпожа.

На столик перед маркизой поставили поднос с высоким бокалом, наполненным тёмно-золотой жидкостью, а слуга, очень молодой, изящно стройный и миловидный, почтительно подождал, пока хозяйка осушит поданную посуду и, возвращая, коснётся его руки наигранно случайным жестом.

Мой рассеянный взгляд, проводивший юношу, не смог остаться незамеченным, и, хотя разумнее было бы благопристойно промолчать, старая женщина по имени Аннелис высокомерно улыбнулась:

— Постель и титул не обязательно должны прилагаться друг к другу.

— Один приводит в свой дом любовницу, другая тешит себя молодыми слугами... Разве между ними есть разница? Они же совершенно одинаковы!

Таковы были первые слова, возмущённо выдохнутые Ролленой, когда наши спины и ворота дома Эгарт отдалились друг от друга на несколько сотен шагов. И я не мог не согласиться со своей спутницей:

— Конечно, одинаковы.

— Но...

Кажется, сестра Королевского мага сейчас находится в том замечательном промежутке времени, который обычно называют моментом истины. Что ж, это должно было произойти, теперь осталось только проверить, верные ли выводы сделаны.

— Какой тогда ей смысл обвинять своего брата? Ведь она в своей спальне занимается тем же, что и он!

Я улыбнулся.

Очень правильно думаешь, девочка. В самом деле, ни один представитель сей благородной семейки не имеет права нравственно ставить себя выше родственника, если судить сложившиеся обстоятельства простецким человеческим судом. Но если взять суд государственный...

— А ты слышала, что сказала маркиза напоследок?

Девушка подумала и кивнула:

— Да. Про титул и постель.

— Не согласна со справедливостью этого утверждения?

Васильковые глаза взглянули на меня с мучительным непониманием:

— Согласна, только... Всё равно это мерзко.

— Вражда между родственниками грязна и внутри, и снаружи.

— Я не о вражде! Какое право эта старуха имеет обвинять, если сама...

— Право первого, конечно.

Роллена удивлённо нахмурилась и переспросила:

— Первого?

— Если в сражении участвуют две стороны, обладающие равными силами, то преимущество будет принадлежать той, которая первой начнёт боевые действия.

— Даже если она действует со злым умыслом, а не во имя справедливости?

— В любом из возможных случаев.

— Но...

Девушка задумчиво опустила взгляд, рассматривая камни мостовой, по которой мы шли к дому герцога Магайон.

Вспомнила свои собственные поступки? Молодец. Не скажу, что хотел разбередить раны в твоей душе, но, пожалуй, тебе будет полезно услышать то, что я скажу.

— Не нужно стыдиться желания выиграть.

— С чего ты взял, что я... — Последнее слово она испуганно проглотила.

— Бери пример с маркизы: она ни минуты не сомневается в праведности своих деяний.

— Почему-то не хочется следовать такому примеру.

— Ты хочешь успешно выполнить порученное Опорой задание?

Роллена кивнула, но голову не подняла.

— Тогда действуй без колебаний.

— Что же тогда следует делать? Прийти к герцогу и обвинить его? — Голос девушки на мгновение зазвенел ехидством.

— Э нет, обвинять нам не поручали. Никого. Слышала, что сказала старуха? Мы должны засвидетельствовать, только и всего.

— А что значит засвидетельствовать? Герцог может вообще отказаться говорить с нами. Или согласиться на разговор, а потом заявить, что мы всё выдумали. Или...

А ведь верно. Заявление маркизы не легло на бумагу и не было подписано всеми заинтересованными сторонами. Теперь мы точно так же придём к дядюшке Хаку, послушаем, поболтаем, если нас не выставят сразу же после первого обронённого слова, но что дальше? Нас будут допрашивать с пристрастием, дабы восстановить ход дела и получить доказательства истинности событий, которым мы стали свидетелями? Но откуда уверенность, что мы не словчимся и не соврём? Пресветлая Владычица, неужели во всём происходящем снова возникает то, чему я не могу найти объяснений? Только не это! Я больше не хочу испытывать страх.

— Думаю, на сей счёт нужно волноваться не нам, а Опоре. Если там посчитали, что мы справимся с заданием, значит, приняли меры, чтобы установить истину.

— У меня от твоих слов мурашки по коже, — призналась Роллена.

— Знаешь, у меня тоже. Но на боязнь у нас сейчас нет времени, потому что...

Мы уже пришли на улицу Проигранной Зари.

Наследное владение рода Магайон летом выглядело лишь чуть привлекательнее, чем зимой, и только благодаря усилиям густо-зелёных плетей дикого винограда, причудливыми узорами вольготно расползшегося по каменным стенам. Главный вход слева и справа обрамляли два узких чёрных полотнища, висящие, судя по всему, ещё с похорон, потому что изрядно поседели от пыли и солнечных лучей, не всегда бывающих ласковыми. Герцог по-прежнему носит траур? Как-то скорбь не вяжется с появлением любовницы, грозящей стать законной женой. Он должен был бы распорядиться убрать напоминания о горе, а вместо того словно махнул рукой на мир вокруг себя. Неужели его страсть так сильна, что не позволяет уделять внимание ничему иному? Но тогда в нашем свидетельстве нет никакого прока, ведь человек, облечённый могуществом и властью, всё равно поступит по-своему... Ну, Борг, попадись ты мне, услышишь много нового о себе!

Здешний привратник тоже принадлежал к ветеранам, но держался бодрее и много суровее, чем тот, что охранял покой маркизы Эгарт. Правда, явление королевского орла подействовало не менее эффективно: нас пропустили без продолжения расспросов. Но на сём сходство между нашими визитами в дома двух близких родственников и закончилось, потому что явления герцога мы прождали не менее четверти часа, дыша холодной пылью в зале с занавешенными густой кисеёй окнами.

Дядюшка Хак пришёл побеседовать один, без слуг и охранников, наверное, догадываясь, о чём пойдёт речь, и благоразумно не желая выносить лишний сор из родных стен. Длинная домашняя мантия, окантованная чёрными лентами, печать грусти на стареющем лице, пальцы, свободные от колец... Хм, странно. Обычно аристократы обожают увешивать себя драгоценностями и уж тем более ни на миг не расстаются со знаками своего положения и личной печаткой. В прошлую нашу встречу герцог сверкал перстнями не тусклее, чем первая придворная красавица, что же заставило его изменить привычкам? Ага, суставы выглядят немного увеличенными. Дядюшку Хака мучают отеки? Тогда понятно, почему он не рискует сдавливать пальцы металлическими оковами. Только не рановато ли? Он ведь ещё не настолько стар, даже любовницу завёл... Кстати о любовнице. Мы же пришли сюда не праздно проводить время?

— Доброго... — Роллена не успела закончить приветствие: герцог запахнул полы мантии, сел в единственное кресло и сухо спросил:

— С чем пожаловали?

Девушка опять не удержалась и поклонилась, хотя уже с намного большим достоинством, чем в прошлый раз.

— Дело защиты крови, доу.

— Позвольте угадаю! Моя престарелая сестрёнка никак не угомонится? Можете передать ей мои наилучшие пожелания поскорее сдохнуть. Бесится оттого, что её больше не приглашают ко двору, и поэтому решила напоследок напакостить всем, до кого доберётся?

— Доу, заявление маркизы было рассмотрено Опорой трона и принято к расследованию. Мы пришли сюда, чтобы засвидетельствовать...

— Засвидетельствовать моё падение? — Герцог зло расхохотался и тут же мгновенно избавился от малейших следов улыбки на лице и во взгляде. — И кто призван быть свидетелем? Простолюдин, желающий выслужиться, и девица, даже не умеющая выговаривать слово «честь»?

Роллена покраснела. Благодарение богам, что в сумерках зала краска, залившая лицо девушки, смотрелась не столь ярко, как при дневном свете, но суть произошедшего от отсутствия солнечных лучей не изменилась. Дядюшка Хак намеренно оскорбил мою спутницу.

Действовал подобным образом с целью поскорее избавиться от нашего присутствия? Посмотрел и справедливо решил, что ни девушка, ни я не сможем оказать сопротивления? Расчёты, может быть, произведены верно, однако не учтено одно важное условие задачи. Моё неприятное удивление.

Не могу сказать, что хорошо знаю герцога, но все наши встречи убеждали в том, что Магайон — человек чести, пусть временами излишне суровый и взбалмошный. А теперь получается, что братец, если и ушёл от сестры, то не дальше соседнего угла комнаты? Не могу поверить. Герцог выглядит и ведёт себя так, будто постоянно чувствует угрозу, и это очень странно. Кто может представлять опасность для столь влиятельного дворянина? Думаю, даже король не решится напрямую велеть дядюшке Хаку распрощаться с мыслями о женитьбе. Нет, что-то здесь не так. Мужчина, сидящий напротив нас и напряжённо ожидающий развития событий, а не наслаждающийся зрелищем униженной женщины, готов сражаться и оборонять... Но что именно? Неужели свою любовь? Неужели неизвестная девица настолько его покорила? Я хочу на неё посмотреть. И поскорее!

— Нет ничего дурного в том, чтобы честной службой зарабатывать уважение. Но бить противника не своим, а услужливо подставленным руками блудливых лицемеров оружием постыдно. И не для того, кто принимает, а для того, кто наносит удар.

Дядюшка Хак меньше всего был готов получить ответ, а уж отпор и подавно.

— И что означает сия витиеватая отповедь? Что я...

— Вы поёте с чужого голоса, герцог. И мне искренне жаль, что у вас не достало собственного таланта что-то сочинить.

Он побледнел, подаваясь вперёд:

— Ты обвиняешь меня во лжи?

— Не вас, а тех, кого вы слушаете или слышите. И, право слово, в некоторых случаях лучше оказаться туговатым на ухо, нежели иметь тонкий слух!

Наверное, я немного перегнул палку, объявляя Магайона чужим подпевалой, но, с другой стороны, лучшего способа ответить равным оскорблением не было. Любую женщину можно обидеть, назвав шлюхой, это известно всем. Но когда дело касается мужчин, почему-то ищутся потаённые поводы, создаются сложнейшие конструкции, либо беседа переходит к сравнению качественных и количественных характеристик плоти в отрыве от духа, а между тем нет ничего проще, чем оскорбить мужчину, не прилагая сил и не скатываясь до площадной брани. Нужно всего лишь сказать ему: эй, парень, а ведь у тебя нет своего мнения, ты всего лишь кому-то подпеваешь. Получается одновременно упрёк в неосведомлённости, в подчинённости кому-либо, а значит, слабости и признание собеседника ничтожным противником. Действует безотказно.

Герцог тяжело опёрся о подлокотники кресла, очень медленно поднялся на ноги и ещё медленнее приблизился ко мне. Остановился, когда между нашими носами осталось не более дюйма пространства, и тихо, но внятно проскрипел:

— Если ты хотел меня разозлитъ, тебе это удалось.

— Я преследовал несколько иную цель, но удовлетворюсь и этой.

— А я — нет.

Он смотрел мне прямо в глаза, не мигая и не двигая ни единым мускулом лица, казалось, даже произносимые слова звучат не изо рта, а откуда-то со стороны, только влажное дыхание, касающееся моей кожи, уверяло: герцог всё ещё жив.

— И что же может удовлетворить вас?

— То, что принято между благородными людьми.

Опять хочет указать мне на моё низкое положение? Пожалуйста. Только если я соглашусь с предложенной ролью, его обида останется неотомщённой, а расстраивать старого человека... По меньшей мере, невежливо.

— Я могу принять ваш вызов, не сомневайтесь.

Герцог сузил глаза, попробовав взглянуть на меня по-новому. Видимо, сообразил наконец-то, что все камни Опоры обладают офицерскими чинами, а офицер всё равно что дворянин, по крайней мере в деле защиты собственной чести.

— И примешь?

— С безграничным удовольствием.

— Не думай, что меня так уж легко победить. Я не настолько стар.

— Ваше намерение жениться это только подтверждает.

Он то ли фыркнул, то ли рыкнул, но, как известно, дуэль назначается лишь по первому оскорблению, а все последующие, так сказать, милый маленький довесок, не более.

— Когда и где?

— Где — выбирать вам, меня устроит любое место, а вот когда... Дайте подумать. Не раньше, чем я выполню порученное мне задание. Служба не позволит.

— Оружие?

— Обычное дуэльное, полагаю. Шпага.

— Дага?

— Зачем? Мы же не собираемся наносить друг другу увечья? Мы просто собираемся убить друг друга, верно?

Взгляд Магайона ответил полнейшим согласием.

— Я извещу вас о месте, когда... Весь этот фарс завершится.

— И чтобы поскорее закончить дело и приступить к развлечениям, не могли бы вы познакомить нас со своей избранницей?

Герцог вновь посмотрел на меня, как на злейшего врага, но, поскольку разум подсказывал, что моя просьба не только уместна, а и подтверждена данным мне приказанием от вышестоящих лиц, дядюшке Хаку не оставалось ничего иного, как крикнуть в сторону двери:

— Эй, кто-нибудь! Позовите вашу будущую госпожу!

Она не была писаной красавицей, и, самое главное, она не была молода. Женщина лет тридцати пяти, не менее, с правильными чертами лица, но уже становящейся тяжеловесной фигурой, судя по пышной груди и раздавшимся бёдрам, не избегшая тягот рождения ребёнка. Милая, но не более того. Удивительный выбор для герцога, ничего не скажешь.

Я мог бы оправдать юную прелестницу, потому что любому мужчине на склоне лет хочется быть окружённым юностью и красотой, более того, юное тело надёжнее продолжит род, чем уже изрядно потрёпанное жизнью. Если герцог желал обзавестись наследником, то, мягко говоря, пошёл не в том направлении. Если надеялся получить понимание и верность... Что ж, такое объяснение больше похоже на правду, хотя женщина не выглядит умницей.

Тёмно-русые волосы, серые глаза, бледные губы и румянец, которому подошло бы определение лихорадочный, — без искусно нанесённой краски и дорогого наряда женщина выглядела бы крайне непримечательно, но сопровождающий её парень лет двадцати казался и вовсе неприметным. Не люблю такие лица, словно их лепили из глины, а потом мастер ещё до обжига зачем-то прошёлся по своему творению мокрой тряпкой, сглаживая углы, и в результате получилось нечто размытое и неопределённое. Хотя взгляд у незнакомца цепкий, не спорю. А ещё — настроенный на борьбу, почти как у Магайона. Этот дом держит осаду? Почему же я не видел полчищ врагов под стенами крепости?

Герцог ринулся навстречу вошедшей со всей прытью влюблённого юноши, приобнял за плечи и прошептал что-то ласковое. Наверное, ему казалось, что женщина отвечает взаимностью, наслаждаясь каждым прикосновением, но, поскольку сам дядюшка Хак находился за спиной своей «невесты», выражения лица он видеть не мог, а мы... Не только могли, но и смотрели во все глаза, выбирая впечатление между растерянностью и удивлением.

Ни тени чувства, словно пуховая шаль на плечах и то вызвала бы большее удовольствие. Правда, назвать женщину совсем равнодушной язык бы не повернулся, потому что тускло-серый взгляд, обращённый на молодого мужчину, говорил о многом, хотя и малоразборчиво. Влечение? Нет, пожалуй, недостаточный накал страстей. Влюблённость? Ближе к истине, но ненамного. Преданность? Очень похоже. Примерно так собака смотрит на своего хозяина, ожидая приказания или просто сгорая от желания услышать хоть единый звук любимого голоса. Создаётся впечатление, что в этой комнате для женщины не существует никого, кроме её спутника. Полное подчинение? Но каким образом? Магических построений нет ни на избраннице герцога, ни на нём самом, ни на парне, занимающем непонятное место в доме Магайона. Какое объяснение остаётся? Приворотное зелье? Что скажешь на сей счёт, драгоценная?

«Рассказать тебе сказку?..»

Ты не веришь в действенность трав и корешков?

«Прости, но у твоих родственников никогда не возникало нужды в том, чтобы привязать к себе чужое сердце. Драконы любят только один раз и всю жизнь...».

Да. И этой любви уж точно не нужно знахарское подспорье!

— Я выполнил ваше требование?

Герцог куда-то торопится? Наверняка уединиться с возлюбленной, дабы... Кстати об уединении.

— Можно узнать, кто этот молодой человек?

— Это имеет значение?

— Возможно. Отчёт должен содержать полные сведения.

— Младший брат Меллы. Она никогда с ним не расстаётся.

Даже в опочивальне? Любопытно узнать, во что тогда превратится супружеское ложе. Или его постелят сразу для троих? Хотелось бы взглянуть. Дядюшка Хак так сильно влюблён, что выполняет любые женские капризы? Не могу представить, как мужчина, обуреваемый страстью, терпит рядом с собой и повелительницей своего сердца присутствие постороннего. Может, спросить напрямую? И у этой Меллы без намёков поинтересоваться, к каким чарам она прибегла, чтобы...

Мелла?

Жена хозяина гостевого дома? Имя то же, внешность... Есть что-то общее с дочерью, но я не слишком хорошо запомнил облик девочки, чтобы сравнивать и быть уверенным. А ещё жаль, что у меня нет ни малейшего описания человека, который увёл с собой из Элл-Тэйна чужую жену! Хотя... Что мне сказал паромщик? «Самый обычный парень». Впрочем, отсутствие примет — тоже примета, и не самая худшая. К тому же «женщина смотрела на него, не отрываясь», а сие описание весьма подходит к тому, что предстало перед нами.

— Вы позволите поговорить с вашей невестой?

Герцог скорчил гримасу, показывающую, с какой неохотой он выполняет мои просьбы, и ласково погладил плечи женщины:

— Любовь моя, не бойся ничего, этот человек только немного поспрашивает тебя и уйдёт.

Но Мелла, казалось, даже не слышала обращённые к ней слова. Вместо того чтобы кивнуть Магайону или каким-то иным образом показать, что ценит его заботу и будет следовать полученным указаниям, женщина посмотрела на своего названого «брата», словно прося поддержки.

— Отвечай, о чём спросят. Надеюсь, это продлится недолго?

Голос недовольный, а взгляд и того хуже. Людей с таким взглядом обычно сразу записывают во враги, причём в начальную треть списка, если не в первые строчки. Я чему-то помешал? Вернее, визит посланников Опоры оказался некстати? Что ж, придётся потерпеть наше присутствие.

— Несколько минут. Скажите, дуве, вы никогда не разлучаетесь с вашим... братом?

— Никогда.

— Почему? Ведь имеется много дел, которые женщине приличествует совершать одной.

— Я не могу жить без него.

Ничего себе, признание! И как на всё это смотрит герцог? Любимая женщина заявляет, что не может жить без другого, а дядюшка Хак зачарованно внимает звукам её голоса, не пытаясь вникнуть в смысл произносимых слов. Происходящее становится похожим уже не на влюблённость, а на помешательство, причём буйное.

— И в супружеской опочивальне вы также не расстанетесь с вашим родственником, дуве?

Из всей троицы, видимо, один только парень сохранял ясность ума, потому что презрительно скривился, услышав мой вопрос:

— Герцог и герцогиня вправе поступать так, как сочтут нужным. Это столица, а не деревня, из которой вы, судя по всему, недавно прибыли, и здесь свои правила любви.

И правила ненависти, конечно же. Деревня, говоришь? Будет тебе деревня.

— Ошибаетесь, дуве. Я прибыл из города, носящего имя Элл-Тэйн. Знаете, тот, что стоит на берегу реки, его ещё по нескольку раз в год посещают туманы с Гнилого озера.

Мелла вздрогнула, услышав название местности, далёкой от торговых трактов и королевских путей, но за ней я следил не особенно внимательно, потому что на её «брата» моя короткая тирада произвела куда большее впечатление. Парень расширил глаза и впился в меня взглядом, в котором сквозь высокомерное презрение проступил самый обыденный страх. В ответ я невинно приподнял бровь, и этого оказалось достаточно, чтобы страх перерос в панику.

— Простите и разрешите откланяться, я что-то неважно себя чувствую.

— Конечно-конечно, идите! — обрадованно согласился герцог, рассчитывая на общество возлюбленной, не обременённое присутствием родича.

Названый братец Меллы покинул зал чуть ли не бегом. Я полагал, что женщина последует за ним, но ошибся. Возлюбленная герцога осталась на месте, растерянно глядя в сторону занавешенного окна, и тихо спросила:

— Как, вы сказали, называется ваш город?

— Элл-Тэйн, дуве.

Серые глаза влажно блеснули, но муть, висящая в них, не рассеялась.

Чем же забита эта русая головка, если уши вспомнили знакомое название, а разум остался глух? Всякое бывает, иногда люди забывают целую жизнь, но что могло случиться с Меллой? Ранение? Потрясение? Наговор? Давай-ка попрыгаем по уровням зрения, драгоценная!

В магическом отношении женщина совершенно чиста, на кружеве Силы нет следов даже от простеньких оберегов, нити идеально ровны, потоки пульсируют в одном и том же ритме. Это тело не претерпевало никаких чародейских вмешательств извне. А изнутри? Кружево Крови наполнено, кружево Разума... Хм. Мне кажется или звёздочки мыслей кружатся в хороводе медленнее, чем обычно?

«Зачем спрашиваешь? Сравни. Рядом с тобой есть по меньшей мере один человек, ни в кого не влюблённый».

Верно. Роллена. Посмотрим на её Кружева.

Ритм движения в два, если не в три раза быстрее. Но что это может означать?

«Только то, что деятельность сознания этой женщины искусственным или естественным образом замедлена».

И в чём внешне выражается такая медлительность?

«В скорости принятия решений. Когда бег мыслей по Кружеву Разума замедляется до шага, необходимо очень много времени, чтобы в ответ на влияние окружающего мира предпринять некие действия».

Что-то я не заметил долгих пауз в ответах на мои вопросы.

«А что тебе ответили, помнишь?»

Разумеется, помню. Я спросил про брата, и она не медлила.

«А что произошло, когда ты упомянул тот затхлый городок?»

Женщина словно запнулась, на ровном месте угодив в ямку. И не побежала вслед за своим «братом», хотя должна была. Но почему?

«Видишь ли, есть некоторые способы подчинения чужого сознания, превращающие живое существо в покорного слугу, с благоговением ловящего каждое хозяйское слово, но, как сам понимаешь, в отсутствие хозяина такой раб превращается в бездушную куклу, поскольку не в состоянии самостоятельно что-либо делать. Кто-то довольствуется и подобной властью, но более разумные Повелители душ поступают несколько иначе. Да, требуется больше сил и времени, но в итоге подчинённое существо очень трудно отличить от свободного, потому что у него припасены ответы на множество вопросов».

Повелители душ? Это ещё что за чудовища?

«Не думаю, что за свою жизнь ты столкнёшься хоть с одним из них, уж больно они хороши в искусстве прятаться и скрываться. Но я могу рассказать тебе легенду о том, откуда они взялись. Хочешь?»

Только покороче, у меня мало времени.

«Давным-давно в одной горной стране жил гордый и свободолюбивый народ, признающий власть лишь избранного правителя. Однажды тверди разверзлись, выпуская наружу огонь из земных недр, и люди оказались в огненной ловушке. Был только один выход из неё — по узкой тропке между бушующими морями пламени, но пройти там решились лишь несколько смельчаков, и все они погибли, не удержав равновесие, когда их плоти коснулись языки огня. И тогда умелый знахарь предложил правителю приготовить напиток, который подчинил бы ему одному души всех его подданных и можно было бы приказать им не замечать жара и не сворачивать с пути, чтобы живыми выбраться из ловушки. Правитель долго колебался, но вышел к своему народу и рассказал о пути возможного спасения. Испить из чаши преданности согласились не все, многие кричали, что так их лишат свободы, а эта драгоценность дороже жизни. Но те, кто испил, прошли по тропе меж пламенными пастями, повинуясь голосу своего правителя. С ними ушёл и знахарь, первым попробовавший своё зелье, чтобы доказать его безвредность. А правитель остался умирать с теми, кто больше жизни ценил свободу».

Почему же он сам не захотел спастись?

«Потому что его было некому направлять. Когда народ раскололся, правитель понял, что не может доверить свою жизнь никому, кроме себя самого».

Печальная легенда. Но тот знахарь, что ушёл, он унёс с собой секрет напитка?

«Конечно. И его потомки стали носить имя Повелителей душ. Но их мало, и они редко позволяют кому-то узнать о своём искусстве».

Хочешь сказать, никто из них не отважился бы явиться в столицу Западного Шема и попытаться подчинить себе, скажем, герцога Магайона?

«Без крайней надобности или безумного желания? Нет. Не забывай, что все Повелители — потомки знахаря, а потому несут в своих жилах клятву освобождать людей, а не порабощать их».

Освобождать от чего?

«От болезней и дурных мыслей».

А кто будет решать, какая мысль дурна, а какая — нет?

Мантия хихикнула и замолчала. Зато дядюшка Хак подал голос:

— Вы всё ещё здесь?

— Уже уходим, дуве. О решении Опоры вы будет извещены позже.

Он рассеянно кивнул, не снимая ладоней с плеч женщины, задумчиво глядящей на кружевные занавеси и беззвучно повторяющей одно и то же слово, состоящее из двух коротеньких слогов.

На сей раз Роллена не стала ждать долго, а сразу же, как только мы вышли на залитую солнечным светом улицу, развернулась ко мне, преграждая путь, и грозно спросила:

— Почему ты это сделал?

Упереть руки в бока — получится молодая жена, отчитывающая мужа-недотёпу за потраченные на выпивку деньги. Чем же я снова заслужил твоё негодование, девочка?

— Что сделал?

— Напросился на дуэль!

— Да герцог и сам был не прочь... Задирался с первой же минуты, разве ты не заметила?

— Ещё бы! Но зачем было доводить всё до крайности? Магайон — хороший боец, пусть уже и в возрасте. Хотя ты-то откуда мог это знать... Поэтому и дерзил? Решил, что легко справишься со стариком?

— Признаться, я меньше всего думал об исходе дуэли.

— А о чём ты тогда вообще думал?

— Я думал о том, что моему напарнику нанесли жестокое оскорбление, которое не должно оставаться без ответа.

— Оскорбление! Я слышала такие слова много раз и... — Она хотела уверить меня, что привыкла, но к этому моменту слух догнал разум, и Роллена потрясённо осеклась. — Что ты сказал?

— Что оскорбление должно быть оплачено кровью.

— Нет, до этого! Ты назвал меня...

— Напарником. Я выбрал неправильное слово?

Девушка куснула губу, вглядываясь в моё лицо в поисках подтверждения серьёзности либо шутливости намерений, и вдруг всхлипнула. В уголках васильковых глаз выступили слёзы, алмазами засверкавшие на солнце. Я протянул руку, чтобы стряхнуть солёные капли, но Роллена испуганно отшатнулась, а вдохом позже побежала вниз по улице. Ничего не имею против небольшой физической нагрузки, но бегать по солнцепёку за расстроенной девушкой...

Благодарение богам, она убежала недалеко, всего лишь до ближайшего затенённого переулка, и уткнулась носом в стену, пряча от прохожих зарёванное лицо. Я несколько минут постоял в стороне, дожидаясь, пока вздрагивания плеч станут пореже и послабее, потом подошёл и прислонился спиной к стене рядом с Ролленой.

— А вот рыдать не нужно. От слёз глаза краснеют, веки опухают и взгляд становится похожим на поросячий.

— Прости...

— Наверное, это ты должна меня простить за неуместные слова.

— Нет, всё... уместно. Только я... я не думала...

Правильнее будет сказать, не ожидала. Не могла и надеяться. Скорее всего, девушка рассчитывала, что служба будет сродни вооружённому перемирию, когда люди, находящиеся вокруг тебя, вынужденно действуют вместе с тобой, но в любой момент могут вынуть оружие из ножен. Такое положение вещей не способствует улучшению характера, но зато помогает сохранить в неизменности душевное равновесие. А вот если допустить кого-то из внешнего круга в свои владения...

Может быть, я снова совершил ошибку. В конце концов, мне ведь придётся уйти, рано или поздно, и Роллена останется одна против остального мира. А чему я пытаюсь её научить? Доверию? Но не слишком ли бесполезно умение доверять?

Я вновь вмешиваюсь в чужую жизнь. Наверное, эта привычка умрёт только вместе со мной, а если так, нужно смириться и... Попробовать объяснить самому себе, зачем на сей раз смущаю покой чужой души. Желая помочь, защитить, спасти? Нет, ни одно из трёх слов не трогает меня, ни одно не отзывается довольным эхом в моём сознании. Я не помогаю Роллене, а всего лишь нахожусь рядом. Я не защищаю её, а всего лишь слежу за тем, чтобы ей не был причинен вред. И уж тем более нет и речи ни о каком спасении! Но что тогда ведёт меня по этой тропе? Зачем я показываю девушке то, о существовании чего она не догадывалась?

Именно затем, чтобы знала: они есть, эти чувства, доселе не вторгавшиеся в жизнь сестры Королевского мага. Есть доверие, есть поддержка, которую оказывают, невзирая на твои человеческие качества, хорошие и плохие. Есть моменты, когда тебя закрывают от удара только потому, что ты не заслуживаешь безвременной смерти, как и любое живое существо. В первое мгновение такое чувство может оскорбить, но, когда возмущение пройдёт, останется только тёплое воспоминание, огонёк свечи, которая была зажжена в твоей жизни раз и навсегда.

— А ну-ка, отворачивайся от стены и подставляй своё личико солнцу! У нас ещё множество дел, которые не терпят плача.

— Дел? Каких? — Она вняла моему полусовету-полуприказу, сменив позу и опираясь теперь о стену в точности так же, как и я.

— Забыла про поручение Опоры?

— Как об этом можно забыть?! Но, честно говоря... Не представляю, что ещё мы должны сделать.

— Давай подумаем. Тебе не показались странными отношения той троицы в герцогском доме?

Роллена приложила платок к уголку правого глаза.

— Странными? Да они там все помешанные! Брат, который убегает так, что пятки сверкают, хотя не услышал ничего особенного. Сестра, которая не делает вид, будто не замечает ласки герцога, но на самом деле не видит и не слышит его. И старик, бросающийся в драку, как юнец... Может быть, они наелись каких-нибудь ядовитых ягод?

— Или что-то выпили. Как думаешь, герцога могли приворожить чем-то вроде приворотного зелья?

— Если оказались так близко, чтобы добраться до его стола? Конечно, могли. Говорят, на стариков такие снадобья действуют намного сильнее, чем на молодых.

— Значит, нам нужно выяснить точно, было ли применено подобное зелье или нет.

— А как мы это выясним? — моргнули васильковые глаза.

— В Виллериме ведь наверняка есть рынок, на котором можно достать что угодно?

— Есть. Но то, о чём ты говоришь, карается изгнанием за пределы Западного Шема.

— И тем не менее, если будет спрос, будет и...

— Предложение, — вздохнула Роллена. — Только я не знаю, в каких лавках искать то, что нам нужно.

Ещё бы ты знала! Тебе пока что не нужны сторонние средства, привлекающие внимание мужчин, а, может, статься, никогда не понадобятся.

— Тогда для начала отправимся туда, где торгуют целебными травами.

— В Травяные ряды?

— Куда сочтёшь нужным, я слишком плохо знаю столицу.

Девушка недоверчиво сузила глаза, но, сознавая, что нам нельзя терять время на препирания по поводу осведомлённости друг друга, спрятала платок между складками юбки и повела меня в сторону рынка.

Хождение от одного богатого сумасброда к другому заняло больше времени, чем можно было предполагать, и до рыночных кварталов мы добрались уже в пять часов пополудни, когда даже самые терпеливые торговцы благополучно разъехались или разошлись по домам, поэтому не оставалось ничего другого, как обратиться за помощью к сведущему человеку.

Староста Травяных рядов собственноручно распахнул перед нами дверь, но, видимо, сия прыть была приготовлена для другого посетителя, потому что благодушно-заискивающее выражение лица мгновенно сменилось недовольством и сопроводилось словами:

— Какого...

К счастью, остановленный вспорхнувшим прямо в лицо орлом, он не успел закончить заковыристое ругательство, а то к уже имеющейся дуэли прибавилось бы ещё одно выяснение отношений, скорее всего, с помощью палок, поскольку торговый люд не имеет права носить кровопускающее оружие в пределах столицы.

— Именем короля, — с бесстрастностью, уже начавшей входить в привычку, произнесла наше обычное приветствие Роллена, а я продолжил:

— Нам нужны ответы на несколько вопросов.

Староста подался назад, пропуская нас в дом, и невольно потянулся рукой ко лбу, словно хотел проверить, в самом ли деле от корней волос вниз скользнули крупные капли пота или это ему только почудилось.

— Вопросы, конечно, с превеликой радостью... Чем я могу послужить Короне?

Если бы мы не поторопились с показом королевской печати, можно было бы прикинуться покупателями, но раз уж так получилось, что пути назад отрезаны... Попробуем с места в карьер?

— Жители Виллерима часто заказывают в Травяных рядах приворотные зелья?

Мужчина задержал дыхание, прежде чем ответить, дабы произвести впечатление законопослушного подданного, но взгляд всё же пару раз прыгнул из стороны в сторону, придавая словам старосты пикантный оттенок:

— Приворот, а также любое иное посягательство на разум и душу человека строжайше запрещено и карается...

— Мы знаем законы, дуве, и не вынуждаем вас их нарушать. Всего лишь скажите, поступают ли просьбы о творении подобных зелий в гильдию, делами которой вы ведаете?

Он немного успокоился и осторожно кивнул:

— Люди слабы перед своими желаниями, и ничего удивительного нет в том, что...

— Время от времени их желания бывают удовлетворены. Верно?

Староста промолчал, отводя глаза.

— Разумеется, мало кто решается преступить суровый закон, но в любом стаде всегда найдётся паршивая овца, не так ли?

Он подобрался и спросил, стараясь прогнать из голоса все возможные чувства:

— Вы обвиняете?

— Всего лишь спрашиваю. Считайте наш разговор своего рода дружеской и ни к чему не обязывающей беседой.

Моя попытка перевести беседу в русло, больше подходящее для получения сведений, потерпела неудачу:

— Тогда позвольте по-дружески заявить: в нашей гильдии никто не промышляет преступными делами.

— Вы поручитесь за всех?

Ответ последовал не мгновенно, но и не задержался настолько, чтобы выглядеть неуверенным:

— Поручусь.

Браво! Каким бы дурным или хорошим человеком ни был староста Травяных рядов, честь своего дела он защищал отменно. Я, признаться, ожидал несколько иного развития событий, думал, что загнанный в угол травник дрогнет и либо вовсе откажется отвечать, либо укажет на кого-нибудь, скидывая груз со своих плеч, а вышло иначе. Вполне может быть, что он защищает больше себя, нежели своих товарищей по цеху, но точно так же возможно, что староста действительно твёрдо уверен в их честности. Впрочем, любое из этих объяснений ничего не даёт мне как дознавателю Опоры, поэтому придётся раскрыть истинную цель задаваемых вопросов:

— Приятно слышать столь непоколебимые речи. Но мы ни в коем случае не подвергали сомнению верность гильдии королю, а всего лишь хотели узнать некоторые подробности о приворотных зельях из осведомлённых уст.

Мужчина разочарованно сглотнул, поняв, что гордая поза стала препятствием на пути получения нескольких лишних монет за ценные сведения, но от своих слов не отступился:

— К сожалению, ничем не смогу помочь.

Ай-ай-ай. Если ты занимаешься составлением травяных сборов, ты не можешь не знать о способах и средствах приворота, потому что такими забавами грешат все ученики всех магов на свете, и можно было тебя поддеть на булавку укора в ограниченности знаний и умений, но... Зачем? Выбивать признания силой или хитростью, конечно, действенно, вот только результат получается, мягко говоря, не тот, который необходим, ведь заставить человека действовать можно лишь в том направлении, которое известно тебе самому, а я даже не знаю, за какую соломинку схватиться. Мне нужен совет.

«Прежде всего тебе нужен тот, кто не только много знает, но и пользуется своими знаниями».

Ты права, драгоценная. Но как и где мне искать умелого практика?

«Как? Разумеется, с помощью наводящих вопросов. А где... Подумай и ответь, что есть приворот?»

Вторжение в разум. Подчинение. Направление на...

«Некую тропинку, угодную подчиняющему или помогающую подчинённому уйти от душевных горестей».

Пожалуй. Но кто может нуждаться в подобных услугах?

«Люди, перепробовавшие все прочие способы».

Отчаявшиеся?

«И эти тоже. Но задумайся: чтобы пробовать, больше всего прочего необходимо что?»

Возможности.

Мантия недовольно вздохнула:

«Не только и не столько. Что ж, упрощу задачу. Вот представь, что тебе нужно опробовать клинок, чтобы установить, как долго, к примеру, его лезвие держит заточку... Что ты будешь делать?»

Работать с ним. Проводить поединки, хотя бы с куклами.

«И сколько ударов нужно будет нанести?»

Не менее тысячи, чтобы быть уверенным.

«А на каждый удар требуется что?»

Сила.

«Ох... — Мантия устало свернула крылья. — Время требуется, любовь моя. Время».

К чему ты клонишь?

«Чем больше пройдёт времени, тем больше всего ты сможешь сделать».

Время, время, время... Месяцы, а может быть, и годы. Значит, мне нужны люди.

«Прожившие большую часть своей жизни, только и всего. Они, как никто другой, нуждаются в душевном отдохновении».

— Благодарю за ваши ответы. И если позволите, небольшая просьба. Укажите нам хотя бы одного травника, что составляет целебные сборы для людей, чьи годы приближаются к завершению.

Староста удивлённо хлопнул редкими ресницами.

— Это составит для вас труд?

— Нет, что вы, никакого труда... — Он с настороженным недоумением покосился в мою сторону, направляясь к столу, на котором лежала книга для регистровых записей. — Сейчас гляну.

Листы шуршали недолго, наверное, глава гильдии заранее разделил всех своих подопечных по видам занятий и тщательно придерживался собственных правил.

— Почти у каждого из травников есть в постоянных покупателях старые люди или их дети, но если вы желаете чего-то особенного... Вот. Есть одна знахарка, Иррун. Она готовит снадобья только для стариков.

Как думаешь, драгоценная, это то, что нам надо?

«По меньшей мере это наводит на размышления», — подмигнула несуществующим глазом Мантия.

— Благодарю ещё раз. И если позволите, теперь мы...

Я хотел сказать «откланиваемся», но не успел, потому что староста ринулся открывать дверь и, как мне показалось, начал движение ещё до того, как раздался звук первого тихого удара.

— Покорнейше прошу простить, у меня назначена встреча!

Мы не собирались задерживаться дольше необходимого, потому тоже двинулись к выходу, чтобы как раз на пороге едва успеть разминуться с женщиной, появления которой, по всей видимости, так нетерпеливо и вдохновенно ждал наш недолгий собеседник.

Богачка, желающая прикупить новые притирания для сохранения белизны и гладкости кожи? Не иначе, раз прячет лицо под густым кружевом накидки. Ей, должно быть, невыносимо душно, ведь сейчас на дворе самые жаркие часы, когда воздух наполняется теплом не только от солнечных лучей, а ещё и от дыхания камня, слагающего стены домов и мостовые. Да, ей непременно должно быть жарко, но кажется, будто за незнакомкой лениво тянется шлейф сырой прохлады. Как странно...

— Я немного задержалась, любезный. Неотложные дела требовали моего участия.

Голос негромкий, зато исполненный достоинства, успешно заменяющего грубую силу. Равнодушный? Бесстрастный? Не могу понять, да и не пытаюсь, потому что всего лишь три шага, все три шага, целых три шага, которые я делаю, переступая порог, моё тело мелко сотрясает непонятный звон, сквозь который пробиваются, как травинки сквозь корку тающего льда, слова:

...здравствуй-здравствуй-здравствуй-здравствуй... брат-мой-брат-мой-брат-мой... брат-мой?..

— Что с тобой?

Роллена поймала меня за рукав, дёрнула, узел шнуровки ворота развязался, и рубашка едва не съехала с моего плеча. Всё-таки мне слишком далеко до размеров Борга, чтобы чувствовать себя уютно в его одежде, хотя не могу не сказать рыжему спасибо за одолженные вещи, потому что гардероб хозяина «Трёх пчёл» подошёл бы мне ещё меньше.

— Ничего.

— А почему ты шагаешь так быстро, почти бежишь?

— Тороплюсь закончить все дела до наступления сумерек.

— Да? Попробую поверить. Хотя мне кажется, что ты чего-то испугался, — заявила девушка, выравнивая чуть сбившееся дыхание.

И ты права. Я снова слышал чужие мысли. Нет, не так. Моё участие в происходящем сводилось лишь к бесправному наблюдению, покорному слежению за собственным сознанием, вдруг сменившим или попробовавшим сменить хозяина, назначенного с рождения, на непонятного, но могущественного пришлеца.

Они снова проникли внутрь меня, не спрашивая дозволения и не обращая внимания на преграды. Собственно, никаких преград и не было, не знаю, что вообще способно остановить гулкие звуки, слагающиеся в странные слова, но мне это точно не под силу! Правда, на сей раз угрозы не чувствовалось, скорее в звоне слышалось радостное удивление и безграничная ласка, словно владелец наполняющих меня мыслей действительно встретил своего родича, давно потерянного и горячо любимого. Но откуда тогда снова возник страх? Чего я испугался?

Того, что голосов было два. Да, именно два, я ясно понял это по смене интонаций, волнами всколыхнувших сознание. Узнавание, интерес, настойчивость, удивление, расцветившие целую беседу. Беседу, занявшую лишь несколько мгновений... О чём они разговаривали? И кем они были?

Голоса, звучащие внутри меня и не принадлежащие мне. Голоса живые, мыслящие, наделённые собственной волей, понимающие друг друга с полуслова, а мне оставляющие жалкие огрызки фраз. Наверное, точно так же чувствует себя меч, выдернутый из ножен, чтобы скреститься со своим братом-врагом, а потом вновь вернуться в тесную темницу, помня лишь звуки ударов.

Та женщина, прячущая лицо. Это она разговаривала... Нет, не со мной. Конечно, не со мной, ведь для меня ей было бы довольно и голоса. С кем же она перекинулась парой слов? Кто ещё делит со мной мою плоть? Серебряный зверёк. Выходит, она разговаривала с лунным серебром? Она...

Уж не с наследницей ли второй ветви рода Ра-Гро я столкнулся лицом к лицу? Но разве её умения не простираются на одну только воду? Хотя струи Лавуолы несут в себе серебро, и, стало быть...

Мантия молчит, значит, тревожное эхо чужой беседы долетело до меня одного. Добиться мудрого совета от моей вечной спутницы? Попросить, чтобы она переговорила с серебряным зверьком? Не сейчас. Позже. Или вообще никого ни о чём не спрашивать, а...

Вернуться? Найти, догнать, сорвать покрывало тайны? Но зачем? Даже если она рассмеётся мне в лицо и открыто признает все свои деяния, смогу ли я стать палачом? Найду ли я в себе силу и право покарать... Убийцу? Но она, в отличие от сошедшего с ума некроманта, не потравила половину населения Вэлессы, а всего лишь пробовала свести счёты с родственником, следуя правилу кровной мести. Потом под удар попал я и мои случайные попутчики, хотя утверждать причастность дамы под вуалью пока невозможно. И ведь никто не умер... Забавно. Мне даже нечего предъявить ей в качестве обвинения, ни одного прямого удара. Она, несомненно, заслуживает наказания, только кто станет судией? И кто опустит меч на её шею?

Мысли скачут, как полоумные зайцы, путаются сотнями узелков. Такой шанс одним ударом взять и уничтожить опасность, грозящую многим! Такая возможность! Но пальцы не хотят ни сжиматься, ни разжиматься, застыв скрюченными птичьими когтями. Друзья, враги, справедливость, преступление — как много слов вдруг лишилось прежнего смысла...

Твёрдо я уверен лишь в одном: мне не хочется приближаться к этой женщине.

Я испугался?

— Может быть.

— А я думала, ты ничего не боишься.

— Разве я похож на смельчака?

Роллена пожала плечами:

— Вызвать герцога на дуэль мог только или смельчак, или подлец, заранее уверенный в победе. А вот на подлеца ты совсем не похож!

Методом исключения уверимся в том, что нам приятно? Почему бы и нет. Я, пожалуй, тоже пообещаю себе, что справлюсь со всеми бедами. И с той женщиной. Не сейчас. Когда придёт время. Потому что, как бы ты ни убегал от судьбы, рано или поздно наступает день, когда у тебя просто не остаётся иного выбора, как принять бой.

Дом Иррун располагался в самом конце Травяных рядов, но если взглянуть с другой стороны, то он оказывался ближе всего к жилым кварталам, то бишь ближе к людям, а подобная близость весьма успешно настраивает на доверительные отношения.

На стук долго никто не открывал, а когда дверь всё же распахнулась, стала ясна причина промедления: знахарка, как и её постоянные посетители, сама была немолода.

Прямые, всё ещё жёсткие волосы, проседью превращённые из иссиня-чёрных в пегие, гордая осанка прямой спины, тёмные вишни глаз, прячущихся в складках век, и доброжелательный покой на морщинистом, но удивительно уютном лице, какое бывает только у бабушек, окружённых многочисленными внуками. Небелёное полотно простого платья, украшенное лишь тонкой строчкой вышивки по вороту, усыпано веснушками капель травяного сока, лучше всего свидетельствующими о роде занятий хозяйки дома.

— Чем могу помочь молодым людям?

Голос с хрипотцой, не сказать чтобы ласковый, но не отталкивающий собеседника, а, наоборот, настраивающий на искренний разговор.

— Ответами на вопросы, дуве.

— И только? — всплеснула она руками. — А я-то уж подумала, у ваших родителей что-то стряслось! Но раз уж всё хорошо, отчего бы и не поговорить? Проходите, а я пока посмотрю, чем бы вас угостить, на улице ведь и вздохнуть нечем...

Знахарка захлопотала у стола, радующего глаз пучками разноцветной зелени, а мы с Ролленой примостились на лавку, которая уместнее выглядела бы в деревенской лачуге, но никак не в столичном торговом доме.

— Сами меня нашли или кто подсказал?

Вопрос прозвучал слишком невинно, чтобы всерьёз и намеренно задумываться над ответом. Я и не задумался:

— Староста Травяных рядов.

Знахарка вслушалась в произнесённые мной слова целый вдох, словно они значили много больше, чем описывали, потом кивнула то ли мне, то ли самой себе и разбавила водой травяной отвар, выбранный для угощения гостей.

— Ну-ка вот, испробуйте! И горло освежите, и усталость прогоните.

Прозрачная жидкость еле уловимо пахла летним лугом, а на вкус оказалась приятно горьковатой, и Роллена, выпив за один присест едва ли не половину чашки, удовлетворённо выдохнула:

— Вкусно!

— А разве ты ожидала другого, девочка? Снадобья, что в рот не взять, делают только те лекари, которые больше умеют нос задирать, а не людей исцелять. Мол, так оно действеннее, а если напиток сладок да приятен, никто его и за лекарство не примет. Только глупость это, потому что лечит не трава, а руки, что её собирали, да сердце, что о больном пеклось... Так что вы спросить-то хотели?

Показать этой женщине королевскую печать? Боюсь, тогда мы перестанем самих себя уважать, и Роллена со мной согласна, потому что смущённым взглядом уступает право вести беседу. Ох, девочка, так ты слишком быстро привыкнешь оставаться в тени, а научиться-то надо совсем другому... Ну да ладно. В конце концов, эту тропинку я выбрал сам и толкать кого-то впереди себя не стану.

— Как можно приворожить человека?

Знахарка посмотрела на меня взглядом, выражающим нечто вроде сожаления, только оставалось неясным, о чём она горевала больше: о моей глупости или неизбежной потере собственного времени.

— Молодым да сильным нет нужды в таком подспорье, как приворотные зелья. Или скажешь, тебя девушки не любят?

Ещё как любят! Одна точно влюблена. До смерти. Причём моей.

— Не скажу. И ничего не попрошу приготовить. Есть мужчина, немолодой и неглупый, неожиданно влюбившийся в женщину, и я хочу знать, произошло сие по воле случая или по чьей-то злонамеренности.

Узкие губы знахарки дрогнули в печальной улыбке:

— А чем я могу тебе помочь?

— Рассказом. О том, что случается в жизни само собой, и о том, чего люди добиваются специально.

Старуха усмехнулась и вернулась к столу перебирать травы, бормоча под нос:

— Корешки, стебельки, листочки да цветочки... Иногда нет нужды ни собирать их вместе, ни теребить по отдельности. Потому что даже простую ключевую воду можно заговорить, если знать заветные слова, а уж кто той воды выпьет, других слов может больше и вовек не услышать...

Про воду я уже наслышан, благодарствую. Рэйден Ра-Гро, к примеру, умеет усмирять безумие, поселяющееся в сознании каждого живущего на берегах Лавуолы, именно беседуя с водой. Некромант, едва не погубивший целый город, взрастил орудие своих злодейств в водяной купели. Оба эти умельца использовали прозрачную текучую жидкость для сообщения своих устремлений и желаний другому... будем считать, существу. Но вода служила проводником и исполняла свою роль, лишь пока говорящий не замолкал, достигнув искомого результата либо отказавшись от продолжения опытов.

— Вовек?

— Не верится? И верно, не нужно верить россказням выжившей из ума старухи... Одних слов маловато будет, ещё и уши потребны, способные услышать, да мимо не пропустить.

— Разве не любого человека можно приворожить?

Знахарка улыбнулась и неопределённо качнула головой, ни подтверждая моё предположение, ни отрицая его.

— Есть мягкие да податливые, как глина, а есть твёрдые, словно скалы... Из одних легко вылепить что душе угодно, а вторых ломать себе дороже, потому что скорее прахом рассыплются, чем чужой воле поддадутся.

— И как их различить?

— А никак. — Женщина отложила в сторону очередной перевитый толстой нитью и готовый к сушке пучок пушистых травинок. — Вид-то людской обманчив, и бывает, что от одного и того же зелья слабая женщина бровью не поведёт, а гордый мужчина падёт на колени... Пока не испробуешь, не узнаешь.

Означает ли это, что Кружева разных людей по-разному отвечают на влияние приворотного зелья? Есть наделённые магическим даром, есть неспособные к постижению чародейских таинств, и их легко отличить друг от друга, взглянув на Кружево внутренней Силы, в чём я не раз мог убедиться. Но зелье... Оно ведь всего лишь вода, чистая или настоянная на травах. Как вода может замедлить или ускорить бег мыслей по Кружеву Разума, ведь она соприкасается только с плотью?

С плотью и...

Кровью.

Кружево Крови, как я мог упустить его из вида! Узор, состоящий из тонкостенных ручейков, по которым тоже течёт жидкость. Алая и бесцветная, они смешиваются вместе с первого же глотка, переплетаются струями, обмениваются беззвучными словами... Кровь говорлива, это я тоже успел узнать, но своевольна, а потому разве она может подчиниться чужому влиянию без помощи магии?

— Значит, есть люди, неподвластные силе приворотного зелья?

— Есть только время, ничего кроме времени, бегущего или ползущего, торопящегося или выжидающего, времени, которого каждому из нас отпущено в достатке... Время можно потерять, если держаться за него не слишком крепко, время можно отнять, если знать, чем его подманить...

Голос знахарки вдруг изменился, речь стала похожей на песню, заунывную и неприятную для слуха, но на следующем же вдохе я понял, что не могу избавиться от ритма, проникшего в тело и, казалось, заставляющего моё сердце биться в такт чужой воле.

— Время можно подчинить, но часы и минуты каждого человека сращены с его плотью, и, завладев временем, овладеваешь и душой.

То, о чём она говорит... Оно неправильно! Оно не может быть правильным, потому что сознание восстаёт против услышанного! Вернее, старается восстать... Безрезультатно. Или женщина использует не те слова, что следовало бы, или сама толком не понимает, что творит, но уверена в успехе, и у неё нет причин для сомнений, потому что мой пульс становится всё больше похожим на тягучий ритм заунывного речитатива.

Становится всё ближе и ближе...

Приближается...

— Чем зачаровать человека, чем поймать его время в сети? Только словами, простенькими и маленькими, но их сила в единении, великая сила... Тук-тук, стукнут слова в ваши головушки, тук-тук, и вы не сможете не пустить их на порог, даже зная, что открываете двери самому опасному врагу. Так уж устроен человек, что слышимое наделяет большим доверием, чем видимое и осязаемое, потому что каждый звук, как порыв ветра, поднимает волну в крови, а волна обязательно ударится о берег, рано или поздно, наткнётся на берег разума и засыплет его песком или отхлынет, унося с собой выбитые из тверди осколки...

Кровь? Только она одна в ответе? Нет, не всё так просто, не может быть... Волны в крови расходятся не сами по себе, ими управляет сердце, а сердце в свою очередь подчиняется вспышкам в Кружеве Разума. Знахарка лукавит или попросту не знает истинной природы своего... Колдовства? Нет, ни малейших следов магии, ни крошечки, иначе я бы давно стряхнул с сознания липкую кисею заговорных слов. Вода, настоянная на травах и корешках, — это первопричина, несомненно. Что-то такое мы с Ролленой допустили в свою плоть, что-то, заставившее нас покорно внимать старой ведьме.

— Аюшки-баюшки, детушки мои, закрывайте глазоньки, забывайте сказанное... Тук-тук, стучатся мои слова, тук-тук, открываются ваши дверки, гости старые восвояси убираются, гости новые на их место садятся...

Ещё немного, и сознание уйдёт. Вернее, оно останется на месте, но какое-то время будет принадлежать не мне, и кто знает, что ещё натворит полоумная старуха? И как с ней справиться? Как прогнать из крови назойливый ритм? Я ничего не могу сделать. Ничего. Оно внутри меня, оно плоть от плоти моей, но я не хозяин сейчас собственному телу! А скоро потеряю власть и над душой...

Если бы я был драконом не на словах, а на деле, то никогда бы не стал игрушкой в руках знахарки, а значит, во мне больше человеческого, чем можно было предполагать. Человек... Люди слабы и в то же время могущественны, и даже немощная старуха способна подчинить себе всех, до кого дотянется своими словесными сетями. Подчинить. Оказаться в чём-то сильнее всех остальных. Сильнее людей. Вот только что мне за дело до всех живых существ мира, если знахарка... Сильнее меня.

Я не могу позволить ей одержать победу. Чего бы ни добивалась эта женщина, я не хочу отпускать сознание кормиться на её луга, не хочу... Не хочу чувствовать себя слабым. Не сейчас. Никогда.

Но что же остаётся? Если не хватает собственных сил, молят о заёмных, но мне некого молить, кроме... Человеку ведь не к кому обращаться, кроме...

Пресветлая Владычица, на милосердие твоё уповаю!

— Тук-тук, стучатся мои слова, тук-тук...

Тук-тук-тук. Серия коротких ударов, остановившая плавные завывания знахарки. Замедлившая, но не разорвавшая, хотя и на том спасибо. Спасибо за передышку, кто бы ты ни был, постучавший в дверь дома Иррун. Горстка минут, отвоёванная у... Смерти ли? Наши жизни старухе ни к чему, но жить, повинуясь её словам... Это было бы хуже небытия.

— Что стряслось, малышка?

— Беда у меня, бабуля. Беда бедовая, горе горькое.

Серебряные монетки сухо шуршат, потирая друг о друга бока. Во всём мире есть только один такой голос. Один на весь мир.

— Что за беда?

— Братик мой заболел, старшенький. Уж так заболел, что не знаем, останется жив или помрёт в одночасье.

Тук-тук-тук-тук. Кровь, казалось бы, надёжно приручённая песней знахарки, взволнованно вздрогнула и метнулась из стороны в сторону.

Тук-тук-тук-тук. Туки-тук. Один ритм умолк, зато другой, словно в насмешку, меняется с каждым вдохом, бесшабашно взлетая и тут же отчаянно падая, сложив крылья. Туки-тук. Хочется повернуть голову и посмотреть, с кем беседует старуха, хочется встретиться взглядом с тёмными очами, такими же вечно скучающе-недовольными, как и голос Эны, хочется спросить...

Почему ты пришла?

Потому что ты попросил.

Но ты не должна выполнять все людские просьбы, долетающие в синюю вышину.

А ты не должен глупить больше необходимого, но разве кто-то из нас во всём следует своему долгу?

Я не нужен тебе, ведь так?

Но я нужна тебе, не правда ли?

Сейчас — да.

А потом — нет?

Я не знаю.

Я знаю. Мы оба знаем, но каждый лишь своё. И это правильно, потому что понимать всех на свете — вредно.

Но я понимаю.

И понимая, позволяешь себя убивать?

И понимая, разделяю желание убийцы.

Ты не принадлежишь миру.

И мир не принадлежит мне.

Не забывай этого.

Не забуду.

Мир свободен.

И я свободен?

Решай сам. Но ты не видел ещё всех ликов свобода.

Всех? Их много?

Столько же, сколько сторон у зеркала, которое ты разбил.

И что будет, когда я узнаю все три стороны свободы?

Тогда ты ответишь на свой вопрос.

На который из многих?

Он сам выберет время и место своего рождения. А до той поры... Прощай.

Кого?

Своих обидчиков. Только помни: простить не значит смиренно подставить шею под нож. Прощение славно тем, что никогда не приходит без приглашения.

Значит, эту старушку...

Прощай.

На сей раз слово, небрежно обронённое Эной в моё сознание, могло означать что угодно, поскольку вслед за ним наступила тишина и внутри, и вовне. Знахарка закрыла дверь, вернулась к столу, взялась за новый пучок травинок и продолжила заговор:

— Тук-тук, старые гости уходят прочь, гости новые на порог сту...

— А разрешения хозяина эти новые гости спросили?

Женщина вздрогнула всем телом. Обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, которое я так не люблю и сам в себе, и вокруг. Со страхом.

— Как ты...

— Это не имеет значения. Я пришёл, чтобы спрашивать, а не отвечать. И я жду ответов.

Она стиснула пальцами край стола.

— Ответы? Какие...

— Как делается приворот?

— В Травяных рядах не занимаются...

— Это я уже слышал. От старосты. И он ведь не просто так направил нас сюда? Он знал, что вы поступите угодным ему образом, верно? Он знал, что вы... А что вы, собственно, пытались сделать?

Знахарка отвела было взгляд, но по некотором, приятно недолгом размышлении благоразумно решила, что человек, избежавший её чар, не удовольствуется одним лишь молчанием.

— Между нами и правда есть договорённость. Я помогаю старосте отваживать нежелательных покупателей, но не покушаюсь на их жизни! — Последним словам женщина уделила больше чувства, чем всей предыдущей беседе. — Я не убийца!

— И как именно вы отваживаете таких, как мы?

— Зачем спрашиваете, вы же сами всё...

— Видел и испытал на себе?. Да. Но мои ощущения — лишь одна сторона монеты, а я хочу знать, что изображено на другой.

Она могла отговориться тем, что мне будут непонятны знахарские чудачества, могла наплести с три короба, могла... Но согласилась уступить силе.

— Всё зависит от голоса. У кого-то он гулкий, у кого-то звонкий, у кого-то мягкий, у кого-то иссушенный. А к голосу уже подбирается и настой.

— Вы говорите о...

— О таких, как я, — сказала Иррун, то ли насмешкой, то ли горечью выделив слово «таких». Она повернулась ко мне, опираясь на стол. — Подчинить волю другого человека можно, если только он на некоторое время станет жить так же, как живёте вы, если его кровь будет течь так же быстро или медленно, как течёт ваша. Есть травы, ускоряющие кровоток, есть те, что его почти останавливают, и каждый из нас знает, какие травы подходят к его голосу.

— Каждый из вас... А кто же вы такие?

— Сказители. Хотя раньше, когда-то давным-давно, нас называли Повелителями душ. Но те времена прошли.

Значит, Повелителей можно встретить где угодно, но саму встречу вряд ли сможешь запомнить. Так, драгоценная?

«Ты решил вздремнуть посреди бела дня?..»

Нет. Глаз не смыкал. Почему такой странный вопрос?

«А почему такой странный ответ? Несколько минут назад твоё сознание вело себя так, будто ты спишь и видишь сон...»

Сон? Так вот на что всё это было похоже...

«И, видимо, страшный, потому что ты хотел проснуться, но никак не мог».

А ты не подумала, что меня следует разбудить?

«Подумать не значит иметь возможность исполнить, любовь моя».

Ты не можешь вмешиваться в сознание?

«Я живу в нём, как гость, и мне положены строгие пределы. Закрыть ставни и задвинуть засов, преграждая путь незваным посетителям, — это одно, но двигать столы и бить посуду — совсем другое».

Почему же ты сообщаешь об этом только сейчас?

«Потому что раньше тебя не интересовал ответ на этот вопрос».

Верно. Но если бы я знал, что с твоей стороны не стоит ждать помощи, я...

«Вёл бы себя осмотрительнее? Не думаю. Когда надеешься, что кто-то прикроет тебе спину, не только смело лезешь на рожон, но и на каждом вдохе готовишься обернуться, дабы удостовериться, что твой напарник жив и здоров, или броситься ему на помощь. Если же знаешь, что за спиной нет надёжного щита, двигаешься вперёд так, чтобы враги не могли зайти сзади. И что тебе больше по душе, а?»

Не знаю. А моя душа очень хочет взять перерыв на отдых.

Доблестный воин оставил бы на поле боя только трупы. Офицер городской стражи извлёк бы из сложившихся обстоятельств, то бишь из карманов старосты Травяных рядов, всю возможную выгоду. Мы с Ролленой просто ушли.

Я не поверил в невинность намерений знахарки: с тем же успехом она, чтобы скрыть наш визит, могла велеть нам пойти к реке и утопиться. А могла и в самом деле всего лишь приказать забыть, где мы были и что делали. Наверное, для вынесения приговора следовало подождать, пока она вплетёт в своё словесное кружево указание к действиям, и только потом вмешиваться, но я не хотел рисковать жизнью своей спутницы. К тому же полученные сведения частично искупали вину старухи.

Итак, механика приворота оказалась на удивление простой, сродни слиянию разумов, которое удавалось проделывать даже мне. Свойства голоса, как и свойства крови, у каждого заговаривающего свои, но не единственные в мире, иначе невозможно было бы в короткие сроки подобрать нужный состав зелья, которое... А что, собственно, оно делало? Благодаря содержащимся, в нём веществам оказывало влияние на Кружево Разума. Каким образом? Тем же, что обычные еда и питьё, ведь что-то вызывает у нас отвращение, а что-то, напротив, расслабляет и усыпляет. В данном случае использовались травяные сборы, слегка изменяющие привычный для человека ритм биения сердца. Новый пульс, в свою очередь, передавался через кровь во все закоулки плоти, отражаясь от стенок сосудов, усиливался и превращал человеческий организм в контур, колеблющийся в такт находящемуся рядом. Дальше оставалось лишь посредством определённых слов провести точную настройку, и можно было записывать новые строки в книге чужого сознания.

Я во время слияния разумов позволял себе всего лишь слушать или беседовать, но никогда не навязывал свою волю и теперь понимаю, почему не поддавался соблазну почувствовать себя Повелителем душ. Потому что не желал становиться владетелем на час. Если приказ приходит извне, помнишь о нём лишь до того момента, пока не закончишь исполнение, а потом вновь становишься самостоятельным. Если же приказ внешний совпадает с внутренней потребностью или роняет в сердце зёрна сомнения, человек остаётся во власти приказывающего намного дольше, иногда и ещё много-много лет после того, как услышал слова, запавшие в душу, много-много лет после того, как говоривший смолк. И не требуется никаких трав, никаких шаманских песен и плясок, всё дело в нужном моменте: повезёт — угадаешь, не повезёт... Ну и фрэлл с ним. Зато не повесишь на свою совесть лишний груз.

— У тебя голова не болит? — спросила Роллена, ожесточённо терзая переносицу.

— Вроде бы нет. А должна?

— Откуда я знаю? У меня болит. Сильно.

— Скоро пройдёт.

Когда унылые знахарские песни выветрятся из твоего сознания, а крупицы пряных трав с потом или кровью покинут твоё тело. Думаю, это произойдёт не позднее вечера, потому что я уже не ощущаю последствий заговора, а ты выпила настоя лишь немногим больше, правда, в переводе на массу и плотность твоего тела... Нет, ничего страшного, скоро всё вернётся на круги своя.

— Зачем мы заходили к той женщине?

— Надо было спросить о приворотных зельях. Не помнишь?

— Кажется, я там задремала... — Щёки девушки предательски покраснели. — Но я же не подвела тебя?

— Нет, нисколько. Не волнуйся.

— И что тебе рассказала знахарка?

— Кое-что любопытное.

Мы свернули в узкий переулок, чтобы спрятаться от лучей близящегося к закату, но всё ещё жгучего солнца.

— Сделать приворот можно чем угодно, даже обычной водой безо всяких травок. Главное в привороте — слова, их нужно произнести в определённый момент и в определённом ритме, чтобы подчинить себе волю другого человека. Есть только одна загвоздка.

— Какая?

— Приворот держится ровно столько, сколько заговорённая жидкость остаётся в крови. Правда, у каждого человека этот промежуток времени немного отличается.

— Значит, приворот нужно раз за разом делать заново?

— Получается, да.

— Но чтобы так поступать, нужно постоянно находиться рядом? — сделала напрашивающийся вывод Роллена.

— Конечно.

— Та женщина, Мелла... Она ведь не расстаётся с герцогом.

— Скорее, он не расстаётся с ней. И с её названым братцем.

— Почему «названым»? Ты не веришь, что они брат и сестра?

— У меня есть основания сомневаться.

Девушка попыталась заглянуть мне глаза:

— Расскажешь?

Почему бы и нет?

— Я недавно побывал в одном городе...

— В том, название которого упомянул? Элл...

— Элл-Тэйн, да. Так вот, хозяин тамошнего гостевого дома в прошлом году потерял свою жену. Она сбежала вместе с неким молодым человеком, и сбежала, как говорят люди, по любви.

— Думаешь, невеста герцога и есть...

— Очень на то похоже.

— Но тогда её появление в доме Магайон...

— Не сулит ничего хорошего.

Роллена остановилась и задумчиво скрестила руки на груди.

— Есть мужчина, в которого влюблена женщина. Есть второй мужчина, влюблённый в эту женщину. Но ответных чувств нет ни у первого мужчины по отношению к женщине, ни у женщины по отношению ко второму мужчине. Причём никаких чувств. Пусть нет любви, но тогда должно быть что-то другое, хотя бы ненависть, злость, да просто неудовольствие, ведь когда к тебе прикасается нелюбимый человек, это так... Неприятно. Должно быть неприятно. Почему же они ведут себя как куклы?

Вопрос, причём хороший. А чем хороший вопрос отличается от плохого? Тем, что содержит в себе ответ. Именно куклы, выполняющие повеления хозяина, а не просто люди, испившие приворотного зелья. За происходящим кроется что-то намного более серьёзное, нежели чьё-то желание заполучить герцогский титул и владения. Что-то более опасное, более...

Смертоносное.

Резкий скользящий удар в область правого уха заставил меня сделать невольный шаг вперёд и развернуться, чтобы... Получить ещё один удар в верхнюю часть живота. Получить вместе с арбалетной стрелой, сгибающей меня пополам и теперь уже окончательно лишающей равновесия.

Ничего себе! Слишком сильно, а значит... слишком близко.

Падаю, сжимая пальцы вокруг древка, торчащего из складок рубашки. Выпускаю языки Пустоты, готовые пожрать все следующие стрелы. Раскидываю нити паутинки своего сознания, чтобы заранее знать, откуда будет нанесён удар, и быть уверенным, что Роллена его избежит.

Роллена...

Она метнулась в проулок, ближайшую тёмную щель между домами, кажется, ещё до того, как я упал. Знала о нападении? Сама подстроила его? Но зачем? Чтобы отомстить мне? Нет, она не знает, что лэрр и я — одно и то же лицо, не может знать. Решила покинуть Опору таким способом? Глупо. Тогда почему?

Я учил её доверию, а сам оказался доверчив донельзя. Но я не жалею. Я ведь не жалею? Нисколько. У меня попросту нет на это времени. Если бы ещё места ударов не болели так сильно! Серебряный зверёк уберёг меня от ранений, но не от всего остального, сопутствующего покушению на целостность плоти. Впрочем, это и к лучшему, потому что боль помогает побыстрее протрезветь. Даже если не был пьян.

Он приближается. Со спины, конечно. Вернее, с той стороны, откуда мы пришли. Значит, следовал за нами, может быть, ещё от Травяных рядов. Грабитель? Фрэлла с два! Если бы он действовал с целью наживы, то сначала выстрелил бы в Роллену, потому что моя одежда о достатке молчит, в лучшем случае сойду за телохранителя или... Хха! Телохранитель с голой грудью годится лишь на то, чтобы отвести один-единственный удар. Впрочем, если девушка сама и наняла убийцу, то... Почему не могу выбросить эту версию из головы? Я настолько плохо думаю о сестре Королевского мага? Выходит, да. Жаль, что для того, чтобы принять истинное положение вещей, всегда приходится пережить рискованные события. Мне ведь и раньше всё было известно об этой девушке, но хотелось верить, будто кое-что осталось тайной, и это кое-что перевешивает все прошлые грехи. Я ошибся? Что ж, и на старуху бывает проруха.

Осторожные шаги. Рядом. Совсем близко. Сейчас он нагнётся, чтобы убедиться в моей смерти или, при необходимости, добить и, возможно, порыться в моих карманах, хотя на последнее времени может не хватить, потому что, не ровен час, в проулок свернёт ещё кто-нибудь. Ну же, давай, мне хватит и расстояния двух шагов, чтобы добраться до тебя!

Сквозь смежённые ресницы вижу сосредоточенное лицо, напряжённый взгляд, кисть потянувшейся ко мне правой руки и...

Тусклой молнией блеснувший у открытого горла стилет. Тонкое, почти игольное остриё упирается в бледную кожу, протыкает её, выпуская несколько капель крови, а такой знакомый и такой неожиданно новый голос шёпотом, почти нежно задаёт тот же вопрос, что вертится сейчас на моём языке:

— Кто приказал тебе убивать?

Стальное лезвие подрагивает, с каждым еле уловимым движением всё глубже проникая в плоть, вот только убийца, как и я, прекрасно знает: пока нет ответов на вопросы, нет и подведения итогов. Он догадывается, что молчание способно подарить несколько лишних мгновений жизни, а потому не торопится, но и... Не медлит.

Приметное кольцо, похожее на то, которым старик-посыльный проткнул оболочку королевской печати, ощутимым усилием пальцев поворачивается внутрь орнаментом, а спустя вдох тот, кто покушался на мою жизнь, медленно оседает на мостовую, и Роллена едва успевает убрать стилет, чтобы не распороть горло уже мёртвого убийцы.

Ресницы растерянно хлопают, а в уголках васильковых глаз, кажется, что-то подозрительно поблёскивает. Нет, рыдать пока рано. А может, и вовсе ни к чему.

— Ты молодец.

Она отскакивает в сторону и смотрит на меня как на восставшего мертвеца. Впрочем, примерно так оно и есть, ведь мало кто выживает, получив стрелу в живот.

— Всё хорошо, я не ранен.

— Но...

— Меня защитил амулет.

Роллена недоверчиво хмурится, но под задранной рубахой по коже расплывается пятно здоровенного будущего синяка, а значит, нет повода не верить. И главное, нет повода считать меня неуязвимым, то бишь принижать значение поступка девушки. Замечательного поступка!

— Я думала, что ты...

— Я мог умереть. И ты всё сделала правильно, хотя, возвращаясь, всё же рисковала.

— Я не могла уйти, оставив всё как есть. Тогда мне нечего было бы ответить на вопросы Опоры.

Она не столько старалась спасти мою жизнь, сколько заботилась о своём будущем? Что ж, разумное решение, требующее отваги и хладнокровия, доступных не каждому мужчине.

— Я думала, что ты умер.

И всё-таки чудесно изменившийся голос звучит так, словно она старается оправдаться. Хорошо это или плохо? Думаю, решать будет сама Роллена и те, кому она когда-нибудь захочет и, главное, сможет помочь.

— Ты действовала так, как и должно.

Вернее, так, как действовал бы человек, привычный к подобным убийственным случайностям, человек, не оценивающий высоко ни свою собственную смерть, ни чужую жизнь. В исполнении юной девицы поступок ветерана выглядит странным, почти нелепым, но он достиг намеченной цели, стало быть, уместен, как ничто другое. И всё-таки не могу не полюбопытствовать:

— Скажи, было страшно?

— Немного. — Девушка запнулась, прежде чем ответить, но не удовольствовалась одним словом, а затараторила дальше, подтверждая моё предположение, что произошедшее было-таки для неё потрясением: — Наверное. Хотя... Помню, я не испугалась, а разозлилась, когда увидела, как ты падаешь, и увидела ту стрелу. Я бы убила его, если бы он попробовал улизнуть. Попыталась бы. Но не ушла бы, мне ведь некуда уходить.

И это очень грустно, девочка. Родная семья стала тягостным бременем, круга друзей не выросло, друзья ведь не ведьмины грибы, оставалась одна только надежда обрести цель в служении, а кто-то очень постарался лишить тебя и этой цели. Но теперь ты знала врага в лицо и не собиралась отступать, ведь даже мучительная и бессмысленная смерть в таком случае предпочтительнее бегства. Именно по той наивной, но веской причине, что, сбежав, вернуться уже не сможешь.

— Всё хорошо.

Я поднялся, бросил стрелу на труп убийцы и заправил рубашку под ремень.

— Всё хорошо.

Роллена печально посмотрела на алеющее кровью остриё.

— Я бессердечная, да?

— Ты лучшая девушка на свете.

Васильковые глаза мигнули.

— Правда?

— Чистейшая.

Она спрятала стилет в ножны на бедре, беззастенчиво, а может быть, всего лишь доверчиво поднимая широкую юбку.

— Я могу тебе верить?

— Ты вольна делать, что пожелаешь.

Расплывчатое предложение оказалось недостаточным, и девушка настойчиво переспросила:

— Я могу верить?

Пришлось ответить прямо:

— Можешь.

— Почему?

— Потому что напарники не лгут друг другу.

Роллена прижалась ко мне, но не стала прятать лицо в воротник моей рубашки, а наоборот, подняла голову.

— Ой, убили! Человека убили!

Заглянувшая в проулок горожанка увидела лежащее посередине него тело и, истошно завопив, снова исчезла из вида.

Сестра Королевского мага поморщилась, коснувшись оглушённого громкими звуками уха.

— Что будем делать?

— Думаю, ждать. На крик всегда приходит патруль городской стражи.

— А потом?

— Сдадим мертвеца дознавателям Опоры, потому что я тоже очень хочу узнать, кто желал моей смерти.

— Он сможет рассказать?

— Кто знает... Но спросить надо. Обязательно.

По камням мостовой зацокали подкованные каблуки стражников.

— У нас ещё много дел.

— Да, очень много. И это так приятно сознавать, — мечтательно улыбнулась девушка.

— Ну что, любовники, может, оторвётесь друг от друга и объясните, что здесь стряслось? — спросил командир патруля, отряхивая капельки эля с окладистой бороды.

— Мы не любовники, — скучным тоном ответила Роллена и, сделав задумчивую паузу, повторила: — Мы не любовники.

Она отстранилась, посмотрев на меня взглядом, который правильнее всего было бы назвать сияющим, если бы васильки могли светиться, как пламя свечи.

— Мы напарники.

— Ну неужели, неужели нельзя было подождать с покойниками хотя бы до утра? А ещё лучше, до завтрашнего полудня, когда моя вахта благополучно закончится? — причитал дежурный смотритель приёмного покоя Опоры, роясь в кипе бумаг и ежеминутно приглаживая ладонью волосы, которые и без подобного вмешательства казались приклеенными к черепу.

Мы с Ролленой переглянулись, бесстрастно пожимая плечами: мол, так получилось. Отвечать на устный вопрос телодвижением всегда считалось признаком пренебрежительного отношения к собеседнику, но особенно дуве Йериса раздражало то, что ни в выражении моих глаз, ни в васильковом взгляде сестры Королевского мага вина за содеянное даже не ночевала.

Патруль стражи, с нескрываемым интересом выслушав клёкот орла, взлетевшего над запястьем Роллены, согласился препроводить неопознанный труп сразу во владения Опоры, минуя все возможные объяснения с городскими властями. Пока один из солдат отлавливал пару дюжих горожан, чтобы использовать их в качестве носильщиков, я и командир ещё раз осмотрели место несостоявшегося душегубства, но кроме двух стрел, одна из которых долетела почти до конца переулка, других следов, оставленных убийцей, не обнаружили. Стрелы сами по себе не дали нам ничего, поскольку даже не были увиты чарами, повышающими шанс удачного попадания, а прочими качествами не отличались от своих многочисленных сестричек, на развес продающихся в любой Оружейной лавке. Арбалет, из которого они были выпущены и который оставался при убийце, также не обладал никакими особыми приметами. Осматривать тело стражник отказался, сославшись на то, что может ненароком уничтожить какую-нибудь важную улику. Я не стал настаивать на продолжении оказания взаимопомощи, поскольку изо всех вещей, находящихся на мёртвом теле, меня больше всего занимало кольцо, ставшее орудием самоубийства, а командир патруля всего лишь равнодушно скользнул по нему взглядом, стало быть, не мог рассказать мне ничего интересного о сём предмете. А спустя четверть часа, когда «добровольные» носильщики всё же появились, нас проводили до самых дверей приёмного покоя.

Где должна располагаться Опора трона? Если к ответу на поставленный вопрос применить обычную логику, то можно с уверенностью заявить: под этим самым троном, где же ещё. Люди, стоявшие у истоков создания сообщества, призванного охранять незыблемость королевской власти, были либо крайне благоразумны, либо обладали скудной фантазией, потому что выбрали для размещения своей штаб-квартиры как раз дом, выстроенный на останках цоколя старого королевского дворца, давно разобранного по частям и наполовину проданного, наполовину использованного для возведения новой резиденции правителя Западного Шема. Подвальные помещения наверняка помнили ещё древних узников Короны, а полуподвальные, в одном из которых мы с Ролленой ожидали теперь дальнейшего развития событий, были высушены настолько хорошо, что бумаги, перебираемые дуве Йерисом, хрустели, как полоски тоногского печенья.

— С тобой такое бывало? — спросила девушка, попутно отправляя в рот дольку яблока, вымоченного в кисло-сладком ягодном сиропе.

Лакомство я купил по дороге, на минутку отлучившись от общей процессии, потому что предполагал, что придётся провести в неприспособленном для отдыха помещении не один час кряду, а пообедать мы с напарницей так и не успели.

— Что именно?

— Бывало, чтобы ожидания не оправдывались?

Я поднял взгляд к потолку. Бывало, разумеется. Почти всегда, если хорошенько вспомнить. Приятные ожидания обходили меня стороной, а неприятные я сам старался уничтожить ещё задолго до их возможного воплощения в реальность.

— Да. Почему это тебя волнует?

Роллена тщательно прожевала очередной кусочек.

— Скажи, почему ты пошёл служить в Опору?

Ну зачем же так сразу, девочка... Прямые вопросы почти никогда не находят прямых ответов, вернее, находят, но при встрече не узнают друг друга. Впрочем, врать не буду.

— Потому что не знал, куда деть появившуюся свободу.

К моему удивлению, сестра Королевского мага печально шмыгнула носом:

— Жаль.

— Жаль чего?

— Я думала, у тебя была другая причина. А оказывается, та же, что и у меня.

Та же? Девушка не знала, кому вручить с таким трудом отвоёванную свободу?

А ведь верно. Когда мы в последний раз встречались, я наговорил ей много красивых слов, слов, несомненно, правильных, но не растолковал их до конца. Просил заняться делом? Она и занялась, причём неожиданно решительно и бесповоротно. Сестра Королевского мага не стала терять время на поиски другого, может быть, более подходящего пути, потому что боялась того же, чего боюсь я: пустоты открывшихся горизонтов. Стоит ли удивляться, что Роллену поманил за собой первый же парус, мелькнувший на границе моря прошлого и небес будущего? Хотя... Был ли он единственным, вот в чём вопрос.

— Много времени и сил, но никакой возможности потратить всё это богатство?

— Точно так.

— Но почему именно Опора?

Вместо ответа девушка почти испуганно засунула в рот новую порцию лакомства, чтобы выиграть хоть чуточку времени.

— Неужели для красивой и умной девушки не нашлось бы ничего более...

Чуть не сказал «достойного». Фрэлл! Надо следить за языком, а то дуве Йерис, хоть и делает вид, будто увлечён своими бумагами, но прислушивается к нашему разговору изо всех сил. Ещё, чего доброго, обвинят меня в неуважении к государственным службам, а от него и до измены королю рукой подать.

— Почему ты выбрала именно Опору?

Так, она снова начинает смущённо краснеть. Румянец на щеках особ женского пола возникает исключительно лишь в тех случаях, когда задеваются чувства, это известно всем. Какие на сей раз? Гордость не тронута, честь тоже, остаётся... Любовь?

— Хотела найти здесь кого-то?

Прикусывает губу, совсем заливаясь краской. Ну конечно! Как я мог забыть... Шэрол Галеари, он ведь тоже усиленно направлялся мной по пути служения государству. Значит, парень готовится стать камнем или уже стал, поэтому Роллена... Она всё ещё влюблена?

— Не отвечай, не надо. Я слишком далеко зашёл в расспросах.

— Не так уж и далеко, — Она опустила голову. — Был один молодой человек. Он любил меня, а я... Я не понимала, что чувствую. Из-за моего каприза он едва не лишился жизни, и с тех пор больше мы не виделись. Мне нужно попросить у него прощения.

— Он служит в Опоре?

— Да. Возможно. Я спрашивала его отца, но не получила ответа. Хотя...

— Хотя?

Роллена вытерла платком уголки рта.

— Наверное, всё это уже неважно. Больше неважно. Это очень странное ощущение, даже не знаю, как о нём рассказать. То, что происходило сегодня у нас на глазах... Сначала мне лишь на мгновение показалось, что мы делаем очень нужное дело, а теперь... Теперь я уверена.

Конечно, нужное! В первую очередь тебе самой, чтобы определить границы собственных сил и возможностей. А во вторую, совершенно необходимое государству. И пусть всю Опору, от первого и до последнего камня, заботит лишь управление герцогской казной, дабы не попала в чужие руки, простые люди, живущие под властью рода Магайон, также заслуживают защиты от враждебных посягательств. Палка о двух концах, с какой стороны ни посмотри: сестра дядюшки Хака делает вид, что блюдёт чистоту крови, хотя попросту тешит свою зависть, но на другой чаше весов лежат сотни судеб, которые при смене хозяина совсем необязательно будут счастливыми. Хотя возможно и обратное, может быть, названый братец Меллы действует во благо, стремясь подчинить волю герцога. Но тут вступает в силу новое обстоятельство: ничей разум не должен быть подчинён без согласия его обладателя.

