Колосов Марк

Люди и подвиги (Рассказы)

КОНВОИР

Бескрайняя безлесная степь. Солнце стоит над головой. Медленно пересекают степь два человека. Позади идет высокий коренастый сержант с ружьем наперевес, круглолицый, с полными губами. На его пепельно-смуглых щеках, густых ресницах и бровях, на чуть припухших веках тонким слоем легла серая дорожная пыль. Впереди плетется сухощавый низкорослый боец без оружия.

Вместо пилотки на голове у него треуголка из газетной бумаги.

Гимнастерка без пояса. На ногах ботинки и обмотки, выгоревшие от солнца. У бойца отсутствующий взгляд, щеки давно не бриты, редкая бородка клинышком упрямо вздернута кверху.

— Да прибавь ты хоть малость шагу, лихо мое! — упрашивает его сержант.

Заметив нас, оба приостанавливаются.

— Товарищ командир! — приняв подтянутый вид, обращается ко мне сержант. — Разрешите доложить: конвоир особого отдела штаба армии сержант Горбань, веду арестованного. Дали направление на Малиновку, а там никого нет. Куда передвинулись, никто не сказывает.

Он протянул мне пакет с красными сургучными печатями.

Я прочитал адрес. Я направлялся в воинскую часть, которая также передвинулась в неизвестном направлении. Обстановка на фронте изменилась. Немецкие войска вклинились в нашу оборону. Угроза окружения нависла над полками. Сержант, видимо, понимал это.

— Куда же теперь с ним, товарищ командир? — шепнул он, брезгливо посмотрев на арестованного. — Кто его знает, что за птица-шпион или диверсант? Третьи сутки иду. Он дрыхнет, а я глаз не смыкай.

Края синего, безоблачного неба накрыла грозовая туча. Ветер неожиданно усилился. С хутора донеслось протяжное мычание.

Пропылило стадо. По обеим сторонам дороги, низко опустив головы, шагали старики в соломенных широких шляпах. Рядом с ними шли девчата. Далее тянулись длинные, запряженные белыми быками мажары, в которых на электрических подойниках и сепараторах, окруженные детьми, сидели старухи со скорбным видом.

Возле нас остановилась пожилая женщина. Она тянула за собой на веревке поросенка. Поросенок упирался. Женщина смахнула тыльной стороной ладони пот, выступивший на ее разгоряченном лице, медленным движением руки поправила волосы и, обращаясь не то к нам, не то к самой себе, горестно воскликнула:

— Господи, хоть на куски его режь! Само правление распределило поросят по дворам, а он не идет. Изжарить, что ли, его, проклятого? Так ведь комом поперек горла станет. Колхозный, грех его есть!

— Какое же будет ваше распоряжение? — озабоченно спросил конвоир.

Я вскрыл конверт и прочитал бумагу. Это была выписка из постановления армейского трибунала. Дело по обвинению бойца Лодыжкина в самостреле. Следствием по делу установлено, что самострела не было, ранение произошло из-за небрежного обращения с оружием. Суд оправдал Лодыжкина, а за небрежное обращение с оружием ему предстояло понести взыскание по прибытии в свою часть.

Я зачитал приговор суда вслух. Лодыжкин, приподняв бороду, уставился на конвоира. Лицо его выражало удовлетворение.

— Я объяснял ему, да он не верил, — сказал Лодыжкин, кивая на сержанта.

— Вот дела каковы! — усмехнулся конвоир.

— Отпустить бы его надо! — сказала женщина.

— А расписка? — строго возразил конвоир.

— Какая же тебе еще нужна расписка? — удивилась женщина.

— Расписка, что его приняли от меня, вот какая! — поглядывая в мою сторону, сказал конвоир.

Пошел дождь. Конвоир и арестованный посмотрели по сторонам. Колхозница указала им на свою хату, стоявшую неподалеку от дороги, и попросила затащить туда поросенка. Лодыжкин выполнил ее просьбу. Затем он и конвоир уселись на крылечке под навесом. Конвоир, уткнув голову в согнутые руки, мгновенно заснул.

— Ты чего сидишь? — спросила женщина арестованного. — Свободный человек, иди куда хочешь!

Лодыжкин укоризненно посмотрел на нее и покачал головой.

— Удивительно, как вы рассуждаете, гражданка. Я уйду, а он? — кивнул он в сторону конвоира. — Он отвечать будет. А кроме того, вы это учитываете или нет, "что человек не спал третьи сутки?

Дождь перестал. Прояснилось небо. Блеснуло солнце. Посвежел воздух. Конвоир глубоко вздохнул, встал, туго затянул ремень и, улыбаясь, сказал Лодыжкину:

— Ну, пойдем, лихо мое! На вот тебе гранату! В случае, наткнемся на противника, — ты уж кидай как следует!..

И они тронулись в путь. Размокшая земля мешала им идти. Ноги увязали в Черноземе. Кончиком штыка очищая прилипшую к сапогам землю, конвоир горестно заметил:

— Родная земл. я! Не отпускает!

Колхозница смотрела им вслед застывшим взглядом. Поросенок вырвался из ее рук и помчался стремглав к свиноферме.

В то же время где-то вблизи раздался оглушительный треск, потом скрежет, будто отдирали над головой железную крышу, затем грохот, будто по железу кто-то пробежал.

На гребне высоты показались маленькие серые фигурки. Когда они встали во весь рост, сержант крикнул Лодыжкину:

— Кидай гранату!

Лодыжкин метнул гранату в группу немцев.

— Молодец! — сказал сержант.

Огонь нашей артиллерии прекратился. Мы присоединились к контратакующим стрелкам, перебегавшим редкой цепью из села через дорогу, в степь, навстречу наступающим цепям противника.

1941

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Все говорят о героях, смелых, отважных, находчивых. Они выходят один на один против танка и взрывают его связкой гранат,

они выкатывают пушки на открытую позицию и поражают цель прямой наводкой, они протаранивают фашистские самолеты, взрывают фашистские склады и поезда, снайперской стрельбой выводят из строя вражеских офицеров.

Кто же ты, что не оказался в числе этих людей?

Разве страна не учила тебя читать и писать? Водить трактор?

Строить и стрелять в цель?

Советский человек! Я долго смотрю в твои глаза-они не обманут. И я говорю: да, ты не герой, но ты можешь и должен быть героем.

Я сурово одергиваю тех, кто, насмешливо разглядывая твой наряд, подшучивает над тобой:

— Ишь, тоже явился из окружения в драпмундире!

На тебе нет шинели, нет знаков различия, нет эмблем.

Лицо твое осунулось, исхудало, борода не брита, но внешность твоя вводила в заблуждение лишь наших недругов.

Вдали от проезжей дороги ты шел, зная, что враги боятся наших пространств. Ночью входил в село, стучал в дверь, прислушивался. Уходил, если до твоего слуха доносился звук кованого сапога. И стоял, ожидая, если ухо твое различало поступь женщины или ребенка.

Щелкала щеколда. Женский голос окликал тебя. От того, как относились к твоей просьбе, зависело решение. Ты ночевал или. шел дальше, в другую хату, или опять в стог, в скирду, в балку.

Осторожный и чуткий, ты разведывал дороги и сердца встречных людей. Ты действовал на ощупь, но не вслепую.

Часовой стоял на посту. Патрульный ходил взад и вперед по сельской улице. Тень человека мелькнула вдали от него. Хриплый горганный окрик, сухой треск винтовочного выстрела. Но ты уже далеко.

Я — миллионный советский боец: пехотинец, танкист, артиллерист, летчик-прислушивался к твоим шагам, слышал биение твоего сердца.

Я ждал тебя.

Нечаянно ты натыкался на немецкий патруль. Тебя останавливали, допрашивали. Ты отвечал спокойно, потому что в мыслях твоих было одно настойчивое желание-прийти к своим.

Ты говорил громко или тихо, покорно или требовательно, но ты твердил одно.

В одежде колхозника — ты колхозник, мобилизованный на окопные работы.

В одежде блатного, с лицом, вымазанным сажей, в кепке, сбитой набекрень, ты подталкивал застрявшие грузовики. Щеки твои раздувались от нарочитого усердия.

Усталый и продрогший, ты спал в опустевшем колхозном сарае, в хлеву, сохранившем запах колхозного стада, в конюшне, в которой еще не выветрился лошадиный навоз и пот, в заброшенном шалаше колхозного сада.

С зарею ты возобновлял путь.

Замедляя шаг у виселицы, обнажая голову перед повешенным, ты не задерживался.

Высоко-в небе ты видел сверкающие очертания советского самолета. Он передавал тебе мой наказ:

— Не мешкай!

И ты спешил.

Фашист гонялся за рябой курицей, кричал на женщину.

Как изменилась знатная доярка! Тусклое, уныло-безразличное выражение застыло на ее лице. Трудно догадаться, что не так давно она улыбалась с портрета на стене колхозного клуба.

Безжизненно опущены теперь ее проворные, нетерпеливые руки.

Ты бы хотел пожать их, но руки твои стосковались по оружию.

Сердце истомилось желанием вернуться в строй.

О, радость пехотинца! Стремительным броском идти в атаку вслед за танками, вышибать противника из селений, видеть счастлизые улыбки стариков, женщин, детей-может ли быть большее счастье?

О, радость артиллериста!

Заряжать орудие, посылать огонь туда, где укрылся противник.

С наблюдательного пункта проверять точность попадания снарядов. Видеть восторженные лица пехотинцев, слышать, как они называют твое оружие именами любимых женщин, но чаще всего «Катюшей».

О, радость зенитчика!

В гибких кустах акаций высматривать коричневых птиц, вонзить в самое сердце хищника зенитный снаряд. Видеть, как заметались расстроенные косяки «хейнкелей» и «мессершмиттов».

О, радость танкиста!

С грохотом проноситься по полям и дорогам, давить гусеницами вражескую пехоту. С отметинами от пуль, мин и артиллерийских снарядов двигаться вперед.

О, радость связиста!

Выстукивать вереницы цифр. Превращать их в стройные и ясные распоряжения. Прокладывать кабель под огнем врага. Восстанавливать разрывы телефонной линии. До последней минуты оставаться на своем узле.

О, радость военачальника!

Задумать смелую операцию. Трезво оценивать обстановку.

Найти уязвимое место противника. Знать, что он хитрый, но ты хитрее его. Направить его на ложный след. Видеть, как он идет на приманку. Выбрать время для решительного удара.

О, радость политработника!

В решительную минуту всегда быть с бойцами. Вникать в самые сокровенные думы бойца. Пользоваться доверием, любовью.

О, радость врача, инженера, сапера, водителя машины, повозочного, подносчика патронов, медсестры, корреспондента, повара, почтальона!

Линия фронта в твоем воображении была красивее всех линий на света. И одежда красноармейца, стоящего на боевом посту, казалась тебе нарядом, лучше которого ничего не было и нет.

Ты перешел эту линию. Слезы радости душат тебя. Бойцы удивляются: что это за бородатый старик, лезущий целоваться? Может быть, это переодетый шпион?

— А ну, папаша, без дураков, говори пропуск!

Ничего, не расстраивайся, старина! Это только в стихах поэты описывают подобные встречи как сплошные объятия. Вспомни, что еще на школьной скамье ты выучил священное слово-бдительность.

Я не обещаю тебе торжественных встреч, даже когда ты придешь в свою часть, увидишь людей, которые тебя знали, видали тебя в бою.

Нежный, суровый, великодушный, требовательный, я обещаю тебе только одно. Я разделю с тобой только одну радость-радость борьбы под советским стягом, стягом серпа и молота, стягом победы.

И покуда сердце народа бьется для всех нас, его дочерей и сынов, оно одинаково будет согревать меня и тебя.

1941

ПОЭМА О ТОПОРЕ

Красноармеец Овчаренко вез патроны. Обыкновенный парень из украинского села. Когда он родился, то заявил о себе таким жизнерадостным криком, что родительница испугалась. В селе были немецкие оккупанты. Кайзер Вильгельм в восемнадцатом году захватил Украину и привел к власти гетмана Скоропадского.

Новорожденный не знал об этом, не понимал, что в оккупированной местности крестьянский сын должен себя вести смирно.

"Роженица удивилась, когда вслед за первым криком ее младенца с улицы донеслись восторженные голоса мужчин, женщин, детей. Кто-то растворил окно, и в горницу ворвались звуки песни.

Человек с саблей через плечо снял звездный шлем, тряхнул чубом и, бережно прижав к груди крохотное существо, воскликнул:

— Ликуй, хлопец, ты родился свободным!

К горлу роженицы подступили слезы. Сердце ее замирало. Она плакала и улыбалась.

Под счастливой красной звездой родился ее Митя. Когда он подрос, отец научил его владеть топором. В долгие осенние вечера и в зимнюю стужу каких только историй не наслушался о топоре Димка. Один раз все село взялось за топоры. Сильно дос&- дили кайзеровские вояки. На всю жизнь запомнил Дима этот рассказ о том, как полыхал народный гнев.

— Такая была рубка, что только держись! — заключил отец, и глаза его озорно поблескивали.

Когда Дмитрий Овчаренко стал красноармейцем, Родина вооружила его самым совершенным оружием. Он овладел им, но после ранения его временно перевели повозочным на склад боеприпасов. Тут он вспомнил о топоре. Красноармеец всегда возил его с собой. Рядом с топором лежали гранаты.

И однажды топор выручил повозочного. Был жаркий летний день. Южное солнце высоко стояло в небе. Красноармеец вез патроны. Там, за кромкой леса, вдалеке от полковых тылов — передовая. Там его товарищи ведут огонь по неприятелю. Красноармеец знал, какая сила заключена в ящиках, что лежали под брезентом в его повозке. Он весь был проникнут ощущением важности своего дела.

Пыльная дорога привела к околице села. Едва повозочный поравнялся с крайней хатой, как из-за поворота дороги показалась машина. В кузове сидели вражеские солдаты. Машина резко затормозила. Из кабины выскочил офицер.

— Рузки сольдат, хальт! — гаркнул он. — Ты есть окружен. Высоко руки!

Овчаренко поднял руки.

"Так вот они какие…" — мелькнуло в его голове, и в душе его не было страха. Он сделал вид, будто не может прийти в себя от растерянности, и это выходило у него так естественно, что фашисты рассмеялись.

Офицер направился к повозке, приподнял брезент и, нагнув голову, стал рассматривать ящики с боеприпасами. Видно, не терпелось ему узнать, какое оружие везет этот русский увалень на передовую.

Быстро извернувшись, Овчаренко достал из передка повозки топор и, размахнувшись, вонзил его в фашиста.

Смех в кузове сразу прекратился. Не успели гитлеровцы соскочить и броситься к нему, как Овчаренко кинул в них одну за другой три гранаты.

Затем он деловито подсчитал трупы, снял с убитого офицера планшет с картой, вытащил из внутреннего кармана офицерского кителя бумажник, а из кобуры пистолет. Немного времени потребовалось ему, чтобы собрать трофейные автоматы и солдатские книжки. Все это он аккуратно сложил в свою повозку и доставил командиру батальона. Тот сказал:

— Спасибо, товарищ Овчаренко! Есть у тебя ко мне просьба?

— Есть, товарищ капитан! — ответил повозочный. — Прошу вернуть меня в пулеметный взвод. Давно хотел просить об этом, но не решался: вдруг вы подумаете, что я своей работы повозочного стыжусь!

Если вы, читатель, пожелаете теперь увидеть Овчаренко, то, приехав в часть, где он служит, спрашивайте не повозочного, а пулеметчика Дмитрия Романовича Овчаренко. Кстати, знайте-он представлен к званию Героя Советского Союза.[1]

1941

Я ЭТО СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ

А теперь я расскажу о том, что произошло в армянском селе Большие Салы под Ростовом.

Это рассказ о злодейском убийстве трех женщин и одного юноши.

Женщина с черными, как смоль, вьющимися волосами, чистым смуглым лицом, за полуоткрытыми губами видны ровные полоски белых зубов. Лицо это не смогли обезобразить ни запекшаяся кровь, ни ссадины, ни сама смерть.

Девушка вылитый портрет матери. Только губы чуть полнее, выражение рта решительнее. Брови сведены в одну нитку. Лоб нахмурен.

Третья-худенький подросток, она закрыла личико ручонками в ожидании выстрела. Не могла смотреть в лицо убийцам.

И красноармеец. Юноша с высоко поднятой головой и стиснутыми зубами.

В бою под этим селом он был ранен. Танк противника с простреленным перископом и подбитой гусеницей — вот цена, которую^ он взял за свое ранение. Обливаясь кровью, он дополз до крайней хаты и постучал в дверь. Необычайное напряжение сил, огромная потеря крови лишили его в этот миг сознания.

Когда он очнулся, девичья рука гладила голову. Слезинки падали ему на лоб, обжигали его.

— Мы тебя не отдадим! — услыхал он над собой чьи-то тихие слова.

В забытьи юноша не различал красок дня и ночи, смены голосов и рук, которые заботились о нем.

Однажды он прижал к груди руку пожилой женщины и сказал:

— Мама, мама моя!

И женщина, не отнимая руки, всхлипнула и, поднеся платок к глазам, сказала:

— Чего тебе, сынок?

В другой раз он, держа в руке пальцы девушки, назвал ее чужим именем. Она откликнулась на это имя:

— Да, да, это я, милый!

— А где ж сестренка? — спросил раненый. И другая засияла над ним своими карими лучистыми глазенками.

— Я здесь, братик! Выпей молока, не то я рассержусь.

В конце ноября 1941 года их вывели на улицу и расстреляли.

Было холодное зимнее утро. Тучи заволокли небо. Дул сильный ветер. Падал снег. В степи вихрилась поземка.

Им разрешили надеть зимнюю одежду-теплые платки, фуфайки, валенки.

Староста уже пригнал к месту казни стариков, женщин и детей.

Красноармеец не мог идти. И женщины, обняв раненого, помогли ему спуститься по ступенькам вниз.

— Дедушка, она училась со мной в одном классе, — послышался в толпе прерывистый возглас.

— Она закончила свое образование! — глубоко вздохнул в ответ старик.

Раздался оглушительный залп, и все упали. Еще залп, и в сумрачной толпе послышался душераздирающий плач.

— Так будет с каждым, кто осмелится скрывать у себя русских солдат! объявил обер-лейтенант.

Староста, расправив бороду, подошел к трупам.

В толпе закашляли, запричитали, закряхтели.

— А ну, расходись! — гаркнул староста. — Еще насмотритесь.

Приказано не хоронить. Расходись, жители!

И люди, низко опустив головы, пошатываясь, разбрелись.

Вот рассказ о том, что произошло в армянском селе-Большие Салы под Ростовом.

Я это свидетельствую.

Я видел эти мертвые тела, когда наши войска вошли в село. Их имена после войны запечатлела мраморная доска на сельском Доме культуры рядом с именами фронтовиков односельчан, не вернувшихся с войны. Имя рядовой колхозницы Исхуки Мацуковны Берберян и ее дочерей Вартитер и Аракси.

Вартитер была комсомолкой. Окончив, техникум культурно-просветитеЛьной работы в Ростове, она заведовала в родном селе библиотекой, руководила клубной самодеятельностью.

Фамилия Берберян по-русски означает Богатыревы.

1941

КОМСОРГ РУДЫХ

После оглушительной бомбежки Рудых не узнал местность: горы рыхлой земли веером вздымались над гигантскими, похожими на вулканические кратеры воронками. Оглохшие от разрывов бойцы выглянули из окопа. И первое, что они сделали, — посмотрели назад: цел ли город? По-прежнему виднелись очертания его белых зданий. Только после этого бойцы стали рассматривать друг друга. Их лица и гимнастерки были запачканы землей, но никто не пострадал, это было поистине удивительно.

— Что, взял, барбос? — устремив взгляд в небо, подбоченясь и торжествующе улыбаясь, крикнул высокий молодой связист Ратников вслед удаляющимся самолетам.

Но тут все обратили внимание на горизонт. "Танки!" — крикнул кто-то. Некоторые бойцы побледнели. Заметнее всего испуг отразился на лице Ратникова.

Рудых успокаивал бойцов. Он был родом из Сибири, работал там в селе на тракторе. Он был старше остальных бойцов, приземист, коренаст, брови его выцвели от степного солнца. Губы тонкие и плотно сжатые, что придавало его круглому лицу сосредоточенное выражение.

Да, он оказался старшим среди этой разношерстной группы бойцов — связистов и разведчиков разного рода войск, которые до неприятельской бомбежки находились в ничейной полосе, а затем укрылись в оставленных пехотой окопах, чтобы переждать бомбежку, длившуюся пять ночей и дней, и присоединиться к своим.

— На танках черно-красные флажки! Видите, развертываются…

Один идет прямо на нас! — послышался чей-то возглас.