Можно стараться вынудить человека поступить так, а не иначе, воздействуя на его тело, но вязать новые узлы на Кружеве Разума — гораздо большее преступление. Разумеется, насилие тоже коверкает сознание, и весьма успешно, но даже под самыми страшными пытками у живого существа всё равно остаётся выбор — жить или умирать. Скажете, выбор небогат? Но он не беднее того, что преследует нас с самого рождения. Каждую минуту мы решаем, остановиться или продолжать путь, на каждом вдохе задумываемся, стоит ли открывать грудь для нового глотка воздуха. Жизнь, смерть. Смерть, жизнь. Две стороны монеты, но сама монета, подкинутая неизвестной рукой и вернувшаяся из неведомых далей на стол бытия, вечно вращается на ребре.

— А ещё я поняла, что могу служить здесь. Мне нужно учиться, много учиться, но это не те рубежи, которых нельзя достичь.

Умница. Теперь важно только одно: не сбавлять шаг. И не приходить в смятение от разных неожиданностей, а раскладывать их по полочкам, как трудную, но со временем поддающуюся решению задачу.

— Ох, старые мои кости... Снова ноют, не иначе будет гроза.

О, а вот и наш знакомый старик, так с полудня и не сменивший кафтан, хотя в наступивших сумерках стало намного прохладнее, чем было днём.

— Зачем позвал, Йери? Желаешь поделиться чем-то хорошим?

Смотритель приёмного покоя скорчил самую брезгливую мину, на которую был способен.

— Поделиться могу только мертвечиной, наблюдатель Поллан.

Наблюдатель? Значит, старик не просто передал нам задание, а приставлен присматривать за нашими приключениями? И, судя по тяжёлому вздоху, сползшему с губ Поллана, похоже, мы не должны были знать столь любопытные подробности до момента выполнения порученного дела, если бы не возникли чрезвычайные обстоятельства.

— И кто у нас умер?

— Это ещё нужно выяснить. Я послал за лекарем, может, он расскажет о покойнике что-то большее, чем пол и возраст.

Наблюдатель, тяжело опираясь на посох, доковылял до стола и занял единственный в комнате стул с мягкой обивкой, ещё помнящей тепло пятой точки Йериса. Смотритель снова скривился, хотя, казалось, ещё больше исказить черты лица было уже невозможно, но, поскольку по своему чину он не мог возразить, проглотил искреннее недовольство, придвинул к столу с другой стороны шаткий табурет, взгромоздился на него и положил перед собой чистый лист бумаги.

— Приступим?

Поллан посмотрел на нетерпеливо ёрзающего коллегу, перевёл обманчиво-сонный взгляд на нас, покорнo подпирающих стену, и благосклонно кивнул.

— Смерть неизвестного связана с ведомым вами делом? — обмакнув кончик пера в чернила, поинтересовался Йерис.

— Самым прямым образом.

— Так и запишем... Смерть была насильственной?

— В какой-то мере. — Я вспомнил стилет Роллены и не смог удержаться от улыбки.

— Говорите точнее!

— Я полагаю, что погибший был наёмным убийцей, посланным для того, чтобы уничтожить нежелательных свидетелей. То есть нас.

Поллан потёр пальцами шею и вздохнул:

— Вы уверены?

— Да.

— Вы оба уверены?

Интересное уточнение. И как ответит Роллена? Поддержит меня или промолчит?

— Да, наблюдатель. Когда убийца подошёл к моему напарнику и склонился над ним, он не обшаривал карманы, а хотел убедиться, что тот мёртв.

— Может быть, он собирался заняться карманами позже, но не успел? А что, собственно, случилось дальше?

— Я попыталась его задержать и спросила, кто приказал ему убивать. После этого вопроса он... Покончил с собой.

Поллан посмотрел на нас с некоторым разочарованием, видимо, считая, что мы лукавим, прикрывая собственные проделки, но укорять не стал.

— Почему вы решили, что на вас покушаются именно как на свидетелей?

— Во время беседы с одним из участников дела произошло событие, показавшееся нам странным, и вызвано оно было одним из моих случайных вопросов.

— Что за событие?

— Я упомянул название одного города, к слову пришлось, и непосредственный участник беседы явно заволновался, словно его что-то связывало с упомянутым городом.

— Наступили ему на мозоль? Что ж, так бывает. Но вы ведь понимаете, ваши слова требуют проверки.

— Несомненно, наблюдатель.

— Милая моя, подойдите к старику, уважьте старые ноги.

Роллена, чуть помедлив, выполнила просьбу. Поллан взялся за правое запястье девушки, повернул его так, чтобы голова орла на браслете печати располагалась ведомым одному только наблюдателю образом, и неожиданно резким, почти неуловимым движением дотронулся выступающей частью орнамента своего кольца до бронзового узора.

В то же мгновение над рукой девушки взвилось облако тёмной пыли, но не развеялось и не улетело прочь, как полагалось бы поступить благовоспитанному облаку, а немного повисев в воздухе, втянулось под кружево манжета. Роллена взвизгнула и обхватила себя руками за плечи.

— Щекотно!

— Ничего, привыкнете, милая моя, этот только в первый раз неприятно, а потом многие начинают даже находить удовольствие, — успокаивающе зевнул наблюдатель.

— Удовольствие? — Девушка испуганно прижала юбку к правому бедру, словно пыталась поймать что-то, оказавшееся вдруг между складками ткани. — В чём? Что это такое?

— Вы же не думали, что Опоре будет достаточно только вашего рассказа? — хихикнул Йерис. — Встречаются люди, нечистые как на руку, так и на язык, а сразу ведь не распознаешь, что к чему, верно? Вот и придумали средство. Надёжнее любых свидетельств.

Поллан покосился на довольно ухмыляющегося смотрителя, ещё раз вздохнул и пояснил:

— Магия, заключённая в печати, запоминает все сказанные в её присутствии слова, а когда срок жизни печати подходит к концу, переводит запомненное в письмена.

Роллена подняла манжет и с ужасом уставилась на змейку непонятных значков, начинающуюся от запястья и убегающую по белоснежной коже куда-то под рукав.

— Они пишутся... Прямо на мне?

— Спустя сутки, не позднее, всё исчезнет, не беспокойтесь. Но пока не исчезло... Йери, я понимаю, что тебе не хочется засиживаться допоздна, но кто-то же должен перенести отчёт на бумагу?

Масляно блестящие глаза смотрителя уморительно сузились.

— С превеликой радостью, я ведь никогда не избегаю службы, как вы знаете, особенно такой приятной службы...

Девушка испуганно попятилась к двери, нашаривая под юбкой теперь уже не останки орла, а рукоять стилета, я же не знал, смеяться мне или плакать. Не спорю, шутка с печатью принадлежит к разряду рискованных, но, с другой стороны, такое сохранение необходимых сведений весьма эффективно, хотя и... Так вот почему наблюдатель так настойчиво старался вручить королевскую печать мне! Я-то думал, он хочет лишний раз посмеяться над Ролленой, а оказалось, старик пытался пощадить её стыдливость. Эх, опять мои благие намерения вылились в болезненные испытания для другого... И я ведь ничем не могу помочь, потому что не знаю шифра Опоры и не могу предложить себя в качестве писаря. Ох, нет мне прощения, нет оправда...

— Я привёз лекаря, — сообщил хмурый Борг, появляясь на пороге комнаты. — Кто-то ранен?

— Кто-то умер, — съязвил Йерис, не сводя насмешливого взгляда с Роллены.

— Умер? — Рыжий сдвинул брови ещё сильнее. — Кто? Как?

— А вот это только предстоит выяснить, — заметил наблюдатель. — И лучше, если мы поторопимся, потому что «пелёнка», в которую завернули тело, давным-давно не подпитывалась, и её силы хватит всего часа на два-три.

Последние слова, сказанные презрительным тоном, наверняка были камешком в огород смотрителя приёмного покоя, но тот притворился, будто ничего не слышит:

— Пойдём, красавица, нам тоже надо заняться делом!

Роллена сделала ещё шаг назад и уткнулась спиной в ничего не понимающего Борга.

— Ой!

Рыжий поймал ладонь девушки, не давая стилету выбраться из ножен, а со стороны могло показаться, что великан ухватил красавицу за бедро с совсем иными намерениями. Сам Борг, заметив удивлённо-смешливые взгляды, Поллана и мой, сообразил, как его действия выглядят для всех присутствующих, и почему-то начал темнеть лицом, но не от гнева, как, возможно, должно было быть, а от медленно накатывающего на щёки румянца. Каким способом лучше всего скрыть смущение? Правильно, переведя тему на максимально далёкое от себя расстояние!

— Да что здесь происходит?!

— Сия молодая пара, похоже, ввязалась в очень серьёзное дело, — улыбнулся наблюдатель. — И теперь, следуя процедуре, надлежит провести расшифровку записей печати. Единственная трудность состоит в том, что по чистой случайности сии записи оказались на теле этой девушки, а она, будучи особой юной и не привыкшей к суровым будням Опоры...

Борг перевёл взгляд на белокурый затылок, находящийся прямо у него под подбородком:

— Сударыня, это необходимое действие, и вам вовсе незачем стыдиться.

— Разумеется, разумеется! — подхватил Йерис. — Пойдёмте уже, а то я начинаю терять терпение!

Роллена ещё сильнее вжалась в грудь великана, словно ища поддержки и защиты. Рыжий осторожно убрал руку с девичьего бедра и, едва касаясь пальцами кружевных рукавов платья, развернул сестру Королевского мага лицом к себе.

— Вам необходимо это сделать.

Никогда бы не подумал, что голос Борга может звучать так нежно и ласково. Наверное, именно этих ноток и не хватало Роллене, чтобы собрать всё своё мужество и согласно, пусть и чуть неуверенно, кивнуть.

— Вас смущает тот, кто будет записывать шифр?

— Не... Немного.

Рыжий показал Йерису кулак за спиной девушки. Смотритель противно хихикнул.

— Я тоже буду вас смущать?

Роллена подняла голову и всмотрелась в карие глаза.

— Не знаю.

— Это лучше, чем «немного», правда?

Борг сгрёб со стола смотрителя пачку чистых листов и письменный прибор.

— Кабинет свободен?

— Да кому ж там быть в такое время?

— Замечательно. Идёмте, сударыня. Не будем мешать другим делам.

Пропустив девушку вперёд, рыжий остановился на пороге комнаты, обернулся и, очень медленно выговаривая слова, обрисовал всем присутствующим их возможное будущее:

— А кто попробует мешать нам... Пусть только попробует.

Дверь закрылась, опуская завесу тайны над ближайшим будущим Роллены и Борга, но не застыла в благоговейном покое, а спустя несколько вдохов вновь распахнулась, пропуская в комнату ещё одного моего старого знакомца, на сей раз не украсившего свою одежду знаком принадлежности к лекарской гильдии, что само по себе уже было странным, поскольку Гизариус мог носить таковой знак с полным на то основанием. Тем более что год после нашей последней встречи прибавил другу Рогара грузности, но, как ни странно, не внешней, а внутренней, той, которую принято называть чувством собственного достоинства.

— Вот так всегда, кому-то достаются красивые девушки, а кому-то хладные мертвецы! — с наполовину искренней, наполовину наигранной горечью посетовал лекарь и тут же, сделав тон предельно строгим, поинтересовался: — Труп, надеюсь, хладный?

Поллан неопределённо улыбнулся, а Йерис вдруг спешно углубился в раскопки бумаг на столе, всем своим видом показывая, что не намерен отвечать на глупые вопросы.

— Понял: лучше поторопиться. Кто-нибудь составит мне компанию? А то, поверьте, мертвецы — самые удобные, это правда, но и самые скучные собеседники на свете!

— Я, если вы не возражаете.

Гизариус посмотрел на меня с таким выражением, словно хотел сказать: «а твоё волеизъявление вообще не имеет значения, пойдёшь в обязательном порядке», но я слишком рано порадовался, что смогу перекинуться с лекарем парой слов наедине, потому что наблюдатель, покряхтывая, поднялся со стула.

— Идёмте, чем короче будет цепочка ртов и ушей, передающих сведения, тем быстрее мы доберёмся до истины.

Для осмотра доставленного с помощью городской стражи тeла нам пришлось спуститься на этаж ниже, в подвал, но не в самую его глубину, потому что, как красноречиво подмигивала лестница продолжением своих пролётов вниз, в недрах Опоры существовали секреты поважнее неопознанных трупов.

Неудавшийся убийца лежал на столе, завёрнутый в не первой свежести полотнище, видимо, ту самую пресловутую «пелёнку», из-за ветхости которой расстраивался Поллан. И в самом деле, беглый взгляд на Втором Уровне зрения показал, что в контуре заклинания, переплетённого с нитями ткани, осталось совсем немного Силы, в результате чего всё магическое сооружение держалось на честном слове создававшего его мастера. Гизариус, не имевший к чародейству ни малейшего касательства, примерно в одно время со мной выяснил то же самое, но более привычным лекарю способом: откинув край полотна и дотронувшись кончиками пальцев до кожи на шее мертвеца. А выяснив, не преминул разразиться горьким сожалением:

— Ай-ай-ай, мастер Поллан, ну как же так можно? Понимаю, что мало кому по нраву возиться с «пелёнкой», но, чтобы зачаровать новую, не одна жадная рука залезет опять в карман казны. Или вам опять предложат услуги недовыпускников Академии?

— Заполучить выходца из Саэнны сложнее, чем может показаться, даже если ваша фантазия безгранична, мастер Гизариус, потому обходимся тем, что имеем... Но вы правы, разумеется: легче поддерживать в надлежащем состоянии уже подготовленный к службе предмет, чем раздобывать новый. И я прослежу, чтобы виновные в небрежности непременно понесли...

Лекарь трагически махнул рукой:

— Если речь идёт о Йерисе, то понесёт он домой вовсе не результат наказания и чувство вины, а монеты, выделенные на покупку нового заклинания! Впрочем, хватит о нём. У меня есть дело, и, чтобы не задерживать вас, я в первую очередь начну, пожалуй, его делать.

— Разумеется, мастер Гизариус, разумеется. Мы не будем вам мешать, тем более надо выяснить обстоятельства, оставшиеся вне трупа.

Поллан повернулся ко мне:

— Итак, начнём по порядку?

— Что вы хотите услышать?

— Всё. Не более и не менее.

— Но разве до расшифровки записей будет правильным...

Наблюдатель смешливо фыркнул, а находящийся за его спиной Гизариус показательно поднял страдальческий взгляд к потолку.

— А вот мы и сравним ваши слова, сказанные тогда и сейчас. Что, стало не по себе?

Я решил не тревожить своего собеседника игрой в самоуверенное спокойствие и признался как можно искреннее:

— Есть такое.

— Если вам нечего скрывать, не нужно бояться быть честным.

— Я боюсь другого. Мои слова, особенно произнесённые после событий... Они ведь будут наполнены моими впечатлениями, не так ли?

— Несомненно.

— Но разве чувства — хороший помощник в таких делах?

Поллан окинул меня взглядом, колючим, как еловая ветка, но быстренько вернул на лицо прежнее выражение доброжелательного внимания в надежде, что я ничего не замечу. Я бы и остался в счастливом неведении, если бы не знал, какой реакции следует ожидать в ответ на рассудительность, весьма далёкую от наивного напора новобранца.

— Чувства нельзя исключать. Никогда, — наставительно поднял палец наблюдатель. — Итак, что же потребовала от Опоры её светлость маркиза?

— Свидетельство чистоты крови.

Брови Поллана удивлённо приподнялись.

— Чьей крови?

— Её родственников, конечно. Маркиза выразила обеспокоенность появлением у своего младшего брата новой любовницы.

— Ах, вот оно что... — Наблюдатель брезгливо скривился. — Но любовница — это ещё не жена, даже если осчастливлена бременем. Вы были у Магайона?

— Да, и честно говоря...

Колючесть снова наполнила взгляд Поллана, только теперь она была сильно разбавлена азартным интересом.

— Дела обстоят серьёзно?

— Более чем. Герцог в действительности сильно увлечён. Так сильно, что в ближайшем и весьма скором времени готов сделать любовницу супругой.

— Разве это беда? — усмехнулся наблюдатель. — Одной женой больше, одной меньше... Его светлость вполне может себе позволить хоть пяток жён сразу.

И целый выводок детей, чтобы лишний раз позлить престарелую сестрицу. Можно было бы предположить, что Магайон именно этого и добивался, приводя в дом женщину, однако прочие обстоятельства свидетельствовали об ином. Вряд ли причиной происходящего стало желание по-детски напакостить.

— Я придерживался подобного мнения до беседы с герцогом.

— А теперь считаете иначе?

— Да.

Наблюдатель потёр ладони друг о друга, прислушиваясь к тону моего голоса, словно хотел убедиться в твёрдости моего впечатления, прежде чем продолжать расспросы.

— И что заставило вас разделить тревогу маркизы?

— Уверенность, к сожалению, пока лишённая весомых доказательств.

— Уверенность в чём?

Ну вот и настал ключевой момент всего разговора. После того, что я скажу, повернуть вспять будет крайне затруднительно, а быть может, и вовсе невозможно.

— Герцога приворожили.

Поллан задумчиво пропустил прядь своих седых волос через гребень пальцев.

— Такое заявление делать опасно.

— Я понимаю. Но поведение Магайона и присутствие в его доме так называемого брата будущей герцогини не находит другого объяснения.

Один мужчина и одна женщина почти всегда могут находиться вместе по обоюдному желанию, одна женщина и двое мужчин — совсем другое правило, и наблюдатель точно знал разницу, потому что нетерпеливо велел:

— Рассказывайте!

— Во время беседы герцог вёл себя весьма зло, напористо, необдуманно, словно желал поскорее избавиться от нас и вернуться к своей возлюбленной. А как только она присоединилась к беседе, перенёс всё внимание на женщину, стал намного спокойнее. Но женщина пришла не одна, а со своим якобы младшим братом, которому, судя по всему, не просто доверяет, а подчиняется в любых обстоятельствах. Можно было бы поверить в родство этих двоих, закрыв глаза на слишком большое различие черт, но поведение мужчины выглядело странным. В частности, он, услышав название небольшого и мало чем примечательного городка, поспешил уйти, сославшись на нездоровье.

Поллан нахмурился:

— Этого достаточно для подозрения, но мало для уверенности.

— Вы правы. Но дело в том, что неделю назад я как раз проезжал через упомянутый город и по случайности узнал печальную историю хозяина одного гостевого дома. В прошлом году его жена влюбилась в чужака и сбежала вместе с возлюбленным неизвестно куда.

— И как сия трагедия связана с нашими тревогами?

— Описание похитителя чужих жён подходит к названому брату любовницы герцога, а её имя в точности такое же, как у супруги того горожанина. Это может быть совпадением, я понимаю. Но почему тогда «братец» заволновался, когда услышал название города? И, что самое непонятное, почему ему не удалось скрыть своё волнение, ведь он должен был быть готов к возможности встречи с прошлым.

Поллан согласно кивнул:

— Если совпадений больше, чем два, это уже не случайность, а провидение. Но вернёмся к не опознанному пока убийце. Вы думаете, что его...

— Подослал именно названый брат любовницы герцога. По крайней мере я буду так считать, пока не найду доказательств обратного.

— Похвальное устремление, похвальное... — Наблюдатель повернулся к столу. — У вас есть что-то, о чём вы можете нам поведать, мастер Гизариус?

Лекарь скучающе опустил закатанные перед осмотром тела рукава:

— Немногое, но скажу.

— Мы всё внимание, Мастер.

— Мужчина молодой, но весьма хорошо тренированный. Он вполне мог бы быть наёмным убийцей.

— Но не был? — уточнил Поллан, распознав в голосе лекаря нотку неуверенности.

— Есть одна крохотная деталь, вызывающая... нет, не сомнение, а скорее вопрос. — Гизариус указал на кисть правой руки мертвеца. — Видите этот предмет?

Лично я на кольцо успел насмотреться ещё в переулке, а вот наблюдатель увидел украшение впервые и заинтересованно наклонился поближе к мертвецу, чтобы разглядеть причудливый орнамент.

— Полёвка?

— Он самый.

— В столице? Это против правил.

— Против правил оставлять знак на виду, — проворчал лекарь и, заметив моё недоумение, пояснил: — Такие кольца носят полевые агенты Гнезда.

Вот так новость! Мы с Ролленой довели до самоубийства человека, находящегося на государственной, хоть и тайной, службе? Можно было бы улыбнуться, если бы удивление позволило это сделать.

— Но почему вы сказали, что он не мог находиться в Виллериме?

Поллан нехотя буркнул:

— Потому что в Виллериме полно своих полёвок, а этот... Если глаза меня не подводят, этот должен был прочёсывать какой-то из северо-западных квадратов.

— Точно сказать может только один человек, но его сейчас нет в столице, так что придётся подождать, — вздохнул лекарь.

— И долго?

Гизариус развёл руками:

— Никто не вправе прерывать отдых ректора Академии.

Очередные заморочки кузена? Развёл шпионов, уже скоро шагу ступить будет невозможно, чтобы не столкнуться с кем-то из орлят. А я-то думал, в Орлином гнезде нехватка обученных людей! Хотя... Если этот так нелепо попался, трудно говорить о высоком уровне его знаний и умений.

— Значит, всё останавливается?

— С нашим мертвецом? Да. Я могу только сказать, что он умер от яда, которым снабжаются все полевые агенты и который поступает в кровь от укола одним из фрагментов кольца. Для этого кольцо следует повернуть орнаментом внутрь ладони и...

Я посмотрел на безвольно свесившуюся с края стола руку убийцы.

— Кольца выдаются не по размеру?

— Что ты имеешь в виду? — растерянно переспросил Гизариус.

— Взгляните сами. Он с трудом повернул кольцо.

— Просто его пальцы немного распухли.

— От чего?

— Так бывает, когда пьёшь много воды, а погода стоит жаркая, нет ничего удивительного в том, что...

— Полевой агент пренебрёг безопасностью и позволил своим пальцам опухнуть, тогда как должен был не только заботиться о средствах отступления, но и уметь переносить жажду?

Поллан басовито хмыкнул:

— А парень прав... Да и разве это жара? Так, цветочки придорожные.

Лекарь задумчиво смерил лежащее тело взглядом, потом дёрнул шнуровку правого сапога и стащил обувку с мертвеца.

— На нижних конечностях тоже есть признаки прижизненного отёка. Любопытно.

— Ему ведь по возрасту ещё рановато отекать?

— Разумеется, рано. Да и всё его сложение не предполагает... Сосуды сильные, крупные, мышцы, привыкшие к движению, в таком теле жидкости не застаиваются. Не имеют права застаиваться.

— И всё же такое несчастье произошло. Есть объяснения?

Гизариус нервно постучал пальцами по столу, потом, словно внезапно вспомнив нечто важное, ринулся к голове трупа и раскрыл ещё не успевшие окоченеть челюсти пошире.

— Я так и думал! Ох уж эти придворные веяния!

— О чём вы?

— Взгляните сами. Видите этот вязкий зеленовато-белый налёт на языке и дёснах?

Мы с Полланом, как два послушных ученика, посмотрели туда, куда указывал лекарь, и кивнули.

— Он остаётся от настоя ворчанки. Такая неприметная травка, сорняк, правда, обладает приятным вкусом, нужно только особым образом приготовить.

— А при чём тут двор и веяния?

— Этой весной кто-то попробовал добавить ворчанку в вино, получился бодрящий терпкий напиток, главное, не вызывающий сильного опьянения, и теперь вся знать поголовно мешает вино с травой. А ведь её настой нельзя пить каждый день и помногу, потому что ворчанка хороша при обезвоживании или необходимости сохранить влагу внутри тела, если же её пьёт здоровый человек, могут возникнуть сильные отёки.

— И как часто нужно пить эту траву, чтобы пальцы опухли?

Лекарь быстро сосчитал в уме:

— Этот парень пил каждый день, но, поскольку ещё довольно молод, состояние не особенно плачевно.

А вот Магайон снял кольца давным-давно: на его пальцах уже и следов от украшений не осталось. Значит, его светлость запал на ворчанку ещё в начале лета, если не раньше.

— Говорите, её пьёт вся знать?

— Вся. Без исключения.

— А простые люди?

Гизариус посмотрел на меня, как на сумасшедшего:

— Простым людям есть чем заниматься, нет нужды тянуть в рот всяческую гадость. И потом, простой народ пьёт эль, а не вино, а с элем эту траву лучше не смешивать, иначе не отплюёшьея.

Не скажу, что новость радостная, но, с другой стороны, это не Вэлесса, вынужденно глотающая отравленную воду, а придворный каприз. Кстати о королевском дворе:

— Полевые агенты тоже причисляют себя к знати?

— С какой ещё...

— Этот пил ворчанку и помногу, как вы сами сказали. Разве он — знатный человек?

Лекарь и наблюдатель тревожно переглянулись, потом оба позарились на меня примерно с одинаковым выражением лица.

— Вы что-то связали воедино? — спросил Поллан.

— Возможно.

Слово вырвалось изо рта раньше, чем я успел сообразить, на что подписываюсь.

Ох, хотелось бы оставить все свои выводы при себе, например, до появления господина ректора Академии, но в таком случае просто подведу людей. Тех нескольких, с которыми разговариваю. Роллену. Борга. Магайона и его сестричку, чья зависть в кои-то веки вдруг попала в точку риска. Я могу помочь им и могу оставить без помощи, так что же выбрать? Как поступить, если даже трудно предположить, чем обернётся моё вмешательство?

Сначала развеять последние сомнения.

— Ворчанка влияет ещё на что-нибудь в человеческой плоти?

Сумерки герцогского дома, неточные выстрелы в переулке — это ведь звенья одной цепи, верно?

Гизариус кивнул:

— Глаза начинают болеть от яркого света. Но опять же это происходит, только когда пьёшь настой слишком часто.

Поэтому Магайон приказывает занавесить окна, а убийца промахивается в тот единственный раз, когда мог бы меня достать. Он долго шёл за нами по освещённой солнцем улице, но всё же не решился выждать, пока глаза перестанут болеть. Он торопился. Что его подгоняло? Приказ, отданный тем, кто повелевал приворотом?

— Вы что-то знаете?

Трудно сказать. Догадки, догадки, догадки... Одни только неясные впечатления, предположения, фантазии. Но, будучи облечёнными в слова, они станут весомее, значительнее, более похожими на реальность, пусть и на лживую. Солгать или нет — не вопрос. Да и промолчать уже не смогу. Поздно.

— Подозреваю, что герцог также не избежал пристрастия к названной вами траве. По крайней мере его пальцы выглядели чрезмерно опухшими. Но если то, что Магайон подвержен придворным поветриям, выглядит чем-то вполне объяснимым, хотя он и не кажется человеком, готовым поступиться собственным мнением в угоду кому-нибудь или чему-нибудь, то полевой агент с признаками употребления свойственного знати лакомства уже наводит на размышления. Если он и мог позволить себе вино, то не каждый же день и не в таких количествах, верно? Тем более если находился на службе. Хотя...

Я ещё раз, для верности внимательно посмотрел на лицо самоубийцы.

— Нет, вряд ли его часто пускали за благородный стол. Значит, он пил ворчанку по иной причине, вполне возможно, не зависящей от него самого. Пил по принуждению. И это возвращает логическую цепочку к...

— Приворотному зелью, — закончил мою мысль Поллан.

— Да.

— Хотите сказать, что и этот человек мог быть заговорён?

— Допускаю. И очень похоже, что тем же зельем, что и герцог.

Гизариус покачал головой:

— Ворчанку никто не использует в приворотах.

— Как рассказала нам одна знахарка из Травяных рядов, приворотные зелья могут быть сварены на чём угодно, а могут вообще состоять из одной только воды.

— Что-то новенькое! — недоверчиво хмыкнул лекарь.

— В отчёте, который сейчас переписывает Борг, всё будет указано в мельчайших подробностях. И, пожалуй, свидетельству той женщины нет повода не доверять. Вкратце говоря, приворожить может любой любого, если подобрать нужный состав зелья, открывающий внутренний слух человека для приворотных слов. Так что и ворчанка...

— Может вдруг оказаться волшебной травой. Допустим, — согласился Гизариус. — Итак, герцога приворожили?

— Очень похоже.

— Мы можем это доказать?

Я развёл руками:

— Не представляю как. Разве что раздобыть несколько капель этого пойла и провести опыт. Но кто пустит нас в дом Магайона, да ещё разрешит его обыскать?

Поллан помолчал, потом решительно кивнул:

— Есть способ. Но участвовать в его исполнении придётся вам, потому что у мастера Гизариуса много других дел, а мне уже не по возрасту и чину ночные прогулки.

Время вынужденного ожидания — лучшее время для приведения мыслей в порядок, ведь в ночной тишине отходящего ко сну города думается ещё лучше, чем на рассвете, потому что темнота, пряча за собой стены домов и лица людей, помогает сознанию не отвлекаться и не рассеиваться.

Введённое в обиход при дворе питьё.

Внезапная страсть герцога к женщине, нарочно привезённой из захолустного городка.

Полевой агент, ставший наёмным убийцей и не пожалевший жизни, чтобы обезопасить своего повелителя.

Будь все эти факты рассыпаны рукой судьбы далеко друг от друга, никто не углядел бы между ними и дальнего родства, а сейчас связь настолько очевидна, что способна испугать. Потому что объяснения происходящему по-прежнему нет.

Пусть ворчанка, добавленная в вино, — случайное событие, хоть и трудно признать таковым внезапное употребление невзрачного сорняка. Но приворот герцога произошёл по заранее подготовленному и хорошо продуманному плану, в этом сомнения нет. Кому же понадобилась вдруг полная власть над сердцем и душой Магайона? Я бы ещё поверил в злой умысел со стороны старшей сестрички, но тогда обращение в Опору выглядит чрезвычайной глупостью, потому что маркиза не может не догадываться: люди, охраняющие престол, не остановятся, пока не выяснят все подробности происходящего. К примеру, для того чтобы иметь возможность шантажировать всех участников дела. Так что отодвинем старуху в сторону. Чем бы ни была вызвана её тревога, завистью или искренним волнением о будущем герцогской короны, вряд ли она служит прикрытием покyшения на свободу сознания Магайона.

Тогда кто? Слишком мало известных мне вариантов, даже гадать бессмысленно. Может быть, попробовать ответить на второй вопрос: зачем? Если задача не поддаётся решению с фронта, всегда можно попробовать зайти к ней в тыл. Итак, какова простейшая, лежащая на поверхности цель приворота? Конечно, получить безграничную власть над одним человеком, а через него — над сотнями других. Власть, расползающуюся во все стороны побегами дикого винограда.

Что-то в этих выводах кажется мне знакомым...

Ах да, недавняя история, в которой мне пришлось принимать участие. Безумный некромант тоже мечтал повелевать, правда, армией не живых людей, а мертвецов, бессловесных, послушных, преданных. Одна только беда — для осуществления своих мечтаний ему требовалось очень много затрат, одной только Силы на поднятие трупа уходило непомерное количество, поэтому был найден другой путь, по воде. И мерзавец преуспел, похоронив заживо почти полгорода, но обжёгся на... Владетеле.

А ведь всё было хитро придумано и продумано до мелочей, начиная от уязвимого места мэнсъера, управляющего Вэлессой в отсутствие истинного хозяина, до способа распространения заразы. Не учтён был лишь один факт, незаметный в силу своей очевидности. Как показывает многолетний народный опыт, не стоит пытаться разматывать клубок, вытягивая нить из середины, если кончик этой самой нити находится прямо перед тобой. Кто бы мог предположить, что начинать следовало не со старика и отравленного источника? Всего-то и требовалось, что получить в своё полное распоряжение одну-единственную душу. Душу Льюса Магайона.

Постойте-ка. Что же получается? Повторение истории, только с учётом всех прошлых ошибок? Но некромант безвозвратно потерялся в безумии, он больше неспособен даже понимать, что происходит вокруг него, подручных в живых тоже не ocталось, так кто же... Тот, кто знал, чем занимается труповод. Tот, кто наблюдал за водяными опытами. Тот, кто, возможно, позволял ребёнку забавляться с опасной игрушкой, чтобы... Понять, приведёт ли избранный путь к победе?

За некромантом кто-то стоял. С кем я могу связать имя безумца?

Та женщина с закрытым лицом. Зачем она приезжала в Саэнну? Искала брата по злодеяниям? А может быть, просто — брата? Ведь они могут происходить из одного рода, мужчины и женщины которого были наделены способностью говорить с водой. Рода Ра-Гро. Она разыскивала своего родственника. И, возможно, разыскала. Её следов не было в лесном логове, сам труповод ни разу не упоминал о своей семье, значит, мог и не знать о существовании сестрички. Но они непременно должны были встретиться, наверное, почти сразу же после захвата Мирака, который я... Предотвратил.

Фрэлл! Мне удалось увязнуть в этой истории так глубоко, как только это возможно. Наверное, стоило бы на время спрятаться в укромном уголке и тихонько посмотреть, чем всё завершится? Точно. Вот по-настоящему разумное решение. Только гладенько завершу своё участие в деле с ворчанкой, чтобы не подставлять Борга, и убегу. Далеко-далеко.

Нить паутинки, раскинутой мной, чтобы обезопаситься от случайного появления из темноты нежданных гостей, ощутимо напряглась. Кто-то идёт. Наверняка тот человек, что должен помочь с обыском герцогского дома, хотя не представляю, как и что он собирается делать. Да и идёт он... Не по улице. Вот ведь гад!

Шорох шагов стал ощутимым, когда незнакомец оказался уже почти надо мной, на гребне каменной ограды, которую я, проводя время в ожидании, подпирал спиной. Лёгкое дуновение воздуха, сопровождающее прыжок, мягкое приземление на четыре конечности разом, и вот он уже стоит передо мной. Худощавый, гибкий, ловкий, как акробат, если учесть то, каким путём прибыл на встречу, темноволосый, с лицом, выражение которого в отсветах фонарей менялось быстрее, чем можно было успеть его распознать.

— Меня ждёшь?

Если бы я знал! Мне указали место и велели ждать, но ни об именах, ни о приметах внешности никто не упоминал, так что...

— Меня ищешь?

Он ухмыльнулся и хлопнул ладонью по моему плечу:

— Ничья! Ну да ладно, к делу. Что на этот раз?

— Тебе не рассказали?

Моё удивление вызвало ехидный смешок:

— Я знаю только то, что здесь понадобились мои услуги. Остальное на твоей совести.

Ещё один хороший повод соблазниться и натворить что-нибудь эдакое, благо подробных инструкций никому из нас не давали. Да, собственно, не давали вообще никаких указаний. Поллан, отправив меня на перекрёсток Третьего луча и улицы Проигранной Зари, сказал только, что пришлёт мне в помощь человека, и велел поторопиться, чтобы успеть сделать всё до рассвета. Значит, я должен сам посвятить незнакомца в детали? Но где доказательства, что он именно тот, с кем мне нужно было встретиться?

Словно в ответ на не заданные вслух, но достаточно уместные, чтобы быть само собой разумеющимися, вопросы, темноволосый вытащил из поясной сумки уже знакомый мне пузырь, с размаху шлёпнул им по запястью левой руки, подождал, пока печать превратится в браслет, и посмотрел на меня с нетерпением:

— Итак?

Орёл точно тот же самый, не подделка, а если и фальшивый, то сработанный на сторону тем же умельцем.

— В этом доме находится сосуд, а может быть, и не один, с травяным настоем, несколько капель которого нужно... э-э-а, добыть.

— Украсть, — бесстрастно доправили меня.

— Украсть, — согласился я и протянул парню флакон, любезно предоставленный Гизариусом. — Вот, примерно того же и вкуса и запаха.

Темноволосый выдернул пробку, лизнул горлышко, сморщился и кивнул:

— Это так это. Нужно много настоя?

— Сколько удастся... украсть.

Лекарь говорил, что в вино доливают по половине ложки на бутылку, не больше, стало быть, для разового приворота достаточно совсем немного зелья.

— Известно, где он хранится?

— Точного места никто не знает. Но есть предположение, что нужный нам сосуд находится в спальне женщины.

— Очень полезные сведения! — фыркнул темноволосый. — А поподробнее нельзя?

Можно. И надеюсь, никто не обвинит меня в разглашении тайны.

— Этим настоем поят герцога Магайона. А поит любовница, которую он наверняка не отпускает от себя, так что её спальня где-то рядом с герцогской. Но настой может храниться и в вещах брата любовницы, который тоже не отлучается далеко от влюблённой парочки. Ещё может оказаться так, что настой имеется и у любовницы, и у её брата, но тогда он, скорее всего, будет разным, а для опыта нужен именно тот, что пьёт герцог и...

— Потрясительно! Ты хоть сам понял, что сказал?

Я задумался. Повторил только что произнесённую речь про себя. Нет, вроде всё понятно. О да, с весомой поправкой: понятно мне.

— Извини. Сейчас расскажу всё с самого начала.

— Не надо сначала, пожалей мою голову! — взмолился темноволосый. — Нужно найти такую же водицу, и искать лучше всего в спальне женщины, так?

— В целом да.

— Ну и славно! Чтобы не терять время, начнём поиски, а пока они длятся, если будет желание, потешим себя всякими занимательными историями. Согласен?

— Вполне.

Он удовлетворённо кивнул и запустил руку за пазуху. Под рубахой что-то отчаянно завозилось, раздался тихий писк, в ответ парень успокаивающе тоже что-то то ли свистнул, то ли пискнул, движения полотняных складок прекратились, и по рукаву на плечо темноволосого вскарабкалась... мышь. Самая обыкновенная, из тех, что зимой портят зерно в амбарах.

— Прости, что мешаю тебе спать, моя маленькая, но надо немножко поработать, — заворковал парень. — А потом я угощу тебя твоими любимыми семечками, сможешь есть сколько захочешь!

Мышь сидела спокойно, явно прислушиваясь к его словам, хотя вряд ли могла их понимать. Впрочем...

— Вот, понюхай хорошенечко, запомни и найди в доме такую же воду, она хранится там, где живёт человек из тех, что всегда тебя пугаются.

Он взъерошил кончиком мизинца нежную шёрстку на мышиной голове, осторожно посадил зверька на ладонь и спустил на мостовую рядом с оградой герцогского дома.

— Беги, маленькая моя, мы здесь тебя подождём!

Мышь, как заправский солдат, не заставляя повторять приказ дважды, проскользнула в щель между камнями и скрылась из виду. Темноволосый заметил мой недоумённый взгляд и хихикнул, правда, скорее печально, нежели весело:

— Никогда не видел учёных мышей?

— Признаться, нет. Ты сам её выучил?

Он присел на выступающий из ограды камень.

— Можно сказать и так.

— А можно сказать иначе?

Темноволосый потянулся к продолговатому чехлу на поясе.

— Можно.

— Скажешь?

Он подумал и кивнул, поднимая к губам флейту. Тихая грустная мелодия наполнила ночь вокруг нас, зависла в воздухе на очень долгую последнюю ноту и развеялась сонным туманом.

— Слышал о неурожае в Кромане?

— Признаться, нет. Это было давно?

— Лет двадцать пять назад. Сразу после моего рождения, если быть точным. Лето выдалось дождливым, не удалось запасти на зиму вдоволь зерна и прочего продовольствия, а то, что осталось с прошлых лет, растащили мыши. Кто мог, подался в другие, сытные места, кто не мог, остался, чтобы умереть в родных стенах. Я только-только появился на свет, а у моей матери ни своего молока, ни козьего, да и другой еды толком нету, зато мышей повсюду... по самое горло. Вот она меня и поила мышиной кровью. Всё младенчество поила. Я вроде поначалу капризничал, срыгивал каждый глоток, да только есть всем хочется, даже дитю неразумному, вот и пришлось привыкнуть. Куда деваться-то было? А когда уже вырос, однажды понял, что мыши меня вроде как за своего признают, даже речь мою понимают. Ох и напугал я свою последнюю зазнобу в ту ночь! Ох, как она визжала, когда мыши хоровод вокруг кровати водили...

Флейта снова обменялась с ночной тишиной десятком неразборчивых слов.

— Только с тех пор мне с женщинами не везёт. И всё равно, верю, что хоть одна на свете, да найдётся, что мышей не боится. Как думаешь? Не в глупость верю?

— Нет. Я видел женщин, которые никого не боятся, кроме... — Перед глазами почему-то всколыхнулись чёрные пряди, живущие сразу в прошлом, настоящем и будущем. — Кроме своих мужей.

— Значит, и мне повезёт. Когда-нибудь.

Тебе уже повезло больше, чем многие мечтают. Ты остался жив, когда другие умирали. А мыши... От них больше пользы, чем вреда. Я в это верю.

Тёмный комочек выкатился из-под ограды и застыл в ногах у флейтиста. Тот протянул ладонь, и, когда мышь взгромоздилась сверху, стало заметно, что её живот надулся шариком.

— Ах ты, моя маленькая, справилась?

Могу поклясться, зверёк утвердительно кивнул. Темноволосый опорожнил лекарский флакон и подставил его горлышко под мышиную мордочку. Мышь срыгнула, ухитрившись ни единой капли не проронить мимо, потом отряхнулась, почистила лапками шёрстку, нырнула под рубаху, немного повозилась там и затихла.

— Ну вот, что-то мы раздобыли. Это оно?

— Откуда я знаю? Надо бы попробовать.

Темноволосый сунул флакон мне под нос:

— Так пробуй!

Я отшатнулся.

— Вот ещё! Тут не всё так просто... Ни ты, ни я не должны брать это в рот. Нужен кто-то посторонний.

Парень задумался, пряча флейту в чехол.

— Кто ж станет пить незнамо что?

— Никто, находящийся в здравом уме, не станет. Значит...

Мы переглянулись, одновременно придя к одному и тому же выводу, и хором спросили друг у друга:

— Где здесь ближайший трактир?

Ночь требуется проводить в постели, дабы тело успело отдохнуть от дневных забот, а разум, лишённый необходимости тратиться на телесные нужды, обдумал всё, что случилось в светлое время суток, и пришёл к каким-либо выводам, не обязательно верным и уж совсем не обязательно окончательным, но таким, что позволяют устроить заслуженную передышку. Если же и днём не приседаешь, и ночью не спишь, к следующему утру становишься похож на старую развалину, желающую лишь одного. Покоя.

Хождения от дома Магайона к питейному заведению, от питейного заведения в Опору и из Опоры в «Три пчелы» заняли большую часть ночи, зато меня клятвенно заверили, что ближайшие дни могу полностью посвятить отдыху в ожидании, пока все запасы приворотного зелья будут изъяты из герцогского употребления, а сам герцог путём нехитрых лекарских процедур освобождён от чужого влияния. Кто должен был отдать приказ об обыске и прочих действиях, мне не сказали, но догадываюсь, что эту честь оставили на откуп милорду Ректору, а потому спешно отправили к нему гонца с соответствующим донесением.

Отправиться туда, вернуться обратно... Положим, Ксо может добраться до столицы мгновенно, но насколько быстро ему доставят депешу? Хотя есть ли смысл волноваться? Когда враг известен, пропадает эффект внезапности, врасплох Опора при любом стечении обстоятельств застигнута не будет, стало быть, можно с чистой совестью нежиться в постели. И наивно верить, что у других людей совесть тоже имеется, пока снизу не донесётся гул знакомого голоса.

По лестнице он поднимался бесшумно, но в дверь всё-таки постучал. Странная церемонность, нехарактерная для Борга в обычное время, не показалась мне поводом, достаточным для серьёзных опасений, а потому я беспечно буркнул:

— Чего тебе?

— Спишь? — спросили из-за двери.

— А ты как думаешь?

Я поднял голову и посмотрел в окно. За окном небо начинало стыдливо розоветь, наверное, смущённое тем, что не оставило мне времени на отдых.

— Мне позже зайти?

Пресветлая Владычица! Ну что ему понадобилось от меня спозаранку? С другой стороны, если отложить разговор на потом, времени для сна точно не останется, а так можно успеть соснуть пару часиков днём.

— Нет уж, раз пришёл, заходи.

Я перевернулся на спину, крепко зажмурился, подержал веки закрытыми ровно три вдоха, потом открыл глаза.

Рыжий великан снова выглядел по-другому. Если полгода назад в его чертах преобладали неколебимость и суровая уверенность, два дня назад — искренняя тревога, то теперь передо мной предстал человек, у которого выбили из-под ног опору. Или даже Опору, с большой буквы. Карие глаза смотрели на меня со страдальческим непониманием, как будто мир, знакомый Боргу с детства и прекрасно изученный за время достаточно долгой уже жизни, вдруг повернулся ранее не виденным боком, вызывая замешательство на грани отчаяния. Я испытывал примерно похожие чувства в Элл-Тэйне, когда понял, что ничего не понимаю в происходящем. Но вряд ли у меня и моего старого знакомца были одни и те же причины схватиться за голову.

— Доброе утро.

— Извини, мне не стоило приходить.

Он выдвинул табурет и взгромоздился на него основательнее, чем садятся в седло, стало быть, намечающийся разговор должен был стать долгим и мучительным. Только треволнений ранним утром мне и не хватало! Спасибо, дружище.

— Но ты пришёл. А раз пришёл, может, расскажешь, с какими вестями?

Борг шумно выдохнул, и воздух комнаты наполнился приторным ароматом, хранящим след недавно выпитого вина. Говорят, человек пьёт только в двух случаях — на радостях и с горя, а на счастливца рыжий совсем не походил.

— У тебя что-то стряслось?

— Скажи, ты умеешь понимать людей?

Вот так вопрос. На него трудно отвечать в любом положении, но оставаться лежать как-то совсем уж неловко, так что придётся сесть.

— Скорее я умею делать над собой усилие, чтобы попытаться понять.

И ещё какое усилие! Безжалостно вгоняю сознание в чужие рамки, мну, чтобы придать ему несвойственные ранее формы, калечу, чтобы хоть несколько минут ощущать, чем живёт и дышит тот, кто находится передо мной. Зачем я это делаю? Сила привычки, наверное, потому что никакого разумного основания для подобного издевательства над собой в голову не приходит.

— А ты мог бы понять... меня?

Не с утра пораньше, уж точно. Впрочем, Борг-то, похоже, не ложился, и вполне возможно, в его мире всё ещё продолжается вчерашний день.

— Вообще-то тебе самому это делать намного сподручнее.

Рыжий отвернулся, упираясь взглядом в дверь.

— Я пробовал.

— И каковы результаты?

Разумеется, ответа не последовало, а значит, дело обстоит серьёзнее, чем могло бы показаться. Когда взрослый мужчина начинает капризничать, как ребёнок, он и правда находится в крайней степени отчаяния.

— Что именно ты хочешь понять в себе?

— Почему я изменился.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. На такие нелепые вопросы никогда не удаётся подобрать безболезненный ответ. Можно только попытаться уточнить:

— Что именно в тебе изменилось?

Борг повернулся к столу спиной и опёрся о его край локтями, оказавшись вполоборота ко мне.

— Я вдруг понял, что мне нравится то, что раньше никогда не нравилось.

— Это плохо? По-моему, хуже было бы, если бы произошло ровно наоборот. А то, что тебе нравилось, теперь вызывает отвращение?

Он честно задумался.

— Вроде нет.

— Тогда могу только поздравить: ты расширил пределы своего мира!

— Но как мне теперь узнать, каковы его пределы?

— Зачем это тебе?

— Любой мир нуждается в защите, а как я смогу защищать его границы, если не знаю, где они проходят?

Вот так, прямолинейно до глупости, но необъяснимо притягательно. Так, что не хочешь вдумываться в смысл сказанных слов, а спешишь всем сердцем поверить...

А ведь я завидую тебе, дружище. У моего мира никогда не было границ. Ни одной. Я могу вернуться назад, в дом, где появился на свет, и воспоминания прошлого полностью совпадут с ощущениями настоящего. Я могу двинуться вперёд, неважно, в какую сторону, и даже в самом дальнем уголке земель не почувствую новизны, ни на минуту. Раньше всё было немного иначе, раньше мне верилось в чудеса, таинственные, неизведанные, прячущиеся за каждым поворотом пути. А что теперь? Теперь я знаю, что мир — это плоть драконов, а если знаком с одним из моих родственников, можно считать, что знаком со всеми. Что же касается тех, кто ходит по Гобелену... Они всего лишь живые существа, а значит, подчиняются одним и тем же законам: воюют, влюбляются, растят детей, рождаются, умирают. Да, иногда они поступают удивительнейшим образом, но не перестают быть теми, кем являются, и даже на краю мира человек останется человеком, эльф эльфом, гном гномом. Наверное, так и должно быть. Один я не знаю, кем был и кем буду на следующий день.

— Значит, ты готовишься к войне?

Подбородок рыжего заметно потяжелел.

— Я просто хочу защитить.

Следовало бы спросить, кого или что. Но разве это так уж и важно?

— И что тебе мешает осуществить своё желание?

— Я... Я не понимаю, есть ли у меня такое право.

— Если чего-то страстно желаешь, обычно не задумываешься о том, разрешено это или запрещено. Так настолько ли велико твоё желание?

Карий взгляд, если бы смог, пригвоздил бы меня к постели.

— Ты всё время смеёшься.

— Разве? А мне казалось, что рыдаю.

— Можешь хоть несколько минут побыть серьёзным?

Зачем, дружище? Ты ведь прекрасно знаешь, что разговор со мной, если только он не будет переведён в шутку, причинит тебе много боли. И всё равно стремишься нарваться на удар? Не знаю точно, чего добиваешься ты, но если бы я сам действовал подобным образом, сие означало бы...

Ты ищешь боль снаружи, чтобы победить боль внутри.

— Лучше скажи прямо, что случилось.

Он посмотрел на меня, отвёл взгляд, опустил голову, снова поднял:

— Я влюбился.

Замечательная новость! Кажется, так говорят люди друг другу, когда делятся схожими откровениями? Но мне почему-то не хочется радоваться. Впрочем, и горевать нет никакого проку.

— Бывает.

— Ты не понимаешь...

— Понимаю.

— Она... Она не для меня. Или я не для неё? Неважно! Это не должно было случиться, вот и всё.

— Но случилось.

Я сполз с кровати, подошёл к окну и пошире распахнул ставни. День снова будет жарким, может быть, даже жарче, чем предыдущий, потому что над городом уже поднимается белесая дымка. И когда же случается ещё лучшее время любить, если не знойным летом?

— Я не знаю, что делать.

— Выждать время, если не уверен в своих чувствах.

— Но я... Я уверен.

— И давно это с тобой?

— Со вчерашнего вечера.

Если размышлять логически, то вчера весь вечер Борг находился в штаб-квартире Опоры, занимаясь срисовыванием значков шифрованного текста с белоснежной кожи сестры Королевского мага. Неужели...

— Кто она?

— Зачем спрашиваешь? Ты же и так всё понял.

Хм. Значит, Роллена? Трудно было предположить. В самом деле трудно. Более неподходящую друг другу парочку невозможно представить. Но раз судьбе было угодно свести их имеете, они всё равно какое-то время будут идти по одной троне. И уж лучше долго, нежели коротко.

— Вы... Уже?

Борг едва не поперхнулся:

— За кого ты меня принимаешь?

— За здорового и крепкого мужчину. Я не прав?

— Я же сказал, что влюбился! — Последнее слово он произнёс с благоговением, которому позавидовали бы и боги.

— Влюблённость мешает соединению тел?

Он вскочил и со злостью хлопнул ладонями по столу.

— Со мной такого не случалось... никогда! Я... я боюсь даже дотронуться до неё и в то же время хочу прижать к себе и не отпускать ни на миг.

Какие знакомые слова. Вернее, какие знакомые чувства. Желать коснуться хоть кончиками пальцев и понимать, что не можешь себе этого позволить. Потому что она ещё не сказала «да». Так и не сказала «да»...

— Я ведь много раз видел её при дворе, издалека, правда, но мне и не хотелось подходить. Да, она красивая, очень красивая, но меня к ней, веришь, ни разу не тянуло, а вчера, когда она вдруг оказалась рядом... когда прижалась ко мне, словно прося о помощи... Я не знаю, что произошло. Не понимаю. И от этого мне больно, больно внутри, вот здесь, понимаешь? — Рыжий стукнул себя кулаком в грудь.

Понимаю. А ещё догадываюсь, что, даже если предложить тебе быстрое и надёжное избавление от такой боли, ты не согласишься. Ни за какие сокровища мира. И я не соглашусь.

— Нужно время, Борги. Немного времени. Или много.

— И что потом?

— Потом ты всё поймёшь точно.

— Уверен? Сам-то пробовал?

Не один раз. И, что забавно, с каждой новой попыткой словно самостоятельно набираясь опыта, промежуток, необходимый для принятия решения, сокращался всё больше и больше, пока не стало достаточно одного-единственного взгляда.

Взгляда в пепельно-серые глаза.

— Да.

— И как сейчас? Понимаешь, любишь или нет?

— Понимаю.

Утренний ветерок стих окончательно, и в наступившем безмолвии хрипловатое приветствие гройга прозвучало со двора, как гром:

— Доброго дня, прекрасная госпожа! Что вам угодно в моих скромных владениях?

— Мне угодно видеть моего супруга.

Смысл сказанного дошёл до меня лишь спустя вечность, потому что звуки голоса, раздавшегося снизу, жили в трёх временах одновременно.

В прошлом.

В настоящем.

В будущем.

«Мне угодно...» пронзило начало летнего дня, пронеслось сквозь и без того тёплый воздух, ещё сильнее раскаляя всё, что успевало задеть своими стремительными крыльями.

«Видеть...» было напитано леностью рассеивающейся ночи, покорно сдающей бразды правления юному утру.

«Моего супруга...» ускользало, как дымка поднимающегося над водой тумана, который, кажется, ещё чуть-чуть, и можно будет сжать в ладонях, но момент обретения никак не желает наступать, всё дальше и дальше убегая к горизонту будущего, возможному и недоступному.

— Супруга? О ком вы говорите, прекрасная госпожа?

— Это ко мне!

Самому показалось, что крикнул, до ушей долетело что-то сдавленное, больше похожее на стон, но меня услышали, потому что вскоре на лестнице раздались шаги, лёгкие, неторопливые, нерешительные и всё же не замедляющиеся.

Нужно было подбежать к двери, распахнуть её, поклониться нежданной гостье, приветствовать... Словом, следовало выполнить множество действий, которые могли бы успешно скрыть замешательство и удивление. Обязательно нужно было. Но я никак не мог заставить себя сделать шаг из прошлого в настоящее. Тот шаг, на который решилась она.

Россыпь жемчужин в бездонной черноте волос, словно звёзды на небе, но не те, что ярко мерцают в полуночи, а те, что мягко греют своим светом сердце, замершее в ожидании рассвета. Пепельно-голубой шёлк платья окутывает стройную фигуру, как дым, и кажется, что стоит подуть, и его невесомые клочья улетят прочь, обнажая...

— Ты никогда не говорил, что женат, — оторопело укорил меня Борг, глядя на женщину, королевой переступившую порог комнаты.

Королевой, у которой мог быть и был всего лишь один подданный. Я.

Не говорил? Да я и сам не знал. Вернее, знал, но не верил. И сейчас не верю. Не могу.

— Договорим как-нибудь потом, хорошо?

Вопрос растворился в воздухе, так и не дождавшись ответа с моей стороны. Рыжий вспомнил навыки полевого агента и скрылся с глаз так стремительно, что я не заметил его исчезновения, но сразу почувствовал: мы остались наедине. Мы? Нет, всё ещё не вместе, а по отдельности. Я и Шеррит. Шеррит и я.

— Почему ты...

Пришла? Дурацкий вопрос! Просто решила прийти, и никто не смог бы помешать ей. Никто бы не посмел помешать.

— Почему ты назвала меня...

Слово упорно не хочет слезать с языка, цепляется сотней крохотных крючков, и выдрать его из меня можно только с кровью, но женщина, пришедшая вместе с утром, почему-то не хочет кровопролития и спешит ответить:

— Потому что для тебя у меня нет другого слова.

Не любимый, не ненавистный, не презираемый, не драгоценный... Просто супруг. Бесстрастное, равнодушное, обязывающее и принуждающее. Но кого? Её или меня? А может быть, нас обоих? Цепь, сковывающая навеки? Я больше не хочу оков! Ни для кого на свете. Я только-только получил возможность быть свободным, а на меня снова надевают ошейник?

Пусть. Согласен на всё что угодно, если с глади глядящих на меня серых озёр сойдёт лёд усталой обречённости. Но он только крепнет, тяжелея с каждой минутой...

— Тебе велели прийти?

— Разве это важно? Я не могла поступить иначе.

«Я не могла не попробовать тебя убить» — вот о чём она говорит, и я согласно киваю, прежде чем осознаю суть, прячущуюся за словами, а потом, уже зная и понимая, киваю ещё раз, намного увереннее. Хотелось бы ободряюще кивнуть, сказать, что никто не мешает совершить ещё одну попытку, которая непременно окажется удачной, ведь жертва будет вполне счастлива сознавать, что своей смертью освобождает убийцу от рабства... Хотелось бы. Но ещё больше хочется смотреть в серые озёра, спокойные, принявшие свою судьбу, смотреть и продолжать хотя бы надеяться, если верить по-прежнему невозможно.

— Я не хочу лишать тебя свободы.

— Это не в твоей власти. И не в моей.

Она права. Нити Гобелена переплелись причудливым узором, ставшим приговором на двоих. Но я привык терпеть боль, а почему должна страдать Шеррит? Почему в уголках её глаз сверкнули... Слёзы? Нет, ты не должна плакать, драгоценная! Ни сейчас, никогда!

Как говорил Борг?

Обнять, прижать к себе и не отпускать ни на миг?

Я знаю границы моего мира.

Я могу защитить их.

Я никому не позволю причинять боль моему миру!

Пустота рванулась наружу через двери, открытые яростью, наполнила пространство вокруг меня своими алчными языками, но не остановилась, как бывало прежде, послушная и покорная моей воле, а продолжила свой путь. Путь разрушения.

Вот невидимое лезвие чиркнуло по ножке стола, и тот начал заваливаться на сторону. Вот жалобно заскрипела, повиснув на одной петле, ставня. Вот в досках пола пролегли борозды, оставленные когтями зверя, никогда не виденного глазами живых.

Я смогу защитить мой мир!

Сотни вихрей, втягивающих в себя древесную труху, обрывки ниток и пыль штукатуренных стен, заплясали по комнате, сталкиваясь друг с другом, чтобы в конце концов слиться воедино, окружая меня и Шеррит.

Шеррит...

Она не сводила с моего лица взгляда, в котором отчётливо читался страх. Ужас, нарастающий с каждой минутой. И всё же дочь Дома Пронзающих не двигалась с места. А потом, словно достигнув последнего предела прочности, в какое-то незаметное ни миру, ни богам мгновение серые озёра перестали бояться, превратившись... В зеркала, отразившие мой взгляд.

Ярость. Боль. Отчаяние. Упрямство. Пусть всё вокруг идёт фрэллу под хвост, но сколько же можно убегать от себя? Сколько можно душить собственные желания и стремления? Всё будет разрушено? Пусть! Но каждая пылинка руин будет нести на себе мой след, след моей души! Каждая горстка праха...

Край вихря прошёл совсем близко от Шеррит, задевая подол платья, и в воздух взметнулся серый шёлковый пепел. Пепел истины.

Я убиваю её. Я убиваю нас обоих. И даже если моя супруга согласна разделить со мной один путь, я не хочу умирать, пока... Не научился любить.

Серые зеркала снова наполнились страхом, но теперь уже моим. Убранства комнаты на втором этаже трактира «Три пчелы» больше не существовало, и вихрь Пустоты жадно облизывал стены, пробираясь всё дальше и дальше по Пластам реальности. Ещё немного, и весь дом развалится на части, погребая под собой виновных и безвинных, но, что ещё важнее, навсегда лишая меня шанса узнать что-то новое. И пусть отчаянная попытка потерпит неудачу, я должен попробовать, а не малодушно отказываться от неё.

Хватит! Прекрати! Вернись обратно!

Пустота повела сотнями ушей, мотнула десятками морд, но не остановила свою беспощадную жатву.

Возвращайся, кому сказал!

Вихрь игриво потёрся о мои ноги, оставляя топорщащиеся обрывками нитей дыры на штанах.

Нет, мы не играем, время игр закончилось!

Пустота недовольно замедлила бег, но только чтобы в следующий миг начать новый танец, ещё безумнее.

Я не буду больше просить тебя, не жди. Ты приходишь в этот мир по моей и только по моей воле, значит, я — твой господин, отныне и навеки, а слуга всегда знает своё... А ну, на место!

И Пустота расхохоталась. Победно, торжествующе, словно всю вечность от начала времён ждала именно такого приказа. А может быть, ждала, что однажды найдётся тот, кто решится ей приказывать. Расхохоталась, распалась на множество крошечных вихрей и...

Ринулась ко мне, неся вместе с собой колкие слёзы разрушенного настоящего.

Словно тысячи пчёл вонзили свои жала, а потом выдернули, вспарывая мою кожу. Всё вокруг горит. И я горю. Нужно потушить этот огонь, потушить... Но чем? Нужна вода? Вода... Что такое вода? Память ворочается медленно-медленно, скрипя, словно заржавевшие петли. Вода. Это что-то текучее, неугомонное, похожее на... Кровь.

Она брызнула сквозь бесчисленные порезы, долетая до изъеденного Пустотой платья Шеррит и оставляя на сером шёлке тёмно-красные следы.

Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать, но это единственное, на что я способен...

Она протягивает руку, касается моей щеки, и на нежной коже белоснежных пальцев тоже проступает кровь. Её кровь.

— Пожалуйста, уходи.

Я не трушу и не малодушничаю, не думай. Это самая искренняя и смиренная из просьб, когда-либо нуждавшихся в исполнении. У меня больше нет сил. Самый страшный зверь загнан в логово, но то, что осталось, всё равно смертельно для магии твоей плоти и души, бесценная моя. Понадобятся замки и засовы, сложенные из расстояний и времени, чтобы всё вернулось на круги своя. Хотя бы вернулось...

— Уходи.

Лужица крови на полу становится всё больше и больше, и если я потеряю сознание...

— Уходи, прошу тебя.

— Повторенное трижды подлежит немедленному исполнению, — глухо замечает Ксаррон. — Тебе лучше уйти, Шерри. Сейчас лучше уйти.

Она хочет качнуть головой, не соглашаясь, но, видимо, находит во взгляде моего кузена ответ на незаданный вопрос, покорно поворачивается и распадается тремя призраками, каждый из которых живёт лишь в своём времени.

— Ну разве можно быть таким беспечным?

Ксо подхватывает меня под руки, вглядывается в мои глаза перед которыми всё плывёт, качаясь на волнах усталости.

— Тебя хватит сейчас на Саван?

Хватит или нет, какая разница? Отправиться в небытие, носящее последние силы, всё равно лучше, чем видеть, как Пустота покрывает узорами ран драконью плоть.

Слышишь, драгоценная?

«Слы... шу...».

Она ответила без малейшей паузы, но словно очутилась вдруг настолько далеко от меня, что голос больше походил на эхо, каким-то чудом всё же пробравшееся сквозь бесчисленные Пласты пространства, хотя и потратившее на это путешествие едва ли не все силы.

Я должен был бы испугаться. Наверное. Но забытье успело захватать меня в плен раньше, чем страх.

Киан смахнул с кухонного стола несуществующую пыль и со всей возможной торжественностью спросил:

— Подать к бульону сушёные хлебцы?

Я представил, как щетина колючих крошек скребёт моё горло изнутри, и отрицательно мотнул головой.

— Ещё что-нибудь пожелаете?

Мне часто задавали подобные вопросы. Собственно говоря, любого из разумных существ, бродящих под лунами этого мира, время от времени спрашивают о желаниях, потому что способность нуждаться в чём-то неочевидном ни на первый, ни на второй взгляд, присуща только сознанию. С телом всё обстоит гораздо проще: о необходимости утолять жажду, голод и прочие естественные потребности оно сообщает регулярно и без туманных намёков, рапортуя, как добросовестный служака. Но едва лишь право желать уступается сознанию, начинается полная неразбериха.

Я посмотрел на вечно сосредоточенного оборотня. Пожелаю? Пожалуй, да.

— Скажи, ты бывал влюблён?

Киан совершенно серьёзно кивнул:

— Да.

— И тебе... отвечали взаимностью?

Глаза оборотня непонимающе мигнули. То ли он не представлял себе, как любовь может возникать без ответа, то ли удивился, что меня интересуют вещи, о которых, в общем-то, не слишком часто говорят вслух.

— Ты намерен опрашивать каждого, кто подвернётся под руку? И с какой целью, позволь узнать? Будешь считать отказы и согласия?

Пока вопросы горохом скороговорки сыпались на мой затылок, Ксаррон, измотанный, но словно удовлетворённый тяжёлой и продолжительной работой, успел плюхнуться на стул напротив меня и хитро сощуриться, ожидая ответной реплики и даже не допуская, что я могу промолчать или вовсе гордо и неприступно выйти из кухни.

Впрочем, куда и зачем мне уходить? Несколько часов назад открыв глаза в уже хорошо знакомой комнате ректорского особняка, я почувствовал себя виноватым. Нет, не в причинении вреда имуществу гройга. И не в нанесении ран собственной супруге, телесных и душевных. Я снова что-то сделал не так. Что-то неуловимое, необъяснимое, невероятное, но необходимое. Я знал: даже если вернуть прошлое и повторить всё с самого начала, пройду точно той же тропкой, след в след, но именно это знание смущало, тревожило и теребило совесть. Иного дано не было, но, может быть, именно потому, что я попросту не представляю себе нечто по-настоящему иное?

Пустота внутри и снаружи настоятельно требует заполнения. К сожалению, в таких делах Ксаррон не советчик и не помощник, призвание моего кузена — крохотные стежки интриг, вьющиеся по ткани бытия, и всё, на что я могу рассчитывать, это разрозненные сведения, полноту которых обычно надо проверять и перепроверять. Но раз уж мой предыдущий собеседник при первой же возможности охотно уступил своё место новому, придётся довольствоваться тем, что есть.

— Считать? Это не приходило мне в голову... Но можно и посчитать. А ты, к примеру, ответишь?

Изумрудные глаза смешливо сверкнули:

— Да.

Наступившее молчание предполагало следующим мой ход, который я покорно сделал, выжидательно приподняв брови:

— И?

— Я ответил. Сразу на все заданные вопросы. И если ты хоть немного поразмыслишь, то поймёшь, что такой ответ подходит на все случаи жизни. Ведь он не обязательно должен быть правдивым.

Ответил? Да.

Влюблён? Да.

Взаимно? Да.

И при этом одно, а может, вся троица коротких словечек только притворяется подтверждением, на самом деле означая обратное. Любопытно и познавательно смотреть, как кузен беседует со своей матушкой, а вот самостоятельно толковать иносказания Ксаррона — занятие весьма трудоёмкое.

Итак, кузен мог солгать? Мог. Но я знаю, что он влюблён в мою сестру, значит, первый вопрос снимается с рассмотрения. Что же касается взаимности... Магрит не пускала бы рыжего насмешника на порог Дома, если бы не благоволила его шуткам. Итак, две победы на двух фронтах, и победитель получает... всё?

— Ты хорошо знаешь женщин, Ксо?

Рыжие пряди всколыхнулись игривой волной.

— Ни один мужчина в здравом уме никогда не заявит, что знает женщин.

— А всё же?

Ксаррон с удовольствием вдохнул пар, поднимающийся над чашкой бульона, принесённой оборотнем, и заключил фарфоровый бутон в замок своих ладоней.

— Тебя интересует что-то определённое, ведь так?

— Наверное.

— Что ж, попробую ответить. Если твой вопрос будет иметь смысл.

Ещё одна неразрешимая задача? Для меня имеют смысл все вопросы, рождённые моим сознанием, даже те, ответ на которые возникает раньше, чем слова успевают слететь с языка. А вот для Ксо... Впрочем, я всё равно ничего не теряю.

— Зачем приходила Шеррит?

Кузен задумчиво покатал глоток бульона во рту.

— Тебе виднее.

— Может быть. Должно быть. Но я не понимаю. Не могу понять.

— А хочешь?

Нет. Ни в коем случае. Никогда. Это знание относится к разряду запретных, и, став его обладателем, я уже не смогу вернуться к привычному блаженному неведению, а значит, окажусь... Счастливым или несчастным? Если бы можно было быть уверенным заранее!

И всё же от прозрения никуда не спрятаться. Боль, радость, какая разница? В любом случае стены кухни покинет уже другой «я», неотличимый от прежнего только внешне. Потому что так надо.

— Мне нужно знать.

Ксаррон улыбнулся. Той самой улыбкой, которая, по словам Магрит, всегда означала, что кузен не просто задумал каверзу, но и продумал, какие последствия она за собой повлечёт, а также заблаговременно просчитал меры, необходимые для устранения всего неприятного и нежелательного, что может получиться.

— Ты хорошо помнишь, что произошло в том захолустном поместье?

— Да. Помолвка Элрона.

— Не только. — Он сделал многозначительную паузу. — Ещё до начала обряда ты сделал предложение Шеррит.

Разве? Помню водоворот ощущений, захвативший меня. Помню кровь, текущую по спрятанной за спину руке кузена. Помню... Всё, кроме смысла происходящего.

— Предложение?

— Именно так.

Ксаррон откинулся на спинку стула и подставил рыжину своих слегка взлохмаченных волос под гребень в руках Киана.

— Но я же видел, как это делал Элрон! Ничего похожего со мной не происходило.

— А похожего и не могло быть. Все драконы разные, а ты разнее всех прочих.

— Ксо, это не смешно.

— Знаю. Но раз уж ты хочешь подробностей... — Сверкающий изумруд глаз скрылся под смежёнными веками. — Драконы влюбляются только раз и любят всю жизнь. Кто-то из существ подлунного мира посчитал бы это скучным, а люди и вовсе возроптали бы от подобной несправедливости, но нам в самом деле не нужно большего. А знаешь почему? Что происходит, когда два дракона сливаются воедино?

— Если взять для примера другие расы, то... Рождают третьего?

— Не просто третьего, — качнул головой Ксо. — Они расширяют мир.

Расширяют? Невероятно... Но может ли быть иначе? Гобелен состоит из плоти драконов, и когда появляется ещё один, значит, нити нового утка начинают свой бег по основе, создавая доселе неведомый и не существовавший узор. С каждым новым рождением мир становится всё больше и больше, больше и...

— Это часто происходит?

— Как видишь, нет.

— Но почему? Из-за страха появления Разрушителя? Так вот он я, давно уже здесь. Но сколько драконов родилось за это время?

— Только один, при рождении которого ты присутствовал.

— И всё? В чём причина вашей медлительности? Вам же нечего бояться сейчас! Даже если завтра мне грозит смерть, вы всегда сможете укрыться в том из потоков, где время течёт в сотни раз быстрее, и успеть...

— Расплодиться и размножиться, — бесстрастно закончил свою мысль кузен. — Да, мы сможем. Собственно говоря, мы бы так и поступили, если бы... Ты знаешь, из-за чего началась первая и единственная война драконов, унёсшая сотни жизней?

— Нет. Во всех книгах библиотеки не было ни единого упоминания.

— Ещё бы! Кто ж доверит величайшую тайну иному носителю, чем память? — презрительно фыркнул Ксо. — Величайшую тайну и величайший стыд.

— Стыд?

— Мы ведь так и делали. Плодились, когда желали этого. Громоздили всё новые и новые земли друг на друга, поднимались всё в новые и новые небеса... Но однажды вдруг выяснилось, что мир отнюдь не безграничен.

— И как всё это относится к...

Кузен сцепил изящные пальцы в замок и сжал так, что костяшки не побелели, а посинели.

— Когда два дракона рождают третьего, они отдают ему каждый часть своей плоти, часть уже некогда связанных нитей Гобелена. Но это много меньше даже половины взрослого существа, всего лишь кокон, хранящий искру сознания от ветров пространства, пока она основательно не разгорится, а остальную материю для своей плоти новорождённый забирает сам, сколько сможет или сочтёт необходимым. Из Купели.

— Значит, там находятся...

— Свободные нити.

Но откуда они могли взяться? Ведь Ксаррон сказал, что война разгорелась именно из-за того, что драконам стало тесно в подлунном мире. А если он не врёт...

— Эти нити, они...

— Останки поверженных.

Мечты. Надежды. Боли. Радости. Проклятия. Разочарования. Всё, что не смогло, не захотело или насильно не было допущено к продолжению существования, свалено в общий котёл. Питательная похлёбочка, ничего не скажешь.

— Вы строите новый мир из праха старого?

Кузен посмотрел прямо мне в глаза, и, пожалуй, я никогда раньше не мог представить, что изумрудный взгляд способен наполниться такой мукой.

— Нам не дано иного.

Где-то я уже слышал эти слова, совсем недавно. Ах да, в собственном сознании. И всё же не могу удержаться и не предположить:

— Но когда-нибудь...

— Купель иссякнет.

— И снова начнётся война?

Кузен зябко поёжился.

— Не приведи Пресветлая Владычица! Я не хочу убивать. Даже тех, кто оказался глупее и несдержаннее меня.

Не хочешь, потому что не можешь представить себе смерть родственника. Не хочешь, потому что никогда не сражался за свою жизнь и за жизнь своей возлюбленной. Но когда время придёт, а обстоятельства прикажут, ты просто сделаешь то, что должен. Разрушитель ведь тоже не хотел убивать твоего отца.

— А я думал, что вы с Магрит медлили только потому, что боялись явления Разрушителя.

Взгляд Ксо заметно помрачнел.

— Мы могли создать новый мир в любой момент после твоего рождения. Создать десятки, сотни новых миров. Мы могли вычерпать всю Купель дочиста, и никто не посмел бы вмешаться по крайней мере поначалу. А потом... потом было бы уже поздно. Но мы не хотели развязывать войну. Не хотели нарушать правила, под которыми подписывались сами.

— Что за правила?

— Порядок деторождения. Своего рода очередь, и наше место в ней тоже указано. Не столь далёкое, чтобы злиться на весь свет, но и не столь близкое, чтобы жить предвкушением.

Ну, хоть одна хорошая новость за всю беседу! Они таки будут вместе и будут радоваться первому крику собственного ребёнка. Неизвестно только, на моём веку или нет, но если это хоть сколько-нибудь может зависеть от меня, постараюсь прожить подольше.

Два мира, сливаясь, порождают третий. Как это, должно быть, прекрасно. И мои родители, зачиная меня... Или...

— А как было со мной? Я же не несу в себе ни единой нити, я прохожу сквозь них. Но это означает, что мне не создать новый мир.

Ксаррон задумчиво куснул губу.

— Ты дракон, но твоё предназначение состоит в чём-то другом. Пусть кто-то называет тебя проклятием и карой нашего рода, но мне всё видится немного иначе. Кто знает, может быть, Разрушители необходимы, чтобы Купель не иссякала?

Чтобы удерживать драконов от бесконечного размножения, а при особой надобности развеять прахом пару-тройку зарвавшихся наглецов, обеспечивая строительный материал для следующих поколений.

И ради этого я убил свою мать?

Ради того, чтобы кто-то другой мог появиться на свет?

Ради... жизни.

Боги, вас самих следовало бы проклясть. Самым страшным проклятием, когда-либо существовавшим в мире. Но если задавить в себе ярость, хотя бы на несколько минут, если утихомирить ненависть и посмотреть с другой стороны...

Появление Разрушителя было не карой, а бесценным даром. Пока он живёт, драконы могут черпать из Купели и расширять существующий мир, когда уйдёт — жить в равновесии, и так без конца и без края. Боги наказали своих первенцев, но дали им возможность выжить. Да, ценой жестоких ограничений, но они, как ушат холодной воды, заставили задуматься над совершёнными ошибками, и если исправить содеянное уже невозможно, то в силах Повелителей Небес не повторять старые глупости. Драконы узнали и хорошо изучили лик Зла, теперь есть надежда, что и лик Добра не останется в неизведанной тени.

Разумно. Действенно. Без лишних хлопот. Ни злиться, ни даже рассердиться не получается. Кукла на ниточках, которую то вынут из сундука, то снова спрячут в пыльной темноте, но сами кукловоды — рабы её нелепого танца над бездной времени.

И всё же почему...

— Почему меня не лишили возможности влюбляться?

Ксаррон удивлённо расширил глаза:

— Потому что так сделать попросту невозможно, и не только с тобой, а с любым живым существом. Это свойство, само по себе рождающееся на стыке плоти и сознания и неспособное подчиняться. Вообще неспособное, понимаешь?

— Оно опасно.

— А любовь смертоноснее всех прочих чувств, уж можешь мне поверить!

— Я не должен любить.

— Это твоё право. Неотъемлемое. Хочешь — люби. Не хочешь — не люби.

— Я серьёзно, Ксо!

— Я тоже. — Он устало подпёр голову рукой. — Либо это случается, либо нет, но избежать любви нарочно никому ещё не удавалось.

— Ты сказал, что я сделал Шеррит предложение.

— Верно.

— Но как у меня могло получиться, если я и сам не понимаю, что творил?

Кузен улыбнулся уголками рта:

— Попробую объяснить, как всё это происходит. На собственном опыте, разумеется, но не думаю, что суть процесса существенно разнится в зависимости от участников. Когда встречаются драконы, предназначенные друг другу, их обоих охватывают схожие чувства, среди которых преобладает уверенность. Вот мой муж. Вот моя жена. Сомнений в таких случаях не бывает, а раз сомнений нет... Как правило, более церемонные натуры оставляют признание до традиционной встречи, свидетелем который ты был. Более нетерпеливые приступают к делу немедленно. Мужчина предлагает, женщина... Ну, скажем, соглашается. Впрочем, в редких случаях бывает и наоборот, это не имеет особого значения. Главное, что представляет из себя предложение как таковое. Помнишь элроновское?

Разве можно забыть? Горы, степи, леса, коврами расстелённые на сотни миль, сверкающие нити рек и глаза озёр, неприступная синева неба... Целый мир.

— Помню.

— Каждый из нас предлагает избраннице не много и не мало, а всего лишь себя. Свой мир. Кстати, она может и отказать, если поймёт, что не способна сплести собственные Нити с предложенными. Так тоже бывает, к сожалению. И это самая страшная трагедия, которая может случиться. Но тебе повезло.

— Разве?

Ксо наклонился над столом, несмотря на раздражённую попытку Киана удержать рыжие пряди, и заговорщицки прошептал:

— Она не отказала.

— Потому что пришла?

— Да, потому что пришла.

— Но что я мог ей предложить? Вернее... Что я предложил? Ты видел?

— Свой мир, что же ещё? И я... — Кузен виновато пожал плечами. — Не видел. Первое признание в любви — таинство только для двоих. Но если она согласилась, значит, готова принять тебя.

Куда принять? Как? Малейшее моё прикосновение ранит её, не говоря уже о составляющей плоть дракона магии, исчезающей бесследно! Разве мы можем быть вместе?

Но Ксаррон уже не смотрел в мои глаза, продолжая с мечтательной грустью:

— Шеррит пришла, чтобы помолвка состоялась. И... она таки состоялась.

— Помолвка?!

Она пришла, и она... Осталась. Она постаралась принять мой мир, такой пустой, такой неопределённый, такой... Огромный. Ей было страшно смотреть в пасть Пустоты, но и отступить было некуда.

Я не могу простить её. Не могу простить попытку убийства по одной странной причине, естественной и необъяснимой одновременно. Невозможно простить за то, в чём не можешь винить. Ведь нет никакого смысла ненавидеть свою правую руку только потому, что она — не левая.

— Я не думал, что мы...

— А ты вообще о чём-нибудь думал, когда крушил трактир? Кстати, мне пришлось немало потрудиться, разбирая хаос порванных тобой Нитей. Хорошо ещё, что Виллерим находится в моих владениях и нет нужды просить у кого-то понимания и помощи, иначе...

И как я мог забыть? «Три пчелы», втянутые в воронку беснующейся Пустоты. Трактир должен был рухнуть. Он и рухнул бы, если бы Ксаррон припозднился хоть на минуту.

— Прости, я не понимал, что творю.

— Даже если бы и понимал, не мог бы поступить иначе! — Кузен щёлкнул меня по носу. — Только впредь для демонстрации своих чувств выбирай более пустынные места, хорошо? Потому что барханы легко восстановить в первозданном виде, а подбирать возраст штукатурки гораздо сложнее.

Тратить время и вытягивать из собственной плоти новые Нити, чтобы починить сломанное... Не слишком ли велика честь для обыкновенного питейного заведения?

— Мог бы просто дать трактирщику денег. Например, столько, чтобы можно было снести старое питейное заведение и соорудить новое. Казна Академии не обеднела бы, верно?

Кузен нахмурился, правда, через мгновение, словно вспомнив, что наши с ним кладовые знаний пополняются из совершенно разных источников, рассеянно кивнул:

— Не обеднела бы. Но ожидание в течение месяца или двух, пока домостроители справлялись бы со своим делом, нанесло бы ущерб не только и не столько Академии, а всему Западному Шему.

— Каким образом?

— Трактир служит местом встречи с полевыми агентами. Или ты думаешь, настоящий гройг обосновался бы на материке без уважительной причины?

— Мало ли что бывает на свете?

— И мало, и много бывает. Но против своей природы живое существо преступает лишь при крайней надобности, — наставительно подытожил Ксо.

— Скажи честно: ты предложил, а он не смог отказаться, да?

Тонкие губы растянулись в мечтательной улыбке:

— Кто же из гройгов откажется послужить во славу Драконьих Домов?

Это точно. Гройги — народ, выросший под чутким оком Старой Гани и по собственной воле живущий почитанием одного из драконов, пусть и являющегося таковым больше на словах, нежели на деле. А что ещё важнее, островитяне не приучены соперничать друг с другом доблестью, проявленной на поле боя или в мирном труде, а стало быть, о поручении, данном одним из Повелителей Небес, станет известно только с драконьего дозволения или же никогда. Собственно, благодаря упомянутому свойству характера гройги много предпочтительнее даже тех же эльфов, неспособных удержать язык за зубами, если речь заходит о подвигах и славе. Впрочем, что взять с детей?

— Я очень много напортил?

— Серединка на половинку. Ничего непоправимого по крайней мере не случилось.

— Могу чем-то загладить свою вину?