Раскачиваясь, как корабль во время килевой качки, будто кланяясь и осторожно обходя воронки, танк подошел к окопу. — Бойцы затаились. Приподнялся люк башни, и оттуда ^показалось длинное смеющееся лицо. Помахав рукою в кожаной перчатке, танкист крикнул:

— Здравствуй, рус! С праздничком вас!

Не получив ответа, он скрылся, как скрывается улитка в своей раковине. И через несколько секунд танк изрыгнул пламя.

— Молчите! — сказал Рудых. — Это он допытывается, есть ли кто-либо в окопе или нет никого.

И опять высунулся немец и, маня рукой, воскликнул:

— Рус, сдавайс!

Окоп молчал. Танк пронзительно завизжал и, скрежеща гусеницами, повернул к своим. Рудых быстро распределил имевшиеся в окопе бутылки с горючей смесью между всеми бойцами поровну. Пять бутылок отложил в запас.

— Будем стоять насмерть! — сказал Рудых. — Если побежим, они нас перемелют…

И тут снова обратил внимание на округлившиеся глаза Ратникова.

— Не робей, друг! — сказал Рудых, указывая Ратникову на отложенные про запас бутылки. — Если промахнешься, бери из этих!

Бей прямо в щели или в бок, ясно?

Затем Рудых распределил бойцов по огневым точкам и, заняв наблюдательный пункт, стал пристально следить за поведением танков. Танк, который обстрелял окоп, уже приполз к своим и словно бы пошептался с другими танками. Группа танков отделилась, развернулась в боевой порядок и направилась к окопу.

Когда танки приблизились, Рудых скомандовал:

— Огонь!

— Один танк, судорожно кружась, воспламенился. "Как хорошо придуманы этот окоп и эти бутылки! — думал Ратников. — Оказывается, человек на войне не заяц, на которого охотятся машины.

Я так же страшен танку, как и он мне. Я уже подбил один танк и еще много подобью".

И Ратников уже не думал о грозящей ему опасности, но Рудых знал, что самое опасное — впереди.

Танки наступили на окоп, затемнили собой свет. Рудых скомандовал:

— Набрать песку! Надо быстро тушить все, что загорится!

Когда в окоп хлынули красновато-белые языки пламени, стало жарко, невозможно дышать. На Ратникове загорелась гимнастерка.

— Скидывай, горишь! — крикнули ему товарищи.

Рудых сорвал с него гимнастерку и затушил песком. А когда танки перевалили через окоп, по ним с холмов города ударила наша противотанковая артиллерия. В спину танкам снова полетели бутылки с горючей смесью. Это Ратников бросил в немцев те бутылки, которые лежали про запас.

Когда рассеялись и уползли на запад уцелевшие немецкие танки, Рудых вывел бойцов из окопа.

Блиндаж, в который на другой день ввели бойцов, был выдолблен в горе. В глубине его помещалась дверь, и около нее стояли офицеры, дожидаясь очереди на прием к генералу. Адъютант довел бойцов до этой двери и остановился. Откашлявшись, он осторожно приоткрыл дверь и, заглянув в нее, пригласил бойцов следовать за ним. Из-за стола поднялся невысокий сухощавый человек с запавшими щеками и усталым выражением добрых, чуть припухших глаз.

— Мне все известно, — сказал он. — Артиллеристы рассказывали. Они все видели! Ну, как твоя фамилия? — обратился генерал к Рудых, протягивая ему руку.

— Рудых, товарищ генерал-майор!

И тут произошла заминка. Сколько он подбил танков? Он не подбил ни одного.

— А ты? — обратился генерал к Ратникову.

— Три!

— А ты? — поочередно обращался генерал к каждому бойцу, и каждый называл число уничтоженных им вражеских машин.

Когда выяснилось, что больше всех подбил Ратников, генерал расцеловал юношу. Затем он приказал отправить бойцов в штаб, чтобы заполнить на каждого наградной лист, согласно статуту об орденах для истребителей немецких танкоа. И всех, согласно статуту, представили к наградам.

Но когда стали заполнять лист на Рудых, снова произошла заминка. Офицер штаба, обмакнув перо, задержал его перед графой, в которой надо было написать, сколько танков подбил Рудых.

Подумав, офицер вписал: "Принимал участие в отражении группой рядовых бойцов танковой атаки противника. Представляется к награде медалью "За отвагу".

Затем он приказал связному отвести бойцов в землянку, где поверх нар была настлана свежая солома. Бойцы с удовольствием растянулись на ней.

Но им нельзя было уснуть. К землянке стали приходить люди, которые желали поговорить с героями. Пришел военный корреспондент с фотоаппаратом и записной книжкой. Он переписал фамилии бойцов, сфотографировал Ратникова, интересовался его детством, расспрашивал о подробностях его расправы с тремя вражескими танками.

Несмотря на неимоверную усталость, Ратников не мог не помнить, как он сначала испугался, как Рудых указал ему на запас бутылок с горючей смесью и сказал: "Не робей, друг! Если промахнешься, бери из этих!" Так этими пятью бутылками он уничтожил еще два танка.

Но Ратников не знал, следует ли говорить об этом. Можетоыть, это должно остаться тайной, как и то, что он не успел отойти со своей частью и был застигнут врасплох сначала самолетами, а потом танками противника.

Нет, все, что произошло с ним, мало походило на те книги о героях, которые он читал в детстве. Он не герой, и это рано или поздно выяснится. Он теребил пуговицу на гимнастерке, нерешительнопереводя взгляд с корреспондента на землянку, где забылся крепким сном Рудых. Вот бы с ним поговорить!..

Но Рудых спал. И Ратников подумал, что, может быть, ему снится залитая солнцем улица в родном селе. Возле правления колхоза, где толпятся ожидающие председателя JIO своим делам женщины, старик бригадир развертывает газетный лист. На кончике его носа поблескивают очки. Вдруг старик встрепенулся и, придерживая очки, торжественно читает вслух заметку, где среди других фамилий упомянут тракторист Рудых. Прибежит мать Рудых.

Бригадир снова с чувством читает ей про ее сына, внимательно смотрит на ее недоуменное, растерянное лицо, потом подходит к ней и обнимает ее своими жилистыми, узловатыми руками…

И вдруг потребность рассказать все, как было, пересилила в Ратникове остальные чувства. Ратников так и сделал, как подсказывал ему внутренний голос.

И тот, что все записывал, худой, б очках, в запыленном плаще, проникновенным голосом сказал:

— Да, очень хорошо, что вы сейчас мне это рассказали. Очень верно вы поступили. — И, подойдя к землянке, с уважением посмотрел на Рудых.

Человек в запыленном плаще добрался до землянки генерала и, дождавшись своей очереди, доложил командующему о высокой скромности комсорга.

1942

КАПИТАН РОМАНОВ

Немало лет прожил на свете капитан Романов. До войны он был директором треста ресторанов и кафе города Ленинграда.

На фронт пошел добровольно. Знал, что будет и для него случай доказать, на что он способен.

И такой случай представился.

Разведка донесла, что посредине мертвого пространства между нашим и фашистским передним краем, на так называемой "ничейной земле", обнаружен склад боеприпасов.

Ближе всех к складу стояла рота Романова. В это время командующий группой войск объезжал передовые позиции. Ему стало известно об этом складе.

— Если бы нашелся человек, — сказал он Романову, — кто бы мог проникнуть ночью в склад и притащить оттуда хотя бы один ящик, чтобы узнать, какие это снаряды, тогда можно было бы решить, что с ними делать, — спасать или взрывать…

— Есть такой человек, — застенчиво сказал Романов.

— Кто?

— Да хотя бы я…

И вот в одну из хмурых ночей капитан Романов, бывший директор треста ресторанов и кафе города Ленинграда, намотав на локоть вожжи, вышел из своей землянки и пополз в сторону противника.

— Он полз, соблюдая все меры предосторожности, отдавая себе отчет, с каким риском была сопряжена эта смелая вылазка. Романов понимал, что его легко" могут обнаружить немецкие наблюдатели. А залп по человеку в зоне, где закопаны снаряды, все равно что поджог порохового склада. Одно слепое попадание — и неизбежен взрыв такой силы, что человек должен неминуемо исчезнуть. Вот что угрожало Романову.

Какая же причина побудила его на этот риск? Какое чувство руководило им, когда он сказал: "Есть такие люди. Да хотя бы я".

Трудно допустить, что этот пожилой человек был движим чувством личного тщеславия.

"Из-за ордена, из-за названия, из угрозы, из забывчивости не могут принять люди эти ужасные условия, должна быть другая высокая побудительная причина", — писал Лев Толстой о защитниках Севастополя. И почти 90 лет спустя на том же Черноморском побережье та же побудительная причина вела на подвиг капитана Романова. Эта побудительная причина — любовь к Родине. Она сделала Романова готовым к смерти и бессмертной славе.

Капитан Романов скрытно подполз к складу, отыскал вход, проник внутрь и, не зажигая огня, зацепил вожжами один ящик. Затем он впрягся в вожжи и так же скрытно, в полной темноте, под проливным дождем, по-пластунски передвигаясь по размытой вязкой земле, потащил ящик в роту.

Когда отодрали верхние доски ящика, в нем оказалась авиабомба.

— Ну, как? — спросил командующий, — В нашем распоряжении одна ночь. Будем взрывать или спасать этот золотой груз?

— Спасать надо! — сказал Романов.

— А как?

— Как? — переспросил Романов. — Один способ-отогнать гитлеровцев на триста метров. Пока мы будем вести бой в глубине обороны противника, другие роты вывезут этот груз.

— Уверены ли вы, что силами одной вашей роты вы сумеете взломать оборону противника и отогнать его на триста метров? — спросил командующий.

Капитан Романов помолчал, взвесил все условия предстоящей операции и сказал:

— Отгоним…

В эту ночь дерзким броском рота Романова отогнала гитлеровцев на 500 метров. Тем временем другие роты на машинах вывозили бомбы и к утру вывезли все 200 бомб.

Когда фашисты догадались о смысле проводимой нашими частями ночной операции, они бросили на злополучное место несколько десятков самолетов. Но было уже поздно.

Капитан Романов, получив высокую награду-орден Ленина, остается тем же, кем он был. Его моральный облик уже давно сложился. Главное в нем идейность.

1942

ДНЕВНИК ПОЛИТРУКА

В двух километрах от города Керчи находятся каменоломни, в которых для строительных нужд добывают ракушечник. Темной декабрьской ночью 1941 года наши войска высадились на полуострове и овладели Керчью. Но спустя несколько месяцев вынуждены были снова оставить город. В каменоломнях, спасаясь от фашистов, укрылись жители селенья Аджимушкай и горожане, не успевшие эвакуироваться на Таманский берег. Сюда же, продолжая оказывать сопротивление врагу, спустились воины частей, отрезанных противником от переправ через пролив, создав в каменоломнях подземный гарнизон.

Гитлеровцы окружили каменоломни. Началась длительная осада, продолжавшаяся несколько месяцев.

Надписи на стенах катакомб запечатлели массовый героизм советских людей.

Сохранились также записки молодого коммуниста, подпись которого трудно было разобрать.

Блокнот чудом уцелел в планшете, предохранившем его листы от сырости и тлена, а человека, который заносил в этот блокнот свои мысли и чувства, уже нет в живых.

Но нетленная душа советского воина, до последней минуты верившего в победу, живет на страницах этих записок. Они запечатлели незабываемую картину героической борьбы, которую вели здесь, в этих каменоломнях, советские люди.

Трудно переоценить скупые, искренние и правдивые слова исповеди, идущей из глубины сердца простого советского человека.

В некоторых местах это последнее слово большевика подымается до трагического пафоса, звучит как гимн советскому духу, советскому мужеству, советскому патриотизму.

В той копии записок, которую я получил в прокуратуре Отдельной Приморской армии, отпечатанной и заверенной для Комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов в селе Аджимушкай под Керчью, подпись автора записок А. Сериков.

Дневник стал основой этой небольшой повести, в которой я стремился сохранить язык и стиль автора и в то же время придать запискам ту. композиционную стройность, какая требуется для произведения документально-художественного.

7 мая 1942 года.

Весна в полном разгаре, светит солнце, самая пора приступить к севу. Но нет, рано торжествовать победу: противник внезапно перешел в контрнаступление, у него огромное численное превос- | ходство. В штабе батальона меня несколько удивило спокойствие комбата. Он обычным голосом отдавал приказания. Увидев меня, улыбнулся.

— Ну, Александр, подойдите поближе. Расскажите, какое положение в роте.

Я коротко проинформировал его.

— Ложитесь отдыхать. Сейчас девять часов. В два часа ночи пойдете в разведку!

Я лег, но спать нельзя было — мешал шум снарядов, мин, бомб, винтовочной стрельбы. Я хорошо знал местность и расположение противника. Вот почему, видимо, комбат вызвал меня для разведки. Но какая цель поиска? Я долго думал об этом-и не заметил, как уснул. Вдруг-слышу-кто-то толкнул меня. Я приподнялся. На меня смотрел комбат.

— Время! — сказал он.

Я быстро стряхнул с себя остатки сна и через несколько минут вместе с лейтенантом Котенко, лейтенантом Филипповым и воентехником Трибуниным был готов выполнить задание.

Володя Котенко, переводчик разведывательного отдела, на войну пошел прямо с университетской скамьи. Филиппов, командир взвода, кадровый офицер, по возрасту одних лет с Володей, но выглядит гораздо старше-. Трибунин — сапер из запаса. До войны был производителем работ. На вид ему лет тридцать пять, шутник и балагур, с редкими, совсем выцветшими бровями и ресницами.

Ночь ветреная, холодная, темная, лишь изредка небо освещается ракетами. Задача состоит в том, чтобы разведать путь в каменоломни.

Ползем тихо, — по-пластунски. Незаметно прокрались к домику.

Слышим метрах в пяти разговор. Пытаемся обойти справа-нас заметили, открыли огонь. Забираем еще правее-опять огонь, ракеты. Дальше в этом направлении двигаться нельзя, ползем влево.

С трудом выяснили, что в каменоломнях и в примыкающем к ним селе Аджимушкай немцев нет.

Обратно ползем также по-пластунски. Но отчего отстает Володя? Оказывается, он ранен и ничего не сказал об этом. Мы перевязали его. Перевязочный пакет ему еще вчера дала Шура. Под конец он уже совсем не мог двигаться, и мы принесли его на себе.

На дворе светало. Утро предвещало хороший день. Володю отнесли в госпиталь. Доложили комбату о выполнении задания.

15 мая.

Наши солдаты с боем захватили каменоломни. Но фашисты окружили нас. В церкви у них огневая точка. Селение почти полностью занято противником. Почти в каждом доме автоматчики, трудно пробираться за водой, но жизнь идет своим чередом.

В катакомбах говор сливается в сплошной шум. Кажется, что под землей настоящий город. Я решил пройти вглубь и лучше рассмотреть расположение ходов.

В ходах и штольнях укрылись мирные жители. Я завязал разговор с одной семьей. Спрашиваю:

— Откуда?

Женщина лет тридцати пяти, светловолосая, в ватном пиджаке, ответила, что она служила на заводе Войкова, муж в Красной Армии. У нее трое ребятишек, старшему одиннадцатый год. В запасе ничего нет. Есть, правда, немного кукурузы, но нет воды, поэтому сидят голодные.

Девочка четырех лет протянула ручку к матери и попросила воды.

— Нету, детка! Скоро принесут.

Я достал кусок хлеба из кармана и разделил между детьми.

Возвращался к себе взволнованный. На обратном пути меня встретил комбат. По лицу его пробегал румянец. Было странно, что этот всегда спокойный коренастый человек не мог справиться со своим волнением.

— Я не могу видеть страданий детей! — вздохнул он и рассказал о своем детстве.

До революции его семья жила в крайней бедности. С самого раннего возраста приходилось работать у кустаря. Но времена изменились, жизнь потекла по-иному. Семнадцатилетним юношей Панов поступил на завод "Красный пролетарий", стал чувствовать себя хозяином огромного производства. Женился, обзавелся семьей. В последнее время он был директором МТС.

— Я очень люблю своих дочурок. Как они там живут? — задумчиво сказал он.

18 мая.

Всю ночь вели усиленную перестрелку: Воду брали с трудом.

Метрах в двухстах от колодца находится минометная батарея противника. Фашисты ведут огонь по колодцу. Положение гражданкого населения тяжелое. Хлеба нет, воды нет, дети плачут. Бедйые матери с трудом успокаивают детишек.

Надо пойти в госпиталь проведать Володю. Отправился к нему.

На третьей кровати от выхода лежит Володя. Увидев меня, он слегка приподнялся на локте.

— Сашенька, жив, дружок?

Первый вопрос был о Шуре. Я ответил, что она здесь, живег в катакомбах с гражданским населением, лечит больных. Он благодарил за внимание.

— А как с питанием? — спросил он, и на лбу его, у переносья, показались знакомые морщинки.

— Пока неплохо. Правда, воды не хватает, но это все временно.

Я скрыл от него, чего стоила нам вода.

Время приближалось к полудню. Нужно было спешить. Мне предстояло вести в бой людей, чтобы отбить колодец. К атаке уже все было подготовлено. Простившись с Володей, иду в подразделение. План атаки давно продуман. В ожидании сигнала вылезаю во двор, просматриваю местность.

В ста метрах от колодца стоят два фашистских танка. Приказываю противотанковому расчету их уничтожить. Грянули выстрелы — один танк загорелся, другой повернул вспять. Слышу голос комбата: сигнал к общей атаке. Крепче сжимаю автомат, встаю во весь рост, кричу:

— За мной, товарищи! За Родину, в атаку!

Еще сильнее загремели выстрелы. Все кругом покрылось дьи мом. Из-за памятника два вражеских автоматчика ведут огонь по нашим бойцам. Падаю на землю, даю две очереди. Свалились.

А Филиппов на правом фланге уже пробрался вперед. Кричит что-то своим бойцам, Слева в лощине снова показался фашистский танк. С испугу, видно, забыл, что у него пулемет, — режет прямой наводкой по одиночным целям. Приказываю уничтожить очумелый танк. Он, видимо, разгадал мой замысел, удрал за церковь.

Оставив боевое охранение в захваченных домиках, велел остальным бойцам вернуться в катакомбы. Убито около пятидесяти фашистов. Несколько десятков ранено.

У входа в катакомбы меня встретил комбат, крепко пожал руку.

— Спасибо, Александр! Я видел, как от твоей очереди вверх ногами летели фашисты. Рад за тебя, что ты жив.

Мне было неудобно перед своими товарищами, и я слегка покраснел. Ведь они не хуже меня били бандитов, особенно лейтенант Филиппов.

Итак, сегодня вода есть. Все в порядке! В катакомбах играет патефон, поют бойцы. На радостях решили даже показать кинокартину "Свинарка и пастух".

19 мая.

Боевое охранение всю ночь не давало покоя противнику. На помощь бойцам вышло еще несколько групп. Удерживаем колодец.

24 мая.

Противник потеснил наше боевое охранение. Пришлось вернуться в катакомбы. Вражеское кольцо сжимается вокруг нас.

День и ночь перестрелка. Фашисты, видимо, решили взорвать катакомбы. Слышно, как на поверхности идет подготовка к взрыву.

Стучат, сверлят, копают.

25 мая.

Со мною завтракал лейтенант Филиппов. Поели, а воды нет. Он взглянул на меня, сказал порывисто,

— Саша, воды хочешь?

Я говорю!

— Ну, еще бы! Не меньше двух стаканов выпил бы. Но об этом давай не думать,

Он взглянул на часы.

— Да. Мы, брат, с тобой сегодня немножко рано позавтракали. Еще четырех нет. Всегда темно. Не знаешь, день или ночь. А за водой сходить следовало бы. Пойдем, что ли?

Я согласился, как вдруг послышались крики. Мы побежали на шум. Катакомбы полны отравляющим дымом. Бедные детишки кричат, зовут на помощь матерей. Матери лежат с разорванными на груди рубахами. Кровь льется изо рта.

За дымом ничего нельзя разобрать. Мы с Филипповым тоже без противогазов. Вытаскиваю двоих детишек к выходу, но поздно — дети умерли на моих руках. Чувствую, что задыхаюсь, теряю сознание, падаю. Кто-то поднял и потащил к выходу. Пришел в себя. Подали противогаз. Надо помогать женщинам, старикам, детям.

Белокурая женщина лет двадцати четырех лежала вверх лицом на полу. Я приподнял ее и чуть было не вскрикнул. Это была Шура. Она, не приходя в сознание, скончалась на моих руках. До последнего своего дыхания она оказывала помощь гражданскому населению.

Сейчас особенно требуется вода, чтобы намочить марлю и через нее дышать, но воды нет. Нескольких человек вытащили поближе к выходу, но и тут тоже полно газа. Пробираюсь к центральному выходу. Думаю, там меньше газа, но это только предположение. Наоборот, здесь более крупные отверстия и потому газа больше.