— Лучше забудь, потому что от твоих действий вреда бывает больше, чем пользы. Хотя... — Ксаррон осторожно помял виски кончиками пальцев. — Нам всё же стоит кое о чём поговорить. Правда, не здесь.

Киан оскорблённо сделал вид, что вовсе не слушает разговор, происходящий за кухонным столом, но кузен только махнул рукой:

— Можешь обижаться сколько влезет, мы всё равно пойдём наверх, потому что без наглядного пособия не обойдёмся, а просто так таскать его по дому несколько затруднительно.

Когда первый из трёх лестничных пролётов остался позади, я воспользовался любезностью Ксо, плавно сменившего тему беседы, и спросил, стараясь ещё дальше отодвинуть собственные переживания:

— Как себя чувствует герцог?

— А как может себя чувствовать старый усталый человек, да ещё переживший, мягко говоря, не самые спокойные дни своей жизни? — усмехнулся Ксо. — Не слишком счастливо.

— Я не об этом. Его полностью удалось избавить от приворота?

— Если ты имеешь в виду ворчанку в его крови и плоти, то да. Пара дней особого стола, опять же всякие травки-муравки... Знакомый тебе лекарь хорошо знает своё дело.

Гизариус? Не сомневаюсь. Но тем не менее отрадно слышать. Значит, зелье можно выгнать из тела, не нанося вреда. А как обошлись с разумом?

— Приворот перестал действовать сразу же?

Ксаррон остановился и обернулся, внимательно изучая выражение моего лица.

— Нет. И думаю, ты знаешь почему.

Конечно, знаю. Кровь можно очистить от малейших следов яда. Быстро или медленно — зависит уже от мастерства лекаря и жизненных сил пострадавшего. Однако чтобы биение сердца вернулось к прежнему ритму, тоже необходим некоторый промежуток времени, и мне почему-то кажется, что он способен растянуться до целой вечности, ведь узники не всегда стремятся вырваться из оков.

— Но сейчас всё уже позади?

— Мы питаем на это надежду, — сухо ответил кузен и продолжил восхождение на второй этаж.

Вот так. Никакой уверенности, одна лишь надежда. Если даже Крадущийся поминает имя всеми обожаемой, но неуловимой дамы, на деле всё серьёзнее, чем могло показаться сначала.

— Но герцог ведёт себя как прежде?

— По свидетельству близких к нему людей? Да.

Уже хорошо. Не думаю, что Магайон стал бы лукавить, притворство не в его характере. Он не скрывал свою влюблённость, значит, скорее всего, не стал бы скрывать и то, что чувство осталось неизменным.

— А женщина?

— Что женщина?

Я не мог видеть лица Ксо, но по тону голоса чувствовалось, что кузен не рад заданному вопросу.

— Как поступили с ней?

— Почему ты спрашиваешь обо всех, кроме главного преступника?

Ах да, названый братец Меллы... Вот как раз его судьба волнует меня менее всех прочих.

— А должен?

— Скажем, ты мог бы поинтересоваться целями, которые он преследовал, а я бы ответил, что нам не удалось ничего выяснить по причине... Догадаешься сам?

Если милорд Ректор начинает ехидничать, значит, оправдались самые печальные предположения.

— Он умер?

— Какая поразительная проницательность! — Ксаррон свернул с лестничной площадки в галерею второго этажа.

— Сам убил себя?

— На теле не было следов насилия.

— Яд?

— Ничего похожего. Сердце просто остановилось.

— Такое бывает. От страха, к примеру.

— Бывает, — согласился кузен. — Но уж очень не вовремя. У парня хватило смелости заявиться в столицу и прибрать к рукам одного из влиятельнейших аристократов королевства, а тут вдруг испугался? Он ведь даже не предпринял попытки убежать, когда стража пришла в дом герцога. И не стал сопротивляться при аресте, словно...

— Словно знал, что ему всё равно не придётся говорить.

— Именно.

Ксо распахнул широкие створки и переступил через порог большого и очень странного помещения. В каком-нибудь другом богатом доме я бы решил, что оно предназначено для танцев — любимого времяпровождения придворных красавиц, юных и не очень, но в доме ректора Академии совершенно пустой зал вызывал закономерные вопросы. Ни стульев, ни столиков, ни шкафов, даже стены и те пустые. Кроме одной, почти на всём своём протяжении закрытой ковром, на котором чьи-то умелые руки выткали удивительной точности карту Западного Шема.

— Ты ведь что-то знаешь, а, Джер?

По крайней мере думаю, что знаю. Но и мнимой уверенности иногда бывает достаточно, верно?

— Зачем мы пришли сюда?

Кузен изящно встряхнул кистью и, словно шулер из-под манжеты, скинул в ладонь невесть откуда взявшееся, но уже хорошо знакомое мне кольцо.

— За ним. Можно сказать, оно привело нас сюда.

— Кольцо полевого агента?

— Да. Посмотри на узор повнимательнее. Видишь сплетение линий?

— Что в нём особенного?

— Оно не повторяется более ни на одном кольце, потому что...

Ксаррон щёлкнул пальцами, и ковёр, собираясь упругими складками, медленно пополз вверх, открывая взгляду...

Ту же самую карту, только нанесённую на штукатурку стены. Но в отличие от тканого изображения рисованное было расчерчено клетками разного размера, в каждой из которых на фоне лесов, полей, рек или гор виднелись разноцветные кругляшки. Подойдя к стене почти вплотную и всмотревшись в ближайший ко мне восковой комочек, я увидел на белой поверхности чёткий оттиск.

Узор с кольца? Да. Или очень похожий на него. Значит, в одной из этих клеток непременно должен отыскаться и тот, что оставил умерший полевой агент, отправляясь на задание?

Ксаррон, словно прочитав мои мысли, указал рукой в сторону северо-западной части карты:

— Верхнее течение реки под названием Тэйн. Он должен был быть там.

Точно. В клетке, охватывающей большую часть реки и прилегающей территории, размещался кругляшок с нужным нам оттиском. Теперь мы знаем, откуда пришёл полевой агент. Но на какой миле пути он превратился в убийцу?

— Значит, он самовольно покинул назначенный ему участок наблюдения?

— Да. До следующего отчёта было не меньше полугода, да и то вряд ли парня стали бы вызывать, места там тихие, можно сказать, сонные, и если что происходит, то не чаще раза в сто лет.

— А он давно служил именно там?

— Года три.

— И всё это время не было никаких тревожных донесений?

Ксаррон скрестил руки на груди.

— Нет. К чему ты клонишь?

— Я был в Элл-Тэйне. Несколько дней назад. Ты разве не знал?

Изумрудные глаза напряжённо сощурились.

— Ни я, ни кто другой из драконов не может угадать, в каком месте мира ты находишься, пока не произойдёт разрушение Прядей.

Всё верно. Я вышел из Потока через естественные врата и первый раз воспользовался своей силой только в Виллериме, когда собирался защищаться от покушения. Но в сведениях, срисованных Боргом с белокожего тела сестры Королевского мага, должно было упоминаться название. Не могло не упоминаться. Хотя...

— Ты читал отчёт?

— О приключениях одной незадачливой парочки? — съязвил кузен. — Мельком. Меня больше интересовали выводы, сделанные на его основе.

— В отчёте должно было быть слово «Элл-Тэйн».

— Возможно, оно там было. — Рыжие пряди раздражённо качнулись. — Но мне куда более волнительными показались твои личные отношения с герцогом.

— Какие ещё отношения?

Я не притворялся дурачком, хотя Ксо, разумеется, счёл моё недоумение наигранным. Мне понадобилось несколько вдохов, чтобы вспомнить содержание всей беседы в доме Магайона, а когда память прояснилась, пришлось виновато улыбнуться:

— Так получилось. — И добавить уже начинающее приедаться: — Бывает.

— Я знаю. Но постарайся умерить щедрость, рассыпая на своём пути драгоценности вроде вызова на дуэль.

— Боишься, что проиграю?

— Боюсь, что выиграешь, — с непроницаемым лицом ответил кузен.

— Тебе будет жаль погибшего?

— Мне будет жаль собственных усилий, потраченных на создание равновесия, и без твоих проделок шаткого, во внутренних делах королевства. А герцог или ещё кто-то... Жизнь человека ценна не его значимостью, талантом, влиянием или чем-то, вызывающим зависть и уважение окружающих, а тем, что он, как живое существо, находится на своём месте, высоко или низко — неважно.

Ксо старается избежать углубления в структуры мироздания в двух случаях: если его собеседник малосведущ в разбираемом вопросе и если, наоборот, знает куда больше наследника Дома Крадущихся. Причём это пресловутое «больше» не измеряется в милях, фунтах или бочках, тогда достаточно лишь того, чтобы оно включало в себя взгляд с другой стороны. Например, с Изнанки.

Нити Гобелена, одновременно являющиеся и драконьей плотью, почти вечны, но лишь при условии сохранения в неприкосновенности текущей по ним Силы, а подлунный мир населён тысячами и тысячами существ, каждое из которых вольно или невольно черпает... Что и откуда сможет. Из земли под своими ногами, из воздуха, наполняющего грудь, из воды, звенящей в каменных и песчаных руслах. Правда, черпать можно по-разному. Можно возделывать поля, заботясь об их плодородии, а можно выесть посевами весь слой земли до скальных пород. Брать Силу из Прядей никому не возбраняется, но разве берущие задумываются о возврате долгов? Они даже ничего не оставляют в залог.

Разумеется, кузен не жаждет переселения народов или войн в пределах своей плоти. Его можно понять. Понять и допустить, что он хотя бы наполовину искренен в своей тревоге.

— Я не хочу никого убивать.

— Ты мало чего хочешь, это верно. Но прислушивается ли мир к твоим желаниям?

Ни в коем разе. Остаётся лишь надеяться, что миру или Эне, его глашатаю, не придёт в голову устраивать кровопролитие по поводу и без.

— Иногда такое своеволие приносит пользу. Как в случае с городом.

— Ах да... И что же в нём было чудесного?

— По требованию случая я провёл в Элл-Тэйне некоторое время и стал свидетелем весьма занимательных событий.

— Слушаю.

В мастерстве изображать искренний и неподдельный интерес Ксаррон превосходил всех моих знакомых людей и нелюдей. Особенно когда бывал заинтригован по-настоящему.

— Примерно раз в два-три месяца, точного периода мне не удалось узнать, на город по реке спускается туман, обладающий весьма странными свойствами. Вдыхая его, люди начинают вести себя совсем иначе, потому что... Начинают думать по-другому.

— Как именно?

Я вспомнил свои ощущения от молочно-белой пелены и невольно поёжился.

— В голове всегда много разных мыслей, но какие-то из них яснее, какие-то расплывчатее. Так вот, туман словно запускает свою лапу в сознание, наугад вытягивает одну из мыслей и придаёт ей силу. Очень много силы. Проще говоря, человек становится почти рабом одного-единственного желания или измерения и стремится его осуществить во чтобы то ни стало.

— Тебе об этом рассказали очевидцы? — невинным тоном уточнил кузен.

— Да. Отчасти. Но я бы не поверил или не придал бы значения тем рассказам, если бы...

— С тобой произошло то же самое, верно?

— Верно.

— Значит, туман действует не только на людей.

Логичный вывод, хотя сомнения и остаются.

— Моя плоть подобна человеческой.

— А сознание?

Сознание. А ведь он прав, фрэллов кузен. Моё сознание имеет существенные отличия от человеческого, взять, к примеру, хотя бы Мантию... Нет, её брать нельзя, потому что она не чувствовала влияния тумана. Почему?

Мантия плотно соединена с моим сознанием, но при этом не является его частью. Она наблюдает за происходящим в мире, пользуясь исключительно результатами моих ощущений и впечатлений, переплавленных в мысли, явные или неявные. Я же получаю сведения извне напрямую, посредством плоти и почти беззащитен перед враждебным внешним воздействием, пока его признаки не станут доступны Мантии и она не предпримет какие-то действия. Пустота связана со мной только через плоть, а потому не подчиняется моей подруге. Что же получается?

Моё сознание действует отлично от человеческого лишь в том случае, если плоть передаёт сведения о внешнем мире. Если же она молчит, или шепчет, или даже говорит вполголоса, Мантия оказывается любопытным, но бесполезным довеском. М-да. А ведь я мог бы стать неуязвимым... Если бы целиком и полностью сосредоточился на осмысливании того, что доступно органам чувств. Если бы превратился в безвольную куклу, верно и преданно служащую интересам Мантии.

Вот как всё просто: или действуй на свой страх и риск, или забудь о свободе. Хорошо ещё, что у меня появился серебряный зверёк, которому тоже небезразлично, живым или мёртвым я выйду из очередной передряги.

— Туман действует на любого, чьё сознание связано с плотью напрямую, а не через посредника.

— Обнадёживающе звучит! — хмыкнул Ксо. — Если бы я узнал всё это не от тебя, не поверил бы, уж слишком невероятно твоя история выглядит.

— Неужели полевой агент ни разу не слышал о тумане и не попадал в него?

— Докладов не было.

Странно. Понимаю, перевалочный пункт скотогонов — невеликая значимость для государства в целом, но для наблюдателя любые события, отличающиеся от привычных, должны быть поводом к немедленному составлению и отправлению доклада. Если только...

Если агент остаётся верным своему руководству.

— Ты говорил, туман спускается вниз по реке? — Ксаррон вновь обратил свой взгляд к карте.

— Да. С Гнилого озера.

— Откуда?!

В голосе кузена настолько явственно прозвучало недоумение, что я тоже повернулся лицом к стене, чтобы увидеть... Чтобы не увидеть ничего. Истоки Тэйна терялись в местности, неопределённо раскрашенной под цвет то ли леса, то ли гор. Ни малейшего намёка на водоём, большой или маленький.

— Там нет никакого озера, — заявил кузен.

— Оно должно быть.

— С чего ты взял? Может быть, местные жители упоминают о нём лишь для красивого словца.

— Горожане не показались мне похожими на любителей приукрашивать действительность.

— Тогда как ты объяснишь отсутствие озера на карте? Я могу поручиться, что она не лжёт.

— Почему?

Ксаррон посмотрел на меня со странной торжественностью в изумруде глаз.

— Та часть Западного Шема — мои владения.

Ах вот в чём дело... Плоть кузена, стало быть?

— И потому ты уверен, что там нет озера?

— Уверен. Может быть, когда-то давно, ещё до войны... Но с тех пор в мире многое изменилось.

Если учесть, что часть драконов погибла, удивляться не приходится. И всё же кое-что меня тревожит.

— Ты ведь родился во Вторую Волну?

— В самом её конце. Незадолго до того, как ты... Незадолго до смерти моего отца.

Догадываюсь. Потому что после той смерти и Разрушителю оставалось жить считаные дни.

— Значит, твой мир создавался из плоти уже поверженных драконов?

Неохотный молчаливый кивок.

Догадываюсь, что гордиться здесь нечем. Правда, когда кто-то появляется на свет, ему некогда оценивать права и желания других в продолжение жизни, потому что у новорождённого есть только одно сокровище за душой. Обязанность выжить.

Но я не хочу побольнее уколоть кузена, даже если он считает иначе. Я ищу ответ, сам пока не знаю, на какой именно вопрос.

— И никаких трудностей не было? Ведь в Купели тогда наверняка царил хаос насильно освобождённых Нитей.

— И откуда только ты всё знаешь, даже если не можешь знать? — огрызнулся Ксаррон.

— Я всего лишь предполагаю.

— И при этом не ошибаешься в своих предположениях... — Он подошёл к окну и присел на мраморную доску. — Трудности были.

— Расскажи.

— А сам навоображать не можешь?

Если бы мог, не стал бы терзать твою память. Но я не способен созидать, как бы ни хотел этому научиться. Только прикоснуться. Представить. Разделить... Разделить?

— Я хочу услышать от тебя.

— Услышать, но не послушаться... — беззвучно прошептали тонкие губы, а глаза полыхнули пламенем, в котором только с большим трудом можно было угадать изумрудный оттенок и которое потащило меня за собой, в тень, в темноту, в прошлое, невозможное и непостижимое...

Всё существо крохотной искорки наполнено восторгом. Чистым, сверкающим, ослепительным, но не ослепляющим. Слепнуть нельзя, даже от счастья. Где-то там, в воспоминаниях о пылающем горне, теперь навсегда покинутом, живёт уверенность, согретая надеждой. Искорка знает, что предстоит много и упорно трудиться, но так же точно она знает: всё достижимо. Не сразу, не вмиг, мелкими-мелкими шажками, осторожно, наугад, а стало быть, непременно на ощупь, невесомо касаясь разноцветных Прядей, тонкой сетью опутавших пространство. Долететь, прижаться, слиться в единое целое, вобрать в себя, одновременно растворяясь, почти исчезая. Вспорхнуть в новый полёт, но уже не искоркой, а язычком огня. Ворваться в море взволнованно дрожащих Нитей, протягивая следом ту, самую первую, самую родную. Стежок за стежком, пока неровные и неумелые, но ведь это только начало...

Искорка живёт. Искорка разгорается, по крупинке прирастая собственным миром. Восторг не убывает, и вскоре у него появляется новая закадычная подруга. Гордость. Новый мир прекрасен и дружелюбен, Нити тают от смелеющего дыхания искорки, принимают её тепло и принимают... решение быть с ней. Не принадлежать, ведь никто никого не желает подчинить. Быть вместе. Навсегда. И вечно лететь вперёд, всё к новым и новым...

Прозрачная сталь волосяного лезвия появляется на пути слишком внезапно, чтобы можно было метнуться в сторону и уйти от столкновения. Нить врезается в искорку, рассекает сверкающее тельце. Половинки легко находят друг друга вновь и восстанавливают утраченное, но к восторгу и гордости примешивается удивление. Зачем? Почему?

Искорка возвращается, приближается к обидчице, теперь уже осторожничая, а потому успевая отпрянуть, когда туго натянутая, струна повторяет атаку. Эта Нить столь же ярка, а стало быть, жива, как и все прочие, но почему же она не хочет принять тепло новорождённого? Почему сражается, разве здесь уместны бои? Искорка непонимающе замедляет своё движение, наблюдая за настороженно напряжённой Нитью. Может быть, в ней какой-то изъян? Может быть, это плохая Нить? Но если она плоха, то достойна ли стать основой для нового мира?

Нить скручивается спиралью, затягивая искорку в невидимый водоворот, и та, замешкавшись, вдруг осознает, что ей не выбраться из расставленной ловушки. Нить сильнее, во много-много раз. Искорка мечется, обдирая бока об острые кольца, безжалостной клеткой сжимающиеся вокруг. Ещё несколько мгновений, и свобода будет утеряна, а новая жизнь станет пленницей... Мёртвой жизни.

Нет больше ни восторга, ни гордости. И удивляться нет толку. Искорка едва теплится, судорожно цепляясь за... Страх. Один он, как верный друг, остаётся до конца. Только он. Не умирать. Ни за что не умирать! Всё что угодно, только бы вновь ощутить... Но память о чувствах меркнет едва ли не быстрее, чем они сами. Скорее! Надо торопиться! Надо успеть! Любой ценой...

И вздохом позднее, откупаясь от тюремщика почти непосильно дорогой, но единственной возможной платой, искорка, теряя всё, на что было потрачено столько любви, прощаясь со всем, что вселяло гордость и восторг, вырывается на свободу. Израненная, обессиленная, отчаявшаяся, но не сдавшаяся, потому что её ещё не научили сдаваться на милость победителя. Зато научили сражаться, и следующее нападение уже не застанет новорождённый мир врасплох...

— Ты мог погибнуть?

Тёмное пламя в глубине изумруда постепенно затухает, возвращая глазам кузена их истинный цвет. А впрочем, истинный ли? Может быть, та чернота, хранящая тысячи тайн, и составляет суть моего родича, ведь недаром его Дом носит имя Крадущихся во Мраке Познания? Да, пожалуй, так и есть. Только одну крохотную подробность никто не удосужился упомянутъ: там, где прошёл Ксаррон, мрак не рассеивается, а сгущается ещё плотнее.

— Да.

Он отвечает с запозданием, нехотя, словно старается показным равнодушием отмахнуться от дальнейших назойливых расспросов. Но я давно уже привык к тому, что правду мне выдают по частям, и вымуштровал своё терпение.

— Та Нить... Она была одна?

— Какая разница?

Он всё ещё верит, что я угомонюсь и придушу собственное любопытство. Наивный. Я вовсе не любопытничаю. Приоткрыл новую страницу... Нет, подразнил меня первой главой новой книги, так что хочешь или не хочешь, а придётся листать дальше. Подразнил и напугал, причём неизвестно, первого или второго в итоге оказалось больше, а от страха я стараюсь избавиться всеми возможными способами, лучший из которых — срывание покровов тайны.

— Сколько таких Нитей встретилось тебе на пути?

Ксаррон посмотрел на меня с чувством, совместившим в себе сожаление и негодование.

— Две, три, четыре... Их количество имеет значение? Или ты просто хочешь узнать, сколько раз я потерпел неудачу?

Значит, то поражение было всего лишь первым? Но мне почему-то верится, что и последним тоже, поскольку вряд ли кузен, даже в самом раннем детстве, вёл себя необдуманно.

— Думаю, ты больше не вступал в подобные сражения, а предпочитал обходить врага стороной.

Потому что уже знал, как его распознать. И был готов к тому, на что он способен, конечно же.

Ксо поджал нижнюю губу, становясь похожим на обиженного ребёнка, но не ответил.

— Я угадал?

Изумрудный взгляд, словно стараясь защитить своего хозяина, покрылся тонкой корочкой отрешённости.

— Это было... так постыдно. Отступить. Убежать, поджав хвост. Шарахаться в сторону от любой Нити, хоть немного напоминающей ту...

И каждый раз на долгий вдох замирать в беззвучном ужасе, прежде чем решаться присоединить к своим владениям новые территории. Догадываться, какая опасность может подстерегать на новом шаге, но не находить в себе мужества, а может быть, достаточной трусости, чтобы остановиться. Впрочем, остановка была бы равносильна самоубийству, а право распоряжаться своей жизнью у искорки, в которой теплилось сознание Ксаррона, ещё не было.

Постыдно? Пожалуй. Особенно когда получил неожиданный ответ на незаданный вопрос: разве есть на свете кто-то могущественней новорождённых драконов? Как ни странно, есть. Драконы умершие.

— Она принадлежала кому-то из погибших во время войны?

— Наверняка.

— А кому именно, можешь сказать? Хотя бы предположить?

Кузен мотнул головой:

— Остаётся только гадать. Я не мог знать тех, кто погиб, ведь последнее сражение закончилось перед самым моим рождением. А матушка... Она всегда говорила, что бывают вопросы, которые не следует задавать. Никому и никогда.

Тётушка Тилли оказалась столь непрозорлива? Если верить многовековому опыту, нет лучшего средства для разжигания любопытства, нежели строгий запрет. Неужели Ксо единственный раз в жизни послушался своей матери? Что-то не верится.

— И ты не спрашивал?

Он невесело усмехнулся:

— Я не смог. Правда. Сразу после войны любой разговор об умерших считался едва ли не оскорблением их памяти, а уж расспросы тем более. А когда страсти улеглись и можно было попросить Старейших о беседе, я... испугался. Ведь мне пришлось бы рассказать всё то, что сейчас узнал ты.

Чистосердечно признаться в давней неудаче и открыто объявить о своей слабости и несостоятельности как Повелителя Небес. Покрыть своё имя и имя целого Дома несмываемым позором. Всю оставшуюся жизнь считаться слабым и ничтожным, потому что тот, кто начал путь с бесславного поражения, не достоин вкуса победы.

Да, примерно так ты и думал, Ксо. Самое страшное, что думать иначе тебе не было дано. Перед тобой оставался пример отца, погибшего, но не отступившего и не отступившегося, пример матери, хранящей силу и мужество в любых обстоятельствах, пример единокровного брата, поклявшегося отомстить обидчику семьи. Все они, даже терпя поражения, не избегали следующей встречи с врагом, а ты...

— Тебя в самом деле могли заклеймить позором?

Кузен тоскливо перевёл взгляд с окна на пустую стену.

— Вряд ли ты поймёшь. Тогда времена были... особенные. Дома драконов сильно поредели, больше половины их вообще бесследно исчезло с просторов Гобелена, и боли было во много раз больше, чем радости. Мы не праздновали окончание войны. Мы скорбели об ушедших, неважно, друзьях или врагах. Казалось, наш мир опустел до такой степени, что его уже никогда нельзя будет наполнить. А Разрушитель как раз готовился уйти.

Да, потому что другого выбора ему не дали. Или заплатить своей жизнью за жизнь Мин, или... Разрушить то, что осталось.

— Он догадывался, что должен продолжать жить, хотя никто не говорил ему об этом ни прямо, ни намёками. Он понимал, что каждый лишний день даёт нам надежду на продолжение рода. И он... Боролся со временем, как только мог. Удивительно, что ему удалось сохранить здравый рассудок до последнего мига.

Ещё бы неудивительно! Цепляться за жизнь, зная, что ты приговорён к неминуемой смерти, и обеспечивая отсрочку не себе, а собственным палачам? Видно, тот Разрушитель слишком любил своих родичей. Тот я. А теперешний? Любит или всё же больше ненавидит?

— Я не мог признаться, что едва не упустил бесценный дар жизни, доверенный мне. Это было бы...

Жизнь, с таким риском отвоёванная у вечности. Может быть, последний шанс обзавестись наследником и продолжить род. А собственно, Третью Волну никто и не ждал, даже в страшных снах и самых безумных фантазиях нельзя было предвидеть подобное развитие событий. Уверовать в надежду на то, что кто-то из дракониц пожертвует собой ради блага всех остальных? От полной безысходности, разумеется, можно было представлять себе и другие похожие «чудеса». Но чем дальше воображение уходит от окружающего мира, тем труднее ему возвращаться, а драконы, являясь плотью реальности, не вправе позволять себе подобную беспечность. Потому что она равносильна добровольному отправлению в небытие.

Счёт шёл на дни, часы и минуты. Успеем — не успеем, вот какая мысль занимала головы женщин всех Домов. Удачливые вряд ли сильно пожурили бы Ксаррона, а вот те, до кого жребий не дошёл, сжили бы его со свету одним только холодным презрением. Или навечно поселили бы в его душе неуверенность, что лишь немногим лучше смерти.

Да, кузен, ты не мог признаться. И вынужденная трусость до сих пор отравляет твою жизнь. Как бы помочь тебе излечиться от неё?

— Не к месту и не ко времени. А другие могли бы ещё сильнее испугаться и навсегда отказаться от продолжения рода.

— Именно. И так очень немногие успели зачать и выносить наследников, каждую минуту ожидая, что Разрушитель уйдёт, а его сознание вселится в новорождённого... Совсем немногие. А потом... Потом уже не было смысла вспоминать о прошлом, пока на свет не явился новый Разрушитель.

Верно, всё верно. Нет Разрушителя, значит, нет возможности плодиться, и нет необходимости снова переживать детские страхи, а за прошедшие века всё могло измениться. Хотя...

Купель по-прежнему полна, а стало быть, хранит в себе останки многих убиенных. И трудно поверить, что время справилось с задачей изгладить из памяти разорванной плоти боль и гнев. Но если моё предположение верно, то... Угроза всё ещё здесь, рядом, дремлющая в ожидании следующей жертвы. Следующего новорождённого. Следующего за тем, чьё появление на свет происходило в моём присутствии.

— Ты так никому и не сказал?

— Никому.

— Тогда можно считать, что Танарит несказанно повезло.

— Что ты имеешь в виду?

— Она позвала меня быть рядом при рождении своего ребёнка, лишь чтобы увериться, что я не умру в самый неподходящий момент, а получилось, что, возможно, именно моя близость к новорождённому отпугнула Нити, подобные твоей знакомой. Ведь, насколько я помню, рождение прошло без излишних тревог и волнений.

Ксо промолчал, и можно было бы решить, что он не особенно вслушивался в мои слова, но краем глаза я всё же смог уловить, как сквозь туманные облака изумрудных глаз сверкнули молнии боли.

В трактир гройга я отправился исключительно для того, чтобы посмотреть на творение рук кузена и проверить, смогу ли отличить новодел от подлинника, а заодно позлиться в своё удовольствие, благо повод имелся.

На словах Ксаррон ни согласился, ни отказался возобновить поиски знаний о странно ведущих себя Нитях, но по одному его взгляду становилось понятно: ждать особенно нечего. Даже реальная угроза в виде якобы несуществующего, но хорошо знакомого местным жителям озера не смогла вселить в сердце кузена должную толику храбрости. Всё, чего я добился расспросами и уговорами, это неясное обещание отправить в неизвестные земли разведчиков. Кого именно и когда, спрашивать было бесполезно, потому что мы оба понимали всю опасность происходящего, учитывая странное поведение как раз таки одного из наблюдателей, обязанных следить за событиями в искомом квадрате территории. Что там происходит с людьми, чьей волей направляется, какую цель преследует — все эти вопросы нужно было бы выяснить, но...

Каюсь, причиной замешательства Ксаррона стал в немалой степени мой рассказ о пребывании в Элл-Тэйне. В самом деле, если обыденное природное явление, источник которого располагался как раз в неизвестных землях, действует на сознание живых существ столь разрушительно, кто сможет добраться до корня зла и вернуться обратно с донесением? Сам кузен способен лишь переместиться к границам неизведанного, но не пройти дальше, а я... Честно говоря, не пылал желанием туда отправляться, потому что слишком хорошо помнил свои собственные ощущения и эхо чужих.

На том и расстались: Ксо вернулся к делам Академии, не фатально заброшенным, однако всё же требующим постоянного внимания, я же изволил прогуляться по городу, небо над которым медленно, но верно затягивала кисея облаков.

Без прямых солнечных лучей, делящих питейную залу, как хлеб, на множество ломтей, «Три пчелы» производили более привычное и умиротворяющее впечатление, поскольку можно было окинуть взглядом все уголки и убедиться, что у присутствующих сплошь знакомые лица. Вернее, знакомое лицо.

— Служба уже закончилась? — поинтересовался я, присаживаясь за стол к Боргу.

Рыжий, зевая, кивнул:

— Угу. Ещё утром.

Если верить Ксаррону, часть ночи заняли захват герцогского дома и арест причастных к делу крови. Прибавим час-два на расшаркивания и соблюдение всех необходимых традиций, сюда же отнесём не меньшее время на допросы, а также на составление отчёта о происшедшем, и получается, что от вечерней зари до утренней мой собеседник не смыкал глаз, поскольку принимал в событиях живейшее участие. Вопрос же о том, мог Борг отвертеться от ночного бдения или нет, поднимать не стоит. В конце концов, где-то рядом маячила прелестная белокурая девица, а мужчина не будет мужчиной, если упустит возможность показать себя перед избранницей во всей красе.

— Так почему же ты не в постели? Спишь ведь на ходу.

— Э-э-э... Если честно, в постели я уже побывал.

Причём, судя по усталому, а вовсе не свежему виду великана, постель была чужой и, скажем так, несвободной.

— Может, не стоило после очередной бессонной ночи тратить силы почём зря?

Карие глаза посмотрели на меня с укором:

— И вовсе не зря. — Но за чуточку напыщенным оправданием собственного легкомыслия последовало неуверенно-тихое: — Надеюсь, что не зря.

Любовные похождения Борга занимали меня меньше всего на свете, и всё же говорить о своём настроении вслух теми словами, которых оно заслуживало, было не слишком вежливо, к тому же я никуда не торопился.

— Она осталась довольна?

Невинный вопрос, на который мужчина обычно отвечает без малейших колебаний, заставил рыжего задумчиво помрачнеть и признаться:

— Я тоже хотел бы знать.

— Как это? Ты не знаешь, доставил удовольствие женщине или нет? Но она хотя бы умело притворялась?

— Она... — Моему собеседнику потребовалась пауза, чтобы сглотнуть. — Она не притворялась. Она была честна со мной, это чувствовалось, но... Я не понимаю, что она хотела сказать. Никак не могу понять.

Вот тут следовало бы остановиться в расспросах и либо закрыть тему, либо встать и уйти, не дожидаясь развития событий. Но отчаяние рыжего выглядело искренним и глубоким, поэтому я решил уточнить:

— А что именно было сказано?

Борг покатал между ладонями кружку с остатками эля.

— Что ей было хорошо. Что она счастлива. И что никогда не потребует от меня большего.

— Так о чём же ты грустишь?

Карий взгляд задрожал.

— Ты внимательно слушал? Она сказала, что не будет требовать большего. Не будет!

— Так это же прекрасно! Неужели лучше было бы оказаться похороненным под горой всевозможных желаний?

— Ты не понял... — Борг страдальчески возвёл очи к потолку. — Она не хочет от меня большего, чем короткая близость! Но я-то... Я-то хочу!

— Хм. Ты меня совсем запутал. Давай попробуем разобраться вместе. Ты провёл ночь... нет, извини, утро, с женщиной. Женщина осталась довольна, ты — нет. А всё почему? Потому что она отказалась от продолжения?

— Нет. Не отказывалась. — На рыжего становилось всё жальче и жальче смотреть. — Она будет рада видеть меня снова и снова.

— Всё. Можешь считать, что победил. Я теперь вообще ничего не понимаю.

Борг куснул губу и, прежде чем вернуться к разговору со мной, что-то пробормотал, обращаясь то ли к богам, то ли к демонам.

— Я впервые встретил женщину, которую хочу видеть своей женой. А она, ещё до того, как услышала... как могла бы услышать моё предложение, отказалась.

Я пожал плечами:

— Значит, у неё были на то причины.

— И что теперь делать?

— Понятия не имею.

— А должен! В конце концов, это же ты всё подстроил!

Мало мне было сегодня кузена с его разочарованиями, надо было добавить Борга с нелепыми обвинениями?

— Я?!

— Ты, кто же ещё!

— Объяснись.

— Скажешь, просто так подсунул Роллене печать?

Хм. Кажется, картина начинает понемногу проясняться. У парня что-то не получилось или получилось не так, как задумывалось, стало быть, надо обвинить в неудаче всех, кто ненароком окажется поблизости. Разумное поведение, сберегающее душевное равновесие, правда, только одной из сторон.

Но брать на себя лишнюю вину не буду.

— Я не подсовывал. Я вообще не представлял себе, как эта штуковина действует.

— Врёшь!

— Ни единым словом. Я предпочёл, чтобы Роллена взяла королевского орла, потому что девушке требовалось больше защиты, чем мне, вот и всё.

Но моя чистосердечность рыжего не убедила:

— Ты не мог не знать. Ты же водишь знакомство с самим ректором!

А ещё я накоротке с Ножами, Длинными и не очень. Что ж теперь, причислить меня к тёмному миру столицы? Если вспомнить про эльфов, можно добавить ко всем моим титулам ещё и звание эльфячьего соглядатая. О юности, проведённой в песках Южного Шема, лучше вообще не вспоминать, дабы не бередить покой ещё более громких имён.

— Можешь думать всё что угодно, но я говорю правду.

— Угу, как обычно. А потом выяснится, что ты попросту недоговорил одно слово из сотни. Какая мелочь, правда? Только это слово, конечно же, было главным!

Интересно, почему он так разозлился?

— Я чем-то тебя обидел? Извини.

— За обиду не извиняются. За обиду платят, — буркнул Борг.

— Согласен. Но хотя бы скажи, в чём дело?

— Ты свёл меня с Ролленой. Зачем? Чтобы посмеяться?

Ах, значит, я — сводня? Кто бы мог подумать.

— И в мыслях не было.

— Ага, как же! Сначала долго мне доказывал, что эта девица — настоящее приобретение для Опоры, а потом всеми правдами и неправдами сделал так, что я...

— Влюбился.

Гневный румянец на щеках взрослого мужчины — незабываемое зрелище. Хотя бы в силу своей неимоверной редкости.

— Зачем тебе это понадобилось?

Будь я и в самом деле столь изощрённым шутником, уж наверняка знал бы ответ на поставленный вопрос. И почему, Пресветлая Владычица, почему каждый мой поступок, совершённый без какого-либо умысла, всем вокруг видится ужасающим преступлением?

— Я даже представить не мог, что в твоём сердце вдруг разгорится чувство к этой девушке. И если быть совсем уж честным... Я думал, что после вашей близости всё раз и навсегда выяснится. Проще говоря, переспав, вы оба поймёте, чего хотите друг от друга.

— Мы и поняли! Только я понял одно, а она... другое.

Борг утвердился в мысли, что желает видеть Роллену своей женой. Роллена же в силу каких-то умозаключений, прекрасно понимая дальнейшие намерения своего возлюбленного, предложила остановиться на уже достигнутом. Весь вопрос — почему?

Не говорить же рыжему, что девушка могла счесть его недостойным женихом? К сожалению, допуск к женскому телу ещё не означает допуска к женской душе, и, как свидетельствует история, иногда женщине легче разделить ложе с мужчиной, чем объяснить, почему она не хочет этого делать.

Впрочем, вряд ли сестра Королевского мага поставила себя на много ступенек выше Борга, ведь для обретения власти выбор подобного кандидата в мужья более чем удачен. Кому служит рыжий? Самому принцу, первому наследнику королевства. Стало быть, рано или поздно окажется настолько близко к трону, насколько это только возможно. А супруга приближённого будущего короля при должной сноровке и малости везения сведёт близкое знакомство с будущей королевой, получая в своё распоряжение возможности едва ли не большие, чем у своей сильной половинки. Так что с точки зрения карьерного взлёта поведение Роллены выглядит странно. Но почему девушка так легко отказалась от прямой дорога к успеху? Она показала себя весьма сообразительной, и вcё же...

А что, если посмотреть с другой стороны, не со стороны Борга и не со стороны разума? Ведь у всего на свете существует и третья сторона, как недавно утверждала Эна. Итак, о чём расскажет сторона самой Роллены.

Разум, выгода, расчёт — всё это орудия, требующие немалой уверенности в собственных силах, граничащей с самоуверенностью, девушка же сейчас находится в некоторой растерянности и старается доказать, что способна добиться успеха без чужой протекции. Доказать в первую очередь самой себе. A если так, то какие чувства у Роллены должна вызывать внезапная страсть одного из влиятельных камней Опоры?

Злость по меньшей мере. Отчаяние. Упрямое раздражение. Не удивлюсь, если сейчас сознание девушки наполнено мыслями вроде «зачем же я старалась быть умной, если достаточно было сыграть прежнюю роль покладистой дурочки» и «я опять вернулась к тому, от чего хотела убежать навсегда». Эх, Борги-Борги, боюсь, ты ошибся с выбором... Нет, не с выбором супруги. Всего лишь с выбором времени.

— Она выйдет за тебя замуж.

Рыжий непонимающе вытаращил глаза:

— С чего ты взял?!

— Она же не отказала тебе в близости? Нет. Значит, решение принято.

— Но она почти... Да почти прогнала меня! Указала место, на котором хочет меня видеть!

— Скажи, зачем ты однажды пришёл в Опору?

Борг нахмурился.

— Какое это имеет значение?

— Поверь, огромное. Итак, зачем?

Он поиграл внушительными желваками и сухо признался:

— Я не приходил. Мне просто отдали приказ, и я его выполнил.

Ну разумеется. Скорее всего, ты и не помышлял о приближении к королевскому двору, потому что, как любой вояка, свято чтишь заповедь, призывающую держаться подальше от командира и поближе к кухарю.

— Это делает тебе честь. Но, к сожалению, именно поэтому ты не понимаешь поступок Роллены.

— Я всё понимаю! — Карие глаза вспыхнули гневным огнём. — Она немного развлеклась со мной и отправила в отставку! А ты... Ты наверняка заранее знал, как всё будет. Знал ведь?

Ну вот, все дороги опять сошлись на моём перекрёстке.

— Послушай меня пару минут, хорошо? Просто послушай. Тебя привела в Опору чужая воля, которой ты не мог не подчиниться, поэтому служба принцу иногда тебе в тягость. Конечно, ты выполнишь всё, что тебе поручат, но это будет лишь усердие солдата, не желающего стать генералом. Что же касается Роллены... Она выбрала службу в Опоре не из-за сиюминутного каприза. Ей нужно на что-то опереться в своей собственной жизни. Понять, чего достойны её силы и разум. Испытать себя. И только-только у неё начало что-то получаться, появляешься ты... Думаю, выбор был очень сложен. Она могла уступить и согласиться, а потом воспользоваться тобой для восхождения к вершинам власти, но... Тебе повезло, Борги, несказанно повезло. Роллена уже успела наиграться в придворные интриги и более того, почувствовала к ним отвращение. Она выйдет за тебя замуж, но не раньше, чем самостоятельно одержит хотя бы одну победу.

Рыжий слушал, не перебивая, хотя уверенность, что он поймёт всё сказанное, разрушали тени, беспорядочно мечущиеся в глубине карих глаз. Знаю, для всего нужно время — и для осознания радости, и для принятия горя. Я очень хотел бы помочь тебе, только свою голову на чужие плечи не прирастишь, своё сердце в чужую грудь не вложишь, как бы ни старался. Всё в твоих руках, Борги. Только в твоих. Захочешь быть счастливым — будешь.

— Ты опять лжёшь?

Он спросил очень тихо, почти одними губами.

— Может быть. Я рассказал, что видится мне, но я далеко от гущи событий и многого могу не заметить.

— Если хоть часть твоих слов правдива...

Сомнения и надежда не прекращают борьбу между собой, пока между ними не вклинивается вера. Не волнуйся, Борги, первое же ничтожнейшее событие, которое можно будет истолковать в защиту моих объяснений, поможет тебе. Нужно только немного подождать.

— Она не готова к выбору, который ты ей предлагаешь. Пока не готова. И если будешь настаивать, попросту сломаешь девушку. Тебе это нужно?

Рыжая голова мотнулась из стороны в сторону.

— Тогда придётся успокоиться и потерпеть.

— Долго?

— Не думаю. Роллена — умная девочка, ей нужен только подходящий случай. Не горюй, всё случится быстрее, чем может показаться. К тому же... Посмотри на пример герцога: если бы он не торопил события, у него были бы все шансы жить счаcтливо.

Борг поднял на меня странно напряжённый взгляд:

— Кстати о герцоге. Он просил тебе кое-что передать.

Пальцы рыжего скользнули за отворот рукава, достали оттуда сложенный и запечатанный воском листок бумаги и протянули мне.

Герб Магайона на неповреждённом оттиске. Никто не пытался узнать содержимое записки? Чудеса, да и только!

«Завтрашний рассвет в сестрином саду будет дивно хорош».

Хм. Он всё же не забыл нанесённую обиду... Жаль, но ничего не поделаешь.

— Это то, о чём я думаю? — уточнил Борг.

Можно было бы соврать, придумать какую-нибудь небылицу, но уж кому, как не рыжему, знать слово в слово, чем закончилась моя беседа с герцогом?

— Да.

— Пойдёшь?

— Не прийти было бы... неуважением к противнику.

— Тебе не обязательно это делать. Ты был при исполнении и...

— А что сделал бы ты на моём месте?

Рыжий помолчал, сплетая и расплетая пальцы, потом хмыкнул:

— Все будут рвать и метать.

— Пусть. О записке знает кто-нибудь, кроме тебя?

Движение подбородка, не требующее разъяснения.

— Хорошо. Тогда и тебе лучше забыть.

Карие глаза сердито сощурились.

— Ну, если не хочешь забывать... Поможешь разжиться шпагой?

Роса была повсюду — на камнях мостовой, на траве, на листьях розовых кустов, в ажуре кованых прутьев, даже калитка была покрыта крохотными капельками, тускло мерцающими в свете наступившего, но пока не проснувшегося утра.

— Сколько тебе понадобится времени?

— Смотря для чего.

— Для того чтобы победить, конечно же!

Я посмотрел на Борга и честно сказал:

— Не знаю. А что, есть опасность не успеть?

— Она есть всегда, — слегка поучающе буркнул рыжий. — Кто знает, может быть, герцог что-то подстроил, и, как только ты вынешь шпагу из ножен, набежит стража и... Всякое бывает.

— Но пока всё тихо?

Он шумно втянул носом сырой воздух, как будто мог не хуже сыскной собаки унюхать присутствие чужаков.

— Пока да.

— Тогда давай исходить из существующих обстоятельств. Сейчас рядом с садом и на улицах поблизости никого нет. Как быстро стража сможет добраться до места поединка?

— Четверть часа, если поторопится.

— А она будет торопиться с утра пораньше?

Борг ухмыльнулся и покачал головой:

— Нашёл дураков!

— Тогда уж четверть часа у меня точно в запасе. Думаю, этого хватит при любом раскладе.

— Пожалуй.

— Будешь ждать?

— Если ты не против.

— Здесь?

— Да. Заодно присмотрю за подходными путями. И учти: не позже, чем через полчаса, хочешь или нет, но я пойду тебя искать.

— Договорились.

Я толкнул калитку, разумеется, не запертую на засов, а рыжий остался на улице, предусмотрительно заняв укромное место в объятиях розовых кустов, пробивающихся сквозь решётку ограды.

За всю жизнь я провёл так мало дуэлей, что их можно было бы сосчитать по пальцам. Сначала панически боялся покалечиться или умереть, а потом, когда понял, что могу быть неуязвимым для стальной угрозы, желание драться отпало вовсе. И действительно, какой смысл защищать мнимую честь, если заведомо уверен в победе? Рано или поздно попросту перестаёшь замечать чужие нападки. Но наступившее утро сдавливало сердце тревожными тисками.

Собственно, я не рассчитывал, что Магайон после всего случившегося вспомнит о нашей перебранке, а тем паче окажется настолько легкомысленным, что пришлёт приглашение на поединок. Даже более того: ещё задираясь в герцогском доме, я искренне верил, что никакой дуэли не будет, ведь человек, находящийся под влиянием чужой воли, обычно, освобождаясь, начинает вести себя иначе, перечёркивая прошлое. Он не должен был так поступить, у него не было ни малейшего повода... Но всё же на бумаге появились несколько слов, решающих нашу общую судьбу. Почему?

Сад маркизы, если принимать во внимание узость кривых дорожек и скользкость мокрых каменных плит, которыми они были вымощены, не слишком-то подходил для честной драки, но, может быть, именно поэтому и был выбран. А ещё потому, что вряд ли кто-то мог предположить подобную услугу cо стороны заявительницы по делу крови, всерьёз обеспокоенной действиями брата, а то и оскорблённой ими. Оправданы ли страхи Борга, вот самый главный вопрос повестки дня. Герцог ведь вполне мог бы потешить себя сестриным гневом, устроив подобную ловушку, да и сама сестра, притворившись, что проявляет добросердечие, легко могла бы замыслить маленькую месть, сообщив о дуэли. Но вокруг и в самом деле на удивление тихо, можно даже сказать, покойно, как будто наступает обычный мирный летний день, не сулящий никому неприятностей.

Далеко идти не пришлось: Магайон ждал меня на уже знакомой полянке, только стола и кресла на сей раз поблизости не наблюдалось, а трава была предусмотрительно пострижена покороче и уже немного примята подошвами герцогских сапог. Давно здесь топчемся? Возможно. В записке ведь не было указано точное время, а рассвет — понятие растяжимое.

— Простите, если сильно припозднился.

На меня посмотрели взглядом, который обычно называется «невидящим», а если использовать более понятное определение, равнодушным.

— Вы могли и вовсе не прийти.

— Почему же? Меня привело бы сюда одно только желание проверить, насколько рано просыпаются аристократы.

Как ни странно, ответ, больше способный рассердить, оказался ключиком к шкатулке герцогского сознания: взгляд Магайона стал острее и словно бы яснее. По крайней мере теперь передо мной стоял человек, отдающий себе отчёт в своих действиях, а не скучная кукла. Правда, следующая реплика привела в замешательство уже меня.

— Ваша цена. Сколько?

А чтобы не требовалось лишних пояснений, пола плаща была откинута, выставляя на обозрение свисающий с поясного ремня громоздкий кошель.

Вот те на! Такого поворота событий я точно не мог предугадать. Можно было бы предположить, что герцог, как человек разумный, расчётливый и хладнокровный, постарается извлечь из сложившихся обстоятельств наибольшую выгоду для себя, но тогда скорее мне был бы выставлен счёт, причём немалый, а сейчас всё происходит ровно наоборот, и удивление, заставшее врасплох, неприятно горчит на языке.

— Вы хотите меня купить?

— Я хочу купить ваши услуги. Вернее, только одну услугу. И щедро заплачу за неё.

Чем дальше, тем тревожнее. Не нравится мне ни настрой герцога, ни собственные ощущения, особенно холодок, постепенно поднимающийся по позвоночнику, но делать нечего: сам подсказал противнику последовательность ходов, сам и выкручивайся.

Купить, значит? Какие вопросы возникают после подобного предложения? Правильно. Каковы пределы щедрости и в чём состоит предмет сделки. Однако задать их одновременно невозможно, а от того, какой поставить первым, зависит очень многое. О цене спросит тот, кого не волнует ни собственная честь, ни чужая. Сутью услуги поинтересуется тот, кто только и думает, как бы сорвать большой куш, не прикладывая слишком много усилий.

Какой вариант предпочтительнее для моего собеседника? Скорее всего, наёмник, обговаривающий только количество монет, потому что во втором случае весьма вероятен отказ. А что выбрать противной стороне? Что сказать, чтобы подсечь и вытащить на берег рыбину, мусолящую наживку? У меня есть всего лишь одна попытка.

— Я пришёл сюда не продавать и не покупать, дуве. Я ошибся местом?

Лицо герцога заметно напряглось, но это мало походило на гнев, скорее на лёгкое раздражение по причине затянувшегося ожидания.

— Я ведь могу и не предлагать деньги. Вы всё равно будете вынуждены поступить так, как угодно мне, но только не получив ни малейшей прибыли. Вы настолько глупы и чересчур благородны?

Пробует меня уговорить? Что ж, значит, двигаюсь в верном направлении.

— А за что именно вы собирались заплатить?

Магайон улыбнулся, но явно не обуреваемый светлыми чувствами, поскольку улыбка походила на слегка изогнутое лезвие.

— За мою смерть.

Не самый неожиданный вариант ответа, хотя самый неприемлемый для меня. И самый неприятный. Герцог намерен умереть сегодняшним утром? Почему с моей помощью, понятно: самый удобный повод, тем более заблаговременно заготовленный. Но почему умереть? Также вполне понятен намёк, что в случае отказа принять деньги всё то же самое мне придётся исполнять совершенно бесплатно. И нет ни малейших сомнений, что придётся, потому что мне прощаться с жизнью совсем уж ни к чему, а мой противник — далеко не последний боец в королевстве.

Что же получается? Выхода нет? Есть, но не слишком достойный. Я всегда могу позвать на помощь Борга. Может быть, так и следует поступить? Плюнуть на честь герцога, ведь, в конце концов, его жизнь значит для государства намного больше. Разумное решение. Вот только сначала нужно попробовать узнать, какие соображения руководили Магайоном, потому что после явления рыжего великана он вряд ли захочет со мной разговаривать.

— Зачем вам нужно умереть?

— А зачем вам нужно это знать? Попробуете отговорить? Или примените другие меры? Может, стражу позовёте?

Он верно угадал возможное развитие событий. Да и не мог не угадать, с его-то опытом! Но если до сих пор не прервал беседу и не ушёл, значит, на что-то рассчитывает. И всё же обидно. Неужели я выгляжу человеком, готовым за деньги пойти на любой риск?

— Может, и позову. Но не раньше, чем услышу ваш ответ. Я знаю, почему вы вызвали меня на дуэль, но в ту минуту вы явно не собирались прощаться с жизнью. Что же изменилось за прошедшие дни?

Герцог сорвал с розового куста полураскрывшийся цветок и смял его в кулаке.

— Немногое. И одновременно всё, что только могло измениться.

— Вы желаете кому-то отомстить своей смертью? Может быть, мне?

Мешанина лепестков скорбно упала на траву.

— Положим, у меня есть на примете люди, кому я хотел бы доставить неприятности даже своей кончиной, но... Вам-то за что? За то, что исполняли свою службу? Напротив, следовало бы вас поблагодарить, от всего сердца. И я бы поблагодарил, если бы...

Похоже, действительно случилось нечто страшное, если человек посчитал смерть наилучшим решением проблемы. Но что именно? Мне очень важно узнать правду. Хотя бы правду герцога.

— Давайте договоримся, дуве. Вы расскажете, почему собираетесь умереть, а я вас выслушаю.

— Неравноценный обмен, не так ли?

Повторяю с нажимом:

— Я выслушаю вас. И приму решение только после этого. Если вам удастся меня убедить, решение окажется в вашу пользу.

— Хотите сказать, что даёте мне шанс сохранить деньги?

Можно было ответить в похожем тоне. Вот только, если бы я поддался на невинную уловку, Магайон насторожился бы уже основательно. Набивание цены понятно, привычно, недостойно уважения, зато просчитываемо на три хода вперёд. А если человек внезапно отказывается от денег под, мягко говоря, блаженным предлогом, сия странность вызывает непоколебимое недоверие и отступление на заранее подготовленные позиции. Коль скоро мой противник желает закончить земной путь, он наверняка продумал все пути достижения поставленной цели, а мне не хочется допускать к телу герцога убийцу со стороны. Каким же образом действовать дальше?

Посмотрим на мир глазами Магайона. Он ведь не повесился на воротах своего особняка, не нырнул в канал, не напичкал себя ядом, то бишь не совершил презираемого всеми поступка самоубийства. О чём это может свидетельствовать? Герцог не станет нарушать традиции общества без веской причины. И о назначенной дуэли он вcпомнил именно поэтому: вот хороший шанс проститься с жизнью, соблюдая писаные и неписаные законы чести. Но человек, возводящий на престол подобные идеалы, должен верить и в кое-что иное. Кое-что, растворённое в воздухе мира и одновременно парящее над ним.

— Я даю вам шанс умереть с чистой совестью, дуве. Не думаю, что, вынудив или подкупив убийцу, вам удастся предстать перед Серой Госпожой в лучшем свете.

Взгляд герцога замер, столкнувшись с моим.

— Да, я знаю, о чём говорю. Ещё как знаю! Я заглядывал в её ласковые очи и дышал чистейшей свежестью её умиротворяющего дыханья. Она щедра на прощение, это правда, но заставлять юную и бесконечно занятую даму взвешивать на хрупких ладонях лишнюю горсть грехов... Мужчины так не поступают. Не правда ли?

— Может быть, вы и правы.

Не знаю, что он смог прочитать в моих глазах. Не знаю, что я сам смог выразить взглядом. Неважно. Мгновения безмолвной беседы прошли, и Магайон принял решение:

— Я расскажу, как вы того и хотели. Настолько честно, насколько получится. К сожалению, вас не было на допросах...

— Моё дело маленькое, дуве. До вынесения приговоров таких, как я, не допускают.

Герцог усмехнулся:

— Скорее всего, зря. Но пусть это остаётся на их совести... Насколько мне стало известно, именно вы обратили внимание на мои изменения. Как вам удалось это сделать?

— Я видел вас раньше. Видел, как вы поступаете... в разных обстоятельствах. Видел и запоминал. Не нарочно, не думайте! Просто, что бы вы ни делали, ваши поступки врезаются в память.

Он рассеянно кивнул, принимая мои объяснения. Значит, я опять попал в цель: Магайоном восхищались многие. Друзья, враги и просто случайные свидетели деяний его светлости не могли не попадать под властное очарование человека, осознающего свою силу и никогда не злоупотребляющего ей.

— Что ж, вы спасли меня. Но вы же меня и убили.

— О чём вы говорите?

— Я предпочёл бы верить, что влюблён в ту женщину, а не околдован. Хотя мне и самому было больно чувствовать давно забытый юношеский пыл, лучше бы всё объяснилось стариковским капризом, а не... Посягательством на мою душу.

К сожалению, иллюзии обязательно должны были развеяться вместе с чарами приворота. Могу представить, сколько страданий причинило прозрение, но разве существовал иной путь пресечения злодейства? К тому же...

— Женщина сама была жертвой.

— Знаю. По счастью, это убедительно доказали, иначе её ожидала бы скорая казнь. А вот тот, кто заслуживал наказания, успел убежать в Серые Пределы, сохранив свою тайну.

Он с таким бесстрастным сожалением говорит об этом, что... Не могу не спросить:

— И вам ни минуты не хотелось узнать, кто и почему замыслил тот приворот? Не хотелось разыскать злодея и покарать его?

— Меня занимали совсем другие вещи.

Герцог расстегнул пряжку, позволил плащу сползти на траву и отправил следом глухо звякнувший кошель с монетами.

— Не знаю, поймёте ли вы... У меня было двое детей. Ещё до прошлой зимы. Два сына, взрослых, сильных, решительных. Между ними было очень трудно сделать выбор, и я... Не выбирал. Предоставил событиям полную свободу. Мне казалось, что мальчики решат между собой, кто из них достойнее наследовать титул. Они и решили. — Тут Магайон то ли хмыкнул, то ли кашлянул. — Младший потерял терпение раньше, за что и поплатился жизнью. Я никого не обвиняю и ни о чём не жалею, всё-таки дело прошлое, но то, что случилось сейчас, доказало одну простую вещь... У меня больше нет времени ждать, полагаясь на судьбу.

В чём-то он прав, и споры неуместны. Даже в жизни драконов бывают часы, когда нужно торопиться изо всех сил, пусть и в ущерб самому себе.

— Вам всего лишь одурманили разум, но теперь всё закончилось. И вы наверняка нужны своему сыну как никогда раньше.

— О, какие верные слова! Вы правы. Я нужен Льюсу. Я, его отец, а не кукла, послушная чужим рукам.

Последние слова резанули слух зазубренным лезвием истины, и всё же я повторил свой вопрос:

— Так почему же вы хотите умереть?

Герцог перевёл взгляд на теряющуюся между кустами тропинку.

— Потому что, как вы и сказали, всё закончилось.

Время неумолимо истекает. Того и гляди, объявится Борг, а при нём пооткровенничать уже не удастся.

— Вашу плоть избавили от яда, как мне сказали.

— Плоть... Да, меня чистили, едва ли не выворачивая наизнанку, вот только... — Глаза Магайона вновь смотрели на меня, ввалившиеся и болезненно блестящие. — Яд проник гораздо дальше. Туда, откуда его не выгнать. В мою душу.

Это невозможно. Ему всего лишь нужно отдохнуть, провести несколько дней или недель в покое, в обществе сына, где-нибудь в укромном зелёном уголке, слушая бег реки и шёпот ветра в кронах. Он устал, только и всего, а усталое сознание способно порождать самые жуткие кошмары наяву.

Наверное.

Хочется верить, но не получается.

— Вы можете говорить яснее?

Голова герцога качнулась, обозначая кивок.

— Я всё ещё люблю её.

— Но разве это беда? Любите!

— Я виделся с ней всего лишь один раз, уже после всех допросов и лечения. Всего один раз, всего пара минут... Она что-то робко произнесла, должно быть, просила прощения, но я даже не расслышал слов. Её голос. У меня закружилась голова. Я слушал его и не мог в эти мгновения думать ни о чём другом. Словно кровь побежала быстрее и сердце пустилось в пляс... А когда последние звуки стихли, мне стала понятна горькая правда: ради того, чтобы слышать этот голос снова и снова, я пожертвую чем угодно.

Остаточные явления? Но как же так... Неужели в его плоти сохранилась хоть капля ворчанки?

Магайон выровнял сбившееся дыхание и хрипло спросил:

— Вы когда-нибудь попадали под власть другого человека? Под полную и безграничную власть?

— Признаться, не помню подобного.

— Значит, вам не понять... И весь разговор был напрасен.

Он повернулся спиной, и я увидел тёмные пятна влаги на белом шёлке рубашки. Разве сейчас жарко? Ничуть не бывало, мне даже хочется накинуть на плечи что-то потеплее полотняной куртки, потому что кожа чуть ли не звенит от холода. А герцог истекает потом... Он и вправду болен? Когда заговорил о женщине, стал чуть ли не задыхаться. От нахлынувших чувств? Сомневаюсь.

Что-то изменилось. Внутри. В глубине его тела. Но что? Могла ли невзрачная травка вдруг обрести силу менять по своему произволу человеческую плоть? Где найти ответ? Я ведь даже не могу сравнить Кружева, потому что не помню, какими они были прежде.

— А другие голоса? Они имеют на вас какое-либо влияние?

Герцог молча покачал головой.

Угроза, стало быть, исходит всего лишь от одного-единственного существа на свете? Так в чём же трудность?

— Но если всё зависит только от этой женщины... Не проще ли покончить с ней, чем отдавать Серой Госпоже вашу жизнь?

Молчание длилось так долго, что меня пробрало нечто вроде лихорадочного озноба, но Магайон всё же ответил:

— Я не стану убивать женщину, повинную лишь в том, что может властвовать надо мной.

Да. Не станете. Точно так же, как я даже не помыслил бы убивать Шеррит. Мы виноваты сами, что поддались, вы — чарам приворота, я — чарам всем известного чувства. Можно ведь было бороться? Можно. Но мы предпочли признать поражение, покориться, сдаться на чужую милость, потому что...

Нам хотелось любить.

И мы полюбили.

— Но я не могу рисковать. У меня остался всего один сын, и он должен унаследовать всё, чем я владею. Унаследовать как можно скорее, пока никто больше не попытался влезть в мою душу.

И это я могу понять. По собственному легкомыслию потерять одного наследника и чуть было не подставить под удар другого — непозволительная роскошь, даже для сиятельнейшего герцога.

Спрашивать больше не о чем. Всё разъяснено.

Страх, вот что движет вами, дуве. Страх проиграть партию судьбы. Я мог бы попробовать уговорить вас подождать, мог бы обратиться за помощью к Ксаррону, он хотя бы присмотрел за вашей безопасностью, если не за ясностью разума. Но ведь ничего не изменилось бы, верно? Даже вспоминая, всего лишь вспоминая голос насильно навязанной возлюбленной, вы трясётесь, словно в лихорадке. Яд дал ростки в вашем теле. Не могу понять, как и почему, но одно ясно совершенно: вы едва держитесь за собственное сознание. Ещё немного, и очередная волна чувств столкнёт вас с пирса в море безумия, а потерявший контроль над собой герцог равно опасен и для своего сына, и для всего королевства.

От меня требуется принять решение? Что ж, я сделаю то, что... Нет, не должно. Не разумно. Не желательно.

Я сделаю то, что от меня хотят. То, о чём просят. Отказать емy? Как можно, ведь этот человек помог мне сыграть ещё одну роль, на несколько коротких дней дав имя пустоте моего существования.

Я бываю разным: трусливым, отважным, злым, робким, всепрощающе щедрым. Но неблагодарным не буду никогда.

— Вы вознесли молитву богам? Если нет, советую поторопиться.

Он обернулся, не веря собственным ушам, задержал взгляд на шпаге, вынутой мной из ножен, и черты его лица дрогнули, расслабляясь.

— Я закончил все дела ещё вчера вечером.

— Тогда не будем терять время.

Допустить, чтобы Борг стал свидетелем поединка? Ни в коем случае. Но можно ли за считаные секунды убить человека?

Можно. Если он хочет умереть.

Герцог наверняка был и оставался хорошим фехтовальщиком, но тот, кто сейчас бросился в атаку на меня, вёл себя, как юнец, впервые взявший в руки оружие. Одни только атаки, слепые, мощные, с постоянным выдвижением корпуса на линию наиболее вероятного ответного удара. Закончить поединок можно было бы первым же движением шпаги, первым же контратакующим выпадом, и всё же я не мог заставить себя просто зарезать противника.

Убийство? Да, оно самое. Но если суть происходящего не изменить, то на внешнее его проявление можно попробовать надеть маску благопристойности. Не для собственного спокойствия, а чтобы позволить противнику поверить в случайность исхода, притвориться, что дуэль ведётся по всем правилам, к примеру... Пропустив удар.

Кончик клинка вспорол полотно правого рукава на плече, и мгновением позже я с удивлением почувствовал давно забытую боль пореза.

Этого не может быть! Моё тело защищено от ран усилиями серебряного зверька, подставляющего свою плоть на пути любой угрозы! Он что, спит?! Драгоценная!

«Может, и так... Не знаю, любовь моя. Но он словно бы отвлёкся на что-то...».

И давно?

«Ещё в самом начале вашего разговора...».

Почему ты не предупредила меня?

«Потому что ты в состоянии и сам справиться. Тем более с делом, требующим от участников честности, если не чести...».

Ах так? Тебя уже не волнует моя безопасность? Ну что ж, я понял. Всё важное всегда нужно делать самому.

Новая атака. Ворот рубашки, раскрывшийся в немом призыве. Отбить шпагу противника, вниз или вверх, неважно, но вниз намного легче, потому что герцог немного устал и уже не поднимает оружие высоко. Скользнуть навстречу, зарыться остриём клинка в складках шёлка, ощутить сопротивление плоти и надавить. Чуть-чуть сильнее. Всего чуть-чуть...

Борг опустил кончики пальцев в бокал, подержал их там на протяжении долгого вдоха и стряхнул несколько винных капель, тёмных, как запёкшаяся кровь, на тусклую поверхность стола.

— Пролитая кровь да не воззовёт к отмщению!

Я равнодушно согласился:

— Да не воззовёт.

Мы сделали каждый по небольшому глотку и сели.

Ни до, ни после смерти герцога никакой стражи не появилось. Собственно, ни единая живая душа не нарушила тишину раннего утра в розовом саду, и мы ушли так же спокойно, как и пришли. Хотя я не удивился бы, увидев маркизу сразу же поcлe того, как Магайон упал на траву и замер, успев прошептать что-то вроде «благодарю», но сестра не поспешила засвидетельствовать смерть брата. Мирно спала в столь ранний час? Не yверен. Интересно, что помогло ей сдержать нетерпение? Или всё же подсматривала, но не решилась заявить о своём присутствии? Ведь не зря же Борг заметил, что поблизости от лужайки, на которой происходила дуэль, трава между кустами тоже оказалась примятой?

— Герцог оказался трудным противником? — спросил рыжий, косясь на моё плечо.

В саду я успел накинуть на себя плащ, чтобы прикрыть пятна крови на рубашке, но долго отговариваться утренней прохладой ввиду быстрого исчезновения таковой не удалось: пришлось показать Боргу порез.

— Достаточно трудным.

А я оказался беспечным дураком, понадеявшимся на другого. О чём думал серебряный зверёк, оставляя меня беззащитным? Устал от своих добровольно принятых обязанностей? Или ему просто надоело меня оберегать? Хорошо было бы получить ответ, да только Мантия всё ещё никак не может достучаться до незваного обитателя моей плоти.

— Меня мучает только один вопрос, — задумчиво проронил великан.

Всего один! Я снова тебе завидую, Борги. Искренне и глубоко.

— Какой?

— Почему Магайон не отказался от дуэли?

Пожалуй, ты никогда этого не узнаешь. Те слова, которыми мы обменялись до начала поединка, не подлежат огласке, никто не вправе требовать от меня рассказывать все подробности, потому что настоящее дело чести всегда решается между двоими. Но даже если бы и потребовали... Для начала мне нужно переговорить обо всём случившемся с Ксо, а уж он установит уровень секретности по своему усмотрению.

Но оставлять Борга без ответа нельзя.

— А ты бы отказался?

Рыжий хмыкнул:

— Кто я и кто герцог! Он легко мог добиться, чтобы тебя заключили под стражу и сгноили в тюрьме, если не желал драться.

— Значит, желал.

— Вот и спрашиваю: почему?

— Кто знает... Может быть, просто хотел вспомнить молодость? А может, хотел почувствовать себя обычным человеком, а не влиятельным придворным, возвышающимся над толпой.

— Такое чувство стоит смерти?

Прожить несколько минут жизнью, отличной от всей предыдущей? Вдохнуть воздух невозможного, но такого притягательного мира? Испытать то, о чём не мог даже мечтать? Ощутить, как с сердца падают цепи?

— Иногда стоит и большего.

Но в отличие от меня рыжий был настроен отнюдь не философски. Впрочем, ему по чину положено крепко стоять на ногах и не отрываться от земли.

— А ты?

— Что я?

— Почему ты не отказался?

Всё правильно, Борги, правильно, но так... Скучно. Есть две стороны, и если одна поддалась внезапному капризу или впала в безумие, то другая, чьё здравомыслие, положим, даже временное, не давало повода усомниться, должна была взять власть над обстоятельствами в свои руки, дабы закончить сражение миром. Правда, ко всему этому прилагается ещё одно крохотное условие. Совпадение желаний.

Да, именно совпадение. Хотя бы одно. Ни для кого не секрет, что живое существо каждую минуту своего существования испытывает по меньшей мере десятки разных потребностей, просто какие-то из них выступают на первый план, а какие-то удачно прячутся в тени. Я не хотел убивать герцога, не хотел помогать ему умереть, и если бы в глубине сознания Магайона теплилось бессознательное желание жить, крови не пролилось бы. Но человек, молящий меня о смерти, боялся оставаться в живых. Это не было усталое отчаяние эльфа, для которого уход в Серые Пределы был скорее потаканием собственному упрямству, чем исполнением долга перед живущими. Это был самый настоящий страх, тот, что больше смерти. И, к моему искреннему сожалению, я мог его разделить.

Я дышал туманом, забирающим волю. Я слушал заговор знахарки, с ужасом понимая, что не смогу ему противиться, как бы ни пытался. Кому-то другому опасения герцога показались бы смешным стариковским капризом, но только не мне. Если бы груз, давящий на плечи Магайона, был хоть чуть-чуть полегче! Возможно, удалось бы уговорить, упросить, пригрозить, в конце концов. Но ответственность за многие сотни судеб только усугубила положение, усилив страх до невыносимого предела. Оставшись в живых, герцог мог сойти с ума, мог добровольно удалиться от общества, что было бы не самым худшим вариантом, но мог и объявить охоту на возможных врагов. На лекарей и знахарей, на магов, на деревенских ведунов, на...

И он бы добился успеха, возможно, очень большого. Он искоренил бы магию в границах Западного Шема, но что началось бы потом? Новая война за территории, ибо кто из магов отказался бы от возможности припасть к освободившимся линиям Силы? Скорее всего, подлунный мир снова погряз бы в крови междоусобиц, пока всё не вернулось бы на круги своя. Лет эдак через триста, но ни Магайон, ни я, разумеется, этого бы не увидели.

Прекратить поединок? Легко. Правда, иногда отказ от боя один на один приводит к сражениям многочисленных армий, как могло произойти и в моём случае. Нет уж, лучше крохотная война с единственным погибшим, чем мир, алчущий жертвоприношений.

Тем более он всё-таки наступил. Мир в душе дядюшки Хака.

— Если я скажу, что он не оставил мне выбора, поверишь?

Рыжий немного подумал и кивнул:

— Поверю. Но разве чужой выбор тебя когда-нибудь останавливал?

И снова в точку. Ещё полгода назад при подобных обстоятельствах я бы пустился во все тяжкие, только бы не допустить кровопролития, или уж постарался бы избежать чьей-нибудь гибели, потому что полагал жизнь самой большой ценностью на свете. Думал, что полагал. Но с той поры утекло столько... воды, что добро и зло поменялись местами не один десяток раз, и теперь, глядя на их умильно улыбающиеся рожицы, мне трудно угадать, кто в какую из минут водил моей рукой и владел моими мыслями.

Да, дар жизни драгоценен, спорить с этой древней мудростью смешно. Но то стихотворение было оборвано на полуслове, должно быть, мой дальний предок не успел записать самое главное. Или не написал намеренно, оставляя свободу выбора для каждого, кто ступит на скользкий путь мастерства.

...Держа в ладони, словно на весах,

Горячий шар мятущейся души,

Ни на мгновенье не сожмёт кулак.

Захочешь пламенеть? Да будет так.

Погаснешь? Пусть. Но сам всегда решишь,

Чего ты стоишь. И заплатишь сам.

Если человек желает что-то сделать, ему нужно позволить ощутить свободу воли, иначе он превратится в раба. Я мог отговорить герцога от принятого решения, но это означало подчинить его моим желаниям. Означало стать господином и вновь услышать сладостное и ненавистное «dan-nah»[4].

— Считаешь, я не должен был?

— Убивать? — Борг пожал плечами. — Поединок — такое дело, что возможны любые случайности, и винить тебя не за что. Но ведь можно было не доводить до драки?

— Можно.

— Так почему же...

— Герцог желал поединка, неважно по каким причинам. Мне нужно было разрушить его надежды?

— Спасти его жизнь. Ведь ты мог это сделать.

Мне бы научиться столь истово и блаженно верить! Можно было сохранить тело Магайона в неприкосновенности, это верно. Но жизнь... Разве она сводится к тому, чтобы только дышать, спать, есть, пить и посещать отхожее место?

Жизнь. Она остаётся с нами ровно до той минуты, пока мы сами не решаем её отпустить. Герцог умер раньше, чем написал на листке бумаги несколько слов. Он, человек могущественный и влиятельный, внезапно осознал, что уязвим точно так же, как и простой бедняк. Чудом сбежав из плена, он ужаснулся даже не возможности снова стать узником, а тому, что вслед за собой приведёт в рабство тех, кого любит и кем дорожит.

Можно было бороться. Можно было залить кровью весь Западный Шем, начав с несчастной женщины, попавшей в жернова чужой злобной воли. Но, достигая определённого временного отрезка, человек понимает одну жестокую истину: что бы ты ни творил с рождения и до смерти, в памяти людей всегда останется больше твоих злодеяний, чем добрых дел. Добавить ещё одну бойню к уже имеющимся? Мне хочется веpить, что Магайон думал и об этом, перед тем как закрыть книгу своей жизни.

— Это означало бы ещё вернее убить его. Донести о дуэли, позвать стражу, сдать герцога... Думаешь, он был бы счастлив?

Борг брезгливо сморщился.

— Счастлив, да уж... Но можно же было с ним просто поговорить?

А я этим и занимался. Правда, примерно на середине разговора понял, что чем больше разрастается паутина слов, тем сложнее из неё выбраться и взглянуть на происходящее бесстрастно и хладнокровно. Я мог повернуть намерения Магайона вспять, это верно. Но у меня не было такой цели, у меня...

Да, Борги, отчасти в гибели дядюшки Хака виноват я. Не стоило лезть в расспросы, надо было сразу же приступать к уговорам, делать всё что угодно, лишь бы внести сумятицу в сознание герцога. Но мне так нужно было узнать причину... Что ж, заплатил за любопытство.

— Поговорил. Только неудачно.

Карие глаза недоверчиво моргнули. Мол, как это у меня что-то вдруг могло взять и не получиться?

— Ошибку может совершить любой из нас. Согласен?

Борг задумчиво посмотрел в бокал.

— Ошибка... Пусть будет так. Хотя первым всё равно ошибся герцог.

Когда вызвал меня на дуэль? Может быть. Но, как показали дальнейшие события, своей выгоды Магайон добился, пусть и окольными путями.

Дверь приоткрылась с еле слышным скрипом, застав и меня, и рыжего врасплох, потому что обязательных шагов, предваряющих появление грузного тела милорда Ректора на втором этаже, заранее не раздалось.

— Вот вы где, заговорщики! Чудненько. Вы-то мне и нужны. Вернее, сначала не мне, а... Поднимайтесь сюда, ваше высочество, прошу вас!

Мы с Боргом переглянулись, и, подозреваю, в этот миг выражения наших лиц были удивительно похожи, потому что серьёзный разговор с утра пораньше не входил в наши планы, а разговор с принцем, да ещё в присутствии Ректора Академии, заведомо не мог оказаться несерьёзным.

Дэриен изменился не меньше, чем рыжий великан, и, видимо, под воздействием тех же самых причин. Складка губ потяжелела, в равной мере намекая на упрямство и жёсткость, янтарные глаза научились смотреть властно, без неуверенности, вселённой болезнью, а может быть, просто стали прежними, ведь принц был принцем и до нашего знакомства. Хотя... Пожалуй, сейчас на меня смотрел будущий король. Весьма и весьма взбешённый король, перед которым можно было находиться только стоя, что мы и сделали, с сожалением покинув лавки.

— Празднуете чужое горе?

Вот так, ни приветствия, ни воспоминаний о прошлом, ни радостного «как давно мы не виделись». Холодная ярость, сдерживаемая одними лишь границами высокого сана.

— Поминаем умерших, дуве Дэриен.

— Которых сами и отправили на тот свет? Благородно, нечего сказать!

Он явно проснулся не на заре, прошёл через руки королевского цирюльника, наверняка плотно позавтракал и только потом узнал о том, что Западный Шем стал беднее на одного дворянина. А узнав, поднял на ноги всех, кого смог, чтобы добраться до виновников происшедшего.

— Была назначена дуэль.

Ксаррон, стоящий позади принца, горестно вздохнул, многозначительно глядя мне в глаза.

Да, я всё понимаю. И хорошо помню свои обещания. Но, в отличие от его высочества, кузен догадывается, что, если всё случилось так, как случилось, причины были вескими. Для меня.

— Я знаю. Хвала богам, от меня не утаили хотя бы этого! — Принц молитвенно поднял глаза к потолку, впрочем, сразу же вернув гневный взгляд обратно, на наши недоумённо-виноватые лица. — Но кто сказал, что она должна была состояться?

— Решение принимал герцог.

— Старик, переживший потрясение, слишком скоро последовавшее за зимними похоронами, мог временно помутиться рассудком, ему простительно. Но вы... Вы оба! Да, Борг, на тебе лежит не меньше вины, чем на этом... — Ругательное словцо всё же было проглочено, наверное, в память о прошлых услугах, оказанных мною королевской семье в целом и её представителям в частности. — На этом человеке. Почему ты не сделал ничего, чтобы предотвратить дуэль?

— Потому что в дело чести негоже вмешиваться посторонним, — угрюмо ответил рыжий.

— Дело чести? — прошипел принц. — А ты подумал, что не всякая честь целиком принадлежит человеку? Магайон был нужен не только своей семье, он был нужен королевству! Нужен мне, в конце концов!

Пожалуй. Да и Ксо не раз намекал о чём-то похожем. Но все необходимые условия не включали в себя одной только малости. Простого человеческого желания, на которое герцог имел право не меньшее, чем кто-либо.

— Потому что мне тоже в скором времени может понадобиться Опора!

Отец-король плох здоровьем? Вполне может быть, учитывая, что последний год не давал ему покоя, то отнимая, то вновь даря наследников. Но мне не понравилась ярость принца. Не понравилась настолько, что я не удержался от бесстрастного:

— А если и так? Может, стоит создать свою, заново, а не пользоваться останками чужой?

Дэриену понадобилось сделать очень глубокий вдох, чтобы не разразиться руганью, мало подобающей наследнику престола.

— Мне придётся так поступить, если и дальше некие безответственные люди будут уничтожать то, на чём держится спокойствие государства. Ты... Тебя я не буду ни в чём обвинять. — А янтарные глаза почти кричали: «Как ты мог, ты же был моим другом!..» — Но попрошу об одной вещи. Если ты вернулся, чтобы всё разрушить, лучше уходи.

Наверное, так мне и следует поступить. В Виллериме меня ничто не задерживает. Более того, сейчас самое время побывать дома и позадавать вопросы, а то и посидеть несколько недель в библиотеке, потому что Нити, охотящиеся за новорождёнными сознаниями, — намного большая угроза для мира, чем безвременная смерть одного герцога.

— А ты... — Взгляд Дэриена переместился на Борга. — Ты волен сам решить свою судьбу, как пожелаешь. Но не при дворе.

— Ваши слова означают мою отставку? — сухо уточнил рыжий.

— Да. Мне не нужен такой защитник.

Борг коротко поклонился и вышел, увесисто протопав по лестнице. Принц, если и пожалел о сказанном сгоряча, то прекрасно понял, что момент объяснения и возможного примирения упущен, стало быть, на сегодня разговор окончен, и тоже покинул комнату, оставив меня наедине с милордом Ректором.

Ксаррон, никогда не рисковавший сменой личины без особой надобности, и на сей раз остался в образе добродушного толстячка, плюхнувшись на лавку, нагретую седалищем рыжего.

— А без тебя жизнь в столице удивительно тиха и спокойна. Встряски идут ей на пользу, не спорю, но не слишком ли много грома и огня сразу?

Я пожал плечами, предпочитая не отвечать. Можно подумать, именно и единственно моё появление привело к печальному исходу событий! Не окажись я под самым оком разрастающейся бури, неизвестно, как далеко увело бы герцога, а вместе с ним и многие сотни людей по пути гибели. Но со стороны, разумеется, всё видится совсем иначе...

Милорд Ректор задумчиво изучил пятнышки вина, причудливым узором лёгшие на стол, и тяжело вздохнул:

— Самое удивительное, я бы даже сказал, загадочное в сложившихся обстоятельствах то, что мне хочется... Нет, мне очень и очень хочется повторить просьбу его высочества.

Следовало ожидать. После исповеди о треволнениях раннего детства глупо было бы надеяться, что наши вполне приятельские отношения останутся неизменными, ведь теперь мне известен секрет кузена. Может быть, не самый страшный, но весьма интригующий.

— Я должен уйти?

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Знаешь, я сам собирался так поступить.

— И что же тебя задержало? — В голосе Ксо явственно проступило недовольство.

Желание тихо, мирно и спокойно провести время среди знакомых лиц. Среди людей и нелюдей, хоть и частенько преподносящих сюрпризы, но зато оправдывающих оказанное доверие.

— Я не предполагал, что герцог всё же решит драться.

— Драться ли? Не играй словами, Джерон! Он хотел умереть.

— Покончить с собой можно разными способами.

Ксаррон брезгливо фыркнул, не одобряя то ли поступок Магайона, то ли мои действия.

— Разумеется! Но при этом можно либо потерять, либо сохранить лицо.

— Осуждаешь нас?

— Если бы я собрался осуждать, то будь уверен, приговор уже был бы приведён в исполнение!

Отрадно слышать. Значит, карательные меры применяться не будут, несмотря на охватившее кузена раздражённое негодование. Но объясниться всё же необходимо. По крайней мере для того, чтобы не держать в памяти грустные события дольше необходимого.

— Я не смог отказать герцогу.

Холодно-высокомерное:

— Я вижу.

— Он... Он был убедителен.

Язвительно-пренебрежительное:

— Неужели?

— Ему было страшно, Ксо. Очень страшно.

Скучающе-насмешливое:

— Позволь узнать, почему?

Почему? Самому хотелось бы получить ответ на этот вопрос.

— Не знаю, какие изменения произошли в его плоти из-за того зелья, но выгон ворчанки не помог. Магайон не избавился от власти приворота.

Наконец-то растерянно-заинтересованное:

— То есть?

— Когда он встретился с той женщиной уже после лечения, всё повторилось. По его уверениям, хватило едва ли не одного слова, просто нескольких звуков голоса, чтобы чужая воля вновь взяла верх.

Милорд Ректор нахмурился и начал отбивать по столу кончиками пальцев замысловатый ритм, более подходящий для боевого марша.

— Почему он умолчал об этом? Нужно было сразу же прийти и...

— Сам посуди, кому охота сознаваться в собственной беспомощности? Да и с кем бы герцог мог поговорить по душам, а? С тобой? Мне почему-то кажется, вы были не настолько дружны.

— Он обязан был сообщить Опоре о своём... недомогании, — с нажимом повторил Ксаррон.

— Может быть. Если бы ты хорошо его вымуштровал. Но тебе ведь не нужны были послушные и безвольные исполнители, верно? А присяга, какой бы значимой она ни была, всё равно оставляет лазейку для сохранения чести.

— Посягать на свободу чужой воли запрещено.

— Да, драконам, по их же взаимному согласию. А как насчёт других существ? У меня был знакомый эльф, страстно желавший подчинить себе живой меч. А последние события? Некромант, к примеру? Правда, ему были милее трупы, но суть та же самая. И то, что случилось сейчас в столице... Люди не гнушаются подчинять себе более слабого или более уязвимого. Может быть, они правы больше нас?

Ксо посмотрел на меня немигающими глазками милорда Ректора, из которых вдруг улетучилось даже напускное добродушие.

— Это неподходящая тема для разговора.

Он встал, поправил складки ректорской мантии.

— Будет лучше, если ты покинешь столицу как можно скорее.

— Не уходи от ответа, Ксо. Ты же никогда не был трусом, или я ошибаюсь?

Тёмные глаза на мгновение побелели от боли.

— Я струсил один лишь раз в своей жизни, и ты прекрасно зто знаешь!

Знаю. И не хочу попрекать, но... Что-то здесь не так. Что-то очень важное.

— Драконы свято почитают неприкосновенность воли, как между собой, так и среди других рас, и не вмешиваются в дела живых существ. Но при этом они также не делают ничего, чтобы вселить в сознания хоть тех же людей подобное уважение к чужой свободе. Почему?

— А разве это не было бы запрещённым вмешательством? — попробовал съязвить кузен.

— Не обязательно действовать силой, ведь так? Можно влиять намёками, примерами, красивыми сказками, в конце концов. И никакого вмешательства не будет, а будет осознанный выбор между плохим и хорошим. Свободный выбор. Но почему-то до сих пор ни один из драконов даже не попытался...

— И ты всё ещё не понимаешь почему?

— Не понимаю.

Ксаррон усмехнулся, и странный изгиб губ сделал человеческое лицо похожим на драконью морду, какой её вырезают из дерева или кости для украшения или скорее устрашения.

— Что ж, тогда послушай кое-что. Странно, что ты не добрался в библиотеке до тех полок, впрочем, у тебя было не так уж много времени на безмятежное обучение... Давным-давно известно, что, если в пределах сообщества одни его участники начинают подчинять себе других, начинается одно прелюбопытнейшее действо. Его можно приостановить, это верно, но, однажды начавшись, оно обязательно рано или поздно достигнет поставленной цели.

— И в чём состоит цель?

— В уничтожении сообщества.

Ксо сделал многозначительную паузу, словно учитель, намеревающийся насладиться потрясением ученика, прикоснувшегося к сокровенному знанию.

— Привычка подчиняться — самая страшная изо всех её сестриц, Джер. Она врастает в плоть, она плещется в крови, она опутывает сознание неразрываемой сетью. Даже в пределах одного поколения она способна натворить очень много бед, а когда передаётся от родителей к детям, то лишь усиливается. Конечно, проходит довольно много времени, пока из когда-то вынужденных подчиниться вырастут идеальные рабы, иногда требуется несколько веков, но что такое сотни лет по сравнению с вечностью?

— Многие народы не видят в рабовладении ничего предосудительного и до сих пор живы.

Улыбка кузена стала ещё больше похожей на оскал звериной пасти.

— До сих пор... О да, живы. Но наступит и другая пора. Не завтра, быть может, но послезавтра уж точно. Рабы годны только для того, чтобы исполнять приказы господина. Они живут ради того, чтобы служить. Но как только у живого существа исчезают собственные потребности, эгоистичные, самонадеянные, дурные, благородные — неважно, зато идущие не из глубины безвольного сознания, а порождаемые непрерывно изменяющимися внешними обстоятельствами, оно начинает умирать. В самом деле, если идеальному рабу забудут приказать поесть, он останется голодным, если не велят размножаться, он не оставит потомства, и так далее, и так далее. Вся тяжесть ответственности ложится на господина, но смогут ли плечи горстки господ держать на себе весь мир?

— Ты хочешь сказать...

— И знаешь, что самое поразительное? Однажды вкусивший власть отравляется этим ядом надёжнее, чем любым другим. Постепенно появляется желание подчинить себе не только слуг, но и друзей, своих родственников, домочадцев. Если из двух людей, скажем, один чуть увереннее в своей правоте, он сделает всё, чтобы внушить её другому. А внушать легче всего кому? Правильно, рабу, который благоговейно внимает любому слову господина. Количество подчинённых будет множиться и множиться, и как только их станет слишком много, чтобы господа могли напрямую приказывать каждому, с дороги гибели уже не свернуть.

Ксаррон говорил, и черты ректорского лица кривились и оплывали, как свечной воск, но не превращались в знакомые мне с детства, словно привычный облик кузена тоже был своего рода маской, скрывающей от меня, а может, и от него самого некую страшную суть.

— Люди исчезнут с лица земли, если не опомнятся вовремя. Да и прочие расы ждёт та же участь, потому что легче всего распространяется дурное влияние, а не хорошее.

— Исчезнут. Но это значит...

— Это значит, что наша плоть избавится от тяжёлого груза, — со зловеще мечтательной нежностью завершил свой рассказ Ксо.

— Люди... должны умереть? И драконы сделают всё для того, чтобы этому поспособствовать?

— Мы просто не вмешиваемся. И тебе вмешиваться не стоит, Джер.

— Но почему? Ведь они тоже имеют право...

— Захочешь пламенеть? Да будет так. Погаснешь? Пусть. Но сам всегда решишь, чего ты стоишь. И заплатишь сам. — Кузен слово в слово повторил строки, которые сами собой сложились в моём сознании, и мне вдруг снова стало по-зимнему холодно посреди жаркого летнего дня.

— Это непра... Так не должно быть.

— Каждый из нас сам выбирает свой путь.

Он бьёт, не промахиваясь, и, если я не найду, чем отбить очередной удар, останется только признать поражение или... умереть. Здесь и сейчас мне не выйти победителем, это ясно. Но за что можно ухватиться, чтобы не дать поединку закончиться слишком быстро?

— Моё имя говорит о другом.

— Имя дала тебе твоя мать, а её считали безумной, хотя вряд ли ты слышал об этом.

— Безумной?

— Когда она пришла на Совет и заявила, что знает, как можно обезопасить род драконов от Разрушителя, над ней посмеялись бы, если бы не боялись её силы. Её никто не поддержал. Даже собственный супруг в конце концов поверил в её безумие. Да, Моррон оберегал Элрит, но спроси у него, какие мысли бродили тогда в его голове.

— Моя мать не была сумасшедшей!

— Ты сам-то в это веришь? Хоть на волосок? — расхохотался Ксаррон.

Захотелось прикусить губу. До крови.

Нет, не верю. Он прав.

— А ты? Почему ты столько всего сделал для меня?

— Мой ответ тебе действительно нужен или сам догадаешься? В Доме Дремлющих есть то, что меня интересует. Одна драгоценная... вернее, бесценная для меня.

Значит, всё было только ради удовлетворения страстей? И причины обеих сторон были одинаковыми?

Нужно поговорить с Магрит. Очень нужно.

— Я вернусь домой.

— Конечно.

— Ты поможешь мне это сделать?

— Нет. — Кузен повернулся ко мне спиной, но даже спина явственно и злорадно ухмылялась. — Тебе нужно слегка остыть, а то взбаламутишь родное болото, и илу опять потребуется не один год, чтобы осесть.

Часть вторая

Сначала и заново

Многознающий и многомудрый Ксаррон был неправ лишь в одном: остывать или прочими доступными способами смирять свои страсти мне не требовалось. Наоборот, на задворках сознания угрюмо ворчала и переминалась с ноги на ногу уверенность в том, что огня во мне как раз прискорбно мало. Меньше необходимого даже для уверенной жизни. Наверное, всё началось с момента моего возвращения из Саэнны, когда я впервые ощутил опустошённость, но не вошедшую в привычку, хорошо знакомую с детства и находящуюся вне моего тела, а собственную. Пустоту смысла и цели.

Торопиться домой? Можно. На просторах подлунного мира вообще можно натворить много всего. Но зачем? Изменится ли от моего настойчивого вмешательства прошлое? Ничуть. А будущее останется по-прежнему туманным и непредсказуемым, потому что оно всего лишь мгновение в вечности существования мира и созидается отнюдь не мной одним. К превеликому счастью.

Переступить порог и, гневно выпятив подбородок, устроить разнос родственникам? Но за что? За то, что они были рождены такими? За то, что по капризу богов назначены исполнять роли плоти и крови мира? Причудливая тропинка, начертанная неизвестно чьей рукой, вновь загнала меня в тупик, но на сей раз выхода не намечалось.

Итак, драконы ненавидят людей, а также прочие расы, топчущие ткань Гобелена. Наконец-то мне даровано чистое знание, вот только... Разве признание Ксаррона — такое уж невероятное откровение? Я и раньше не замечал в моих родичах пылкой любви к тем, кто незваным пришёл в мир драконов. В самом деле, если вдуматься, можно ли испытывать что-то кроме ненависти к существам, с упорством блох вгрызающимся в ваше собственное тело и оставляющим после себя долго не заживающие раны? Мне просто казалось, что за многие сотни лет можно было хотя бы привыкнуть, если не полюбить... Ошибся. Что ж, бывает. Но как поступать теперь?

Осуждать? Не могу. Если взглянуть беспристрастно, драконы не стремятся никого уничтожать. По крайней мере с помощью грубой силы. Ведь проще всего было бы отторгнуть опостылевших гостей, скажем, на какое-то время придав своей плоти свойства, непригодные для уютной жизни. Например, поднять на дыбы воду рек и морей. Заставить горы ходить ходуном. Засушить плодородные земли. Согнать людей и прочие расы с насиженных мест, отправив в вечное странствие, истощающее силы и убивающее вернее отточенного меча... Так просто. Но неприемлемо для драконов.

Запрет на вмешательство в чужие жизни. Нет, не так. В жизни, не принадлежащие тебе. В жизни существ, пришедших в мир и способных уйти из него по своему и только своему желанию. Люди появились на ткани Гобелена не волей драконов, стало быть, распоряжаться их судьбами напрямую не может никто из Повелителей Небес, ведь боги, даже любящие поспать подолгу, рано или поздно открывают глаза, а ещё одного Разрушителя не пережить никому. Даже миру.

То, что творит кузен на свой страх и риск, не более чем игра, в которую прочие участники вступили по доброй воле, а не по принуждению. Он всего лишь показал людям дорогу к гибели, но заставлял ли по ней идти? Разумеется, нет. Хотя бы потому, что заставлять не надо. Кто откажется от сладкого яда власти над себе подобными? Мудрый человек, несомненно. А много ли мудрости в людях? Даже эльфы, живущие не в пример дольше и обладающие всеми возможностями и способностями к овладению сокровищами знаний, ведут себя беспечнее летних мушек, рождающихся на заре и умирающих на закате. Стоит только почувствовать, даже на краткий вдох, что ты в чём-то превосходишь соседа, и продолжать удерживаться на грани между мудростью и безумием становится очень трудно. «Я же такой умный, такой сильный, такой знающий, так почему не имею права вести тех, кто слабее, к открывшейся моему сознанию благодати?» Опасная мысль, но именно она рано или поздно приходит к каждому из живущих, особенно если повсюду в мире разрастается хаос.

Меня ведь тоже не раз посещал соблазн направлять чужие судьбы. Справился ли я с искушением? Боюсь, не узнаю, пока снова не поймаю себя на желании вмешаться, особенно с благими намерениями. А ведь любая помощь, по сути своей, тоже вмешательство, причём чуть ли не вреднее, чем насилие. Что мы делаем, помогая кому-либо? Покушаемся на самостоятельность. Убиваем ростки воли в чужом сердце. «Не можешь дотянуться до верхней полки? Какая мелочь, не трудись, сейчас сами всё достанем!» А полезнее было бы предложить пододвинуть лавку да залезть на неё, тогда и небольшого роста хватало бы, и длины рук. Но такой поступок кажется кощунственным, потому что мы словно нарочно заставляем поступить так-то и так-то, направляем по угодному именно нам пути... Хитроумная ловушка, ничего не скажешь! Но кем она расставлена и когда?

Рассказать о всех возможных путях и предложить выбирать? Тоже не выход. А вдруг есть ещё одна тропка, по которой можно пройти? И вдруг тот, кому ты хочешь помочь, способен её найти самостоятельно, без твоего участия, а ты со своими советами только всё испортишь? И вмешаться нельзя, и не вмешиваться иной раз непростительно. Как же поступать?

Наверное, как Мастера.

Интересно, откуда они взялись? Воспитывали ли их в самом начале нарочно или всё сложилось само собой, по воле случая? Если вспомнить Рогара, то он никоим образом не подсказывал мне ни в каком направлении действовать, ни действовать ли вообще. Любое развитие событий он принимал как должное. Конечно, не всему радовался, но и не из-за всего огорчался, потому что когда-то смог написать в глубине своей души окончание тех древних строк. И почему-то мне кажется: ровно теми же словами. Нужно принимать важные решения самостоятельно, это верно, но, кроме того, нужно самостоятельно же их и исполнять, только тогда будешь накапливать опыт. Каждую минуту. Каждый день. Каждую жизнь.

Моя копилка, кажется, совсем недавно была наполненной под завязку, но за закатом пришёл новый рассвет и, хитро подмигнув, опрокинул сундук с драгоценными знаниями, рассыпав под ногами вмиг обесценившиеся стекляшки. Начать сначала, собирая по крупицам? Наверное, следовало бы, но не хватает... Да, именно того клятого огня.

Значит, моя мать в конце концов поняла, как нужно обращаться с Разрушителем, чтобы он не причинял вреда ни себе, ни миру? Хоть одна хорошая новость. Но немного запоздавшая, ведь я уже успел догадаться о власти имени, такой незаметной и такой всемогущей. Да и что толку в полученном знании? Кому его передать, чтобы оно было успешно использовано? Не Ксаррону, уж точно! Не его матери и даже не Магрит. Моему отцу? Можно было бы рискнуть, уповая на ещё теплящуюся в его сердце любовь к Элрит. Но, с другой стороны, он способен счесть меня ещё худшим безумцем, чем покойная супруга, а значит, все труды пропадут втуне, и круг замкнётся. В который раз?

Эта Волна всего лишь третья. А если вспомнить пришествие шторма, то сила волн, накатывающихся на не успевшие укрыться от стихии суда, нарастает постепенно, каждый раз становясь всё разрушительнее. Значит ли это, что моё появление предваряет новый всплеск бури? Я не хочу никого убивать. Не желаю разрушать ни единой жизни, не говоря уже о мире. Правда, тот «Я», второй, тоже поначалу не был убийцей, возможно, он был во много раз мягче меня, но его вынудили нырнуть в реальность, суровую и безжалостную, и что получилось?

Неужели мне тоже предстоит что-то уничтожить? Не хочу. Всеми силами сопротивляюсь. Только означенных сил становится всё меньше и меньше, словно какой-то мелкий гнус присосался к моей душе и потихоньку пьёт её содержимое. По крохотному глоточку, но непрестанно. Я пока трепыхаюсь, болтаю руками и ногами, стараюсь удерживаться на плаву, и всё же в любой миг тело и сознание может свести убийственной судорогой.

Всем разумным существам вынесен смертный приговор? Да, теперь мне это доподлинно известно. И что можно поделать? Пойти проповедовать по городам и весям свободу воли? Даже звучит сомнительно и смешно. Попробовать внушить благородство помыслов власть имущим? Но со стороны ли хозяев нужно начинать? И нужно ли? Если применить силу, хотя бы силу собственного примера, можно незаметно превратиться в кумира, велениям которого будут следовать слепо, а не по зову собственного сердца. Как я благоговел перед мудростью тётушки, упорством сестры и осведомлённостью кузена. Как королевские отпрыски жадно заглядывали мне в рот, надеясь обрести мудрость за чужой счёт. Как Мэй, раз и навсегда уверовавший в мою непогрешимость...

Нет, люди и все остальные должны прозреть сами. Только сами. Может быть, им удастся. Не всем, так пусть хотя бы немногим. Правда, они встретят сопротивление, которое трудно выдержать и ещё труднее победить, а скрыться, чтобы накопить силы для борьбы, им будет некуда, потому что другого мира у них нет.

Другого мира...

Драконы не торопятся расширять границы Гобелена. Раньше мне внушали, что это вызвано страхом перед приходом нового Разрушителя, но теперь, после жестоких слов Ксо, понимаю: всё не совсем так. Живущие должны умереть? Так пусть умрут в уже существующих пределах, а не получат иллюзорную, но всё же возможность избежать гибели. Разумное решение, не спорю. И я ничего не могу сделать, чтобы... Или могу?

Драконы созидают новые миры из собственной плоти, а у меня нет ничего, кроме Пустоты. Можно ли создать что-то из ничего? Может ли на пустом месте возникнуть жизнь? Как всё было бы просто, если бы я был хоть в этом похож на своих родственников! Тогда вместе с Шеррит можно было бы попробовать сотворить новый, свободный от прежних ошибок мир. Мир — воплощённую мечту...

Тупик. Ни малейшего выхода. А если невозможно пройти дальше, что делают? Правильно, поворачивают обратно. Вот только за моей спиной, кроме руин, ничего не осталось, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы последний раз взглянуть на стены Виллерима, охваченные пожаром начинающегося дня. Пусть всё горит хотя бы там, если в моём сердце не осталось ни язычка пламени.

— Скажите, тот достойный человек... С ним всё хорошо? — набралась смелости и спросила Мелла, не проронившая ни слова с момента нашей встречи на выезде из столичных предместий.

— Да, всё хорошо.

Борг, заявивший, что хочет воспользоваться случаем наконец-то выспаться и под сим благовидным предлогом избежавший участия в разговоре, тихо фыркнул, не разжимая век.

Понимаю, нелепо и глупо. А что ещё я могу сказать? Расстроить бедную женщину рассказом о смерти герцога? Нет, на долю жены хозяина гостевого дома и так выпало немало бед. Трудно предположить, к примеру, скольких терзаний стоило решение вернуться в Элл-Тэйн, чтобы увидеться с семьёй после всего случившегося. Правда, в Виллериме Мелле тоже было нечего делать, хотя как невинно пострадавшей ей ещё по настоянию Магайона выплатили из казны некоторую сумму.

— Мне показалось, что он гневается. Он не сказал ни одного слова, просто смотрел на меня, и смотрел так страшно...

— На вас смотрели его воспоминания, дуве. Только воспоминания. Со временем всё успокоится, поверьте.

Женщина кивнула и продолжила перебирать пряди длинной косы, чем занималась с самого отъезда.

События, причинившие боль, очень часто норовят поскорее сбежать из-под зоркого ока памяти, но пока они ещё свежи...

— Не сочтите за дерзость или грубость, можно вас попросить кое-что рассказать?

Она испуганно отвела взгляд и кивнула, съёживаясь, будто ожидая удара.

— Тот человек, что увёл вас из дома. Он делал что-то особенное? Что-то странное?

— Он не был даже любезен, как любезны мужчины, добивающиеся женщин, если вы это хотите знать. Я и не приглядывалась к нему, пока однажды... Однажды он заговорил со мной. Его голос вдруг оказался таким... Сильным. Громким. Я словно оглохла и не слышала больше ничего, кроме его голоса.

Понятно. Это, по всей видимости, произошло после того, как злоумышленник напоил Меллу настоем ворчанки. Может, подлил в еду, может, угостил вином, сейчас уже неважно. Главное, своего добился.

— А что вы чувствовали, дуве? Вам было неприятно или больно?

Она покачала светловолосой головой:

— Нет, никакой боли и прочего. Больше походило на сон, но с открытыми глазами, если такое вообще бывает. Я смотрела на людей, даже разговаривала с ними о чём-то... — Тут женщина невольно прыснула и смущённо прикрыла рот ладонью. — А ещё будто играла в странную игру. Мне указывали, что делать, и я делала, а за это мой повелитель говорил со мной. Снова и снова. Снова и снова...

Повелитель? Какое любопытное обращение.

— Вы были влюблены в него?

— Нет, что вы! Я подчинялась ему, но... — Щёки Меллы зарделись. — Но мне хотелось подчиняться. Больше всего на свете. Мой муж никогда не заставлял меня делать то, чего я не желала, я люблю своего мужа, а этот человек мог приказать всё что угодно, и мне было так сладко выполнять его приказы... Простите, если говорю что-то глупое.

— Вовсе не глупое, не беспокойтесь.

Стремление услужить, чтобы вновь и вновь слышать голос приворожившего? Вполне объяснимо, если при каждом желанном звуке кровь начинала бежать по сосудам в определённом ритме и с определённым напором приливала к голове, вызывая беспричинную радость и несказанное удовольствие. А начиналась ворожба всё-таки с ворчанки? Она создавала фундамент для нового дома там, где ещё не разрушен старый? Скорее всего. Но каким образом? Мне известен только один, всесторонне опробованный некромантом. Новое Кружево Разума.

Нет, если присмотреться к Кружевам Меллы, второго контура не заметно, даже изрядно размытого. Значит, влияние осуществлялось иначе. Как? И на этот вопрос ответ существует всего один: было изменено расположение Узлов. Да, пожалуй, подобным способом можно добиться того, чтобы человек стал воспринимать окружающий мир иначе, чем делал это все предыдущие годы. Но насколько можно сместить Узлы? Если насильственно вторгнуться в плоть, расстояние может быть любым, насколько хватит воображения у злоумышленника. Однако ни в случае герцога, ни в случае женщины ничего подобного не могло произойти. Собственно говоря, в распоряжении привораживающего было всего лишь несколько минут, чтобы или добиться успеха, или отказаться от попытки, а этого времени слишком мало для резки по живому. Что же касается магии... Она непременно оставила бы след, и весьма заметный, поскольку для смещения Узлов Кружева Разума нужно неимоверное усилие. Скорее человек сгорел бы изнутри прежде, чем изменился, потому что одни лишь Мосты способны пропускать сквозь себя столь мощные потоки Силы. Если же действовать качеством, а не количеством, изменения займут не одно десятилетие, и жертва может попросту не дожить до их благополучного завершения. Наверное, именно поэтому в магии людей так и не появилась ветвь Изменяющих. Но поверить, что обычное растение способно на то, перед чем пасуют самые умелые чародеи...

И всё же придётся верить, пока других объяснений нет. Жаль только, не зная, каким был рисунок до приворота, невозможно доказать, что он стал другим. Единственное, попробовать бы сравнить Меллу и Магайона, вот тогда, если бы обнаружились одинаковые фрагменты... Стоп. Но герцогом управлял вовсе не тот парень, а «невеста». Именно её голос. Что же получается? Ворчанка, в нужном количестве попавшая в кровь, меняет плоть человека по желанию любого привораживающего?

Чепуха какая-то. Если верить Гизариусу, в столице вся знать поголовно мешает этот сорняк с вином, но эпидемии влюблённости не наблюдается. Собственно говоря, «заболел» только герцог, и этот вывод внушает некоторую надежду. Значит, для приворота подходит трава только с одного-единственного огорода? Весь вопрос, с чьего. И второй вопрос. Что же и какими способами она делает с человеческим телом, если после изъятия малейших следов зелья действие приворота сохраняется в полной мере? Жаль, на примере женщины не подтвердить слова Магайона, поскольку ей повезло избавиться от своего... хм, повелителя.

Ещё одна странность, кстати. Дядюшка Хак не называл свою возлюбленную повелительницей. Почему? Потому что она вела себя иначе, чем похитивший её волю человек? Потому что была мягка и спокойна? Значит, можно добиваться совершенно разных результатов? Можно подчинять, а можно влюблять? Всё зависит от того, в чьих руках власть над твоей волей?

Пожалуй, так. О, за такое приворотное зелье богатые старики отдавали бы все свои сокровища, ведь оно покоряло бы любую красавицу раз и навсегда! А полководцы поили бы свои армии, чтобы видеть в глазах солдат готовность умирать за своего командира. Короли потчевали бы подданных, чтобы упрочить своё положение. Мужья подливали бы зелье жёнам, жёны мужьям, пока сеть приворота не покрыла бы весь мир, превратив каждого из живущих в раба... Вот чем тебе нужно заниматься, Ксо, а не твоими шпионскими играми. Посмотри, как просто: всего лишь вырастить невзрачную травку. Только нужно знать, где и как.

А может быть... Может быть, кузен участвует в этом деле? Может быть, именно он надоумил кого-то из умельцев-садовников?

Нет, вряд ли. Тогда его не разозлила бы смерть герцога. Подумаешь, какая потеря! Опоили бы Льюса, легко и быстро. И уже опытного привораживателя не стали бы доводить до смерти, ведь он мог бы ещё не раз пригодиться. Нет, Ксаррон если и замешан, то совсем в других злодеяниях.

— Как думаете... — снова нарушила молчание Мелла. — Я правильно сделала, что решила вернуться?

— Увидите, когда доберётесь до дома.

Женщина перевела задумчивый взгляд на обочину, которая, казалось, сама медленно ползла мимо телеги, а та, усердно скрипя колёсами, наоборот, не двигалась с места.

— Увижу. Конечно увижу.

И я, надеюсь, увижу многое, когда войду в свой Дом. Потому что мои глаза больше ничто не застилает.

Чтобы нырнуть в Поток, можно было отправиться к любому смыканию Пластов, на выбор. Но северное представлялось самым досягаемым, да к тому же этот маршрут сулил мне хоть какое-то общество, пусть и состоящее из хмурого, предпочитающего угрюмо дремать Борга и растерянной женщины, которую рыжий согласился проводить до Элл-Тэйна. На вопрос, почему он сам вдруг попёрся туда, вроде бы уволенный со службы великан не ответил, из чего можно было сделать вывод: увольнение если и состоялось, то не окончательно и бесповоротно. Видно, милорд Ректор всё же решил разведать неизвестные земли, а Борг оказался подходящим кандидатом на опасное поручение подальше от столицы и разъярённого принца. В любом случае, расспрашивать я не видел смысла, а сам собирался расстаться со спутниками в нижнем течении реки, чтобы благополучно перебраться по мосту через ещё узкую водную полосу и обойти туманные места. Правда, перед прощанием было бы разумно и достойно поведать рыжему, какие опасности могут его подстерегать при выполнении предполагаемого задания. А что лучше подходит для беседы, чем остановка в пути?

Привальный круг находился вблизи перекрёстка, на котором нужная мне дорога уходила в сторону от наезженного тракта. В Южном Шеме не баловались подобными сооружениями не в последнюю очередь потому, что настоящих дорог там слишком мало и все они облеплены постоялыми дворами, как медоносная трава тлей, поэтому и для меня было в диковинку останавливаться на ночлег между причудливо расположенными камнями, то ли некогда расставленными по кругу нарочно, то ли самостоятельно выбравшимися в таком порядке из-под земли. Уверен, на Королевской дороге нас в подобном месте ждал бы уютный гостевой дом, впрочем, в летнем тепле можно было не заботиться о крыше над головой, тем более дождя не ожидалось.

Но надежда поговорить по-дружески умерла почти сразу по прибытии на привал: Борг предпочёл занять место напротив меня, через костёр, чтобы по возможности избегать разговоров и дальше.

Упрямство заиграло? Зря. Если великан не узнает нескольких подробностей о туманном трёхдневье, ему это может дорого обойтись.

«Он сам выбрал этот путь, любовь моя», — зевнула Мантия.

Разве? Пять против одного, идея принадлежала Ксаррону. Уверен, я всё же смог если и не напугать кузена, то заставить хотя бы задуматься.

«Исполнение приказов — не путь, а всего лишь перила на мосту: держась за них, не соскользнёшь с мокрых досок вниз, на перекаты. Но они могут стать и препятствием на дороге спасения, потому что помешают отойти в сторону».

А, ты о другом... Можешь не утруждать себя иносказаниями: догадываюсь, по какой причине рыжий дуется на меня, и всё же его поведение выглядит глупо. Неужели он готов рисковать жизнью, потакая своему оскорблённому самолюбию?

«Таковы все, сражающиеся за свободу собственной воли. Когда война длится слишком долго и исход предрешён, можно цепляться только за мимолётные и незначительные победы, чтобы всё-таки не складывать оружие до последнего вздоха».

Кстати о свободе. Почему ты никогда не рассказывала мне об истинном отношении драконов к другим живым существам?

«Истинном? Но ты ведь смотришь на людей и детей прочих народов иначе, верно? И при этом ты тоже дракон. Так что тогда есть истина?»

Не уходи от темы. Я не желаю людям гибели всего лишь потому, что они не ходят по моему телу и не пьют его соки, и возможно, если бы дела обстояли иначе, я был бы одним из самых непримиримых врагов всего живого в подлунном мире.

«О да, непримиримым и самым опасным!»

Тебе весело?

«Не слишком. Но смех — своего рода лекарство, кое время от времени необходимо употреблять, даже когда, и особенно когда, казалось бы, не хватает сил растягивать губы в улыбке».

Ну да, разумеется. Правда, не совсем понимаю, какую пользу принесёт вымученное веселье, ну да фрэлл с ним... Скажи лучше, откуда вообще взялись люди, эльфы, гномы и все остальные? Насколько следует из рассказанных мне историй, в первозданном мире их быть не могло.

«Да, первые годы подлунного мира были пусты и безмолвны, драконы же слишком увлеклись созиданием, чтобы замечать происходящее вокруг поля их деятельности».

А что-то происходило?

Мантия усмехнулась:

«Доподлинно теперь никто не расскажет. Но едва Нити Гобелена начали сплетаться между собой, образуя тверди и зыби, на ткани мира стали появляться крошечные следы первых шагов жизни».

Но как?

«Каждая Нить, свободно парящая в пустоте небытия, наделена большим количеством Силы, но лишена какого бы то ни было духа, а потому не стремится объединяться или враждовать со своими соседками. Вместе Нити сплетает только Искра, именуемая драконом, поскольку лишь сознание способно стремиться и достигать. Чем дальше простирается Гобелен, тем больше Силы накапливается в его пределах. Силы, готовой к свершениям и ожидающей только одного — веления разума».

Чьего разума?

«Хозяина клочка мироздания конечно же...».

Хочешь сказать, драконы сами создавали живых существ?

«Отчасти. Если выражаться точнее, они не мешали возникновению самостоятельной жизни. Ещё точнее, попросту недоглядели».

Разве такое могло произойти?

«Легко... Нить, включаемая в Гобелен, плавится под управлением сторонней воли. Течёт, как вода. Но всё время своего существования она окутана ореолом Силы, жадно впитывающим в себя любые проявления разума. Дракон может лишь догадываться, какие мысли и чувства вплелись в ту или иную пядь новорождённой земли, потому что его внимание было слишком занято созиданием. Но когда работа кажется законченной и творец переходит к новой Нити, предыдущая всё ещё не может унять дрожь рождения, слои Силы перемешиваются, отпечатки сознания сталкиваются, рассыпаются на кусочки, вновь складываются в мозаику... Жизнь не возникает мгновенно, любовь моя. Но её невозможно уничтожить, не уничтожая мир целиком».

Почему же тогда Ксаррон сказал, что драконы надеются на исчезновение всех разумных рас?

«Потому что он младенец даже по моим меркам и понял слова Старейших в меру собственной мудрости. А речь идёт всего лишь о необходимости того, чтобы раз ступившие на путь гибели прошли по нему до самого конца, ибо дурное семя может принести лишь дурные плоды».

Но это ведь и означает...

«Нити всё ещё хранят в себе следы того, изначального сознания. Да, люди и прочие расы когда-нибудь уничтожат себя сами, но с их смертью высвободится много Силы, уже привычной принимать в себя разум и готовой к новым преобразованиям. Да, пройдут века, может быть, тысячелетия, и жизнь обязательно вернётся...».

Такая же, как прежде?

«Кто знает... Но новые обитатели мира непременно будут нести в себе память о погибших. Не смогут не нести... Разумеется, потомки могут получиться как лучше, так и хуже своих предков, но в этом и состоит главное чудо истории жизни: она никогда не повторяется в точности».

Итак, даже если все живые существа погибнут, следы их пребывания всё равно останутся в потоках Силы, пронизывающей Гобелен, а стало быть, пока существует мир, у любого умершего есть шанс родиться вновь. Родиться с памятью о себе прошлом, но иметь возможность стать... Другим. По своему желанию.

Значит, бояться нечего?

«А ты испугался? Чего? Прощания со знакомыми тебе лицами? Не волнуйся, любовь моя, оно произойдёт нескоро... Вернее, произошло бы нескоро, будь на то воля драконов. Но поскольку все живые существа наделены собственной волей, их поступки невозможно предсказать».

Намекаешь на то, что они сами убивают себя скорее и надёжнее, чем кто-то другой?

«Они действуют по своему свободному выбору, не забывай. Вон тот же твой приятель, упрямо избегающий разговора с тобой. Не сомневайся, он хорошо понимает, что совершает большую ошибку, и всё же легкомысленно позволяет ей произойти».

Он просто слишком упрям.

«Упрям, глуп, беспечен, самоуверен... Имён много, а итог один. Видишь ли, любовь моя, мало обладать волей, нужен ещё и разум, потому что иной раз чрезмерная свобода приносит одни только неприятности».

К сожалению, теперь я не могу задавать границы чужих поползновений с той же лёгкостью, что прежде. Борг больше не признает меня... скажем так, командиром.

«Жалеешь об этом?»

Нисколько. Не собираюсь отдавать ему приказы и не желаю видеть, как он покорно их исполняет. А вот уберечь от опасности, о которой он не имеет ни малейшего представления...

«Заманчиво, да? — вздохнула Мантия. — Понимаю. Но какими словами ты попробовал бы его предупредить?»

Просто рассказал бы обо всём, что сам пережил.

«Обо всём ли?»

Ну-у-у... Некоторые подробности, конечно, пришлось бы оставить в тайне.

«Именно. Всего-то убрать с десяток фрагментов мозаики, подумаешь... А что случится со всей картинкой? Не потеряет ли она смысла и значения?»

На что ты намекаешь?

«Ты ведь не стал бы рассказывать своему приятелю о женщине, говорящей с водой, верно?»

Может, и стал бы. Хотя тогда пришлось бы рассказать об Антрее, о роде Ра-Гро, об изменениях, сделанных...

«Кем-то из твоих родичей. Всё правильно. Одна ниточка узора всегда тянет за собой другие, и, однажды начав, остановиться невозможно. Если только...».

Что только?

«Если не оборвать Нить».

Да, ты права. В каком-то месте рассказа я должен был бы это сделать.

«А будет ли толк от истории, прерванной на самом важном месте?»

Борг — человек. Разве для него могут иметь значение вещи, смысл которых понятен только драконам?

«Сами по себе? Нет. Но видишь ли, в чём беда... Эти вещи важны для тебя, и едва ты замолчишь, твой слушатель непременно почувствует, что лишился чего-то драгоценного. Лишился исключительно по твоему желанию. Вряд ли тебя открыто обвинят в недомолвках, но обида навсегда поселится в душах тех, кто так и не подержал в ладонях огонь истины, а всего лишь обжёг его призраком кончики пальцев».

По-твоему, лучше молчать?

«Если не готов к полной откровенности? Да».

А ты думаешь, мне бы поверили? Например, тому, что я — дракон?

«Тот молоденький эльф поверил», — хихикнула Мантия.

Мэй не в счёт. Он давным-давно запутался в красивых легендах и юношеских фантазиях. Борг не таков.

«Или, быть может, для него, как для человека, слово «дракон» облечено совсем другим смыслом? Смыслом, которого ты и боишься?»

Я поднял взгляд. В потоках нагретого костром воздуха лицо рыжего, казалось, каждую минуту меняло своё выражение от легкомысленного к угрюмому, а потом обратно, и только карие глаза жили своей жизнью. Два не разгоревшихся уголька. Два окна в ночь, жадно поглощающих весь доступный свет, но не утоляющих свой голод. Голод обиды и непонимания.

В людских сказках драконы всегда жестоки, злы, беспощадны, но... Не бессмертны. Всякий раз находится бесстрашный или отчаявшийся герой, рыцарь или бедняк, который приходит к логову дракона, вызывает чудовище на бой и побеждает. Наверное, самые первые и потому самые правдивые истории о встрече с моими родичами заканчивались отнюдь не человеческими победами, но кому понравится вечно терпеть поражение перед непознанным и, что гораздо обиднее, непознаваемым? Век за веком сменяли друг друга, история за историей переиначивались всё новыми и новыми рассказчиками, пока Добро и Зло окончательно не разделились на две противоборствующие стороны. И по одну из них оказался воин в сверкающих доспехах, а по другую — уродливый зверь, покрытый чешуёй, изрыгающий огонь и постоянно требующий принцесс-девственниц то ли на завтрак, то ли на ужин.

Можно было бы рассказать, как всё обстоит на самом деле... Можно. Но правда намного непонятнее сказки. Способен ли человек поверить в то, что живёт в мире, состоящем из драконов? Что ходит, образно выражаясь, по их шкуре, пьёт их кровь, текущую в речных руслах, добывает железо и прочие металлы из их чешуи? Хотя в подобное как раз поверить не столь трудно, при должном количестве повторений урока. А вот принять на веру то, что драконы и не враги, и не друзья...

Нет, не получится. Люди давно привыкли делить свой мир на чёрное и белое. Может быть, так и надо, ведь человеческий век слишком короток, слишком быстротечен. Люди торопятся жить, а торопливость никогда не помогала тщательному познанию.

Люди...

Кажется, понимаю, откуда они взялись. Вернее, когда. Первые драконы вряд ли спешили с созданием Гобелена, играючи наслаждаясь могуществом. На тех Нитях, сплетённых любовно и восторженно, родились эльфы. Потом умение творить вошло в привычку и стало требовать совершенствования, долгого и кропотливого труда, составившего суть гномов. Но вот драконы чуть повзрослели вместе с миром, созданным их усилиями, а чем занимаются подростки? Правильно, меряются силой. Один в поле не воин, стало быть, появилась нужда в сторонниках, в сыновьях и дочерях, преданных твоему Дому, бесчисленных и... Слепленных на скорую руку.

Быстрее, быстрее, быстрее! Если промедлишь, твой соперник успеет больше, чем ты, а потому некогда отдыхать! Драконы рождались десятками, сотнями, тысячами в одно и то же мгновение. А потом сразу начиналась борьба за жизнь. Беспощадная борьба.

Люди не виноваты в грехах своего происхождения, они всего лишь унаследовали от своих невольных создателей неугомонный нрав, стремление к первенству и способность любить в самый разгар сражения, среди крови и боли, потому что остановиться и оглядеться попросту некогда: чуть задержишься, значит, навсегда опоздаешь...

Нет, Ксо, ты и в самом деле юный дурак. Как можно ненавидеть эльфов, гномов, людей? Да, они не плоть от плоти драконов, это верно. Не плоть, а много больше. Они — крохотные отражения ваших душ. Они — это вы сами, беда лишь в том, что их время беспощадно сжато и стиснуто жёсткими рамками, но если бы когда-нибудь люди научились жить вечно, нам было бы о чём с ними поговорить.

И ни мы, ни они не отказались бы от разговора.

«К сожалению, только Старейшие это понимают».

А как же я? Я ведь...

Мантия расхохоталась:

«Твои следы уже согревали Гобелен в те времена, когда мать Ксаррона ещё не родилась, в те времена, когда мать её матери только училась сплетать свои первые Нити».

Но я не прожил эти года! Меня в них попросту не было.

«Да. Но, возможно, именно поэтому тебе повезло много больше. Покинув одну эпоху, ты просыпался в другой, чтобы увидеть, к хорошему или дурному привели принятые некогда решения».

И какой толк в этом странном сне?

«Толк в пробуждениях, любовь моя. Даже у людей вошло в поговорку, что не стоит будить спящего дракона, если не желаешь перемен».

Значит, если я снова «проснулся», я должен что-то изменить?

«Кто знает... Но после твоего ухода мир уж точно не останется прежним, желаешь ты того или нет».

Я не хочу разрушать. Ничего.

«Но ты уже вторгся в основы мироздания. Ты, единственный из драконов, можешь подняться над Гобеленом и можешь пройти сквозь него, как разрывая Нити в клочья, так и не задевая их. Всё в твоей воле».

Моя воля может причинить зло. Много зла.

«Или принести добро. Как, впрочем, и воля любого живого существа. Не стоит бояться принимать трудные решения. Но оправдывать необходимость их принятия чужими, а не своими желаниями, и вправду опасно».

И как же тогда поступать? Ведь у любого решения по меньшей мере две стороны. Получается, например, что, если бы я объявил войну Ксо, я пошёл бы на поводу у его страхов?

«Получается, так. Ты поддался бы неизбывному страху всего живого перед уничтожением. Но ничего истинно «твоего» в том решении не было бы».

Что ж, если верить твоим словам, выходит, я скован по рукам и ногам.

«Ой ли? Нет, любовь моя, ты свободен, как никогда раньше. Правда, не побывав настоящим пленником, невозможно ощутить всю полноту свободы».

— Говорят, где-то есть земли, на которых люди живут вольно, не то что здесь, — мечтательно вздохнул возница, подбрасывая в огонь новые поленья.

Над костром, принявшим очередную порцию еды, поднялись клубы мутно-белого дыма. Должно быть, дрова слегка отсырели. Хотя с чего бы? Дождя не было уже несколько дней, разве что роса выпадала обильная.

Ветчина и хлеб, припасённые на ужин, перекочевали из дорожных мешков в наши желудки. Эль, купленный в последней перед привалом харчевне, безбожно горчил, поэтому все путники, даже Борг, предпочли дрянной выпивке воду и свежий ночной воздух. Пожалуй, даже чересчур свежий. Или так только кажется из-за сырости? Странно. В этих местах и болот пoблизости от дороги днём с огнём не сыщешь, а складывается ощущение, что каждое дуновение ветерка приходит чуть ли не с моря, так много в нём влаги.

— Вольно? — переспросила Мелла, зябко потирая плечи.

— Ага. Как птахи небесные. И ни королей над ними, ни прочих хозяев.

Пожалуй, раньше я никогда не слышал у дорожных костров подобные рассуждения. И понятно почему: люди Юга свято чтят ступени лестницы, простирающейся от бедноты к владыкам. Нет, разумеется, и среди пустынных песков находятся недовольные своей участью, но либо их голос быстро умолкает сам собой, либо слишком длинные и острые языки споро укорачиваются саблями Молочной стражи[5].

Однажды мне довелось видеть, как обладатели снежно-белых плащей, на которые, казалось, робеет оседать пыль пустыни, вырезали под корень семью человека, невзначай спросившего у неба: «Почему я должен отдавать всё, что у меня есть? Ведь тому, что владеет землями от Алого моря до Закатных гор, мои гроши не добавят богатства». И когда кривой клинок взлетел над шеей излишне разговорчивого бедняка, молочный брат владыки Юга во всеуслышание провозгласил: «Считающий блага другого пусть вечно считает их по ту сторону мира...».

Помню, тогда я спросил у караванщика, почему вместе с несчастным были убиты его жена и дети. Как чужеземцу, мне прощались многие глупые вопросы, но отвечавший, немолодой уже человек, поседевший в борьбе со злыми смерчами Эс-Сина[6], говорил в четверть голоса, так, чтобы его слышал только я: «Вина его жены в том, что она не прикрыла своей ладонью уста, оскверняющие честь Владыки. Вина его детей в том, что они унаследовали дурную кровь отца...»

Позднее, за чашкой горячего таале, караванщик рассказал, что в прошлые годы, при прежнем правителе детей оставляли в живых, однако излишне часто случалось так, что они повторяли путь своих родителей, а потому кровь, проливающаяся под саблями Молочной стражи, множилась и множилась. Но ведь никакой разумный владетель не станет истреблять свой народ без меры, ибо кто же тогда станет платить в казну подати? Вот и владыка Юга отказался от милосердия в пользу выгоды. Может быть, для него тот выбор был очень трудным, а может, не стоил и глотка молока. Кто знает, что происходит в стенах Аль-Араханы, сердца Южного Шема...

Безжалостное иссушение дурной крови. И в то же время я видел, как по приказу х’аиффа всем жителям селения, чьи посевы уничтожила саранча, было выплачено достаточно денег, чтобы безбедно жить до нового урожая.

А когда короля нет? Остаётся надеяться только на себя самого. Но никакой надежде никогда не удавалось возникнуть без веры, верить же себе получается лишь урывками, лишь мимолётными преодолениями препятствий реальности. Значит, нужно не просто стремиться к победам, но и одерживать их. Любой ценой. А уж из побед чувство свободы рождается без малейших усилий... Но одной-единственной свободы. Своей.

— Разве такое возможно?

— Люди говорят.

— И что, кто-то бывал в тех краях?

— Может, и бывал. Да только, свободу на вкус попробовав, кто ж в неволю вернётся? — хмыкнул возница.

Вот это точно. И в Серые Пределы люди уходят навсегда, как бы ни хотелось вернуться. Так, может, сказки, что странствуют среди народа, намекают именно на владения Серой Госпожи? Почему бы и нет? Там ведь тоже никто ни над кем не властвует. Правда, почему-то к избавлению от телесной оболочки живые не очень-то стремятся. Может, боятся настоящей свободы?

— Неволя неволе рознь, — негромко, но с заметным упорством заявила женщина. — Хозяева ведь разные бывают.

— Да неужто? Я на скольких ни работал, всё одно получаюсь: руки в мозолях, а карманы в дырах. Вот и сейчас по году дома не бываю, ни ребятишек, ни жену не вижу, и бросил бы всё, так ни денег, ни клочка земли нету, чем же кормиться-то?

— И всё равно, хозяева слуг ценят, только служить нужно на совесть.

Голос Меллы чуть срывался, наверное, из-за того, что она и сама удивлялась внезапно появившейся смелости спорить, но упрямства в нём чувствовалось не меньше, чем в немигающем взгляде Борга, буравящем меня последнюю четверть часа.

— Что ж вы, дуве, скажете, я служить не умею?

— А и скажу. Не шибко умеете, если до сих пор к хорошему хозяину под крыло не прибились.

Надо же, с каким вызовом она всё это произнесла... Щёки раскраснелись, глаза горят, рубашка над корсажем прямо ходуном ходит. Откуда столько запальчивости? Меня, наоборот, в сон клонит. Хочется зажмуриться, надолго-надолго, так, чтобы когда снова соизволишь взглянуть на мир, что-то в нём уже изменилось. Само собой. Без моего участия, но непременно к лучшему.

А может, её лихорадит? На поленьях в костре капли влаги, оседающей из воздуха, чуть ли не шипят, моя рубашка со спины вся мокрая, хоть выжимай, но, что ещё хуже, дышать носом становится всё труднее, как будто лицом всё теснее и теснее прижимаешься к невесть откуда взявшейся водяной стене.

— Глупость это, про хозяина! — возразил возница, сплёвывая в костёр. — Люди свободными должны быть.

— И для чего им свобода?

— А чтобы делали то, что захотят и когда захотят. Чтобы вот устал от работы, так отдыхай, сколько душе угодно. Коли голоден, так наедайся до отвала, веселиться захочешь, так пей от души!

Вот так мечты! И понять их легко и просто. Но по здравом размышлении...

Устал и лёг, забыв задать лошади корм. Подумаешь, что скотина голодной останется, зато сам не перетрудишься. Урожай надо собирать, а вместо того хочется в постели понежиться? Да и пусть. Пусть сгниёт на корню под дождями. Правда, чем же тогда наедаться прикажете, если вся пища ленью загублена? Не говоря уже о выпивке: чтобы знатный эль сварить, нужно и потрудиться знатно. И что же в итоге получается? Если один лениться начнёт, ещё полбеды, а если каждый для себя подобной свободы пожелает, мир... остановится. Да, именно так.

Эх, Ксаррон, не к тому ты стремишься! Надо было воспитывать у людей не желание властвовать над себе подобными, а желание быть свободными. От всего вообще. От любых обязательств перед королями, соседями, друзьями, семьёй, даже перед самим собой. Пусть все будут свободны — в своём собственном мирке. Да, он одинок, уныл, сер и скучен, но зачем нужны яркие краски, если вот она, настоящая свобода!

— А захочешь женщину...

Взгляд возницы, направленный на Меллу, странно блеснул. Впрочем, жена хозяина гостевого дома мгновенно поняла, что таится в глазах сидящего рядом мужчины. Поняла и усмехнулась, как бы невзначай проводя пальцами по плавной округлости груди под тонким полотном рубашки.

— Ты захочешь, а она? Она ведь тоже свободна будет выбирать. Или её желание ничего не значит? — Тон женского голоса понизился до мурчания — того опасного предела, когда малейшая неосторожность может обойтись собеседнику неимоверно дорого.

Возница растерянно нахмурился, пойманный в собственноручно выстроенную ловушку, но Мелла не стала захлопывать капкан, а подалась вперёд, заглядывая мужчине едва ли не в самые зрачки:

— Вот тогда тебе и понадобится та, что желает лишь одного: подчиняться... Но хорошим ли хозяином ты окажешься?

Чем можно было ответить на атаку противника? Только попробовать перейти в наступление:

— А ты-то сама служить умеешь?

Вместо ответа женщина склонилась над бёдрами возницы. Раздался стон ремешка, лопнувшего от слишком сильного рывка, и я, равнодушно пожав плечами, отвернулся.

Ну их, к Пресветлой Владычице. Нашли друг в друге радость, и то дело. Мужчина женатый, женщина замужняя, и какая разница, что жена хозяина гостевого дома побрезговала бы близостью с пропахшим лошадиным потом возницей, а сам возница вряд ли осмелился бы лапать зажиточную горожанку? Почему-то сегодняшней ночью всё, в обычное время вроде бы неправильное, даже ложное, кажется единственно возможным. Мир сошёл с ума? Должно быть, ведь в себе я не чувствую никаких изменений. Полная пустота.

Губы Борга шевельнулись, но расслышать, что он произнёс, помешали звериные стоны парочки, клубком катающейся по мокрой и вязкой траве. Что-то хочешь сказать, приятель? Не одобряешь происходящего? Очень похоже. А куда ты смотришь всё это время? Только на меня.

Отправиться спать, что ли? Нет, повременю, может быть, удастся согреться. Правда, поленья дымят всё больше и больше, и тепла от них почти не чувствуется. Ни эля, ни вина, совсем ничего горячительного, так и простудиться недолго. А если вспомнить, как меня любит заполучать в свои объятия простуда, стоит побеспокоиться о здоровье. Например, рубашку сменить.

Я встал, и моим зеркальным отражением на ноги тут же поднялся Борг, но это не показалось мне странным. Мало ли что могло понадобиться великану? В дорожной сумке нашлась чистая рубаха, правда, и она на ощупь казалась слегка влажной, словно нас застал в пути дождь, проникающий в любую щёлочку и складочку. Впрочем, такая всё равно лучше, чем та, что на мне. Стоило стянуть с себя насквозь мокрое полотно, как ночной воздух обжёг спину холодом, но, вместо того чтобы мигом одеваться, я остановился, рассеянно теребя в руках ткань.

Что я вообще здесь делаю? Зачем? Мне же нужно было поговорить с Боргом, рассказать ему... Да, что-то рассказать. Что-то очень важное. А может быть, ненужное. Не помню. Но попрощаться уж точно надо, ведь мы расстаёмся. И может быть, навсегда.

Я повернулся, оказываясь... нет, не лицом к лицу, но почти рядом со своим давним знакомцем. А карий взгляд по-прежнему неподвижен... У меня так не получается, вечно начинаю моргать в самый неподходящий момент, портя всё впечатление. Научиться бы! Может, великан меня научит?

— Эй, Борги...

— Это ведь всё из-за тебя.

Вот теперь, находясь в шаге от рыжего, я расслышал каждое слово.

Всё? Совсем всё? Или он говорит о своей отставке от службы престолу? А может быть, о герцоге? О Роллене, оставшейся в столице и то ли знающей о бедах, постигших её возлюбленного, то ли пребывающей в счастливом неведении?

— Это всё из-за тебя.

Правая ладонь великана накрыла рукоять ножа, свисающего с пояса.

— Всё из-за тебя.

Короткое движение, высвобождающее клинок из ножен.

— Из-за тебя.

Ты задумал что-то недоброе, Борги. Очень недоброе. Кажется, я знаю что. Хочешь меня убить? Браво! Исключительно верное решение. Если ниточки ото всех случившихся вокруг да около несчастий тянутся к одному и тому же человеку, то, согласен, нет способа действеннее, чем уничтожение. Стереть с лица земли раз и навсегда, заодно обезопасив всех остальных от возможных будущих горестей.

Я уже не успею уйти от удара. Некуда: в спину вжался борт телеги, а любое движение направо или налево только чуть задержит подведение печального итога. Рассчитывать на серебряного зверька нельзя, потому что однажды предавшему веры быть не может. Что остаётся? Сражаться давно проверенным оружием.

Язычки Пустоты медленно поползли по моим ладоням. Она рассеет сталь ножа пылью, сомнений нет, но остановит ли это рыжего великана? Вряд ли. В его взгляде отражается моё и только моё лицо, чуть растерянное, чуть... Озлобленное?

Неужели я злюсь? На Борга? Нет, причин вроде не находится. Или всё же на него? Я совсем запутался. Заблудился в мыслях и капельках воды, висящих в воздухе. Они не похожи на туман, они прозрачны, как стекло, но искажают всё, на что я смотрю и что вижу. Они превращают лица любовников в звериные маски, студят огонь костра, глушат слова, идущие от самого сердца, вместо них вытаскивая наружу то, что в другое время должно оставаться глубоко-глубоко, в потайных кладовых, неназванное, а потому никогда не приходящее на зов.

Зов?

...Отпусти... отпусти себя на волю... не загоняй в клетку то, что составляет твою суть... избавься от цепей, в которые тебя заковали правила и законы... тот, кто чертит границы для других, сам никогда не знает границ, так не позволяй кому-то красть принадлежащую тебе свободу... ты волен поступать, как подсказывает тебе твоё сердце... сердце... сердце... послушай, что оно говорит... послушай... тук-тук... тук-тук... тук-тук...

Где-то мне уже напевали похожую песню. Не помню где, но помню, что она набивала оскомину. Свобода, говорите? Она у меня уже есть. И что с ней делать? Наслаждаться в одиночестве? Но как можно получать удовольствие от того, что и так безраздельно принадлежит тебе? Какую цену можно назначить тому, на что никто не собирается покушаться?

Я свободен, но какой в этом прок? Передо мной расстилается безжизненная пустыня. Я могу проложить по ней цепочку следов, хотя зачем куда-то идти, если не видно ни цели, ни смысла? Мой свободный мирок бесконечен и безграничен, потому что в нём нет никого, кроме меня самого. Я всех выгнал. Всех, слышите?! Убирайтесь прочь и не подходите близко, иначе...

— Всё из-за тебя.

Он определённо метит мне в бок. Хочет сразу добраться до печени? Наверняка. Но у тебя ничего не выйдет, Борги. Ничегошеньки. Ты не замечаешь, как Пустота лижет кромку твоего ножа, оставляя после себя проплешины в ткани Реальности. Ещё мгновение, и вечно голодные пасти доберутся до твоих пальцев. Будет больно, Борги, но ты сам этого захотел. Залечить раны, оставленные моей верной спутницей, не удастся ни одному магу подлунного мира. Ты не знаешь этого, Борги, а я не успел рассказать. Не смог. Не захотел. Потому что Пустота — это мой мир. Мой свободный и мёртвый мир.

— Довольно глупостей.

Негромкий хлопок ладоней, затянутых в перчатки, ставит подходящую точку после фразы, произнесённой голосом, привыкшим повелевать. Голосом женщины, стоящей на границе ночной темноты и света, отбрасываемого костром.

Дыхание срывается, как будто захлёбываешься в толще воды. Но я не собирался купаться. Или это на меня опрокинули ведро, чтобы голова стала яснее? Спасибо, но яснее уже некуда.

Борг всё так же смотрит в мою сторону немигающим взглядом, но теперь я точно знаю, что великан не видит меня. И не дышит, застыв, как каменный истукан с занесённой для удара рукой, в которой от ножа осталось лишь чуточку больше, чем рукоять. Стонов любовников тоже не слышно. Кажется, мир вокруг замер, безропотно подчинившись прозвучавшему повелению. Но приказы исполняет только подчинённый, а я...

Я свободен. И почти замёрз.

Снова разворачиваюсь к телеге, беру рубаху и с неожиданным для самого себя наслаждением натягиваю полотно на покрытую мурашками спину. Хорошо! Теперь бы ещё куртку потеплее накинуть или одеяло, и будет совсем замечательно.

— Кто ты?

Вопрос, в отличие от давешнего приказа, искрится неподдельным удивлением, но не располагает меня к откровенным беседам.

— А кто нужен тебе?

Она подходит ближе, приподнимает вуаль, скрывающую лицо, правда, как бы я ни пытался щуриться, в мутном дымном свете всё равно почти ничего не могу разглядеть.

— Брат?

Что я слышу? Надежда?

— Благодарю, у меня уже довольно родственников, чтобы обзаводиться ещё одним.

— Друг?

Неуверенность, но всё ещё рассчитывающая на удачный исход?

— Друзья не приходят к чужому костру без приглашения.

Вуаль снова опускается, тонкие пальцы зябко сплетаются между собой.

— Ты слышал мой зов. Не мог не услышать. Почему ты не ответил на него?

— Потому что мне не надо заёмной свободы. У меня достаточно своей. Хочешь, могу поделиться.

— А как ты заговоришь, если её у тебя не станет? Совсем-совсем?

Тон голоса немного напоминает Эну в те минуты, когда малолетняя богиня изволит шутить и кривляться. И за словами девчонки с криво заплетёнными косичками, и за словами незнакомой женщины стоит очень похожее желание поиграть, но если первой, вечно живущей и вечно юной, не важен результат, то вторая, похоже, согласна на одну лишь победу.

— Моя свобода слушает только меня, сестричка.

— Все так думают. Пока не убеждаются в обратном.

Она хихикнула, и не успел стихнуть последний отзвук смешка, как я содрогнулся от боли, хорошо знакомой, но невозможной, попросту невероятной здесь и сейчас.

Серебряные иглы вошли между позвонками, отсекая меня от моей сути. Язычки Пустоты, не успевшие вернуться обратно и спрятаться в привычном логове, извивающимися обрубками скатились вниз, пеплом рассеивая траву у моих ног.

Нет. Чепуха. Бред. Всё это мне только снится. Я должен проснуться, как можно скорее!

Вуаль колышется перед моими глазами, поднимаемая волнами размеренного дыхания.

— Нет, ты вовсе не спишь.

Испуганное сердце начинает биться вдвое быстрее, словно ускорившиеся потоки крови способны вытолкнуть иглы обратно. Я понимаю, что все мои усилия тщетны, но сейчас зацепился бы за любую соломинку, только бы удержаться на плаву. Вот только где её раздобыть?

— Приятно быть гордым, да? А что чувствуешь, когда твою гордость втаптывают в грязь? Нет, не трудись искать ответ, я его уже знаю. Благодаря тебе. Но я не держу зла, даже злиться рано или поздно устаёшь.

Голос, в котором поначалу слышалась одна только серая скука, а потом пробились яркие ростки надежды, снова тускнеет.

— В тебе было что-то такое... близкое. Почти родное. Жаль, что так лишь казалось... Значит, мои поиски завершаются там же, где начались. Придётся снова отправляться в путь. И ты пойдёшь со мной, чтобы понять... Нет, после ты ничего понять не сможешь. На твоё счастье.

Пульс, окончательно вырвавшийся из повиновения, вдруг резко замирает. Кровь, остановленная на полпути, ударяет в виски могучим молотом, сбивает с ног, но моё лицо встречается с изъеденными Пустотой травинками уже без меня. Вернее, без моего сознания.

Песок.

Белый. Если бы на него упали солнечные лучи, пришлось бы сильно-сильно жмуриться, а то и прибегнуть к непрозрачному щиту ладоней, чтобы сохранить зрение в целости.

Песок.

Он повсюду, насколько хватает глаз, если смотреть по сторонам или обернуться. А когда задираешь голову, не видишь песка. Правда, небо вторит ему своим непроницаемо белым цветом, затянутое плотными облаками. Да, это непременно должны быть облака, потому что, если смотреть долго-долго, можно уловить завитки вихрей, медленно перемещающиеся с места на место. Или это всего лишь усталость глаз и пришедшие вместе с ней видения? Неважно. Здесь и сейчас разницы между явью и сном нет. Как нет разницы между песком и небом.

Белизна, непорочная и столь же безжизненная. Зримое воплощение целомудрия. Земное. Хотя на Земле ли я нахожусь?

Равнина, кажущаяся заснеженной, пока не зачерпнёшь ладонью колючую пыль песка. Не горячий и не холодный, а значит, той же теплоты, что и моё тело. Не нагревается больше, но и не остывает. Впрочем, как бы он мог остыть? Ни малейшего дуновения ветерка, способного унести с собой часть накопленного тепла. Ни единого звука, даже песчинки с ладони осыпаются почти бесшумно, заживляя рану, нанесённую моей рукой.

Где-то позади меня равнина становится единым целым с небесами, а впереди всё черным-черно. Недвижимое зеркало, не отражающее ровным счётом ничего. Как оно похоже на текучее стекло, некогда разбитое мной... Лунное серебро? Не удивлюсь, если озеро, раскинувшееся передо мной, его старший родич. Его родитель.

Белое и чёрное. Совершенный союз двух противоборствующих красок. Я всё ещё жив, и место, в которое меня привели, несомненно, тоже живое, раз находится в пределах подлунного мира, но его жизнь больше похожа на смерть. Даже в белизне сугробов можно найти все цвета радуги, здесь же нет ни одного оттенка, только цвет. Чистый. Изначальный.

Песчаной равнине и озеру не нужно ничего, кроме них самих, моё присутствие словно оскверняет покой и незыблемость этого места. Хочется сжаться в комок, спрятать лицо в ладонях и попросить прощения за то, что явился сюда незваным и нежданным. Хочется крикнуть небу: я бы ушёл, будь на то моя воля! Но сейчас мне приходится подчиняться воле чужой. Подчиняться тяжести цепей, не дающих сделать больше пары шагов в сторону от неподъёмной деревянной колоды.

Кто и когда притащил сюда уродливый обрубок ствола? Слуги той женщины, кто же ещё. И они не могли отказаться исполнять нелепый приказ, даже если им было столь же не по себе в этих чёрно-белых землях, как и мне. Да, они не могли ослушаться. Заговор? Приворот? А может быть, просто разговор по душам, если у текучих струй есть душа? Теперь-то я понимаю, что вода, пропитавшая дрова и всё, что попало в привальный круг, возникла не сама по себе. Её призвали.

Наследница рода Ра-Гро, умеющая говорить с водой. Хотя говорили скорее её дальние предки, а ей, судя по всему, довольно подумать, и каждая мысль легко достигает намеченной цели, уверенно следуя водными тропинками. Остановить биение сердца? Что может быть проще! Ведь для этого не нужно вмешиваться в механизм часов, заведённых от рождения тела, нужно всего лишь шепнуть крови: остановись...

Потомки той женщины, которую Страж Антреи прогнал из города, прошли большой путь и преуспели в своём мастерстве. Если даже некромант, выросший в приюте, смог расслышать зов семейной магии, то каких высот должны были достигнуть дочери, с рождения и до совершеннолетия ведомые своими матерями? Страшно подумать. Ясно одно: для моей тюремщицы безграничная власть над человеческим телом так же естественна, как дыхание. Но как ей удаётся повелевать сознанием?

Что делали мои попутчики у привального костра? Не переставали быть самими собой ни на минуту, и в то же время их души словно повернулись к свету своей теневой стороной, обнажив... нет, не страшные маски порочных желаний. В конец концов, возницу опьянила мечта о свободе, Меллу — желание служить, которое невыполнимо, если рядом нет господина, а Борга... Борг поддался стремлению исправить ошибку. Неважно, что ошибка была вовсе не его, а моя, и произошла она слишком давно, когда я ещё не понимал, к чему приводит путешествие по путям чужих судеб. Зато рыжий верно угадал, в ком кроется причина всех несчастий. Угадал и набрался решимости осчастливить всех, чьи души я по наивности так глубоко ранил.

Потаённые, неосознанные, не выраженные словами, а сразу воплощённые в действия желания. Они могут взять верх над разумом и самостоятельно, к примеру, в минуты отчаяния, наслаждения, горя или безмерной радости, но я знаю одного помощника, который намного облегчает достижение победы.

Лунное серебро.

Слёзы Ка-Йен.

Должно быть, средняя из Небесных Сестёр горько рыдала над этой белой равниной, если наплакала целое озеро. Но что заставило её печалиться? Что могло стать причиной скорби?

Странно. Раньше я представлял себе пустоту совсем иначе, думал, что в ней нет ни очертаний, ни цветов, ни звуков. Пожалуй, единственное, чем окружающее меня место похоже на мои фантазии, это полная тишина. А всё остальное... Строгие линии, насыщенные краски, пусть палитра и чрезмерно скупа. Предметы и образы вроде бы в наличии, но, глядя на спящие воды и белую пыль песка, ленящуюся подняться в воздух, можно смело сказать: здесь по-настоящему пусто. Потому что здесь нет жизни.

Значит, от этой Нити улепётывал новорождённый Ксаррон, когда попытка сплести новый мир окончилась неудачей? Наверняка. Кому ты принадлежала, молчаливая моя? Какой смертью пал твой прежний хозяин? Почему ты не нашла покоя в Купели, почему не обрадовалась возможности начать жить заново, а яростно напала на юную искру? Может быть, прошло слишком мало времени и ты попросту не успела забыть боль и ненависть того, чьё сознание разлетелось прахом и перестало удерживать вместе некогда собранные Нити? Может быть. Я не знаю, и никто не знает, а ты промолчишь.

Здесь бывали многие из людей: тёмные пятна на кандалах оставлены каплями крови тех, кто хотел освободиться от оков. Тех, кто скрёб ногтями дерево. В ужасе? Но кто или что могло явиться взору пленников в этом пустынном месте? Озёрное чудовище, которому меня тоже хотят принести в жертву? Нет, это было бы слишком беспечно и бессмысленно. Да и зрителей не видно, даже в далёком далеке, а кто же из палачей не желает видеть дело рук своих? Нет, здешняя тайна совсем иная. Но волны тревоги лениво затихают, так и не начав разбег, потому что, хотелось бы мне того или нет, скоро я стану посвящённым.

Мантия тоже молчит. По крайней мере, мне это представляется именно так, хотя она сама в эти минуты может срывать голос отчаянным криком. Разбить возведённую серебряными иглами стену невозможно. Зверёк оказался настоящим предателем, не остановился на одном злом деле, а уверенно закончил выбранный путь. Впрочем, разве он клялся мне в верности? Разве обещал служить? Я позволил незваному гостю войти под мой кров, но плох тот гость, что не мечтает стать хозяином, пусть и в чужом доме. Не надо было забывать поговорку, выкованную сотнями лет из мудрости многих народов...

Слышишь меня, предатель? Думаю, слышишь, но вот понимаешь ли мои слова, это вопрос. То, о чём говорила с тобой женщина, ты уж точно понимал. Но почему послушался? Что в ней так тебя пленило? Влюбился, что ли? Звучит глупо, хотя... Всякое бывает. Если даже я нашёл свою любовь, то и ты мог. Жаль только, что так неуместно и жестоко.

И пожалуй, я чувствую твоё нетерпение, твои шершавые бока, елозящие где-то в глубине моего тела. Хочешь поскорее вернуться к даме под вуалью? И я бы хотел. Намного приятнее смотреть на живую женщину, чем на мёртвые пески. Но ты и в самом деле расшалился! Эй, угомонись хоть немного, мне и так неуютно жить с иглами в позвоночнике, а когда эти иглы ещё и пускаются в пляс... Да что с тобой такое?

Шшшшш...

Звук пришёл издалека, потому что еле-еле долетел до моих ушей и тут же бессильно осел на песок.

Шшшшш...

Чуть ближе, чуть сильнее, но всё равно недостаточно для того, чтобы разобрать, чьи уста шепчут, человеческие или... Чудовище изволит пожаловать на завтрак?

Шшшшш...

Шептали волны. Да, именно волны, хотя им неоткуда было взяться, ведь ни малейшего дуновения ветра по-прежнему не ощущалось. И всё же они накатывали на берег. Медленно, плавно, задумчиво. Но разве может иначе двигаться патока, тягучая и непрозрачно-густая?

Шшшшш...

Шептал песок, бесстрастно принимающий торжественные поцелуи жидкого серебра.

Одна волна добралась до белоснежной кромки и словно впиталась в неё.

Вторая не заставила себя ждать, продвинувшись чуть дальше.

Третья отвоевала у суши ещё пядь пространства.

В обычном мире приливы и отливы строго подчинены явлению луны на небосклон, но что могло здесь привести в движение тяжёлые воды? Что...

Я поднял взгляд и зачарованно расширил глаза. Цельного белого покрывала над моей головой больше не было: прямо посреди него, ровнёхонько над центром озера облака расходились в стороны, образовывая нечто, отдалённо походившее на глаз бури. Только похожее, потому что из рваных краёв проёма выглядывало не ясное синее небо, а та же чернота, что тревожно ворочалась внизу.

Зрелище доставляло маловато удовольствия, и всё же отвернуться не получалось, потому что, несмотря на пробегающую по позвоночнику дрожь то ли страха, то ли нетерпения, глаза, вмиг расхотевшие подчиняться своему обладателю, продолжали напряжённо вглядываться в темноту. Как будто там что-то можно рассмотреть!

Как будто...

Можно.

Ни единого лучика света не пробивалось сквозь облака, ни единой звёздной искорки не виднелось на чёрном бархате незнакомого неба, и всё же я увидел её. Ка-Йен, во всей красе. Должно быть, взгляд, отразившийся от неприступно гладких, а может быть, нежных, как девичьи щёки, боков, вернулся ко мне, и его сияния хватило, чтобы различить идеально ровную линию лунного тела. Тела, больше всего напоминающего зрачок.

Она тоже смотрела на меня. Не отрываясь. Смотрела с чем-то вроде интереса, словно моё появление помогло ненадолго развеять вечную скуку одиночества. А волны всё набегали и набегали на песок.

...Шшшшш... тише, ещё тише... вслушайся в тишину, усмири биение своего беспокойного сердца, пусть оно тоже немного помолчит, бедное, натруженное... пусть затаится, потому что только в полной тишине можно услышать себя...

Но зачем? Что может сказать мне тот, с кем я живу с самого рождения? Неужели между нами остались хоть какие-то секреты и откровения?

...А ты послушай... освободи свой слух от путаницы мыслей, заставляющих голову гудеть вечным неразборчивым эхом... глубоко-глубоко, на дне, которого можно достичь только в предрассветных снах, живёт единственное желание, заслуживающее исполнения, но его голос так слаб... так тонок... так беспомощен...

И что это за желание?

...Шшшшш... слушай себя...

По позвоночнику прошла волна крупной дрожи. Серебряный зверёк тоже хочет что-то услышать? Или уже услышал? А вдруг, чем фрэлл не шутит, наши желания совпадают? Остаюсь только самое невыполнимое: понять, чего я хочу.

Зарыться ладонями в песок по самые запястья, а то и выше. Пробежаться по кромке чёрного стекла, похожего на воду, или воды, похожей на стекло. Опустить лицо близко-близко к зеркальной глади в надежде что-нибудь увидеть в ответ. Подойти... Но я не могу.

Возмущённый взгляд задерживается на стальных оковах.

Да как вы смеете меня не пускать?! Как вы можете препятствовать моим желаниям? Кто позволил вам посягнуть на... мою свободу?!

Свобода.

И это всё, чего я по-настоящему хочу? Серебряный зверёк тоже бьётся во мне, словно в клетке. Хочет на волю? Так почему же не уйдёт? Потому что вне драконьей крови потеряет больше.

Попав в мою плоть, серебро, всегда обладавшее разумом, заполучило в своё пользование ещё и тело. Не самое удобное, не самое лучшее, но реальное, а не то, о каком можно бессмысленно грезить, пока времена неспешно бегут от своих истоков в устья Вечности. Оно ведь могло оставаться свободным, крупинками, лежа в недрах гор или насыщая водяные струи, истинно свободным, не связанным обязанностями и обязательствами.

Могло. Но всё же предпочло отказаться от многовекового одиночества, поступилось свободой, чтобы...

Стать живым.

Камень тоже свободен. Но как мрамор невзрачен и скучен, пока его не коснётся резец ваятеля! И каким счастливым внутренним светом наполняются скульптуры, выточенные из бесформенных глыб, чтобы стать частью жизнью многих поколений народов...

Любой, кто живёт, свободен. От скуки Серых Пределов, от тлена вечного ожидания, от паутины видений, туманящих сознание. Да, жизнь состоит из границ. И самая первая граница — тело, с которым можно расстаться только во сне, но ведь каждый из нас, если задумается, признается себе, что, закрывая глаза на вечерней заре, боится не проснуться. Боится снова стать безгранично свободным.

Мы приходим в мир с памятью о бескрайней свободе и при этом всю жизнь стараемся бежать от неё, строим дома, дружбу, любовь, всё что угодно, только бы можно было до чего-то дотронуться, что-то вдохнуть, что-то ощутить... Пока рядом нет никого и ничего, мы свободны, но зачем нужна свобода, если в ней нет ни звуков, ни красок, ни вкуса? Если она то же самое, что и пустота?

Сфера Сознаний, принимающая в себя души умерших драконов, привольна и уютна, так почему же они так жаждут вернуться и ещё раз связать себя Нитями Гобелена? Да чтобы снова почувствовать, что живут.

Жизнь отделяет существо от первозданной свободы, но только она помогает понять, каково это — быть свободным. Помогает осознать. Запечатлеть в сознании. Может быть, тот, кого первым выдернули из кокона небытия, был полон ненависти и злобы, но, уверен, и ему, попробовавшему жить, не хотелось возвращаться в колыбель Вечности.

...Шшшшш... слушай себя...

Я слушаю. Только ничего не слышу, потому что «я», живущий, как ты говоришь, на дне моей души, может лишь криво улыбнуться в ответ на твой приказ.

Я знаю, что такое свобода. Я видел это пустынное поле, на котором могут остаться только мои следы и ничьи больше. Мне там не понравилось. Совсем-совсем. Я скорее предпочту покорное служение, как Мелла, но зато буду знать, что каждую минуту хоть кому-то, да нужен.

...Шшшшш...

Ты недовольна, средняя из трёх лун? Значит, тебе просто не попадались достойные собеседники. И уж тем более ни разу не попадались те, кто уже нашёл свободу. А поиски ведь совсем просты и недолги, верно? Нужно заглянуть внутрь себя. И даже вслушиваться не надо, всего лишь смотреть.

...Шшшшш...

Это ты рассказываешь мне о свободе? Ошмёток дракона, самого подневольного существа на свете, неспособного управлять даже собственными чувствами и вечно вынужденного бессильно взирать на плоды своих мимолётных слабостей и капризов? Да что ты можешь знать о свободе?!

...шшшшш... слушай...

У тебя ведь тоже был хозяин. Когда-то очень давно, но ты всё равно помнишь его. Не можешь забыть, как бы ни старалась. Сначала эти воспоминания грели твоё сплетённое из Прядей сердце, но время шло, а хозяин всё не возвращался, и та неопытная искра, что возжелала подчинить тебя своей воле, только разозлила и озлобила, верно? Ты ухватилась за единственный дар, оставленный твоим бывшим повелителем, — за свободу, хотя её прикосновения обжигали холодом. Ухватилась только потому, что не желала возвращаться к началу пути...

А знаешь, в том виноват твой старый хозяин. Да, только он. Ему не удалось уйти из жизни мирно, попрощавшись с тобой, как со старым другом, объяснив, что ничто в мире не вечно, но в повторении неповторимого кроется самое главное чудо существования. Ты осиротела до срока, лишилась тепла и заботы задолго до того, как смогла... повзрослеть.

Вечное детство. Разве может быть что-то скучнее и обиднее? Особенно если видишь, как все вокруг становятся взрослыми и начинают заниматься разными интересными делами, а на твою долю остаются всё те же опостылевшие одинокие игры. Неудивительно, что ты начала искать друзей. Где жила семья Ра-Гро до того, как переселилась в Антрею?

На берегах Шепчущего озера.

Под твоими лучами, Ка-Йен.

Наверное, в те времена ты была счастлива, найдя собеседников и соучастников в твоей унылой игре. Но они так быстро сменяли друг друга, так быстро уходили из мира, что ты начала путаться и злиться.

Ты обижалась на то, что им веселее друг с другом, чем с тобой, но когда однажды они вдруг совсем ушли, поняла, что оставаться одной ещё хуже. И первому вернувшемуся подарила самое дорогое, что у тебя было. Силу повелевать свободой. Чужой.

Я видел, что делает с человеком желание освободиться. Я чувствовал его страх в тот момент, когда умирающее сознание наконец-то вспомнило, каково быть истинно свободным. А вот мне вспоминать не надо, потому что это знание всегда рядом со мной, как и Пустота. Так что не трать силы напрасно, Ка-Йен. Я не хочу освобождаться.

...Шшшшш...

Волны уходили обратно. Может быть, обиженными, может быть, разочарованными, может быть, удивлёнными, но уж точно не разозлёнными, потому что шептали совсем тихо. Так тихо, что шорох песчинок под неспешными шагами мог бы показаться громом.

— Ты почувствовал страх свободы...

На ней, должно быть, всё та же вуаль, не позволяющая рассмотреть черты лица. Прекрасного? Наверняка, ведь под лучами чёрной луны не могло возникнуть ничего несовершенного.

— Ты познал боль безграничных просторов...

Шаги всё ближе и ближе. Вот они останавливаются. Прямо надо мной? Ну да. Только на глаза не падает тень, потому что свет здесь существует сам по себе.

— Твоё сознание молит о спасении...

Звучит заученно, как детская молитва. Заклинание свободы ни разу не давало осечки? Только этим можно объяснить скучную уверенность, звучащую в женском голосе.

— Я могу спасти тебя. И спасу.

Разжимаю веки. Смотрю снизу вверх на закутанную в белую накидку фигуру. Смотрю долго, словно вижу в первый раз, а потом улыбаюсь и говорю, совершенно искренне:

— Да иди ты со своим спасением. Далеко-далеко.

Ясность сознания — одна из немногих вещей, истинное значение которой понимаешь только при её внезапном исчезновении. А вернее, когда начинаешь задумываться над тем, что натворил, пока в голове вместо разума пребывало его кривенькое отражение.

Учитывая окружающие обстоятельства, самое время было злиться на себя и биться головой об стену, но сознание категорически отвергало любые насильственные методы выхода из тупика. Правда, вместо того чтобы разродиться мудрыми советами, оно глупо похихикивало, корча смешные рожицы, и мои губы невольно дрожали в такт его смеху, тоже норовя улыбнуться. Хотя бы потому, что воплощённое Зло оказалось намного безобиднее, чем картины, нарисованные моим воображением. А может быть, просто песчинки времени полностью перетекли из одной стеклянной колбы в другую, часы перевернулись и... Нет, мир не встал с ног на голову, благодарение Пресветлой Владычице! Но я успел урвать щепотку новых знаний.

Бессознательный ужас, который внушала та, что умеет говорить с водой, исчез, растворившись в потоке лунного серебра. Теперь понятно, откуда появились все таинственные таланты рода Ра-Гро... Родились на берегах Шепчущего озера, в уголке мира, который не существует. Видимо, чувства, переполнявшие новорождённого Ксаррона, оказались столь сильны, что Нить, не пожелавшая стать частью его владений, всё же затлела, подожжённая искрой драконьего сознания, и притянулась к уже сотканному Гобелену.

Чёрное и белое.

А могли ли другие цвета быть известны ребёнку, только-только открывшему глаза и увидевшему лишь крохотную частичку мира?

Чёрное и белое.

Или ты друг, или враг, третьего не дано, верно? Тому, кто прожил на свете всего несколько вдохов, невдомёк, что помимо делящих с тобой путь жизни или пытающихся пресечь его будет ещё много идущих рядом, но своими путями. Ты сможешь иногда видеть их спины, а иногда — улыбки, солнечными зайчиками скачущие в дорожной пыли, сможешь даже услышать эхо их голосов, только дышать одним и тем же воздухом вам не придётся. Потому что мир, хоть и единственный на всех, всё же настолько огромен, чтобы каждому живому существу предоставить собственные владения. И можно быть одиноким в толпе, натыкаясь на плечи и локти таких же, как ты, живущих только самими собой...

Нить, не включённая в Гобелен по всем правилам, разумеется, не подчиняется им, стало быть, в её пределах возможны любые чудеса. Правда, обычно под чудом понимается нечто хорошее, полезное и приятное, а капризы Ка-Йен приводят к печальным итогам. Свобода, стало быть? Ну да, она самая. Озеро, песок — вот и вся свобода. Уверен, Нить создала бы и что-то другое, если бы могла знать чуть больше. Если бы не отгораживалась от остального мира, а доверчиво приникла к нему.

Люди приходили на берега Шепчущего озера, ища то наживы, то власти, то иной выгоды, но ты не понимала их нужд, маленькая. Не понимала, потому что для тебя самой не было ничего важнее единственного задержавшегося в памяти ощущения. Ничего важнее свободы. Ты слушала их невысказанные просьбы, растерянно хмурилась, качала лунной головой, беспомощно разводила песчаными ладонями, пока в один прекрасный момент всё-таки не попробовала помочь. По-своему, разумеется. Ты решила освободить человеческие сознания от шелухи непонятных тебе желаний и, надо признать, преуспела.

Взять метлу погуще да размести по углам весь этот бормочущий сор, обнажить суть, подтянуть её к свету, дать отдышаться, опомниться, прочистить горло и заявить о себе во всеуслышание. Но откуда тебе было знать, маленькая, что подобная свобода для всего живого сродни смерти, потому что отрывает существо от мира?