25 мая.

Прошло шесть часов, а нас все душат и душат. По всем ходам много трупов. Смерть так близка, что ее чувствует каждый. Но что это? Я слышу поют «Интернационал». Вижу — стоят четыре девушки. Обнявшись, поют пролетарский гимн, затем все четверо падают.

Фашистская мразь! Посмотри на умирающих: они не просят пощады, не становятся на колени, предпочитая смерть рабству.

26 мая.

Эту ночь запомнят все оставшиеся в живых. Там и тут группы людей на все лады обсуждают газовую атаку. Комбат сохраняет, как всегда, спокойствие. Это настоящий большевик. И в самом деде — жизнь должна идти своим чередом, никто не имеет права хныкать. Аркадий Павлович, как мы зачастую называем своего комбата, никогда не унывает и такой порядок завел во всем батальоне.

Надо учесть живых, похоронить погибших. В восемь часов утра противник снова начал пускать газ, очевидно более слабой концентрации. На этот раз меньше смертельных случаев.

Наперекор врагу стараемся преодолеть трудности. По мере углубления в катакомбы воздух делается холоднее и влажнее.

Можно сосать влажный камень. Из камней делаем подставки, чтобы достать до потолка, где влаги больше. Придумываем различные способы утоления жажды. Пробиваем далеко в глубь камня дырочку и с силой втягиваем в себя воздух. Вместе с воздухом в распыленном состоянии попадаются капли воды. В двадцать — тридцать минут можно таким способом утолить жажду. Вряд ли приходилось так добывать воду первобытному человеку! Но в наших условиях и это хорошо.

Все, что только может придумать деятельный человеческий ум, придумываем. Борьба за жизнь не прекращается ни на минуту.

Нас пронизывает дух борьбы, уверенность в своих силах и надежда, что мы выйдем на поверхность для расплаты с врагом.

28 мая.

Целый день хоронили боевых товарищей. За кровь наших золотых людей фашисты жестоко поплатятся, В кармане гимнастерки рядового бойца Чебаненко Степана Титовича нашел записку:

"Большевикам и ко всем народам СССР. Я небольшой важности человек. Я только коммунист-большевик и гражданин СССР.

И если я умер, так пусть помнят и никогда не забывают наши дети, братья, сестры и родные, что эта смерть была борьбой за коммунизм, за дело рабочих и крестьян… Война жестока и еще не кончилась. А все-таки мы победим!"

29 мая.

Сегодня снова газ с одиннадцати часов утра. У нас теперь имеется газоубежище. Главная трудность в том, чтобы приготовить кушанье. Готовить без воды нельзя, К колодцу совсем нет доступа, закрыты почти все амбразуры. Однако сложа руки умирать не приходится. Ведем организованную борьбу за воду. Более здоровые сосут влажные камни. Сегодня разведчики нашли одно место, где капает вода. Это большое дело. Это означает, что больные и раненые могут получать в сутки по сто граммов воды.

31 мая.

На камне в раздумье заснул. Проспал три часа. Замерз. Решил поспешить в газоубежище. Тут немного теплее. Как хочется пить!

В кармане оказалось немножко сахару. Можно полакомиться и затем ждать до завтрашнего обеда. Вчера наш повар Василий Петрович расчувствовался и положил мне лишний кусочек мяса. Я рассердился на него.

Он оправдывался.

1 июня

Положение с водой тяжелое. Сегодня радостное событие. Разведчики с боем достали сорок ведер воды, она разошлась по госпиталю, но часть все-таки пошла на кухню, и сегодня ждем каши.

Роем подземный коридор к колодцу. Работа идет день и ночь.

Уже прорыт ход — метров десять.

10 июня.

Фашисты узнали, что мы роем подземный коридор к колодцу.

Забросали колодец крупными камнями и песком, взорвали наш подземный ход. Убито несколько саперов, контужен воентехник Трибунин.

11 июня.

Итак, первая надежда получить воду подземным способом окончилась неудачей. И все же коммунисты не хнычут. Жизнь свою так просто не отдают. Коммунисты могут отдать жизнь только на поле битвы, да и то очень дорогой ценой. Мы здесь тоже должны высоко ценить свою жизнь и быть готовыми в любую минуту по приказу выйти на поверхность.

1 июля.

Вот и лето в разгаре. На дворе, наверное, тепло. Светит солнце. Хочется взглянуть хоть одним глазом на летнее утро и подышать чистым воздухом.

3 июля.

Чувствуется упадок сил. Стал сильно кашлять. Температура до сорока. Противник продолжает применять газы. Воды нет. Уснул на камне. Приснилась жена. Стоит поодаль, улыбается, глядит на меня затуманенным взглядом… Проснулся. Эх, мать честная! Попрежнему мрак, хо-лод, сырость. Но это только первое ощущение предательски ослабевшего тела. Тотчас рождается мысль. Она, как электрический ток, напрягает меня всего: "Выстоять!" Вспомнил слова Островского: "Болезнь научила меня искусству сопротивления. Ничто не может сломить волю большевика. Я не могу и^ не имею права сдаваться. Мое поведение-не мое личное дело!"

Так, кажется, говорил он. Моя жизнь тоже не принадлежит мне.

Она нужна Родине, партии. Стараюсь больше ходить, чтобы не слечь в госпиталь. Глубокая вера в победу не оставляет меня. Она придает силы. Извлек из внутреннего кармана ватной телогрейки записку Чебаненко. При свете керосинового фонаря с усилием прочел золотые слова: "А все-таки мы победим!" Так умирают коммунисты!

4 июля.

Большая радость. Вечером пришел в штаб воентехник Трибунин. Он долго говорил с комбатом, и мне было слышно, как он сказал:

— Та ей-богу, будет вода!

Какая вода, откуда, я не расслышал.

5 июля.

Оказывается, Трибунин, слегка оправившись после контузии, взялся дорыть заброшенный ход к наружному колодцу и достать воду. Вновь застучали кирки, заработали лопаты, хотя уже нет надежды, что будет вода.

7 июля.

Что получилось с колодцем! Фашисты его сначала забросали досками, колесами от повозок, большими камнями и песком, но в глубине он был свободен. Трибунин на этом построил свой расчет.

Дойдя до колодца подземным ходом, он сегодня пробил дырку в стенке колодца и убедился, что воду брать можно. Тихонько набрал он ведро воды и впервые пил сам со своими саперами без всякой нормы. А потом Трибунин принес полное ведро в штаб отряда. Вода! Вода! Стучат кружки. Чокаются, пьют. Комбат подал мне кружку холодной, чистой воды и шепотом сказал:

— Пей, Саша, это уже наша вода!

Не знаю, как я ее пил, но мне казалось, будто никогда еще такого напитка не пил в жизни. К утру вода была в госпитале. Выдавали по двести граммов. Сколько радости! Застучали, зазвенели котлы. Сегодня уже в запасе сто тридцать ведер. Это неслыханная ценность!.."

На этом обрывается дневник.

Погиб автор дневника, но слово молодого коммуниста продолжает жить как памятник бессмертия советским людям, -

1944

ШКОЛА МУЖЕСТВА

Добирался я на Мысхако морем. Другого сообщения тогда не было.

От пристани катер отвалил вечером. Весь путь к Малой земле лежал через минированные воды и под артиллерийским огнем.

В полночь показались очертания высокого скалистого берега.

Катер не подошел к нему вплотную. Тут не было причала. Мы прыгнули в воду и по камням взобрались на узкую полоску суши.

В это время начала бить неприятельская артиллерия. Все знали, что этот налет продлится несколько минут, затем будет передышка. Люди затаились.

Кончился артиллерийский обстрел, и все снова ожило. Луна осветила подножие горы и вырытые в ней землянки, в которых были размещены временные "портовые учреждения".

Я нашел себе попутчика на командный пункт 176-й дивизии. Им оказался связист штаба боец Ищенко. Мы пошли — и сразу начался сильный дождь и артиллерийский обстрел. Пришлось несколько раз ложиться в грязь.

— Вот попал, — сказал я.

— Ничего, — ответил красноармеец. — Это не то, что было в апреле. Тогда на этом клочке земли не было такого места, куда бы не угодил осколок вражеской бомбы или снаряда…

Попутчик довел меня до землянки начальника штаба дивизии полковника В. Гладкова.

Землянка, в которую я вошел, была тесна, темна. Слабый свет чадящей гильзы, заменявшей лампу, вырывал из мрака дощатый стол и за ним фигуру полковника с правильными резкими чертами смуглого лица. Густые темные брови нахмурены, губы сжаты. Оказывается, перед моим приходом он читал письмо жены увитого бойца охраны штаба и, видимо, еще весь был во власти этого трагического случая, хотя смерть подстерегала здесь на каждом шагу и можно бы душевно очерстветь. Но под суровой внешностью полковника, в чем я вскоре убедился, скрывалось сердце, тяжело воспринимавшее каждую утрату, горе близких и родных погибшего воина.

Полковник поднял на меня тяжелый взгляд. Я представился. Но подойти к нему было нелегко. Подпочвенные воды затопили земляной пол. Ординарец поправил доску над водой. Я подошел и предъявил свое командировочное предписание. Полковник прочел вслух: "Предъявитель сего майор М. Б. Колосов командирован Военным Советом СКФ е 176-ю стрелковую дивизию для писания истории дивизии". Полковник посмотрел на меня и на предписании сделал надпись: "Майор М. Б. Колосов прибыл 14. 7. 43 года".

С волнением гляжу теперь на этот потемневший от времени документ и часто вспоминаю Василия Федоровича. Ему я обязан тем, что месяц, проведенный вместе, был насыщен незабываемыми впечатлениями, знакомством с замечательными людьми, участием в боях.

В моих записях, беседах с десантниками, есть рассказы о том, как в самые тяжелые дни боев с ними находился человек, которого все называли душой «малоземельцев» — начальник политотдела 18-й армии Леонид Ильич Брежнев.

И так случилось, что, возвращаясь в Геленджик с того же необорудованного причала, где то и дело рвались неприятельские снаряды, я увидел, как спокойно разговаривал с «портовиками» начальник политотдела армии.

Вдали виднелся небольшой катер. Мы по камням в воде добрались до него. Едва катер отчалил, как от разрывов стали вздыматься каскады вспененной воды. Но Леонид Ильич спокойным голосом заговорил со мной о Малой земле, называя ее ласково "наша маленькая земля". И в тоне его голоса чувствовалась гордость за мужество десантников.

Не думалось тогда, что всего лишь три недели отделяли этот рейс от штурма Новороссийска, когда комбинированным ударом с суши и с моря воины Большой и Малой земли блестяще завершили свой бессмертный подвиг. Девятый километр Новороссийского шоссе стал центром этого события. Там находился наблюдательный пункт командующего 18-й армией генерала К. Н. Леселидзе.

И снова мне довелось видеть начальника политотдела армии, озабоченного ходом боевой операции.

Леонид Ильич сказал, что 393-й батальон морской пехоты под командованием сподвижника Куникова Василия Ботылева захватил Лесную пристань, а рота Райкунова ворвалась в клуб имени Маркова.

Полк Каданчика овладел цементным заводом «Пролетарий».

А на восточной окраине города главная полоса еще не прорвана.

Сумеют ли удержать плацдарм до подхода главных сил?

Внешне он был спокоен, ни одним жестом не выражал своего волнения.

Наконец, главная полоса обороны прорвана. Я сразу же вместе с поэтом Ильёй Сельвинским отправился в батальон Ботылева.

Ботылев оказался москвичом, учился в Рублевской средней школе.

А Райкунов, сын комиссара полка чапаевской дивизии, занимался в драматической студии, хотел быть артистом, но стал храбрым командиром. Его sf" ora решительной атакой захватила клуб.

Вскоре гитлеровцы большими силами перешли в контратаку, моряки отступили. Райкунов узнал, что в клубе остались убитые и раненые. Он сам возглавил атаку и вновь-вышиб из здания противника. И когда начали убирать тела убитых, вдруг раздался голос: "Братишки, я живой". Это был старшина 1-й статьи Пискунов.

Отражая атаку противника, он уничтожил больше десятка гитлеровцев"

16 сентября войска Малой земли соединились с главными силами 18-й армии, и вновь я увидел знакомые лица героев Малой земли. Сколько было радости!

В этот день я вернулся на НП армии и увидел свежий номер «Правды», доставляемой сюда самолетом. На первой полосе — сообщение Совинформбюро о славной победе советских войск. Обнародованы имена героев штурма и освобождения Новороссийска.

Названы командиры соединений и частей, особо отличившихся в боях. А на третьей полосе мой очерк, озаглавленный «Мысхако».

Конечно, я отдавал себе отчет в том, что «Правда» отвела ему три больших столбца, признавая важность темы.

Вот что я писал в том очерке:

"…Есть Малая земля на самом правом фланге советских войск, где-то у Баренцева моря, и только что великолепно завершила свою славную историю другая Малая земля — на самом левом фланге советско-германского фронта около Новороссийска — пространство меньше тридцати квадратных километров".

Вообразите двух крайнефланговых часовых, разделенных расстоянием в несколько тысяч километров. В то время как один еще одет в зимнюю форму, другой уже шагает в летней. Это не мешало им вести оживленную переписку. Пройдет несколько лет, и посетитель будущего музея обороны Черноморья с волнением прочитает письма малоземельцев. Он найдет в них описание трудностей ведения войны в исключительно тяжелых условиях и трогательные заверения в том, что, несмотря на все трудности, обе земли будут стоять до конца, пока не произойдет их слияние с Большой землей.

Со взятием нашими войсками Новороссийска такое слияние произошло, и теперь можно рассказать о героях Мысхако. Гитлеровцы никак не могли понять характер и природу его защитников.

"Заговоренные! — твердили о них фашисты. — Их не берут ни пули, ни снаряды, ни авиабомбы!"

Фашисты на каждого бойца Малой земли истратили по 1250 килограммов смертоносного металла. А всего на Малую землю враг израсходовал одиннадцать эшелонов металла.

Во время самых ожесточенных бомбардировок, когда все вокруг — и воздух, и земля, и горы — "содрогалось от страшного гула, серые клубы дыма застилали все видимое пространство.

Откуда взялась эта земля и как она выглядела? Если вам когдалибо приходилось ехать — по шоссе из Сочи в Новороссийск, вы, очевидно, замечали, как, по мере приближения к городу, небо, земля, море и особенно воздух утрачивают постепенно свою субтропическую прелесть, растительность становится все непригляднее и беднее.

В Кабардинке открывается вид на продолговатую гору с львиной головой, по самый крестец погруженную в море. Она тянется суровым мысом до самого Новороссийска, ограждая порт и город от капризов моря, принимая на себя всю ярость здешних штормов.

Сюда, на этот неприступный с моря мыс, высадился отряд морской пехоты во главе с Героем Советского Союза майором Цезарем Куниковым. Моряки высадились там, где немцы меньше всего этого ожидали, высадились с доставивших их катеров и двинулись добьТвать свое военное счастье. Когда они спустились в балку, начинался мутный и сырой рассвет. Моряки сняли вражеских часовых и, с трудом вытаскивая сапоги из жидкой грязи, взяли направление на домики винсовхоза и городского предместья Станички на берегу Цемесской бухты.

Рабочие винсовхоза, главным образом женщины, и жители Станички радостно встретили своих освободителей. Фашистское командование стало спешно перебрасывать к месту высадки десанта войска, стянуло артиллерию, пробуя вернуть утраченные позиции. Атаки оказались безуспешными, моряки прочно укрепились на мысу. Тогда противник перешел к другой тактике. Пользуясь тем, что в его руках были господствующие над совхозом и Станичкой высоты, он начал беспощадно обстреливать местность, намереваясь артиллерийским огнем уничтожить отважных моряков.

Герои выдержали и это испытание, открыв дорогу новой плеяде русских героев, которые продолжали высаживаться на мыс.

Вскоре тут была создана десантная группа войск. По склонам балок саперы отрыли блиндажи и создали целую систему ходов сообщения. Минеры тщательно заминировали подступы к переднему краю, сделали их непроходимыми на случай контратак противника.

Когда тут стали размещать какое-то подразделение, люди^ в недоумении разводили руками: как здесь воевать?

Кто-то сказал:

— Что же вы хотите? Это вам не Большая земля, это земля Малая. Ясно?

С той поры стали называть вновь отвоеванную землю Малой землей.

Прошла моя первая ночь на Малой земле.

Утром я увидел, как гнездятся десятки блиндажей, вырытых по склону балки, образующих собой как бы улицу. На противоположной стороже была такая же улица. Перпендикулярно балке тянулась дорога от моря к Новороссийску. За дорогой была видна гора, изрытая землянками в четыре яруса. Она напоминала многоэтажный дом. Вдали слева виден кусок моря. Время на Малой земле — определяли по часам и по артиллерийским налетам противника.

На границе нашей балки и разрушенного дома — колодец.

Здесь когда-то брали воду для поливки винограда. Колодец обстреливается немцами. Возле него лопаются мины, рвутся снаряды. Воду тут, как правило, берут ночью.

Командир дивизии полковник Бушев выходит из блиндажа, отправляется с адъютантом на наблюдательный пункт. Начальник штаба Гладков спускается в глубину балки и приступает к работе.

Приходят из частей и подразделений. Время от времени тишину нарушают артиллерийские налеты. Воздух сотрясается от орудийной пальбы.

Пришел высокий красивый офицер с черными волнистыми кудрями. Теперь он кавалер двух орденов, начальник штаба полка — это майор Селецкий.

Я иду с ним в полк. Это уже совсем близко от противника.

В блиндаже командира полка все приспособлено для работы, но очень душно. Мы выходим на полянку. Отсюда видны Цемесская бухта, похожая на широкую реку, цементные заводы, где проходит линия фронта Большой земди.

Полуденное солнце нещадно палит. От него негде укрыться.

Нет тени, фруктовые деревья выбиты снарядами. Зной и дым от разрывов мин и артиллерийских снарядов, бесчисленные воронки да стены, остатки домов — вот все, что тут видит глаз.

На Малой земле нет мирных жителей. Они эвакуированы. Неизвестно, каким чудом в одном подразделении сохранилась коза, в другом — собака, в третьем — курица.

Защитники Малой земли хорошо помнят дни напряженных бомбежек. Немцы пытались одним ударом покончить с ними. Не вышло!

— Никогда не забуду я эти дни, — говорит медицинская сестра Аня Сокол. — Такой вокруг стоял гром. Всю нашу Малую землю трясло как в лихорадке. Все небо было в самолетах. Страшно было, что в небе их так много, а наша земля так мала. Первое время никакой надежды не было, что бомбы минуют наш медсанбат…

А у нас раненые и больные. Были с очень тяжелыми ранениями, требующие срочной операции. Мы старались работать и не думать о том, что нас ожидает. Слышим только, как надрывается какая-то наша пушка. И такой у нее резкий голос, что хоть уши закрывай. Раздается страшный треск от взрыва бомб. Дрожит вся земля. Потом опять тишина. И снова громыхает эта пушка. Наконец мы так привыкли к ней, что после каждой бомбежки напрягали слух, чтобы услышать ее голос.

На Малой земле каждая складка местности имеет свое название. Будущий историк с уважением остановится перед тропинкой с придорожным камнем, на котором кортиком или штыком выгравировано: "Улица рядового Хитрика" или "Проспект имени майора Соллогуба". В будущем музее обороны Черноморья посетители увидят экспонаты героических защитников Мысхако и Станички, сделанные из остатков подбитых фашистских самолетов: алюминиевые портсигары, мундштуки из толстого небьющегося стекла, шелковые платочки, гребешки, шахматы и шашки. Их выделывают тут саперы и артиллеристы, девушки-связистки и солдаты медицинской службы,

Во время самых ожесточенных бомбардировок, когда все вокруг — и воздух, и земля, и горы — содрогается от страшного гула, когда кажется, что закипает невиданный по своим размерам котел и серые клубы дыма застелят все видимое пространство, — в это время люди Малой земли не сидят сложа руки. Спокойствие их духа, между прочим, выражается и в этих маленьких вещицах, запечатлевших гордое презрение к смерти.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел тут совсем недавно. Их было девять. Девять молодых людей в возрасте от девятнадцати до двадцати двух лет: Рязанов, Паразьян, Шелестов, Шароваров, Жуков, Попович, Зверев, Егоров, Лившиц. Их подразделение выдвинулось на высоту в двадцати метрах от противника.

Двадцать метров колючей проволоки, проложенной на каменистой почве, проросшей редким кустарником, отделяли их от немецкого дзота.

Они получили приказ — захватить высоту, откуда просматривалась дорога в город. В распоряжении девяти была одна ночь, чтобы окопаться, — короткая южная прохладная ночь. Ветер, доносивший запах морской волны, освежал их лица. Девять молодых людей успели вырыть себе маленькие индивидуальные окопы.

Перед восходом солнца послышался ружейно-пулеметный треск. Старший сержант Рязанов первый ощутил легкий толчок в грудь. От удара в орден пуля сделала скос и, пройдя через грудную клетку, вышла наружу около подмышки. Вторая вошла в плечо и застряла/в правой ключице.

Рязанов, приподняв голову, увидел фашистов, группами во весь рост стоявших за колючей проволокой против каждого окопа.

В то время как одни метали гранаты и стреляли длинными очередями из автоматов, другие — резали проволочные заграждения, третьи — вслед за ними быстро продвигались в наше расположение.

Рязанов понимал, в какое трудное положение попали его люди, вынужденные обороняться в одиночку, каждый в своем окопе, отделенном от других довольно большим расстоянием. Он представил себе в этот миг каждого своего бойца. Ему и в голову не приходило, что кто-либо из них может дрогнуть, побежать или предать Родину, Его волновало другое? как, будучи разъединенными, не слыша общей команды, станут они сообща решать успех боя?

Занятый насевшими на него врагами, Рязанов уже не успевал следить за тем, что делается в соседних окопах. Он сразил трех из четырех, но этот, четвертый, был от него уже в пяти метрах и стрелял в упор из пистолета. Видно, это был самый смелый из той группы, что бежала на Рязанова. Он много раз бывал в бою, но никогда еще не видел такого торжествующего выражения на лице врага.

Неожиданно фашист сделал странное движение и, запрокинув голову с остановившейся улыбкой, рухнул на колючую проволоку.

Рязанов, полуобернувшись, увидел, что это было дело рук Паразьяна, который, отбиваясь, выручил товарища. Затем он увидел, как падали, цепляясь за колючую проволоку, будто кланялись, прежде чем упасть, другие гитлеровцы.

Это продолжалось всего несколько минут. Превозмогая боль и слабость от потери крови, Рязанов продолжал стрелять и с тайной гордостью следил за тем, как отбивались "раненые пулеметчики, как санитарный инструктор Лившиц, переползая из окопа в окоп, придерживая раненую ногу, перевязывал товарищей, как отступили фашисты и как они потом при помощи веревок стали волочить к себе своих убитых.

Я был на наблюдательном пункте, когда раненый связист Зверев, под огнем противника восстановив связь, донес о том, что происходит на высоте. Я видел этих раненых бойцов на батальонном пункте медицинской помощи. Они не пожелали эвакуироваться на Большую землю.

Раненых поместили в одной из землянок. Испытание их мужества не кончилось. Здесь не редки случаи, когда уже приготовленные к отправ. ке на Большую землю раненые снова подвергаются ранению. Кочующая немецкая пушка пристреляла медсанбат и узкую дорогу к морю, по которой носят раненых. На них охотятся воздушные пираты, разбрасывают на дороге чемоданы с мелкими осколочными бомбами, называемыми здесь «хлопушками», «Хлопушка» не взрывается, упав на землю. Она, как подколодная змея, л. вжит и ждет, пока наступит на нее нога человека.

Я видел Малую землю, она была школой мужества советских воинов. Любовь к Родине, воля к победе, ненависть к врагу, презрение к смерти — вот какими были герои-малоземельцы, вот что помогало им выстоять".

1943–1976

В БОЮ И ТРУДЕ

Ежегодно в сентябре в Новороссийск по зову сердца из всех республик наших приезжают ветераны минувшей войны и жены их, и сыновья, и дочери, и близкие родственники тех, кого уж нет, но имена их светятся на обелисках братских могил.

Хозяева города-героя, гостеприимно приняв и одарив каждого щедростью душевной, знакомят ветеранов с Наказом городского Совета, выпущенным в виде памятки, ставшей таким же важным документом для новороссийца, как трудовая книжка и студенческий билет,

"Гражданин Новороссийска, помни, ты живешь на священной земле. Здесь в годы гражданской войны проходил легендарный "Железный поток", не щадя своей жизни, шли в бой герои священной войны против фашизма. Когда ты проходишь по площади Героев, ступаешь на Малую землю, на каждом памятном месте: поклонись солдату, товарищ!"

Есть в Новороссийске еще одно памятное место — домик на Шоссейной улице, где в двадцать шестом году жил Николай Островский, автор бессмертной книги "Как закалялась сталь".

Приморский город, где Павка Корчагин решал вопрос, как сделать свою жизнь полезной, несмотря на разрушенное здоровье, — это Новороссийск. А берег моря в приморском парке, где он принял твердое решение не покидать строй действующих бойцов, — это и есть то место, где в годы войны так же стойко держались малоземельны, следуя его примеру.

Мне довелось как военному корреспонденту быть на Малой земле летом 1943 года, видеть Леонида Ильича Брежнева там, где ему в его должности быть не полагалось. Нельзя в ходе боевой операции рисковать жизнью тех, дто несет главную ответственность за ход боевых действий. Но еще Лев Толстой, как мы знаем, утверждал, что одно из главных слагаемых военного успеха — дух войск. И Леонид Ильич, постоянно появляясь в самой горячей точке боевых действий армии, доказал это. Недаром воины-малоземельцы называли его душой легендарного десанта.

Вспоминается августовский день на «причале» (ставлю это слово в кавычки, потому что только условно можно так назвать крохотную полоску берега, к которому вплотную не могли причалить ни баржа, ни сейнер, ни катер). Противник буквально поливал этот кусочек суши прицельным навесным огнем тяжелых минометов.

Мины лопались и рвались одна за другой, разбрасывая вокруг с саднящим воем брызги осколков. А Леонид Ильич спокойно разговаривал с «портовиками», выслушивал их просьбы, думая о том, как им помочь, что надо для них сделать. Запомнилось не только его бесстрашие, которое как бы отходило на второй план в сравнении с заботой о деле, о людях, какую он проявлял в этом разговоре. Всем своим поведением Леонид Ильич выражал тогда, в той малоподходящей для беседы обстановке, спокойную, доброжелательную готовность выслушать и помочь.

…Вдали виднелся небольшой катер. Мы по камням в воде добрались до него. Едва катер отчалил, как от разрывов мин и снарядов стали вздыматься каскады вспененной воды. Леонид Ильич все тем же ровным, тихим голосом проникновенно заговорил со мной о Малой земле, называя ее ласково "наша маленькая земля", и в тоне его голоса чувствовались гордость ею, слитность с нею, сочувствие ее горестям и радостям, восхищение мужеством десантников и то, что не высказать словами, — таящаяся в глубине души великая любовь к ним.

На протяжении всей своей сознательной жизни Леонид Ильич Брежнев в любом месте, в любом звании, в любой должности творил и продолжает творить добро, потому что это и есть главная черта его многогранного духовного облика.

Как и когда зародилась в нем эта потребность служения человечеству? Она не возникла сама собой в Генеральном секретаре нашей партии, чей ум и нравственные силы в наши дни заслужили благодарное признание на всем земном шаре.

"Вспоминать о трудном пути к победе в минувшей войне — это значит вспоминать и о том, как создавалась основа сегодняшних достижений нашей Родины и братских стран социализма, их успехов в борьбе за лучшее будущее всего человечества.

Обращение к истории Великой Отечественной войны будет учить все новые и новые поколения советских людей быть достойными своих отцов, упорно шагать дорогой коммунистического созидания, которую наш народ отстоял тогда поистине безмерной ценой".

Я позволил себе привести эти слова Леонида Ильича Брежнева из недавнего его письма участникам сборника фронтовых воспоминаний "На левом фланге". Слова эти приобретают особое значение как яркий штрих к портрету товарища Брежнева и как блестяще сформулированная мысль для всех, кто прошел трудными дорогами войны.

В первые два года минувшей войны я находился там, где товарищ Брежнев вел огромную партийную работу в войсках. Где он постоянно был занят и озабочен тем, что, повторяю, Лев Толстой а "Войне и мире" признавал главным условием победы, — духом войск. Не скажу, что часто встречался с ним или общался по работе, как это довелось многим его сослуживцам, но и те встречи, какие запечатлелись в памяти, оказались весьма емкими для понимания глазного в Леониде Ильиче как в политическом деятеле, фронтовике и человеке, потому что эти встречи происходили не в дни затишья, а в самые напряженные моменты боя или хода боевой операции.

Уже тогда, осмысливая образ начпоарма, я приходил к выводу, что это и есть тот образ политработника ленинского склада, каким он только и должен быть в новых обстоятельствах сороковых годов советской эпохи.

Мне довелось лично близко знать Фурманова в 1922 году, когда он был парторгом, а я комсоргом литературного отделения Московского университета. Нас объединяло единство цели, хотя мы были люди разного возраста и у нас не было общности воспоминаний, присущих каждому поколению, наполняющих единство цели живыми жизненными подробностями. Фурманова я запомнил навсегда.

Ярким представителем той же замечательной когорты большевиков, красных комиссаров стал для народных масс в армейских шинелях бригадный комиссар Брежнев.

Духовный облик Леонида Ильича формировался в комсомоле двадцатых годов. Он получил свой комсомольский билет при жизни Ленина, когда Владимир Ильич был тяжело болен и каждый получавший этот билет был движим тогда одним желанием: "Надо помочь Ленину!" Служение ленинским идеям снискало Л. И. Брежневу признательность всех честных тружеников земного шара.

Чтобы заслужить такое признание, надо быть не только верным учению Ленина, но и всем своим душевным обликом быть ленинцем, творить жизнь по-ленински, любить людей по-ленински, хорошо знать духовные источники формирования советского характера.

Бригадный комиссар Брежнев не случайно, думается, в конце 1941 года в беседе с корреспондентами "Комсомольской правды"

на Южном фронте сказал: "Постарайтесь выразительней раскрыть духовные источники фронтовых корчагинцев".

Эти слова недавно опубликованы. Не ошибусь, если скажу, что они имеют прямое отношение и к литераторам, пишущим о минувшей войне. Еще тогда, в сорок первом, Леонид Ильич советовал корреспондентам не ограничиваться показом лишь батальных эпизодов, а выразительней раскрыть духовные источники тех, кто совершал подвиги.

Мне эти слова Леонида Ильича особенно дороги. В свое время так поступал, создавая "Как закалялась сталь", Николай Островский, вместе с которым мне довелось готовить к печати первую публикацию романа. Дороги как еще один яркий штрих к портрету Генерального секретаря нашей партии.

С давних пор народная молва о людях судит не только по уму и таланту. Умных и талантливых она делит на уважаемых и любимых. Немногие одарены ею тем и другим.

Вспоминаю одну из встреч ветеранов 18-й армии в Центральном Доме Советской Армии. Страна праздновала 25-летие Победы. Леонида Ильича не ждали. И вдруг он появился в вестибюле.

Все хлынули туда, обступили его, спрашивали: "Помните меня?"

Он отвечал: "Ну как жеЬ/ И называл фамилию сослуживца. Женщин-фронтовичек ласково, по имени. И сам задавал вопросы,

"А где лектор Щербак?" Пожилой человек в очках неторопливо (здоровье пошаливало) подошел. Расцеловались. А Леонид Ильич опять спрашивает, справляется. И снова др/жеские объятия…

Вышли на воздух. Сфотографировались. Перешли в банкетный зал. Взял слово Сергей Борзенко и в кратком выступлении выразил общее чувство участников встречи, чистосердечно сказав:

— Леонид Ильич, мы вас любим!

А Леонид Ильи" так начал свое выступление:

— Я хочу начать с того, что обычно мне приходится выступать с официальными докладами по поручению Политбюро. Приходится пользоваться соответствующими материалами, учитывая обстановку. Сегодня здесь я выступаю от себя, без подготовки, по настроению. Сказал членам Политбюро, что иду на встречу с однополчанами, а с такой встречи рано не возвращаются.

Запомнились его воспоминания. Так делятся ими наедине друзья, как говорится, изливая душу. Рассказал о девушке- комсорге батальона морской пехоты Марии Педенко.

— Было так, — вспоминал Леонид Ильич, — докладывает мне зам. по комсомолу: надо утвердить вместо погибших новых политработников. Утвердили. Едем в машине. Вдруг на дороге две девушки в морской форме. Одна из них оказалась утвержденным комсоргбм морской пехоты. Я говорю: не трудно ей будет в морской пехоте? Мне отвечают: да она уже давно у них1

Леонид Ильич добавил, что эта девушка вскоре была ранена и находилась в резерве политотдела. Потом снова ушла на фронт.

После войны обратилась с просьбой помочь поступить в Киевский университет.

— Я был тогда секретарем Запорожского обкома. Помог.

В Киеве она умерла. Помогал матери.

Вспомнил, как работал на Урале в областном земельном управлении, как учился в институте. В годы его юности убили в Лозанне нашего полпреда Воровского. Один студент стихи написал. Леонид Ильич запомнил стихотворение и прочитал нам с большим волнением.

С сыновней нежностью говорил о матери. И то, что с ней делился в зрелом возрасте самым сокровенным, ассоциировалось с образами матери в произведениях Горького и Николая Островского.

И опять о девушке из морской пехоты, о женщинах на фронте.

Та комсомолка осталась в памяти как воплощение мужества фронтовичек…

Вот еще строки из уже упоминавшегося письма Л. И. Брежнева.

"Очень хорошо, когда непосредственные участники этого поистине переломного периода жизни не только нашей страны, но и всего человечества берутся за перо, чтобы восстановить картину минувшего. Один человек, быть может, ярче помнит что-то одно — конкретный бой, операцию, самоотверженный поступок на фронте или в тылу. Но в коллективной памяти ветеранов запечатлен, можно сказать, сам ход истории во всей его полноте. Вот почему я считаю, что эта память — огромное нравственное, политическое, патриотическое достояние нашей страны, нашей партии… Еще раз сердечно благодарю за возможность как бы заново вернуться к далеким дням, когда ковалась великая Победа".

Как четко сформулирована мысль, занимавшая Леонида Ильича на той встрече!

Уже тогда, помнится, он говорил: пока свежи в памяти события, надо их запечатлеть в слове, на экране.

А заключил свое выступление так:

— То, что здесь обо мне говорили как о партийном руководителе, начальнике политотдела, — отношу к партийному руководству. Выполнял задания командования в духе указаний ЦК партии.

Но не скрою, что в какой-то мере мне приятно слышать вашу оценку моих качеств. Горжусь такой оценкой!

Вторая встреча в ЦДСА была краткой. Леонид Ильич приехал прямо с заседания Политбюро, чтобы провести час-полтора с однополчанами.

Мы увидели его озабоченным, сосредоточенным. Мысленно он еще был там, на заседании, где шло обсуждение важных народнохозяйственных проблем.

…В мае семьдесят пятого страна праздновала тридцатилетие Победы. Совет ветеранов 18-й армии решил провести встречу особенно празднично. Пригласили известных артистов, певцов, композиторов. Но Леонид Ильич приехать не смог. Прислал письмо. Не ждали его и в нынешнем, семьдесят шестом, а он позвонил руководителям совета ветеранов 18-й армии А, Н. Копенкину и С. С. Пахомову, сказал, что будет с нами с начала и до конца.

Высказал мнение, как надо проводить встречи фронтовиков. Меньше торжественности, больше непосредственности, живости…

И сам, видимо, решил доказать простую истину, что все без исключения люди, независимо от их возраста и общественного положения, могут умно и весело провести дружескую встречу без торжественной части и концертного отделения.

— Давайте, товарищи, сегодняшнюю встречу проведем так, как мы проводили досуг, когда были помоложе! Нет возражений? — предложил Леонид Ильич и всю встречу вел, как в годы молодости, когда, вероятно, так же непринужденно, весело задавал тон на молодежных вечерах.

На нем был маршальский мундир.

— Если бы надел я этот мундир в более молодом возрасте, дружески-весело сказал Леонид Ильич, — мог бы зазнаться.

Впрочем, не зазнавался раньше, а теперь уже легче не зазнаваться!

Перешел к воспоминаниям:

— Тут я вижу Марка Левина (бывший пропагандист политотдела). Какой у него был янтарный мундштук! Все мы ему завидовали.

Что только не предлагали в обмен, — не отдавал. И вот, помню, приходит ко мне и говорит: "Отдам, если пошлете меня в десант на Эльтинген!" Вы знаете, какой это был десант в ноябре сорок третьего! Помнишь, Марк? Предлагал ты мне свой янтарный мундштук? Очень был хороший мундштук!

Затем тост за лектора Щербака. И в этом, думается, была оценка и того духовного вклада, который внесли в дело победы над фашизмом наши армейские пропагандисты.

Леонид Ильич предложил послушать несколько стихотворений, присланных ему людьми разного возраста и профессий.

— Конечно, — предупредил он, — в литературном отношении стихи несовершенны. Но это своего рода письма, в которых люди выражают свои мысли и чувства. В письме отражается человек.

О многом говорил он с нами в тот вечер. Люди, которые встречали Л. И. Брежнева на фронтовых дорогах, были рады увидеть его полным сил и бодрости. И снова испытали чувства любви и уважения к своему однополчанину, выдающемуся государственному деятелю, верному сыну партии Ленина.

1976

НА КРЫМ!

Хорошо идти в десант на броненосце. А вы попробуйте пойдите на рыбачьем сейнере, на тральщике, на катере. Высадят вас там, где сроду не причаливали корабли, будете брести по грудь в воде, с полной выкладкой. Если ваше судно опрокинулось или пошло ко дну, добирайтесь вплавь, выручайте грузы продовольствия, боеприпасы, медикаменты. Без них на берегу вас все равно ждет гибель. Уцепившись за кусок земли, — сразу в бой. Впереди враг.

Позади море. Только вперед! Вы окружены-держитесь! Вы блокированы зарывайтесь в землю, экономьте сухари и пули, идите на прорыв, иначе все равно гибель.

Такова в кратких чертах обстановка, которая ожидает десантника.

Если смотреть со скалы — виден глубокий ров. Фашисты выкопали его, опасаясь вторжения наших десантников. Перед рвом гранитный дикий пейзаж, скалы, покрытые колючкой. С моря идет большая волна, она размывает песок: огромные красные дюны громоздятся далеко от берега. Видны остатки домиков под красной черепицей. Вот кусок комнаты: на одной из стен уцелели детские акварели. Перед домом изгородь из необтесанного камня. Моросит дождь, сильный ветер, непрерывный гул разрывов, методический беспокоящий огонь.

Трое подошли к домику, лица обветрены, поперек груди — автоматы.

Они подходят к костру, один — плотный, коренастый сержант лет двадцати восьми, другой помоложе, высокий худощавый рядовой, третий — усатый, пожилой человек лет под пятьдесят. Те, что помоложе, заслужили звание Героя Советского Союза. Они первые высадились на крымскую землю. Зайдя во фланг противника, бросились в самую гущу немецкого подразделения и открыли огонь. Вдвоем овладели высотой и продержались до подхода наших сил.

— Как ваша фамилия? — спрашиваю одного из них.

— Полупанов!

— А вы уж не Герасимов ли?

— Так точно!

— Что ж, и мы орден Славы получили, — говорит третий, по фамилии Твердохлеб, — за раненых.

— Сколько человек вы спасли?

— Не знаю. Не считал. Там записывают в какую-то книгу, а у меня одна думка: всех из огня вытащить.

Дует норд-ост над проливом. За Крым идут бои. Разоренные, разграбленные жители становятся иногда свидетелями, как группа бойцов блокирует дом. Блокируют дом так: несколько бойцов вызывают на себя огонь противника, другие поодиночке просачиваются с флангов. И вот — сидит старушка в погребе и слышит, как идет борьба за ее дом. Боец прилег у погреба и вдруг вздрагивает. Кто-то прикоснулся к нему. Оглянулся, а это старуха сует ему в карман черствые лепешки.

— Зачем вы это, бабушка?

— Да как же! Вы ж голодные!

Боец тут же, на ходу, коротко-ведь идет бой! — разъясняет женщине, что у него в сумке не только хлеб, но и консервы и печенье. И лицо старушки светлеет.

С горы Митридат видна Керчь. Здесь, — на этой горе, после войны будет стоять памятник советским десантникам, их мужеству, их воле, их самоотверженности. Десант был окружен с суши и блокирован с моря. Но героические десантники выстояли. По тылам противника, круша, уничтожая вражеские гарнизоны, они прорвались к пригороду Керчи, горе Митридат, овладели ею, в критические минуты вызывая на себя огонь нашей дальнобойной артиллерии.

Перед нами несколько донесений. Это разговор по радио командующего фронтом И. Е. Петрова с командиром дерзкого десанта, высадившегося на Крымском полуострове, полковником Гладковым.

Гладков. Силы и боеприпасы иссякают.