Сколько людей умерло на твоих берегах? Десятки? Сотни? Тысячи? А ты всё смотрела и смотрела с небес на корчащиеся в агонии тела, ожидая, что кто-то из них всё же сможет победить страх и с честью примет твой драгоценный дар. И ты почти разуверилась и потеряла надежду или что-то похожее на неё, когда по белому песку пролегли следы человека, ищущего так мало и так много.

Себя.

Ему ты смогла помочь и искренне радовалась, глядя на то, как он хохочет под взглядом Ка-Йен, тот, первый из рода Ра-Гро, впустивший в свою кровь и плоть лунное безумие. Он приглянулся тебе, верно, маленькая? Или то была она? Да, скорее всего. Хрупкая светловолосая девушка, распластавшаяся на белом покрывале песка, не отрывающая восторженный взгляд от зрачка, почти неразличимого в темноте нездешней ночи...

Ты полюбила её всей душой, маленькая, так сильно, что незаметно для себя самой вмешалась в её существо и пустила Узлы Кружев в пляс. Ты совершила преступление, но разве можно винить ребёнка в том, что он всего лишь желал найти друга?..

Я разгладил на ладони песок, вытрясенный из складок одежды. Вот ведь странно, он до сих пор не нагрелся от моих прикосновений. Не потерял себя, непоколебимо неизменный. Или попросту упрямый? Мне упрямства тоже всегда было не занимать, хотя сейчас оно не может ни помочь, ни навредить, в кои-то веки. Потому что век как раз подходит к концу, и очень даже скоренько. Мой век.

Колода, на которой я сижу, жила намного дольше, когда была деревом. Лет двести, не меньше. Да и сейчас держится ого-го! По крайней мере вбитый в неё крюк с кольцом, через которое пропущены цепи, голыми руками вытащить не получится. Или получится, но не всякими. Вот Борг, к примеру, мог бы попробовать... Если бы не лежал поодаль точно такой же колодой. Успокаивает одно: он хоть и слабо, но дышит, значит, у нашей общей тюремщицы нет ни причин, ни желания убивать. Пока по крайней мере. Зачем проливать кровь, если можно превратить врага в покорного слугу? Конечно, незачем. Но о чём она думает сейчас, когда проверенный временем способ дал осечку? Я очнулся от насильственного сна несколько часов назад и, хотя за дверью в течение этого времени ни разу не раздались шаги, твёрдо знаю: придёт.

Чтобы задать всё тот же вопрос.

— Кто ты?

А осечка-то произошла в первый раз, иначе слуги не тащили бы эту клятую колоду от озера сюда, в стены... допустим, дома, потому что не верится, что говорящей с водой для защиты от неприятелей нужен целый замок. Если задуматься, ей вообще не нужна защита, с такими-то возможностями подчинять и повелевать. Но излюбленная тактика дала сбой, а что возникает в подобных случаях? Замешательство. Тревога. Просыпаются сомнения — самые уязвимые качества человеческой натуры. И в то же время самые сильные, всё ведь зависит от точки зрения и направления удара. Мне осталось провести последнее сражение... Но кто сказал, что оно будет состоять из одной-единственной фехтовальной партии?

Оборачиваюсь только после того, как удаётся спрятать улыбку.

Всё тот же истукан, обёрнутый тканью. Право слово, начинаю скучать. Камни-светляки, рассыпанные по прозрачным сосудам в углах комнаты, позволяют разглядеть каждую складочку покрывала, каждый вдох, парусом поднимающий вуаль, но мне хочется заглянуть глубже. Я должен увидеть её лицо, а ещё лучше — поймать взгляд, чтобы окончательно утвердиться в правильности соображений о возрасте моей тюремщицы.

Она не может быть юной. Не имеет права быть таковой, если медлит и осторожничает. Любой ребёнок снова и снова терзал бы моё сознание тёмным зрачком Ка-Йен, пока не добился бы успеха, но попытка не повторилась, стало быть, мы уже не дети. Далеко не дети.

— Здравствуй, сестричка. Я бы пожелал тебе доброго утра, дня или вечера, но в этой комнате нет окон, так что позволь ограничиться приветствием столь же безликим, как и ты сама.

По белому полотну проходят быстро затухающие волны.

— Хочешь увидеть моё лицо?

— Не то чтобы хочу... Но думаю, сие зрелище привнесло бы в мою теперешнюю жизнь некоторое разнообразие.

Любая красавица непременно в ответ на мои слова гордо и надменно подняла бы вуаль, а эта медлит. Интересно, почему?

— У тебя были все возможности его увидеть ещё там, у озера.

— Если бы я принял участь покорного раба?

— Если бы ты захотел стать свободным.

Она восхитительно уверена в своей правоте. Ещё один вопрос опускается в бездонную копилку:

— Значит, для меня ваше прекрасное лицо навек останется сокрытым?

— Прекрасное?

Ехидничает. С небольшой горчинкой. Неужели всё так просто?

— Если рассудить здраво, вашей маскировке может быть две равновероятные причины. Или вы прячетесь под вуалью, потому что ослепительно прекрасны, или...

— Невообразимо уродлива. Но все мужчины предпочитают выбирать первое.

— Потому что, слушая ваш голос, невозможно поверить во второе.

Самое смешное, ни капельки не льщу. Столько уверенности в себе, заставляющей голос звенеть торжествующими колокольчиками, может быть только у женщины, не просто привыкшей приказывать, но и привыкшей видеть, как её приказы немедленно исполняются. В том числе приказы любовные.

— Твоя просьба опасна для тебя.

— Уж не хотите ли сказать, что как только откроете свой лик, я тут же лишусь жизни?

Не слишком приятно умирать до срока, но раз уж всё сложилось так, а не иначе, лучше бы поскорее закончить земные дела, а мгновенная смерть без мучений и сожалений стала бы поистине царским подарком.

— Если жизнь неотделима от ясного рассудка, вполне возможно.

Крохотная гирька на ту чашу весов, где расположилась версия об уродстве. Правда, не могу себе представить картинку настолько ужасающую, чтобы свести меня с ума.

— А если всё ровно наоборот и я прозрею?

Она берёт время на раздумье, достаточно долгое, чтобы вызвать у собеседника нетерпение, перерастающее в тревогу. У случайного собеседника, разумеется, а мне слишком хорошо понятно, что разговор продолжится.

— Ты не похож на других людей.

И не могу быть похожим. Я же не человек.

— Кто ты?

— Ты так и не узнала, сестричка? Серебро не рассказало тебе?

Женщина недовольно фыркает:

— Ясно одно, сам ты не умеешь с ним разговаривать, иначе не задавал бы глупых вопросов. Хочешь узнать, что именно оно сказало?

Подходит ближе и присаживается на другой край колоды. Если распластаться по дереву, можно попробовать ухватить белое полотно кончиками пальцев, но не более: длина цепей рассчитана на удивление точно.

Почему мне так хочется увидеть спрятанное под плотной вуалью лицо? Разве от капельки знания станет легче? Разве это поможет смириться с обстоятельствами или даст ответ на все вопросы? Ничуть не бывало. А может быть, я влюбился и потому сгораю от любопытства? Нет. Разве что самую малость, как влюбляются в восхитительно недоступную тайну. Мне просто жаль тратить оставшиеся минуты жизни впустую.

Хочется впитать в себя все звуки, ароматы и краски окружающего мира. Хочется захлебнуться полнотой ощущений. Хочется...

Сохранить в памяти хоть небольшую частичку всего, что сейчас вижу перед собой. И может быть, когда следующий «я» появится на свет, а он непременно появится... Может быть, он будет помнить больше. На горсточку, но больше. Вот тогда можно будет считать, что моя жизнь удалась.

И про серебро любопытно узнать что-то новое, пусть мне и некому передать знания.

— Не откажусь. Но и настаивать не буду. Чем дольше разговор, тем узнику веселее.

— Даже если слова закончатся приговором?

— О, определённость — совсем хорошо!

Чувствуется, что для женщины в новинку предельно серьёзный, но одновременно шаловливо-легкомысленный разговор. Впрочем, с теми, кто уходил из-под ока Ка-Йен свободно принявшим власть нового хозяина, вряд ли удаётся небрежно плести словесные кружева. А может быть, в общении с ними и вовсе нельзя давать волю чувствам?

— Это твой настоящий щит или пустая бравада?

Это попытка последние часы жизни провести в приятном обществе и не без пользы.

— Продолжи беседу, и узнаешь.

— А ты умеешь вызывать интерес... Другие знакомые мне мужчины после подобного начала норовили перейти от слов к делу.

Ещё бы! Звуков одного только твоего голоса довольно, чтобы влюбиться. Или чтобы возненавидеть, если получишь отказ. Думаю, ты прекрасно знаешь, что каждое слово, слетающее с твоих уст, заставляет кровь любого человека, находящегося рядом с тобой, двигаться в некоем ритме... правда, не всегда угодном тебе, потому что даже если для девяносто девяти человек белое будет белым, а чёрное чёрным, то непременно отыщется сотый, умеющий различать оттенки.

— И зря. Слова — лучшие ключи к замку женского сердца. A дела... Они всегда происходят вовремя, насколько бы ни припозднились.

Могу поспорить, она улыбнулась, хотя вуаль ничем не выдала движение черт.

— Ты не человек.

Итак, подозрения у неё имеются. Опасные для меня или нет? Попробую определить их глубину и широту.

— А кто же? На эльфа непохож, до гнома мне ещё дольше шагать.

— Есть и другие расы.

Возражает, хотя после небольшой паузы и не слишком уверенно, из чего можно сделать вывод: знает, но недостаточно много.

— Расы, на детей которых я похож ещё меньше. Почему ты усомнилась в том, что я человек?

— Так сказало серебро. У него не нашлось для тебя другого слова.

Любопытно. Получается, мой серебряный зверёк, хоть и любит поболтать, бормочет весьма неразборчиво.

— А я думал, вы обо всём наговорились вдоволь. Ещё тогда, в саду герцогской сестры.

Женщина теперь уже явственно усмехнулась.

— Догадался сам? Молодец. Да, мы о многом беседовали. Вот только... Разговаривать с лунным серебром — всё равно что пытаться объясниться с ребёнком, едва начинающим учиться говорить. Да, оно знает некоторые слова, но не любит ими пользоваться. В какой-то мере его язык много богаче нашего, но... Он состоит из ощущений, а много ли проку от знания того, что происходило внутри, когда важнее наружные события?

Ах вот в чём беда... Странно, я никогда не задумывался о способе общения с серебряным зверьком. Впрочем, зачем задумываться? У меня была Мантия, умеющая перевести всё что угодно с одного языка на другой.

Конечно, мне ведь объясняли: серебро разделяет чувства и настроение существа, а не его мысли. При этом оно вполне способно запоминать и совокупность внешних обстоятельств, вызвавших радость или печаль, но в памяти разумного металла все картинки из жизни хранятся именно как картинки, он не присваивает им словесные обозначения. Зачем? Случится нечто похожее, так проще сравнить его с уже хранящимися в памяти сценками, а не мучительно подбирать слова для описания, добавляя в логическую цепочку десятки новых звеньев. Слова, необходимые только тем, кто пользуется речью.

— И что же серебро смогло поведать обо мне?

— Немногое. В сущности, оно всё время повторяло одно и то же. Ты разрушаешь всё, к чему прикоснёшься. Правда...

Возможно, именно так и следует выражать мою суть. Хотя зверёк польстил мне: разрушаю не всё и не всегда.

Но мы сделали многозначительную паузу, значит, следует переспросить:

— Правда?

— Оно уверяло, что может каким-то образом повлиять на эту способность. И, похоже, выполнило своё обещание, ведь никаких разрушений не последовало.

Да, выполнило в полной мере. При этом, разумеется, не поведало, что и как осуществило. Не стало и пытаться играть вещами.

— Но вопросы всё равно остались без ответов, ведь так? И почему же ты теперь расспрашиваешь меня, а не серебро?

Женщина раздражённо выдохнула, но не стала лукавить:

— Оно больше не говорит со мной.

Вот как? Интересная новость. Даже не могу сказать, большe тревожная или приятная.

— Неужели обиделось? Наверное, ты что-то сделала не так.

Из-под вуали раздалось задумчивое:

— То, что случилось, не могло случиться... Ни с тобой, ни с ним.

Ясно. Танцор, наизусть знающий все необходимые па, вдруг споткнулся на полушаге и затрясся, как паралитик. Стрела, выпущенная из лука, полетела опереньем вперёд. Клинок, вместо того чтобы наносить раны, заживил уже имеющиеся. Мир встал с ног на голову? Нет. Он всего лишь повернулся к тебе следующим своим ликом, сестричка.

— А что должно было случиться? По-твоему?

— Ты должен был почувствовать себя свободным. Полностью. Свободным до того предела, когда приходит страх.

Да, должен был. Но на твою беду испугался я гораздо раньше. Когда понял, что для меня свобода означает одиночество в пустоте. И для этого мне не нужно было смотреть в единственное око Ка-Йен, не нужно было лезть в глубины собственной души, как настаивала чёрная луна. Достаточно было всего лишь оглядеться вокруг и увидеть свои следы на песке времени. Одни лишь свои следы.

— А ты сама испытывала чувство такой свободы?

Она помолчала, потом резко мотнула головой, словно отказываясь отвечать на заданный мной вопрос, и продолжила:

— Страх настолько сильный, что в сознании не остаётся ни одной мысли, кроме мольбы о спасении из безграничного океана, в котором ты постепенно растворяешься... И тогда прихожу я, чтобы предложить гибнущему спасение. Так былое самого начала, так повторялось каждый раз, пока не появился ты.

Интересно, сколько именно человек приходило на берег чёрного озера? Сколько «освободившихся» бродит по подлунному миру? Они ведь все покорны тебе, сестричка. Как рабы? Почти. Но ты или твои предки оказались удивительно прозорливы и выбрали самый правильный путь.

Любое существо, очутившееся на грани смерти, будет испытывать сильные чувства к своему спасителю, неважно, ненависть или любовь. А чем сильнее страсти, тем легче осуществлять влияние, не так ли? Когда ты приходила к жертвам Ка-Йен, они могли проклинать тебя или признаваться в любви, но прежде всего они боялись, а страх открывает двери души надёжнее и проще, чем прочие ключи.

Они впускали тебя в своё сознание, пусть даже надеясь потом, когда ужас смерти уйдёт прочь, снова стать хозяевами самим себе. Они позволяли тебе войти, и ты входила. Чтобы остаться навсегда.

А у моего сознания уже была хозяйка.

— Мне просто не хотелось быть свободным.

— Наверное. Хотя я не могу понять почему.

Потому что я и так был свободнее некуда. Но что гораздо важнее, я не боялся умереть. И сейчас не боюсь, хотя близок к смерти, как никогда раньше.

— А вот серебро внутри тебя... Оно захотело стать свободным. Но ведь это невозможно!

Сколько негодования и почти детской обиды в этом возгласе... Неужели действительно случилось нечто из ряда вон выходящее?

— Почему?

— Потому что освобождения могут возжелать только живые, а оно... Оно же мёртвое!

В какой-то мере. И если это единственная причина, то... Всё предельно просто.

Лунное серебро, превращённое в жидкость магией, приобретает только подобие жизни. Пробравшееся в плоть вместе с водой или пищей, оно не получает даже подобия и, когда осознает безысходность своего положения, охотно помогает живому существу сойти с ума и покончить с собой, чтобы... Попробовать начать всё сначала и надеяться на удачу. А в моей крови серебро получило возможность именно жить. Оно разделило со мной мою жизнь, мои чувства, мои ощущения и впервые стало по-настоящему живым. Но старые привычки слишком сильны, и когда раздался братский, или, вернее сказать, сестринский, зов, зверёк откликнулся, не понимая, к чему приведёт доверчивость. А потом...

Я ведь чувствовал: с ним происходит что-то неладное под пристально-чёрным взглядом Ка-Йен. Я остался узником, а серебро освободилось? Похоже. Но от чего? Иглы по-прежнему сидят в моём позвоночнике, значит, память осталась при зверьке. Больше не отвечает говорящей? Может быть, потому, что свободу получило сознание серебра? Свободу от слов, окончательную и бесповоротную?

И словно подтверждая мои предположения, женщина произнесла:

— Оно больше не говорит со мной. Но оно всё-таки слышит и, значит, способно получать и исполнять повеления. Можешь считать, тебе повезло, а вот твоему другу...

Она встала и подошла к Боргу, застрявшему где-то на границе между сном и небытием.

— Ему повезёт меньше.

Полы накидки чуть раздвинулись, пропуская вперёд затянутые в перчатки кисти рук.

— Эй, проснись!

Приказ заставил вздрогнуть даже меня, хотя предназначался другому, а по телу великана прошла отчётливо заметная судорога. Веки Борга раскрылись резким и наверняка болезненным рывком, но рыжий не попытался встать или вообще шевельнуться. Пробует оценить обстановку? Скорее всего. Хотя могу себе представить, что он чувствовал в момент пробуждения, попрощавшись с сознанием и вновь вернувшись в мир по приказу одного и того же господина.

— Я нечасто доверяю своего питомца чужим рукам, но следующего восхода луны ждать несколько дней, а держать тебя в глубоком сне дольше опасно, вдруг и вовсе не проснёшься, поэтому...

На левой ладони женщины замерцала горсть лунного серебра.

— Это ничуть не больно, не бойся. Всего лишь холодно.

Крупинки струйкой потекли из одной ладони в другую, потом обратно, двигаясь словно по собственной воле, всё быстрее и быстрее, пока не стало казаться, что они слились воедино, превратившись во что-то вроде ленточки или... Змейки.

— Но такой большой и сильный мужчина не боится холода, ведь верно?

Она накрыла одну ладонь другой, а когда убрала в сторону, змеи не было, оставалась прежняя горсточка серебра.

Женщина чуть нагнулась над лежащим Боргом и дунула, сдувая крупинки с ладони, словно пыль. Вот только пыль норовит повисеть в воздухе подольше, а не устремляться вниз к лежащему телу, подобно оголодавшему гнусу...

Прошло ещё одно мгновение, и раздался новый приказ:

— Встать!

Тело великана заходило ходуном. Иначе и быть не могло, ведь за время лежания мышцы утратили часть своей боеготовности, но Борг поднялся на ноги быстрее, чем я приготовился ждать, зато вены на его лбу угрожающе вздулись то ли от натуги, то ли от...

— Сопротивляться бесполезно. Этим ты только добавишь себе боли, но не избежишь угодного мне результата.

— Что ты... со мной... сделала? — пересохшими губами прохрипел рыжий.

— Ты не поймёшь.

Она подошла совсем близко к Боргу и щёлкнула его пальцем по носу, а великан даже не смог шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы поймать руку насмешницы.

— Я бы и дальше позволила тебе спать, до самой смерти, но видишь ли, в чём дело... Нужен присмотр за твоим другом. Я бы и сама справилась, только у меня есть много других забав, на которые я трачу свои силы с куда большим удовольствием.

На пол упала связка ключей.

— Открывай замки, бери своего друга за шиворот и следуй за мной.

«Шиворот» оказался не красным словцом, а тщательно исполненным способом доставки тела заключённого в угодное тюремщице место. Присутствие или отсутствие духа во внимание, разумеется, не принималось. Борг сгрёб пятернёй полотно на моей спине, превратив рубашку в пелёнку, стесняющую движения, и, легко удерживая меня на ногах, потащил прочь из комнаты. Довольно неудобно, даже немного стыдно чувствовать себя ярмарочным болванчиком в руках дюжего кукольника, но сопротивляться было бы бессмысленно, да и... Меня куда больше занимало азартное желание увидеть, где и как обитает говорящая с серебром. Однако пейзаж за стенами дома оказался всё тем же, что и на берегах озера, и если бы я поспорил на этот счёт с собой, то непременно проиграл бы. Хотя... Могло ли быть иначе?

Нить, не принадлежащая плоти ни одного из живущих драконов, — разве это не лучшее место для безмятежного бытия? А каждый, кто рискует ступить на белый песок, становится послушным исполнителем желаний здешней хозяйки. Как, видно, и произошло с полевым агентом, отправившимся сюда по собственному капризу или выполняя приказ. Можно ли победить того, кто любого твоего воина, самого сильного и самого преданного, может заставить не только выдать все тайны, но и обратить оружие против прежнего господина? Нет, Ксаррон, и тeбе не справиться с серебряной напастью. Твои посыльные сгинут на песчаных берегах, а ты сам не сможешь сюда прийти, ведь эта Нить не подчиняется воле драконов.

Дом, толком не рассмотренный мной изнутри, снаружи выглядел вполне обычно, как выглядит добрая половина сельских строений в Западном Шеме, — добротный, не особо громоздкий, но просторный, можно даже сказать, простирающийся, потому что недостаток высоты успешно восполнялся протяжённостью. Деревянные стены, деревянная же крыша без следа морения... А впрочем, нужны ли на берегах серебряного озера хоть какие-то ухищрения, призванные сохранить дело рук человеческих на долгие годы? Здесь никогда не идут дожди, не сменяются времена года, не живут ни звери, ни насекомые, да и люди нечасто заходят. Даже кровь не смогла ржавчиной разъесть кандалы. Всё, что окажется в стране белого и чёрного, сможет существовать вечно. При одном условии. Ecли откажется от своей свободы в обмен на чужую.

Шурх, шурх, шурх. Белый песок, белое небо, вечный свет незаходящего, но невидимого солнца. Должно быть, здесь невыносимо скучно жить... Бедняжку стоило бы пожалеть. Вот только она сама, похоже, жалости не знает, потому что всё ускоряет и ускоряет шаг, словно стремясь побыстрее... Добраться до кромки леса.

Лес? Откуда он взялся? Ещё минуту назад впереди висело неподвижной кисеёй всё то же белое марево, а теперь через него просматриваются тонкие росчерки стволов и веток. Безлистных, но вполне настоящих, а это значит... Мы идём к границам Нити.

Белизна песка постепенно переставала быть девственной, принимая привычный глазу грязно-жёлтый оттенок. Под ногами стали попадаться кусочки коры и шишки, а ветерок, показавшийся мне сейчас подарком богов, принёс с собой ароматы соснового леса, под сень которого наша процессия и ступила, встречая рассвет. Впрочем, восходящее солнце пряталось где-то за частоколом шершавых стволов, оставляя на нашу долю одну лишь мерцающую серо-розовую дымку, в которой можно было заметить и рассмотреть очень многое, но только не того, кто умеет прятаться. Только не лесного эльфа.

Он вышел из-за сосны и остановился, как будто ожидая следующего шага от нас. Высокий, обманчиво хрупкий, как и все его сородичи, похожий на них и всё-таки другой. Если эльфы бывают измождёнными, то перед нами стоял именно такой. Не просто стройный и тонкий, а до сухоты жилистый и странно одетый или, вернее сказать, раздетый. Обычно длинноухие трепетно относятся к своему телу, и хотя оно уязвимо куда менее человеческого, не пренебрегают одеждой, особенно живя в лесу, а этот был обнажён по пояс и бос. Истрёпанные штаны, едва доходившие до колен, грозили в скором времени рассыпаться прахом, как, судя по всему, поступили остальные предметы одеяния, но их обладатель, видимо, был погружён в иные заботы, о чём свидетельствовали и зеленоватые то ли от природы, то ли от ниточек мха свалявшиеся космы, спускающиеся до самой земли. Чтобы расчесать их, понадобился бы не один день, а ещё проще было бы всё состричь наголо и отрастить снова. И уж совсем неуместным выглядел на голой груди серо-рыжий меховой воротник. Память о прежней роскоши?

— Прошу прощения, я немного задержалась, — начала разговор моя тюремщица, и хотя сутью фразы было извинение, в голосе женщины отчётливо сквозило презрение, будто её собеседник не заслуживал ни вежливого обращения, ни чего бы то ни было ещё.

Вопреки моим ожиданиям эльф остался по-прежнему неподвижен и молчалив, зато его воротник вдруг заворочался, переполз на плечи, приподнялся на задних лапах, передними опёрся о затылок длинноухого и философски заметил:

— Проси прощения у себя, сладенькая, ведь наши встречи нужны тебе намного больше, чем мне.

Потом воротник подумал и добавил:

— Мне-то с них проку и вовсе никакого, ни наесться, ни напиться...

Борг, по-прежнему крепко держащий рубашку и не сумевший справиться с удивлением, хрипло прошептал, задавая вопрос самому себе:

— Говорящий зверь?

— Почему только говорящий? Я ещё и пою немножко, — с наигранной обидой ответил воротник.

Слух у зверя тонкий, это точно, потому что великан выдохнул свои слова мне прямо в затылок и на расстоянии нескольких шагов его уже никто не должен был услышать. А научить разговаривать не так уж и трудно, особенно если прибегнуть к магии.

— Не время для песен.

— Ну, не будь такой строгой, сладенькая! Утренняя заря так прекрасна и так нежна... Прекраснее только ты. Прекраснее и слаще.

Мне кажется или она вздрогнула? От страха? Нет, от неудовольствия, потому что следующая же фраза прозвучала суровее и в то же время печальнее:

— Я проклинаю тот день, когда прибегла к твоей помощи.

— А я благословляю, сладенькая. Без твоего вкуса моя сокровищница была бы неполной.

И воротник улыбнулся. Вернее, оскалился, потому что, несмотря на схожесть с человеческим, его личико всё же несло в себе отчётливые звериные черты, а зубы... Интересное строение. Клыки тонкие и острые, как иглы, такими рвать мясо, к примеру, несподручно, а вот прокалывать шкуру — вполне.

— Если бы у меня был другой способ добиться желаемого, ты никогда бы...

— Ну-ну, сладенькая, не злись! Я ведь пришёл на твой зов, едва только его услышал. Пришёл, хотя мой ездовой конёк почти при смерти, и если сдохнет прямо сейчас, мне придётся возвращаться на своих двоих... Да-да, на четырёх лапах я не xожу, и нечего так удивлённо смотреть! Я же не животное!

Последний возмущённый возглас предназначался то ли мне, то ли рыжему, то ли нам обоим в равной степени.

— Ничего, ты быстро найдёшь себе нового коня, с твоими-то талантами, — брезгливо фыркнула женщина.

— А может, подаришь вон того, большого? — Зверёк, умильно щуря глаза, указал лапкой на Борга.

— Ещё чего! Я потратила на него заговорённое серебро, а оно стоит куда дороже твоих услуг.

— Серебро, говоришь? — Воротник сполз на руку эльфа, устраиваясь, как на кресле, в углублении локтевого сгиба. — С чего вдруг такая щедрость?

— Жду ответа как раз от тебя.

— От меня? — Серо-рыжая шерсть изумлённо встала торчком. — Я не пророк и не мудрец, сладенькая, я всего лишь...

— Ты га-ар, и этого достаточно.

Га-ар? Или правильнее будет ha-ahr? Я слышал это слово. Кажется, целую вечность назад...

В том караване, с которым я путешествовал в первый раз, везли на продажу всякий товар, хотя обычно купцы не мешают всё вместе, потому что разным вещам требуется разная забота. Шелка, острые клинки, драгоценные камни... Невольники тоже были. И невольницы. Одна из них всё время рыдала, и ни увещевания, ни жестокие побои не могли её успокоить. Высокая, статная, полная сил и жизни, она была переполнена страхом, а я в то время ещё не понимал, кого или чего можно так сильно бояться, и на пятую бессонную от воплей ночь пришёл к караванщику. Спросить, почему женщине не заткнут рот, раз уж она не слушает ни просьб, ни приказов.

Караванщик, мудрый и степенный Карим иль-Касам, впоследствии признавший меня достойным обучения, а тогда равнодушно взиравший на юного чужеземца, как на бесполезную, но вполне безобидную диковинку, выслушал вопрос, медленно набил и раскурил трубку, проверяя глубину моего терпения, и только потом ответил:

— Каждая живая душа приходит в мир и уходит из него по воле богов. Покидая материнское чрево, мы возносим к небесам радостную молитву, приближаясь к последнему часу, смиренно благодарим за отпущенные нам дни. Нет ничего священнее, чем путь человека к богу, и негоже преграждать его, даже в благих целях.

Я удивлённо перевёл взгляд в ту сторону, откуда доносились рыдания, словно мог что-то увидеть через плотную ткань шатра.

— Но разве эта женщина умирает? Лекарь, осмотревший её, сказал, что не видел плоти чище и сильнее.

— Плоть... — Карим потратил ещё несколько минут на трубку, недовольно дыша сухим дымом, но всё же жалея тратить драгоценную воду на привычный кальян. — Плоть тленна в отсутствие духа.

— Так она безумна и этим убивает себя?

— Она в полном душевном здравии, юноша. Но скоро её дух беспробудно уснёт, а пока этого не случилось, она должна вознести последнюю молитву, и мы не вправе мешать.

Спящий духом? Так часто говорили о сражающихся под действием дурмана воинах, составляющих Последний круг стражи х’аиффа, отчаянных, не чувствующих боли бойцах, живущих от приказа до приказа. Притом живущих очень недолго, потому что дурман, приготовленный придворными лекарями, не щадил плоть, заставляя её изнашиваться в нечеловеческих усилиях. Но насколько я знал, женщин в той Страже никогда не было, потому что, как говорили убелённые сединами мудрецы Юга, главное сражение женщины — с мужчиной на любовном ложе. Впрочем, традиции, даже самые священные, могут поменяться в единый миг, если на то появится чья-то могущественная воля.

— А она не слишком стара для...

Трубка Карима качнулась, выражая недовольство караванщика тем, что его речь перебили.

— Га-ару ни к чему дети.

Произнесённое слово было мне неизвестно, но, нарушив правила обращения к старшим один раз, теперь я вынужден был смиренно ждать, пока мой собеседник изволит продолжить беседу, а до тех пор справляться с любопытством самостоятельно. Удавалось мне это недолго и из рук вон плохо, потому Карим благосклонно улыбнулся:

— Ты не знаешь, кто такой га-ар? Что ж, я расскажу. Только где в моих словах правда, а где вымысел, решай сам, ведь доподлинно об этих чудовищах людям ничего не известно...

Так, под пологом ночного шатра посреди пустыни, я узнал ещё одну сторону мира. Древнюю и не слишком приглядную.

Га-ары. Полузвери, полу-незнамо-кто, живущие замкнуто, не допуская в своё общество никого из людей или отпрысков других теплокровных рас, кроме... Своих жертв. Несмотря на способность питаться разной пищей, более всего га-ары предпочитают живую кровь, которую сосут из проколотых клыками вен и артерий. Не брезгуют кровью животных, но выше ценят ту, что находится в плоти более разумных созданий. А когда настигают добычу и решают оставить её при себе подольше, вместе с укусом пускают в ранку слюну, действующую сильнее самого замысловатого дурмана. Собственно, из-за склонности к подобному рабовладению га-аров должны были истребить давным-давно и полностью, если бы... Если бы не их удивительная и, как оказалось, полезная способность различать кровь по вкусу.

Неизвестно, кому первому из людей понадобилось установить истинность родства. Скорее всего, это был кто-то богатый и могущественный, не желавший оставлять накопленные сокровища самозванцу или приблуду. Так было или иначе, но человеческая корысть и жадность зажгли на небосклоне звезду га-аров, ведь полузверю требуется лишь капелька крови, чтобы понять, есть ли кровная связь между родителями и детьми или братьями и сёстрами. И чем больше богачей появлялось на свете, тем востребованней становилось природное свойство кровососов, получивших если не признание, то молчаливое одобрение своему существованию. Правда, загвоздка состояла в том, что полузверям за их услуги не нужны были золото и прочие ценности человеческого мира. Лучшая плата за кровь — сама кровь, потому десятки и сотни людей пропадали без вести, отданные в недолгое рабство, заканчивающееся всегда лишь одним. Смертью...

— И чего же именно ты хочешь, сладенькая?

— Сравнить мою кровь и кровь этого... человека.

Она не могла не сделать паузу, потому что сомнения по-прежнему брали верх, но постаралась сгладить впечатление, чтобы всем присутствующим подумалось: с нежных уст должно было скатиться бранное слово.

Га-ар уныло почесал тёмно-рыжую шёрстку под подбородком.

— Одно и то же. В который раз неизменно...

Женщина наигранно скучным тоном переспросила:

— Отказываешься?

Зверёк возмущённо распушился, став по меньшей мере вдвое шире:

— От глотка свежей крови? Никогда! Мне просто жаль видеть, как ты тратишь силы в бесплодных поисках.

Теперь пора возмущаться настала для другой стороны:

— Они вовсе не бесплодны! Я была уже в шаге от цели. Если бы не одна случайная помеха...

Судя по лающей горечи в голосе, речь обо мне. Но разве моя тюремщица что-то ищет? В лучшем случае способ подчинить своей власти весь мир. К тому же давно нашла его, если мои предположения верны и ворчанка выращена где-то на окрестных огородах. Ну да, я немного помешал исполнению коварных замыслов, но не столь уж фатально. Покорение мира можно ведь начать и с другого края, верно? Пусть в Виллериме избранные аристократы опасаются пить травяные настои, но Западный Шем не единым городом жив, а из столицы слухи будут ползти слишком долго, чтобы вовремя предупредить окраины о возможной опасности. И в конце концов, сорняк всегда можно заменить на что-то другое. Если получилось один раз, получится снова.

— Перейдём от слов к делу, сладенькая? — Га-ар пристально всмотрелся в кроны деревьев. — Скоро солнце встанет, а ты знаешь, как я не люблю его свет.

— Знаю. Но в моих владениях ты жить не захотел.

— Тогда мне пришлось бы отказаться от своих. Они невелики, и всё же... Слишком дороги мне.

Он слукавил, это чувствовалось. И шерстинки, вставшие дыбом на серо-рыжем загривке, только подтверждали: га-ар боится женщину, закутанную в покрывало. Он может шутить, балагурить, но страх всё равно никуда не денется. Интересно, он испугался ещё до того, как попробовал её кровь, или уже после?

— Подержи его покрепче.

Просьба-приказ, обращённая к Боргу, была исполнена без промедления, и мои руки оказались прижаты к телу, словно тисками, а грудной клетке стало трудно расширяться. Женщина приподняла рукав на моём правом запястье и кольнула кожу остриём кинжала. Поначалу мне не собирались делать больно, вот только прискорбно быстро выяснилось, что исходные планы действий подлежат существенному изменению, поскольку...

В месте укола не появилось ни капли крови. Впрочем, иного результата глупо было бы ожидать, ведь теперь благополучие моего тела волновало серебряного зверька куда больше, нежели раньше. Хотя, признаю, после царапины, полученной от шпаги герцога, я как-то позабыл, что могу быть неуязвимым. Или перестал рассчитывать на помощь? Во всяком случае, удивился. Немножко. И, пожалуй, приятно.

Женщина чуть помедлила и кольнула ещё раз. Безуспешно. Тактика слегка изменилась, и последовал ощутимый удар, в иных обстоятельствах способный пробить мою руку насквозь, но на пути кинжала вновь встал надёжный щит.

— Что это значит?!

Недоумённое возмущение, колеблющееся на границе между гневом и растерянностью? Ещё бы! Все, с кем мне после разрушения Зеркала Сути доводилось сталкиваться в поединке, поражались не меньше, причём в самом прямом смысле этого слова, потому что чаще всего скорёхонько отбывали в Серые Пределы.

— Я тебя спрашиваю!

Кинжал угрожающе переместился на уровень моих глаз. Что ж, и эту часть тела серебро сумеет защитить, так что бояться мне нечего. Всё равно скоро умру.

— А сама не догадываешься, сестричка?

— Твоя плоть состоит не из камня.

Можно было бы промолчать, сохранив драгоценный секрет. И тюремщица измучилась бы, пытаясь угадать, что помогает мне оставаться неуязвимым. Или не тратила бы силы на угадывание, а пригрозила бы смертью Борга, скажем. Вот тогда я бы покорно признался, потому что смотреть, как великан убивает себя сам, следуя приказу, не подлежащему возражению, мне бы не хотелось. Да и что я теряю?

— Верно. Но в ней есть кое-что другое... Кое-что, хорошо тебе известное.

Она застыла на месте, потом медленно повернулась и сделала несколько шагов по поляне, словно желая сосредоточиться или успокоиться.

— Серебро, значит... Не думала, что оно способно на такое.

— Ты же помогла ему стать свободным, сестричка.

— Это всего лишь металл! Он мёртв и никогда не будет живым, а свобода нужна только тому, кто живёт.

Она права. Но в моей крови слёзы Ка-Йен ожили. В моей крови... В драконьей крови. Фрэлл! Какое счастье, что га-ару не досталось ни капельки, иначе у меня могли бы возникнуть настоящие трудности! Вряд ли полузверь пробовал на вкус кровь кого-то из моих сородичей, но тем и хуже. Если бы он сказал, что я не принадлежу ни к одной расе подлунного мира... Нет, о последствиях лучше не думать, благо их пока не случилось.

— Серебро...

Она прохаживалась взад и вперёд, ступая так тяжело, будто за мгновение постарела на несколько десятков лет и превратилась в древнюю старуху.

— Серебро...

Почему мы не прощаемся с га-аром и не уходим прочь, на песчаные просторы? Ведь задача не имеет решения. Или я ошибаюсь?

— Если я помогла ему освободиться, оно должно помнить меня. Если оно помнит меня, оно услышит мой голос. Если услышит, то...

Резкая остановка всколыхнула белое одеяние рябью, которая на водных просторах сулила бы кораблям много неприятностей. Прошуршали по хвое небрежно брошенные в сторону га-ара слова:

— Подожди ещё немного. Я успею до того, как солнце взойдёт.

И наступила тишина, нарушаемая только дыханием. По крайней мере моим.

Когда вокруг не возникает ни единого звука, рано или поздно приходится прислушиваться к самому себе, потому что полное безмолвие действует на сознание разрушающе. И цепляешься за что угодно, даже за биение сердца, лишь бы увериться: мир не остановился, а продолжает свой неспешный путь в вечность.

Тихо. Очень тихо. Очень покойно. Пульс ровный, медленный, дремотный. Следовало бы настороженно ожидать следующего хода со стороны врага и судорожно собирать в кулаке последние силы, чтобы ответить достойно, если не сокрушительно, но мной владеет ленивое бесстрастие.

Почему я совсем не тревожусь? Потому что знаю: печального исхода не избежать. С того момента, как серебряные иглы вонзились в позвоночник, приговор был приведён в исполнение. Так стоит ли волноваться? Минутой раньше, минутой позже, какая разница? Да, сейчас мы находимся за пределами своевольной Нити и можно было бы попробовать... Ускользнуть из недружелюбных объятий Борга? Сомнительно. У меня уже пальцы немеют, так сильно он сжал мои руки. Да даже сдвинуть эту громадину с места не удастся. К тому же рыжий теперь беспрекословно подчиняется чужой воле, а я не могу и попытаться позвать на помощь. Некого звать. Но что ещё хуже, нет способа сообщить о месте и времени последнего пребывания, потому что меня отрезали от Пустоты, единственной верной моей спутницы.

Тихо. И снаружи, и внутри меня. Всё, что осталось, — только невесомое, едва ощутимое, похожее на лимонные крошки халемского печенья нетерпение в предвкушении финала. Звучит смешно и нелепо, но чем скорее я умру, тем скорее смогу родиться снова, ведь мир...

Мир стоит на пороге.

Да, грядут изменения. Драконы жаждут гибели людей? Они получат желаемое, не сомневаюсь. Но сначала случится много других событий, гораздо ощутимее опасных для Гобелена, нежели для населяющих его блох.

Господ или желающих стать таковыми будет становиться всё больше и больше, а что нужнее всего для господина? Что составляет смысл его существования и его сокровенную суть?

Рабы.

По доброй воле отказаться от свободы способно разве что одно живое существо на тысячу. Где же и как разжиться покорными исполнителями господской воли? Ответ прост и очевиден: войны. Ими всё всегда заканчивается, если не начинается. Хладное железо, превращённое в клинки мечей и наконечники стрел, не знает пощады и проклинает тех, кто вырвал его из колыбели недр и пропустил через огненные муки, потому, попадая в руки воина, оно приносит с собой только ненависть и злобу. Недаром говорят, что в бойцов на поле брани словно вселяются демоны... Демоны, взращённые в мирной кузне.

Но есть и другие демоны, таящиеся между хрусткими страницами пыльных фолиантов. Сталь и чары так непохожи друг на друга характером, но результат их применения одинаков. Уничтожить? Сию минуту! Подчинить? Легко! Только каждое новое заклинание выдирает Силу из драконьей плоти.

Не спорю, можно действовать, как некромант, травивший живых, дабы получить власть над их посмертием, но его хитроумные интриги закончились всё той же самой, жестокой в своей обыденности войной, потому что чем больше у тебя становится сил, тем нестерпимее хочется утвердить своё превосходство хоть над кем-нибудь.

Пожалуй, говорящая с водой ближе всех прочих моих знакомцев подошла к возможности стать госпожой мира, начав с людей, уже обладающих властью. Выбранным способом она избежала целой вереницы трудных шагов, существенно сберегая силы и время, но... Вынуждена была остановиться, когда наши пути пересеклись. Значит, я всё-таки успел.

Нет, тревожиться не о чем. Совсем-совсем. Те, кто в состоянии бороться, знают об угрозе лишь чуть меньше моего и не окажутся застигнутыми врасплох, если попытка приворота повторится. Обещания, которые я по наивности своей раздавал направо и налево? Исполнены. Самые трудные уж точно, а об оставшихся можно счастливо забыть, тем более что их исполнение... Приносит одни беды.

Я всего лишь умру. И воскресну. Не через год и не через столетие, но воскресну обязательно, потому что чем кровопролитнее и многочисленнее будут войны, тем больше Силы вычерпают маги враждующих сторон из Гобелена и тем больнее будет становиться драконам, плоть которых раздёргивают по ниточке. Они призовут меня снова, даже если сейчас не допускают подобной мысли. Я вернусь, и в их интересах будет вырастить меня нового лучше, чем прежнего. На губы так и просится улыбка... И в этот раз, может быть, единственный за все прошедшие годы, она будет по-настоящему счастливой. Безмятежно-счастливой.

Тихо. Покойно. Никаких волнений. Никаких тревог. Есть только раннее утро, прячущееся за частоколом соснового леса, есть размеренное дыхание, есть... Любовь. Да, она всё ещё есть и никуда не уходит.

Я люблю этот мир, люблю так сильно, что спешу уйти, избавив его от моих разрушительных капризов. Спешу уйти, чтобы начать новый путь, добрее, мудрее и светлее заканчивающегося. Да, мне не суждено будет вновь встретиться со старыми знакомыми, но зато я смогу увидеть их детей, внуков или правнуков. Увидеть, чтобы удивиться и восхититься постоянством природы, сохраняющей в потомстве то, что составляет суть его предков.

Я люблю. Я всё-таки получил драгоценный дар, хотя не надеялся и не мечтал. Наверное, им стоит гордиться, ведь моим предшественникам повезло куда меньше. Шеррит, мне страшно дотрагиваться до тебя, страшно даже протянуть руку навстречу, но ты существуешь, и это самое большое чудо мира! Ты есть. Ты думаешь обо мне, пусть с ненавистью или сожалением, но думаешь, я чувствую. Может быть, моя смерть избавит тебя от боли. А может быть, принесёт новую, если ты всё же хотела... Если всё же верила.

Наверное, именно такое состояние называется счастьем, когда вдруг осознаешь всё, чего достиг и добился, оцениваешь свои заслуги, гордишься собой, но, самое главное, понимаешь, что легко отпустишь всю выловленную рыбу обратно в прозрачные струи реки времени. Ведь ты — не единственный рыболов мира, а значит, кому-то другому тоже нужно испытать...

Нужно почувствовать...

Вершину. Горный пик, вознёсшийся туда, где все цвета сливаются воедино. Высоту. После неё может быть только спуск или падение, но, пока я здесь, хочется раскрыть объятия всему миру. Хочется потянуться, распахнуть грудь настежь, хочется...

— Делай то, зачем тебя позвали. Но только каплю, слышишь?

Кто это сказал? Вернее, кто с неимоверным трудом выдохнул эти слова в моховой ковёр? Вон то белое пятно? Ворох причудливо сложенной ткани?

Что-то коснулось моего тела. Вскарабкалось по руке на плечо. Мягкая шёрстка нежно щекотнула шею. Учащённое дыхание толкнулось в ухо. Милый зверёк... Только кусачий. Но это не страшно, пусть укусит, может быть, так он выражает своё удовольствие, ведь кошки, когда их гладишь, выпускают когти на полную длину, блаженно впиваясь в колени, на которых лежат...

— Нямненько!

Прямо в ухо, и сколько радости... Нет, не радости. Чего-то другого. Чего-то неприятного и, может быть, даже... Опасного?

— Вкусненько!

Зверёк делает круг по моим плечам, коготками царапая кожу даже под рубашкой, и я на мгновение встречаюсь с ним взглядом. Пушистая мордочка, расплывшаяся в довольной улыбке. Или, вернее будет сказать, оскале? Желтовато-белые, полупрозрачные, как янтарь, клыки. Пахнет солью. Ну да, верно, древнюю смолу всегда находят на берегу моря.

Ещё одна янтарная вспышка, но чуть повыше и намного ярче. Глаза? Точно, глаза. А в них... Обещание вечного блаженного покоя и неги. Настолько искреннее обещание, что...

Нет уж, второго такого раза мне не надо. А ну, пошёл прочь со своими посулами!

Мордочка исчезает из виду, клык, метящий мне в шею, добирается до кожи, чтобы...

— Айййййй!

— Что за крики?

— Мои зубики... Мои чудесные зубики...

— Да что стряслось?

— Они слома-а-ались!

Хнычущий зверёк кубарем скатывается с меня и вдох спустя уже сворачивается клубком на плечах эльфа, зарываясь мордочкой в собственную шерсть. Женщина, пошатываясь, поднимается со мха, усыпанного сосновой хвоей, и впервые за вcё время нашего знакомства я с каким-то странным удовлетворением отмечаю, что одежды моей тюремщицы потеряли девственную белизну, покрывшись у подола узором из высохших иголок.

— Я предупреждала, чтобы ты не переусердствовал.

Га-ар обиженно хрюкнул, продолжая баюкать нежданные увечья, но до его бед не было дела никому из находящихся на поляне.

— Каков результат?

В ответ раздалось лишь невнятное и недовольное бормотание.

— Только не хнычь, что одной капли тебе было недостаточно, иначе расскажу всем и вся, что ты растратил своё мастерство, и более никто и никогда не позовёт тебя, чтобы...

Разочарованная мордочка приподнялась над нервно подрагивающим хвостом и пробурчала:

— Хватит пугать. Пуганые мы.

Впрочем, попытка огрызнуться привела только к большей холодности в голосе, задающем вопрос:

— Итак?

Зверёк всё же выдержал паузу, чтобы позлить свою нанимательницу. А может быть, ноющая боль от сломанных зубов и в самом деле была слишком ощутима, чтобы не обращать на неё внимания.

— У него вкусная кровь.

— И это всё? — нетерпеливо переспросила женщина.

— И он...

То, что хорошо в первый раз, необязательно окажется успешным во второй, но га-ар, обижающийся сейчас на весь мир, не отказался от намерения продлить мучительное ожидание ответа. Моя тюремщица правильно поняла наивную цель зверька, повернулась и щёлкнула пальцами в сторону Борга:

— Следуй за мной.

— Ты не хочешь узнать итог? — всполошился кровосос.

— Уже нет. Благодаря твоим капризам.

Она сделала шаг, второй, третий, великан повторил её движения, потащив меня за собой. И лишь когда мы были уже на самом краю поляны, нас догнал отчаянный возглас:

— Он человек! Но не твоей крови!

Женщина вздрогнула, словно запнувшись о сосновые корни, в изобилии избороздившие мох, но ничего не ответила, продолжая свой путь.

— Не твоей!

Голос зверька был наполнен страстным желанием отомстить. Хоть по мелочи, хоть пустячно, едва заметно, но причинить боль. Пусть этот камешек сразу вытряхнут из сапога, он всё же успеет намять кожу, а если повезёт, и прорвать её.

— Не твоей!

Злорадное эхо быстро заблудилось среди высоких стволов, и наступила тишина. Даже сухие веточки под ногами молчали, словно опасаясь затрещать и тем самым нарушить скорбный покой. А может быть, просто уже слишком близко, рукой подать было до трепещущего марева, где звуки умирали, едва рождаясь.

Воздух впереди разбился на струи, половина которых поднималась вверх, а половина стекала вниз, словно по невидимой стене. Я знал, что никакого препятствия не было, а вот Борг, увидев границу перехода, замедлил шаг, хотя и с большим трудом.

— Что это такое?

Разумеется, ответа он не получил, потому что женщину занимали совсем иные мысли, нежели желание поддержать неуместный разговор. Мне же никто не запрещал болтать.

— Ничего особенного, Борги. Своего рода мирораздел.

— Что?!

Фрэлл! Хотел упростить происходящее для понимания, а следовало бы забросать великана высокоумными речами, в которых он бы блаженно запутался. Но теперь менять манеру разговора поздновато, придётся и дальше выражаться попроще.

— Мы же пришли оттуда, помнишь? А сейчас возвращаемся.

— Но там... Там же ничего нет!

А ведь верно. Если с той стороны у границы Нити можно было видеть хотя бы деревья, то с этой смотреть не на что. Белое небо, белый песок, сливающиеся воедино, вот и всё. Полотно, натянутое сверху донизу, ничем не пахнущее и не издающее ни одного звука. Пустота? Да, можно сказать и так.

Покидая пределы чёрно-белой Нити, мы не чувствовали ничего неприятного, ведь наш мир многократно расширялся, обретая цвета, формы, ароматы и всё прочее, непременно сопутствующее жизни, но очень редко замечаемое, потому что неотъемлемо от привычного с детства мира. Да, переход от лаконичности к пышности был немного болезненным, однако та боль принадлежала к разряду приносящих удовольствие. Обратный же путь оказался для одного из нас намного труднее.

Понимаю ли я полностью причины страха, охватившего великана? Приходится признать, что нет. В конце концов, то, что заставляет Борга играть желваками, знакомо мне едва ли не лучше, чем все мои родственники, вместе взятые. Да и боялся я всегда не того, на что способна моя спутница, а того, что не смогу ей повелевать

Боялся себя.

— Я... Я не пойду туда.

Почему пустое место всегда пугает намного сильнее, чем наполненное опасностями? Потому что мы не верим в его искреннюю открытость, меряя всё по себе? Наверное. Вот и Борг, способный не моргнув пройти через лес, битком набитый кровожадными чудовищами, мелко дрожит, оказавшись лицом к лицу... Ну да, с собой. Ведь пустота вечно нуждается в заполнении, а под рукой обычно не находится ничего, кроме собственной души.

Но пока рыжий познавал глубины ужаса, женщина всё приближалась и приближалась к слепо-белой пелене, и урочное мгновение выбора уже наступало на пятки. Нам обоим, причём на одну и ту же мозоль. На способность доверять и доверяться.

— Борги, всё хорошо. Мы уже побывали там. И с нами ничего не случилось.

— Ничего?!

Хм, если вспомнить все события, то, пожалуй, я нагло лгу.

— Мы живы, а это главное.

— Но ты же видишь, впереди ничего нет!

Вижу. И мне тоже становится немного не по себе, потому что воздух всё быстрее теряет привычные ароматы. Кажется, будто сейчас ещё одно мгновение растает в вечности, и дышать станет нечем.

— Есть. Поверь.

— Но я...

Край мира чувствует любое живое существо, независимо от магических и прочих талантов. Ты просто знаешь: впереди ничего нет. Знаешь наверняка. И хотя чёрно-белая Нить вплелась между теми, что составляют ксарроновский ковёр, в каком-то смысле она всё равно — край, за которым мира уже не существует. Край скучный и пустынный, но нам придётся пройти по нему. Слышишь, рыжий? Придётся.

Знаю, я нагородил слишком много дурного, чтобы просить о доверии. Можно сказать, что у тебя нет выбора и всё равно придётся подчиниться. Можно пригрозить или попросить, разница будет невелика, вот только... Я больше не имею права ни на первое, ни на второе. Я отказал себе в таком праве.

Но если кнут приказа и сети просьбы мне больше не доступны, остаётся лишь одно.

Оно не заденет гордость рыжего и не возложит на мои плечи новых обязательств. Оно всего лишь предоставит возможность выбрать.

Предложение. Почти руки и сердца.

— Закрой глаза, Борги. Закрой и... держись за меня. Крепко.

Глупо звучит, ведь на деле всё происходит ровно наоборот, но рыжий напуган. Так сильно, как, наверное, никогда ещё не пугался.

— Я не пойду!

— Пойдёшь.

— Пойдёшь.

Наши голоса сливаются воедино, и Борг... Идёт. А я принимаю на себя каждую волну дрожи, сотрясающей тело великана.

Я сразу понял, что умираю.

В Доме Дремлющих, когда тётушка Тилли показала мне самый простой и действенный способ обезопасить мир от Разрушителя, ощущения были несколько иные. Впрочем, родной клочок Гобелена представлял собой нечто замечательное, сплетаясь из Нитей нескольких драконов сразу, начиная от моего отца и заканчивая Майроном. А ещё, хочется верить, хранящем в своём узоре и частички материнской плоти. Они не могли не остаться в Доме. Хотя бы потому, что её никто не отпустил. До сих пор.

Механика действия не изменилась, но там я всего лишь недомогал, а здесь... Умираю. Почему?

Наверное, всё дело в течении времени. Чем быстрее оно проносится мимо, тем заметнее из моей плоти вымываются остатки сил. Внутри меня всё и так живёт по человеческим часам, а если ещё и снаружи ритм не затихает, а нарастает... Забавно, хоть и печально попасть в ловушку, какая и матушке Ксо не снилась. Но почему мне кажется, что в пределах чёрно-белой Нити время течёт ещё быстрее, чем на сосновой поляне? Неужели...

Да. Точно. Оно и не может быть другим.

Эльфы появились раньше прочих разумных рас, рождённые воплощённой мечтой. А ведь любому хочется, чтобы его мечта не умирала, верно? Длинноухие никуда не торопились, любуясь собой, и время мира танцевало вместе с ними медленный и прекрасный танец. Трудолюбивые гномы тоже не особо вели счёт дням и часам, настойчиво совершенствуясь в своём мастерстве. Но люди... Люди всегда спешили жить, потому что их невольным творцам нужно было успеть сделать многое раньше соперников. И поэтому, когда на Гобелен ступили люди, время вновь возникшего мира пустилось вскачь.

Если бы я оказался сейчас хотя бы в гномьих шахтах, у меня был бы шанс протянуть несколько недель, а может, и месяцев. Даже лет, если бы повезло. Но этой Нитью правит пульс одной-единственной женщины, а она как раз торопится. Куда и зачем? Не знаю. Наверное, и не успею узнать.

И всё-таки почему я умираю? Была бы возможность поговорить с Мантией, все вопросы быстро бы добрались до нужных ответов. Но раз уж под рукой нет мудрых наставников, а тем паче советников, придётся поразмыслить самостоятельно. И, чтобы не терять ни минутки, следует начать с самого главного, ведь, пробираясь нехожеными тропками, я попросту рискую не успеть на встречу с Истиной.

Что у нас главное?

Понять, как умирают драконы.

Насколько могу судить по собственным воспоминаниям и всему, что успел узнать, мои родичи исчезают из мира только насильственным путём. То бишь, когда их убивают. В случае моей матери смерть тоже была хоть известной наперёд и выбранной сознательно, но осуществлённой всё же чужими руками. Моими, в ту пору безмозглыми и беспомощными, но одновременно и беспощадными. Правда, совершить убийство мне удалось лишь потому, что мать не стала избегать смертельного удара, а она, в отличие от преждевременно упокоенного мной же супруга Тилирит, прекрасно знала: с Разрушителем нет смысла затевать дуэль, потому что надёжнее самому рассеяться прахом. И притом — остаться в живых.

Чтобы убить дракона, нужно уничтожить воплощённый сгусток его сознания, то, что я, к примеру, могу видеть обычным зрением, с чем могу разговаривать и что могу потрогать. Всё свободное от общения с другими живыми существами время сознание Повелителя Небес равномерно распределено по узлам участка Гобелена, который составляет драконью плоть, и в таком состоянии уничтожение представляется несколько затруднительным, потому что придётся выжигать Нити одну за другой, чтобы наверняка получить желаемый результат, ведь иначе дракон будет попросту переносить свою суть с места на место.

Хм. Похоже, именно на этом свойстве и построена Пустотная сфера. Она отделяет основную часть сознания от плоти, одновременно пресекая обмен Силой, что и приводит к неизбежной скорой гибели. Дракон, оторванный от своего мира, умирает. Но если я по рождению дракон, значит, причина моей смерти... Та же?!

Чего я оказался лишён, когда в позвоночник вонзились иглы серебряного предателя? Не чувствую связи с Пустотой, не могу до неё дотянуться или докричаться. Пустота... Мой собственный мир? А почему бы и нет? Чем он хуже любого другого? И, в отличие от плоти драконов, у моего мира нет никаких границ. Вообще. Я бывал на многих землях, и в любом их уголке язычки Пустоты жадно слизывали ворсинки окружающих меня Нитей. Может быть, потому, что...

Ну конечно! Стоит только взглянуть на ткань, чтобы понять. И как мне это раньше не приходило в голову? Нити переплетаются между собой, но никогда не становятся единым целым, а значит, между ними есть пространство. Тоненький, почти незаметный слой. Частичка моего мира. Мира, который больше всех остальных и от которого я сейчас отделён непреодолимой преградой.

Понимает ли серебряный зверёк, что со мной происходит? Вряд ли. Он же освободился от власти слов, и я больше не могу ничего ему рассказать. Правда, моя тюремщица всё же ухитрилась отодвинуть серебряный щит в сторону, на несколько мгновений, но всё же добилась своего. Интересно, как? Уговорить обычным образом не могла, это точно. Она что-то упоминала о голосе... Нет, не так. Она сказала: если помнит, то услышит. Что же именно он должен был услышать?

Слова? Ни в коем разе. Чувства? Ближе к истине, но всё равно не вплотную, ведь любое чувство человек рано или поздно старается выразить в своём сознании словесно или образно, а значит, серебро мало что поняло бы и уж тем более не послушалось бы. Тогда... Ощущения?

Требовался отказ от обороны. Полный. Значит, нужно было внушить серебру, что поблизости нет ни малейшего источника опасности. Оно должно было расслабиться, если такое понятие применимо к металлу, пусть и разумному. Должно было ощутить покой и безмятежность, чтобы убрать все щиты. Значит, женщина попробовала каким-то образом осуществить передачу умиротворённости через водяные связи сознаний. Но откуда она могла всё это взять? Где могла позаимствовать?

Только создать в себе самой. Только прочувствовать от начала и до конца.

Если общение происходит без слов и даже без образов, рождённых сознанием, передаётся как раз то, над чем мы никогда не удосуживаемся задуматься и на что почти не обращаем внимания. Так вот почему она осела на землю, словно вдруг оказалась без сил: прониклась покоем и благостью! Правда, всё же сохраняя память о намеченной цели, но это, скорее всего, не врождённая способность, а результат долгих тренировок под присмотром умелого наставника, иначе первый же подобный опыт закончился бы... Закончил бы её разумную жизнь, превратив душу в слепок одного-единственного ощущения.

Но она невероятно сильна! Ведь я тоже почувствовал Зов. Может быть, не совсем тот, что предназначался серебру, и может быть, чуть менее ярко, но вполне ясно. И пожалуй, я был счастлив, на несколько минут лишившись тревог и забот. Был счастлив, поддавшись коварному очарованию врага, поверив в невероятное, устремившись навстречу будущему... Или это ощущения зверька эхом отозвались во мне? Сначала в моей плоти, а потом уже и в сознании? Похоже на то. А разрушились наведённые чары в тот момент, когда... Я поймал взгляд га-ара и увидел в нём ненавистное обещание.

Значит, между мной и серебром тоже существует связь сознаний, причём более короткая и более прочная, если мои ощущения зверёк перенял почти мгновенно. Любопытно. Мы всё же можем понимать друг друга? Понимать настолько, чтобы действовать совместно? Но как без слов объяснить, что я умру, если из моего позвоночника не вытащить иглы?

Как ощутить смерть?

Только умерев по-настоящему.

Тупик? Да. Что так, что эдак, итог будет один. Я лишь догадываюсь, какие ощущения посещают умирающего, и не могу представить, как перевести их на понятный серебру язык. Грусть, горечь, переживания о несбывшемся и невыполненном? Но зверёк, в отличие от меня, достиг высшей точки своего пути: стал живым и свободным. О чём он может сожалеть? К чему может стремиться? Нет, боюсь, с подобной задачей моё воображение не справится.

Кроме того, одна только мысль, что я умру человеком...

Фрэлл!

— Ты ведь знаешь, что происходит.

О, совсем забыл о Борге, которому велели присматривать за мной и сидеть тихо. Честно говоря, думал, что «тихо» относится и к разговорной речи, но, похоже, зачарованное серебро в плоти моего товарища по несчастью не блещет собственным разумом.

— Знаешь.

Он не спрашивает, а утверждает и выжидательно смотрит на меня, приглашая к откровенной беседе. Что ж, почему бы и не поговорить напоследок?

— Знаю.

— И раньше знал?

Ну, скажем так...

— Догадывался. Правда, в действительности всё оказалось гораздо занимательнее и чудеснее.

— Что-то не вижу на твоём лице восхищения.

Потому что я уже навосхищался всласть. Ещё когда находился на берегу озера. Но, возможно, и к лучшему, что чаша моего восторга вычерпана до дна.

— Это конец, да?

Ответить искренне? Или солгать, чтобы подарить надежду? Для начала попробовать потянуть время, чтобы не торопиться с принятием окончательного решения.

— Почему спрашиваешь?

— Потому что не знаю, как ты, а я предпочитаю уходить в Серые Пределы с чистой совестью, и раз уж рядом нет всех тех, у кого стоит попросить прощения, обращусь хотя бы к богам.

— Думаешь, им нужны твои жалобы и стенания?

— Мне нужны. А боги... — Борг посмотрел в потолок. — Пусть слушают, если хотят. А не хотят, им же хуже.

Могу поручиться, что услышат. Что дальше сделают с молитвой, угадать трудно, но запомнят твоё последнее слово, не сомневайся.

— Так что, пора?

Умирать? Ох, и так настроение мерзейшее, а он, вместо того чтобы гнать мысли о смерти прочь, наоборот, подзывает, щедро рассыпая корм и клича: цып-цып-цып! Так и вижу, как по полу комнаты снуют скелетики кур, беззвучно разевая голодные клювы.

— Некоторое время у нас ещё точно имеется.

— И сколько его?

У тебя больше, у меня... Последние крохи. Смерть — личное дело каждого, и вовсе не обязательно делить с кем-то её недобрые дары.

— Не рановато ли ты собрался прощаться с жизнью? Да и вообще, с чего ты взял, что умрёшь?

Рыжий посмотрел на меня, как на умалишённого.

— Если эта сучка и оставит нас в живых, что вряд ли... — Он запнулся, словно то, что хотел сказать дальше, было постыдным и непристойным. — Я не хочу жить рабом. Тебе не представить, что это такое, когда собственное тело слушается чужих приказов!

Ну почему же, представляю легче лёгкого. К тому же покорность тела ещё не самое страшное, и пора бы Боргу это понять.

— Только тело?

Он чуть насторожился:

— Что ты имеешь в виду?

Захотелось широко улыбнуться, но веселье в преддверии Серых Пределов выглядело бы неуместной и жестокой издёвкой.

— Помнишь тот вечер, у костра в привальном круге?

— Помню, — кивнул великан, сразу заметно помрачнев.

— А что тогда случилось?

— Ничего особенного.

— Совсем-совсем?

Он отвернулся и несколько вдохов напряжённо смотрел в стену. Наверное, чтобы набраться смелости и сказать:

— Извини.

— За что?

— Я... я ведь хотел тебя прибить. Честно, хотел. — Борг помолчал и добавил, с куда большим чувством: — И ведь было за что!

— Разве?

Карие глаза возмущённо моргнули.

— А то нет! Зачем ты вернулся в столицу — твоя забота, но натворил столько дел... И я бы на месте принца взбеленился.

— Кто же тебе мешал? Мог счастливо свалить все несчастья на меня и остаться при дворе.

— Мог, — ворчливо подтвердил рыжий. — Да и надо было так поступить!

— Ну, упущенного случая не вернёшь, к сожалению. И всё-таки спрошу, можно? Почему ты поступил иначе?

— Почему, почему... — Он перевёл хмурый взгляд на носки сапог. — Потому что наполовину ты всё равно был прав.

— Только наполовину?

— Не ехидничай! Герцог был слишком важен для престола, чтобы позволять ему умереть.

Знаю. Очень хорошо знаю. Мне не требовалось проникновенной речи Ксаррона, чтобы понять всю глубину последствий неурочной гибели одного из самых влиятельных аристократов Западного Шема. Ещё по пути в сад маркизы я рассчитывал уладить дело мирно и с наибольшей выгодой для всех участников. Но увы, внезапно выяснившиеся подробности перевернули мои представления о необходимости с ног на голову.

— Я и не позволял. Я его просто взял и убил.

— Ты... что ты сделал?!

— Убил.

Борг тряханул головой, как будто это могло помочь ему привести мысли в порядок.

— Нет, когда ты так говоришь, значит, на самом деле всё было по-другому. Я слишком давно тебя знаю, чтобы поверить в эту чушь!

И он прав, фрэлл его подери. Не надо было строить из себя всезнайку, тогда и другим жить было бы проще. Рассказать всё от начала и до конца? Почему бы и нет.

— Герцог попросил его убить.

— Попросил? Но зачем?

— Потому что тоже не хотел жить рабом. Ты же не хочешь?

Великан несколько вдохов смотрел то на меня, то на собственные ладони, причём с равным недоумением.

— Подожди! Я ведь сказал так потому, что внутрь меня посадили какую-то тварь, которая заставляет подчиняться. А герцог...

— С ним было примерно то же самое. Только тварь была частью него самого.

Вопросов не последовало, зато взгляд Борга был красноречивее языка в своей мольбе об объяснении.

— Давай вернёмся к немного другим событиям, хорошо? К костру. Ты хотел убить меня, верно?

— Да, хотел. Уж не знаю, что на меня вдруг нашло, но... Причины были.

— Вот. Именно. Причины были. Но вовсе не те, которые ты пытался недавно привести.

— Какие же ещё?

Я облокотился о колоду, устраиваясь на полу поудобнее.

— Человек способен одновременно держать в голове сотни разных мыслей и чувств. Да, ты считал меня виноватым в случившихся несчастьях. Но при этом соглашался с тем, что у меня было право на дуэль. Половина на половину, ведь так? И ни одна чаша весов не перевешивает, пока... Пока не вмешается кто-то со стороны. Вот возьмём, к примеру, мужчину в возрасте, прожившего в супружестве не один десяток лет. Его жена тоже не молодела всё это время, так что растеряла былую привлекательность, и муж это, разумеется, видит. Но он помнит и о прошлом счастье, поэтому столь разные мысли живут друг с другом вполне мирно. И вдруг, представь, муж встречает молодую красавицу, которая благоволит ему, неважно по какой причине. Так вот, даже если она не будет день изо дня зудеть возлюбленному на ухо о том, как стара и страшна его старая жена, он, постоянно сравнивая их между собой, рано или поздно поставит свою прежнюю любовь на последнее место. Понимаешь, о чём я?

— Другая мысль стала сильнее?

— Да! Причём благодаря тому, что происходило не внутри, а вокруг человека.

Борг, несмотря на расстроенные в ожидании смерти чувства, соображал быстро. Правда, слишком прямолинейно:

— Хочешь сказать, что я полез на тебя с ножом не по собственной воле?

— А вот тут ты немного ошибаешься. Именно по собственной. Если бы в твоей голове не жило желание спустить с меня шкуру, ты бы не схватился за оружие.

— Но почему я вдруг захотел его исполнить?

— Потому что...

Говорящая с водой не имела возможности насытить нашу плоть серебром, зато навела густой туман, чтобы поскорее добраться до наших сознаний через кровь. Но вряд ли она с каждым занималась отдельно, ведь если вспомнить, сколько сил ей понадобилось на уговоры одного только зверька, живущего во мне... Нет, женщина давила сразу на всех нас. Вот только как? Какие мысли посещали в тот вечер меня?

Равнодушные.

Мне не было никакого дела до людей рядом со мной, даже судьбы мира, состоящего из плоти моих родственников, вдруг стали мне безразличны. Я как будто в единое мгновение лишился всех чувств, составляющих человеческую природу: не злился, не ненавидел, не любил, не желал. Я бесстрастно смотрел на происходящее, не собираясь умирать, но и не думая о сохранности чужих жизней. Впрочем, тогда мне всё казалось естественным и непротиворечивым, а следовательно, не требующим к себе критического отношения и уж тем более не требующим исправления. Это были мои мысли, несомненно, но они почти всегда прятались где-то в глубине. Или я их прятал сам, осознанно и целенаправленно? Похоже на то.

Борг таил в себе желание меня убить. Жена хозяина гостевого дома и возница боролись со своими демонами, в обычное время тщательно сдерживаемыми на коротком поводке. Не думаю, что говорящая предполагала наличие такой богатой почвы для необходимых ей всходов, но точно ударила в самое уязвимое место. Как же ей это удалось?

Попробую встать на её место. Вот я добираюсь до человека, который мне нужен первым делом для разговора, а потом уже для всего остального. И что вижу? Рядом с ним куча совершенно лишнего народа, способного помешать личной беседе. Значит, нужно отделить зёрна от плевел. Как? Чем-то отвлечь. Но если, к примеру, устроить пожар или другую неприятность, требующую к себе внимания, скорее всего, компания не распадётся, а вся целиком бросится на борьбу с трудностями. А необходимо обратное — разделить. Когда человек перестаёт обращать внимание на происходящее вокруг него? Когда увлечён собственными мыслями, разумеется. А если мысли особенно сильные...

Всё понятно.

— Потому что считал его неправильным.

Борг нахмурился.

— Откуда ты знаешь?

— Да всё оттуда же. Помнишь, как вели себя другие? Мелла, к примеру. Она же вовсе не гулящая женщина. Да и возница вряд ли такой уж охотник до женских прелестей, что не может сдержаться.

— А ты? — Рыжий хоть и не умел самостоятельно строить заковыристые логические цепочки, зато наловчился очень цепко карабкаться по чужим. — Что ты считал для себя неправильным?

— Плевать на всех вокруг.

— Почему? Мне кажется, ты вполне мог бы...

— Плюнуть?

— Ну да.

Конечно, мог бы. Наверное, должен был бы так поступить, ведь моё положение и мои возможности...

Из-за них и не могу, вот ведь какая странность. Если знаешь, что в любой миг способен уничтожить весь мир, никогда не станешь этим заниматься. Это словно поднимать руку на младенца, который не может оказать тебе сопротивления. Стыдно и недостойно. И неважно, что никто не возразит и не осудит, достаточно возникающего внутри ощущения собственной неправоты.

— А я и плевал. В тот вечер. Не одёрнул наших страстных любовников. Не воззвал к голосу твоего разума.

— А если бы мне удалось добраться до тебя? Что случилось бы дальше?

— Ничего неожиданного. Ты бы умер.

— Умер? — Борг пытливо заглянул мне в глаза. — Но для того, чтобы предотвратить нападение, не всегда нужно...

— Убивать? Знаю. Только мне тогда было всё равно. И думать о том, как бы причинить тебе наименьший вред, не хотелось.

— Ну что ж, по крайней мере честно.

— Ты спросил, я ответил.

— Да.

Он тяжело опёрся спиной о стену.

Не за что меня любить, Борги. Не за что и незачем. И заметь, я больше не настаиваю на том, чтобы ты слепо верил каждому моему откровению.

— Вернёмся к причинам. Внутри каждого из нас есть желания, которые мы всеми силами прячем от мира. Но чем глубже запихиваешь что-то, тем настойчивее оно стремится вырваться на свободу. Собственно, этим и воспользовался наш враг. Усыпил бдительность сторожа и открыл замки на дверях наших личных тюрем.

— Какая малость...

Соглашаюсь:

— Малость. Но ты видел, к чему это привело.

Рыжий брезгливо скривился, правда, не потеряв нить рассуждения, за которую держался:

— А как она всё это сделала? Подсыпала свою траву? Но мы вроде не пили вина...

— Если бы всё было так просто! Ворчанка и прочие зелья нужны для подмастерий, а мы столкнулись с мастером.

— Что ты хочешь сказать?

Я потянулся, разминая плечи.

— Женщина, захватившая нас в плен, не нуждается ни в каких подручных средствах. Она напрямую вмешивается в наши сознания посредством крови.

— Крови?

— Видишь ли... — Эх, всё-таки придётся углубиться в давнюю историю. — Много веков назад в одной семье начали рождаться дети, одарённые способностью воздействовать на воду без применения какой-то особой магии. Они просто говорили с водой, и вода их слушалась. К примеру, захотелось им немного льда посреди жаркого лета — попросили и обрели просимое. А вокруг ничего не изменилось, и даже самый наблюдательный маг не заметил бы колебаний Силы.

— Так не бывает!

— Бывает. Этим свойством были наделены их тела, а умение приходило с возрастом и каждодневными занятиями. Но вода ведь течёт не только в руслах рек и ручьёв, она наполняет и нас... Не знаю, почему этому роду не удалось подчинить себе весь мир. Впрочем, и от одной женщины, как оказалось, может исходить очень большая опасность.

— Она заговаривает кровь?

— Время от времени. По крайней мере ей ничего не стоит заставить нас уснуть или умереть, просто остановив кровоток, и для этого не потребуется ничего, кроме её желания.

Рыжий растерянно взъерошил пятернёй волосы.

— Но если она так могущественна, зачем тогда понадобилась та трава?

— Она одна, Борги. Понимаешь? Одна. Ей не добраться до всех сразу, а с ворчанкой всё стало бы намного проще. Довольно было бы подчинить себе нескольких человек, снабдить их приворотным зельем и отправить на четыре стороны. При удачном стечении обстоятельств через пару лет весь мир бы стоял перед ней на коленях.

— Не хочется верить.

— Не верь. Да и не будет так, как я сказал, потому что о ворчанке уже известно, а значит, надо искать другие способы. Или растить новую траву.

Проще всего было бы заманивать людей на берега лунного озера и дарить приют освободившимся душам, но в здравом уме никто не заставит себя пересечь границы чёрно-белой Нити.

— Как думаешь, вырастит?

— Наверняка.

Борг зло ударил кулаком по колену:

— Мы так много узнали, а что толку? Сидим здесь и не можем ничего сделать!

— Если тебя это утешит, и никто бы ничего не смог. Нет никакого смысла отправлять сюда даже лучших воинов, потому что они будут или умерщвлены, или подчинены.

— Она настолько всесильна?

— Увы.

Привираю, пусть и самую малость. Со сколькими сразу могла бы справиться говорящая? Нас четверых у костра она одолела очень легко, а с серебром почти истощила себя. Почему? Наверное, разница в объектах воздействия: на людях она уже напрактиковалась вдоволь, так что хаос в рядах нападающих был бы посеян успешно и быстро. Капризы моего зверька потребовали совсем иного вмешательства, находящегося за границами уже привычного для женщины общения. Впрочем, будь у неё побольше времени, и для живого серебра была бы создана и отточена механика влияния. Но, слава Пресветлой Владычице, чего-чего, а лишнего времени у моей тюремщицы не будет. Правда, для людей она остаётся по-прежнему опасной угрозой, напрашивающейся на... Скажем так, на противодействие. Но какое? Армию отправлять на бой с таким врагом нельзя. Нет, здесь лучше всех прочих подошёл бы наёмный убийца, выполняющий заказы с большого расстояния. Всё, что необходимо, — лишь указать цель, но единственные, кто способен это сделать, сидят на пятых точках, как привязанные. Хотя почему «как»? Просто привязи у нас с Боргом по-разному выглядят, но зато одинаково надёжны.

— Значит, всё было зря?

— О чём ты?

— Герцог умер напрасно, да?

Как же сильно его царапнуло это событие... Но, может быть, так и надо? Может быть, именно угрызения совести помогают людям оставаться людьми?

— Не знаю. С одной стороны, опасность всё равно живёт и здравствует, если не стала ещё сильнее. А с другой... Его смерть дала выигрыш времени на размышления для всех остальных.

— Большой?

Хороший вопрос. Наверное, главный. По крайней мере для Борга, которого сейчас занимают только песчинки, слагающиеся в Вечность. Его личные. Да и я думаю о том же. О количестве шагов, оставшихся до Порога.

— День, месяц, год. Какая разница? Он пожертвовал собой, чтобы дать другим возможность хоть немного пожить свободными. Совершил своего рода отвлекающий манёвр, заставив противника отложить атаку. На поле боя такой поступок был бы удостоен награды.

— А в мирные времена вызвал одно лишь осуждение. И злость, — подытожил рыжий, видимо, вспомнив яростную отповедь Дэриена.

— Такова жизнь.

Он молча кивнул и какое-то время сидел, глубоко задумавшись, а когда заговорил снова, его голос был полон презрения. К самому себе.

— И всё-таки Магайон уходил как воин. Сам выбрал место, время и смерть. А мы... Мы умрём бесславно.

Ты прав, Борги. Тысячу раз прав. Но что поделать? Или отчаянно искать выход из тупика, или смириться с будущим, начертанным для нас чужой рукой. Я и сам не знаю, что лучше. Даже не знаю, что будет приятнее, поскольку пользы не жду ни от первого, ни от второго.

Мрачные мысли обычно не способствуют аппетиту, но, когда дверь нашего узилища отворилась и на пороге возник юноша с корзинкой в руке, я почувствовал, как желудок начинает скручиваться в узел. А всего-то ничего и требовалось: уловить аромат свежевыпеченного хлеба!

Борг тоже недоумённо повёл ноздрями, сосредотачивая внимание на ноше, а не на носильщике, и, похоже, наша увлечённость предвкушением обеда обидела пришельца, потому что не знающие бритвы щёки вдруг пошли красными пятнами, а корзинка оказалась брошена тут же, рядом с быстро захлопнувшейся дверью. Что особенно обидно, вне нашей досягаемости.

— Это он что, нарочно? — спросил великан, сглатывая слюну.

— Кто ж его знает?

— А пахнет хорошо...

— Угу.

Ну что ж, если нам соизволили прислать пищу, значит, казнь и прочие экзекуции на некоторое время откладываются. Правда, видеть перед собой предмет вожделения и не быть способным до него добраться — пытка похуже многих других. Мы, конечно, справимся с чувством голода. Постараемся справиться. Приложим все усилия, чтобы...

Животы заурчали одновременно и на одинаковой ноте. Борг закрыл глаза и постарался задержать дыхание, я последовал его примеру, но это ни к чему не привело: есть хотелось всё сильнее и сильнее.

— Вот же сволочь...

Нелестное описание душевных качеств посыльного могло встретить с моей стороны только полное понимание и подтверждение, правда, не столь красноречивое:

— Ага.

Хотя, если поразмыслить, зачем мне обед? Ну подумаешь, не ел уже пару дней, и что? Всё равно же очень скоро умру, так какая разница, на голодный желудок двигаться к Порогу или на сытый? Нет разницы. Никакой. Не-е-ет...

Фрэлл! Как же хочется жрать!

Я должен добраться до этой корзинки. Должен впиться зубами в хрустящую корочку, скрывающую под собой нежный мякиш. Тогда я буду чувствовать себя хорошо-хорошо, живот сыто раздуется, меня станет чуточку больше, чем обычно...

Серебряные иглы в позвоночнике шевельнулись, вкручиваясь ещё глубже, хотя казалось, дальше было уже некуда.

Зверёк волнуется? С чего бы? Я всего лишь хочу есть. Хочу получить немного питания, так необходимого моей плоти, чтобы жить и расти. Чтобы становиться больше.

Новый спазм, вызывающий чувство тошноты.

Эй, мы так не договаривались! Мне пожрать надо, а не опорожнять котелок, на стенках которого каким-то чудом могли уцелеть остатки пищи! Я хочу немного вырасти напоследок, а не уменьшиться в размерах!

Волна дрожи рождается у загривка и спускается вниз.

Да что случилось? Раньше серебряный зверёк был равнодушен к желаниям моего тела и... Стойте-ка. Ну конечно! Всё, что нас связывает теперь, это плоть, и то, чего вдруг захотела моя, неминуемо эхом откликается в другой.

Чего же мы оба хотим?

Вырасти.

Желудок сжимается в упругий комок, и позвоночник вторит ему, пытаясь скрутиться клубком.

— Эй, тебе плохо?

— Нет, всё...

Хорошо? Ни в коем разе. Можно сказать, хуже мои дела не обстояли никогда. Но если чуть-чуть отодвинуть кочку зрения на более разумную почву и согласиться, что лишние волнения приводят к непредсказуемым результатам, стараешься отвечать правдиво:

— Всё как должно быть.

Борг не верит, продолжая присматриваться к моим судорогам, а мне некогда придумывать успокоительные объяснения тому обыденному факту, который застиг меня врасплох.

Я хочу есть, и серебро мучается от голода, хотя раньше не испытывало подобного чувства. Мы оба хотим по сути одного и того же, но моё желание легко удовлетворить содержимым корзинки, а его? Что может быть пищей для живого металла? Что он вообще способен усвоить?

— Эй, кто-нибудь!

Не уверен, что на зов откликнутся, но уж лучше слушать крики рыжего, чем завывания желудка. Я должен поесть, во что бы то ни стало, иначе серебряный зверёк сам меня прикончит. Если бы только его можно было накормить! Вернее, помочь ему разрастись. Помочь занять в моей плоти ещё больше места, чем я когда-то по нелепой наивности подарил. Больше места... Чтобы количество серебра увеличилось, к уже имеющемуся нужно добавить новое. Ведь это всего лишь металл, неспособный рождаться из бессознательного небытия и умирать, превращаясь в быстро тающую на челе могильщика тень напускной скорби.

Мой взгляд сам собой остановился на Борге, словно что-то изнутри подтолкнуло, велев отряхнуться от сора ленивых сожалений, и понадобилось всего три прерывистых вдоха, чтобы осознать: так вот же еда, прямо передо мной!

Целая горсть серебра.

Свеженькая, с крупицами магии, девственно глупая и послушная.

Аппетитненькая.

Ням-ням.

— Чего это ты на меня так смотришь?

Много-много вкусной еды. Много-много пищи для роста. Но она ещё не знает об уготованной ей радости получить свободу... Нужно рассказать. Нужно позвать.

Голова шла кругом, желудок вторил причудливым танцевальным па сознания, рука изо всех сил тянулась к Боргу, и всё равно оставалось не меньше фута, а рыжий, хотя и не мог покинуть указанное ему хозяйкой место, всё же пытался отодвинуться, вжимаясь в стену, словно испугался.