Петров. Держитесь! Боеприпасы вам сегодня ночью перебрасываются самолетами. Приказываю весь день прочно удерживать занимаемый район, тщательно готовьте выполнение приказа ноль-ноль пять.

Гладков. Десантники героически отбивают яростные атаки во много раз превосходящих сил противника.

Петров. Понимаю ваше положение. Требую в течение сегодняшнего дня приложить все усилия и удержать за собой район.

Гладков. Противник с восьми ноль-ноль все время атакует пехотой, танками и авиацией. Отбиваем атаки в рукопашных схватках. Если до вечера продержусь, выполню ваш ноль-ноль пять.

Выполнять буду без огня, молниеносной атакой. Думаю, прорвусь и выйду.

Петров. Правильно!

Гладков. Обманул фрицев. Ушел из-под носа у них. В шесть ноль-ноль занял гору Митридат.

Полковник Гладков обходит своих солдат. Это невысокий человек, лет сорока пяти, неторопливый, сдержанный. На нем серая полковничья папаха и армейская шинель. Видно, он еще недавно был полнее и шинель плотнее облегала его. Смуглое лицо полковника сурово-неподвижно. Кофеино-карие глаза смотрят прямо.

И только подбородок с ямочкой да неожиданная добрая улыбка, мгновенно озаряющая его лицо, дают понять, что этот человек чуток и внимателен к бойцам.

Полковник молча останавливается перед бойцами и, потупив взгляд, здоровается.

— Ну, здравствуйте! — говорит он сочным голосом.

— Здрасте! — слышится в ответ.

— В Эльтингене были?

— Были.

— Митридат брали?

— Брали!

— Все понятно!

Примечательно тут то, что нежность и отеческая любовь не выражается словами. Это то, что стоит за словами. И о геройстве тут не говорится прямо. "В Эльтингене были? Митридат брали? Все понятно!"

Приступают к выдаче наград. Маленькие коробочки лежат на столиках. Штабной офицер вызывает людей. К столику подходит рядовой. Гладков протягивает ему орден, пожимает руку и говорит тихим, проникновенным голосом:

— Приказом по войскам армии вы награждены орденом боевого Красного Знамени. Поздравляю! Кроме того, вы представлены к ордену Ленина.

Награжденный берет орден в левую руку. Правой отдает честь и пожимает руку полковнику. Со словами "Служу Советскому Союзу!" поворачивается и идет в строй.

Десантнику Ефремову Гладков вручает три ордена. При этом он говорит:

— Ефремов! Поздравляю! Больше нечего тебе сказать.

Среди солдат и офицеров, вызванных для получения наград, обращает на себя внимание молодой казах с телосложением борца. Рассказывают, что в катер, на котором переправлялась его рота, угодил снаряд. Казах выбрался на берег и присоединился к атакующим бойцам другой роты. Он не понимал по-русски, но шел вперед, с ожесточением прокладывая себе путь. Он понимал, что ему нужно стрелять и двигаться вперед. А ночью, когда все бойцы ужинали, он тоже подошел к походной кухне и протянул свой котелок.

— Ты не нашей роты. На тебя нет продуктов, — сказал повар.

Солдаты зашумели:

— Это наш! Ты бы поглядел, как он дрался. Сколько фрицев уложил!

Повар накормил его.

Кто-то рассказал о нем ординарцу командира десанта. Ординарец тоже был казах. Они разговорились. Солдат сказал, что он родом из Актюбинска. У берегов Крыма разбило его катер. Он присоединился к смелым. Усмехнувшись, он сказал, что его старушка мать дала ему талисман, предохраняющий от пуль. Но вот беда — мать не заговорила его от снарядов. Женщина не знала, чта они собой представляют, и в ее заговорах нет даже такого слова. Вот почему снаряд попал в его катер. Зато она заговорила его от беды на море — поэтому он выплыл.

Дует норд-ост над проливом. За Крым идут бои. В коротких сводках вы можете прочесть: такой-то полк успешно овладел таким-то рубежом. Глаз уже привык к таким донесениям. Но попробуем вдуматься, что стоит за скобками такого донесения. Какойнибудь немецкий офицер, быть может, говорил другому: "Здесь они не пройдут!" И при этом делал рукой такое движение, точно стирал с доски решенную задачу. С этим участком, дескать, покончено. Не стоит о нем думать!

Но немцы кое-чего недоучли. Они подсчитали, что участку фронта, занятому немецкой бригадой, противостоит только один русский полк. Разведка им так донесла. Но что это за полк, из кого он состоит, они этого не знали и не могли знать. Они не могли знать о разговоре, который произошел между командиром полка майором Кавешниковым и командиром десанта Гладковым. А разговор был такой.

— Сколько вам потребуется сил, чтобы взять этот рубеж? — спросил майора полковник.

— Вдвое больше, чем у меня есть,

— А сколько у вас бойцов?

Майор назвал цифру.

— Нет, вы ошибаетесь, — улыбаясь, возразил полковник. — У вас больше!

Майор в недоумении пожал плечами. Шутят с ним, что ли?

— Нет, в самом деле, — настаивал полковник. — Пойдите и присмотритесь к своим людям. Мы полагаем, что вы справитесь с поставленной задачей…

Майор идет к себе. Заглядывает в роту. Видит, около землянки несколько бойцов слушают молодого сапера Корнакова, который читает им письмо, полученное из дому. Завидев командира, все встают. Но он делает им знак садиться. Просит прочитать письмо сначала. И Корнаков читает:.

— "Здравствуйте, многоуважаемый мой верный друг Андрей Федорович! Посылаю я вам чистосердечный привет и желаю вам, Андрюша, самых наилучших успехов в вашей молодой жизни а также верности в нашей любви…"

В этом месте письма Корнаков делает паузу. Щеки его слегка розовеют, лицо выражает затаенное чувство гордости.

— "Андрюша, — продолжает Корнаков, — вы пишете, что хорошо живете, ну, я живу неважно. Немец нас дюже обидел. У нас много хлеба погорело, и хаты мы своей лишились. Враг у нас всю деревню нарушил. Как зашел от большака, и ни одного дома не оставил".

Тут снова пауза. Нарочито монотонный голос чтеца, старающегося не выдать своих чувств, начинает слегка дрожать.

— "Андрюша! Очень было страшно, как начался пожар. Мы из деревни убегали в поля, а то невозможно было терпеть. Задыхались от дыма. Зажгут, а тушить не дают. Мы хотели было затушить, подходим к дому. Я взошла в сенцы. Как закричат наши:

"Варюшка, выходи с сеней, а то стрелять хотят!" Я выхожу. А немец мне навстречу. Как ухватил меня за рукав, как ударит автоматом-Думала, я отжила на свете". — Лицо солдата стало мертвенно-серым, точно налилось свинцом. — "Андрюша! — продолжает Корнаков уже резким, возмущенным голосом. — Мы от них виды видали. Они бы нас со свету сжили, когда б Красная Армия не пришла. Один месяц повластвовали и то сколько делов натворили. А ежели бы подольше — нас всех бы уничтожили".

Майор слушает и не спускает взора с бойцов. Какая-то в них произошла перемена у него на глазах. Поведи он их сейчас в бой — каждый будет драться за двоих.

И вот полк Кавешникова решает задачу, которую по правилам военной науки могут решить только два полка. Он обрушивается на немцев с той стороны, откуда его не ждали, штурмует и берет высоту.

Герой Советского Союза двадцатилетний командир отделения младший сержант Толстов рассказывает о недавних боях. Это молодой казак, одетый, в синие суконные брюки, ватную фуфайку, подпоясанную кожаным ремнем. Меховая щапка, сдвинутая на затылок, открывает его белый лоб. Губы и глаза у него совсем детские, голос тихий, нежный.

— Нас собрали для прорыва, — рассказывает он. — Оставили мы прикрытие для обмана, а сами пошли. Вдруг окрик часового.

Вдарил его прикладом. Пушка стоит. Рядом блиндаж. Там свет, прикрытый плащ-палаткой. Побили шесть немцев прикладами.

Опять часовой. И этого свалили. Видим, и здесь пушки стоят.

Блиндаж. Свет оттуда пробивается. Наставили автоматы: "Выходи!"

Не выходят. Я говорю: "Выходи, а го гранату бросим!" Один чтото закричал, выскочил с поднятыми руками. Заставил его замки из пушек вынуть. Взорвали пушки, а сами в окоп. Потом на город пошли. Немцы танки свои подогнали. А тут наша артиллерия с Тамани стала бить. Танки не идут. Слышим, «илы» наши гудят. Сбросили нам патроны. Командир роты говорит: "На порт пора идти!"

А меня ранило. Посмотрел на свою рану-ничего, думаю, заживет, и пошел со своим отделением.

Младший сержант умолк. Несколько минут длится молчание.

Слышен только шум дождя, который струится по плащ-палатке возле входа.

За столом, уставленным закусками, сидят медработники. Самый пожилой из них хирург Трофимов, светлый, коренастый ленинградец, ухитрился, находясь в десанте, делать записи в блокноте.

Записи, которые он делал ежедневно, к концу десанта составили целую тетрадь.

Вот выдержки из этого дневни. ка:

"1. Мы на клочке крымской земли. Море бушует. Низкая облачность. «Юнкерс-88» делает два захода. В операционной идет обработка раненого. Обвал потолка. На стерильном столе кирпичи и штукатурка. Убираем. Через час ("нова начинаем работать.

Новый налет — рушится стена. Расчищаем соседнюю комнату и переходим туда.

2. Самолеты «У-2» сбросили нам перевязочный материал и, главное, эфир. Убита старшая медсестра Саша Колесникова. Работать в операционной совершенно невозможно. Приспосабливаем сарай. Молов укрепляет крышу вторым накатом. Ранен при исполнении служебных обязанностей майор медицинской службы Парфенов. Ночью под свист и грохот снарядов хоронили Сашу Колесникову.

3. В сарае нет окон. Сломанная дверь закрыта плащ-палаткой, чтобы хоть немного защитить раненых от пронизывающего ветра.

По показаниям пленных, ожидается наступление противника.

Вооружаемся. Будем прорывать фронт.

4. Прорвали вражеское кольцо. Ноги по щиколотку вязнут в клейкой глине. Мечтаем хотя бы о пятиминутном привале. Отстать нельзя. Но и идти нет сил. Бредем без дороги по степи. Сзади пулеметный обстрел. Догоняю большую группу раненых — идут, поддерживая друг друга. У многих в руках автоматы. За поясом гранаты. Атакуем огневую позицию врага. Возле немецких орудий трупы перебитой прислуги. Кто-то очищает от фашистов блиндаж.

В одном белье выскакивает фриц и тут же у порога падает, сраженный пулей. Снова вперед! Идти стало легче. Появилось второе дыхание.

5. Немцы панически боятся наших самолетов, которые считались до сих пор учебными. Они не дают противнику покою по ночам. Самолеты появляются внезапно. Летчикам наплевать на погоду. Они спускаются так низко, что немцы слышат торжествующий смех и неистовые возгласы: "Полундра! Получай!" Затем раздается угрожающий свист, треск, вой, грохот. Все вокруг рушится, летит в стороны, вверх.

А вот как они помогают нам, десантникам.

Когда мы высадились на крымскую землю, у нас иссякли боеприпасы. Казалось, нет выхода. Но в ту же ночь над нами закружили самолеты «У-2». Они спускались так низко, что можно было расслышать, как летчик кричал при выключении мотора: "Полундра! Братишки, куда бросать?" — "Сюда, сюда!" кричали мы в ответ, стараясь разглядеть во тьме лицо летчика".

…Хирург Трофимов поднимается со своего места за столом.

В руках у него бокал.

— За Родину! За дружбу! — провозглашает он тост.

Ночь. Степь. Ветер доносит глухой шум моря. Небо иссиня-темное над головой и бледно-голубое по краям.

Узкий рог месяца. Мерцают звезды. Слышен рев моторов. Возле взлетной дорожки стоит стол, а за столом женщина лет тридцати в шлеме и комбинезоне. Из-под шлема выглядывает белый шелковый подшлемник, похожий на косынку. Несмотря на военную форму, она похожа на одну из тех бесчисленных русских женщин, которых вы видите на производстве и в колхозах. Фамилия женщины — Амосова. Зовут Серафима Тарасовна. По званию капитан, по должности — заместитель командира полка.

Женщина при свете фонаря рассматривает карту, на которой цветным карандашом отмечены объекты бомбардировки. Рядом с картой — телефон. Женщина бросает в трубку строгие и четкие распоряжения.

Мы слышим характерные для всех летчиков выражения:

— Бомбы ко мне! Ветер взяла?

— Луч!

Женщина поднимает руку. С хлопаньем взвивается ракета и освещает взлетную площадку. Возле самолетов стоят девушки в комбинезонах и меховых шапках.

Один из самолетов отрывается от земли и исчезает в воздухе.

Вслед за ним поднимается другой, третий. Проводив взглядом последний самолет, женщина подходит ко мне.

Разговорившись с ней, я узнаю, что она дочь железнодорожника, старого члена партии. С увлечением работала в горкоме комсомола, затем поступила в аэроклуб. Она рассказывает о своих первых полетах, но думает сейчас о другом. Я вижу это по ее лицу. Она старается скрыть тревогу за судьбу подруг. Мучительно долго тянутся минуты. Но вот в глубине неба появляется желтый светлячок, и тишину ночи наполняет сочный рокот самолета.

— Это Дина Никулина! — говорит Амосова. — Богатая невеста!

Награждена орденами: Александра Невского, Красного Знамени, Отечественной войны первой степени, представлена к званию Героя!

Через несколько минут самолет мягко касается взлетной дорожки.

Дина, молодая женщина лет двадцати пяти, с овальным личи-.

ком и умным взглядом светло-голубых глаз, докладывает о полете. Она кажется немного мешковатой в своем кожаном пальто и меховых унтах. Большой планшет свисает ниже колен. Из-под меховой шапки выбиваются русые волнистые волосы.

— Ну, как тебе леталось? — спрашивает Амосова.

— Ничего. Попала в прожектора. Встретили сильным заградительным огнем, но все бомбы легли в цель.

— Как соседи?

— Действовали неплохо. Летят следом.

Я просматриваю общую тетрадь, исписанную ровным женским почерком, Амосова описала здесь давнишний подвиг Никулиной.

"Плавно дав газ, Дина отделила самолет от земли и повела на цель. Через несколько минут над целью зажглась первая светящаяся бомба. Но тут со всех сторон потянулись длинные щупальцы прожекторов. В эту ночь Дина не вернулась с вылета. Потянулись дни неизвестности. Дину считали уже погибшей. И вдруг paдостное известие: Дина и ее штурман Леля Радчикова живы, они в госпитале. Летчиц навещают боевые подруги. Вот что рассказала им Дина:

— Только отбомбились, как немцы открыли жестокий прицельный огонь. Маневрируя, я старалась вывести самолет из зоны обстрела. Самолет судорожно подбрасывает. Вдруг что-то обожгло ногу. На консоле показалось пламя. "Вот, гады, зажгли!" — мелькнула мысль. В эту минуту сзади разорвался снар. яд, и Леля доложила: "Товарищ командир, я, кажется, ранена". Я приободрила ее, успокоила: "Держись, Леля, все будет хорошо". О том, что я сама ранена, я не сказала ей.

Новая очередь пробила бензобак. Бензин течет в рану. Боль ужасная. Сжимая штурвал, говорю себе: "Спасти!.. Только бы спасти подругу и машину!"

Резко начала скользить — сорвала пламя. Бензин продолжает течь, но я не выключаю мотора. Мы еще находимся над расположением врага. При мысли, что мы можем оказаться в лапах немцев, сжимается сердце. Нет, лучше гибель. Мотор еще работает, и каждый оборот винта приближает нас к спасению. Я твердо держу курс на восток. Огонь противника остался позади. Но почему молчит Леля? Обернувшись, я увидела ее безжизненно склоненную голову.

Не теряя времени, подыскиваю площадку. По дороге движется машина с зажженными фарами. Я делаю над ней круг и приземляюсь. Бойцы взяли нас в машину, отвезли в госпиталь. От большой потери крови у Лели шоковое состояние. Шофер дал ей свою кровь. И вот она сейчас поправляется!"

"Настанет время. Кончится война. Тогда уже не надо будет проводить тревожные, бессонные ночи на аэродроме. И, может, в теплой комнате, в кругу близких людей мы возьмем в руки эту тетрадь. Я хочу, чтобы эти строки напомнили нам все самое лучшее из нашей боевой жизни. То, что сделало нас стойкими бойцами".

Так заканчивается эта тетрадь, в которой отразились боевые будни летчиков.

Мы покидаем аэродром. Машина проезжает мимо сторожевой будки. На часах стоит часовой в шинели с авиационными погонами, с винтовкой в руках. Дует норд-ост над проливом. Идет дождь.

1944

ТРИ ДОМИКА

Капитан Лазарев ведет бой. В подвал, где помещается командный пункт Лазарева, набилось много всякого военного народа.

Тут и представитель политотдела дивизии, и заместитель командира полка по строевой части, и агитатор полка, командир дивизиона самоходных орудий, артиллерийский офицер-наблюдатель, радисты, Ординарцы, связные. Тут же устроился командир соседнего батальона майор Попов, на участке которого сегодня относительное затишье.

Лазарев уже отбил четыре атаки противника и только собирался перевести дух, как зуммерит командир седьмой роты Латушкб. Лазарев прикладывает трубку аппарата к правому уху, а левое закрывает ладонью, чтобы не мешал посторонний шум.

— Опять полез, — ворчит Лазарев. — Мало ему, значит, дал!

Кажется, все зубы ему выкрошил. Ну ладно, скушает еще1 Свяжи-ка, братец, с двадцать первым, — поворачивает он голову к радисту.

Двадцать первый-это командир полка. Лазарев знает, как не любит командир полка, когда у него требуют огня. Огонь дорог.

Прежде чем его дадут, придется выслушать упреки и сомнения: нужен ли действительно огонь? Да, может быть, там без огня справятся? В самом ли деле противник контратакует? Действительно ли у него танки?

Знает Лазарев и то, что некоторые командиры злоупотребляют вызовом огня. Все это мгновенно пробегает в мыслях Лазарева, но он так хорошо знает трех ротных командиров-комсомольцев — Латушко, Фукалова, Любарского, которых он называет своими сыновьями, так живо представляет их молодые лица, так привык по колебаниям голоса улавливать каждое их душевное движение, что для него ясно: Латушко не врет,

Лазарев встает и, опираясь на свою изогнутую трость, шагает к рации. Он идет, не замечая никого вокруг себя, поглощенный своими мыслями.

— Товарищ двадцать первый, — говорит он, — это я, пятнадцатый. Прошу открыть огонь по роще западнее населенного пункта, отметка девять девяносто. Очень нужно! Капель десять…

И в такт своим словам Лазарев подергивает углами губ, тыча тростью в направлении рощи, точно он прокалывает незримого врага. Вид его свиреп.

Еще не кончив разговора с двадцать первым, он отыскивает глазами тучного майора в кожаном плаще, вечно улыбающегося Айлярова.

— Айляров! — говорит он, подходя к майору и стараясь придать голосу проникновенно тихое звучание, точно предстоящий разговор касается интимной стороны их жизни. — Айляров, Латушко надо помочь!

И, к удивлению Лазарева, майор приказывает выслать к Латушко две самоходки. Лазарев и не мечтал о двух. Он собирался просить только одну. Внезапное распоряжение Айлярова растрогало комбата. Теперь у него в запасе есть еще Ложкин, командир второго батальона, близко расположенного к роще. Пока соединяют с Ложкиным, Лазарев тяжело вздыхает и ворчит:

— Нет, я все же не могу взять в толк: что ему сегодня от меня надо? Четыре атаки отбил. Опять лезет!

— "Атом"! «Атом»! Я «Организм»! Я «Организм»! Как слышишь? Прием! Товарищ капитан, майор Ложкин у аппарата, — говорит радист, передавая трубку.

Опять звучит в подвале голос Лазарева:

— Ложкин, поддержи! Ударь его по зубам, по зубам сбоку leoe же его хорошо видно.

Проходит несколько минут, в течение которых все, что делаетв подвале, кажется Лазареву кощунством. Артиллерийский офицер-наблюдатель, сняв шинель, приказывает ординарцу принести поесть. "Как он может думать о еде в такой момент?" Кто-то раскрыл газету. Кто-то плавно ведет рассказ, и все слушают Даже смеются. "Да что они, с ума что ли сошли? А впрочем, это понятно. Я отвечаю за бой, они только нaблюдют, поддерживают, докладывают. А что, если противник возьмет Фогельзанг?"

Краска стыда на миг захватывает его серые, небритые щеки.

Лазарев поеживается. Вдруг ему начинает казаться, что в помещении душно, и он расстегивает воротник кителя.

"Когда же наконец прольются освежающие капли артиллерийского огня?"