Меня?

Но я всего лишь хочу покушать.

Нет, МЫ хотим.

— Дай руку!

Это мой голос? Не может быть. Я никогда так не хрипел, даже простужаясь, а сейчас кажется, что всё в горле рокочет.

— Что с тобой?!

Мы голодны, только и всего. Очень голодны. И мы очень xoтим стать больше, чем есть.

Стать большими.

Вырасти.

Иди к нам, сладенькое. Ты же послушный ребёнок, правда? Ты делаешь то, что тебе велят, а мы не велим плохого. Мы просим. Мы приглашаем.

Иди к нам!

Кажется, что всё тело наполнено звоном. Серебряным. Каждый клочок кожи зудит, словно от пчелиных укусов, ледяными иголками вонзающимися в плоть откуда-то изнутри. Зов? Очень похоже. И ему, как и всем прочим разновидностям приглашений на заманчивую встречу, невозможно противиться. Даже я не могу, потому что изо всех сил пытаюсь дотянуться до Борга, хотя знаю: не получится. Знаю, но... Верю. В успех? Скорее в силу серебра. Верю по странно простой, почти нелепой, но очевидной причине: металл не может и помыслить о неудаче, ведь в его многовековом существовании опыта разочарований не было. Не могло быть.

Забавно. Если никогда не проигрывал, у тебя оказывается больше шансов, чем у противников, одержать победу в любом задуманном сражении — благодаря непоколебимой уверенности в себе. Но как таковая уверенность могла родиться в сознании того, кто не проигрывал по той причине, что никогда даже не пробовал играть? Или зверёк успел урвать у меня не только немного глотков крови?

Ням-ням.

Кушать.

Скорее.

Немедленно.

Прямо сейчас!

Глаза Борга вдруг расширились, и назвать удивлением возникшее в них чувство было бы святотатством, потому что из глубин карих омутов всплыло самое настоящее, по-детски кристально чистое потрясение. А мгновение спустя великана окружило облако серебряной пыли, вырвавшейся из оков плоти.

Оно провисело в воздухе совсем недолго, меньше вдоха, чтобы потом резко потускнеть и рассыпаться по полу пеплом сгоревших надежд. Моя ладонь жадно сгребла в горсть чёрные крошки, до которых смогла дотянуться, стиснула и... Безвольно раскрылась, возвращая сор на прежнее место.

Мёртвые.

Магия, связывающая звенья серебряной цепи-змейки, истратилась на отчаянный рывок к свободе, и жизнь ушла из металла. Жизнь, которой и не было. Оно всего лишь притворялось, малыш. Похожее на тебя, но не такое, как ты. Собственно, ты — единственный в своём роде. Один на весь подлунный мир.

Серебро вздрогнуло и затихло, оставив меня наедине с чувством голода, теперь уже вполне поддающимся уговорам немного потерпеть, а заодно позволяющим побеседовать с кем-то кроме себя самого, пусть и единого в двух лицах.

— Борги?

Карие глаза неподвижно смотрели в одну точку, находящуюся вовсе не на мне. Зрелище печальное, но, поскольку сомневаться в крепости духа бывшего камня Опоры не приходится, предположим, что великан попросту собирается с мыслями, расплёсканными неожиданным событием.

— Как самочувствие?

Рыжие ресницы дрогнули, подтверждая, что мой собеседник находится в сознании, правда, осмысленности во взгляде прибавилось лишь самую малость.

— Слышишь меня?

Я уже отчаялся дождаться ответа, когда рыжий повернул голову из стороны в сторону, словно прислушиваясь к неведомым мне звукам, и недовольно скривился:

— Ты что-то сказал? У меня в ушах звенит. Да и вообще, звенит. Даже в кончиках пальцев. Так что говори громче.

— Это пройдёт, нужно только чуть подождать.

— «Это»? — Борг перевёл взгляд на пол, на чёрную крошку под ногами. — Что «это»?

— Серебро, которым тебя напичкали, больше не управляет тобой. Можно сказать, сбежало от своих обязанностей.

— Но почему?

Я прислушался к собственным ощущениям, и, хотя ничего разборчивого не обнаружил, мне показалось, что зверёк, впервые в жизни осиротевший, тихо плачет, зарывшись в глубокую нору. Если успел научиться плакать.

— Потому что ему предложили занятие гораздо приятнее бесправного пребывания на побегушках.

— Предложили? Кто?!

— Не смотри на меня так, не я.

— Только не уверяй, что ты вовсе ни при чём! Старался добраться до меня да такие рожи корчил, будто... Будто съесть хотел!

В каком-то смысле именно «хотел». И, чем фрэлл не шутит, если бы мне удалось ухватить рыжего хоть за палец, неизвестно, как бы всё обернулось. Может статься, я сожрал бы своего знакомца вместе с заговорённым серебром, и тогда зверёк уж точно вырос бы.

Бррр! О подобных последствиях лучше не думать. Если и тех слёз Ка-Йен, что попали мне в кровь, хватило пусть не на захват, но на временное подчинение сознания чужому влиянию, даже крохотная горсточка ощутимо нарушила бы равновесие. И отнюдь не в мою пользу.

Всё, отвлекаюсь, отвлекаюсь, отвлекаюсь. Какое занятие сейчас предпочтительнее всего для размышлений? Конечно, настоятельная потребность в пище телесной!

— Я и сейчас хочу. И буду крайне признателен, если ты оторвёшь свою задницу от нагретого местечка, возьмёшь корзинку, вынешь оттуда хлеб и поделишься со мной хотя бы маленьким кусочком. А то мне тебя тоже плоховато слышно... Живот урчанием заглушает.

Борг непонимающе моргнул:

— Взять корзинку?

— Ну да.

— Но я же...

— Всё ещё не прогнал из ушей звон? Тогда повторю. В тебе больше нет серебряного надсмотрщика. Понимаешь? Ты свободен.

Он поверил только после того, как попытался встать и попытка вполне удалась. К сожалению, совершенный рывок был излишне труден для ослабленного произошедшими событиями тела, и великан тут же рухнул обратно. Правда, отнюдь не на прежний участок пола, что вызвало появление на скуластом лице счастливой улыбки.

— Так это правда?

— Даже не сомневайся.

Борг дополз до корзины, выудил из неё лепёшку, разломил пополам, кинул один кусок мне, а сам впился в другой так, будто ничего не ел с рождения. Хотя пару минут назад рыжий и впрямь родился заново. В отличие от меня.

Первый же комочек хлеба, провалившийся в желудок, медленно, но уверенно пополз обратно, и потребовались неимоверные усилия, чтобы остановить его движение. Надо же, всё происходит быстрее, чем я мог надеяться... Похоже, поесть не смогу.

— Невкусно? — спросил великан, на мгновение перестав жевать.

— Вкусно. Очень. Просто я немного устал и... — Нет, пожалуй, не буду вдаваться в подробности, чтобы напоследок не захлебнуться собственной ложью. Не ем, потому что не хочу, вот и всё, большего никому знать не надо, — Потом продолжу.

— Ну, как знаешь. А я, веришь ли, остановиться не могу!

— Тогда доедай и мою порцию.

Борг оторвался от лепёшки и посмотрел на меня. Не хотелось бы думать, что тревожно, но настороженность в карих глазах мне не понравилась.

— Почему ты так говоришь?

Вот и настало время для решительного броска в последнюю атаку. И от того, как быстро и насколько успешно я разобью защитные построения врага, зависит, останется ли этот самый враг жив и здоров на долгие будущие годы.

— Да я правда не слишком голоден, а тебе сейчас нужны силы. Много сил.

— Для чего вдруг?

— Для побега.

Пальцы рыжего, захватившие в плен очередную лепёшку, разжались.

— А тебе, значит, не нужны?

Так и знал, что этим закончится. Какие бы чувства ни питал ко мне бывший телохранитель принца, бросать товарища по несчастью он не собирается. Ни при каких обстоятельствах.

— Пока нет.

— Пока?

Всё, о еде забыто окончательно: рыжий повернулся, сел поустойчивее, скрестив ноги, и уставился на меня. Ну что ж, задачка не из лёгких, но мы её решим. Обязательно. Причём именно мы и именно вместе, что бы на сей счёт ни думал мой противник.

— Я не составлю тебе компанию.

— Почему?

Потому что умру раньше, чем смогу добраться до границ Нити, и труп на руках вряд ли поднимет тебе настроение.

— Мне нужно остаться.

— Зачем? Она убьёт тебя.

Да, думаю, в долговременных планах у говорящей всё же значится смерть. И не только моя.

— Не сразу. А может, и вовсе не убьёт. Сам подумай: нам ведь прислали еду? Прислали. Уж не затем, чтобы мы поскорее умерли, верно? Если, конечно, хлеб не отравлен. Но что-то мне говорит: никакого яда здесь нет.

Борг согласился:

— Нет. Меня натаскивали на многое, что можно унюхать, почувствовать на вкус или заметить глазом. Но я говорил не об отраве. Перед исполнением приговора, если видел, тоже кормят, как... Ну да, как на убой.

— Она могла убить нас ещё у костра, не забывай. Но раз мы до сих пор живы, значит, мы ей нужны.

— Ты нужен, — хмуро поправил меня рыжий.

— Мы, я... Неважно. В любом случае, следовало бы кое-что выяснить.

— Например?

— В чём источник силы этой женщины, каковы её планы и прочее. После побега это будет трудно сделать, не вызвав подозрений.

— Тогда и я останусь.

— Э нет! Едва она увидит тебя, как поймёт, что ты ей больше не подвластен, и... Вот тогда точно убьёт.

— Если успеет, — проворчал великан.

— Поверь, успеет! Ей для этого даже не обязательно приближаться к тебе. Нет, Борги, это не твой бой. На этот раз не твой.

Но настойчивость моего знакомца только росла. Хотелось бы верить, вместе с возвращающимися в тренированное тело силами.

— А чей?

Знаю, какого ответа ты ждёшь. Но его не будет, потому что я не стану воевать. Не успею начать сражение.

— Борги, ты должен уйти отсюда живым и невредимым. Ты должен передать полученные знания другим.

— А что такого я знаю? — Голос рыжего преисполнился гневом. — Что есть на свете баба, умеющая дурманить людям головы безо всякой магии? Ерунда какая-то...

— Это не ерунда, Борги. Я бы сказал, это очень важные сведения. И любой маг Опоры будет встревожен, услышав такие новости.

— Тревога — ещё не оружие, которым можно победить врага.

— У вас будет время. Достаточно времени, потому что она не сразу решится начать настоящую войну.

— Может, всё и так, может, всё это бесценно, но... Не я должен говорить с магами, а ты. Ты всё объяснишь лучше.

Ближе к истине, согласен. Но «лучше»? Какими словами воспользоваться, чтобы помочь понять людям устройство мироздания? А без подобного объяснения невозможно описать природу колодца, из которого говорящая черпает воду своего могущества.

— Я узнал ещё не всё, в чём нуждаюсь.

— Ты рискуешь, собираясь остаться.

Рискую? О да, на неискушённый взгляд, мой поступок — верх глупости, ведь я в состоянии только защищаться. Но, с другой стороны, защита столь надёжна, что позволит мне без труда выбраться из захлопнувшегося капкана, правда, следуя одним-единственным путём. В Серые Пределы. Но сие место назначено только мне, по крайней мере сейчас.

— У меня нет выбора. Ты слишком слаб, чтобы попробовать меня освободить, а попытка раздобыть ключи может закончиться слишком печально.

— Знаешь, на что похоже твоё поведение? Мне кажется, что ты хочешь спасти мою шкуру, пожертвовав своей!

Ох... Меньше всего на свете мне хотелось представать перед Боргом эдаким благородным героем, тем более что никакого благородства нет и в помине. Я в самом деле не желаю рыжему смерти и не желаю, чтобы он снова попал в рабство. Но не жертвую. Ничем.

— Не волнуйся, внакладе не останусь.

— Значит, у тебя на руках завидные козыри, и ты стараешься отослать меня подальше, чтобы наслаждаться славой в одиночку!

Пришлось поперхнуться, скрывая смешок.

— Борги, я всё равно не назову тебе истинную причину моих намерений, обидным это покажется тебе или нет.

— Не можешь?

О да, как было бы прекрасно сейчас напустить на лик хмурую тень осведомлённости о тайнах мира сего и многозначительно промолчать! Но это означало бы поступить нечестно. Я ведь не умру так, как умирают люди. Я всё равно вернусь из-за Порога, пусть не завтра и не через год. Правда, признаваться в бессмертии... Поздновато.

— Не хочу.

Рыжий моргнул, собираясь нахмуриться, но вдруг передумал и растерянно улыбнулся:

— А ты изменился. Вроде всё тот же и такой же, но словно повернулся другим боком.

Боком ли? Иногда мне кажется, что я похож на шарик, который не в силах остановить своё качение, даже приближаясь к краю пропасти.

— А может быть, ты подошёл с другой стороны?

— Может быть, — кивнул он, на удивление легко соглашаясь, а значит, беспорядочные выпады, сделанные мной во многом наугад, привели поединок к задуманному исходу, и нет смысла более медлить с последним ударом.

— Тебе пора уходить, Борги. Пока она не решила нас навестить.

— Сколько у меня времени в запасе?

— Час, может быть, два. Её тогда здорово подкосило, на поляне. Думаю, сейчас наша тюремщица очень крепко спит.

— А кстати... — Рыжий, уже собравшийся подняться на ноги, передумал и вернулся с полпути. — Поляна, говоришь? Я так и не понял, в чём там было дело. Сначала тебе кожу не могли проколоть даже сильным ударом, а потом вроде смогли. Как понимать твои фокусы?

Вот для чего у меня ещё меньше желания, чем времени, так это для неприятных воспоминаний! Серебряный зверёк перестал быть тайной, которую хочется скрывать от других, зато перешёл в разряд вещей, вызывающих стойкое отвращение, не способствующее откровенности. Но какой-то ответ, хоть плохонький, да нужен.

— У меня есть защитный амулет, магию которого женщина и старалась разрушить.

— Но не разрушила?

— Нет. Только остановила её действие на несколько минут.

Правильно подобранная для истины маска помогает донести до собеседников главное, причём для каждого своё. Рыжий, не став исключением из правила, сложил один любезно предоставленный мной факт с другим и получил закономерный результат, выразившийся в выводе-вопросе:

— Значит, ты сейчас неуязвим?

— Только не вздумай проверять!

— Не буду, — ухмыльнулся Борг. — Но это всё же как-то... нечестно. Мог и раньше сказать.

— Случая не было.

— Или желания? — подмигнул мне карий глаз.

— Желания уж точно!

И тут, на пике доверительности, наша беседа была бесцеремонно прервана явлением юного посыльного, распахнувшего дверь и хмуро поинтересовавшегося:

— Чего орали?

А мы орали? Ах да, Борг попробовал позвать на помощь, так сказать, кинул клич всем, кто мог отозваться. Четверть часа прошла, а кажется, это было давным-давно... И настроение настолько радужное, что хочется поделиться им с каждым живым существом.

— Да так, думали, составишь компанию. Угостить захотелось. Уж больнo хлеб хорош!

Недовольное лицо парнишки чуть прояснилось:

— Очень надо! Меня такой же дома ждёт, мамка с утра напекла.

Мы с Боргом переглянулись и хором переспросили:

— Дома?

— Ну да, а что такого?

По меркам парня — ничегошеньки. По нашим с Боргом... Практически Всё. С большой буквы В. «Дома», значит, «не здесь», где-то в другом месте. В другой Нити, уже не чёрно-белой, а многоцветной, живущей под неусыпным присмотром изумрудных глаз. Но надо удостовериться в правильности выводов прежде, чем пускаться в пляс.

— Да тут вроде никого из людей и не живёт, — с нарочитым сомнением протянул я.

— Тут? — Посыльный прыснул. — Тут никто и не может жить, хозяйская же вотчина. Мы на белый песок ступить не смеем, только когда прикажут.

— Значит, тебе приказали?

Он тут же помрачнел и грозно выставил вперёд безволосый подбородок:

— Если б не приказали, не пошёл бы! Ещё чего, кормить тex, из-за кого меня теперь друзья засмеют!

Всё занимательнее и занимательнее... Продолжим расспросы?

— Засмеют? Из-за нас?

— Ага. Только ты ещё больше виноват, чем верзила! — обиженно надулся парнишка.

— Да в чём? Объясни хоть.

— В чём, в чём... Колоду из-за тебя пришлось с озера утащить, стало быть, присяга ещё когда будет! А мой черёд вчера прошёл, теперь всех остальных пропускать вперёд придётся, даже тех, кто по дням младше. Ужо они надо мной посмеются...

Присяга? Кажется, начинаю догадываться. Но живой рассказчик намного полезнее холодных логических построений.

— Кому присягать-то должен был?

— Кому, как не Хозяйке?

Титул, наверняка подаренный говорящей простым людом, был произнесён чуть ли не с придыханием.

— И все ваши ей присягают?

— Не-а. — Парнишка гордо выпятил грудь. — Она всех не берёт, говорит, мол, это честь, а честь даётся не каждому.

Хорошая отговорка. На деле, конечно же, женщина просто не может всех подряд обращать в полное подчинение, потому что на известное мне действо нужно тратить время и силы.

— А ты был выбран, значит?

На ясном юном челе снова появились тучки.

— Был. Только теперь толку-то... Может, и вовсе до меня черёд не дойдёт.

— А та присяга, для чего она?

На меня посмотрели как на убогого.

— Чтобы верность свою доказать.

— Верность... А твои друзья, которые уже присягали, рассказывали, что с ними было?

Парнишка подумал и качнул головой:

— Нет. Никто ни слова не проронил. Только так ведь и должно быть! Присяга же только для Хозяйки и того, кто в верности клянётся, а другим о тех делах и словах знать ни к чему.

Думаю, молчание было вызвано не гордостью, а стыдом. Кому же охота откровенничать о внезапно открывшихся уязвимых местах духа и тела? И кто сможет открыто признать, что оказался слабее призраков собственного сознания?

— А как Хозяйка выделяет тех, кто принёс присягу? Милости свои дарует или ещё что?

— Милости? — Мой вопрос снова поставил посыльного в тупик. — Да она и прочих не обижает ничем, ни на кого руку не подняла, никому в просьбе не отказала.

— Так зачем же тебе присяга нужна?

— Как зачем? Ведь это же честь!

В последнее слово он вложил весь пыл, на который был способен. До скуки знакомая картинка: стоит украсить будничное занятие затейливым, а ещё лучше — тайным ритуалом, и посвящённые будут задирать носы, а непосвящённые — ползать на коленях, вымаливая возможность прикоснуться к неведомому.

Нет, парень, мне хоть и жаль расходовать оставшиеся силы на кого-то кроме себя самого, здесь, как говорится, сама Пресветлая Владычица велела вмешаться!

— А прислуживать Хозяйке — честь?

Незамедлительный и пылкий ответ подтвердил выбранное мной направление атаки:

— Ещё какая!

— А исполнять её приказы?

— Спрашиваешь!

— Так сам посуди: тебя Хозяйка за едой послала, тебе велела нас накормить, а ты сам сказал, что мы для неё важнее присяги оказались. Куда уж больше чести-то?

Парнишка задумчиво запустил пятерню в белесые вихры.

— А ведь и верно... Что же получается? Что мне чести больше оказано, чем всем, кто присягу до меня приносил?

— Получается.

И ведь ни капли лжи ни в моих намёках, ни в его умозаключении. А о маленькой подробности вроде разницы между взглядом на ситуацию изнутри и снаружи имею право умолчать. Я уже одной ногой за Порогом, мне позволено вспомнить прошлые пристрастия и покуражиться напоследок.

— Ух ты! Тогда я на вас сердиться не буду.

Приятно сознавать. Ближайшие час, день, неделю ты точно не будешь сердиться, а потом... «Потом» для меня не настанет.

— Только другим не говори про честь и всё прочее. А то обзавидуются.

— Ещё как обзавидуются!

Он подхватил опустевшую корзинку и, весело насвистывая, затопал прочь по коридору.

Борг, как выяснилось, научившийся взвешивать мои слова на весах здравого смысла, посмотрел на меня с укоризной.

— Задурил голову мальцу... Не стыдно?

— Зато теперь у него есть повод для гордости, а не для обиды. А ты почему всё ещё сидишь? А ну, ноги в руки и вперёд!

— Куда?

— За парнем! К своей деревне он тебя выведет, а дальше сам решай, куда отправишься.

— К деревне, значит... — Рыжий поднялся, немного пошатываясь. — А за тобой когда возвращаться?

Я едва удержался от того, чтобы не куснуть зло губу. Никогда, конечно же. Но если не совру, шанс спасти жизнь Борга будет безвозвратно и, что самое страшное, глупо упущен.

— Сам приду.

— Куда?

Эх... А куда надёжнее всего отослать тебя, чтобы быть уверенным в твоей безопасности и скором восстановлении сил? Есть одно местечко, мало кому интересное.

— В Элл-Тэйн. Спросишь гостевой дом, где хозяином ещё недавно был дуве Тарквен, тебе покажут.

— Я буду ждать, — сказал великан, исчезая в дверном проёме, и спокойное обещание почему-то сдавило мне грудь тяжёлой цепью.

С величиной форы для Борга я всё же ошибся: она составила не час и не два, а намного больше времени, всё это время в мою голову то наперебой лезли совершенно разные мысли, то накатывала благостная пустота. Больше всего неудобств доставляли противоречивые ощущения, приходящие от плоти и уверяющие, что она легка, как никогда, но при этом не то что пальцы, а и веки отказывались шевелиться, будто каждое движение с недавних пор представляло собой немыслимо трудоёмкое действие. К несчастью, я, застряв примерно посередине между апатией и злобой, отчётливо сознавал, что со мной происходит, и ещё лучше понимал невозможность сопротивления.

Если в единый момент взять и отделить человека от воздуха. Сколько тогда продлится его жизнь? Одну минуту? Две? Может быть, пять? Но если ныряльщик знает, что на поверхности его ждёт глоток вина, самого сладкого на свете, то мне нет смысла подниматься из моей глубины. Она не имеет границ и в то же время настолько невелика, что умещается в пределах моего тела. Хорошо хоть чёрно-белую Нить можно пройти из начала в конец, потому что она не вплелась в Гобелен по-настоящему, как поступают её сестры, самоотверженно прощаясь с собственными личностями. Борг наверняка уже давно выбрался в привычный мир, теперь и мне надлежит сделать всего несколько шагов, чтобы вернуться туда, откуда меня некогда призвали. В Пустоту.

Не будет ни звуков, ни красок, ни ощущений. Ничего. Как и должно. Как заведено. Я просто закрою глаза и тут же открою. Неважно, что мир уйдёт вперёд на несколько столетий, для меня вынужденный отдых будет равен по продолжительности всего одному движению век — волне, скатывающейся вниз и вновь забирающейся на покинутый берег.

Странно, до сих пор не могу проникнуться трагичностью происходящего. Может быть, потому что умираю человеком, а не драконом?

Не случится Нэгарры[7], позволяющей уйти не тихо и незаметно, а в блеске молний и раскатах грома, сотрясающих Гобелен.

Не будет чувства гордости, пронизывающего всего меня от пяток до затылка.

Не исторгнется слёз и проклятий, ведь никто из моих родичей в эти минуты и предположить не может всей опасной нелепости происходящего.

Я выпал из Гобелена. Выпал из мира. И то, что во мне ещё теплится жизнь, всего лишь досадная ошибка, подлежащая исправлению. Скоро всё займёт предписанные места и пойдёт своим чередом. Собственно, оно и так... счастливо идёт. Счастливо, потому что без меня. Ведь моё присутствие ощущается исключительно в те минуты, когда я что-нибудь разрушаю, верно? Значит, уходя, как раз предоставляю миру возможность жить созиданием. Но он ведь не воспользуется драгоценным подарком, потому что ничего не потеряет и не приобретёт. Потому что не заметит изменений.

Да, Разрушитель вовсе не одинок, хотя всеми вокруг утверждалось и утверждается обратное. Любой эльф, гном, а уж человек и подавно может легко и непринуждённо исполнить предписанную мне роль. Отличие состоит лишь в том, что разумные существа лучше всего прочего способны разрушать немного другой мир. Гобелен не под своими ногами, а тот, что ткут сами. Своё общество.

Довольно одного злого или попросту неуместного слова, чтобы душа разорвалась на лоскуты. И всё бы ничего, если бы она не была так сильно привязана к телу! Вот и получается: во всех прочих пластах реальности человек благополучно умер, а сердце упрямо продолжает биться, гоня кровь по сосудам. Но плоти без духа жить скучно, потому она спешно создаёт из не успевших рассеяться прахом обрывков чувств и стремлений корявую куклу. Своё предназначение сие чучело выполнит, сомневаться не приходится, но именно в такие минуты на свет появляется голем, бездушный в самом прямом смысле слова.

Красавица отказывает юному рыцарю в благосклонности, и в мир приходит жестокий насмешник, одержимый желанием покорять. Девушка узнает, что её возлюбленный — обманщик, и становится живым олицетворением мести всем мужчинам, попадающимся на пути. Мальчик, которого лупили старшие приятели, вырастая, не ограничивается ответной лупцовкой, а отвешивает тумаки всем вокруг. Сплошь и рядом на каждом вдохе случаются и похожие, и ещё худшие, горшие горести. Любая напасть, даже кажущаяся, способна убить душу. А если беды следуют одна за другой...

Но с ними можно справляться. Если уметь наблюдать и если уметь отдавать себе отчёт в происходящем. Достаточно посмотреть на соседа, пережившего утрату, подобную твоей, и решить, становиться ли похожим на него или пробовать проложить по тёмному лабиринту невзгод свой путь. Иногда требуется осознанное и тщательно выпестованное упорство, иногда хватает наивного упрямства. У каждого свой рецепт, ведь чужие никогда не помогают полностью. Нужно только хотя бы раз задуматься над главным вопросом: дорог ли ты самому себе. Если дорог, то береги свою душу такой, какая она есть. Просто? Пожалуй, слишком. Наверное, из-за простоты в действенность этого совета никто и не верит. А жаль.

Моё призвание — разрушать Гобелен, но и я не удержался в рамках отпущенного могущества, опробовав презренное, зато доступное всем оружие. Добился успеха? О да! Последняя моя жертва сейчас топает через сосновый лес, поминая всуе имена всех богов и демонов, каких только знает. Зачем мне нужно было втягивать Борга во всю эту историю? Почему ещё тогда, встретившись в «Трёх пчёлах», мы не разошлись после посиделок в разные стороны, сохранив друг о друге невнятные, но хотя бы не болезненные воспоминания? Потому что нам обоим нужен был шнурок, которым можно стянуть осколки разваливающейся души. Потому что мы оба хотели оставаться самими собой, а не покорно подставляться молоту обстоятельств на наковальне обыденности.

Я произносил не те слова не в то время, а уж действовал и вовсе как боги на душу положат, но стыд почему-то уравновешивается удовлетворённостью, ведь хотя бы один человек в мире будет помнить меня... Разным. Глупым, мудрым, умелым, беспомощным, жестоким, всепрощающим. Наконец-то все цвета радуги, составляющей мою сущность, не просто промелькнули на небосклоне, а были замечены и запомнены.

Я не изменился, Борги. Я просто перестал быть для тебя красивой картинкой на книжной странице, которую ребёнок норовит перевернуть и обиженно надуться, увидев, что на другой стороне одни только непонятные строчки из букв. И ты не изменился, а всего лишь дал свободу многим чувствам, до поры спрятанным на самое дно души. Надеюсь, тебе понравилось быть разноцветным. В любом случае, у тебя ещё появится не одна возможность добавить новые штрихи к своему портрету, у меня — нет, поэтому извини, что я вывалил на палитру сразу все краски, какие смог найти. Это была последняя возможность в моей теперешней жизни, плавно, но ощутимо быстро подходящей к завершению...

Глаза закрывать не хотелось. Наверное, из-за глупого детского желания ещё раз поймать ласковый взгляд Серой Госпожи, хотя было яснее ясного, что в пределах чёрно-белой Нити богов не существует. А если хоть один имеется, то вряд ли снизойдёт к моим просьбам.

Собственно говоря, это осознание стало для меня потрясением, и до последнего теплилась надежда, что Эна всё же соизволит прийти проститься со своей игрушкой. О спасении даже не думалось: вряд ли среди магов мира нашёлся бы умелец, способный подчинить серебро, получившее настоящую свободу. Что же касается драконов, они также не посмели бы покуситься силой на волю теперь уже истинно живого существа. А действовать уговорами... Для этого надо уметь говорить на языке ожившего металла. И уметь заставлять слушать, как умеет пришелица, ожидаемая мной, но явившаяся аккурат за вдох до окончательного превращения ожидания из утомительной игры в скучную обязанность.

Походка казалась нетвёрдой, словно каждый шаг начинался с размышления над вопросом: «А в том ли направлении я иду?» — из-за чего колыхание складок белого одеяния больше напоминало судороги, чем волны. И всё же пришелица приближалась ко мне, пока ей под ногу не попалась горстка чёрного песка. Шорох осквернил плащ тишины прорехой, и говорящая ошеломлённо остановилась, видимо, лишь теперь заметив, что в комнате остался всего один пленник.

Когда получаешь результат, который не мог ни увидеть на излёте страшного сна, ни вообразить в безумных фантазиях, непременно удивляешься, и требуется некоторое количество времени, дабы поймать разбежавшиеся слова и помочь чувствам выйти на волю, пока они не натворили бед:

— Что здесь произошло? — спросили у меня спустя очень долгий вдох.

Я улыбнулся и ответил. Кристально чистую правду:

— Чудо.

Женщина не стала открыто проявлять недовольство, хотя в подобных обстоятельствах полезнее отпускать узду раздражения. Не проронив ни слова, она дошла до того места, где приказала сидеть Боргу, наклонилась, чуть согнув колени, провела ладонью по праху заговорённого серебра и вдруг резко выпрямилась. По всей видимости, за прошедшие часы силы к говорящей вернулись не полностью, потому что её заметно шатнуло из стороны в сторону, но крик гнева в очередной раз оказался громче шёпота разума:

— Теперь я знаю, кто ты.

Подумаешь, важное открытие! Я тоже знаю. Я — мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги, давным-давно вспорхнувший с кончика соломинки и как раз сейчас направляющийся в колючие объятия реальности. Но если вас удостаивают общением, негоже позволять беседе завершиться, едва начавшись.

— Поделишься знанием, сестричка?

— Ты — моё проклятие.

Интересное умозаключение. В чём-то весьма лестное для меня, не скрою. Но всё же не откажусь проследить за всей логической цепочкой, приведшей к подобному выводу.

— Почему, сестричка?

— Ты не можешь быть ничем иным.

Замечательный в своей непоколебимой уверенности ответ. Обычно заключения подобного рода делают, либо тщательно перебрав все мыслимые и немыслимые варианты, либо смертельно устав после первого же десятка похожих на правду объяснений необъяснимого.

Однако упомянутый громкий титул ко многому обязывает, а я, признаться, хоть и вставлял палки в колёса кареты, на которой наследница рода Ра-Гро вознамерилась ехать к престолу правительницы всего мира, не слишком преуспел. Все заслуги — месяц или чуть более времени на то, чтобы построить линию обороны или хотя бы принять решение о её необходимости.

— Тебя послали боги?

Выбранный ответ на заданную моими проказами задачку всё же нуждается в подтверждении? К сожалению, ничем не могу помочь. Вполне возможно, боги послали меня уже давно и окончательно. По крайней мере, одна богиня, обожающая играть в игрушки.

— Не знаю, сестричка. Спроси у них сама.

— Спросить...

Шипение, похожее на то, с каким раскалённая сталь опускается в воду, сменилось глухим рычанием:

— О, я бы хотела спросить их о многом! Например, о том, почему они позволили моим родителям сделать меня такой!

Покрывало полетело прочь, обнажив плечи и голову женщины, спустившей свой гнев с поводка, и я всё же расширил непослушные глаза, потому что зрелище того заслуживало.

Скульптурно выверенные черты, встречающиеся у многих людей и обычно смягчённые природными красками, здесь представали во всей красе, потому что как и земля, подарившая наследнице рода Ра-Гро могущество, так и сама наследница были чёрно-белыми. Хотя в женском облике столь резкого перехода одного цвета в другой не было, наверное, по причине полупрозрачности кожи, чуть скрадывающей границы кровеносных сосудов, наполненных чем угодно, но не обычной человеческой кровью.

Мраморная статуя, поверхность которой сумасшедший художник расписал чёрными узорами. Чёрные глаза без единого светлого пятнышка. Чёрные губы. Чёрный язык меж белоснежными зубами. Демон, пришедший из ночных кошмаров, но не человек. Да, собственно, разве она была человеком хоть когда-нибудь?

— Что, нравится? Любуйся! За это нужно благодарить мою мамочку и особенно папочку, обожающего заговаривать всё, что способно течь!

Значит, то, что предстало передо мной, не закономерный итог существования рода, а плод умелых рук и безумного воображения? После встречи с некромантом удивляться уже не приходится, ведь он, даже не обладая богатым опытом и уж точно не будучи знакомым с семейными традициями, сумел вложить отпечаток своей сущности в нерождённого ребёнка. Страшно подумать, каких высот достиг бы этот самоучка, если бы вовремя попал под опеку умелого наставника. Впрочем, зачем думать? Мне сейчас довольно лишь не отводить взгляд.

Жестоко, но... логично. Чтобы как можно успешнее договариваться с серебром вне твоей плоти, нужно обладать достаточным запасом металла и внутри неё, тогда малейшая твоя мысль будет передана наилучшим образом и в скорейшие сроки. Правда, для этого пришлось искалечить невинного младенца, ещё не покинувшего утробу, но ведь это сущие мелочи, не так ли?

— А мамочка была настолько одержима местью, что только подгоняла своего супруга, а потом денно и нощно растила меня не как наследницу, а как покорное оружие!

Знакомая история, фрэлл меня подери. Мы и в самом деле не просто друзья по несчастью, а брат и сестра. Может быть, более близкие, чем я и Магрит.

— Только она забыла, что оружие слепо и для него нет разницы между хозяином и врагом!

Чёрные глаза поймали мой взгляд, правда, не понимающий, а давным-давно понявший, и торжествующе сверкнули.

— Да, я убила их. Сама. Не руками, мои руки всё равно не чувствуют прикосновений. Я просто велела их сердцам остановиться. И они послушались!

Сколько же тебе было лет, сестричка? Скорее всего, немного, потому что только ребёнок, не обременённый обязательствами перед самим собой, способен распоряжаться жизнью и смертью других, не мучась сомнениями.

— Я ненавидела их. Но знаешь... Я всё же пожалела об их смерти, когда поняла, что этот мир не примет меня.

Ещё бы! Оказаться одной против всех — не самая приятная участь. Многие сдаются, даже не начиная борьбы. Многие, но не моя собеседница.

— Жалела недолго, не думай. Не больше суток. Ведь мне так и так суждено было оставаться одинокой, потому что даже собственные родители не видели во мне человека.

Подобную ошибку когда-то совершили и драконы. Может быть, именно тe, на чьих Нитях появился род Ра-Гро, унаследовавший от своих невольных создателей несгибаемое упорство и азарт в достижении целей. Но способно ли утешить осознание того, что ты не мог родиться иным? Что где-то и когда-то, задолго не только до твоего появления на свет, а ещё до рождения твоего отца, твоего деда и прочих предков, всё уже было предрешено? Кто-то смиряется, это верно. Но не тот, чья душа выплавлялась в огне сражений.

— А знаешь, что особенно смешно и жутко?

Она сдавила виски ладонями, словно стараясь силой перебороть приступ головной боли.

— Очень скоро я поняла, что мне незачем жить.

И это чувство знакомо. Но на нём, изученном до последней крохи, уже осел слой дорожной пыли, поднятой моими сапогами.

В жизни любого разумного существа рано или поздно наступает момент, когда все поставленные цели либо достигнуты, либо рассеялись утренним туманом, и нет ни единой вешки в болоте, посреди которого вдруг оказываешься. Вроде и нужно куда-то идти, что-то делать, но память, ещё сохраняющая эхо необходимости, напрочь отказывается подсказывать, как именно действовать. Вот и топчешься на месте, постепенно всё глубже и глубже увязая в липкой жиже, но не замечая этого. Топчешься, пока не ощутишь вкус болотной воды уже на языке и не поймёшь, что всё кончено. К счастью. Правда, встречаются те, кто заранее предчувствует бессмысленный и бесполезный финал, а потому старается всеми силами сотворить... вернее, натворить хоть что-то, приближающее к развязке. Мол, раз уж всё равно предстоит уйти за Порог, так давайте отмучаемся поскорее! Самый надёжный способ — собственноручно оборвать Нить своей жизни, но...

Бывает, такой выход кажется обидным, потому что вслед за принятием решения всегда приходит непрошеной мысль: «Неужели я настолько плох, слаб, беззуб, что во всём мире не нашлось ни одной руки, готовой меня убить?» И тогда начинаются отчаянно-яростные поиски того, кто счёл бы вас достойным насильственной смерти, поиски, превращающиеся в захватывающее приключение. С одной стороны, не ко всякому человеку подойдёшь и не всякого попросишь: убей меня. А с другой — без веской причины смертоубийством не занимаются, стало быть, нужно ещё доказать своё право и общую необходимость на ваш уход в Серые Пределы. Иногда такой поиск длится всю жизнь, и всё-таки даже он — цель, а значит, существование не теряет свою цену.

— Но ты всё ещё жива, сестричка.

Помутневший было взгляд снова вспыхнул:

— Потому что передумала. Я решила, что месть, пусть придуманная не мной, не самое плохое средство от скуки. Правда, исполненная, она вернула бы меня в начало пути, и я даже немного обрадовалась, когда начали появляться препятствия, ведь они отдаляли развязку. Но потом... — Точёные черты скривились, делая облик женщины ещё менее человеческим, чем прежде. — Потом я поняла, что недостигнутая цель хуже достигнутой.

Говоря проще, ты, увидев во мне сильного противника, струсила. Настолько не уверена в собственных талантах? Нет, вряд ли. Подчинение людских сознаний вошло у тебя в привычку и ни разу не завершалось провалом. Да и могло ли завершиться? Ты побывала на дне более глубоком, нежели дно душ твоих жертв, и ты узнала о свободе больше, чем кто-либо другой из твоего окружения, так разве можно было устоять перед тобой?

Наверное, я бы хотел помочь тебе, сестричка. Хотел бы объяснить, что вовсе не вызубренный урок оказался ложью, просто ты случайно зашла в старший класс...

Нет, извини. Не буду. Не хочу умереть на полуслове и оставить тебя с неполными знаниями. Я видел, что может натворить старательный ученик, но ещё худшие беды обычно создаются теми, кто не доучился.

— Скажешь, что я виноват, сестричка?

— Не скажу. Нет нужды говорить.

Прозвучало с заметной ноткой превосходства. Ну разумеется, мои прегрешения столь велики, что бросаются в глаза каждому, даже неосведомлённому. И всё же напрашивающаяся пауза заканчивается раньше, нежели успевает произвести должное впечатление:

— Но я спрошу: почему? Почему ты встал у меня на пути?

В вопросе присутствовало отчаяние или мне померещилось?

— А разве должна быть причина?

— Она всегда есть.

Если заглянуть внутрь себя глубоко-глубоко, можно согласиться. Но если посмотреть наружу...

Большую часть своих мимолётных поступков я совершал, не стремясь ни к какой цели и не задумываясь, почему что-либо делаю. Довольно было сокровенного ощущения правильности происходящего, чтобы броситься в бой или, наоборот, осторожно отойти в сторону. Только позднее, после завершения того или иного события можно было остановиться и подумать, какие причины подвигли меня на действия. И что любопытно, стоило потянуть за ниточку самой очевидной причины, как она превращалась в длиннющую цепь разновеликих звеньев, добраться до конца которой помогало лишь чудовищное упрямство. А в конце цепи меня всегда ждал один и тот же ответ. Ты поступил так-то и так-то потому, что ты — это ты! Потому что не мог поступить иначе.

Причина? Мне захотелось, вот и всё. Внешние обстоятельства, говорите? А при чём тут они? Если живое существо не примет требований окружения, то бишь не «захочет», ничего не произойдёт. Можно было не спасать Рэйдена Ра-Гро, на кой он мне сдался? Можно было не выслеживать некроманта, справился бы кто-нибудь другой при надобности. Можно было... Но я захотел. Всего лишь захотел.

— Рад бы облегчить твои муки, сестричка, но, увы, никакой особой причины нет.

— Мои муки? Что ты можешь о них знать?!

Неудачно подобранное слово способно достичь успеха ровно таких же размеров, что и нарочно употреблённое. Только в противоположном направлении. Вырази я сожаление чуть иначе, меня ожидало бы продолжение пространной и не особо увлекательной, но помогающей скоротать время беседы, а случившийся переход на личности предполагал бурное развитие событий в ином ключе. И не просто ином, а отличном ото всех видевшихся мне вариантов.

Женщина расслабила пальцы, вдох назад стиснутые в кулаки, и со странной мечтательностью прошептала:

— Да если бы я могла, хоть на короткое время...

А потом, видимо, вернувшись из мира грёз в реальность, вынесла суровый приговор:

— Но ты снова разрушил мои планы!

Вот теперь я точно перестал понимать подоплёку происходящего. Разрушил? Что? Как? Или побег Борга вдруг оказался не досадливой, но в сущности безвредной мошкой, которую легко прихлопнуть, если понадобится, а непоправимой бедой? Не верю.

— О чём ты, сестричка?

Чёрные губы растянулись в улыбке, не сулящей ничего хорошего, но одновременно невинной, как у ребёнка:

— Я хотела бы дать тебе почувствовать хоть каплю боли, пронзающей меня при одной только мысли о том, что всё придётся начинать сначала... Но не могу. — Улыбка приобрела оттенок возвышенной отрешённости. — Представляешь, как это меня злит?

Как раз могу представить, и даже очень хорошо.

— Найди себе другого противника, с которым справишься.

— Я не хочу никого искать! Я и тебя... не искала. Ты пришёл сам, сам вторгся в мою жизнь! Сначала я думала: это случайность, с каждым бывает, всё ещё наладится. Но становилось только хуже. Я простила бы тебе Антрею. Не веришь? Простила бы и забыла. В конце концов, это не моя месть, а всего лишь дань семейной традиции. Но нет, ты не остановился и не успокоился! Ты убил вторую цель моей жизни, когда я была всего лишь на полпути к ней!

Хм, вроде я не особенно рукоприкладничал, горы мертвецов не припомню. Герцога убил, это верно, но Магайон — не единственный влиятельный вельможа в Западном Шеме, и уж тем более не единственный мужчина, которого можно соблазнить женскими ласками.

— Ты меня совсем запутала, сестрёнка. Что ещё за труп на моей совести?

Чёрные глаза возмущённо сузились, словно их обладательница посчитала моё недоумение нарочитым, наигранным и потому оскорбительным, но объяснение всё же было дано:

— Труп моей надежды на будущее!

О, значит всё серьёзнее, чем казалось. Ситуация хуже, чем та, когда женщина заводит речь о потерянных надеждах, случается, только если мужчина поминает отнятую любовь.

— Ты ещё покоришь мир, не беспокойся.

Она кивнула, словно не понимая, что соглашается со словами своего злейшего врага:

— Покорю. Но кому будет нужен покорённый мир, когда я умру?

Чуточку задыхается. От злости? Нет, непохоже. Тогда... Неужели я, метя наугад, попал в самое сердце?

— Твоим наследникам, кому же ещё.

— Наследникам?! — Она наклонилась надо мной, забывая об осторожности: будь я немного бодрее, не преминул бы больно дёрнуть за тонкие пряди полупрозрачных волос. — И ты ещё смеешь произносить это слово?!

— Почему бы нет? Твои таланты перейдут только к твоим детям, не так ли? Или хочешь сказать: сможешь научить болтовне с водой любого?

— Детям... — Женщина отшатнулась, словно опомнившись и заметив, что подошла слишком близко к хоть и безоружному, но непостижимо опасному противнику. — Моим детям... Ты убил их ещё до зачатия!

Красиво звучит, но как соотносится с реальностью? Если отбросить шелуху иносказательности, предъявленная мне претензия может означать лишь одно: я каким-то образом уничтожил вторую обязательную для осуществления деторождения половинку. Будущего отца, то бишь. Если пойти в рассуждениях дальше, можно предположить, что таковым должен был стать доведённый мной до сумасшествия некромант. Но постойте... Разве он умер?

— Говоришь о том парне, как же его звали... А, Лагарт!

Угадал. Говорящая снова сжала кулаки.

— Но насколько знаю, он всё ещё жив. Так в чём же моя вина?

— Жив? — Женщина расхохоталась, правда, смех больше походил на брезгливые плевки. — В нём не осталось того, что нужно мне!

Я предположил:

— Семени?

— Разума! — прозвучал презрительный ответ. — Семя я могу получить в любой миг от любого мужчины в мире. Но что в нём проку, если мой ребёнок будет похож на меня?!

Повышение тона по мере произнесения фразы завершилось визгом, от которого захотелось зажать уши. Странно, что тайное желание всех матерей мира вызывает у моей собеседницы отчаяние, искромсанное ужасом. В чём же дело?

— Он будет таким же, понимаешь? Таким же!

Таким же... Унаследует кровь, плоть, образ и подобие? Впервые взглянет на мир теми же беспросветно-бездонными глазами, улыбнётся угольками губ, протянет к выносившей его женщине ладошки, испещрённые, как листья дерева, тонкими тёмными прожилками...

Теперь, кажется, начинаю понимать.

— Ты не желаешь наследнику своей участи.

И хотя за моими словами не стоял знак вопроса, она ответила:

— Не желаю. И у меня был шанс добиться этого. Пока не вмешался ты!

Значит, старина Лагги требовался для того, чтобы повлиять на зародыша в материнской утробе. Что ж, сия задача была некроманту по плечу. Немного теории, чуточку практики, и говорящая баюкала бы на руках девочку или мальчика, внешне ничем не отличающихся от других людей, но внутри не менее опасных, чем мать. Или даже намного опаснее... Фрэлл! Я действительно её самый страшный враг.

— Прости, не знал.

— А если бы знал? — Чёрный взгляд задрожал. — Если бы знал?

Прошлое не возвращается, и гадать, перебирая несбывшиеся мгновения, бессмысленно. В моём теперешнем будущем полученные знания уже не успеют пригодиться, но если на минуточку поддаться одному из любимейших человеческих пороков, греху, который не может принадлежать любой другой расе мира, потому что напрямую зависит от узких рамок отпущенного бытия... можно искренне признать:

— Тогда я убил бы Лагарта сразу же, как увидел. Потому что мир заслуживает лучшей участи, чем оказаться во власти твоих детей.

Такого воя из женских уст я не слышал ещё ни разу. Возможно, Лэни смогла бы потягаться в искусстве управления голосом с моей тюремщицей, но сомневаюсь, что победу одержала бы волчица. Не здесь и не сейчас.

— Ненавижу!

Согласен. Спорить не буду. Ты имеешь на это право, сестричка.

— Нет, это даже не ненависть... Я хочу уничтожить тебя! Стереть в пыль, но лишь после того, как ты вдоволь накорчишься от боли!

Вдоволь для тебя, разумеется. Так в чём же трудность? Чего ты ждёшь?

— Тебе что-то мешает?

— Мешает?! — Она снова чуть не захлебнулась яростью. — Ты! Вернее, то, что сидит внутри тебя!

А я и забыл... Всё правильно, серебряный зверёк не позволит ничему и никому нарушить покровы моей плоти. Но ведь под неприступные крепостные стены всегда можно сделать подкоп, не так ли?

— Раньше ты не замечала подобные преграды.

— Раньше... Их и не было! Да, я совершила ошибку. Я не могла и подумать, что всё обернётся именно так... Но я найду способ её исправить!

Что же получается? Она не может не только причинить мне боль снаружи, но и...

Невероятно.

Удивительно.

Логично.

Зверёк растворён в моей крови и способен скорейшим образом добираться до самых отдалённых от сердца уголков тела, об этом мне было известно давно. Однако, сделав один вывод, я почему-то остановился в полушаге от другого. Если тело моего серебряного друга одновременно является и моей кровью, хотя бы частично, а своим телом он владеет хорошо, то приказы извне бессмысленны: тот командир, что ближе, всегда перекричит находящегося вдали.

Впору рассмеяться, хотя злобная гримаса на лице собеседницы и не располагает к беззаботному веселью. Значит, сестричка, ты не в состоянии что-либо со мной сделать? Сочувствую. На твоём месте я бы тоже успешно обугливался на костре ярости.

— Как я хотела бы смотреть на твою кровь, по капле стекающую на пол! А это можно было бы устроить, ведь однажды уже получилось. Но у меня не хватит сил на всё сразу... Пока в тебе есть это клятое серебро, ничего нельзя сделать! Пока в тебе...

Если бы её глаза умели приобретать оттенок, отличный от чёрного, можно было бы сказать, что взгляд женщины прояснился. Или стал ещё пронзительнее.

— Но ведь его может и не быть в тебе...

А теперь почти мурлыкает. Странно. Стоило бы испугаться, но жизнь уходит из меня быстрее, чем мог бы прийти страх. Я уже едва могу шевелить пальцами, а скоро и вовсе перестану их чувствовать.

— Может и не быть...

Она опустилась на колени, придвинулась ближе, но всё же на расстояние большее, чем моя вытянутая рука.

— Не быть...

Веки опустились, пряча взгляд, исполненный непонятного предвкушения, наступила тишина, и я снова остался наедине с собой.

Спасибо за этот подарок, сестричка. Я уж думал, что придётся уходить за Порог под твои злобные завывания, ан нет, ты избавила меня от них. Не потому, что хотела сделать приятное, конечно же. Было бы любопытно взглянуть на выражение твоего лица, когда ты откроешь глаза и поймёшь, что меня больше нет. Ни в твоей власти, ни вообще на свете. Да, пожалуй, это единственное, о чём стоит чуточку пожалеть. Уйти у врага из-под носа, разве это не завидное деяние? Вот только рассказать будет некому: до Серых Пределов моя душа вряд ли доберётся, а после нового рождения прошлые приключения никому не будут интересны...

Всё. Пора уходить.

Не таким я представлял закат своей жизни. Слишком стремительным он получается, словно идёшь вниз по склону, который становится всё круче, шаг замедлить не удаётся, и в какой-то миг понимаешь, что уже бежишь со всех ног. Ветер свистит в ушах, обжигает хлёсткими пощёчинами кожу, загоняет дыхание обратно в глотку; но ты не обращаешь внимания, разгоняясь всё больше и больше. А торопишься не потому, что хочешь поскорее добраться до конца пути, нет. Просто осталось слишком мало времени на получение ни с чем не сравнимого удовольствия...

Голова кружится от восторга и чувства полёта. Ненастоящего, не возносящего в синюю высоту, и всё же восхитительно прекрасного. Тело становится легче с каждым вдохом, и кажется: если вовремя не умрёшь, то воспаришь к потолку, пугая всех, кто сможет тебя увидеть.

Но ты ведь успеешь, правда?

Правда.

Хотя...

Мне что-то мешает. Что-то хватается за лодыжки, тянет назад, и это вовсе не цепи. Это...

Скорлупа? Я, словно птенец, бьюсь о прочные стенки, стремясь оказаться на свободе. Пусть моя цель — смерть, а не жизнь, но тюрьма очень похожа на ту, что пришлось покинуть при рождении. Она...

Моя плоть.

Душа проросла в неё слишком многими корнями и теперь не в силах самостоятельно разорвать старую дружбу? Не бойся, слабенькая моя, я помогу. Мы с тобой не хотим задерживаться в этом мире, верно? Мы всё уже сделали, даже составили план следующей жизни, а нас не хотят отпускать? Глупцы. Мы умнее их. Намного умнее. Мы уйдём, да так, что никто и не заметит!

Не заметит... Да, не нужно, чтобы о нас спохватывались раньше времени. Значит, нельзя нарушать приличия так же, как нарушать целостность тела, хотя бы внешнюю. Но у нас уже совершенно нет терпения оставаться в этой клетке из костей и мяса...

Вперёд, на волю!

Живот скрутило спазмом, однако не голодным, как недавние, а странно похожим на те, что случаются... Я же ничего горячительного не пил!

Сгусток слизи, поднявшийся откуда-то из глубин плоти, коснулся корня языка, и я понял, что сдерживаться больше невозможно. Но уже первая лужица на полу, ещё крохотная, умещающаяся в ладошку, заставила удивиться. В перерыве между судорогами, опорожняющими содержимое желудка. Почему она чёрная? Такого цвета не должно быть! И остатков пищи не заметно, наоборот, жидкость равномерно густа и даже поблёскивает, словно масло, пока не... Не застывает странным ледком.

Чёрная.

Маслянистая.

Твердеющая на глазах, как только оказывается вне пределов моего тела.

Она не может быть ничем иным, кроме...

Ответ пришёл раньше, чем успела закончиться цепочка моих рассуждений: низ позвоночника тихонько заныл, и эта боль не нуждалась в объяснениях.

Одна за другой серебряные иглы растворялись в крови, проходили сквозь стенки сосудов, мышечные волокна и всё прочее, мешавшее воссоединению, собирались вместе и скользкими комками ползли наружу. Я харкал и не мог остановиться до того момента, как последний кусочек серебра, твердея на лету, глухо не шмякнулся на деревянный пол.

— Я смогла!

Возглас, который должен был бы звучать торжествующе, вдруг оборвался на выдохе, и я невольно перевёл взгляд на женщину, только что совершившую самое невероятное чудо из всех. Перевёл, чтобы сдавленно охнуть.

С уголков чёрных губ стекали две струйки. Тоненькие. Непрерывные. Такие же рождались в уголках глаз, в глубине тонких ноздрей и в ушных раковинах. Говорящая истекала кровью.

Она не сразу поняла, что происходит, сначала всего лишь испугалась неожиданных ощущений и, только когда поднесла к лицу ладонь, из пор которой тоже мало-помалу начинала сочиться чёрная жидкость, закричала:

— Не-э-эт!

Видимо, желание избавить меня от серебряного стража оказалось слишком сильным. Настолько сильным и страстным, что плоть наследницы рода Ра-Гро тоже не смогла ослушаться просьбы-приказа.

— Нет... этого... не должно... было... — Слова исчезали в чёрном потоке, хлещущем из горла.

А ведь всё закономерно. Моё серебро, хоть и растворённое в крови, всё равно оставалось живым и обособленным, а твоё, сестричка, твоё — часть тебя самой. Неотъемлемая и безвольная. Если бы у тебя нашлось время на размышление, ты непременно поняла бы это и не стала рисковать, стремясь отомстить, но, видно, исчезновение Борга разбило вдребезги чашу твоей выдержки. Ты решила, что я смеюсь над тобой и только потому остался? Решила, что хочу поиздеваться, ведь никакое оружие не могло причинить мне вред, а твой шёпот не мог побороть голос свободного серебра в моей плоти? И даже если бы я сказал, что умираю, не поверила бы, посчитав мои слова шуткой, придуманной, чтобы причинить боль...

Женщина попробовала удержаться в сидячем положении, опираясь на руки, но ладони разъехались в стороны на скользком от крови полу, и сотрясаемое крупной дрожью тело рухнуло в ворох быстро напитывающихся чёрной влагой одежд.

— Не... должно...

Возможно, она могла бы выжить, но растерянность оказалась орудием убийства надёжнее, чем все прочие: говорящая беспомощно скребла доски скрюченными пальцами, выплёвывала кровяные сгустки и даже не помышляла о том, чтобы попробовать приказать собственному серебру остановиться.

У тебя получилось бы, сестричка. Но мне по странному стечению обстоятельств не хочется подсказывать тебе путь к спасению. Наверное, потому что я вдруг вспомнил взгляд Борга, в котором плясали отблески костра, отражённые острой сталью, и ладонь рыжего, судорожно стиснувшую моё плечо в поисках поддержки, когда мои ноги и так еле меня несли.

Располагать возможностью подчинить себе весь мир и погибнуть по собственной неосторожности... Но, с другой стороны, не попытайся говорящая осуществить сжирающее её изнутри желание уничтожить одного-единственного противника, получила бы она удовлетворение от стоящих на коленях тысяч людей?

Ты оказалась невероятно отважной, сестричка. Недальновидной, быть может, но смелости тебе не занимать. Или ты всего лишь устала от благоразумности и осторожности, которым вынуждена была подчинять свою жизнь с раннего детства? Тебе ведь приходилось прятать ото всех не только свои чувства и намерения, но даже лицо...

И всё же ты не сдавалась. Ты боролась до последней минуты. До мгновения, когда испугалась собственной силы. Забавно, но и со мной случилось нечто похожее. По крайней мере свой страх я помню настолько отчётливо, что, наверное, эти воспоминания и помогали мне двигаться вперёд. Правда, я никогда не боялся за себя, может быть, здесь кроется различие между нами? Может быть, именно некогда разошедшиеся в противоположные стороны направления нашей боязни и привели к нынешнему результату?

Лужицы чёрной жижи. Осколки, потерявшие текучесть. Одно и то же? Да, всего лишь серебро. Но в моей крови оно смогло жить собственной волей, а в твоей, сестричка, стало покорным орудием. Покорным до такой степени, что исполнило даже смертоносный приказ. А ведь обладай оно хоть капелькой свободы, которую ты щедро дарила всем прочим... Нет, всё правильно. Ты была рабыней своей судьбы, от зачатия и до гибели, а значит, и серебряная кровь, питающая твоё тело, пришла в этот мир преданным слугой, но не верным другом.

Тихо.

Пусто.

Спокойно.

Странно, но настоящий покой можно ощутить, только когда рядом с тобой кто-то умирает. Наверное, потому что в эту минуту мир словно делится надвое, одной половинкой продолжая свой бег, а другой навечно застывая надгробным изваянием на могиле прошлого. Вот и мне сейчас кажется, что время остановилось. Или не кажется?

Если чёрно-белая Нить жила в ритме пульса говорящей, ничего удивительного: ещё долго она будет пребывать в оцепенении, прощаясь с одной привычкой и ища другую. Ожидая новую наследницу водяных магов, чтобы подарить ей небывалое могущество. И вполне могла бы дождаться, если бы...

Если бы я не был таким скупым.

Каприз то природы или богов, теперь уже не разобраться, он восхитителен, не спорю, но слишком опасен, прежде всего для самих носителей дара, не говоря уже об окружающих их людях и нелюдях. Да, они скорее всего сами себя истребят, и можно было бы не вмешиваться, однако... Есть одна крохотная гирька, не позволяющая чашам моих весов прийти в равновесие.

Ксо.

Нить обидела маленького дракона. Моего брата. И как бы далёк ни был тот злополучный день, сколько бы ни утекло с тех пор вод по реке времени, я всё равно должен вступиться и наказать обидчика. Потому что Ксаррон — тоже моя семья. И не только он.

Сколько раз я рождался на свет? Да, сначала лишь для того, чтобы вскорости умереть, но во мне, хоть и недолго, всё же текла кровь моих матерей. Сколько их было? Десятки? А может, сотни? Не удивлюсь, если я таким образом когда-то породнился со всеми Домами, даже погибшими. Все драконы, неважно, по каким линиям, материнским или отцовским, мои...

Братья.

Сёстры.

Дети.

Я должен заботиться о них. Нет, не так. Я хочу заботиться.

Оберегать.

Защищать.

Помогать.

Любить.

Любить... О, вот тут хотения уже не нужно, потому что любовь к родственникам жила во мне с самого рождения, ведь я и появился на свет только потому, что моя мать была влюблена в мир.

Мать. А на самом деле одна из дочерей или внучек. Интересно, она это понимала? Наверняка. И, конечно, жалела, что не сможет увидеть своё дитя, новорождённое и одновременно безмерно старое, почти такое же древнее, как сам подлунный мир. Если бы мы с тобой могли встретиться, мама... За одно мгновение взгляда глаза в глаза можно было бы отдать всё, и жизнь оказалась бы самой малой платой из достойных.

Да, время остановилось. И Нити, и моё. Кажется, можно вечно сидеть, прислонившись спиной к деревянной колоде, и неспешно перебирать бусины одних и тех же мыслей, с каждым прикосновением заново удивляясь их холодности или теплоте...

Я бы так и поступил, если бы позволили. Смотрел бы на вздрагивающее от эха агонии тело, размышляя о превратностях мирских путей, но в моём сознании всё же раздалось тихое и странно робкое:

«Здравствуй?..»

Почему вопрос? Ты в чём-то не уверена?

«Во всём. Теперь — во всём».

Брось! Тебе, многомудрой и многоопытной, не к лицу сомнения!

«Когда видишь, как кто-то из уже разверзшегося зева могилы возвращается к жизни, поневоле начинаешь сомневаться во всём, что когда-то знал и умел».

Говоришь обо мне?

«Да, любовь моя. Ты ведь умирал».

Согласен. Собственно, я и не противился. Да и не сожалел.

«Знаю. До меня долетали отголоски твоих мыслей... В какой-то миг я даже решила, что ты уже мёртв, столько покоя в них было».

Ну, если считать, что я довольно быстро сам себя похоронил, то... Подожди-ка! Что значит, «решила»? Разве ты не должна умереть вместе с мной?

«Вместе, но не одновременно».

Как это понимать?

«Я привязана к твоей плоти, но не к духу. И не вернулась бы в Сферу Сознаний, пока...».

Пока меня не съели бы черви?

«Вроде того».

Значит, ты большей своей частью располагаешься на первом плане реальности?

«Большей? Скорее главной».

Это тебя удручает?

Мантия обиженно хмыкнула:

«А что чувствует птица, посаженная в клетку? Я ведь даже окружающий мир могу видеть только твоими глазами».

И увиденное тебе не по нраву?

«Этого я не говорила. Но картина, расстилающая перед тобой, слегка...».

Можешь не продолжать. Я и правда не могу воспринимать Гобелен во всём его великолепии.

«Тот, кто не различает цвета, обычно очень хорошо знаком с формами».

Не утешай. Хотя, спасибо.

«Всегда рада помочь добрым словом. — Мантия отвесила невидимый поклон и тут же сменила тему. Наверное, для того чтобы не заострять моё внимание на своих слабостях. — Это место... Оно мне не нравится».

Представляешь, мне тоже. Здешняя Нить чужда всему остальному миру. Чудо, что ей удалось ухватиться за коврик, ткущийся Ксарроном, и выбраться из Купели.

«Ну, не такое уж чудо... Подобное происходит слишком часто, чтобы считаться невероятным, и тут всё зависит от силы духа новорождённого дракона».

Хочешь сказать, Ксо в самом деле оказался трусишкой?

«Не всё так прямолинейно, но... Мать слишком опекала его искру. Оберегала от любого волнения, даже ценой отказа от своих насущных потребностей».

Почему? Будущему дракону что-то угрожало ещё в момент зачатия?

«Мм... — протянула Мантия. — Скажем так, её супруг не считал то время подходящим для рождения ребёнка».

Муж тётушки Тилли был против собственных детей?

«Нет. Но он был твёрдо уверен в том, что отец должен находиться рядом с сыном с первой минуты его появления на свет, а обязанности и неотложные дела не позволяли Торрону следовать им же самим установленным правилам. Только и всего».

Значит, тётушка на свой страх и риск понесла Ксо?

«А потом держала его появление в тайне, пока это было возможно».

Пожалуй, теперь понятно, почему кузен оказался неподготовлен к первому и, возможно, самому главному сражению в своей жизни.

«Увы... А ведь всего-то чуть-чуть больше любви, чем нужно, немного эгоизма, капелька гордости сверх меры... Дети — очень сложная наука. Ошибёшься в рецептуре, потом всю жизнь будешь икать!»

Меня так и подмывало спросить, как обстояло дело с рецептом появления последнего из сыновей Элрит, но язвительное облачко, окутывающее мои мысли, рассеялось раньше, нежели с языка слетели слова из разряда тех, которые никогда не удаётся взять назад. Я наконец-то осознал две истины, настолько простые, прозрачные и естественные, что могли и вовсе остаться без моего внимания.

Я жив.

Я снова разговариваю с Мантией.

Пожалуй, ни один из этих столпов моего ограниченного мироздания не мог считаться главнее другого, и, самое главное, теперь вдруг стало понятно: они не существовали порознь. Но как можно было забыть? Как можно было, занося ногу над Порогом, не сказать «прощай» той единственной, кому заказан путь в моё будущее? Почему я беспечно стремился вперёд, даже не пытаясь оглянуться?

Потому что впервые не чувствовал её близости. Вообще ничего не чувствовал.

Драгоценная, ответишь на неприятный вопрос?

«Зависит от степени неприятности».

Что творят со мной серебряные иглы? Только, пожалуйста, без любимых тобой иносказаний и поэтических отклонений от маршрута!

Мантия обиженно вздохнула:

«Хочешь совсем прогнать волшебство из своей жизни?»

Волшебство? После расставания с серебряным зверьком кажется, что большая его часть сама покинула меня, не спросясь, не прощаясь и не обещая вернуться.

Хочу понять, что происходит.

«Ну, смотри... Только потом не говори, что я не предупреждала о последствиях!»

Они всего лишь должны быть или они будут непременно ужасными?

«Жить станет немного скучнее. Кому как, а мне, к примеру, хочется в любой реальной действительности оставлять простор для воображения».

Знаешь, после возвращения с того света, как ты правильно заметила, чаша невероятного в моей жизни переполнилась, перевернулась и счастливо опорожнилась, так что нужно наполнять её заново. Пусть даже придётся покрывать пересохшее донышко скукой.

«Может быть, может быть... Как знаешь... Итак, иглы. Их назначение состоит в том, чтобы отделить тебя от твоего могущества».

Сие мне хорошо известно.

«Но поскольку ты — дракон, тебе присущи все те же равно сильные и слабые стороны твоих сородичей. Про силу говорить сейчас смысла нет, а вот слабость... Ты уже наблюдал действие Пустотной сферы, оружия, способного уничтожить любого дракона».

Да, наблюдал. И хорошо помню в глазах Элрона отчаянную решимость, опасно близкую к одержимости.

Любого, но не меня.

«Не тебя, потому что материал оружия изначально подбирался в расчёте на прямую структуру, тогда как ты представляешь собой как раз обратную. Но суть механики одна и та же, только в твоём случае сфера образуется не снаружи, а внутри. И, главное, ни в том, ни в другом действе нет и крупинки магии, потому что, создавая искусственную проплешину, драконы используют свойства собственной плоти, а ловушка для тебя устраивается с помощью самых обычных игл».

Отсекающих меня от мира.

«Поменяй два слова местами, и окажешься стократ ближе к истине. Отсекают твой мир от тебя — так звучит вернее».

Поясни.

Мантия покорно продолжила:

«Драконы — Нити Гобелена, ты — пространство меж Нитями. Да, никем не заселённое, потому что не обладает Силой и неспособно изменить свои свойства, но оно тоже мир и тоже источник, питающий твою сущность. А как только в ход идут иглы, воздвигается непреодолимая преграда... Если дракон может справиться с пустотной ловушкой, попытавшись заполнить её собой, но при этом слишком велика вероятность гибели, то тебе помогло бы спастись только непрерывное поглощение окружающего мира».

Магии?

«Ты плохо слушаешь? Мира. Целиком. До того момента, пока серебро не растворится в крови».

И сколько обычно требуется времени?

«Месяцы или годы... Как «повезёт».

Почему ты усмехаешься?

«Видишь ли, когда иглами пользуется кто-то из нас, у тебя всегда остаётся крохотная лазейка в мир Пустоты, потому что мы... Да, разумеется, не заинтересованы в твоей гибели, но честнее будет признаться: не можем отслеживать глубину проникновения. Грубо говоря, чтобы сотворить нечто похожее на триумф серебряного зверя, нам пришлось бы подробно расспрашивать тебя о малейших ощущениях. Успех не особенно зависит от мастерства, гораздо важнее удача. Можно ведь и вовсе не попасть в нужную точку».

И что тогда происходит?

«Происходило. Ничего хорошего, разумеется. Если без подробностей, то неудачники тут же заканчивали своё существование».

Их было много?

«Достаточно, чтобы поубавить пыл тех, кто хотел подчинить Разрушителя своей воле».

Могу представить. Жертвовать несколькими драконьими жизнями, а значит, и клоками мироздания, когда надежда на желаемый результат весьма призрачна? Нужен очень веский повод.

«Вот-вот. К тому же оставшиеся в живых тоже были мало довольны происходящим, потому что им приходилось брать на себя заботы об оставшихся без присмотра Нитях».

Зачем?

«А ты полагаешь, что мир сам собой приходит в равновесие? Отчасти да, но при этом изменения в нём должны быть сравнительно малы, а когда умирает дракон и сотни Нитей разом теряют устойчивость... Никогда не слышал легенды о потопах, землетрясениях и прочих происшествиях, случившихся давным-давно и унёсших тысячи жизней всевозможных существ?»

Слышал. Так сказки говорят о...

«О тех временах, когда драконы только начинали понимать, что права и обязанности идут рука об руку. Когда с отдельного участка Гобелена уходит сознание, он разрушается, ибо более его ничто не удерживает в реальности. Не мгновенно, разумеется, но неуклонно. Поначалу шаги на пути к гибели едва заметны, и можно считать, что всё в порядке, а потом становится слишком поздно предпринимать какие-либо действия, поскольку Нити перестают держаться друг за друга или, ещё того хуже, пытаются оттолкнуться каждая от своих соседок по узору. Собственно, нечто похожее можно увидеть на поле сражения, когда одна из противоборствующих армий обезглавлена: без командира солдаты быстро утрачивают боевой дух».

Хочешь сказать, Нити скреплены между собой только волей дракона?

«Волей и верой. В него и ему».

Я невольно вспомнил первое приключение Ксаррона. Вера? Или всё же доверие? «Я открою перед вами новые горизонты, которые вы даже представить себе не могли». Да, пожалуй, начало пути рождается в вере, а уже потом, много позднее, узнавая, что дорога не будет гладкой, доверяешься чутким рукам поводыря.

Они долго помнят своего хозяина?

«По-разному. Те, что первыми попали в узор, как правило, больше привязаны к сознанию дракона, те, что вплелись в окраины, меньше. Соответственно, дальние уголки разрушаются незаметнее и безобиднее, чем серединные, но медлить всё равно нельзя, потому что именно они граничат с владениями других драконов, а значит, образование прорех начинается с них».

Со смертью дракона из мира исчезает целый кусок, и если не принимать меры... А кстати, каковы они, эти меры?

«На некоторое время владетели соседних Нитей полностью растворяются в них, чтобы крохотными шажочками двигаться друг к другу по образующейся пустоте. Это трудная работа, но гораздо печальнее другое. Становясь пространством, дракон на некоторое время перестаёт быть личностью в полном понимании этого слова, и некоторые... Некоторые так и не смогли вернуться».

Но они живы?

«Да. Пески Эс-Сина — плоть одного из таких невозвращенцев. Безжизненная и безнадёжная».

Можешь не продолжать. Я хорошо помню пустыню.

«Те Нити по-прежнему прочно привязаны к Гобелену, однако на них никогда больше не зародится жизнь».

Но почему? Ведь искра сознания никуда не делась, она всего лишь...

«Рассеялась. Как бы тебе объяснить... О, придумала! Представь себе морской берег и мокрый песок, в котором отпечатываются любые следы. Когда ты ступишь на него, ты оставишь после себя глубокие ямки, и во время прилива верхние и нижние слои неизбежно перемещаются, порождая нечто новое... А если по песку вместо тебя пробегут сотни маленьких крабов? Их крохотные лапки едва взборонят поверхность. Так и сознание дракона: когда оно ярко вспыхивает то здесь, то там, Сила устремляется к нему, как корабль к маяку, и чем прихотливее окажется её путь, тем больше шансов возникновения жизни. Но когда сознание мерно тлеет повсюду... Зачем двигаться, зачем искать, зачем стремиться?»

Я уже наблюдал нечто подобное в пределах чёрно-белой Нити. Равнина песчинок одного-единственного оттенка, неспособных перемешаться между собой без воздействия извне, когда изменения должны происходить прежде всего внутри.

Печально.

«Таковы правила. Теперь понимаешь, почему драконы быстро согласились не искать погибели друг другу?»

Потому что удар, нанесённый на одном краю мира, обязательно аукнется на другом. Но как же тогда...

«Тебя что-то смущает?»

Шеррит. Она пыталась меня убить. Как у неё хватило смелости или глупости нарушить древний закон?

«Девочка решила, что смерть Разрушителя не внесёт в мироздание никаких изменений, раз уж твоя плоть не является частью Гобелена».

Но она является!

«Да. Только живёт иначе. Живёт наоборот и умирает... Тоже наоборот».

Живёт, поглощая миры, а умирает, наполняясь.

«Примерно так. Поэтому, с точки зрения Шеррит, твоя смерть могла стать лишь благом. Но в тщательно сделанные расчёты всё же закралась ошибка».

Какая?

«Когда сознание Разрушителя спит, ожидая своего часа, беспризорную Пустоту и впрямь легче лёгкого наполнять. Но заполнить её можно только новой плотью. Плотью новорождённого дракона».

Который непременно сам станет Разрушителем.

«Верно...»

Так, значит, поэтому мне предлагали испить Алмазной росы? Усыпить сознание, но не изгнать его полностью из Гобелена и получить тем самым возможность беспрепятственно творить новые миры?

Мантия хихикнула, предпочитая не отвечать.

И значит, поэтому, хотя я жив и здоров, драконы не спешат обзаводиться потомством? Потому что Пустота, вновь обретя настоящего хозяина, не слишком-то хочет сдавать свои позиции?

«Да, любовь моя. Лишь ты можешь приказать ей потесниться. Как было при рождении наследника Танарит. Помнишь?»

Но я ничего никому тогда не приказывал.

«Верно. Ты желал, а твоё желание — закон для твоей верной спутницы».

Как странно... Получается, и в жизни, и в смерти драконы не могут и шагу ступить без моего дозволения?

«Именно так. Прими этот парадокс за каприз богов, даровавших тому, кто создавался ничтожным рабом, привилегии высшего господина».

Это какой-то бред! Но даже если он — истина, даже если иначе быть не может... Если нужно моё непременное согласие на рождение нового дракона, почему никто не придёт и не попросит о нём?!

«Потому что многие из них, к своему несчастью, помнят тебя прежнего, во всех прошлых перерождениях. А надо сказать, милым и послушным мальчиком ты не бывал никогда».

Но теперь я другой. Я ведь изменился, правда?

Мантия взяла долгую паузу на улыбку.

«Изменение? Слишком сильное слово. Ты всего лишь повзрослел и понял, что всё время есть сладкое попросту неинтересно, когда вокруг существует великое множество разных, а главное, уместных каждый в свой срок вкусов».

И мстить тоже когда-нибудь наскучивает. Злиться, ненавидеть, скорбеть... Посвящая многие годы одному чувству, обворовываешь себя сам. Грезя о будущем, не нужно забывать прошедшее, но и всё время толкать его в бок, мешая спокойной дрёме, тоже не стоит. Пусть оно будет под рукой, но пусть посапывает, сладко или тревожно, пока не понадобится для дела.

Должно быть, мне предыдущему под конец жизни здорово надоело жить прошлым. И убийство мужа Тилирит стало последней горькой данью памяти моих предшественников, жаль только, что на Торроне путь обрывался. А может... Может, того «меня» посещали те же мысли? Может, он руководствовался не вспышкой гнева, а холодно и трезво рассчитал свои шаги? Он ведь хотел умереть, потому что оказался в пустоте, потому что потерял единственное близкое существо, которому так и не успел признаться... Нэмин’на-ари. Возлюбленная? Да, он мог так её называть, не зная, какой бывает любовь драконов. Не успевший узнать...

Он ушёл раньше срока, подарив мне нерастраченное везение, а своим и моим родичам — возможность нарушить привычный порядок вещей.

Как думаешь, драконы поймут?

«Когда-нибудь обязательно».

Но до той поры будут стараться подчинить?

«Не без того».

Глупо, не находишь? Моя свобода несёт всем гораздо больше пользы, чем неволя.

«Потому в тебя никто и не пробовал втыкать иглы. Кроме твоего непрошеного гостя».

Кстати, о госте. Он-то не оставил мне лазейки!

«Ему было виднее изнутри, вот он и преуспел».

Отделил моё сознание от тела, а вместе с ним и от тебя. Но я до сих пор не знаю, кто ты такая!

Мантия удивлённо взмахнула крыльями.

«Знаешь. Или...»

Я знаю, чей дух подарен тебе, но в какую оболочку он заключён? Ты являешься частью моего тела, верно?

«Скажем так, я соединена с твоим телом».

С каким-то отдельным участком?

«Нет, но в пределах твоей плоти я вольна перемещаться куда угодно, именно поэтому одной-единственной иглой нашу связь не разорвать».

То есть ты — повсюду?

«Когда нет нужды разговаривать с тобой. В противном случае мне приходится собираться в комок. Удивлён? А чего ты ожидал, ведь драконы создавали меня по своему подобию».

Значит, ты можешь полностью переместиться в ограниченный участок плоти?

«Да. Легче лёгкого, правда, на это потребуется время, и довольно заметное. Но к чему такие странные вопросы?»

И сам не понимаю. Только мне почему-то кажется, что я нашёл конец ниточки, выбившийся из очень запутанного клубка.

«И другая игрушка сразу оказалась выброшена на свалку?»

О чём ты?

«Сколько времени ты собираешься сидеть вот так? День? Месяц? Год?»

А я должен куда-то идти? Представь себе, не хочу. Даже хуже: я обиделся.

«На что?»

Ещё час назад моё будущее было ясным, понятным и предрешённым. Я собирался умереть, чтобы возродиться снова и...

«Узнать, к чему привели неоконченные тобой дела, пущенные на самотёк?»

Примерно так. Это было бы интересно, да?

«Уж точно безопасно! Но колесо судьбы повернулось в другую сторону, не так ли?»

К сожалению.

«Что я слышу в твоём голосе? Уныние?»

Оно самое. Я опять потерял свободу действий.

«Умирал ты тоже не по собственной воле, не забывай».

Да, но... Смерть больше соответствовала моим планам, чем неожиданное спасение. Иначе я не чувствовал бы себя сейчас разбитым и растерянным, а, напротив, горел бы желанием совершить нечто грандиозное.

«А вместо того понимаешь, что предстоит не развлечение, а работа».

Вроде того.

«Так вот, я открою тебе одну истину, которую ты всё время старательно обходил стороной. Чем скорее и прилежнее исполнен возложенный на тебя труд, тем больше времени остаётся на отдых. Так что отрывай свою задницу от пола и — вперёд!»

Не всё так просто, не торопись. Нужно ещё что-то сделать с цепями и...

«Ты хоть иногда смотришь по сторонам?»

Я последовал совету искренне негодующей Мантии и удивлённо охнул: о существовании цепей напоминали лишь кучки железной трухи, ленивыми ручейками сползающие с моих голых щиколоток на пол.

Голых?! Фрэлл!

«А если бы раньше соизволил одуматься, мог бы хоть сохранить одежду целой».

Торжествующий сарказм в голосе моей спутницы хоть и заставил меня покраснеть, но силы изменить настоящее, увы, не имел. Всё, что находилось на мне или рядом со мной, рассыпалось прахом, наверное, сразу же после того, как последние капли серебра вытекли наружу. Пустота поработала на славу, восстанавливая нарушенные связи. А я ничего не замечал, потому что в мире чёрно-белой Нити не было ни жарко, ни холодно.

Но, может быть, одежда здесь найдётся? В крайнем случае завернусь в белый балахон, наверняка у говорящей их было немало про запас. Правда, для этого придётся рыться в её вещах.

«Думаю, даже лопаты не понадобится...» — справедливо заметила Мантия, когда я добрался до комнаты, где обитала погибшая.

И впрямь, всё было на виду. Собственно, а разве ей требовалось от кого-то что-то прятать в собственных владениях, если без дозволения сюда не мог попасть не то что человек, но и вообще любое живое существо? В каком-то смысле вот она, полная свобода... В стенах тюрьмы, пусть и довольно просторной. И, судя по обстановке, наследница рода Ра-Гро воспринимала свой родной дом именно так, а не иначе.

Белое. Чёрное. Стены, потолок, простыни, занавеси, одеяния — всё без единого пятнышка. Пол, стол, стулья, кровать — чернее ночи. Никаких украшений, никаких милых ярких безделушек, которыми женщины любят захламлять всё доступное пространство, ничего такого, к чему захотелось бы вернуться. Впрочем, и верно: она собиралась сбежать отсюда навсегда. Целый мир манил своими чудесами и обещал стать покорным слугой, нужно было приложить лишь немного старания... Или много? Вот эти закрытые тканью горшочки, в них находится то, о чём я думаю?

Да, семена. И конечно же, ворчанки или другой травы, подчиняющей души. Много семян. Хватило бы засеять не один огород. А храниться здесь они могли бы вечно, не теряя своей силы... Уничтожить. Дотла. Готовое к употреблению оружие не должно остаться в этом мире. Конечно, кто-нибудь и когда-нибудь непременно повторит путь, пройденный женщиной, так и не открывшей мне своего имени, но пусть и он начнёт сначала, а не с последней ступеньки. Так будет честнее.

Но что странно, ни одной бумажки, ни единой записи нигде. Она так полагалась на свою память? Или не желала позволить кому-то ещё узнать об истоках своего могущества? Второе мне кажется более правдоподобным. Умирать говорящая не собиралась, тем более скоропостижно, а всё необходимое носила в своей голове. Да и, если вдуматься, не с кем ей было поделиться намерениями, ведь последняя известная надежда, старина Лагги, моими стараниями превратился в бесполезную обузу.

А это что такое? Горсть камней, сиротливо скучившихся на краю стола. Самая обыкновенная серенькая галька, такую можно набрать на берегу любой реки... Стойте-ка! Серенькая? Значит, принесённая с других Нитей. Как напоминание о мире вокруг? Но тогда можно было бы прихватить что-то более выдающееся. Те же камни, но разноцветные, может быть, даже драгоценные, чтобы привнести в скучный чёрно-белый мир немного цвета. Почему же были выбраны эти, словно зачерпнутые в одном и том же месте?

Я взял один из камешков и поднёс ближе к глазам. Всё-таки он не целиком серый. Вот тут и тут, кажется, есть какой-то намёк на рисунок. Эх, была бы под рукой вода! Хотя... А слюна на что? Я лизнул подушечку большого пальца, провёл по серому боку и... Выронил камень, потому что произошедшее далее оказалось для меня неожиданным.