Лазарев опять требует соединить его с седьмой ротой.

— Латушко, жив? Слышишь меня?.. Положение?.. Тяжелое? Ну, слушай, дождик будет. Десять капель. Понял? Выслал тебе две коробки. Низом пошли!

Вот они наконец, эти десять выстрелов!

— Ну как, съел он?.. Понюхал?.. Как ложатся?.. Хорошо? А ты сколько уложил?.. За сотню?

Лазарев на миг приподнимает голову и с отцовской гордостью поясняет?

— За сотню уже уложил. И капельки ложатся хорошо! Пятую отбил! вытирая пот с лица и шеи, добавляет он. — Кажется на этом кончится!

Но спустя некоторое время Лазарев отбивает шестую, седьмую и восьмую контратаки противника. И наконец мы видим критический момент этого поединка. «Тигры» подошли вплотную к домику, в котором закрепились вместе, чтобы не терять связь с Лазаревым, все его три «сына» — три ротных командира. «Тигры» разнесли стены домика и топчутся возле дымящихся развалин. Горсточка бойцов и офицеров, находящихся в подвале, продолжает вести огонь из всех щелей. Комсорг батальона лейтенант Воронин и старшина Ларин с единственным оставшимся у них противотанковым ружьем вылезли во двор и покалечили два танка. Немецкая пехота, обойдя подвал, продвинулась к другим домам. У Лазарева остается взвод пехоты. С этими людьми он собирается идти на выручку к своим «сынам». Его удерживает заместитель командира полка. Командир взвода берется выполнить отважную задачу.

Но Лазарев не доверяет никому. Он сам, сам должен спасти отважных комсомольцев! Он задыхается, встает, садится и опять встает. Но приказание старшего начальника — закон. Лазарев остается на командном пункте. Его резерв уходит на окраину села. Сознание, что он отдал все, чтобы спасти «сынов», и сам остался без прикрытия, немного успокаивает его.

— "Критик"! «Критик»! Я «Организм»! Я «Организм»!

слышишь? Прием! Товарищ капитан, они требуют огонь на себя! невозмутимо передает радист.

— Я им покажу огонь на себя! Головы им оторву! — ворчит Лазарев.

Радист вдруг вскакивает:

— Товарищ капитан, тикают, тикают немцы!

Девятый вал немецкого наступления на батальон Лазарева сломлен.

Поздно ночью в подвал к Лазареву приходят его командиры рот, его три «сына», Они садятся перед ним на узкую скамейку, выпрямив крутые плечи и положив на колени могучие руки.

Лазарев жадно рассматривает их клонящиеся от усталости лица. Он ни о чем. не спрашивает их. Молча и любовно достает он из баульчика три яблока, завернутые в чистую салфетку, и подает им.

— После, после доложите обо всем, — отмахивается Лазарев, — а сейчас возьмите это… — отрывисто говорит он.

Офицеры берут яблоки и не спеша подносят к запекшимся губам.

Лазарев опять заглядывает в глаза комсомольцам, по взгляд его уже по-настоящему суров и строг. Офицеры, отлично зная этот взгляд, который проникает в самую душу с намерением узнать, чиста ли их совесть, продолжают неподвижно сидеть, не сводя глаз с комбата. Лазарев отводит взгляд в сторону, озирается вокруг и, убедившись, что никто не прислушивается к их разгозо"

РУ" задает им один-единственный вопрос:

— Сколько вы отдали домиков?

— Три домика! — потупив взгляд, отвечают все трое.

— Три домика? — бледнеет Лазарев. — Пятно на каждом, а на мне — три! Как же я теперь «хозяину» в глаза смотреть буду?!

"Хозяин" — это на условном языке командир полка. При мысли, что ему придется докладывать «хозяину» и тот, быть может, ничего не скажет, только укоризненно посмотрит и вздохнет, Лазареву делается не по себе.

Он напряженно молчит, видимо колеблется, что-то прикидывает в уме, то опускает глаза, то снова поднимает их, и наконец совсем тихо звучит в подвале его приглушенно-хриплый голос:

— Вернуть! Все до единого!.. без трех копеек не рубль!

1945

ЗАПИСКИ ЛЕЙТЕНАНТА

[В основу этого повествования положены подлинные записки сына моего Григория Колосова (авг.)]

Штаб округа. В приемной отдела кадров высокий подполковник участливо любезен.

— Усаживайтесь! Какое училище окончили?

— Тяжелых минометов!

— Поедете в Б. командиром взвода ПТА. Других мест нет!

"Противотанковая артиллерия!.. А я мечтал попасть в артполк.

Но если нет мест, то и просить нечего".

День пробыл в городе. Осмотрел его набережную с детской железной дорогой, краеведческий музей, памятники революционных событий, крепость. А на другой день утром приехал в Б.

В гостинице чисто — свежее белье, цветы, зеркала. А внизу чайная с «шишкинскими» медвежатами и обилием мух.

Штаб дивизии — на тихой пыльной улице, обсаженной деревьями.

Начальник штаба дивизии — полковник с нездоровым полным лицом.

— Я тоже был вот таким двадцатилетним лейтенантом. Приехал на Дальний Восток, жил в бараках, трудновато было. Женаты?

— Нет, холостяк!

— У нас есть общежитие для холостяков. Условия хорошие.

А впрочем, можете жить и на частной квартире. Ну, что ж, желаю успеха!

— Спасибо, товарищ полковник!

Иду мимо одноэтажных домов, в окнах свет-вот оранжевый абажур, а вот голубой, вот чья-то женская голова.

Вспомнил, что в городе есть междугородный переговорный пункт. Хорошо бы сейчас позвонить в Москву. Что сейчас делает отец?

В моем воображении всплывает набережная Москвы-реки, вечерние прогулки с отцом, душевные разговоры, мечты.

Но надо искать жилье!

"Сдается комната".

Дверь, на которой я прочитал это объявление, открыла старушка.

— Пожалуйста, входите!

— У вас сдается комната?

— Да! Но без питания и обслуживания.

— Это ничего! Главное-близко от службы…

Кажется, старушка хорошая, в квартире чисто, полы вымыты, — все это мне по душе.

— Всегда пускаю военных, аккуратно платят. Но те были семейные. А с вами не знаю как и быть. Условия такие-девушек домой не водить, стекла спьяну не бить и вести себя вежливо! — лукаво улыбнулась она.

— Договорились!

Когда начал устраиваться на ночлег, у меня оказалась только одна простыня, и я подумал — не мешало бы купить еще! Улегся на жесткую кровать и тут же уснул.

Ночью приснился сон: офицер высокий, широкий в плечах привел меня к солдатам. Я беседую с ними, один курносый, в веснушках спросил:

"Товарищ лейтенант, а армия долго будет?"

Я ответил: "Пока будут капиталисты!"

Проснулся, в комнате светло, на часах — семь. Сделав зарядку, пошел в часть.

Возле двухъярусных коек за длинным узким столом сидит

старший лейтенант в гимнастерке. Овальное лицо, с резкими морщинами, маленькие бесцветные глаза колко вонзаются в меня.

Старший лейтенант, приподнявшись, спросил:

— Давно училище окончили?

— В этом году.

— Что ж, будем знакомы — комбат Ярцев!

— Лейтенант Волохов!

Ярцев улыбнулся сдавленной неестественной улыбкой, и лицо его тут же приняло строго озабоченное выражение.

— Первый взвод, ко мне! В две шеренги становись! Представляю нового командира взвода! — скомандовал он,

Я смотрел на молодых солдат и думал: давно ли я вот так же стоял в строю? Кратко рассказал о себе.

С комбатом установились строго официальные отношения. Он обо мне, наверно, думал: "Молодой, грамотный, но опыта нет. Надо быть с ним официальное, строже, чтобы не зазнавался!"

Я же думал о нем: "Командир батареи! В моем воображении представлялся образованный, веселый, чуткий, остроумный товарищ. Оказывается, он окончил всего семь классов. До войны был слесарем в совхоз,е. На войну шел рядовым. Стал офицером. За это уважаю его. Но почему он не учится? Жена. Двое детей! Отчего сух и, недоверчив?"

Утром Ярцев меня предупредил:

— К вам прибудет солдат второго года службы Омельянов.

Перевожу его к вам из второго взвода.

Солдат явился.

— Садитесь, Омельянов! Расскажите о себе.

— Да что рассказывать, товарищ лейтенант?

— До армии кем работали?

— Слесарем.

— Семья есть?

— Была. Сейчас нет. Я рано пить начал. Жена держать меня в узде не могла. Ушла от меня с сынишкой.

Лицо Омельянова вытянулось, сизые глаза потускнели.

У него в карточке взысканий и поощрений немало взысканий.

Из заряжающего переведен в подносчики снарядов.

— Меня, товарищ лейтенант, надо в узде держать. Поставьте за мной наблюдающего. Пусть он только мне напоминает, что я вам дал слово не пить. Не прикоснусь!

— А за что вам, Омельянов, нагрудный знак "Отличный стрелок" выдали?

— За стрельбу на инспекторской, когда я был заряжающим.

— Ну, вот что, Омельянов: дело не в узде. На то у человека есть воля. И не наблюдающий вас спасет. Поговорю с комсомольцами. Думаю, найдется хороший товарищ, который вам вовремя будет напоминать, что вы — солдат, а у солдата, кроме силы воли, есть еще и воинская честь.

Мне показалось, что потускневшие глаза Омельянова посветлели, лицо оживилось.

— Товарищ лейтенант, завтра врскресенье. Дайте мне увольнительную.

— Ну что ж, Омельянов, я верю, что вы вернетесь вовремя и в трезвом виде. Запишитесь у дежурного и учтите, что доверие теряют один раз. С вами пойдет рядовой "рюха.

В воскресенье меня вызвал комбат.

— Волохов, "то вам дал право отпускать Омельянова? Вы знаете, что он может налиться и подвести всю батарею?

— Я беру его на себя. Ручаюсь за Омельянова! — отвечал я.

С тревогой возвращался домой. Моя хозяйка, Любовь Герасимовна, вздыхает:

— Что это и в воскресенье тебя вызывают? Садись со мной чай пить.

— Вы, Любовь Герасимовна, со мной как мать родная!

— Да кабы свои дети были, а то вот сколько квартирантов — все люди разные. Ты еще молоденький. Тебе двадцать, а я жизнь прожила!..

Я сел за стол. Пью чай, слушаю неторопливую, баюкающую речь и вдруг ловлю себя, что то и дело теряю нить ее рассказа.

"А что, если Омельянов подведет? Напьется?" Вижу кривую усмешку комбата. Гневно сузившиеся глаза. Выговор в приказе.

А может быть, и гауптвахта…

Вечером пришел в казарму. Мгновенно отыскиваю взглядом койку Омельянова. Солдат спит ровным, безмятежным сном. Ну, значит, сошло! Но что это? Начало исправления или счастливый случаи? Дух захватывает при мысли, что мой разговор с ним зря не пропал. А кто они, другие солдаты моего взвода?

Ночь. В комнате тихо. Вдруг сквозь сон слышу стук в окно.

— Товарищ лейтенант, тревога!

На сборы пять минут и в часть «рысью».

Наша батарея стоит в строю.

Спешу к машинам, проверяю заправку, крепление орудий.

Слышу тонкий голосок Ярцева:

— Лейтенант Волохов, ко мне!

Подхожу.

— Быстрее выводите взвод!

За автомашинами подскакивают на камнях орудия.

Приехали на "исходный рубеж". Ночь светлая, звездная.

Ярцев приказал выставить боевое охранение. Остальным отдых до 5.00.

Когда солдаты уснули, Ярцев, тяжело вздохнув и улыбнувшись своей сдавленно хмурой улыбкой, озабоченно проговорил:

— Ну, взводные, вам теперь что! Все у вас есть. А вот мне в сорок третьем на Курской дуге пришлось наводить орудие по стволу, — прицел осколком разбило. Два танка подбил без прицела! Так вы уж… не подводите!

После побудки и завтрака он скомандовал:

— К бою!

Борцов рывком выхватил стопор, соединяющий станины орудия.

Крюха и Омельянов стремительно развели их. Жумагазин установил прицел. Показались выкрашенные в зеленый цвет макеты танков, сделанные из фанерных щитов, поставленных на полозья.

Жумагазин приник к прицелу.

— Товарищ лейтенант, дальность 1100 метров!

— По танку! Бронебойно-трассирующим, прицел 52!

Наводчик медлит еще — несколько секунд, ловя правый срез «танка» в перекрестье прицела-ведь за одну секунду танк проходит три метра.

Но вот из ствола пушки вылетает пламя, пушка вздрагивает.

— Лоб береги, Жумагазин! — кричит Борцов.

В бинокль не видно попадания, но трасса прослежена.

Поверяющий, капитан из штаба дивизии, поглядывает на секундомер, смотрит в новую стереотрубу с насадкой, да еще просветленная оптика-он-то видит, куда попали снаряды. А я волнуюсь.

Я ведь корректирую огонь, точно не зная, накрыта ли цель. Вижу в бинокль только желтую полосу огненной трассы. А кроме того, на боевых стрельбах макет танка продолжает двигаться, даже если он пробит. Только после окончания стрельб будет объявлен результат.

Мне остается продолжать корректировку, изменять упреждение, чтобы поражать танки с более близкого расстояния.

Комбат и поверяющий молчат-ведь стреляю я. Хоть бы подбодрили!

Наводчик ведет прицел за «танком», от правого среза еще полтанка-вынос-и нажимает на спуск. Орудие дрогнуло.

Тут уж нам видно попадание.

Осталось еще два снаряда, но поздно-танки прошли намеченный рубеж и поверяющий командует: отбой!

Вот и второе орудие отстреляло.

Что же сейчас? Каков итог? Минуты кажутся вечностью. Солдаты вытирают крупные капли пота. Можно курить.

Поверяющий и представитель полигона мчатся на машине к «танкам», которые уже находятся позади нас. Идем в курилку окоп за огневой позицией.

— Машина идет! — кричит Жумагазин.

Поверяющий подзывает комбата:

— Первоеорудие-посредственно! Второе-отлично!

Ярцев недоволен. Недоволен и Жумагазин, ведь он наводчик первого орудия.

Объявлена благодарность расчету второго орудия. Первый стоит, понурив головы.

Приехав со стрельб, чувствую, что устал, но помню правило.

командир уходит последним.

Солдаты, прочистив пушки в боксах, наконец-то в теплой казарме принимаются за чистку карабинов и автоматов. Их усталые лица блаженны. Казарма им кажется раем после сильного мороза с резким ветром.

Наводчик второго орудия Лапецкас служит уже два года, есть о чем рассказать новичкам. Особенно любит он рассказывать, как, "отстрелявшись на отлично", ездил в отпуск.

Молодые солдаты слушают. Каждому охота съездить домой, привезти свою фотографию у развернутого знамени.

Больше всех переживает неудачу Жумагазин.

Я утешаю его, а сам жду нагоняя от комбата. Мысли мои, как всегда в таких случаях, приводят меня к грустному выводу, что как ни романтичен для меня образ офицера-артиллериста, мое- призвание, видимо, не здесь. И я не то чтобы завидую своему соседулейтенанту Барышеву, у которого нынче оба орудия отличились, но, отдавая должное его искусству и даже восхищаясь им, себя утешаю тем, что он служит второй год. В то же время я с горечью ловлю себя на мысли, что главная причина все-таки во мне.

Комбат меня окликнул.

Мы зашлл в его канцелярию.

— Садись, закуривай!

Я закурил. Молчу. Да и что говорить? Мне бы пообещать, что добьюсь лучшего результата. Но я не мог скрыть неуверенности, что это будет именно так, и молчал.

— Понимаю, Михаил. — с неожиданной мягкостью в голосе заговорил Ярцев, — догадываюсь, о чем сейчас думаешь. Ну, это, может, и так, но сейчас у нас одна цель.

На стене висела карта мира: на ней были резко обозначены военные базы империализма, окружившие нашу страну.

Ярцев смотрел на карту. Я тоже.

— Ты ведь в училище из тяжелых минометов стрелял, а здесь…

Глаза Ярцева лукаво сверкнули.

— Иди выспись! Всякую хандру как рук" й снимет!

"Что с комбатом?" — недоумевал я. Мне ведь казалось, что он «сухарь», а он вот какой!

Сегодня день моего рождения. Завтра рабочий день, вставать рано, значит, отпраздновать не придется.

С такими мыслями пришел домой, где меня приятно поразил накрытый белой скатертью стол, за которым сидел командир второго взвода Роман Барышев.

— По случаю дня рождения разрешите преподнести сей подарок! торжественно-шутливо произнес он, вручая мне толстенный том сочинений Боборыкина. — Сожалею, не успел прочесть. Это мне тоже подарено. Дед подарил. Книга ценная! Так она у меня и лежала, и вот, рад вручить!

— Спасибо за откровенность!

— Рад стараться! Ну что, перейдем к делу!

И Роман раскупорил бутылку вина.

— Любовь Герасимовна, выпейте с нами рюмочку! — пригласил я свою хозяйку.

— Да что вы, сынки!

— Маленькую!

— За твое здоровье!

— Пока тут посидите, поговорите, а я пойду к себе-ласково сказала Любовь Герасимовна. — Накурили! Форточку откройте Много не пейте, а то еще передеретесь и стеклам не сдобровать.

Барышев окончил училище по первому разряду. Его манера держаться кое-кому кажется заносчивой. Ярцев встретил его, как и меня, сначала недружелюбно, настороженно. Потом некоторое время отношения были официальные. Вдруг приглашает в гости, заводит разговор о том, что пора бы остепениться. Демонстрировал благополучие семейного счастья. "Вот какая у тебя, дескать, перспектива!" Но Роме эта перспектива не по душе.

— Что ты по вечерам делаешь? — спросил меня Барышев.

— Макаренко читаю.

Барышев с удивлением на меня посмотрел.

— Вот уж ни к чему это!

Я начап горячо доказывать, сколь это нам необходимо.

— Пусть этим занимаются политработники. А мы-специалисты! — оборвал он, — Я и без педагогики справляюсь, и, как ты мог убедиться, неплохо!

— Как же ты этого добился?

— Точно объяснить не могу. Чутье, что ли… на таких, кто к военному делу страсть имеет.

— Но ведь в армию идут не по страсти, а по призыву.

— То-то и оно! — вздохнул Барышев.

— Что ж, по-твоему, надо создавать "рыцарские дружины"?

На одной страсти к военному делу далеко не уедешь.

— Слыхал!

— Ну и что?

— Послужишь, так и узнаешь. Я ведь не на собрании говорю.

И ты — не замполит. Давай перейдем к более существенным вопросам сегодняшнего вечера…

И Барышев, играючи, прищурив глаз, заглянул в бутылку, горестно вздохнул и вылил остатки вина в пустые бокалы.

— А как же с отстающими? — продолжал я. — Ведь двигаться вперед можно только всей массой.

— В том-то и беда! — живо отозвался Барышев. — Я бы еще лучших показателей добился, если бы… не от одного Омельянова избавился. Но раз ты педагог, то у меня совесть чиста! Ведь его от меня комбат к тебе перевел. Он-то еще способный, водка его губит. А есть и такой-Склепиков-того сколько не учи, толку не будет!

— Ты в этом уверен? А о том подумал, что он еще, может быть, весь в гражданке? Его оторвали от привычного дела, от родных и близких. Ты разве не знаешь, какими героями оказывались на войне именно такие люди? Дай ему освоиться, привыкнуть, поверь в него!..

— Ну, ладно, хватит! — с досадой проговорил Барышев. — Я думал, ты что-нибудь припас для дня рождения. Давай это дело поправим. Еще не поздно в ресторан на станции!

— Нет, не пойду, Роман! Спать охота!

— Ну и спи! А мне тоже одному неохота! Да и не с каждым пойдешь. Иной меры не знает, песни орет, а то еще слюни распустит. Противно. Прощай!

И Рома Барышев, крепко обняв меня по-мужски, слегка раскачал за плечи, потом сжал мою руку и, приняв подтянутый вид, ушел.

В теплый летний день Ярцев объявил:

— Волохов, завтра выезжаем в лагерь Н.

Утром погрузил в машину раскладушку, чемодан с бельем, и в путь.

Н. встретил жарой, пылью и комарами. Грузовик с трудом преодолевал слой песка. В лагере развернули палатки, установили турник, брусья и коня.

Батарея получила приказ выехать в район горы Каланчевая для оборудования огневых позиций. Моему взводу предстояло вырыть окопы для двух орудий. Солнце уже высоко поднялось, когда ко мне подошел офицер-наблюдатель-старший лейтенант Шариков.

— Посмотри, как у тебя люди работают! Не торопятся!

Я подошел к брустверу окопа и сказал Крюхе:

— Дайте-ка мне лопату!

Он отдал.