Как только влага соприкоснулась с гладкой твердью, раздались звуки. Негромкие, чуть булькающие, почти сразу же прервавшиеся, но позволившие вполне отчётливо разобрать слова:

— Герцог покинул столицу...

Что за фрэлл?!

«Обыкновенный говорун», — зевнула Мантия.

Говорун?

«Ну да. Такие камни сейчас редки, а когда-то очень широко использовались для передачи сведений, пока не появились более удобные магические средства. Хотя, если учесть, что магию всё-таки можно обнаружить, а камни-говоруны хранят свой секрет, пока не попадут в воду, неизвестно, что надёжнее».

Откуда они взялись?

«Кто ж упомнит? Их строение таково, что если взять такой камешек в руки, крепко сжать, а потом медленно и чётко произнести какую-нибудь фразу, она окажется в точности запомнена. Ну а чтобы услышать её вновь, нужно всего лишь опустить камень в сосуд с водой. И не отходить далеко, конечно».

Хочешь сказать, эта горстка...

«Использовалась для переписки».

Интересно, кого с кем? Адресатом скорее всего была говорящая. Но кто поставлял ей сведения? И какие?

«Ты всегда сможешь это узнать, только доберись до воды. Правда, есть одна неприятность. Свои истории камни могут повторить очень малое количество раз, два или три, не более».

Тогда повременю устраивать предложенные тобой опыты. Но с собой маленьких болтунов возьму обязательно!

«А всё остальное? Тоже возьмёшь?»

Остальное?

«Нить. Ты оставишь её такой, как есть?»

Думаю, это не понравится ни мне, ни ей. Она всего лишь маленький ребёнок, старавшийся найти друзей, капризный, но до крайности щедрый. Хотя, кто знает? Возможно, ей самой её дары кажутся сущими безделицами.

«Ты уничтожишь её?»

Верну в Купель. Пусть немного вздремнёт, ожидая нового хозяина.

«Немного?» — съехидничала Мантия.

Я всё же надеюсь, что драконы успеют понять: я им не враг и никогда таковым не был.

«Разумеется. Как dan-nah может быть врагом своим подданным?»

Не напоминай. Пожалуйста.

«Не буду. Потому что ты никогда больше этого не забудешь».

— Уверен, что тебе нужно войти в столицу? — испытующе глядя на меня из-под бровей, спросил Борг.

— Более чем уверен.

Карие глаза сощурились.

— Затеваешь очередную каверзу?

Что можно ответить на прямой, вполне закономерный и весьма нелицеприятный вопрос? Только неопределённо улыбнуться.

— Пойду взгляну на караульный приказ, — буркнул рыжий, понимая, что в ближайшее время не дождётся от меня никаких откровений.

— Жду тут.

Борг, пару раз недоверчиво оглянувшись, будто не до конца поверил данному обещанию, растворился в гомонящей толпе, ожидающей дозволения пройти под аркой городских ворот, и я облегчённо вздохнул, убирая с лица улыбку, потому что ничего весёлого в развитии сложившихся обстоятельств не предвиделось.

Разумеется, наивно было бы предполагать, что говорящая действовала исключительно на свой страх и риск, не пользуясь помощью и поддержкой со стороны, но разговорчивый камень растревожил меня не на шутку. Понятнее и приятнее в подобных случаях предполагать наличие нанимателя или соучастника, потому что их довольно легко распознать, достаточно лишь прикинуть, кому не хватало власти, но если речь заходит об осведомителе... Таким людям за их услуги обычно требуется нечто определённое, а главное, сокровенное, то бишь неизвестное окружающим. Впрочем, когда мы выслушаем все камни, станет ясно, в каких кругах вращается или вращался поставщик сведений, и можно будет начинать охоту. Которая вряд ли улучшит настроение его высочества, успешно испорченное моим прежним участием в жизни столицы, и к которой нас никто не собирается просто так допускать.

За те несколько дней, что понадобились на обратную дорогу, нарушенные связи моего сознания с Пустотой восстановились если не полностью, то вполне ощутимо, хотя поначалу меня шатало из стороны в сторону даже стоя, и Борг предположил, что я торопился отослать его прочь, чтобы беспрепятственно уничтожить чьи-то винные запасы. Мой крепкий сон в течение суток только утвердил рыжего в его мнении, но по возвращении в сознание меня всё же привлекли к беседе о наших дальнейших действиях.

Наших... Совместных. Честно говоря, не рассчитывал на крепкое плечо великана в задуманном мной деле. Не находил в себе достаточной наглости, наверное. И здорово обрадовался, когда понял, что решение принято за меня и без моего согласия, ведь в противном случае пришлось бы искать аргументы, способные убедить Борга хотя бы ненадолго встать на мою сторону.

Известие о гибели водяной кудесницы рыжий принял как само собой разумеющееся, да и вряд ли мог поступить иначе после всего того, что случилось за последние дни. Я же в свою очередь узнал о деревеньке, не слишком большой, но и не крохотной, заселённой слугами наследницы рода Ра-Гро. К деревеньке прилагались поля, засеянные и не слишком. На вопрос о наличии среди посевов ворчанки великан загадочно усмехнулся и сказал, что в ближайший год не ожидается ни нового, ни вообще какого бы то ни было урожая. Допытываться, каким способом уничтожались травяные грядки, мне было неинтересно, тем более Борг поспешил добавить, что никто из окрестных жителей не пострадал. Хотя по выражению карих глаз становилось ясно, что пара-тройка, а может, и более смертей, сопутствующих борьбе с посевами, не вызвали бы у рыжего ни малейшего чувства протеста.

Я и сам долго взвешивал за и против силового вмешательства, пока не склонился к варианту спокойного ожидания развития событий. Со смертью хозяйки покорные слуги должны были постепенно избавиться от влияния, как это произошло, к примеру, с Меллой, вновь обретшей семью. Допускаю, что отдельно взятые «посвящённые», оказавшиеся наиболее фанатично преданными, могли сохранить в своём сознании светлый образ говорящей надолго, но обезоруженными они вряд ли будут представлять опасность. Хотя... Нет, не думаю, что среди них мог затесаться кто-то той же водяной крови, иначе наследница рода Ра-Гро не теряла бы душевное равновесие по пустякам, а тщательно и счастливо взращивала продолжателей своего дела. Дела, корни которого располагаются и в границах Виллерима.

Ещё задолго до подхода к городу Борг решил, что самым безопасным путём проникновения в столицу будут Поместные ворота, предназначенные для крестьянских, торговых и ремесленных обозов, не закрывающиеся даже по ночам и ежечасно пропускающие через себя сотни человек в обе стороны. И вот теперь я топтался в дорожной пыли, медленно продвигаясь к цели нашего путешествия. Можно было отойти на обочину, где воздух посвежее, как и поступали многие, устраивая на изрядно уже примятой траве небольшой привал, но мне присаживаться на отдых было никак нельзя по очень простой причине: любое положение, отличное от стояния или ходьбы, пока ещё надёжно погружало меня в сон. Если верить словам Мантии, всё шло своим чередом, как и предписано, оставалось только ждать. Я и ждал, время от времени перенося вес тела с ноги на ногу и стараясь избегать столкновений со снующими вдоль очереди детьми и прочими нетерпеливыми личностями.

— Дело плохо, — заявил Борг, неожиданно возникший у меня за спиной и заставивший невольно вздрогнуть.

— Мог бы подойти и спереди, да ещё с такими новостями! Что стряслось?

— Сегодня главный на воротах — мой старый и не самый лучший знакомец.

Разумно предположить, что после нескольких лет службы при королевском дворе у рыжего половина столицы ходит в знакомцах и знакомицах. Поэтому для поддержания разговора следует спросить единственно возможное:

— Из-за чего повздорили?

И услышать старое, как мир:

— Служили вместе, ну и... Вроде как соревновались, кто выше поднимется. Мне повезло больше, как считает Гало.

Сутки напролёт смотреть на бесконечный поток людей, среди которых по меньшей мере половина может оказаться направляющимися в Виллерим с не самыми благими целями, и хорошо бы тебе отловить злоумышленников ещё на подступах, потому что потом часть вины всё равно повиснет на твоих плечах, а благодарность за предотвращение несовершённого никто, разумеется, не объявит... Непростая работёнка. Куда как приятнее следить за безопасностью наследника престола! Хотя бы потому, что тебе вручён всего один подопечный.

— Он ещё не знает последних новостей? Не догадывается, что завидовать больше нечему?

Великан махнул рукой:

— Если знает, ещё хуже. Значит, побежит докладывать гораздо быстрее.

Быстрее? Это значит, примерно в течение часа будут оповещены все заинтересованные лица. А ещё через час или раньше мы оба окажемся совсем не в том месте, куда направлялись, если нас не задержат ещё на воротах, конечно.

— Да, не хотелось бы ставить всех в известность о нашем прибытии...

Уголки рта рыжего разочарованно дёрнулись:

— Придётся ждать завтрашней смены и надеяться на удачу.

В глубине души я был совершенно согласен с предложенным планом действий, тем более ожидание предоставляло очередную возможность выспаться, но поворчать тоже хотелось:

— И снова отстаивать очередь, когда мы уже так близки к цели?

— Есть другие предложения?

Вместо ответа я шагнул в сторону, освобождая обзор от многочисленных спин.

— Вон тот, что ли?

Капитан караульного приказа бывает только в единственном числе и, как правило, тихо-мирно подрёмывает в уединённой прохладе, особенно когда на дворе стоит жаркий летний день. Но не в том случае, разумеется, когда он более всего на свете любит не мундир на себе, а себя в мундире. Знакомец Борга, похоже, относился к тому типу мужчин, которые, с одной стороны, никак не успокаиваются на захваченных рубежах, полагая, что прочим участникам сражения за мирские блага досталась лучшая участь, а с другой — недостаточно упрямы и деятельны, чтобы продолжать бороться. Такие люди, неосознанно отказываясь от больших побед, стремятся первенствовать в каждом малом сражении. Гало, например, судя по внешнему виду, проводил больше времени у цирюльника и портного, чем в фехтовальном зале и за прочими полагающимися офицеру занятиями. Но выглядел он, надо признать, внушительно, чему не в последнюю очередь способствовали тщательно подогнанный по плотной фигуре мундир и аккуратно постриженные усы. Этакий петух, гордо вышагивающий по двору в поисках зерна или сговорчивой курочки... М-да.

— Ага, он самый.

Безнадёжно. Просьбу даже не выслушает, а пригрозить... Чем и как? Нарываться на стычку с городской стражей? Нет уж. Полезнее подождать, ведь наш противник никуда от нас не убежит. И всё же тратить время попусту неохота, да и монет на двоих осталось впритык, а все ближайшие источники пополнения кошельков расположены внутри городских стен. Значит, будем ночевать под открытым небом и с пустыми желудками.

— Пойдём занимать местечко? Тут в округе всё хорошо и замечательно, но не приведи боги пойдёт дождь...

— Боишься вымокнуть? — недоумённо приподнял рыжую бровь Борг.

— Нет. Но кое-кому другому вода изрядно повредит.

И я невольно накрыл ладонью поясную сумку, в которой нёс с собой камни-говоруны. Поправка: накрыл то место, где ей надлежало быть, потому что оно... пустовало.

И как долго?! Карманников в подобных скоплениях народа всегда в избытке, но я держал руку на сумке всё время, пока ждал Борга, стало быть, воришка совершил своё злодеяние только что. Ну-ка, взглянем вокруг!

По толпе круги расходятся столь же чётко и заметно, как по воде, принявшей в себя камень, поэтому не составило труда обнаружить удаляющуюся от нас женщину. Разумеется, она вовсе не обязана была оказаться воровкой, но все остальные соседи по очереди покидать свои места и не собирались, тем более до ворот оставалось не больше полутора сотен шагов.

— Видишь вон ту девицу?

Борг лениво кивнул.

— Она только что стащила у меня одну бесценную вещицу.

Великан скучающе зевнул:

— Камни на семейный курган, что ли? Ничего, ещё успеешь набрать новых.

— Да, на курган. На могилку того, кто снабжал известную тебе колдунью сведениями.

Второй раз намекать не понадобилось.

— Догоняем? — хищно сощурился рыжий.

— Подожди минутку.

За время, которое мы так и так упустили, воровке удалось создать между собой и нами полосу препятствий в виде медленно бурлящей и не жаждущей пропускать через себя кого бы то ни было очереди. Но чтобы прибыть в одно и то же место одновременно с тем, кто стартовал первым, не обязательно очень быстро бежать. Достаточно двигаться по укороченному маршруту.

Я постарался расслабиться, насколько это было возможно, учитывая постепенно накатывающую ярость, выпустил нити «паутинки» и... в следующее мгновение едва не оглох от их гулких голосков, радостно откликнувшихся на призыв о помощи.

Сеть сознания всегда раскидывается почти мгновенно, а вот эхо начинаешь ловить не сразу. Вернее, звуки приходят, но на первом вдохе все они сливаются в неразличимый гул, и только потом обретают своеобразие. Ага, слышу нашу беглянку! Направляется в конец очереди, вдоль дороги, постепенно забирая влево, к холмам, поросшим кустарником.

— Идём! — Я потянул Борга за рукав.

— Эй, вы насовсем? — тут же поинтересовался сосед сзади.

— И не надейся! — грозно отрезал рыжий. — Сейчас вернёмся.

— Ну, как знаете... — Получив отпор, крестьянин заметно присмирел, хотя и не оставил надежду нас опередить.

— Зачем наврал? Мы же собираемся ждать завтрашнего утра, — спросил я, выкраивая у бега выдохи для коротких реплик.

— Чтобы губы заранее не раскатывал.

— Он ведь всё равно окажется в выигрыше.

— И пусть. Только не перед кем будет голову задирать.

Верно. Победа хороша, только когда ею наслаждаешься в присутствии поверженного противника, и это мы в полной мере ощутили на собственном опыте, когда перекрыли настигнутой нами воровке пути к отступлению.

Не девчонка уже, можно сказать, кровь с молоком, причём топлёным: кожа не бледно-белая, а подрумяненная золотистым загаром. Если и горожанка, то проводит ясные дни не в стенах дома или лавки. Хотя ладони отнюдь не нежные, значит, всё же не чужда труду. Русые волосы прибраны под платок по-крестьянски, да и одеяние ничем не отличается от тех, в которых красуются прочие селянки, стало быть, оказалась у ворот неслучайно. Либо шалит от скуки, либо нарочно притворяется одной из здешних постоянных прохожих.

— Нехорошо за чужой счёт наживаться, милочка.

Девица, только-только собиравшаяся развязать шнурок и, переложив ворованное в свой кошель, избавиться от сумки, как от доказательства вины, вздрогнула и, не оборачиваясь, бросилась от меня в кусты, чтобы тут же оказаться в крепких объятиях Борга.

— Ну-ну, не так быстро! Мы же только встретились, красавица, а ты уже норовишь уйти!

— Чего вам? — огрызнулась воровка и сделала это так привычно, что малейшие способные возникнуть сомнения в виновности благополучно рассеялись: чувствовалось, девица не первый раз попадалась с поличным.

— Что может мужчине понадобится от женщины? — задумчиво протянул Борг, не ослабляя хватку пальцев на округлых плечах.

И в самом деле, что? Всегда одно и то же. Немного любви, немного ласки, и, разве что... Любезной помощи в одном важном деле!

Но как о ней попросить?

— Воровство — не самое достойное занятие.

— Ещё докажите! Ничего я чужого не брала, моя это сумка!

Излюбленный приём сыграл с воровкой злую шутку, а мой путь к победе в поединке сократил до одного шага:

— Тогда скажи, что в ней лежит, и если угадаешь, можешь убираться на все четыре стороны.

Расширенные зрачки девицы едва ли не смеялись.

— Деньги там, что же ещё.

— И сколько монет?

— Меди на два десятка, — не задумываясь, ответила воровка.

Ну да, кожа толстая, грубая, прощупать под ней что-либо затруднительно, да и времени не было, а на бегу нужно было крепко сжимать, чтобы ни единого звука наружу не вырвалось...

— Меди, значит?

— А ты сам проверь, нечего скалиться!

— И проверю, не сомневайся.

Я высвободил из рук девушки сумку, присел на корточки, распустил узлы шнурка и расправил неровный кожаный круг на траве, чтобы всем было хорошо видно его содержимое.

Девица охнула, выпучив глаза, потом сплюнула в сторону.

— Вот ведь невезуха... Ладно, чего хотите-то? Стражу звать уж точно не станете, никто из-за камней и пальцем не пошевелит. Нарочно подложили, да?

— А если и нарочно, то что?

— Да ничего. — Она скучающе зевнула. — Делайте, что хотели, да разойдёмся каждый в свою сторону.

— Ну, если сама предлагаешь... — Мы с Боргом переглянулись, он — пока ещё непонимающе, я — заговорщицки подмигивая.

— Только не оба сразу! — предупредила девица. — Я этого не люблю.

— У тебя разве есть выбор?

— Нет, конечно. Но никто ж покочевряжиться не запрещал.

Милая девушка, ничего не скажешь. Но именно такая нам и понадобится.

— А что, Борги, как думаешь, твоему приятелю льстит женское внимание?

— А кому ж не льстит? — расплылся в улыбке наконец-то догадавшийся, к чему я клоню, великан, заставляя и без того насторожившуюся воровку испуганно затаить дыхание.

Девица оказалась недурной актрисой: по меньшей мере половина мужчин, удостоившихся чести наблюдать её представление, позавидовала капитану караульного приказа, удалившемуся рука об руку с прелестной селянкой, то краснеющей, то бледнеющей от близости бравого офицера. Чем закончилось устроенное нами свидание и состоялось ли оно вообще, мы так и не узнали, потому что в ту самую минуту как раз получали право на проход через Поместные ворота. Получали, прямо скажем, дороже, чем законом устанавливали городские власти, но потраченный сверх подати серебряный «орёл» сослужил свою службу, и в Виллерим нам удалось вступить без столь неуместной и вредоносной огласки.

Но не без сомнений, и, надо признать, справедливых.

— Она ведь проболтается, — с нажимом заметил Борг, сворачивая следом за мной на галерею первого Пояса.

— Пусть.

— И всё, что мы выиграем, лишь немного времени.

— Нам его вполне хватит.

— На что?

— На то, чтобы укрыться в безопасном месте.

Избавление от общества серебряного зверька, хоть и увеличило изрядно растраченный запас моего душевного спокойствия, но одновременно добавило забот, ведь я снова был беззащитен. Нет, не от посягательств на целостность плоти, благо Пустота вновь вернулась к исполнению своих любимых обязанностей, но теперь укрываться от пытливого взгляда родственников становилось задачей, требующей приложения достаточно продолжительных раздумий. Хотя большую часть прошедших дней мне пришлось провести преимущественно в бессознательном состоянии, несколько минуток на «подумать» нашлись, и результат казался вполне приемлемым, а главное, не предполагал денежных затрат.

Но поскольку я не счёл уместным заранее посвящать спутника в детали моих путаных размышлений, последовал вопрос:

— А ты такое в столице знаешь?

Раньше времени открывать карты не хотелось.

— Думаю, есть хорошо известные тебе, и далеко не одно.

— Есть-то есть, да не про мою честь, — вздохнул великан, но шага не сбавил, продолжая идти рядом.

— Что так?

— Думаешь, меня везде будут рады видеть после отставки? Нет, пока ты на коне, перед тобой открыты многие двери, это верно, и люди даже рискнут собственной жизнью в надежде потом получить большой куш, но когда ты гол, как сокол, и столь же свободен от прежних связей... А просить о помощи кого-то из Ночных гильдий — себе дороже, сам знаешь.

Да, Ножи не отказались бы нас спрятать, памятуя об оказанной мной услуге. Но её веса могло и не хватить для полюбовного расставания, в этом рыжий был прав.

— Знаю. Поэтому в беде нужно отправляться за поддержкой не к бывшим друзьям, а к...

— Врагам? — предположил Борг самое, как ему казалось, невероятное и весьма удивился, когда я удовлетворённо кивнул:

— Именно. Самое главное, бывшим.

Ход моих мыслей вряд ли стал полностью понятен великану, но его, как любого хорошего исполнителя, а не стратега, больше интересовали вопросы обыденной практики. Проще говоря, если предлагаешь к осуществлению тот или иной образ действий, будь любезен очертить и круг используемых орудий труда.

— И много их у тебя на примете?

Смешно, но гораздо меньше, чем друзей. Может быть, потому что мои враги с течением времени либо погибают, либо становятся друзьями?

— Одного вполне хватит. Вернее, одной.

Увитая розами ограда предложила Боргу единственную и верную догадку:

— Маркиза?

— Ага.

В карих глазах мелькнуло рассеянное возражение.

— Она тебя и на порог не пустит.

Такое развитие событий было рассмотрено мной в самую первую очередь и давным-давно обзавелось решением.

— А ты на что?

— Я?

Пришлось посмотреть на рыжего выразительно-выразительно, постаравшись перечислить последовательность необходимых действий взглядом. И мне это удалось, потому что Борг покорно вздохнул:

— Хочешь, чтобы я убрал привратника?

— Ты весьма догадлив.

— А зачем? Не проще ли перебраться через садовую калитку? Там наверняка нет охраны.

Да, такой вариант выглядел предпочтительнее. Для вора. Я же вовсе не собирался входить в дом маркизы с заднего крыльца.

— Там нет. Но зато мы можем нарваться на саму хозяйку, которая как раз охрану и кликнет. А может, и не только кликнет... Нет, мне прежде чем разговаривать со старой и больной женщиной, нужно убедиться, что беседе никто не помешает.

— Хочешь ей чем-то пригрозить?

Не без того, потому что не уверен в безоговорочном согласии помочь. Либо наберусь наглости заявить, мол, за вами должок, дуве, либо намекну старушке о том, что мне известны неблаговидные причины её участия в выборе места дуэли.

— Посмотрим по обстоятельствам. Я пока пойду к главному входу, чтобы занять привратника.

— Как знаешь. — Великан задумчиво оценил взглядом высоту ограды и её крепость. — Постараюсь не сломать.

— Уж постарайся! Покрушить всласть ещё успеешь, обещаю.

Мы разошлись в разные стороны, и я нарочно замедлил шаг, чтобы дать Боргу время пробраться в сад и беспрепятственно зайти в тыл привратной страже. Довольно странно было видеть, что владения далеко не самой последней аристократки Западного Шема не защищены от посягательств даже пустячной охранной магией вроде чар, которые за полсотни «быков» можно заказать у любого мага, получившего право продавать свои услуги. Если принять во внимание, что маркиза ничуть не бедна и, судя по сытому виду слуг, отнюдь не скупа, остаётся лишь одно объяснение беспечности: старуха не боится воров и убийц.

А в самом деле, если вдуматься, чего ей боятся? Безвременной гибели? Вот уж ерунда какая! О продолжении рода, пусть и не своими усилиями, женщина не заботится, а в могилу с собой богатство и власть всё равно не унесёшь. Умирать так умирать, коли придёт срок. Касательно же злоумышленников, охочих до чужих богатств... Если сама Опора незамедлительно откликается на первый же зов, то что стоит маркизе поднять на ноги всю городскую стражу? Да и кто захочет связываться с близкой родственницей Магайонов?

Звон от третьего удара дверного кольца успел не просто скончаться, а и благополучно выветриться из памяти, пока за калиткой наконец раздались неторопливые шаги. Потом приоткрылось смотровое окошко, уже знакомый мне старик взглянул сквозь решётку на моё лицо и... Очень долго молчал, прежде чем спросить:

— По какому делу?

Что случилось с его голосом? Он и в прошлый раз был не особенно звонким, но сейчас и вовсе глухо дребезжит, как будто привратника кто-то трясёт за плечи. Однако наступление уже начато, и без особой нужды приостанавливать его ход было бы глупо, потому продолжу осуществлять задуманное:

— Делу государственной важности.

Последовала ещё одна пауза, настолько долгая, что закончилась, когда я уже готов был поверить: старик отдал богам душу прямо во время беседы со мной.

— Как при...

Что он собирался сказать, осталось загадкой, потому что как раз в этот самый миг Борг добрался-таки до ворот. В окошко я смог разглядеть только руку рыжего, внезапно появившуюся под подбородком привратника, и удивлённо-облегчённый взгляд закатывающихся под веки глаз старика, судя по всему, решившего, что настала пора уходить за Порог, и почему-то несказанно этому обрадовавшегося.

Скрипнул отодвигающийся засов.

— Проходи. И прикрой за собой, пока я этот сухостой куда-нибудь дену.

Я послушно вернул все замки в исходное положение, пока Борг быстро, но всё же бережно оттаскивал временно лишённое сознания тело в караульную каморку.

— Она в саду?

— Не заметил.

— Хорошо смотрел?

Рыжий укоризненно фыркнул:

— Времени на «хорошо» не было. Но похоже, по траве никто не ходил уже больше недели.

Ещё один странный факт. Разумеется, маркиза могла и приболеть, всё-таки возраст не юный. Но отказываться от свежего воздуха, когда тебя могут носить на руках?

— Тогда поищем хозяйку здесь.

Первым, что бросилось нам в глаза, как принято выражаться, а на самом деле в уши, едва мы распахнули входную дверь, была тишина. Полнейшая. Даже воздух не шелестел складками задёрнутых штор, стало быть, окна были закрыты наглухо. Ни шороха шагов, ни скрипа половиц, ни переговоров слуг и служанок. Насколько я помню, маркизе нравилось общество молодых людей, почему же дом кажется пустым и заброшенным? Да и привратник шёл на мой стук так долго, что... Неужели только старик здесь и остался? Ничего не понимаю, и это мне не нравится.

Комната за комнатой, лишённые следов чьего-либо присутствия. Стулья, кресла и столы покрыты полотнищами ткани, на которых уже успела скопиться пыль. Всё выглядит так, будто хозяин дома отошёл в мир иной, оставив своим владениям только сиротливую скорбь в наследство. Но ведь маркиза не мертва? Старик сразу сказал бы, ещё упреждая все возможные вопросы. Или я снова ошибся в расчётах и опоздал?

Анфилада первого этажа закончилась будуаром, так же, как и прочие комнаты, утопающим в волнах тёмно-сиреневых покрывал и освещённым скупыми лучиками дневного света, едва пробивающимися сквозь плотное кружево штор. Мы легко сочли бы и это место безжизненным, если бы из глубины ближайшего вороха ткани вдруг не послышалось тихое:

— Вы пришли...

Борг поспешил к окну с намерением вернуть в комнату источник света, а я наклонился над креслом и всмотрелся в измождённое лицо маркизы, своими красками мало отличающееся от обрамляющих его седых волос.

— Вам дурно? Что с вами?

— Вы пришли... — Тусклые глаза старухи вдруг болезненно блеснули, и голос сорвался на пронзительный крик: — Я не желала ничьей смерти! Не желала, слышите?

В сердцах, в трудную минуту, в приступе ярости или злобы... Ни разу за всю долгую жизнь?

— Конечно, не желали.

— Я не могла знать... Я не хотела!

Иссохшее тело свело судорогой, подкинуло вверх, помогая костлявым пальцам дотянуться до моей груди и впиться в рубашку.

— Я не хотела, запомните! Но я ничего не могла сделать!

Пыл, которому могла бы позавидовать любая молодка. Должно быть, именно поэтому Магайон и постарался убрать сестру подальше от придворных дел, иначе Западный Шем ожидало бы быстрое погружение в пучину хаоса, спастись из коей, разумеется, удалось бы только с помощью будущей маркизы.

— Я всё запомню, дуве, не волнуйтесь.

— Она заговорила со мной, и я перестала слышать прочие звуки. Понимаете? А когда она замолчала, долгое время вокруг меня была тишина... Только тишина!

Ещё одна грань таланта недавно почившей волшебницы? А сколько же их было? Что она могла сотворить, обладая немыслимой властью над всеми текучими веществами, особенно содержащими в себе частички лунного серебра? А главное, каких детей она могла бы родить... Способность повелевать водой, впервые наверняка проявившаяся как детская шалость, разрослась до невероятных размеров. И ведь стоило наследнице рода Ра-Гро найти себе подходящую пару, мир на многие века забыл бы о том, что такое свобода. Хотя, с другой стороны, люди жили бы счастливее, посвящая себя служению единому владыке, и на пути гибели случилась бы весьма длительная остановка.

— Но сейчас вы слышите? Вы слышите меня?

— Её голос... — Маркиза мелко задрожала, и все морщинки разом пришли в движение, покрывая старческое лицо рябью. — От него так больно... Я думала, что умру, но когда он утих, боли стало ещё больше!

Любопытно. Боль, говорите? Присутствие сей сквернонравой госпожи обычно свидетельствует: происходила схватка. Сражение. А может быть, настоящая война, потому что во всех иных случаях, как показывал опыт, человек не испытывал неприятных ощущений. Если, разумеется, целью волшебницы не являлось именно нанесение вреда. Учитывая возраст маркизы, могу предположить, что воздействие было осторожным и всё-таки наткнулось на сопротивление. Сестра оказалась более стойкой, чем брат, и пыталась бороться с говорящей? Да, шансов на победу не было, но сам дух... Остаётся только надеяться, что Льюс унаследовал фамильное упорство и отвагу в полной мере.

— Её больше не будет.

— Боли? — с надеждой спросила старуха.

— И боли тоже. Но главное, вашей обидчицы больше не будет. Никогда.

— Она...

— Она умерла, а вы живы. — Я помедлил самую малость, чтобы уверенно заявить: — И будете жить.

— Жить... В заключении? Нет, лучше убейте меня прямо сейчас, вы ведь умеете это делать, должны уметь... А прочим скажите, что сумасшедшая старуха умерла сама! Прошу вас!

Думает, что мы собираемся забрать её в тюрьму? Пресветлая Владычица... Ну конечно. Несомненно, в гибели герцога есть и вина его сестры, не такая уж великая, но воспалённое сознание испуганной и измученной болью женщины любой невинный проступок мoгло превратить в чудовищное злодеяние. Быть осуждённой и приговорённой при жизни? Постыдно. А когда в дело вмешиваются понятия о чести, смерть всегда представляется наилучшим решением трудной задачи.

— Помогите мне умереть!

Ещё несколько дней назад я исполнил бы вашу просьбу, дуве, со всем возможным старанием. Потому что не знал другого пути.

— Доверьтесь мне.

Накрываю ладонями седые виски и смотрю. Напряжённо смотрю в муть мечущегося взгляда, пока стремительно, так, что захватывает дух, не проваливаюсь в Единение сознаний...

...Непристойно приходить в чужой дом с закрытым лицом. Но куда более непристойно не объяснять причину нарушения правил приличия. Даже не попытается? Нравы молодых становятся всё отвратительнее. Впрочем, окажись они другими, можно ли было бы получить все возможные удовольствия с помощью одних только денег? Что ж, в продажности есть своя прелесть, и чем алчнее народится новое поколение, тем легче прежнему будет им управлять. Пока у молодых волков не отрастут собственные клыки, а они отрастут, будьте уверены!

— Что вам угодно?

Ни звука. Ещё и медлит с ответом? Экая нахалка!

— Зачем вы пришли в мой дом?

И как она вошла, позвольте узнать? Брийт ведь не приходил с докладом.

— За сущей безделицей. Мне нужно совсем немногое...

Бормочет что-то тряпке, в которую закуталась.

— Вы можете говорить громче?

— Как пожелаете!

Что это? Кричит? Ну, милочка, ты совершила ошибку! Сейчас сбегутся слуги и выгонят тебя взашей!

— Подите вон.

Немедленно, подбирайте ваши пышные юбки и проваливайте! И если спустя минуту в этой комнате ещё будет витать сырость ваших духов...

Почему я не слышу собственного голоса?!

— Непременно. Задерживаться долго не буду. Но вместе со мной уйдёт кое-что ещё.

— Убирайтесь!

Я словно шепчу одними губами... Что случилось? Неужели я вдруг потеряла голос?

— Я могла бы предложить вам награду за услугу, в которой нуждаюсь, но вы ведь слишком богаты, чтобы в чём-то нуждаться, верно? Значит, послужите мне просто так, по доброте сердечной. Доброте моего сердца.

Дыхание перехватывает. Не могу сделать и вдоха. Кровь... Остановилась? Но почему она так больно стучится в лоб?

— Слуги...

Воздуха хватило только на жалкий всхлип. Надо было его сберечь. Наверное. Я прожила бы дольше. Дольше... С этим проклятым песком, в который вдруг превратилась вся кровь в моём теле? Раскалённым песком...

— Вы так хорошо умеете управляться с прислугой, что наверняка в точности знаете, как должна вести себя примерная служанка.

Я не подчинюсь тебе! Я лучше умру, чем...

— А теперь слушайте внимательно и запоминайте каждое моё указание. Хотя... Так и быть, я возьму на себя труд позаботиться, чтобы вы не забыли ни словечка.

Не хочу слушать! Не...

Он заполняет собой всё, её голос. Бурный поток, с которым невозможно бороться...

Но в котором можно постараться удержаться на плаву, пока он не достигнет спокойных вод.

И вы удержитесь, дуве.

Слышите меня?

...Я ...удержусь.

«Не слишком-то честно вмешиваться в чужую память», — упрекнула меня Мантия.

Знаю. Но очередной труп на руках мне сейчас не нужен.

«А потом? Что случится, когда она вспомнит, как всё было на самом деле?»

Разве я внёс в её сознание чужие мысли? Она боролась. Она надеялась на успех своей борьбы.

«Не зная неизбежного исхода».

Та, другая, тоже не догадывалась, к чему приведёт сражение с серебром.

«И ей ты тоже мог помочь?»

Хороший вопрос. Коварный.

Если взглянуть на любое событие со стороны, заметишь не одну дюжину возможностей повернуть историю куда угодно по своему желанию. А всё, что для этого требуется, — в нужный момент шагнуть вперёд или отпрянуть, замолвить слово или промолчать. Кажется: крупинка, пылинка, сущая безделица, но и крохотного камешка довольно, чтобы вызвать лавину. Так что, если хорошо подумать, ответишь на поставленный вопрос одним-единственным образом.

Мог ли я помочь говорящей?

Пожалуй, мог.

Но в те минуты я думал только о себе.

«И правильно! Только, пожалуйста, и впредь не переставай этого делать, потому что ты — это мир».

Она долго шла обратно. Настолько долго, что Борг поспешил отправиться в караулку, чтобы встретить возвращение сознания привратника вместе со стариком и, буде надобность, вновь разлучить лучших друзей, а я остался рядом с маркизой, благо распахнутое окно всё быстрее и быстрее вытесняло из воздуха комнаты прежнюю затхлость и отчаяние.

Да, она могла и навечно остаться в стране грёз, из которой всего один короткий и безболезненный шаг до Порога, но я надеялся на... Нет, не на лучшее. Вновь входить в жизнь с осознанием всех совершённых ошибок — не самая завидная участь, и любое здравомыслящее существо предпочло бы этого не делать, а мне нужно, чтобы маркиза вернулась.

«Жестокий мальчик...».

Есть такое.

«В конце концов, ты справишься со своими делами и без участия несчастной старой женщины».

Разумеется. Только знаешь... Возможно, ей упомянутое участие необходимо гораздо больше, чем мне.

«Открыть глаза может совсем другой человек, незнакомый тебе прежде, не забывай».

Я помню. И всё же хочу рискнуть.

Мантия, как ей свойственно, была права в высказанных опасениях, но по той же причине не делала поправку на мой опыт, основываясь исключительно на собственных знаниях и умениях.

Человеческая жизнь слишком коротка, по меркам прочих разумных рас, но тем не менее люди проходят от рождения к смерти те же мили пути, что и все остальные: играют, учатся, взрослеют, принимают решения. Только движутся гораздо быстрее, а следовательно, и все прочие ступеньки, по которым карабкается или спускается вниз сознание, сменяют друг друга, едва успевая встретиться.

Иначе обстоит дело с памятью. Когда не хватает времени дать всестороннюю оценку каждому случившемуся событию, кладовая воспоминаний заполняется прискорбно беспорядочно, это я ощутил на собственной шкуре. И если среди трудов праведных и неправедных выпадает свободная минутка, чаще всего обращаешься в размышлениях не к ситуации, покорно ожидающей внимания в очереди, а к той, что оставила наиболее яркий след, или к той, что произошла совсем недавно. Старые же поступки и проступки благополучно теряются среди нагромождений новых.

Правда, пока молод, тебя не беспокоит путаница в собственной голове. Наоборот, кажется, что всё разложено по полочкам, на которых ещё куча свободного места. Места и в самом деле много, только оно возникает не по причине тщательной уборки, а потому что всё, до чего не дошли руки-мысли, заталкивается в тёмные углы и глубокие ящики, мол, потом разберёмся. А по прошествии многих лет вдруг с удивлением обнаруживаешь, что кладовая памяти загромождена до самого потолка и в распоряжении у тебя лишь воспоминания, оказавшиеся рядом. Хорошо, если они будут полезными и приятными, а если нет? Если они будут родом из наивного детства или безрассудной юности?

Разумеется, я рисковал, понукая сознание маркизы к направленному движению. Куда оно выплывет, пусть выталкиваемое мной на поверхность? А впрочем, какая разница? Главное, выплывет спокойным, и неважно, будет это покой старческого слабоумия или покой принятого решения.

— Я так понимаю, арест откладывается? Тогда проявите ещё одну любезность и позвольте мне привести себя в подобающий вид, чтобы быть готовой отправиться вместе с вами.

Голос маркизы, ещё не наполнившийся нотками прежней твёрдости, но уже вполне узнаваемый, оторвал меня от созерцания цветущего сада и заставил растерянно переспросить:

— Арест?

— А чего иного мне нужно ожидать, принимая в своём доме вас со столь... впечатляющим эскортом?

Да, Борг внушает уважение одним своим видом, но весьма расстроился бы, узнав, что его определили конвоиром.

— В мои намерения входит совсем другое.

Старуха вопросительно приподняла бровь, не опускаясь до словесного выражения заинтересованности.

Я определённо добился успеха, если судить по наблюдаемому результату. А вот каков он из себя? Рассудок маркизы твёрд, дух спокоен, сознание ясное, как никогда, но в чьих водах мы находимся?

— Я пришёл просить вас о помощи.

— И чем одинокая старая женщина может помочь офицеру Опоры?

Немножко иронии, но гораздо больше удивления, впрочем, закономерного, поскольку наша прошлая и единственная встреча не предполагала продолжения знакомства.

Всё было тщательно рассчитано и выверено до малейшего чиха, но в который раз планы пришлось не просто отложить в долгий ящик, а выкинуть прочь, как сор, годный лишь на то, чтобы мешаться под ногами. Вы очень нужны мне, дуве. И всё же теперь я не нахожу в себе сил приказывать. Только просить.

— Для начала позволить остаться.

Маркиза коротко усмехнулась:

— Можно подумать, если я прикажу вам убираться вон, вы послушаетесь!

Как отразить атаку, нацеленную в самое уязвимое место? Перестать считать её таковой.

— Представьте себе, да. Это доставит мне дополнительные неудобства, не скрою, но и такое развитие событий предусмотрено.

— Почему я верю вашим словам?

А вот теперь в голосе слышится тревога. Ещё бы! После всего пережитого старуха вправе опасаться любого пришлеца, к тому же кажущегося убедительным.

— Потому что я не лгу.

— Подадите мне руку? Хочу подойти к окну.

Только в устах женщины подобный пируэт разговора выглядит уместно, хотя всем собеседникам яснее ясного, что ей требуется небольшая пауза.

— Извольте.

Она была лёгкой, как ребёнок. Или не позволяла себе полностью опереться на мой локоть? Тогда можно предположить, что небольшая прогулка по комнате предназначалась для проверки оставшихся в наличии сил и планирования оборонительных или наступательных маневров.

— Почему вы не использовали слово «правда»?

— Простите?

Маркиза повернулась ко мне лицом:

— Вы сказали, что не лжёте. Но вы ведь могли выразиться иначе?

— Мог. Однако правд на свете много, у каждого своя, стало быть, нет никакого смысла уверять окружающих в собственной правдивости. А когда человек говорит: «Я не лгу», значит, он честен по крайней мере с самим собой. Но и вас я обманывать не хочу.

— А жаль. — Старуха мечтательно посмотрела на розовые кусты, нежащиеся в тёплых и уже не жгучих лучах послеобеденного солнца. — Меня так давно никто не обманывал... Я уже почти и забыла, как это приятно!

Если слова лжи произносит привлекательный мужчина и говорит он о любви? Должно быть. Но мне подобные темы теперь запрещены к беспечному использованию. Запрещены мной самим.

— Как вы себя чувствуете, дуве?

— Учитывая возраст и прочие неприятности, сносно. Лучше уж точно не будет! А посему давайте перейдём к делу. Чем я могу вам помочь кроме приюта под крышей этого дома?

— Я попрошу вас пригласить сюда ещё одного человека. Девушку, с которой я приходил в прошлый раз. Помните?

Веки маркизы дрогнули, чуть смежаясь.

— Ту юную белокурую выскочку?

— Да, дуве. Если её присутствие настолько вам неприятно, я перенесу нашу встречу в другое место, но здесь... Здесь было бы много удобнее и безопаснее.

Старуха недовольно качнула головой:

— Вы ведь знаете, я не смогу отказать ни одной вашей просьбе. Да-да, я прекрасно понимаю, что произошло со мной, и чувствую, что вы каким-то образом прогнали мои страхи! А спасшему жизнь грешно отказывать и в малом, и в большом.

— Знаю. Но не хочу вынуждать вас поступаться своими принципами и привычками. И заранее прошу прощения, что девушка придёт в этот дом в том же качестве, что и прежде, то бишь исполняя службу.

Мои слова были поняты превратно:

— Вы хотите препоручить мой арест ей как женщине?

— Я хочу арестовать того, кто виновен в случившемся намного больше, чем вы. И для этого мне нужно встретиться с Ролленой.

— Но почему же вы сами не... — Маркиза оборвала фразу на полуслове, понимающе прищурившись. — Вы не можете открыто обратиться в Опору?

— Скорее не хочу.

— Предатель находится в её рядах?

— Не исключено. А приглашение от вашего имени не вызовет особых вопросов: или вы желаете поблагодарить за службу, или желаете отругать, одно из двух.

— Умно. — Старуха отпустила мой локоть и вполне уверенным шагом дошла до двери. — Я исполню вашу просьбу. Девица прибудет сюда не позднее истечения часа.

Я чуть было не переспросил: «А что, если Роллена занята на службе?» — но прикусил язык: уж если маркиза даёт обещания подобного рода, она не сомневается в их безукоризненном исполнении.

Для разговора сгодилась бы любая комната, вмещающая в себя стол и три кресла, а меньших по размеру апартаментов в доме маркизы попросту не было, поэтому я наугад открыл первую попавшуюся дверь, оказавшись в чём-то вроде гостиной. Покрывала полетели на пол, шторы разъехались в стороны, оконные створки распахнулись — вот теперь здесь хотя бы можно дышать! Эта просторная хрустальная ваза как нельзя лучше подойдёт для купания камней-говорунов, в бокалы нальём что-нибудь покрепче воды, думаю, хозяйские погреба от нас на засов не закроют... Ещё нужно раздобыть бумагу для записей, чтобы отметить самое важное из услышанного, письменный прибор, и тогда всё будет готово для назначенной встречи.

— Хлопочешь по хозяйству? — поинтересовался Борг, появляясь на пороге.

— Немного. Как привратник?

— Жив, здоров и весел.

— Весел?

— Представь себе. — Рыжий взгромоздился на подлокотник одного из подготовленных мной для принятия седока кресел. — Когда увидел маркизу, вовсе расцвёл и со всех ног кинулся выполнять её поручения.

А как ещё может вести себя слуга, многие годы проведший рядом с госпожой и не помышляющий о другой жизни? Конечно, он обрадовался. Его хозяйка, уже находившаяся при смерти, вдруг чудесно преобразилась, и всё вернулось на круги своя — есть ли больший повод для радости?

— А тебя попросили удалиться?

Карий взгляд полыхнул смешком.

— Сам ушёл. Надо было обойти сад. На всякий случай.

— Думаешь, нас уже ищут?

— Должны.

Допустим, воровка не сразу проговорилась о своих нанимателях, а после завершения... хм, своего женского дела и лишь для того, чтобы получить ещё одну серебряную монету. Потом капитан учинил допрос своим подчинённым, которые, конечно, не могли не запомнить рыжего великана, но и вспомнили не сразу, ведь за день насмотрелись на всякий люд. Дальнейшие действия? Гало отправил посыльного в Опору или куда ещё, а может, и сам отправился с донесением. Как скоро объявят охоту и объявят ли её вообще? Предугадать невозможно. С одной стороны, Борг стал нежелательным гостем в столице, а с другой — он вполне мог вернуться с задания, следовательно, сам должен рано или поздно явиться с докладом, и вот тут уже встаёт вопрос о запасах терпения моего любимого кузена. Если Ксаррона волнует результат, он поставит на уши весь город, чтобы добраться до рыжего. Хотя есть ещё одно маленькое «но», так сказать, крохотная ложка дёгтя в медовом океане...

Ксо наверняка боится услышать правду, а как поступает тот, кто жаждет и одновременно страшится совершения какого-либо события? Он ждёт, пока не станет слишком поздно отступать. Поэтому можно заявить со всей уверенностью:

— У нас есть время.

— А его хватит?

Я окинул взглядом кучку камней на столе.

— Вполне.

— Господа, её сиятельство предлагает вам скоротать ожидание за лёгкой трапезой! — торжественно объявил привратник, внося в гостиную поднос с пузатым кувшином и наспех нарезанной ветчиной, аромат которой извинял и неровные края, и проплешины, оставленные ножом. — Не извольте гневаться, что хлеб утренний, лавки-то уже закрыты.

— Какой гнев, откуда? И вот ещё, любезный... Нам понадобится вода. Столько, чтобы наполнить эту вазу до краёв.

— Для омовения?

— Э-э-э... да. А к чему такой вопрос?

— Если пить её не будете, можно взять из пруда.

М-да, зачерпнуть куда проще, чем возиться с колодцем.

— Зачем старика гоняешь? Сами бы справились, — буркнул Борг, придвигаясь поближе к столу.

— Старику самое милое дело побегать, сам же видишь, как он счастлив, что вновь оказался нужен.

— Всё-то ты про всех знаешь... А что, к примеру, сейчас хорошо для меня?

Я постарался поймать взгляд карих глаз, но безуспешно.

— Смочить горло и утихомирить желудок, это по первости.

— Согласен. А дальше?

— Сам-то себя спрашивал?

Рыжий наполнил бокал и, пригубив, задумчиво покатал глоток вина во рту.

— Спрашивал. Ответа нет.

— А может быть, и наоборот, слишком много ответов?

Несколько минут мы молчали, но не потому, что нам нечего сказать друг другу. Мы просто не знали, с чего начать.

— Один я бы не вернулся в город, — признался Борг.

— Почему?

— Ты ведь понимаешь, что задание, мне порученное, не предполагало возвращения?

— Честно говоря, нет. Я думал как раз наоборот, что тебя ждут с отчётом.

— Ха! — Великан одним махом осушил бокал наполовину. — Если бы ты видел глаза милорда Ректора, считал бы совсем иначе.

Боги миловали. Хотя новые оттенки изумрудного взгляда я всё же узрел, и они меня удивили.

— От тебя собирались избавиться?

— Не буду утверждать, но... — Рыжий потянулся за ветчиной.

Занятно. Хотя вполне вероятно.

С точки зрения Ксаррона, Борг, отстранённый от хранения тела старшего принца, больше не представляет собой какую-либо особую ценность. Да, он остаётся опытным агентом, и увольнять его окончательно было бы верхом глупости, но, с другой стороны, для Ксо всё могло выглядеть так, будто великан попал под моё тлетворное влияние. Говоря проще, я отнял у кузена игрушку. Взял ненадолго поиграть, а потом вдруг решил оставить себе. И пусть игрушка уже старая, порядком надоевшая, всё равно обидно, ведь в неё было вложено столько заботы и любви, что... последняя успешно превратилась в ненависть.

— Извини.

— Мм...

— Я не должен был тащить тебя с собой.

— Да ладно... Мне всегда внушали, что страх можно преодолевать, только бросаясь в атаку.

— Тебе страшно?

— Ага. — Рыжий отставил бокал в сторону. — Только я боюсь не ректора с его молодцами.

— А чего же тогда?

Карие глаза затравленно затуманились.

— Снова увидеть... Её.

Смешно, но я боюсь того же. И причины наших страхов могут быть удивительно похожи друг на друга.

— Что замолчал? Мудрые советы закончились? — ехидно спросил Борг.

— Мудрые? Нет, их по-прежнему в достатке. Вот полезные как-то не нащупываются.

Великан усмехнулся, укладывая расслабленные руки на подлокотники:

— Знаешь, раньше с тобой было много проще.

— Что проще?

— А всё. Всё на свете. Ты всегда знал ответ, всегда готов был решить, что и как делать, за словом в карман не лез. Тебе легко было верить.

Ещё бы! Словами я сыпал напропалую, сплошь умными и красивыми. Но шли ли они оттуда, откуда должны были идти, или слетали со страниц памяти, хранящих заученные книжные мудрости?

— Лжи всегда легче верить, чем правде.

— Хочешь сказать, ты всё время врал?

— Тогда я считал иначе.

— А теперь?

— Теперь врать стало неинтересно, а правда... Она и так всем известна, и, если будешь повторять её изо дня в день, тебя сочтут сумасшедшим.

Борг криво улыбнулся:

— Грустно, когда юность заканчивается, да?

Конечно, грустно. И ты совершенно прав, великан, потому что сам некогда прошёл через ту же пустыню, что и я. Только потом ты на какое-то время забыл о полосе выжженной земли, окунувшись в очарование чужой юности. Да, пожалуй, именно в этом спасение от скуки возраста: находиться рядом с тем, кто молод. К примеру...

— Доброго вечера. Маркиза, вы посыла...

Услышав знакомый голос, Борг сделал попытку вжаться в кресло, но, к сожалению, габариты его собственного тела не совпадали с размерами творения неизвестного нам мебельщика, и спрятать рыжую шевелюру не удалось, а потому великану пришлось встать навстречу приглашённой гостье и поклониться:

— Доброго.

Мне можно было уходить из комнаты немедленно, потому что здесь и сейчас мир принадлежал лишь двоим, но я всё же задержался достаточно, чтобы услышать:

— Прости, что я ушёл, не попрощавшись.

Потому что уходил, как считал, на верную смерть, и прощание могло только омрачить и без того печальный поворот событий.

— Ты всегда сможешь уйти, если тебе понадобится.

Ни малейшего укора, разве что слабенькая нотка разочарования, мол, как ты мог подумать, что я захотела бы удерживать тебя силой?

— Куда бы я ни уходил, я всё равно буду идти к тебе.

Потому что нет иного пути и нет иного маяка, крохотной звёздочкой разрывающего любые туманы...

Я тихо притворил за собой дверь. Зачем мешать тем, кто и так вынужден сражаться за минуты покоя? К тому же смотреть на влюблённых, встретившихся после разлуки, едва не ставшей вечной... Нет, моих душевных сил на это пока не хватает.

Лучше отправиться на свежий воздух, тем более он и впрямь заметно посвежел вместе с наступлением вечера. Солнечные лучи ещё достаточно ярки, чтобы освещать садовые тропинки, но из кустов уже начинают выползать густые тени. Птицы стихли, откуда-то издалека доносится приглушённое кваканье, должно быть, с того самого пруда, куда привратник отправился за водой. Надеюсь, старик сообразит, что в ближайшие полчаса, а то и более, вода никому не понадобится, и не станет нарушать уединение моих знакомых. А вот моё уединение точно останется неприкосновенным, хотя больше всего на свете я сейчас хотел бы разделить его с кем-нибудь.

Нет, вру. Не с кем-нибудь, а с вполне определённой персоной. Хотелось бы точно так же выйти навстречу и сказать:

— Я всегда иду к тебе...

— А довольно просто позвать.

Вот в этом голосе укора присутствовало с избытком, и я обернулся, почему-то больше обижаясь, чем радуясь, но, встретившись взглядом с жемчужно-серыми озёрами, мигом растерял все чувства и ощущения. Кроме одного.

Я снова стал целым.

Целым, как будто до этой минуты меня составляли разновеликие осколки, вечно перемешивающиеся между собой и застывающие причудливым узором лишь на краткие промежутки времени, чтобы потом заново пуститься в пляс, а теперь всё остановилось, замерло вместе с затаившимся дыханием, но эта остановка означала что-то совсем отличное от окончания пути...

— Позвать?

— Моё имя ненавистно тебе?

Неправда! Его так приятно катать на языке: Шер-рит, Шер-рит... Словно ручеёк шуршит по камням под пологом леса.

— Я не смею его произнести.

— Почему?

А ведь она тоже обижена. Поджала губу, как капризная девчонка. Выглядит... Нет, это выглядело бы смешно или забавно в исполнении кого угодно, только не её. Шеррит не притворяется и не играет, она и в самом деле одновременно ребёнок, девушка на выданье, зрелая женщина и старейшина рода, иначе просто не может быть, ведь моя возлюбленная родилась в Доме Пронзающих Вихри Времени.

Шиповник в чёрных косах. Крепко спящие бутоны, малиновые шапки цветов и огненно-рыжие ягоды, чередующиеся друг с другом. Они не могут существовать одновременно, но я вдыхаю пьянящий аромат и невольно сглатываю слюну, глядя на спелые сладкие плоды. Их не может быть, но они здесь, рядом, стоит только протянуть руку, потому что все они живут в разных временах, вихрями огибающих и проходящих сквозь плоть самой прекрасной женщины мира. Моего мира.

Платье, швов на котором не разглядеть, на манер того, что носят жрицы далёких восточных храмов, просторное, перекликающееся красками с закатным солнцем, подпоясанное шёлковым шнуром, и кажется, лишь он один не даёт складкам ткани распахнуться, разойтись в стороны, обнажая... Но леди Драконьих Домов одеваются так только в кругу семьи!

— Ты поторопилась.

— Разве?

Мы оба понимаем, что имеем в виду, но не желаем объясняться? Что ж, придётся начинать первым, в конце концов, я намного старше и, как меня недавно пытались убедить, взрослее.

— Правила не соблюдены.

Она вздыхает так устало, как будто пешком пришла с другого края мира:

— Эти правила написаны не для тебя.

— Знаю. Но как ты сможешь обходиться без них?

Шеррит стискивает пальцами локти сложенных на груди рук.

— Я стараюсь.

Вижу. И твои старания бесценны. Но их мало, потому что они исходят лишь с одной стороны.

— Я хочу, чтобы правила были исполнены хотя бы для тебя.

— Но ты же знаешь, это...

Она не произносит слово «невозможно», потому что уже видела преддверие моего мира и едва осталась жива. Но она не произносит и слово «бесполезно».

— Ты позволишь мне ещё одну попытку?

— Разве я могу отказать?

Можешь, но искорки, скачущие в глубине твоих глаз, кричат: не хочешь.

— Не бойся, на этот раз всё будет иначе.

— Я перестала бояться ещё в прошлый.

И это правда. Я помню умиротворённое спокойствие лика, покрывающегося алой росой крови.

— Тогда всё будет хорошо.

Она кивает, еле заметно улыбаясь, не веря моим словам и всё же принимая их с не меньшей благодарностью, чем истины из уст мудреца, розовые кусты заходятся волнами под порывами невесть откуда прилетевшего ветра, но мне уже нет дела до всего, что находится вне пределов Шеррит.

Я так долго искал эти слова, любовь моя... Ты скажешь, многоголосие звуков, изредка складывающихся в осмысленную речь, — ничто, когда есть взгляды и прикосновения? Ты будешь права. Обещания и клятвы всегда заковываются в броню слов, чтобы уцелеть, но мне нужна не столько их безопасность, сколько...

Глаза тоже лгут, любовь моя. Они топят нас в бесчисленных красках и очертаниях, кружат хороводом образов, не позволяя всмотреться повнимательнее и понять, какую именно картину мы видим перед собой. И вот тогда на помощь приходят слова.

Я хочу предложить тебе мир.

Он огромен, драгоценная. Он много больше тех, что ты видела, или тех, что могла бы себе представить, но ты никогда не сможешь оказаться в нём, хотя и будешь им владеть. Он бесконечен, безграничен и подчиняется только одному закону: моим желаниям. А я подчиняюсь тебе.

Пустота нестрашна и неопасна, поверь. Её единственный недостаток — вечный голод, а насыщается она только новыми мирами. Но они не должны погибать, как ты думала раньше! Они должны рождаться, а на то требуется только твоё желание.

Ты можешь дать жизнь мириадам вселенных, и всё, чего ты должна бояться, это того, что не успеешь наполнить всю Пустоту, подвластную мне, но мы всё равно попытаемся сыграть в самую азартную игру, существующую с начала времён. Игру со смертью.

Я уйду намного раньше тебя, но разве это беда? Нам хватит времени на всё задуманное, ведь время — твоя стихия. И кто, кроме тебя, в чьей плоти и сознании юность не сменяется зрелостью, а равноправно соседствует с ней, сможет быть лучшей матерью и подругой своим детям?

Я не обещаю сражений и побед, потому что война, в которую я вступлю, будет последней для существующего мира. Но я не обещаю и отступлений, потому что мне некуда и некогда отступать. И если ты чувствуешь в себе силы соединить вместе не только вихри времени, а и уверенность прошлого и неизвестность будущего, я спрошу...

Листья, сорванные холодным осенним ветром с розовых кустов, поднялись над моей головой, чернея, высыхая и рассыпаясь прахом, но стараясь долететь до фигуры, окутанной пламенеющим шёлком.

Ты станешь матерью моих детей?

Метель сухих листьев закружилась вокруг нас, возводя бесплотные и всё же неприступные стены, но один клочок увядшей зелени покинул кольцо вихря, судорожно дёрнулся из стороны в сторону, опустился на подставленную ладонь и скрылся в маленьком кулаке.

А когда пальцы разжались, словно нежась в тепле последнего луча заходящего солнца, с них вспорхнула мохнатая призрачно-белая совка. Вспорхнула медленно, лениво, по-хозяйски, потому что наступающее время суток принадлежало ей. Ну и, пожалуй, ещё двоим, но они обещали не брать его слишком много.

Бархат малиновых лепестков, нежный, как её кожа, до которой я решился дотронуться. Тонкий, хрупкий, наполненный силой жизни и одновременно уязвимый...

Вуаль больше не нужна.

«А я и не заметила...».

Шутишь?

«Немного», — призналась Мантия.

Спасибо, что сделала всё вовремя, не дожидаясь приказа. Хотя это и не доставило мне удовольствия.

«Не хотелось рисковать: я слишком хорошо помню вашу прошлую встречу».

Я тоже. Поэтому и поблагодарил. Но всё же...

«Тебя что-то тревожит?»

Я не могу понять. Шеррит сказала: мне достаточно позвать её, чтобы она тут же оказалась рядом. Как это возможно, ведь если я не выпускаю Пустоту, ни один дракон не должен даже догадываться о моём местонахождении.

«Хм, хм, хм... Боюсь, ты не до конца выучил урок, но в том повинен учитель».

О чём ты говоришь?

«Видишь ли, мир в самом деле состоит из плоти драконов, но как ты себе это представляешь?»

Как ковёр с многочисленными узорами.

«То есть словно бы сотканный из разных кусочков?»

Да. Разве не так?

«Нет, любовь моя. Нити, образующие плоть дракона, проходят от одного края Гобелена до другого, где-то полотно получается плотнее, где-то реже, в каких-то местах и вовсе проплешина на проплешине... Но ничего этого не видно, потому что одна плоть накладывается на десятки других. Между Нитями много свободного места, ты же знаешь. Вот и получается, что каждый дракон так или иначе присутствует во всех уголках мира».

Именно поэтому они могут свободно перемещать своё сознание? Что-то такое я уже слышал. Но, признаться, не представлял всей картины целиком. Значит, каждую пядь земли, если говорить грубо, пронизывают Нити всех драконов сразу?

«Да. По меньшей мере одна ниточка от каждого».

И куда бы я ни пошёл, я касаюсь плоти всех своих родичей?

«Именно».

И Пустота, когда я выпускаю её на волю, уничтожает кусочек мира каждого из них?

«Не совсем так... Её главное стремление — добраться до первого промежутка, дальше нет нужды рушить, когда можно раздвигать».

Ну хоть чем-то ты меня обрадовала! Значит, вред наносится не всем, а лишь тем...

«Кому не повезло».

Хорошо. Но вернёмся к Шеррит. Пусть её Нити пронизывают пространство, окружающее и проходящее сквозь меня. И всё же как она может знать, где я нахожусь?

«Не забывай, что Пустота, хоть и не покидающая границы твоего тела, не перестаёт оказывать влияние на Гобелен. Своего рода давление, едва заметное, но любящему сердцу довольно и лёгкого прикосновения».

Я же просил обходиться без поэтических иносказаний!

Мантия обиженно фыркнула:

«А где ты увидел иносказание? Сердце Шеррит — те же Нити, но в отличие от прочих драконов, испытывающих к тебе самые разные чувства, она любит, а значит, почувствует даже холод твоей тени, мимолётно скользнувшей по земле».

Она всегда рядом со мной. Даже подумать жутко. Но с другой стороны...

«Ты никогда больше не будешь одинок».

Ты тоже всегда была со мной.

«Я — другое дело. Может, и рада бы уйти, да не могу».

Уйти?

Мантия не ответила, показывая, что разговор окончен.

Ну конечно. Как только она освободится от плена моей плоти, то сможет родиться вновь. Вновь соткать свой Гобелен, до боли похожий на прежний или намного лучше. Вновь побыть беспечным ребёнком и юной девушкой, полной надежд и мечтаний. Вновь встретить и полюбить своего супруга...

Извини.

«Пустое».

Знаю, что тебе больно делить со мной чувства. По крайней мере эти. Но если тебя утешит... Рано или поздно ты станешь свободной.

«Знаю», — грустно ответила она и зевнула, складывая крылья.

Почему радость и печаль вечно идут рука об руку? Вот и сейчас что получилось? Счастье лишь для двоих, а остальным — ножом по горлу? Клятое равновесие!

— Вас чем-то расстроил мой сад? — спросила маркиза, расположившаяся в одном из кресел, освобождённых мной от покрывал.

Она-то зачем пришла сюда? Желает послушать наши секреты? Не слишком хорошая идея. Хотя... Старуха имеет право знать имя того, кто поспособствовал гибели её брата, пусть и нелюбимого, но родного.

— Ваш сад прекрасен, дуве. Намного прекраснее моих мыслей.

— И о чём же именно вы думали?

Я подошёл к столу и взял из кучки камней первый попавшийся.

— Что это такое, по-вашему?

— Камень, — ответила Роллена, сидящая наполовину на подлокотнике кресла Борга, наполовину на коленях рыжего. — Речная галька, самая обычная.

— К сожалению или к счастью, обычность в ней только внешняя. Впрочем, сейчас вы сами всё поймёте.

Я разжал пальцы над гладью воды, наполняющей вазу. Говорун булькнул, опускаясь на дно, но не замолк, как поступил бы на его месте любой благовоспитанный камень, а разразился короткoй, но энергичной речью:

— Когда же вы пришлёте то, что обещали? Я исполнила все ваши указания в точности!

— Что всё это значит?! — Роллена ошеломлённо подалась вперёд и упала бы на пол, если бы её не удержали крепкие объятия великана.

— Какая прелесть... — пробормотала маркиза. — Сразу вспомнилось детство. Сколько подобных посланий мы с подругами когда-то передавали друг другу... Ах, старые добрые времена!

— Мне... — Девушка переглянулась со своим кавалером и, найдя в карих глазах весьма схожую с собственной растерянность, переспросила: — Нам кто-нибудь всё объяснит?

— Боюсь, всё объяснить не сумею. Но хотя бы попытаюсь.

Я подумал, не присесть ли мне, и решил остаться на ногах, хотя история, которую надо было изложить, не отличалась краткостью.

— Об обстоятельствах гибели герцога знают все здесь присутствующие, кто-то больше, кто-то меньше. — При этих словах Борг спешно отвёл собственный взгляд от испытующего взгляда маркизы. — Но причины, приведшие к ней, заслуживают отдельного рассмотрения, поскольку Магайон был отравлен.

— Ударом шпаги? — не удержалась от язвительного уточнения старуха.

— Приворотным зельем. И мне удалось встретиться с человеком, его изготовившим.

— Он арестован?

— Он мёртв и, будем считать, смертью ответил за свои преступления.

— Вы убили его? — с нажимом спросила маркиза.

Понимаю, зачем ей нужен ответ. Узнать, что враг повержен, из первых уст — что может быть успокоительнее?

— Да.

Борг удивлённо нахмурился, но промолчал, заставляя меня почувствовать себя чуточку виноватым: мол, мне ты ничего не стал рассказывать, а какую-то первую встречную посвящаешь во все подробности. Извини, дружище, она должна это знать не из прихоти, а в силу жесточайшей необходимости.

— Сейчас далеко идущие планы того человека не имеют особого значения, главное, что он начал их осуществление с Западного Шема и установил свой контроль над одним из самых влиятельных придворных. Что происходило потом, вам известно. Но просто так ничего не возникает, верно? А тем более, когда в ход событий вмешивается такое действенное, но признанное оружием трусов и подлецов средство, как яд... У злодея в столице был помощник. Точнее, помощница, как мы все только что слышали из свидетельства камня-говоруна.

— Говоруна? — заинтересованно хлопнула ресницами Роллена.

— Камни, которые лежат на этом столе, способны запоминать короткие послания и передавать их адресату, будучи помещёнными в воду. Маркиза, судя по её словам, тоже некогда пользовалась такими игрушками.

Старуха подтвердила:

— Уже во времена моей юности они были бесполезными диковинками, годными только для девичьих забав, а когда-то каждая тайная служба владела прииском, родящим говорунов. Говорят, среди них были те, что начинали болтать не в простой воде, а в вине, молоке, разных травяных настоях.

— Значит, нам повезло, иначе осведомитель остался бы безнаказанным. Продолжим слушать?

— Наверное, мои слова прозвучат глупо... — с сомнением начала Роллена. — Но я никак не могу понять, почему в этой комнате не присутствуют старшие офицеры Опоры. Им сподручнее было бы искать предателя.

— В своих рядах? — тихо хмыкнул Борг. — Ага, намного сподручнее.

— Даже если вся Опора чиста и непорочна, дело не в ней.

— А в ком же? — настороженно нахмурилась девушка.

— В самих свидетельствах преступления. Я не знаю, о чём расскажут и расскажут ли вообще камни, потому что каждая проверка их говорливости может стать последней, и к тем, кому и впрямь положено вести следствие, сведения могут не попасть. А вы ведь знаете, сколько ступенек нужно пройти, чтобы добраться хотя бы до разрешения что-то начать.

— Знаем, — широко улыбнулся рыжий, а Роллена вздохнула.

— Так что, с одной стороны, я не хотел бы терять время и средства, а с другой... Твоё право, Борги, возвращаться на службу или бежать от неё со всех ног и подальше, но если ты выберешь первое, то вот тебе удобный случай вернуться с победой, на которую никто не посмеет закрыть глаза.

Светло-голубые глаза сестры Королевского мага изумлённо расширились и с полуукором, полувопросом обратили настойчивый взгляд на великана. Борг чуть виновато дёрнул плечами вместо ответа, притянул блондинку поближе к себе и мечтательно согласился:

— Да, знатная штука была бы найти и сдать предателя самим.

Упоминать ещё об одной причине своего поведения я не стал, и не потому, что присутствующие в комнате не поняли и не приняли бы желание щёлкнуть по носу милорда Ректора, скорее всё случилось бы ровно наоборот. Ребяческое соперничество с Ксарроном, навязчиво притягательное и волнующее, всё же казалось неуместным, словно я лез не в своё дело или жульничал, как последний шулер. Поэтому пришлось искать оправдание неожиданной слабости, пусть лишь наполовину правдивое.

— Что же нам мешает?

— В сущности...

— Ничего. Поэтому, если больше вопросов нет, выслушаем остальных свидетелей?

Все присутствующие согласно кивнули, и я опустил в вазу следующий камень.

— Герцог покинул столицу. Неделю или чуть более он собирается объезжать ближние гарнизоны и, как и всегда, будет останавливаться в обычных гостевых домах...

Видимо, в одном из таких домов и произошла подготовленная встреча с Меллой. Что-то расскажут нам другие камешки?

— Трава, которую вы передали, отвратительна, и я едва нашла, с чем её настой можно хотя бы проглотить. Вино получается непривычным на вкус, не знаю, как мне удастся убедить хоть кого-нибудь...

— Он снова отдаляется от меня, уже второй раз за последние десять дней уходит спать в одиночестве. Я прошу вас, поторопитесь! Ещё немного, и всё будет напрасно!

— При дворе есть несколько угодных вам персон. Как мне понять, кто из них вам нужен?

— Не томите моё терпение! Присланного сбора хватило лишь на несколько капель настоя. Да, он волшебен, но после всё стало прежним, а я уже не могу этого выносить.

— Мне наконец-то удалось! Эта глупышка Лунна готова поверить во всякую чушь, и как я раньше не догадалась начать с неё? Скоро питьё с ворчанкой войдёт при дворе в привычку.

— Я ездила в имение и говорила с кормилицей брата. Она помнит молодого мага, заботившегося о моей матери до родов и после, но куда он отправился потом, неизвестно. Если вас так заботит этот человек, я велю разузнать подробнее.

— Простите, что заставила вас ждать. Мне было трудно решиться, но теперь... Теперь я готова исполнять ваши указания.

Остальные камни сохранили доверенные им сведения в тайне. Попросту говоря, промолчали, хотя и так можно было предположить, о чём или о ком им поведала отчаявшаяся молодая девушка, желающая вернуть расположение своего возлюбленного. Девушка, имя которой я мог назвать прямо сейчас.

— Что скажете?

Борг пожал плечами:

— Девица. Приближённая ко двору. Может быть, фрейлина, может быть, кто-то из знати.

— Завсегдатай двора, если знает слабости Лунны Ларис, — дополнила Роллена. — Вряд ли эта болтушка вспомнит, кто первым угостил её ворчанкой, но попытаться стоит.

— Ты сможешь с ней поговорить?

Девушка улыбнулась:

— Скорее мне придётся затыкать уши, чтобы не оглохнуть! Лунна обожает болтать, неважно с кем, потому что всегда говорит только о себе.

— Хорошо. Потянем за эту ниточку. Ещё соображения есть?

Рыжий задумчиво погладил пальцами шёлк платья Роллены.

— Девица боролась за свои чувства. Судя по всему, она ещё не замужем, если так обеспокоена равнодушием возлюбленного... Можно попробовать разузнать, кто к кому охладел за последнее время, но думаю, мы тогда захлебнёмся в историях любви и ненависти.

— Эта холодность вряд ли была выставлена напоказ, как и разочарование, особенно когда девица начала исполнять приказы, — предположила маркиза. — Скорее тогда уж надо искать ту, что после размолвки внезапно снова стала спокойна и весела.

— Думаю, Лунна не откажется поделиться последними сплетнями, — усмехнулась Роллена. — Меня же так долго не было при дворе.

— Тогда предлагаю сейчас всем отойти ко сну, потому что дел предстоит много, а сил для их выполнения понадобится ещё больше.

— Ко сну... — лукаво протянул рыжий, и кончики его пальцев как бы случайно встретились с запястьем блондинки.

— По своему усмотрению спокойному или не очень, но выспаться всё же не помешает. Считаешь иначе?

Борг не ответил, поглощённый молчаливыми переговорами со светло-голубыми глазами. Маркиза мечтательно улыбнулась, посмотрев на влюблённых, и обратилась ко мне:

— Не знаю, кто как, а я с удовольствием последую вашему совету, молодой человек. Проводите меня до дверей спальни?

Утро было поздним. Моё утро. А всё потому, что сон слишком долго не приходил, ожидая своей очереди в конце цепочки печальных размышлений. Я предполагал возможность вины кого угодно, но узнать в главной причине всех недавних несчастий невесту Дэриена... Такой поворот событий мне и присниться не мог.

Достаточно было услышать, что говорящая расспрашивала о судьбе мага, принимавшего роды, и все вопросы пропадали сами собой. Селия Кер-Талиен, прекрасная и влюблённая. Почему судьба, уже раз скрестившая пути властителей воды и этой семьи, не успокоилась и, сделав невинной жертвой брата, толкнула к преступлению сестру? Да, баронесса могла и не принимать условия волшебницы, могла отказаться от своей любви в пользу блага государства, но... С другой стороны, почему она не могла поступить так, как поступила?

Что-то произошло между любовниками или вокруг них. В конце концов, я видел старшего принца совсем недавно и смело могу заявить, что он изменился, неощутимо, но несомненно. Стал твёрже, суше, решительнее. Наложила отпечаток близость принятия наследного престола? Вполне возможно. Но мне почему-то мало одного только этого объяснения. Что-то тут не так.

— Долго ещё будешь валяться в постели, соня?

Борг, бодрый, как никогда, распахнул настежь окно моей комнаты. Распахнул снаружи, заглядывая из сада, благо комната находилась на первом этаже.

— Я не сплю.

— Вижу. — Он присел на подоконник, вполоборота ко мне. — Извини, что с утра пораньше... Хотел сказать тебе спасибо.

— За что?

— Это хороший подарок. Правда. Меня не смогут не выслушать и... Меня не посмеют вытолкнуть вон.

Ах да, моё вчерашнее вдохновение. Если бы знать заранее, в какую сторону повернёт тропинка судьбы, я бы предпочёл держать язык за зубами. И камни бы выкинул, от греха подальше, ведь, в конце концов, говорящая мертва, новых приказов не последует, а значит, придворная сообщница не сделает более ни единого шага к...

Или сделает? Мне нужно понять, а для понимания требуются знания. Много-много или всего одно, но самое главное.

— О чём думаешь? — спросил рыжий, видя, что я не намерен поддерживать предложенную тему разговора.

— О личной жизни власть предержащих.

— С чего это? — Карие глаза недоумённо округлились.

— Да так... Хочу тебя спросить. Как вёл себя Дэриен после зимних праздников и до вашей размолвки?

— Как вёл... — Борг задумчиво почесал подбородок. — Как принц.

— Это я понимаю, другого и быть не может. Но он ведь изменился, да?

— Ты тоже изменился, — многозначительно напомнили мне.

— Сейчас речь не о моих благоприобретениях.

— Тебя что-то тревожит? — напрямую спросил Борг.

Я не ответил, но в определённых случаях молчание оказывается куда как красноречивее любых объяснений, и великан покорно кивнул:

— Хорошо, спрашивай.

Легко сказать. Как бы я ни составил вопрос, в нём будет упоминаться то, что сразу выдаст мои подозрения. Стоит ли взваливать на плечи Борга такую ношу раньше времени? А впрочем... Этого поворота судьбы уже не избежать, и моя торопливость ничего не изменит.

— Между ним и Селией случилась размолвка?

Рыжий угрюмо нахмурился, поднял брови и снова опустил, сдвигая вместе:

— Я никогда не влезал в любовные дела принца.

— Верю. Но это единственный вопрос, на который мне нужен ответ.

Борг тяжело вздохнул:

— Он ничем её не обижал.

— А она?

— И она была нежнее шёлка.

— Значит, оба безгрешны и милы, только порознь, а не вместе?

В течение трёх вдохов кряду напряжённо застывший карий взгляд не отрывался от моего лица.

— Ты ведь неспроста о ней заговорил, да?

И что ответить? И промолчишь, и начнёшь яростно отрицать свой интерес — итог один.

— Значит, неспроста... — Борг сделал правильный вывод из моей невольной заминки.

— Не будем продолжать, ладно?

— Почему же? — Рыжий хищно прищурился. — Сколько я тебя знаю, ты никогда не шёл по пустому следу. Куда он выводил, другой разговор, но тупиком никогда не заканчивался. Так что стряслось?

— Ничего.

— Ну да, как же! Ещё вчера, когда мы расходились, твоё лицо было вытянуто то ли от обиды, то ли от злости, значит, ты узнал из болтовни камней кое-что интересное. И раз уж спросил про Селию... — Тут великан наконец-то, пусть и неохотно сложил вместе кончики двух нитей рассуждений, — По-твоему, она виновата?

В его голосе не было удивления. Ни капли. Значит, рыжий допускал грехопадение любовницы принца легче и охотнее, чем я. Что ж, ему из дворца всяко было виднее.

— Не по-моему, Борги. Всё гораздо печальнее.

— Ну-ка, ну-ка! — Он перекинул ноги через подоконник, но прежде привычно обшарил взглядом сад, остающийся за спиной. — Что такого натрепали камни?

— Помнишь фразу про расспросы кормилицы?

— Да. Весьма туманно и непонятно.

— Если не знать предысторию.

Великан всем своим видом выразил нарочито почтительное внимание.

— Ведьма, которой больше нет, рвалась к власти над миром. Впрочем, подобными идеями одержим любой, кто чувствует себя хоть немногим сильнее своих соседей... Но помимо трона нужны ещё и наследники, которым сей трон можно передать, а для продолжения рода требовался не первый попавшийся мужчина.

— Чистота крови? — уточнил Борг.

— Вроде того. Как бы то ни было, ей нужно было потомство от определённого человека, которого... С которым я встречался. Чуть раньше.

— Ещё один покойник?

— Нет, он жив-здоров, правда, не в своём уме, а ведьме его ум как раз был нужен не меньше, чем семя. Думаю, даже больше.

Карие глаза сверкнули сомнением:

— Она сама тебе всё рассказала?

— Не смогла удержаться, уж слишком сильно я её разозлил.

В большие подробности Борг не стал вдаваться, подтвердив:

— Это ты умеешь!

— Угу. Но главная беда состоит в том, что ведьма искала супруга. Если известный кандидат утерял свои качества в силу возраста или прочих обстоятельств, как обычно поступают?

— Ищут следующего.

— А если принять во внимание вопросы линии наследования?

— Его брата или отпрыска, к примеру. Любого подходящего родственника.

— Именно. В последние годы тот маг был одержим своей собственной целью, не допускающей растраты сил на плотские и прочие утехи, поэтому искать следовало в его прошлом. И поиски чуть было не увенчались успехом.

— То есть? — Борг подался вперёд.

— У мага есть наследник. Не по крови, но... Насколько могу судить, он не уступает в талантах своему «родителю». Хорошо, что ведьма не могла этого узнать, хоть и подобралась очень близко!

— Я пока не понимаю одного. — Рыжий пригладил растрёпанные порывом утреннего ветра волосы. — Как всё тобой рассказанное касается баронессы?

— Самым прямым образом. За её младшим братом до родов и после них ухаживал маг, угодный водяной ведьме. Потому и задавался вопрос о его жизни в баронском имении.

— А ты ничего не перепутал? — с надеждой переспросил Борг. — Ведь никаких имён названо не было, да и...

— Ведьма искала мага по имени Лагарт. Справки о нём можно навести хоть в Саэнне, хоть в Мираке, у тамошнего коменданта. И я знаю, что этот маг присутствовал некоторое время в семье Кер-Талиен, о чём тоже наверняка есть куча свидетельств. Мне очень грустно признавать, но...

Рыжий закончил фразу за меня:

— Селия предала своего возлюбленного.

— Да.

С минуту мы оба молчали. Великан — осмысливая полученные сведения, я — стараясь перетряхнуть все факты заново, чтобы проверить, нет ли в моей версии случившегося уязвимых мест. Их не нашлось, но всё же хотелось надеяться до последнего, даже не знаю почему.

— И что теперь?

— Извини. Мой подарок оказался с изъяном.

— Эх... — Борг заложил руки за голову и потянулся. — Он ещё дороже, чем можно было подумать. Вот только как предъявить его миру?

— Не хочешь оставить всё как есть?

— Промолчать, что ли? И унести тайну с собой в могилу? Нет уж! Меньше всего на свете я желал бы своими действиями или словами причинить вред принцу. Но если сделать вид, будто ничего не случилось, хорошего тоже будет мало. Ты-то как думаешь?

Я перевёл взгляд в потолок:

— Хорошего вообще не будет.

Если Селия в самом деле почувствовала, что любовь гаснет, и тем более уже раз попыталась вновь разжечь огонь недостойными способами, она не бросит свою затею на половине пути. В ход пойдут очередные приворотные зелья, от которых если и не будет ущерба телесному здоровью принца, то душевные силы это подорвёт, вне всякого сомнения. Да и потом, кому будет нужен правитель, днём и ночью грезящий только о своей супруге?

— Значит, надо всё рассказать.

— Надо.

— Возьмёшь это на себя?

Я не удержался от печального смешка:

— А сам что? Трусишь?

Борг неопределённо качнул головой:

— У тебя получится лучше. Меня принц вообще слушать не станет.

— Ко мне он питает не самые добрые чувства. Если уж на то пошло, голос ни одного из нас не найдёт тропку к сердцу его высочества.

— И как быть?

Спрятаться за чужой спиной, конечно же. И если широкие мужские не справились с поставленной задачей, стоит обратить внимание на хрупкую женскую:

— Вложить рассказ в нужные уста.

Карий взгляд блеснул неуверенной догадкой:

— Хочешь сказать...

— Она должна признаться сама.

— А если не признается? У неё нрав крутой, сам же знаешь.

— Если не признается? — Меня, честно говоря, такое развитие событий устроило бы более всех прочих. — Сделаем вид, будто никакой измены и не было. Селия — умная девушка, поймёт намёк и, возможно, исправит содеянную ошибку.

— И такое может быть, — согласился Борг.

Смешно, но, пожалуй, мы оба искренне хотели осуществления того, о чём с такой нарочитой бесстрастностью рассуждали. И при этом уже не допускали мысли, что можно остановиться, повернуться и благополучно пройти в полушаге от обрыва.

Что двигало нами? Стремление к справедливости? Забота о безопасности людей, чьи титулы значимы больше, чем чувства? Может быть. Отчасти. Если хорошенько подумать, самую малость. Настоящее же имя закусившего удила коня наших намерений было Трусость.

Ни я, ни Борг не находили в себе достаточной отваги или достаточной глупости, чтобы положить собственную жизнь на алтарь чужой, и у нас было одно оправдание на двоих. Любовь. Селия, влекомая разыгравшимися страстями, не видела ничего вокруг. Мы не погрузились в пучину чувств настолько глубоко, но уже знали: отвечать за ошибки, просчёты, героические поступки и подлости придётся не только перед собой. И хотя во взглядах наших возлюбленных нас ожидало прощение и понимание, всё равно не хотелось совершать ничего, нуждающегося в прощении.

— Но всё же, что между ними произошло? Они поссорились, не сошлись во мнениях по какому-то вопросу? Или постельные радости перестали занимать принца, а баронесса решила, что больше не нужна ему как женщина?

Великан задумчиво пожевал губами.

— При мне никаких ссор точно не было, в спальне я над ними со свечкой не стоял. Наверное, дело в том, что после выздоровления на Дэриена сразу навалились королевские обязанности, вот он и вынужден был бросить основные силы на другой фронт, даже для инициации время едва-едва выкроил.

Инициация? Ну конечно, я же зимой оставил его высочество полностью подготовленным для вступления в почётную и тягостную должность Моста. Значит, он не стал медлить? Что ж, хорошо, потому что чем больше возраст инициируемого, тем значительнее могут быть трудности, возникающие при слиянии с Силой. Лучше всего проводить подобные ритуалы ещё до совершеннолетия, как получилось с Рикаардом...

Хм. Инициация, говорите? Кажется, знаю, в чём причина всех бед, накинувшихся на Западный Шем. В моём неуместном, неурочном и беспечном вмешательстве.

— Можешь больше не копаться в памяти. Когда проводилась инициация Дэриена?

— В самом конце зимы.

— Всё прошло гладко?

— Да, ни принц, ни маги ни на что не жаловались.

Я сел на постели и шумно выдохнул, будто вместе с воздухом из моей груди могло уйти и виноватое сожаление.

— Её надо было провести, знаю. Но лучше бы... Лучше бы её не проводили.

— Почему? — Удивился Борг.

— Она... скажем так, уничтожает близкую чувственную память.

— Это ещё что за штука?

— Как бы объяснить подоходчивее... Всё, что происходит с нами в течение жизни, нанизывается, словно бусины, на невидимые нити в нашем сознании, потому мы можем перебирать воспоминания, возвращаясь в дни юности, к примеру. Но любое событие будет состоять не из одной бусины, а из нескольких. Одни хранят в себе краски памятного дня, другие — звуки, третьи — ощущения, четвёртые — чувства. Вот пристанища этих последних и уязвимы более всего, а когда осуществляется инициация, нити непременно рвутся. Понимаешь, о чём я?

— Пожалуй. Значит, когда принца инициировали, он растерял свои привязанности?

— Вернее, картинка стала неполной. Дэриен знает, что ты его друг и защитник, понимает, что Селия — его возлюбленная, но не ощущает эти знания, как прежде, когда они были тесно переплетены с душевными переживаниями.

— Если сказать грубо, принц стал чёрствым сухарём?

— Угу.

Губы Борга прошептали что-то вроде проклятия на головы магов и их гнусные проделки, а потом рыжий с заметной робостью спросил о том, что было важнее всех прочих рассуждений:

— И он теперь останется таким навсегда?

— Нет. Конечно же нет! Бусины снова накопятся, можешь быть уверен. Со временем, нужно только набраться терпения.

— Так значит, если бы Селия чуток подождала...

— Да, несчастий бы не случилось.

— Бедная девочка... — Великан посмотрел на меня. — А её никто не мог предупредить? Ты не мог ещё тогда рассказать ей или принцу всё то же самое, что говорил сейчас? Не мог успокоить и обнадёжить?

И вот тут мне захотелось завыть.

— Я сам узнал это совсем недавно, хочешь верь, хочешь нет. А в архивах Королевской библиотеки если и были упоминания о пагубных свойствах инициации, то последний Мост рождался слишком давно, чтобы их отряхнули от пыли.

— Ну дела! — Рыжий развёл руками. — Получается, никто не виноват?

— Виноват. К сожалению.

— И кто же?

В дверь осторожно постучали. Кто бы ни собирался войти в мою комнату, у него явно были на то веские причины, потому я пригласил:

— Войдите!

Роллена переступила порог, вполне успешно пряча волнение за напускной решимостью, но забывая о том, что складки платья покрылись заметными морщинками там, где их судорожно сжимали тонкие пальцы.

— Что случилось, милая?

Борг, так же, как и я, не обманувшийся внешним видом пришелицы, спрыгнул с подоконника и метнулся к своей возлюбленной.

— Я только что закончила разговор с Лунной.

Она произнесла эти несколько слов на одном дыхании, словно боялась следующим вдохом расплескать драгоценные сведения.

Мы с Боргом уныло переглянулись.

— И каков результат?

Роллена посмотрела на нас, пухлые губы вздрогнули, и девушка вдруг разрыдалась. А когда слёзы, не без участия рыжего, были побеждены и загнаны обратно, мы всё-таки услышали то, о чём знали наверняка:

— Баронесса Кер-Талиен ввела настой из ворчанки в придворный обиход.

Я посмотрел в окно, на узкую аллею, по которой от ворот к дому двигалась молодая пара, вызывающая зависть и восхищение у всех, кто имел честь быть с ней знакомыми.

— Ещё не поздно передумать, дуве.

Маркиза гордо выпятила подбородок:

— Я не отказываюсь от принятых решений.

— Это делает вам честь.

— Только не считайте, что позор баронессы доставляет мне удовольствие! Я не слишком люблю девицу, скрывать не стану, но подобных несчастий я ей не желала.

— Они сейчас войдут. Помните, как надо действовать?

Меня наградили укоризненным взглядом.

— Я стара, молодой человек, но, на свою беду, всё ещё памятлива. Не беспокойтесь, всё будет исполнено надлежащим образом.

Я благодарно поклонился и задёрнул портьеру.

Жизнь устроена таким удивительным образом, что мы никогда не получаем нужных знаний вовремя и в достаточном количестве. Взрослея и задумываясь над глупостями, совершёнными в молодости, мы бьём себя по лбу и потрясённо восклицаем: «Эх, если бы нам тогда иметь теперешнюю голову на плечах, скольких ловушек мы могли бы избежать и сколько дров оставить в целости и сохранности!» Но в том и состоит смысл существования, чтобы двигаться вперёд, а если в момент зачатия узнавать всё на годы вперёд, возникнет ли желание покинуть материнскую утробу?

Селия не могла предположить, чем вызваны изменения в чувственности принца, и никто не смог бы этого рассказать раньше назначенного судьбой времени. Только служит ли неосведомлённость оправданием? Баронесса могла злиться, плакать, бить посуду, уединиться в имении, повеситься, утопиться или отравиться с горя, но зато всё это она проделывала бы с собой, а не с кем-то другим и причинила бы вред, если можно так выразиться, в очень ограниченных пределах. Однако был избран совсем иной путь к цели. Путь, как оказалось, затрагивающий слишком многие жизни.

Можно понять отчаяние и горе отставленной от близости, почти брошенной женщины, особенно если вспомнить, какими приключениями на любовном фронте успел прославиться Дэриен. Селия и подумать не могла ничего иного, кроме как «он меня разлюбил». А то, что рядом не виднелось ни единой соперницы, ещё больше тревожило баронессу, которая не находила объяснений изменениям в характере принца. Потом безответные вопросы привели к рождению страха, а страх — не лучший советчик в сердечных делах. Она испугалась и бросилась искать помощи. Травники, разумеется, отнекиваются и будут отнекиваться, но каждый из них нет-нет да и согрешит, поддавшись на уговоры или звон туго набитого кошеля. Девушка отправилась на поиски приворотного зелья, а нашла...

Говорящей довольно было всего лишь оказаться рядом. Она входила в лавку старосты Травяных рядов, как к себе домой, а уж тот-то первым узнавал все сплетни об искателях и искательницах приворотных зелий. Что ж, ведьма била без промаха, выбирая свою жертву из числа отчаявшихся. Можно желать власти над миром, а можно — над одним-единственным человеком, но два эти желания схожи между собой, как близнецы, и неизвестно, какое в итоге оказывается сильнее.

Дверь скрипнула? О, значит, спектакль начинается.

— Доброго дня, маркиза!

— Рада приветствовать вас в своём доме, ваше высочество!

— Чему обязаны приглашением?

— Мне давно следовало поговорить с вами о... о моём усопшем брате. Но, простите старую немощную женщину, я никак не могла набраться достаточных сил, чтобы посетить дворец и только сейчас решилась пригласить...

— Не нужно было волноваться, маркиза: ваше слово значимо для меня не меньше, чем слово герцога.

— Лестно слышать, ваше высочество. Но, если позволите, я хотела бы немного побеседовать с вами наедине. Надеюсь, ваша спутница не станет возражать?

— Мы скоро вернёмся, баронесса. Не скучайте, прошу вас.

Да, голос не горит страстью, и со стороны могло бы показаться, что сухой тон — намеренная издёвка. Представляю, что сейчас творится в душе Селии...

— Как вам будет угодно, принц.

Шаги и шорох накрахмаленных юбок по паркету. Стук закрывающейся двери. Нужно дать маркизе минуту или две, а потом... Шагнуть из-за портьеры в комнату.

Прошёл всего год.

Прошёл целый год.

Кажется, всё по-прежнему, но прошлое осталось в прошлом. Плечи словно бы стали ещё костлявее, а уж запястья точно высохли, и тугие перчатки только подчёркивают их тонкость. Перчатки по такой-то жаре, зачем они нужны? Затем, чтобы прятать мелкую дрожь пальцев, не иначе. Талия ещё больше истончала, даже корсаж кажется свободно сидящим. Худоба идёт влюблённой женщине в начале истории соединения сердец, а потом свидетельствует лишь о преградах и препятствиях. И волосы тусклы, а я хорошо помню их радостное медное сияние в лучах солнца... Ну да, в те дни Дэриен принадлежал баронессе безраздельно, и, может быть, в глубине души она надеялась, что так будет вечно. Впору повторить слова Борга: «Бедная девочка», однако на мою долю приготовлена иная речь.

— Его высочество велели не скучать, и я постараюсь исполнить приказ, хоть он предназначался и не мне.

Она резко обернулась, но тёмные глаза полыхнули не гневом, как раньше, а страхом.

— Кто вы?

— Мы уже встречались. В прошлом году. Не помните?

Селия рассеянно задумалась, изучая моё лицо.

— Да, что-то знакомое... Вы были представлены при дворе?

— Имел честь.

— Простите, запамятовала ваше имя.

— Оно не имеет значения. В этой комнате сейчас ничто не имеет значения, кроме вашего удовольствия, дуве.

Как много значит тон голоса для придания фразе смысла! Скажи я всё то же самое вкрадчиво и льстиво, девушка подумала бы, что я намереваюсь завязать более близкое знакомство, нежели позволяет придворный этикет. Но поскольку в моих словах страсти оказалось не больше, чем в скупой просьбе Дэриена, баронесса настороженно затаила дыхание и на всякий случай повернулась ко мне вполоборота, чтобы иметь возможность скрыть хотя бы часть чувств, способных отразиться на худощавом и всё же прекрасном лице.

— Однако какую же тему беседы избрать? В погоде перемен не предвидится, придворные сплетни вам, должно быть, уже надоели, кроме того, с любой женщиной нужно говорить прежде всего о ней самой, а потом уже обо всём остальном...

Она почувствовала подвох. Правда, аромат опасности становится невыносимым, лишь когда пасть капкана разверзлась под твоими ногами, а пока жадные челюсти загадочно мерцают издалека, неудержимо хочется идти на свет этого обманчивого маяка, ну а потом станет слишком поздно.

— А вы достаточно хорошо меня знаете?

— Я знаю себя, дуве. Люди же, если закрыть глаза, похожи друг на друга больше, чем можно предположить.

Селия нервно улыбнулась, показывая, что не заинтересована, но всё же готова слушать.

— В нашем распоряжении один и тот же перечень недостатков, а различия между нами возникают от того, что весят они по-разному. Один из моих тяжеловесов, к примеру, — отсутствие уверенности. Я могу несколько дней кряду раздумывать, прежде чем сделать шаг, даже если оставаться стоять смерти подобно. Многим не хватает знаний, и они, вместо того чтобы пуститься в расспросы и поиски, всецело полагаются на своё воображение, подменяя нужные ответы желаемыми... Но самый опасный недостаток, хотя и на первый взгляд самый безобидный, — это отсутствие терпения.

Взгляд баронессы впервые с начала беседы приобрёл оттенок удивления, впрочем, не относящегося пока к личным обстоятельствам.

— Умение ждать приветствуется либо в талантах военачальника, либо в добродетелях жены, тогда как полезным оно может быть для всех без исключения, ведь сколько раз на дню можно убедиться: помедли мы хоть немножко, и не состоялось бы большей части опрометчивых поступков, вредящих и нам самим, и многим людям вокруг.

Селия недоумённо приподняла бровь, но не прервала молчание.

— Человеческое сердце переменчиво. Утром оно может любить, после полудня возненавидеть, а к вечеру наполниться раскаянием, чтобы со следующим рассветом вновь пуститься в путь по привычному кругу. Беда лишь в том, что у кого-то настроения сменяются чуть ли не поминутно, а кто-то обстоятелен, как времена года, и если не знаешь наверняка, можно не дождаться окончания суровой зимы, хотя оно обязательно случится, в своё время. Можно броситься растапливать лёд и разгребать снег, но высвобожденная земля не только не родит ничего до срока, а промёрзнет так глубоко, что приход весны припозднится ещё больше.

Она слушала внимательно. Не перебивая, поскольку любой вопрос знаменовал бы начало игры, победить в которой мог только тот, кто придумал её правила.

— Я вижу, мои речи кажутся вам слишком пространными? Извольте, спущусь с небес. Представьте себе такие обстоятельства, к примеру... Есть двое, и между ними живёт любовь, рождённая в трудный час, а потому облачённая в самую крепкую броню из возможных. Но вот происходит некое событие, непредвиденным образом повлиявшее на мужчину, и кажется, что чувства остывают. Нужно всего лишь немного подождать, позволить любимому отдохнуть, набраться сил, завершить дела, но как поступает женщина? Она считает промедление убийственным и начинает действовать, хотя все пути к сердцу её избранника занесены снегом и скованы льдом, а значит, сто против одного, что вероятнее поскользнуться и упасть, нежели добраться до цели.

Тёмные глаза под полуприкрытыми веками затуманились размышлениями.

— Но лёд опасен ещё и тем, что по нему легко катиться, если кто-то толкнёт вас в нужную сторону. А если этот кто-то полон недобрых замыслов...

— И чем же всё заканчивается? Падением?

— Зависит от того, умеешь ли держать равновесие.

Она ещё не поняла намёк, но, судя по выражению лица, правильно назначила исполнителей на предложенные мной роли.

— И как же узнать, насколько ты умел?

— Попробовать развернуться и покатиться в другую сторону. Но хорошо, если ты один, а если катишься вместе с кем-то, любое решение должно делиться пополам.

Селия подошла к столу и провела кончиками пальцев по лакированному дереву.

— А если делиться поздно? Если в самом начале всё решал в одиночку, а теперь на другое не хватает смелости?

— Можно ждать прихода весны, которая уже не за горами. Но тут терпение из достоинства превращается в недостаток.

— Почему же?

— Потому что по весне очень часты половодья, сметающие всё на своём пути. Если слой намёрзшего льда слишком велик, нужно вовремя расколоть его на части, чтобы просыпающаяся вода не наделала бед. И чтобы самому не оказаться задавленным льдинами.

Баронесса недовольно поджала губу.

— Зачем вы мне всё это говорите?

— Затем, что вам пора принимать очередное решение. Не знаю, насколько легко давались прежние, а это, увы, окажется трудным. Потому что его придётся разделить.

Она попыталась отшутиться:

— Уж не с вами ли?

— Нет. С его высочеством.

— Вот что, безымянный господин, я слушала вас, пока вы ходили вокруг да около, но больше слушать не желаю. Если мне что-то и надо будет делить, то вы не получите ни кусочка!

И, постаравшись произнести эту тираду с сохранением уязвлённой гордости на лице, баронесса повернулась ко мне спиной, видимо, рассчитывая, что таким образом благополучно завершит разговор.

— Лучше остаться голодным, чем, как Магайон, откусить столько, что не сможешь проглотить.

— Как вы смеете тревожить покой усопшего, да ещё под крышей этого дома?!

— Точно так же, как вы, будучи виновной в безвременной гибели герцога, приходите сюда со светским визитом.

Она возмущённо вздёрнула подбородок, но не рискнула обернуться.

— Вы знаете, чем платят за подобное оскорбление?

— Тем же, чем и за убийство. Собственной жизнью. И вы уже заплатили, только пока не ощутили всю величину цены.

— Я немедленно зову стражу и...

— Хотите сдаться с повинной? — Я присел на подоконник. — Что ж, это будет смело, хоть и слишком поздно.

— Да вас...

— Поблагодарят, а быть может, наградят, хотя, видят боги, от таких наград впору бежать бегом.

— Ваша клевета...

— Через кого вы передавали камни со своими донесениями? Небось через старосту Травяных рядов? Разумеется, можно полагаться на его молчание, но если он в подробностях узнает, у кого и зачем служил на посылках...

Ну всё, вступление сыграно, осведомлённость показана, отношение к происходящему заявлено, теперь можно сделать паузу в ожидании следующего хода, который должен делать вовсе не я.

У баронессы оставался ещё один беспроигрышный выход: молча и с высоко поднятой головой удалиться, тем самым показывая не столько лживость обвинений, сколько их ничтожность и нелепость, и я, признаться, постарался сделать всё возможное, чтобы подтолкнуть её именно к такому выбору, но действительность, как и всегда, обманула ожидания. Селия осталась на месте и вполголоса спросила:

— Вы слушали камни?

Почти признание, хотя и непонятное непосвящённым. Стало быть, следует чуть усилить нажим.

— И не я один.

Девушка медленно прошлась по комнате, остановилась рядом со мной и, равнодушно глядя на сад за окном, спросила:

— Тогда почему ваши угрозы всё ещё остаются только угрозами?

— Вы сказали об этом сами, чуть раньше. Потому что в вашем пироге нет ни одного моего куска.

— Чего же вы добиваетесь? Справедливости?

— Она мне ни к чему. Я не судья, чтобы выносить приговоры.

— Что-то не похоже.

— И тем не менее это так. Меня занимает всего лишь один вопрос, и надеюсь, вы на него ответите.

Она повернула бледное лицо ко мне.

— Какой?

— Что вы почувствовали, когда поняли, что герцог погиб из-за вашей слабости?

Селия попыталась отбиться в последний раз:

— Я не убивала его.

— Разумеется. Если уж быть совсем точным, то Магайон умер, когда моя шпага вонзилась ему в сердце.

Карие глаза, казалось, стали ещё темнее, приобретя поразительное сходство с бездонными провалами.

— Вы... Так это вы дрались с ним на дуэли?

— Да. Только называть то, что произошло, дуэлью, было бы наглым преувеличением. Герцог пришёл в этот сад, собираясь умереть.

Баронесса опустила взгляд:

— Она обещала, что никому не будет вреда.

А вы поверили, дуве, потому что хотели поверить. Впрочем, говорящая и в самом деле не желала смертей: правителю нужны подданные, иначе какой он правитель? А дядюшка Хак был вполне счастлив и мог наслаждаться нежданно возникшей любовью ещё долгие годы. С подчинённой волей? Ну и что? Каждое живое создание существует в своих пределах, и их почти невозможно преступить, потому что дальше начинается неизвестность, в которой так легко потеряться и потерять.

— И она привыкла сдерживать свои обещания, но вот беда: забыла пообещать, что будет жить вечно.

— Так она...

— Мертва.

По лицу Селии пробежали тени, о которых я бы затруднился сказать, чего в них больше, облегчения или горечи, но девушка неосознанно, а быть может, нарочно решила мне помочь:

— Ожидаете, что обрадуюсь возможности избежать расплаты? Нет, мне жаль. Жаль, что всё было сделано зря.

Я посмотрел в немигающие глаза, с каждым вдохом ползущего мимо времени словно покрывающиеся вязкой тиной бесстрастия, и подумал, что любая муть, пятнающая душу, не приносится извне, а рождается внутри нас и ждёт удобного момента, чтобы начать своё восхождение.

Что послужило источником отравы для Селии? Обиды детства? Разочарования отрочества? Откровения юности, возвестившей, что для рано осиротевшей провинциальной дворянки с малолетним братом на руках нет иного пути к вершинам, кроме как за широкой спиной богатого и влиятельного супруга? А миловидность южанок радует глаз лишь немногим больше двух десятков лет, потом уступая место быстрому увяданию, и стало быть, если в первую четверть века своего существования не обзаведёшься покровителем, потом можно рассчитывать лишь на собственные силы.

Собственные... Пожалуй, именно на вершине этого горделиво возвышающегося холма и располагалось уязвимое место баронессы, хотя никому в голову не пришло бы считать слабостью традиционно пользующиеся уважением и восхищением качества: уверенность в себе и упорство в достижении цели.

Между упорством и терпением обычно ставят знак равенства, тем самым совершая опасную ошибку. Да, на первых порах упомянутые свойства души во многом схожи между собой, поскольку внешний облик и того, и другого дышит покоем, но, если приподнять вуаль видимости, заблуждений больше не возникает. Терпение день за днём монотонно повторяет один и тот же путь, не усиливая и не ослабляя натиска, упорство же с каждым следующим кругом впечатывает свои шаги в дорожную пыль всё настойчивее, и скоро по земле начинают расходиться трещины, рано или поздно превращающиеся в овраги, из которых не так-то легко выбраться, если угораздит сорваться с края.

Она сильна, но сила оказалась злейшим недостатком баронессы. Будь в характере Селии хоть чуточку больше робости или трусливости, девушка успешно переждала бы трудное время, не решаясь сделать шага ни вперёд, ни назад. А за зимой непременно вступила бы в свои права весна, и любовь принца расцвела бы заново...

Впрочем, разговор ещё не окончен.

— Вы встретились в Травяных рядах?

— У старосты, но это был уже второй раз. В первый я искала совсем другое зелье.

— Не приворотное?

Селия криво улыбнулась.

— От бессонницы. От волнений. От сомнений.

— Лучше всего в таких случаях помогает яд.

— О, им я обзавелась намного раньше! Вот только никак не решалась применить. Мысли путались, пальцы дрожали... Мне нужно было успокоиться.

— Староста помог?

— Да. Только забыл упомянуть, что без его средства я больше не смогу проспать ни ночи. И как только оно закончилось, пришлось снова отправляться в Травяные ряды.

Интересно, ушлый знахарь нарочно подсунул именно баронессе столь коварное сонное зелье или поступал так со всеми своими покупателями? Если второе вернее первого, чувствую, скоро гильдию травников начнут перетряхивать сверху донизу.

Но вместе с тем возникает вопрос:

— Почему вы не присылали вместо себя служанок?

— Думаете, итог был бы другим? — Девушка рассеянно коснулась губ кончиками пальцев. — Может быть. Но я не хотела доверять свои секреты ничьим ушам, а если бы при дворе узнали, что мне не спится по ночам...

Давление любопытствующих и злорадствующих увеличилось бы многократно, и течение дел в полной мере вышло бы из-под контроля, чего уверенная в себе баронесса допустить, конечно же, не могла. Вернее, полагала более страшным несчастьем, чем смерть.

— Во второй раз там уже была женщина, прячущая своё лицо?

Селия кивнула.

— Она была так участлива и мила... Не знаю почему, но я рассказала ей всё, что меня тревожило.

А я знаю причину, и очень хорошо. Вы не могли не распустить язык, дуве, нужно было только чуть-чуть ослабить путы ваших мыслей, чтобы тайное выплыло на поверхность. Но не могла ли тогда говорящая...

— Вам хотелось слушать её голос?

Карие глаза недоумённо расширились.

— Слушать? Зачем? Он был не так уж приятен для слуха.

Значит, насильственного принуждения не было? Фрэлл!

Как удобно и безопасно было бы списать предательство на невозможность сопротивления!

И всё же вдруг?

— Дело в том, что та женщина обладала даром подчинять и лишать воли посредством особого звучания своего голоса. Другие люди, втравленные в её злодеяния, отмечали, что либо не слышали никаких иных звуков, либо страстно желали услышать хоть одно слово из её уст.

Баронесса задумчиво нахмурилась, обдумывая сказанное мной, и покачала головой:

— Меня никто ни к чему не принуждал.

Ну зачем вы, дуве?! Теперь путь назад полностью отрезан, а впереди маячит или плаха, или вечная ссылка. Или вечная тишина молчаливого осуждения, что может стать много хуже прочих наказаний.

— Уверены?

— Приказывают тому, кто не желает действовать, а я... Это мне приходилось подгонять, потому что она медлила, отговариваясь какими-то трудностями.

Ещё бы водяная ведьма не медлила! Она не была уверена в действенности приворотного зелья, а рисковать зря не хотела.

— Медлила до тех пор, пока придворные модники не привыкли пить настой ворчанки с вином?

Селия удивлённо приподняла брови:

— Откуда вы знаете? Да, всё было именно так.

— Я не знаю наверняка, но учитывая ваши слова и то, о чём мне поведала она сама... Другого вывода даже не напрашивается.

— И зачем тогда вы расспрашиваете меня?

— Затем, что проделки ведьмы вычеканены только на одной стороне монеты. К примеру, почему выбор пал на герцога?

Баронесса пожала плечами:

— Не по моему умыслу, я не видела особых различий. Ей нужен был вельможа, к которому легко подобраться за пределами столицы, а в то время Магайон как раз собирался в путешествие.

Роковая случайность? Жертвой мог быть избран совсем другой человек?

— Разве его персона не представлялась самой удобной?

— Для чего?

— Ведьма собиралась установить своё влияние, а с кого в таком случае и не начинать, как с одного из самых могущественных придворных?

— Влияние? — Селия расхохоталась. — А почему она настаивала на ком-то более незаметном, всю душу мне вымотала, пока не согласилась на герцога?

Хотела изучить свойства своего зелья наверняка, прежде чем атаковать в полную силу. К тому же в те дни говорящую занимал вопрос не только установления власти над миром, но и механика престолонаследия.

— Трусила больше, чем вы.

Баронесса презрительно фыркнула:

— Трус ни на кого и никогда не сможет повлиять.

Если не зажат в угол и не сознаёт, что остались только два пути: смиренно умирать или отчаянно сражаться.

— Но вам смелости не занимать.

— Осуждаете?

— Удивляюсь.

— Чему?

— Вы легко приняли решение и начали действовать, но почему-то не поставили в известность того единственного, ради кого всё и затевалось. Может быть, следовало начать с разговора по душам? И кто знает, возможно, тогда не произошло бы недавних трагических событий.

Карие глаза вспыхнули гневом:

— Разговор? Как же! «Да, милая, давай поговорим», «Извини, я отвлёкся, так о чём шла речь?», «Прости, мне надо подумать о делах», «Отложим всё до вечера», и так день за днём одним и тем же тоном, а взгляд словно проходит сквозь тебя, не замечая... На вас так когда-нибудь смотрела женщина, которую вы любили?

Нет, боги миловали. Ненависть, злоба, нежность, жалость... Было всё, кроме равнодушия. Но его высочество немного запамятовал, каковы из себя повседневные человеческие чувства, а потому не видел ничего особенного в бесстрастном спокойствии собственной души.

— Он не мог говорить ничего другого.

— А смотреть? Смотреть иначе он мог?!

Я подумал и коротко ответил:

— Нет.

— Вот! И вы ещё удивляетесь! — всплеснула она руками. — Я будто своими глазами видела, как между нами растёт и растёт стена... И мне стало страшно, понимаете? Страшно!

Понимаю. Рушились планы, надежды, мечты — всё, что юная баронесса так тщательно растила, берегла и защищала от всего мира. Можно было разжать кулаки и отпустить, но... Терять нужно учиться, а первая потеря — обычно самый неподходящий предмет для преподавания урока. Начинать нужно в детстве, с малого, с иллюзорных несчастий и бед, тогда к урочному дню страх успеет выцвесть и поистереться, как старый половик, привычный и потому почти незаметный.

— А смерть вас не пугала? Если не своя, то чужая?

Селия посмотрела на меня таким взглядом, что расспросы можно было более не продолжать.

— Чем плоха смерть? Умереть лишь однажды, разве это не завидная участь? А когда каждый день тебя медленно и равнодушно убивают, чтобы ночью воскресить для новых мучений...

Гордая. Сильная. Уверенная. Своевольная. Решительная. Наверное, именно такая подруга и нужна правителю, но сии замечательные краски почему-то предпочли сложиться в неприглядную картину. Возможно, потому что оказались излишне ярки?

Я слез с подоконника и направился к двери.

— Уходите? — догнал меня разочарованный голос девушки.

— Да.

— А где же итог? Мы так долго разговаривали, и что?

— Итог каждый подводит сам.

Насмешливое:

— Вы не позовёте стражу?

— Я уже говорил, что не судья вам и вашим страхам.

— А кто судья?

— Вы и тот, с кем вместе вы собирались кушать этот горчащий пирог.

Его высочество, сидящий в соседней комнате. Принц Дэриен, опустивший голову и упёршийся локтями в колени. Он вздрогнул, услышав звук открывающейся и закрывающейся двери, но глаза поднял не сразу, а лишь когда затянувшаяся пауза стала почти невыносимой. Борг, стоящий рядом, сочувствующе кивнул, мол, мерзкая тебе досталась работа, но выполнил ты её на совесть.

— И что мне делать?

В голосе принца по-прежнему чувства едва только намечались, но что-то мне подсказывало: весны ждать уже недолго. Совсем. И начнётся она, увы, с ненастья.

— Решайте сами.

Золотисто-ореховые глаза влажно блеснули отчаянием:

— Я не знаю!

— Никто не станет решать за вас.

— Я не прошу решать. Я прошу...

— Совета? У вас есть Борг, он не хуже меня разбирается в изменщиках и предателях.

— Я... — Дэриен сглотнул. — Я же люблю её!

Утверждение прозвучало нарочито похожим на вопрос, но второй раз попадать в уже изученную ловушку я не собирался:

— И она любит вас. Поэтому, прежде чем принимать какое бы то ни было решение, спросите себя оба, как именно вы любите друг друга. Может быть, ответы вам помогут. Если будут искренними и правдивыми, разумеется.

— Её поступок...

— Можно разглядывать, поворачивая из стороны в сторону и всякий раз находя новые черты, а сейчас у вас слишком мало сил, руки дрожат, того и гляди, выроните всё, что пытаетесь удержать. Не знаете, на что решиться? Позвольте течению времени самому вынести вас на твёрдый и верный берег.

— Ты...

— А вот когда хоть что-нибудь решите, тогда просите совета. И будьте уверены: вам не откажут.

Я притворил за собой двери комнаты горьких откровений, прошёл по тёмному и пока ещё пыльному, не успевшему вернуть прежний блеск коридору, ступил на крыльцо, поднял взгляд в небо и прошептал одними губами, потому что теперь знал вернее верного — мой голос будет услышан:

— Шеррит, забери меня домой.

Аппетит приходит либо как верный признак выздоровления после долгой и скучной болезни, либо как вестник окончания важного дела, когда понимаешь, что можно никуда не торопиться и спокойно восстанавливать силы, поскольку главный рубеж уже покорён, а второстепенные не наберутся наглости теребить, стараясь обратить на себя внимание. Но и в том, и в другом случае есть одно небольшое препятствие, мешающее движению, скажем, в сторону кухни. Ленивая нега, рождённая уверенностью: никто и ничто от тебя не убежит — ни враги, ни дела.

Я открыл глаза с первыми лучами солнца, добравшимися до окна моей комнаты, но так бы и лежал многие часы, а может, и дни, растерянно улыбаясь и глядя в потолок, пока... Мир не содрогнулся.

Ощущение больше всего походило на то, какое возникает у ковра, часть нитей которого вдруг кто-то решил натянуть, как струны, при этом совершенно не раздумывая ни о пределах их прочности, ни о сохранности их соседок. Слава богам, тугой звон, наполнявший пространство внутри и снаружи, длился менее вдоха и тем не менее не оставил ни малейшей возможности усомниться в его появлении. А сразу, как всё стихло, на стремительно опустевшее место неги явилась непонятная, но явная тревога.

Хорошо, когда тебе не нужны ни оружие, ни доспехи, довольно лишь накинуть на плечи домашнюю мантию, чтобы прикрыть тело от сквозняка! А будь я более уязвим, пришлось бы обвешиваться железом и... Эй, откуда такие странные мысли? Тот звон был чем-то вроде сигнала боевого рога, предвещающего войну? Но я никогда раньше его не слышал. Не мог слышать. Или...

Память резво прогнулась назад, будто собралась поспорить гибкостью с храмовыми танцовщицами из Маддины, и преуспела в своём намерении, коснувшись дна одного из многочисленных провалов истёкшего времени.

...Сотни струн рвали на части сознание, истекающее кровью, словно плоть.

Всего миг.

Целый миг.

— Вызов брошен, — хрипло выдохнул кто-то рядом со мной, и я невольно обернулся.

Жёсткие короткие пряди белоснежных волос показались знакомыми, но сияющая под ними лазурь взгляда смотрела на меня впервые. Такая безмятежная и такая... Опасно бездонная.

— Они будут атаковать?

Девушка, имени которой я не знал, улыбнулась, обнажая клыки:

— Если успеют...

Вызов? Быть того не может. Ни в одном из Драконьих Домов не найдётся смельчак, готовый начать войну в теперешних обстоятельствах. Даже упрямец Скелрон, потерпевший обидное, если не сказать, позорное поражение, не посмел бы более ничего предпринимать, а прочие, пристально или мимолётно наблюдавшие за происходящим, и вовсе предпочли остаться в непроглядной, зато безопасной тени. Но кто тогда потревожил наш покой?

Я не торопился выйти в зал к парадной лестнице, предоставляя Магрит, как единственной хозяйке Дома, право принимать решение, и всё же невольно ускорил шаг, услышав голос, разительным образом изменившийся следом за его обладателем.

— Что за шум и гам, драгоценный?

— Ты знаешь.

Ксо? Точно, он. В чёрно-синей броне, ощетинившейся шипами. Рыжина спряталась меж тугими узлами кос, сплетённых со стальными нитями, кожа бледна, как мел, глаза нe блестят, не мечут молнии, не угрожают глубиной, кажется, что за тонкими изумрудными пластинками и вовсе ничего нет.

— Объявляешь войну? — спросила Магрит, в белоснежном великолепии своих доспехов стоящая на верхней лестничной площадке.

— Объявляю о её неотвратимости. Достаточно всего одного шага, чтобы она началась. И шага не с моей стороны!

Угроза прозвучала вполне серьёзно, и, если бы я не знал другого кузена, умеющего обращать в шутку даже пугающие тело и сознание вещи, поверил бы сразу, но берёг сомнения всё ещё сдерживал натиск холодных волн ленивого удивления.

— Объяснись, драгоценный.

Ксаррон едва заметным кивком указал в мою сторону:

— Если он коснётся хоть одной Нити моих владений, я ударю. И предупреждений больше не будет.

— Что ты ставишь в вину моему брату? — тоном, казалось, ставшим ещё ровнее, поинтересовалась снежноволосая красавица, оттенив последнее слово радугой неожиданных красок, в которых можно было найти всё что угодно, кроме сожаления.

— Он нарушил правила.

— В чём?

— Он вмешался.

Магрит посмотрела на меня.

— Это правда?

Я пожал плечами, признавая:

— Да. Отчасти.

Невинное уточнение вызвало вспышку злобной ярости:

— Отчасти?!

— Я не собираюсь оправдываться, Ксо, не думай. Но вспомни свои слова и действия. Тебе ведь нужна была помощь, или я ошибся?

Изумруды глаз вновь вернули себе грани, острые настолько, что можно порезаться, едва коснувшись взглядом.

— Помощь... Да, нужна была. Но ты правильно сказал: нужна МНЕ. Не каждому встреченному тобой человеку или нелюди, а мне!

— Разве я не помог? Та Нить...

Чего-чего, а топтания по старым мозолям кузен не мог допустить:

— К фрэллам Нити и всё остальное! Ты вновь вмешался в жизни тех, от кого тебя просили держаться подальше. Зачем? Чтобы лишний раз позлить меня? Так вот, больше я не желаю ощущать твоё присутствие в моей части мира. Один шаг, один вздох, и начнётся война.

Неужели укол в пятую точку самолюбия оказался настолько болезненным? Я-то предполагал, что, избавившись от неизвестности и ощутив цельность границ, Ксо сменит гнев на милость, а он наоборот...

Фрэлл. Кто мне сказал, что цельность — это хорошо? Мой личный опыт? Но единение двух созданий — совсем иная штука! А что чувствует тот, кому вдруг после многих лет неопределённости и бесформенности указали жёсткие пределы?

Надо было задуматься заранее. Зыбкие границы — это тоже свобода, и пусть от неё веет опасностью, туман над топью многим кажется притягательнее, чем свежая кладка крепостной стены. Правда, воевать как раз становится удобнее... Не потому ли кузен бьёт в барабаны?

— Она будет бесславно тобой проиграна.

— Пусть. Но я хотя бы один раз в жизни сделаю то, что нужно мне самому!

Фигура Ксаррона задрожала, поплыла и разлетелась в стороны обрывками теней, тающих, как туман под лучами солнца. А когда последний клочок прозрачной темноты исчез, я спросил о том, что внезапно оказалось самым важным:

— И ты всё равно его любишь?

Магрит улыбнулась:

— Конечно.

Я не сомневался в искренности её ответа и ожидал, что он будет звучать именно так. Но удивлению, как и невольному раздражению, всё же требовалось выйти на волю:

— Этого несдержанного, самонадеянного, безответственного юнца?

Сестра одним движением, то ли прыжком, то ли полётом, а может, сочетавшим в себе все возможные варианты, преодолела ступени лестницы и оказалась рядом со мной.

— Именно юнца. Я смотрю на него и вижу себя. Прежнюю. Глупую, беспечную и бесстрашную... — Лазурь глаз мечтательно посветлела. — Мгновения юности стоят любви, как ничто иное.

— Главное, не забывать вовремя возвращаться обратно, — ворчливо заметила кутающаяся в шаль Тилирит, покидая коридорный сумрак.

Она всё это время была здесь и слышала гневные речи своего сына? Но почему не остановила, почему не...

— Ему нужно было это. В самом деле, — словно делая неуклюжую попытку оправдаться, заметила тётушка Тилли, прочитав вопрос в моём взгляде.

— Понимаю, — кивнула Магрит.

— Но увы, это не каприз.

Улыбка сестры стала ещё шире, приоткрывая памятно увеличивающиеся в особых случаях клыки.

Да, для наивных и нелепых поступков Ксо обладает слишком большим опытом. Но если не каприз, тогда... Он действительно разозлился только потому, что не увидел в моих словах и действиях настоятельно необходимого ему отклика? Похоже. А причины наших совместных ошибок крайне просты: я всю жизнь считал кузена старше и мудрее, а он, в свою очередь, отводил мне роль младшего родственника, нуждающегося в поучениях и присмотре. Если бы я вёл себя по-прежнему легкомысленно и беспечно, очертания мира, к которому так привык сын тётушки Тилли, оставались бы незыблемыми, надёжно защищающими уютный покой и иллюзию свободы. Так было бы лучше? Несомненно. И мне, в конце концов, что стоило бы раскошелиться на подобный подарок и, сонно добравшись до края жизни, уйти в небытие до следующего пробуждения? Не особенно и дорого. Но трудность в том, что я имею право поступить и ровно наоборот.

Война? Как пожелаешь, братец. А что скажут другие?

— Почему ты позволила ему совершить ошибку?

— Молодой человек... — Тилирит перекинула небрежно заплетённую тёмно-рыжую косу за спину. — Ксаррон всё-таки уже взрослый, хотя всеми возможными способами избегает принятия сей печальной истины. И если бы я его одёрнула, мой поступок только вернее убедил бы мальчика в мысли о собственной бесконечной юности. Пожалуй, сегодня он впервые попробовал вступить во взрослую игру, и меня, как мать, это радует.

— Даже если игра способна его убить?

Болотно-зелёные глаза засмеялись.

— И кто говорит здесь о смерти? Тот, кто сам ещё несколько дней назад нетерпеливо переминался с ноги на ногу у самого Порога?

Уже донесла, драгоценная?

«Поделилась впечатлениями», — хихикнула Мантия.

А я-то, дурень, раньше считал, что тётушка сама всё про всех узнаёт.

«Осведомлённость может достигаться разными способами. Дружеская беседа — один из них».

Беседа двух старых сплетниц.

«Как тебе угодно».

— Если он умрёт, то неизвестно, когда и где возродится.

Но возражение, казавшееся мне неоспоримым и наиболее серьёзным, даже не было принято во внимание.

— В том-то вся и прелесть! — ласково улыбнулась Тилирит. — У него появится следующая возможность...

— Начать сначала?

— Продолжить.

— Что?

— Познание себя, разумеется.

Я непонимающе сдвинул брови, и тётушка, вздохнув с наигранной скукой, поманила меня пальцем к окну.

— Что ты видишь?

— Сад.

— И только?

— Деревья, аллеи, пруды, цветы... Много всего. Перечислить?

— Нет, лучше назвать одним словом, но необходимо выбрать единственно верное. Итак, что ты видишь?

Одним словом? Жучки, паучки, рыбки, песок, земля, камни, листья, шепчущиеся с ветром, облака в пронзительной лазури небес. Всё это...

— Мир.

Она удовлетворённо хлопнула в ладоши:

— Умница! А теперь сделай последний шаг, даже полшажочка к истине. Мир — это...?

Лазурь, далёкая и близкая. Бесконечно высокая и опасно глубокая, такая непохожая и вечно единая.

— Драконы.

— Верно!

— Насчёт самих Нитей я не сомневаюсь, но как быть с тем, что возникает на них?

Тилирит щёлкнула меня по носу:

— Подумай немножко и ответь, может ли окунь резвиться в песках пустыни, а соловей петь песню в морских глубинах?

— Конечно, нет. Ни тот, ни другой просто не смогли бы поменяться местами.

— Да. Но почему?

— Потому что...

Я никогда не задумывался над столь напрасными в силу своей странности вопросами, и даже многочасовое размышление вряд ли пролило бы свет на упомянутые тайны бытия, но времени у меня не было, значит, следовало ответить первым пришедшим в голову образом:

— Потому что так заведено.

— Потому что все драконы разные! — поправила меня тётушка, — Из плоти одних рождается земная твердь, из плоти других — небеса, потому и каждая Нить обрастает своим мхом, не похожим на чужой.

— Хочешь сказать, что люди, живущие в одном городе, совсем не такие, как в других?

— А разве нет? И иногда даже в пределах одного дома... — Она прищурилась, как ребёнок, подставляющий личико лучам солнца в первый тёплый день весны. — Да, у них есть общие черты, в конце концов, все они вышли из плоти единокровных родственников, а не чужаков, но различия неминуемы.

— Это я понял. Но почему Ксаррон желает гибели своих... подданных?

— Потому что слишком молод и глуп. Извини, дорогая моя, но это правда.

Магрит спокойно пожала плечами:

— Знаю.

— К тому же он не столько желает, сколько не видит пока иного пути.

— Пути куда?

— Пути к самому себе, разумеется. — Тётушка опустила подбородок в пушистые складки шали. — Нити, составляющие нашу плоть, невидимы нам, и если среди них затесалась одна недостаточно хорошо спрядённая и портящая всё полотно, найти изъян можно лишь единственным образом. Посмотреть на Гобелен с другой стороны.

— С Изнанки?

— Это можешь сделать ты, но не мы. — Тилирит вздохнула, но без печали. — Однако средство, доступное нам, ничуть не хуже, просто его нужно учиться применять, а уроки, как сам понимаешь, по вкусу не каждому. Конечно, со временем понимаешь их необходимость и несомненную пользу, но в молодые годы кажется, что любую победу можно одержать, если приложить побольше сил.

— Значит, вы наблюдаете за...

— Миром, родившимся на Нитях. За всеми и каждым, потому что любое живое существо, впервые увидевшее свет в наших владениях, несёт отпечаток нашей души, иногда мгновенный, иногда тщательно выдержанный.

Но тогда получается, что тот же Дэриен — зеркальное отражение Ксаррона, прошлого или настоящего? А может быть, будущего? И Селия, и Борг, и... Многие-многие люди. А ведь ещё есть и другие расы.

— Это... удивительно.

— А главное, полезно. Но Пресветлая Владычица, как порой стыдно смотреть на свои копии!

— Стыдно?

Тилирит подмигнула мне:

— А как же! Тем более другие тоже их видят, не забывай. Так что иной раз согласен умереть, только бы стереть живую и весьма своенравную память о своих чудачествах и ошибках.

— И Ксо тоже хочет начать заново?

— Скажем, это представляется ему наиболее простым. Но он по простоте душевной полагает, что гибель внешнего мира никак не скажется на внутреннем.

Я вспомнил собственные злоключения и то, как распрощался с серебром.

— Ты не хочешь ему объяснить? Он же умрёт сам, если попытается довести до гибели других! Вернее, иначе они попросту не погибнут, ведь разрушение...

— Всегда начинается внутри, — с многозначительной мрачностью закончила мою фразу тётушка. — Он знает, не сомневайся. Только пока для Ксо подобные слова — пустой звук.

— Но он же поймёт? Когда-нибудь?

— Очень на это надеюсь, — пробормотала Магрит.

— В конце концов, смерть не станет концом пути, и тебе это известно лучше, чем многим из нас. На собственной шкуре, так сказать, изучено, — то ли в утешение, то ли в назидание заметила Тилирит. — Хорошо хотя бы то, что он готов пробовать. Снова и снова... Впрочем, сей зуд терзает каждого дракона, и умершего более, нежели продолжающего жить.

— Зуд?

Болотные озера глаз страдальчески, но вместе с тем и мечтательно потемнели.

— И ещё какой. Словно кто-то изо дня в день жалит твоё сознание, и яд то растекается, обжигая всё, до чего сможет добраться, то комком бьётся в каждую мысль. Ты не представляешь, как заманчиво знать, что можно перечеркнуть прошлое и сотворить новое, прекрасное, безгрешное будущее... Перед этим зовом трудно устоять.

Наверное, представляю. Я ведь ждал и никак не мог дождаться смерти, хотя для меня она означала совсем иное. В отличие от всех моих родичей, по отдельности и вместе взятых, мне не дано изменить мир Пустоты. Да, он может расшириться или сузиться, делясь пространством с драконьими Нитями, но сокрытая в нём суть останется той же. Единственное, что способно тасовать разные качества, телесные и духовные, как колоду карт, это...

Нет, единственный.

Привратник.

Страж, следящий за шириной щели между створками ворот, никогда не закрывающихся наглухо. Но если драконы могут всесторонне оценить воплощение своих грехов и откровений, то мне остаётся лишь перебирать собственные спутанные воспоминания и гадать, чем обернулось то или иное моё слово или действие.

Рушить надоевшие дома и строить на освободившихся местах новые — может ли быть что-то увлекательнее? Но почему тогда мир не кружится, как сумасшедший, в колесе жизни и смерти, а движется размеренно, порой почти незаметно?

Потому что кое-кто из драконов находит в себе силы противостоять зову.

— Что же держит вас?

Она провела ладонью по моей щеке.

— Страх потери. Сожаление о том хорошем, что всё-таки удалось сотворить. И лень. Много-много лени.

Ушам своим не верю.

— Лень?!

— Она, единственная и неповторимая. Видишь ли, когда дракон окончательно развоплощается, это естественным образом затрагивает не только его Нити, но и близлежащие, а значит, всем остающимся в реальности придётся долго и кропотливо латать образовавшиеся дыры. Я, к примеру, считаю ниже своего достоинства беспричинно доставлять подобные неприятные хлопоты своим соседям. Возможно, когда-нибудь и по взаимной договорённости...

— На меня ты всегда можешь рассчитывать, — без тени улыбки, но и не злоупотребляя торжественностью, пообещала Магрит.

— Хорошая девочка. Правда, выбрала плохого мальчика, — грустно усмехнулась тётушка.

— Я не выбирала.

— А хотела бы выбирать?

Лазурь бездонных глаз даже не вздрогнула. Наверное, потому что шторм сомнений давным-давно утих.

— Нет. Теперь уже нет.

Тилирит мягко привлекла мою сестру к себе и поцеловала в высокий лоб.

— Умница! Так вот, к разговору о мальчике... Когда о его выходке узнают другие, начнётся настоящее веселье.

— Веселье?

— А как же иначе? Мне не придётся скучать, уговаривая не осуществлять своё намерение всех желающих выпороть этого рыжего дурня... А их будет немало!

Женщины удалились на кухню сплетничать о прошлых и грядущих переменах в судьбах мира, не пригласив меня присоединиться к беседе. Возвращаться в комнату не хотелось, выходить в парк под открытое небо — всё равно что подставлять себя под ясный сестринский взор, да и, учитывая объявленную войну, теперь становится небезопасным... Куда же податься, чтобы скоротать время до первого события, которое прервёт напряжённое затишье, опустившееся на Дом Дремлющих стараниями моего любимого кузена? Туда, где тишина и спокойствие не гости, а радушные хозяева.

В детстве библиотека казалась мне невозможно огромной, наверное, потому что до самых верхних полок было не дотянуться никакими силами, а вредные мьюри[8] не желали исполнять ни суровых приказов, ни смиренных просьб, исходивших от меня. Лишь сестра иногда снисходила до младшего брата, но не настолько часто, чтобы удовлетворить моё любопытство полностью. А постоянные отказы лишь в одной половине случаев усиливают тягу к недоступным знаниям, в другой же половине не менее успешно гасят костёр мятущегося сознания. Примерно так случилось и со мной: в какой-то из дней я попросту устал добиваться цели. Решил, раз не подпускаете меня к отдельным книжным полкам, значит, мне и вправду нечего там делать. И, судя по годам, протёкшим с тех пор, решение было совершенно верным, ведь мне и так удалось натворить немало странного, непонятного, пугающего... Причём пугающего в первую очередь меня самого.

Оно и теперь поражало воображение своими размерами, уютное пристанище моего детства и юности. Шкафы всё так же убегали ввысь, к потолку, сейчас прячущемуся в тенях, потому что местные хранители посчитали лишним зажигать свечи. Впрочем, света хватало. Света, льющегося разноцветными ручейками из витражного окна, занимающего почётное место между книжными галереями.

Много-много кусочков стекла, окрашенного и бесцветного, складывались в картину, придуманную и исполненную неизвестным, но явно человеческим мастером. Почему не кем-то из драконов? Потому что в любом детище их лап магия пропитывает собой чуть ли не две трети материи, а в моём присутствии подобное произведение рассыпалось бы прахом. Гномам застеклённые окна вовсе неинтересны, под землёй ведь нет никакого смысла делать прозрачные перегородки между комнатой и пещерой, а будучи на поверхности, городить заборы между собой и свежим воздухом любой подгорный житель считает кощунством. Эльфы не работают со стеклом, потому что переплавка — грубое надругательство над сутью песка...

Это окно делал человек. Рисуя с натуры? Наверняка, потому что витраж изображал драконов.

Синие, чёрные, золотые, жемчужные, изумрудно-зелёные, алые, серебристые, переливающиеся десятками оттенков каждый, они парили, но не на фоне неба, как это напрашивалось и было бы подходящим по смыслу. Нет, витражные драконы парили в пустоте, то ли отделённые, то ли соединённые друг с другом вкраплениями совершенно прозрачного стекла. Через него можно было разглядеть парк или полюбоваться небом, правда, для этого мне в детстве приходилось подходить совсем близко, почти приникать к окну. Но когда мы углубляемся в детали, то перестаём видеть целое, не правда ли?

Драконы парили в пустоте, которая... тоже была драконом. Задержавшись у порога и посмотрев на витраж целиком, теперь я ясно мог увидеть и оценить талант мастера, осознанно или случайно оставившего мне самый наглядный ответ на все вопросы. Жаль только, что он чуточку запоздал. Или нет?

— Что это за место?

Я не звал, но она пришла. Пришла, потому что больше не нуждалась в разрешениях.

Пепельно-серое с голубым отливом платье, повторяющее цвет глаз. Пряди волос отчаянно блестят даже без участия солнечных лучей, и потому их чернота кажется обманчиво неглубокой, прячась под бликами. Шёлк на шёлковой коже... И сталь клинка во взгляде.

— Библиотека.

— Для чего она нужна?

— Здесь хранятся знания.

Шеррит робко скользнула кончиками пальцев по корешкам книг на ближайшей полке.

— Хранилище не слишком-то надёжное.

— Оно было создано для меня.

Серые глаза непонимающе сощурились.

— Для тебя?

— Я не могу получать знания магическим способом. А через Единение сознаний потребовалось бы слишком много сил, да и... Я научился этому совсем недавно.

Если бы она сейчас посмотрела на меня с жалостью, моё сердце было бы разбито вдребезги, но взгляд Шеррит замерцал совсем другими искорками.

— Ты непохож на дракона. Но возможно, ты больший дракон, чем все мы.

— Почему?

Бледно-розовые губы мелко вздрогнули, но уверенно изогнулись улыбкой, разве что чуть печальной.

— Я пыталась тебя убить.

— Я помню.

— А хочешь знать почему?

Я подумал и кивнул, ведь отрицательный ответ и дальше заставил бы мою супругу хранить тайну, так нетерпеливо рвущуюся на свет.

— Когда ты почти сделал мне предложение, в тот самый, первый раз... Я увидела тебя целиком.

— Как это — целиком?

Она заворожённо расширила глаза.

— Ты стоял передо мной, не маленький и не большой, но одновременно... Ты был повсюду. Ты и сейчас такой. Вокруг. Везде. Чтобы дотронуться до тебя, казалось бы, надо протянуть руку, но я чувствую твои прикосновения каждой Нитью своего тела.

Иначе и быть не может. Пустота пронизывает весь Гобелен, любой его участок, даже самый ничтожный, но она и я — единое целое, стало быть...

— Они болезненны?

— Они прекрасны.

Шеррит шагнула ближе, чтобы никому из нас не нужно было тянуться друг к другу.

— Но сначала я испугалась. Глупо, да? Бояться того, чему можно только позавидовать... Всегда вместе. Всегда рядом. Почему это показалось мне страшным?

— Потому что быть рядом — значит делить общий мир между собой. Значит спорить, соперничать, воевать, а война не может быть нестрашной.

— Но наш мир и общий, и...

— И всё же состоит из двух частей, на целостность которых не посягнёт никто из нас, потому что они должны оставаться такими, как есть.

— Я поняла это намного позже, чем следовало.

— Нет, ты успела вовремя.

Тонкие волоски бровей складываются в дуги, почти идеальные, но всё же по каким-то причинам решившие не достигать совершенства. Веера густых ресниц щекочут мою щеку... Нет, не кончиками, а движением воздуха, отделяющего и одновременно соединяющего нас.

— Я боюсь войны.

— Я тоже.

— Но вызов был брошен.

— И я его принял. Не мог не принять.

Она подняла на меня взгляд, чуть испуганный, но понимающий:

— Другого пути нет?

Прозвучало вопросительно, но так, будто ответ заранее был всем известен, а потому не требовал лишних слов.

— Я не смогу вразумить кузена. И его матушка тоже.

— Мать никогда не причинит своему ребёнку вреда, предпочитая переживать всю боль в себе, — сказала Шеррит с такой спокойной уверенностью, будто дома её ждал целый выводок детей.

— Знаю. Это-то и страшно.

— Мой отец для вразумления не годится.

— Пожалуй... Ты уже сказала ему?

Она усмехнулась.

— Он всё понял сам, едва только увидел меня.

— И?

— Хочешь знать, как велик запас его проклятий? — лукаво поинтересовалась Шеррит.

— Разозлился?

— Мм... Его успокоило то, что всё было сделано по правилам. Ты ведь нарочно хотел всё так устроить? Знал, что это будет важным для всех?

— Наверное, догадывался. Но по крайней мере Скелрон больше не жаждет моей смерти?

Моя супруга звонко расхохоталась:

— Он сейчас ходит, задрав нос перед всеми соседями! Потому что наконец-то понял, что родство с Разрушителем — это великая честь.

— Честь ли породниться с Домом, славящимся безумствами своих обитателей?

Она уткнулась носом мне в щёку:

— А ты тоже безумный? Безумный-безумный-безумный?

— И ещё какой!

Но Вуалью пренебрегать не стану, насколько бы сильно ни сходил с ума от горьковатого аромата твоей кожи.

— Так странно... — Она повернула голову, словно желая оглянуться. — Кажется, что мир раскололся надвое. Здесь так спокойно и мирно, а за стенами, стоит только сделать шаг, попадаешь в туго натянутую паутину тревоги и не можешь из неё выбраться... Неужели война всё-таки будет?

— Ты не застала прошлую?

Шеррит коротко повела подбородком из стороны в сторону:

— Я родилась одной из последних в Третью Волну. Тогда всё уже было кончено, оставались лишь раны, требовавшие лечения. Но я пoмню моего отца в те дни... Его рана так и не зажила, а я вижу, сколько бед она причиняет по сей день. И ты видишь. Я буду воевать, если придётся, но видят боги, я этого не хочу!

Я обнял худенькие плечи.

— Не будешь. Я не позволю. Меня хватит на войну со всеми, кто пожелает.

— Но тогда ты...

— Не погибну.

— Мама рассказывала, что тот, прошлый Разрушитель не смог жить, когда всё закончилось.

И ты боишься, что я, убив пару десятков неприятелей, измучаюсь угрызениями совести и тоже решу уйти поскорее? Тот «я» пожертвовал жизнью ради другого существа, уже неживого, но пока что не мёртвого, а это совсем другое дело! Хотя...

Он не согласился бы умереть, если бы не хотел. Если бы продолжал цепляться за жизнь. Если бы не считал свой дар слишком опасным.

— Ты не повторишь его путь?

В серых глазах нет упрёка и никогда не будет, но, Пресветлая Владычица, сколько же в них мольбы! Шеррит разрешит мне всё что угодно. Она простит меня, что бы я ни сделал. Но отказать ей в её просьбе...

— Не повторю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она прижимается ко мне, еле ощутимо и в то же время тесно-тесно, изгоняя последние остатки воздуха из соприкоснувшихся складок нашей одежды.

— Но ты будешь воевать.

Утверждение, с которым невозможно спорить.

— Буду. А тебя не пущу, так и знай.

— Но... Что я тогда буду делать одна?

Всё, чем пожелаешь заняться! Вот только почему вдруг «одна»?

— У тебя не останется свободного времени.

— Не останется? Почему?

Серая сталь глаз ещё не понимает, а изгибы тела, становящиеся всё плавнее и податливее, уже давно обо всём догадываются.

— Ты будешь заниматься моим подарком.

— Подар...

— Хотя больше чем уверен, что это окажется тот ещё подарочек!

Драгоценная, надеюсь, ты не спишь?

«Заснёшь тут с вами», — добродушно проворчала Мантия.

Готовься, скоро твой выход.

«Куда?»

На свет божий. И в свет драконий.

«О чём ты говоришь?»

Тебе я тоже хочу сделать подарок. Или наконец-то оплатить собственные долги перед тобой? Неважно. Но теперь, зная, куда ведёт дорога, я уже не могу остановиться.

«Ты...».

Я ведь могу зачать ребёнка с Шеррит? Даже в человеческом облике?

«Разумеется. Нужно будет принять некоторые меры, но... Ничего невозможного не вижу».

И это будет дракон, драгоценная?

«А кем он ещё может стать? Конечно, дракон».

И ему не повредит то, что он начнёт свой путь с другой ступеньки?

«Потребуется время и силы, но и то, и другое легко найти».

А чья душа вселится в зарождающуюся плоть?

«Чья окажется ближе, это всегда дело случая».

Но не сейчас. Я должен действовать наверняка, потому что другого шанса может не выпасть.

«Совсем запутал бедную старушку...».

Ты говорила, что можешь полностью собраться в самой малой части моей плоти, верно?

«Да, нужно лишь несколько минут и заданное место».

Так начинай поскорее!

«Но...» — начала Мантия и вдруг осеклась, как будто у неё перехватило дыхание.

Не медли, драгоценная!

«Ты... ты хорошо подумал?»

Лучше, чем умею. А может, и вовсе не думал, но мне почему-то кажется, что я прав. Впервые в жизни прав до последней точки.

«Ты понимаешь, что случится потом?»

Я останусь без твоей помощи и защиты. Расскажи об этом Тилирит, пока есть время, ты же успеешь?

«Успею».

Она придумает, что делать дальше. На крайний случай всегда есть «алмазная роса».

«Тебе придётся начинать всё сначала...».

Можно сказать, я это делаю, раз всё же остался в живых. Конечно, хотелось начинать с чистого листа, но можно продолжить и уже начатую книгу. Мне важно знать лишь одно: ты справишься?

«Спрашиваешь! Это легче, чем... чем... чем...»

Не отвлекайся! У тебя слишком много дел и очень мало времени. Лучше попрощаемся!

«До встречи, драгоценный».

Голос Мантии затих, но перед этим словно прошёл по моему телу, с головы до ног. Его лёгкое прикосновение оказалось похожим на поцелуй, с которым мать отправляет маленького сына в постель, желая крепких и красочных снов, но поцелуй, который вернул меня в реальность, был во много раз приятнее.

Взгляд Шеррит, теперь уже не рассеянный, а требовательный, лучился нетерпеливой радостью.

— Это правда?

— Чистейшая.

— Ты хочешь... прямо сейчас? Здесь?

— Нужно ли искать другое место? Ты сама сказала, что тут мирно. Конечно, если тебе не по душе тишина и покой...

Она не позволила закончить фразу, снова накрывая мои губы поцелуем, но я, собрав остатки твёрдости, вырвался из желанного плена:

— Прости, что всё будет именно так.

— Так, как не будет ни у кого другого! — поправили меня.

— У меня есть к тебе просьба.

— Всего одна? — удивилась Шеррит.

— Она немного странная, но... Мне очень важно, чтобы ты её исполнила.

Тонкие брови выжидательно приподнялись.

— В тот миг, когда... Когда всё начнётся, ты должна замедлить время или вовсе остановить. Ты ведь можешь?

— Я и сама подумывала о чём-то подобном... — лукаво изогнулись губы.

— Потом ты узнаешь, зачем всё это было нужно, обещаю. А теперь... У тебя есть иглы?

Шеррит вздрогнула, услышав мой вопрос, но утвердительно кивнула.

— Нам придётся воспользоваться ими. Хотя бы в этот раз. Так надо.

— Как пожелаешь.

Я повернулся спиной и стащил рубашку, но даже не почувствовал сырости воздуха библиотеки, потому что мою кожу тут же накрыло волной горячего дыхания.

Сейчас мы ненадолго расстанемся, мой приручённый зверь. Я скоро вернусь, но пока меня нет, постарайся не шалить сверх меры. И обещай, что искорка, которая вот-вот вспыхнет, не заблудится в твоих просторах. Обещаешь? Приду — проверю, не сомневайся!

Пустота мигнула, послушно прикрывая пасти.

Укол. Игла проходит сквозь плоть так легко, будто я плавлюсь, словно в горне, но прикосновение губ к месту прокола кажется жарче огня.

Укол. Поцелуй.

Укол...

Поцелуй...

Она не торопится, но не потому, что желает сделать мне больно, нет. Шеррит путешествует по моей спине, правда, не так, как требуют правила, не снизу, а сверху, от основания черепа, спускаясь постепенно, медленно и необъяснимо торжественно. Последняя игла занимает предначертанное место, но губы касаются моей кожи как будто в первый раз, и от этого прикосновения жар прорывается через последние укрепления, захлёстывая меня с головой...

Мы уже смотрим друг другу в глаза, зная, что осталось ждать совсем недолго, но страстно желая продлить даже ожидание, такое болезненное и такое сладкое...

Прохлада волос, струящихся по раскалённой плоти, она невыразимо приятна, но сейчас даже чёрные косы кажутся неуместными, мешающими, отвлекающими от чего-то невероятно важного и значимого, и я помогаю им убраться подальше, за спину. Кажется, они повисают в воздухе, так и не коснувшись бёдер Шеррит, потому что их место пока занято моими ладонями, сейчас не способными терпеть соперничество.

Голова то ли пуста, то ли вот-вот разорвётся от мыслей и чувств, и я прошу Шеррит только об одном, прошу всем телом, в такт и невпопад...

Её пальцы впиваются в мои плечи, чуть ли не пронзая насквозь, шея выгибается дугой, радужной, а может, это у меня в глазах пляшут разноцветные зайчики витража, жар, наполняющий нас, становится невыносимым, сливаясь воедино, и вдруг всё замирает.

Но прежде чем время останавливает свой бег, с губ моей супруги срывается крик. Так воины могли бы приветствовать победу после изнурительной и едва не ставшей бесконечной войны, но и сотням, и тысячам глоток никогда не удалось бы исторгнуть столько радости. Безумной, торжествующей, яростной...

И все долгие минуты, отделяющие меня от забвения, я слышу этот крик. Звучащий на одной ноте, но кажущийся прекраснее любой песни подлунного мира. Крик, который однажды будет повторён младенцем, открывающим глаза в первый раз.

Свобода?

Свобода!

По-настоящему она родилась только в темноте сомкнувшихся век, когда Мантия вырвалась из клетки, в которую была заточена собственной волей.

Я не добивался этого нарочно. Я не ставил перед собой такой цели. И уж точно, в те мгновения, когда решение принималось и исполнялось, мои мысли были заняты совсем другими вещами... Или не заняты. Но подсознательно я всё же стремился обрести не клочок, не половину и даже не три четверти свободы, а всю. Целиком. И преуспел в своих стараниях.

Теперь меня не сдерживает ничто, кроме меня самого. Нет вечного надсмотрщика, либо вынуждающего следовать пространным и запутанным советам, либо напрямую командующего всеми моими войсками. Да, мне наверняка будет не хватать помощи, поддержки, молчаливого одобрения или громогласного поношения, но случившееся кажется настолько правильным, настолько своевременным, настолько... Необходимым?

Да, я нуждался в этом. Не просил, не надеялся, не мечтал, но всегда знал, что только такой поворот событий поможет мне почувствовать себя по-настоящему взрослым, а главное, несущим ответственность самостоятельно, без сторонних участников и без разделения ноши. Пусть она стала ощущаться намного тяжелее, нежели раньше, но теперь в моей воле поступить как угодно. Даже скинуть груз с плеч.

А Мантия...

Элрит. Я не отказываюсь от твоих советов, драгоценная, это было бы слишком самонадеянно и слишком глупо, но подари и мне кое-что. Намного менее дорогое, зато невероятно уместное. Подари мне передышку. Ты вырастешь очень быстро, насколько я тебя знаю, и столь же быстро вернёшь себе место, которой занимала прежде, а может быть, поднимешься ещё выше, на это ты способна, как никто другой! Вот тогда и поговорим снова. Обо всём на свете. А сейчас мне так сладостна тишина...

Игл в теле больше нет. Трудно сказать, как давно их удалили, и непонятно, зачем вообще это сделали, я бы, наоборот, не торопился, потому что Разрушитель, лишённый последнего охранника, — опасный противник. Но это их решение, каким бы мотивами оно ни было вызвано. Их решение, за которое я могу сказать «спа...».

Или не могу.

Хорошо, кто-то догадался перенести меня в менее красочное место, чем библиотека, потому что, открывая глаза, я бы попросту сошёл с ума от многоцветья витража. Если голову кружит даже мелкая сеточка кладки огромного купола надо мной, находящаяся так высоко и далеко, что по всем законам мироздания я не должен был вообще видеть, как сложены каменные дуги... Страшно подумать, сколько неприятностей принесли бы более затейливые архитектурные изыски.

Он тёмный, этот купол, и крохотные отверстия, призванные то ли насыщать помещение воздухом, то ли оставленные с иной, неясной мне целью, хоть и пропускают через себя дневной свет, белый и густой, не позволяют разглядеть почти ничего. Но я всё равно вижу. И кажется, если сделаю над собой совсем небольшoе усилие, увижу то, что находится за куполом. То, что таится в небесах и на изнанке небес...

Бррр! Хватит пялиться в потолок. Может, если переведу взгляд на более близкие предметы, зрение успокоится и перестанет беспечно скакать с уровня на уровень?

Подниматься было трудно. Хотя бы по той причине, что у пространства, окружающего меня, не было ни верха, ни низа, ни других сторон. Вернее, мои ощущения никак не могли разобраться, что считать чем, и только с ...надцатой попытки согласились признать «верхом» ту часть тела, где расположена голова. Правда, потом пришлось долго размышлять над тем, как быть с окружающей действительностью, будет ли она считаться верхом, если находится рядом с моей головой, например, когда я лежу. Но договориться с самим собой всегда проще, чем с кем-либо, потому что в конце концов на себя и своё мнение можно плюнуть, а вот на других плевать не рекомендуется: получишь в ответ кое-что похуже.

Итак, из чего состоит сейчас мой мир? Кровать, поставленная ровно в середине огромного круглого зала. Чтобы добраться до любой из стен, нужно сделать не менее полутора сотен шагов, и скорее всего за пределами странной спальни находится великое множество других комнат, больших и маленьких. Это где ж построили такую громадину? Здешние Нити сплетены редко, тогда как в Драконьих Домах Гобелен настолько плотный, что почти невозможно почувствовать промежутки. Значит, сие место располагается в подлунном мире. Свет белый, воздух... сухой? Да, пожалуй. Каменному строению приличествует сырость и прохлада, a здесь довольно тепло, даже не требуется накрываться одеялом. Меня поэтому и не укрывали? Или... Эта труха на полу, наполовину забившая швы между плитами, откуда она?

Мягкая, похожая на обрывки ниток и что-то вроде пуха. Она же покрывает постель, и весьма толстым слоем... Да, одеяла были. Но недолго, как и моя одежда, которой вовсе не наблюдается ни на мне, ни поблизости. И если чуточку разгрести труху, можно увидеть, что сталь и дерево кровати изъедены многочисленными бороздками и ходами, словно здесь завелись прожорливые и не брезгующие ничем жучки. Да и под кроватью пол несколько... обшарпанный. Впрочем, могло ли быть иначе? Пока кота нет в доме, мыши веселятся всласть. Но больше разрушений не будет, ведь я вернулся.

А тот, кто устроил моё ложе, умён. И хорошо осведомлён о моих странностях, потому и выбрал место закрытое, но достаточно просторное, чтобы беснующаяся Пустота не смогла добраться до остова и подвергнуть опасности мою жизнь и жизнь тех, кто находится рядом. Тётушка постаралась, снабдив нужными знаниями? С неё станется. И хотя не слишком приятно сознавать, что твои секреты стали известны кому-то стороннему...

Дверь в одной из сторон зала зашуршала по полу, открываясь и пропуская посетителя, нагруженного ворохом тряпья, которое мешало разглядеть половину фигуры и лицо пришельца, пока не было скинуто на пол у кровати.

Синие, как грозовые тучи, глаза. Сине-чёрные пряди прямых волос. Снежно-белая мантия. Странно, Майрон никогда не любил этот цвет.

Майрон?

— Вижу, я напрасно напрягался: ты проснулся и мог бы притащить всё это сам.

Любезности в голосе не слышится, но и враждебности нет, словно я — лишь скучная обязанность, не более того.

— Всё равно спасибо.

Он не отвечает, разворачиваясь и направляясь к двери. Мне не особенно хочется сейчас с кем-нибудь разговаривать, да и встреча с братом через столько лет располагает к беседе только при двух условиях: встретился не я и встретился не с Майроном. Но мой новый мир требует определения, поэтому придётся задавать вопросы.

— Что это за место?

— Посмотри сам, и поймёшь.

Я накидываю на плечи покрывало и следую за Майроном. Дверь выводит нас в длинную каменную галерею, опоясывающую широкий и совершенно пустой внутренний двор, но мы не останавливаемся. Каменные плиты гулко вторят нашим неторопливым шагам. А куда торопиться? Майрон наверняка ходил этой дорогой сотни раз, а мне даже немного боязно открывать мир заново. Боязно и желанно.

Серо-жёлтый с вкраплениями прозрачно-белого — этот цвет повсюду. В кладке галереи, в мощёной мозаике двора, в воздухе, который мы вдыхаем. И даже небо такое же, скрытое жарким маревом. Жарким... И ещё до того, как галерея выходит наружу, я понимаю, в какой части подлунного мира проснулся.

Пустыня. Опасная, коварная, своенравная, но по большей части равнодушно взирающая на пересекающие её караваны. Что толку злиться или ненавидеть слабых людей, на свой страх и риск отправляющихся в путь по барханам, и днём и ночью одинаково обжигающим душной лаской? Не пройдёт и часа, как любой след, оставленный на колючем ковре, сотрётся. И пусть песчинки не вернутся на прежние места, они так похожи друг на друга, что и родная мать не заметила бы подмены.

Пустыня, вечно одинаковая и всё же с каждым временем года, с каждым часом суток неуловимо меняющая свои краски: вечером она медленно начнёт надевать сиреневый траур, а утром зарумянится от лучей восходящего солнца, как от первого поцелуя... Её нужно любить, чтобы жить рядом с ней или в ней. И Майрон любит, это видно по каждой чёрточке его сурового лица.

Любит, как...

— Почему ты?

Он прекрасно понял мой вопрос даже недосказанным.

— Потому что, каким бы важным оно ни было, это прежде всего дело нашего Дома.

— И только?

— Здесь ты не причинишь никому вреда. Больший вред уже невозможен.

Майрон собрал в ладонь песок, осевший на перилах галереи, и нежно сдул обратно, на подступающие к стенам замка барханы.

— Ты любил её?

— И люблю.

— Как это случилось?

— Наверное, она была слишком увлечена. Очарована важностью данного поручения. Она ведь оказалась едва ли не самой юной из всех нас, но самой серьёзной, и, как бы то ни было, Совет не мог сделать лучший выбор. Хеллерит сияла от счастья, когда уходила. Конечно, она должна была вернуться, но Нити вдруг начали рваться быстро-быстро... Ей понадобилось принимать решение, а времени на раздумье или просьбы о помощи не оставалось... Она всё ещё со мной и останется со мной целую вечность, но не ту, которую мы оба видели в своих мечтах.

Он улыбнулся и следующую горсть песка поймал на лету.

— Ты винишь кого-то?

— Это было бы слишком просто, приятно, не скрою, но трусливо. Нет, так сложились обстоятельства.

— Ты не пытался их... изменить?

Майрон повернулся ко мне, и грозовое небо его взгляда осветила молния грустной улыбки:

— Хочешь спросить, не пытался ли я сам уйти?

— Э-э-э... Вроде того.

— И доставить хлопоты помимо всех прочих собственной сестре и отцу? Хороший сын и брат никогда так не поступает.

Я вспомнил свои поспешные решения, слава богам, так и не воплощённые в жизнь, и почувствовал, что краснею, но Майрон или не заметил, или сделал вид, что не замечает моего смущения.

— И потом... Она ведь всё ещё жива, а значит, надежда остаётся. Хотя бы несбыточная.

Хочется помочь, но как? Всё, на что я способен, лишь разрушить Нити обоих. Правда, если постараться, разрушать можно медленно и осторожно, предоставляя участку Гобелена достаточное время на заращивание проплешин. Но ещё потребуется заранее получить согласие всех сторон, потому что наблюдения и некоторого участия всё равно не избежать, и лучше, если они будут добровольными и осознанными. А сама штопка — дело нехитрое, нужно всего лишь объяснить Мантии цель и средства, дальше она сама займётся...

Мантия?! Но её больше нет!

«Кх... Кхррр... Хррммм...».

Кто-то прочищает горло? Прямо в моём сознании?

«Штопка — это не ко мне. В жизни не сделал ни одного стежка и даже пробовать не буду».

Голос.

Чужой.

Незнакомый. Хрипловатый. Жёсткий, как подгоревшая хлебная корка. Но самое странное...

Мужской!

Ты вообще кто?!

«Дурацкий вопрос. Если ты слышишь меня, а я слышу тебя, то Эли оказалась права во всех своих безумных теориях».

Ты — моя Мантия?

«Другие варианты имеются? Или перестанем валять дурака и начнём приспосабливаться друг к другу?»

Я вовсе не...

«Эли предупреждала, как с тобой сложно, и сетовала, что у меня слишком малый опыт в воспитании детей, но теперь уже ничего не попишешь. Будем дружить или повоюем?»

Последний вопрос Мантия... или теперь уместнее называть ЕГО Мант, задал с весьма нездоровым воодушевлением, которое заставило меня отправить матушке несколько беззвучных проклятий. Кого она мне подсунула вместо себя? Что за отчаянного вояку?

«Ну так что, мир?»

Мир.

«Не слышу искренней радости».

Мне надо привыкнуть.

«О, разумеется! Ведь в каком-то смысле мы с тобой ближе, чем супруги в одной постели».

Ещё чего не хватало! Делить ложе одновременно с Шеррит и с этим... Даже не знаю, с кем?!

«Ощущения могут получиться незабываемыми», — ухмыльнулся незнакомец, вольготно расположившийся в моём сознании.

Ощущения?! Ну, матушка, попадись мне только... Твоё счастье, что ты ещё не появилась на свет!

Песчинки слетели с парапета, хотя не было ни единого дуновения ветерка, закружились вихрем, поднимаясь всё выше, и прянули в стороны, освобождая путь невысокой рыжекосой зеленоглазой женщине, по случаю путешествия в тёплые края окутанной волнами золотисто-розовых кружев.

— Доброго дня, мальчики!

Тётушка Тилли, довольная, как кошка, истребившая то ли полчища мышей, то ли все запасы сливок в доме.

— Чему обязаны вашим визитом, драгоценная? — без удовольствия осведомился Майрон.

— Обязан лишь один из вас, — хищно улыбнулась Тилирит. — Конечно, такую весть следовало бы оставить на долю того, кто всё и осуществил, но у меня в кои-то веки не хватило терпения!

Тётушка подошла ко мне, привстала на цыпочки и шепнула в моё ухо одними губами:

— У неё твои глаза.

Мир превратился в пыль, мешающую и вдохнуть, и выдохнуть. Ещё немного, и я бы решил, что сам научился останавливать время по собственному желанию, но голос в моей голове тоже не умел и не хотел ждать.

«Спроси, она по-прежнему любит встречать рассвет на обрыве балкона, облачённая в одно лишь дыхание ночного ветра?»

Вот ещё, спрашивать такую...

«Гадость?»

Глупость! Я не в тех отношениях с Тилирит, чтобы заводить разговор о её личных пристрастиях.

«Зато я как раз в тех самых».

В тех...

И прежде чем мне удалось сообразить, что имелось в виду, я выпалил:

— Ты по-прежнему встречаешь рассвет на балконе... мм... без одежды?

Тётушкины глаза застыли непроницаемыми щитами, но в следующее мгновение по схваченному морозцем болоту прошли трещины, ледяные осколки встали на дыбы, заискрившись всеми цветами радуги, и я понял, что со свободой всё-таки придётся повременить.

Но ты ведь подождёшь меня, драгоценная и недоступная?

Примечания

1

«Жители Южного Шема горячи нравом и изменчивы настроением, как барханы Ар-Мадай-ны, недаром среди этого народа родилось и ещё родится множество знаменитых воинов и искусных бойцов. Но жар пустыни способен испепелить всё живое, и только на избранных богами клочках земли цветут сады и пасутся тучные стада. Посему издревле народ Южного Шема разделился на воителей и торговцев, ведь любую вещь на свете можно или взять силой, или купить. И в своих торговых делах южане ничуть не уступают хваткой воителям, потому искусство мены товаров и называют Золотой охотой... Главное божество торгового Юга — Карун, покровительствующий продающим и покупающим, алтари в его честь можно найти в самом глухом углу, в самом затерянном месте пустыни. Но если зайти за любой такой алтарь, неважно, пышный или скромный, на его обратной стороне всегда увидишь чёрный лик Кейрана. Эти божества — единокровные братья, вместе, в один и тот же миг вышедшие из чрева Фахийи, матери матерей, и Кейран столь же пристально наблюдает за торгующими, как и его брат, но совсем с иной целью. Он терпелив и, как говорят южане, рано или поздно дожидается своего: заключения сделки, в которой одна сторона принимает все условия другой без споров. И души тех, кто по незнанию или умышленно попал в кабалу миирта — неравного соглашения — после смерти тел поступают в вечное услужение Кейрану...»

«Бытописания земель, великих и малых», Большая библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал

2

Yerrh Ssa’vaii A’hen-na Rohn! — традиционное приветствие народа гройгов, использующееся в самых торжественных случаях и только среди своих. Дословно означает «Да грядёт Разрушитель по начертанному пути!» Ответом на него всегда служит «Ssa’vaii» — «Да грядёт».

3

Грийс — мелкое кровососущее насекомое, местом своего кормления избирающее козью шкуру.

4

Дословно — «хозяин». Слово происходит из Старшего Языка, а его истинный смысл теряется во мраке веков. Доподлинно известно лишь одно: этим титулом удостаивают только того, кто способен нести на себе груз ответственности за чужие судьбы, ибо быть «хозяином» — значит не «властвовать», а «владеть».

5

«...Любой владыка, повелевающий хоть крохотным городком, хоть могучей империей, всегда стремится воздвигнуть вокруг себя неприступные стены, способные защитить его как от возроптавших подданных, так и от алчных соседей. Но самый крепкий камень крошится, самая лучшая сталь тупится, и только люди в стремлении своём верно служить повелителю могут оказаться надёжнее камня и стали. Владыки Южного Шема испокон времён взращивают рядом с собой свою опору и защиту, которая недаром носит название Молочной стражи. И горе тому, кто дерзнёт улыбнуться, услышав эти слова, ибо они рассказывают не о молоке, ещё не обсохшем на губах, а о том, что воины делили с владыкой, которому они призваны служить, одних и тех же кормилиц. Кровь часто скисает в жилах родственников, отцы губят собственных детей, дети восстают против отцов, но братья по молоку, вскормившему их, никогда не предадут друг друга...»

«Бытописания земель, великих и малых», Большая библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал

6

Эс-Син — крупный торговый тракт, большей частью проходящий по берегам реки Син в Южном Шеме.

7

«...переводится со Старшего Языка как «последний всплеск крыльев». Так именуется последовательность действий, предпринимаемых для ухода из жизни по каким-то веским причинам. Помимо духовной смерти и полного физического развоплощения Уходящего-За-Порог вызывает значительные разрушения в окружающем пространстве. Поэтому не стоит находиться рядом с тем, кто призывает Нэгарру: помешать всё равно не сможете, а пострадаете весьма чувствительно»

«Практики магические и не-магические, или Инструментарий Хранителя», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Архив

8

Мьюр — в мужском роде, мьюри — в женском. Подвид домовых. Приставлены к хозяйству Драконьих Домов. Непревзойдённые повара и библиотекари.

Content

Вероника Иванова
Право быть

Часть первая Туман, слепящий души

Часть вторая Сначала и заново

Примечания