— Смотрите, как надо рыть траверс!

И я начал энергично, как приходилось в училище, кидать землю.

Глядя на меня, солдаты начали работать дружнее.

Когда я возвратил лопату Крюхе и направился в палатку, офицер-наблюдатель поравнялся со мной и приглушенно заговорил:

— Вот я тебе скажу, лейтенант! Не нравится мне твое отношение к солдатам. Хочешь у них дешевый авторитет заслужить. Все равно у них хорошим не будешь. Они всегда чем-нибудь недовольны. Солдат отслужил свое и уехал домой. А тебе служить двадцать пять лет! И на тебя будут аттестацию писать! Вот об этом и думай!

"Ну, нет! — мысленно возражал я. — Мне эта «философия» не по душе. Требовательность должна быть сердечной. Солдат и офицер — прежде всего советские люди".

Ранним утром по лагерю прошла весть: к нам приехал командующий войсками округа.

Офицеров построили перед большой картой, укрепленной на длинных тонких столбах, врытых в землю. Возле нее с указкой стоял полковник в очках, с академическим значком.

Командующий округом, сухощавый, небольшого роста, с длинными усами, похож на старого шахтера в генеральском мундире.

Развернув грудь и поглаживая вислые усы, он оглядел строй и, поздоровавшись, кивнул полковнику с указкой.

Тот начал излагать оперативный замысел предстоящих учений, время от времени поворачиваясь то к нам, то к карте, слегка касаясь ее кончиком указки.

Оперативный замысел состоял в том, чтобы устроить наступающим огневой мешок.

Командующий сделал знак полковнику — вы свободны! — и попросил пить.

Все засуетились, но воды не оказалось. Командующий, видно, страдал бронхитом, часто отхаркивался. Принесли воду в термосе, теплую. В жаркий день пить такую воду-удовольствие небольшое.

Отпив несколько глотков, командующий снова разгладил усы и развернул грудь, глаза его сверкнули. Люди, стоявшие в строго, ждали, что же он скажет.

— Ваша дивизия, — сказал он, — заняла первое место в округе по боевой подготовке. Вот почему вы будете представлять округ на атомных учениях. Вспоминаю, как в трудную зиму 1941 года вызвали меня в Ставку: "Даем вам новые пушки. Только поступили на вооружение! Ну как, довольны?" спрашивают. "Разрешите, — говорю, — опробовать, как эти пушки стреляют!" "Что ж, опробуйте!" Опробовал. Оказывается, хорошо бьют. Вот я ими ударил по неприятелю и, как говорят, оправдал доверие. А теперь доверие оказывают вам. Опробовать, как действует атомное оружие.

Постоять за Родину, если империалисты вздумают применить его.

После новой паузы командующий продолжал:

— Очень важно вовремя поощрить людей. И вы, товарищ генерал-майор, обратился он к командиру нашей дивизии, — примите меры к поощрению лучших. Отличники-наша гордость!

Слушая этого человека с лицом старого русского мастерового, я думал, как просто и скромно говорит он о таком, далеко не простом, ратном деле.

А сколько таких дел совершил он и такие, как он!

Интересно, как воспринимает его заботу о людях старший лейтенант Шариков? Неужели не устыдился своей «философии»?

Н. преобразился. Прокладывают новые дороги, бульдозеры роют укрытия. Протягивают подземный кабель, И вот мы стоим одетые в противоатомные костюмы, увешанные снаряжением.

Командир дивизиона поставил задачу на марш.

Колонна тронулась.

Машины набирают скорость. Миновали деревню. Ребятишки машут руками, бегут за нами. А вот и спуск. Надо умело тормозить.

Свернули на проселочную дорогу, уже видны подготовленные заранее наши огневые позиции. А дальше — гора с вышкой. Оттуда будут проверять нашу боевую готовность.

Вот мы развернулись, закатили пушки в окопы, автомашины пошли в укрытия.

Орудия, под маскировочной сеткой, расчехленные, готовы к стрельбе.

Нас часто проверяют. Пришел и замполит дивизиона майор Костров. Онхочет побеседовать с солдатами перед сигналом «Атом». Снова напоминает им об опасности атомного излучения, как вовремя укрыться, как предохранить себя от радиации. Все это они учили. И все же малейшая небрежность может привести к тяжелым последствиям. Можно заболеть лучевой болезнью. И, чего греха таить, коль скоро такие учения проводятся впервые, есть еще опасность неизвестности!

— Что ни говорите, а страх перед неизвестностью испытываем все мы. Его надо преодолеть. Тогда нам и атом не будет страшен.

Так ведь? — улыбается замполит.

Солдаты, затаив дыхание, слушают.

Простившись с нами, замполит уходит, надо полагать, в другие подразделения, чтобы и там подбодрить людей. А мы нетерпеливо ждем сигнала.

Не знаю, что испытывали мои солдаты, но у меня сердце учащенно билось, и я, чтобы не выдать своего волнения, придумывал себе всякие несложные занятия. Впрочем, как я-мог убедиться, то же самое делали мои подчиненные. Только Жумагазин, словно окаменев, пристально смотрел в одну точку, весь как бы превратившись в слух, шея у него стала еще короче, голова несколько подалась вперед.

Внезапно и тревожно заревела сирена. Мы кинулись в убежище-длинный глубокий окоп, укрепленный по бокам кольями с оттяжками. Мы лежим на дне его, уткнувшись в землю, закрыв лицо руками, минут пять, но нам они кажутся вечностью.

Потом тряхнуло землю с такой силой, будто раскололась с адским гулом исполинская гора, треснула и провалилась в пропасть.

— Отбой!

— Жив? — спросил я Жумагазина, протиравшего засыпанные землей глаза.

— Жив, товарищ лейтенант! — улыбнулся он.

— К бою! — слышится команда, и мы снова на огневых позициях. Плоские с длинными стволами танки ползут на наши окопы.

Лапецкас и Жумагазин приникли к прицелам, докладывают дальность.

— По танку, бронебойным, — слышится команда, — огонь!

А вот и наши пушки заговорили!.. Холостыми. Но звон в ушах стоит все равно. Танки стали огибать нас.

— А почему они нас обходят? — спросил меня Жумагазин.

Замполит дивизиона майор Костров снова очутился рядом с нами.

— Это же не стрельбы дивизиона, а всеармейские учения! — тихим ровным голосом объяснил он. — Противник не так глуп, чтобы лезть на рожон. Он маневрирует. А мы-.. Из приказа узнаете, какой опасности мы подвергались, если бы летчик, сбросивший атомную бомбу, отклонился от цели. Но он точно попал в заданный квадрат.

Когда, кончились учения, каждый вспоминал то первое гнетущее чувство страха, которое всячески старался подавить в себе, но теперь уже не надо было скрывать это чувство, оно уже сменилось чувством гордости и самоуважения, готовности бесстрашно переносить тяготы атомной войны, умело отражать вражеское нападение.

Я видел, как поблескивали глаза солдат, как расплывались лица у кого сдержанной, у кого широкой улыбкой, когда нам зачитывали приказ, в котором объявлялась благодарность всем участникам этого знаменательного события.

Мы снова в Б., и жизнь течет по-прежнему.

— Товарищ лейтенант, вас вызывает командир батареи! — передал Крюха.

В канцелярии, где сидит Ярцев, дымно. Он упрямо пишет что-то и походит на заправского делопроизводителя. Я доложил о прибытии.

— Волоков, вы сегодня идете в караул! — не отрываясь от бумаг, сказал он.

Веду вооруженных солдат по городу. Вот и караульное помещение. Часовой ударяет в гильзу. Появляется начальник караула Роман Барыщев.

Перед входом в караульное помещение строим старый и новый караул.

Гауптвахта — холодная комната со щелью в двери и решетками на окне. Арестованных двое.

Когда я скомандовал им вывернуть карманы, солдат с пушком на губах посмотрел на меня с удивлением, видно, не привык к этой процедуре. Другой, небритый, с веселым озорным лицом, привычно, видно, не впервой, вывернул карманы.

— У кого есть претензии?

— Температура низкая, кормят плохо! — сказал небритый.

— Гауптвахта — не курорт, — объяснил я, — и солдат, который побывает на ней, должен почувствовать это, чтобы не попадать сюда больше.

Прошли в комнату начальника караула. В ней едва помещается койка-топчан, стол и телефон.

Я пожелал Барышеву счастливо отдохнуть, а он мне удачной службы.

Когда на улице погасли огни, иду поверять посты. Хочется спать, но ветер отгоняет сонливое состояние.

Утро. Заголосили петухи, послышались гудки.

Я прохожу в комнату отдыха караула. Спят мои солдаты, отстоявшие на постах. Бодрствующие пишут письма.

В центре города аптека: решил зайти — кончилось туалетное мыло, да и одеколон не мешало бы купить. За прилавком девушка, глаза-грустные.

Взяв мыло и одеколон, передал ей записку.

"Когда вы кончаете работу и можно ли вас проводить?"

Ответила, смутившись: "Очень поздно. В десять вечера!"

Без десяти десять я у дверей аптеки. Она вышла и сразу заспешила. Мы разговорились. Надя на два года старше меня. Отец погиб на фронте. Мать работает в совхозе далеко отсюда.

Я коротко рассказал о себе-служу здесь недавно, очень люблю в свободное время читать.

— И я литературу люблю! — сказала она. — Но мало читаю.

Я назвал несколько книг. Четыре из пяти Надя знала.

"Скромна!" — подумал я.

Вскоре я снова уехал в лагеря, а она в отпуск, к маме.

Уехал я с каким-то теплым чувством к ней.

Прошло три месяца лагерной жизни в ожидании чего-то хорошего, необычного. В минуты отдыха я часто думал о Наде — где она, что делает, что думает? Написал ей письмо в совхоз, но ответа не получил-должно быть, не дошло.

Возвращались из лагеря в тумане по пыльной проселочной дороге. По сторонам желтели перелески да бурый степной ковыль.

Хотелось спать, но машину сильно подбрасывало и сон не шел.

Вот и наш Б. - чистенький, беленький-с ровными улицамитишину нарушают лишь наши автомашины.

Забежав в аптеку, узнал, что Надя из отпуска не приехала. Началось томительное ожидание.

Любовь Герасимовна заметила мое волнение. Спросила, отчего я такой сумной? Я объяснил. Она участливо на меня глядела, а затем повела разговор о том, как дружно и хорошо жила с мужем.

Он был стрелочником на железной дороге, она проводницей.

Любовь Герасимовна, расчувствовавшись, достала из шкатулки свою фотокарточку, на которой была сфотографирована до замужества. О Наде она лестно отозвалась. Сказала, что давно уже ее знает. И если у меня "серьезные намерения", то и обо мне замолвит слово.

— А твои родители? Дадут ли они свое родительское согласие?

Может быть, сочтут, что Надя не ровня им?

Я с жаром рассказал об отце. Он-фронтовик. И, может быть, вместе с Надиным отцом на одном фронте воевал. А если Надин отец погиб, а мой раненый вернулся, то разве он будет возражать?

Нет, он у меня такой, что, если я напишу ему о своем решении, он будет Наде отцом.

И вот Надя приехала. Мы каждый вечер встречались. После прогулок в парке, катаний на лодке, хождений по тихим переулкам на душе было легко. Казалось, и ей было хорошо со мной. Мы понимали друг друга с полуслова. Иногда достаточно было намека, и мы постигали то, что хотели сказать и не могли выразить.

Иногда мы долго молчали, и это молчание не было тягостным. Все в ней меня умиляло и восхищало. Особенно чистые переливы ее искренне звучавшего голоса, движения доверившейся мне девичьей души. Я понял, что не могу без нее. Наконец я решил высказать ей свое чувство.

Это произошло осенью в безлюдном, порывисто шумевшем вершинами берез, парке.

— Хочешь быть моим другом? — спросил я. — Верным другом на всю жизнь? Возможно, придется уехать далеко… Поедешь со мной?

Она стояла в простеньком демисезонном пальтишке и трогательно смотрела мне в глаза сияющими, блестящими от навернувшихся слез глазами. Уже лунный свет залил по-осеннему дышавший парк, а мы все мечтали о будущем, потом обнялись и долго кружились. Под ногами шуршали опавшие листья.

— А знаешь, Миша, — сказала она тихо, — ведь у меня приданого всего-одеяло и две подушки! — и так виновато заглянула мне в глаза. В ответ я притянул ее еще ближе к себе и поцеловал.

Голова кружилась от счастья, словно хмельная.

— Какое еще приданое! Все у нас будет свое, трудовое, нажитое нами вместе.

Вскоре состоялась свадьба-не простая-комсомольская.

Все в сборе… За столом, в центре, посадили Любовь Герасимовну. А вокруг-молодежь, мои товарищи по службе и Надины подруги.

— Горько!

И Любовь Герасимовна, прослезившись, сказала:

— Родные вы мои! Будьте счастливы и верны друг другу! Живите, как жили мы с мужем. Жалели друг друга. Внимание дорого!

* * *

Итак, м-еня направляют служить на Камчатку.

"Что ж, посмотрим белый свет, пока молоды".

Оформив документы и упаковав вещи-два чемодана и походную раскладушку, — созвал друзей на прощальный вечер. У меня было такое чувство, словно я еду не на Дальний Восток, а за пятьдесят километров.

О Камчатке рассказывали, будто зимой там по веревке ходят, а летом носят теплое пальто! Движение только на собаках!

Каково же было мое удивление, когда, приехав в город, я увидел комфортабельный автобус. Сойдя с парохода, сели на чемоданы, думая, что приедут встречать.

Напряженно всматриваюсь в очертания города. Улицы расположены одна над другой по склонам сопок. Вдали-два крупных вулкана. На вершинах-снег.

— Долго ли еще будем ждать? — спросила Надя с упреком.

Н9 к нам уже подошел лейтенант в брезентовом плаще.

— Вы приехали по замене?

— Да!

— К кому?

— К старшему лейтенанту Удальцову.

Лейтенант, улыбнувшись, сказал, что он служит в одном полку с Удальцовым.

— Я сейчас за ним поеду и вернусь с ним!

Через час мы уже тряслись в кузове полуторки. Улица хоть и заасфальтирована, но то и дело встречались трещины и выбоины.

Рядом с большими красивыми домами стояли одноэтажные домики. Город обосновался на сопках, самые верхние напоминали большие гнезда.

Скоро мы выехали на шоссе, которое лежало меж сопок. Дорога привела к военному городку. Полк занимал здание буквой П.

Дом шлакоблочный, добротный, с большими окнами. Неподалеку столовая. Внизу артиллерийский и автомобильный парки в круглых деревянных боксах. Штаб полка обсажен ровными деревцами. Рядом стадион и офицерский городок.

* * *

На следующий день я представился полковому начальству.

Возле штаба стоял командир полка полковник Ворожейкин в суконной гимнастерке и высоких армейских сапогах. После обычных вопросов он поинтересовался, каким взводом я командовал.

Узнав, что я огневик, усомнился, справлюсь ли со взводом управления батареи? Под конец беседы все же высказал уверенность, что смогу заменить своего предшественника, если меня эта должность устраивает.

Откровенно говоря, новая должность меня — обрадовала. В моем взводе-три отделения: связи, радио и разведки. От того, как налажена их служба, зависит успех огневиков. Я это хорошо знаю на своем опыте.

Войдя в казарму, увидел кирпичи, песок, трубы, балки, дощатые подмостки у стен, работающих солдат в гимнастерках, без ремней. Ремонт шел полным ходом. Я направился в свою батарею.

В боксах-двухэтажные кровати. Дневальный отдал честь и спросил, кого мне нужно.

— Комбата Ардамасцева!

Комбат Ардамасцев совсем не похож на Ярцева. Высокий, статный. В добродушно-шутливом тоне рассказал про здешний холостяцкий быт, о трудностях здешней службы.

Пока он говорил, я думал, что он-то холостяк, а мне ведь нужно позаботиться о ремонте квартиры, сложить заново печь, завезти к холодам дрова. Предстоящая камчатская зима тревожила.

* * *

Прошло несколько дней моего пребывания в полку, и мы выехали на учения. День побаловал нас. Солнце припекало, осенняя природа словно ожила. Желтые листья кружились возле палатки.

Крохотные озерца переливались всеми цветами радуги. Согнутые сильными ветрами, обнажились тонкие кривые березки и лишь кедрач сохранил всю свою зеленую прелесть.

Ардамасцев принялся чертить карту, а я пошел к солдатам. Они рыли НП. Работа шла медленно. Молодые парни, раскрасневшиеся на солнце, вспоминали свои дома, глядя на этот пейзаж. Медленнее других работал молодой солдат с озорными глазами по фамилии Котик.

— Сейчас бы граммов сто, веселей бы кидал! — улыбнувшись, сказал он.

— И без ста граммов веселый и озорной, — сдержанно заметил я.

Он, видно, утомился на солнце, но виду не подавал и кидал "емлю, покрякивая и утирая рукавом пот.

Я взял у Котика лопату и показал, как надо копать траверс в темпе. Котик, поглядывая на меня, скинул с себя гимнастерку и, получив свою лопату, принялся копать быстрее.

— Печет солнце! — сказал он, словно извиняясь.

Постепенно солдаты втянулись в работу: засверкали на солнце лопатки, и только пыль шла от земли, дружно выкидываемой, из окопа.

Вдалеке послышался гул мотора.

— Обед везут! — обрадовался Котик.

Машина остановилось, и довольный старшина, соскочив с кузова, крикнул:

— На обед!

Поев солдатских щей и каши, я направился в палатку. После обеда потянуло ко сну.

Приятно улечься в тени после обеда, но сама мысль об этом вредна в такой обстановке.

И точно:- не успел я подумать об отдыхе, вызывает комбат.

— Вы назначены посредником к соседям. Через пятнадцать минут быть на их наблюдательном пункте!

Я тотчас отправился.

В большом глубоком окопе работали походные радиостанции.

Нас-посредников-построили. Появился командир полка, поздоровался с каждым за руку, выставил вперед ногу и, запрокинув голову, начал:

— Значит, вы и есть посредники?! Хорошо! Так и условимся: никаких упрощений! Обстановка на карте-должна стать жизнью!

Командир полка приказал посредникам занять свои места.

Я очутился в батарее старшего лейтенанта Сиповского. Высокий, сутулый, с рыжевато-русой головой и упрямым подбородком, он рассказал мне нехитрую историю своей службы. Несколько лет служил на взводе и лишь сейчас выдвинут на батарею, но еще в должности не утвержден.

С НП передали: огонь!

По серебристой глади океана маленький военный катерок тащил деревянный макет корабля. Орудия разом дрогнули, снаряды с визгом полетели и шлепнулись далеко за макетом. Видны были всплески, похожие на фонтаны.

Следующий залп лег далеко влево от макета.

Полковник Ворожейкин остановил стрельбу и подошел к Сиповскому:

— Это ваш разведчик ошибся на 1-00?

— Так точно, товарищ полковник!

Когда полковник уехал, Сиповский досадовал. После этих стрельб его уже, конечно, не утвердят в новой должности. Оставят на взводе.

Разведчик стоял, понурив голову. Ему не видать увольнения в город, где ждет его любимая девушка. А что скажут комсомольцы на собрании?

Военная служба на Камчатке тем интересна, что разнообразна: сегодня ты патруль, смотришь город, людей, завтра-в карауле, послезавтра — в порту, на разгрузке парохода.

Моей патрульной группе предстояло шагать до хлебозавода и обратно. Дорога шла мимо кладбища, затем мимо молодежного с-бщежития, где жили девушки — работницы хлебозавода и рыоачки из порта. К ним частенько заглядывали солдаты и гражданские пареньки. Бывали и драки.

Нам достался "горячий объект", как выразился комендант.

Победав я снова направился по маршруту.

В 22.00 заходим в общежитие.

Большая комната. Посреди стол. В воздухе дым. Молодой солдат сидит на табуретке. Рядом-рослая, красивая девушка.

Проверяем документы у солдата. В увольнительной записке сказано, что он уволен до 22.00.

— Товарищ солдат, идите немедленно в часть!

Солдат одевается.

Вы хоть сами-то останьтесь, — шутит девушка. — А то вот возьму да не отдам парня!

И она встает, рослая, плечистая, с крепкими руками.

Мы, тепло простившись с нею, уходим.

Идем по темной улице, а перед глазами у меня комната общежития и эта девушка, которую мне почему-то жаль.

* * *

Морской порт. Огромные склады. Алеют флажки на портальных кранах. Снуют по дороге грузовики.

У пирса грузовые суда, еще дальше на рейде маячит пассажирское судно: ждет, когда можно будет пришвартоваться. Светятся огоньки на мачтах кораблей, в окнах домов, у складов. Город отходит к сну, но в порту кипит жизнь.

Мы разгружаем ящики с продовольствием.

Кран поднимает сетку с ящиками. "Майна! Майна!" — доносится голос, и сетка, дернувшись, опускается к земле, здесь ее мы и подхватываем.

На ящиках написано: "Не кантовать! Осторожно!"

Подумаешь, не кантовать, кантуй, хлопцы, работа быстрее пойдет! восклицает Котик.

Подзываю его и делаю ему предупреждение, ин стоит, опустив голову.

Вторую ночь подряд не спим.

— Разрешите перекур сделать, товарищ лейтенант? — спрашивает сержант Котельников.

— Перекур десять минут!

Котик, закуривая, шутит:

— Молитва солдата: упаси меня, господи, от подъема раннего, от отбоя позднего, от рюмки с недовесом и от старшины Рамзеса.

Солдаты смеются, Они любят Котика за его веселый нрав, но осуждают за лень.

Сам Котик признается:

— Лень раньше меня родилась!

Незаметно прошло время, уже два часа ночи.

Мне хочется спать, голова тяжелеет, ноги не идут, но я знаю, что если уйду отсюда, солдаты тоже улягутся спать.

Превозмогая сонливость, кричу:

— Кончай перекур!

Понимаю, что люди устали, беру ящик и вместе с Котиком кладу в штабель.

Один, второй, третий. Котик работает энергично. Озорно посматривая на меня, говорит с участием:

— Вы, товарищ лейтенант, приберегите силы для жинки. Она вас ждет небось. Уж мы сами ящики разгрузим. — И добавляет:- Здесь наш демобилизованный сержант Миль работает грузчиком.

— Ну и как-доволен?

— Доволен, он и получает прилично! Здесь платят хорошо, а общежитие-бесплатно. Правда, тут спирт везде продают, можно без последних штанов остаться и домой не уехать!

— Миль, тот не пьет, но в карты здорово режется, чуть не всех здесь обыграл! — говорит Котельников.

Я направился к дежурному. Вернулся — Котика нет!

— А где же Котик? — спрашиваю сержанта.

— Пошел к Милю, наверно.

— А разрешение он у вас спрашивал?

— Нет!

— Разыщите его! — приказал я и другим тоном добавил: — Что же вы, хлопцы, с Котиком думаете делать? Вы работаете, а он шатается!

Прошел час, пока появился Котельников и захмелевший Котик.

— Где был?

— У Миля, товарищ лейтенайт! — заплетающимся языком начал Котик.

— Перекур десять минут. С вами. Котик, будут товарищи говорить! объявил я и пошел к пирсу,

Часы показывали четыре утра. Светлело. Уже были видны сияуэты судов, словно спящих далеко на рейде.

С моря подул свежий ветер.

"Что же мне делать с Котиком?"

Я знал, что заветной мечтой его было стать шофером, но на курсы шоферов посылали только лучших солдат.

"Заинтересовать человека!" — мелькнула в голове мысль.

Десять минут прошло. Иду к солдатам.

— Рядовой Котик! — позвал я. — На курсы шоферов хотите?

Кйтик посмотрел на меня с недоверием:

— Да вы меня не пошлете, я знаю!

— А если пошлю?

— Да не пошлете!

Пошлю, если грехи свои не молитвой замолишь, а делами!

Вот тогда и пошлю.

Глаза Котика сверкнули.

— Ну, так как служить-то будем дальше? Это я говорю для перспективы твоей. А вообще-то служить надо при всех случаях хорошо. Ведь не мне служишь и не комбату.

— Я понимаю! — потупившись проговорил Котик.

Ладно, посмотрим. А за сегодняшний поступок два наряда вне очереди!

— Слушаюсь, товарищ лейтенант! — и Котик бойким шагом пошел к товарищам.

Заревели утренние гудки. Идут на работу люди. А мы поедем отдыхать.

"Скорее спать!" — единственное желание. Машины катят нас по просыпающемуся городу. Поднимается солнце.

Приятно прийти домой усталым, с ощущением полезности своего труда.

Дома тепло. Надя готовит завтрак. Но есть не хочется. Скорее спать!

Засыпая, вижу огромный, ползущий вверх портальный кран, в ушах звенят гудки пароходов.

Вспоминаются слова Котика: "Вам хорошо, товарищ лейтенант, вы придете домой, с жинкой согреетесь, а нам на жесткую койку!

Эх, когда меня Маруся прижмет?!"

* * *

Зима на Камчатке наступает в два дня. Дороги засыпает снегом.

Расчищать дорогу надо всю зиму, пока снег. Больше снега, больше кидать. В результате дорога напоминает узкий тоннель без крыши.

Папаха Ворожейкина показалась и тут.

— Ну как, хлопцы, не надоела вам еще лопата русская, образца 1898 года? — спросил он Котика.

— Солдату не привыкать к лопате, товарищ полковник!

— А я вас обрадовать хочу: к нам поступили новые снегоочистители. Завтра один будет на дороге проходить испытание. А нука, покажи лопату! полковник взял ее у Котика. — Да она штыковая! Разве ею можно снег чистить? Товарищ лейтенант! — обратился полковник Ворожейкин ко мне. Замените лопаты штыковые на совковые!

— Не хватает их, товарищ полковник!

— А на складе были?

— Нет там!

— Зампохоза ко мне!

Явился зампохоз.

— Как, товарищ интендант, есть у вас на складе совковые лопаты?

— Только НЗ, товарищ полковник!

— Выдайте!

Дует норд-ост. Мокрые снежинки колют щеки, забиваются в уши, щекочут ноздри. Кругом темно. Мы выехали на зимние учения и заняли высотку. Я получил задачу от командира батареи:

проложить двухпроводную связь между огневой позицией и наблюдательным пунктом.

— Смотри, людей поодиночке не пускай! — напутствовал меня комбат Ардамасцев. — Сам иди с отделением связи. Когда связь проложите, займешься разведкой.

Задача поставлена, и как неохота выходить из теплой обжитой палатки, где трещат дрова в печке и сидит комбат за картой, покуривая трубку.

Выхожу, ветер сбивает с ног, но иду в палатку связистов.

Они тоже используют каждую свободную минуту: кто прикорнул, кто воротничок пришивает, кто жует сухарь. Печка урчит, на ней котелок со снегом — будет кипяток, значит, и чай будет!

Сейчас я скажу им, что надо идти прокладывать связь. Я заранее знаю, что подумает и скажет каждый из них. Мне жаль выводить их в такую пургу, но таков приказ.

Я сажусь у печки, закуриваю цигарку из моршанской махры, дым идет под потолок. Эх, черт, до чего приятно! А за палаткой воет пурга.

Солдаты чуют: раз я долго молчу, значит, что-то скажу неприятное.

— Ну, вот что, хлопцы, получил приказ, проложить связь с КНП на огневую.

— В такую погоду!.. Куда там!.. — начал, как всегда, Котик.

На то ты и солдат? — строго оборвал его сержант Котельников. — . А связь мотать-дело привычное.

Люди зашевелились.

— Тянуть будем через дорогу, а потом на озеро. Идти всем вместе, никому не отставать?

Солдаты и сами знают, что в одиночку в пургу ходить нельзя.

Выходим по одному, строимся в колонну, друг за другом, и марш. Так, гуськом, идти лучше, правда, первому достается.

Волей-неволей, а первым пришлось идти мне. Я отвечаю за людей, на меня они смотрят. Последним идет Котельников. Он должен смотреть за людьми, чтобы никто не отстал, я же прокладываю курс.

Снежная буря сбивает с ног, крушит, обжигает. Требуется огромное усилие, чтобы сохранить равновесие и отражать неистовый натиск снега и ветра. Все круто смешалось: лютый холод, шквал, вой. Ни земли, ни неба-кромешный хаос. Пробиваемся на дорогу, ее узнали по буграм, самой дороги не видно. Ноги проваливаются в рыхлый снег. С трудом вытягиваем их и меряем и меряем снежное пространство.

Котик шел вначале легко, а сейчас согнулся, приуныл. Катушки тяжело повисли на плечах. Но он, хоть и ворчит, а дело делает:

Котик принадлежит к тем людям, которые любят поворчать и с неохотой принимаются за работу, но потом втягиваются и дело у них идет.

Все лишнее я приказал солдатам снять с себя перед выходом, но несмотря на это они все же устали.

Давайте сделаем перекур, товарищ лейтенант! — попросил Котик.

Но я по опыту знаю, что в пургу делать остановки опасно, человек, выбившись из сил, замерзнет.

— Нет, нельзя! Осталось немного!

Беру одну катушку у Котика.

Он садится на снег.

— Дальше идти не могу, товарищ лейтенант. Нога болит!

Но я знаю, что у него не нога болит, а просто он устал.

Котельников поднимает его и берет у него катушку.

Последний сросток-запорошенное снегом озеро.

Сросток делает Котик. Пальцы его, красные от мокрого снега, словно увеличились вдвое. Он берет ими холодный привод и медленно соединяет концы. Они жгут, сопротивляются, но Котик не сдается. Вот он делает изоляцию. Сросток сделан. Котик улыбается усталыми глазами. Нос его и уши покраснели.

— Славная работенка, товарищ лейтенант, пусть она меня в следующий раз не тронет, а я-то ее не трону! — смеется он.

Я знаю, что ему сейчас не до смеха, но таков уж характер этого человека.

Вот и пушки показались, только стволы торчат, а остальное занесено снегом. Идем в палатку. Здесь нас встречает старший офицер батареи.

— А, Миша, милости просим! Печечка греется, чаек к вашим услугам!

После такого рейса палатка кажется раем. Солдаты усаживаются возле печки.

— Ну как. Котик, погодка нравится? — подкалывают его солдаты-огневики.

— Эх, связь, связь! В пургу тяни! То ли дело огневики! Сиди в палатке, жди, когда скажут: к пушкам! — вздыхает Котик.

— Говорили тебе, Иван Максимович, не ходи в связь! Вот и таскай теперь катушки.

Котик не сразу ответил:

— Зато летом буду травку слушать, когда связь будем тянуть.

А еще посмотрим, как вы будете свою пушечку катать.

* * *

Весной, когда теплый ветер принес запах полой воды, мы ждали сына.

И он родился, новый человек, на далекой от Москвы Камчатке.

Ночью, на машине командира полка, я отвез Надю в родильный дом. Через каждые два часа звонил-и вот на вторые суткисын!

Назвали сына Сашей.

* * *

С сопок побежали ручьи, дорога стала непроходимой. Глинистая почва набухла, талая вода заливает погреба. А солнце греет все сильнее, с океана подул опьяняющий свежий ветер, и стаи куликов потянулись к побережью, где их ждали ожившие после зимней спячки прибрежные болота. Мелькнуло короткое дождливое камчатское лето. И снова сухая, солнечная осень. Незаметно прошел год моей камчатской службы.

Я поступил в вечерний университет марксизма-ленинизма при городском Доме офицеров. Сюда приходят и приезжают офицары не ради диплома, сюда, а не в ресторан, который находится рядом, хотя его огоньки и зазывают обещанием того бездумного отдыха, который так иногда нужен человеку труда.

В университете я вижу безусых лейтенантов и пожилых майоров. Отношения между офицерами старшими и младшими иные, чем на службе.

Лейтенант Корневич окончил Ленинградское артиллерийское училище, там и женился. Молодая чета волей судеб перенеслась на Дальний Восток.

У Лени Корневича те же заботы, что и у меня: служба, заботы о сыне_ учеба. Как и я, он ходит в университет. Еще в военном училище блеснул математическими способностями и любовью к технике. И взвод у него такой. Леня часто по вечерам засиживается в казарме, у солдат своего взвода, говорит с ними на разные темы. Солдаты любят его, уважают.

Есть у Лени чувство верности слову. Раз он сказал, солдат знает, что никло его приказ не отменит. И когда он обещает краткосрочный отпуск за успехи в учебе и службе, то обещание выполняет, чего бы это ни стоило.

Частенько заходя к нему в гости, я видел его склонившимся над учебниками по математике, физике, химии. Просматривая формулы высшей математики, я спрашивал Леню:

— Как ты со всем управляешься?

Леня отвечал нехотя:

— В меру возможностей. — И тут же пожаловался:-Если бы в сутках было не двадцать четыре часа, а сорок восемь, экстерном сдал бы за физмат!

В это время заплакал сын. Леня подошел к люльке, улыбнулся и сказал,

— Вот она, академия бытовая! Без нее и настоящая академия наук неполно выглядит. Ну, а как наша "духовная семинария"? — спросил он. — Что нового там?

Он пропустил одно занятие в вечернем университете и заставил меня рассказать об этом занятии.

В самый разгар беседы Леню вызвали к комбату.

Быстро одевшись, он поцеловал в лобик сына и вышел. За ним вышел и я, отказавшись от чая, предложенного женой Лени.

* * *

Сумерки ложатся на плечи окутанных снегом сопок. Курится дымкой Авачинский вулкан. Даже в сумерках он ясно вырисовывается своим богатырским сложением. Ветер несет мелкую крупу с океана. Должно быть, к пурге!

После дежурства приятно прийти в хорошо натопленную хату.

Сынишка лежит на спинке в люльке и ручкой качает подвешенного попугая, улыбаясь мне радостно веселыми глазками. Часы показывают пять. Надо идти на занятия в университет.

Автобус не идет. Отправляемся "одиннадцатым номером".

Приятно пройтись в хорошую погоду, а сегодня, кажется, нас ветерок не балует. Дует "гнилой угол", как его называют коренные жители. Но раз решили идти, надо двигаться. Нас собралось человек десять из полка. Это разные по возрасту люди, но всех их объединяет одно желание-как можно больше узнать. Ведь в университете люди не только учатся, но и обмениваются новостями. Это пункт дружбы офицеров разных специальностей: здесь и танкисты, и летчики, и моряки.

Ветер дует в лицо, сапоги сбивают гальку с неровной дороги.

Пока шли вниз-было легко. Но вот дорога поднимается вверх на сопку. Пройдено четыре километра. Еще один. Виден силуэт белого, чистого Дома офицеров. У входа в университет стоят летчик-лейтенант и капитан-танкист. Они немного смущены: сегодня в кинозале демонстрируется интересный фильм-премьера. Возник вопрос: идти в кино или на лекции. Ведь если не посмотреть сегодня, когда тем еще выберешься в город?

После долгих колебаний танкист, полуобняв летчика, шутливо воскликнул:

— Я принял решение-в университет! Стартуй и ты! Давай не терять взаимодействия!

* * *

Обычно свет у нас выключается в полночь. Я посмотрел на часы-двадцать два тридцать.

Посмотрел на лампочку: она качается, словно маятник. Чем больше я наблюдал за ней, тем, как мне казалось, она колебалась сильнее. Потом затрещала печь: на белой щеке печи появились трещинки, словно морщинки. Так продолжалось минут пятнадцать.

Колебание лампочки скоро утихло, а печь перестала трещать.

Когда я вышел в сени, то заметил на полу штукатурку, отвалившуюся со стенки. Успокаивая Надю, тороплюсь на батарею. Не случилось ли там чего с моими солдатами? Надя понимающе глядит на меня.

— Иди! Только не горячись. И за меня не волнуйся! Я подожду, пока ты придешь. А если что-приду к тебе!..

От дежурного по части узнал, что это было слабое землетрясение, какие здесь, на Камчатке, нередки. Когда я рассказал об этом жене, она успокоилась.

Больше всего мы волновались за печку: ведь кирпичи здесь на вес золота, да и попробуй сложи печку зимой. Но какое счастье!

Печка осталась на месте, и лишь трещинки напоминают о случившемся.

* * *

Я вошел в одноэтажный домик с палисадником. На вывеске "Камчатский областной музей". Среди полезных ископаемых Камчатки я не нашел нефти. "Не может быть, чтобы здесь не было нефти!" — твердил мне Ардамасцеа. Он был по призванию геолог.

Как-то он мне признался, что сюда перевелся служить, чтобы подтвердить свою догадку. Вот как его предположение подтвердилось.

Наша батарея выехала летом на сенокос.

— Река рядом, место сухое, луг недалеко, — заметил комбат… — здесь и остановимся!

Место и в самом деле было чудесное: живописные луга, трава до пояса, озера с зеркальной чистой водой, а дальше красивые, поросшие лесом горы. С утра мы косили сено, а после обеда — наше время. Вряд ли есть человек на свете, не любящий свежей ухи да красной икорки.

Лососевые шли на нерест. Солдаты рыбачили, собирали жимолость, а я с комбатом ходил по окрестным местам.

Комбат шел легко, был он ходок отличный. Я еле за ним поспевал. Мы вышли к пересохшей речке и заметили следы. Они были свежие и привели к месту, где, видимо, совсем недавно лежал медведь. Комбат сразу определил:

— Молодец, Топтыгин! Очевидно, ловил рыбу, потом решил погреться, а сейчас он в кедраче. Пройти сквозь кедрач не просто!

Мы забирались все дальше и, наконец, вышли к подножию Авачинского вулкана, блиставшего на солнце своей снежной шапкой. Вулкан курился. Вокруг расстилались лавовые поля. Огромные вулканические «бомбы» валялись на значительном расстоянии друг от друга. Растительности почти не было-лишь выжженная солнцем травка. Несомненно-это был один из путей лавового потока.

— Ну что, Михаил? Пойдем поближе?

Мы двинулись и вскоре остановились. Наши головы побелели, вся одежда стала белой, побелело и все вокруг. Сначала мы растерялись.

— Вулканический пепел! — определил комбат. — Первый сигнал к тому, что вулкан хочет «разгуляться». Надо поворачивать обратно.

Спустя некоторое время мы обосновались в избушке лесника.

Попивая чай, я наблюдал, как лампочка качалась, а печь покрылась свежими трещинами.

Вечером в гости к леснику приехали моряки торпедного катера, расположились у костра и стали готовить ужмн. Утром они собирались на охоту, обещали женам свежую дичь. Вскоре на самодельном столике появилась бутылка и закуска — икра, копченый кижуч. Незаметно вскипела уха и чай.

У костра комары не страшны, отойдешь-заедят. На Камчатке гадов нет, можно и на земле поспать. Моряки просили разбудить их в пять утра, кулики вылетают рано, и застать их надо вовремя.

Довольные ухой, чаем, теплом костра и оживленной беседой, они улеглись.

Утром, когда мы встали, их уже не было. Позавтракав, мы пошли по мокрому лугу. Местами встречались небольшие оконца, отдававшие голубизной, — здесь начиналось болото. Но что это?

В окне-жидкость переливается всеми цветами радуги, маслянистая.

Комбат окунул в нее бумагу. Взял пробу и повесил сушить на солнце. Жидкость, просохнув, дала маслянистые пятна.

"Отнеси геологам, когда вернемся в город!" — сказал он, протягивая мне листы.

Геологи поинтересовались координатами взятой пробы.

— Надо выяснить условия залегания и количество. Если все будет хорошо, мы вам сообщим! Зайдите недельки через две! Но не зазнавайтесь. У нас уже три сигнала о наличии нефти.

— Мы и не претендуем на лавры первооткрывателей. Патенты нам не нужны! — в шутливом тоне отвечал я, а про себя подумал:

"Я полюбил Камчатку и не могу не думать о ней. О будущем ее.

Кто знает, если не я, то сын мой, родившийся здесь, возможно, со временем почувствует неодолимое желание вернуться сюда. Пусть он и его земляки знают, что такое советский молодой офицер.

Это молодой человек, которому до всего есть дело".

Я вышел от геологов и направился к офицерскому городку.

Какое-то возвышенное светлое чувство хлынуло мне в душу и окрыляло меня всю дорогу. Наверно, это и есть счастье, что я, молодой и сильный, целью своей жизни сделал то, что с детства восхищало меня. Умные, смелые люди в военных шинелях в битвах с врагом отстояли меня и таких, как я. Мне они доверили защиту всего самого дорогого, что у нас есть и что у нас будет. Буду же и я такой, как они!

Уже стемнело, когда я подошел к расположению своей части.

— Стой! Кто идет?

— Свой!

— Пароль?

— Дружба!

— Проходите, товарищ лейтенант!

Веселые глаза Котика, ласково и озорно посверкивая, сопровождают меня чуть ли не до самого дома, где уже давно ждут меня другие родные глаза, жены и сына.

1959

Примечания

1

Звание Героя Советского Союза присвоено Дмитрию Романовичу Овчаренко 11 ноября 1941 года.

Content

Колосов Марк
Люди и подвиги (Рассказы)

КОНВОИР

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ПОЭМА О ТОПОРЕ

Я ЭТО СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ

КОМСОРГ РУДЫХ

КАПИТАН РОМАНОВ

ДНЕВНИК ПОЛИТРУКА

ШКОЛА МУЖЕСТВА

В БОЮ И ТРУДЕ

НА КРЫМ!

ТРИ ДОМИКА

ЗАПИСКИ ЛЕЙТЕНАНТА

Примечания