ЗУБОЧИСТКА

эпизод семейной жизнии

связанные с ним воспоминания

Клавдия Петровна, больная раком легких, приехала домой за документами для оформления инвалидности – паспортом, трудовой книжкой и «Выпиской» из больницы, в которой она лежала в июле, месяц назад. Нужно было еще взять из дома осеннее пальто. «Зимнее-то уже, видно, носить не придется, а осеннее может понадобиться», – думала Клавдия Петровна.

Привычно потянув на себя входную дверь, и чуть приподняв ее за ручку, Клавдия Петровна попыталась вставить ключ в личинку врезного замка, но у нее не получилось. Вмиг обессилив, Клавдия Петровна отдала ключ дочери и отошла от двери.

Замок семь лет назад врезал сын, несколько раз снимал дверь с петель, подкладывал шайбы, очень устал и сказал, что потом подгонит. Так и осталось. Сын, когда бывал у нее, всегда обещал, что приедет и сделает, а в данный момент, мол, у него инструмента нет… И смотрел выжидаючи на мать. Но Клавдия Петровна не отвечала на немой вопрос, не отказывалась от помощи, не говорила, что и так сойдет. Однако сын замок не довел до ума, а сейчас чего уж… Впрочем, замок работал хорошо, нужно только дверь потянуть на себя и приподнять…

Теперь дочь занималась дверью: сначала на ощупь пыталась вставить ключ, потом принесла из машины электрический фонарик и стала рассматривать замочную скважину. Кулемалась, одним словом. Клавдия Петровна всегда так говорила, когда что-нибудь делали и так, и этак, все больше бестолково, и обязательно долго. А как сказать? Возилась? Это не понятно как – то ли плохо делала, то ли приступить к делу не могла. Еще слово есть «вожжалась». Но это тоже не то. Стенька Разин с персидской княжной ночь провожжался… Что же она так долго-то, сил нет терпеть…

– Тань, ты сначала дверь подними, а потом ключ вставляй, я всегда так делаю… – стала говорить Клавдия Петровна, но замолчала – сама не смогла свою дверь открыть, так что пусть, пусть делает, надо обождать…

С дочерью приехали из Москвы на машине. Машина дочкина, а шофер со служебной машины. Клавдия Петровна думала, что дочка сама поведет свою машину, как обычно. Они с дочкой часто теперь ездили вдвоем, с тех пор как Клавдия Петровна перебралась к ней…ну, в общем, с тех пор, как диагноз поставили. Надо к врачу съездить, или к знахарю, или на процедуру, или погулять в парк… Куда надо, туда и везла. И на работу дочка, почитай, совсем не ездила. Нет, ездила, конечно, но не каждый день…А если по телефону звонили с работы, то дочка говорила им: «Сами справитесь – я занята». Даже неловко было Клавдии Петровне, спервоначала вмешивалась, советовала: «Ты, Тань, поезжай. Дело – есть дело». А дочка отвечала: «Ты у меня – самое главное дело». А потом Клавдия Петровна привыкла, что куда хошь: Танька за руль, сама она, как «фон барон», рядышком, иномарка зафырчала, и покатили… А тут Танька довезла только до своей работы и шофера посадила за руль, а они назад пересели. Клавдии Петровне неудобно и непривычно было сзади сидеть, да и чужого человека не хотела, смущалась. Шепнула: «Может, мы сами, одни?» Но дочь сказала: «Ничего, я ему большую зарплату плачу, а мы с тобой рядышком посидим». Вместе сидели сзади и разговаривали, дочка только указывала шоферу: «Володя, налево, Володя, направо, Володя, веди ровнее». А тот: «Да у вас машина больно резвая, Татьяна Игнатовна!» Довольно подобострастно к Таньке-то. Игнатовна! Вот имечко было у деда, прости, Господи. У свекра со свекровью столько сыновей было, что все нормальные имена перебрали. Деверя были Иван, Петр, Владимир, Сергей, Павел, Василий. Когда последний сын родился, досталось ему неслыханное в их деревне имя Игнат. Еще две золовки были Аня и Шура. А у Клавдии Петровны только одна сестра была, покойница, тоже Шура…

Татьяна поторкалась, поторкалась и сдалась. Сказала: «Пойду, мужчинку позову» и пошла вниз по лестнице.

«Ишь, «мужчинка», – раздумывала Клавдия Петровна, пока стояла одна на лестничной площадке перед дверью своей квартиры. – Вроде за помощью дочка пошла, но и пренебрежение к помощнику заранее выказала. Даже если и поможет, то все равно ей не ровня, так, мужчинка…Она – хозяйка, он – обслуга. Нехорошо как-то, непривычно. Раньше-то: шофер, шофер. Заискивали, благодарили, что довез. Обедать обязательно посадишь, а шофер еще куражится, что, мол, вы мне заплатили, да я бы за это время столько накалымил…»

Появилась Таня, за ней водитель Володя. Роста Володя маленького, да еще на две ступеньки ниже, за Татьяной по лестнице идет, совсем лилипутом показался. Как у многих маленьких мужчин, осанка у него прямая, каблуки на ботинках высокие, почти женские, и кепка высокая, вроде картуза, не надета, а лежит на голове, чуть волос касается – хоть пара сантиметров, да в плюс. «Правда, «мужчинка», – улыбнулась Клавдия Петровна».

Володя кепку снял двумя руками и протянул Татьяне: «Подержите, Татьяна Игнатовна». Взял фонарик, присел перед дверью, а фонарик правой рукой прижал к виску. Поводил сначала лучом по двери, так, что слышно было, как фонарик по волосам шуршит, а потом зафиксировал, чтобы светил туда, куда глаза смотрят.

«Солидно себя ведет, сноровисто к делу подходит, другой бы стал вдругорядь ключ запихивать, не посмотревши», – с уважением подумала Клавдия Петровна.

– А вы знаете, тут деревяшка в скважине торчит. И не спичка, и не щепка, а такая аккуратная, вроде зубочистки, – поставил диагноз Володя.

– Да, мне тоже показалось, что там что-то вставлено, – ответила Татьяна.

«Да, конечно, она все наперед знала, как же, начальница…» – подумала Клавдия Петровна.

– И конец у нее не обломанный, не смятый, а отпиленный… и торчит слегка. Можно вытащить. Нужны плоскогубцы тоненькие… или очень хороший пинцет. Есть у вас в машине инструменты? Ну, хотя бы пассатижи? – говорил Володя, осматривая и ощупывая замочную скважину.

«Вот паразиты! Портят, гадят, на стенах рисуют, глазки дверные жвачкой залепляют, бутылки и бумажки бросают, лампочки бьют, теперь вот, деревяшку какую-то в замок засунули.… Что за дети! – сокрушалась про себя Клавдия Петровна. – Да я б руки на себя наложила, коли б таких уродов воспитала! И сын когда приходил, то обязательно каждый раз говорил, что в подъезде у нас плохо пахнет, на лестнице темно и грязно, в лифт зайти страшно, хорошо, ты, говорил, на втором этаже живешь – лифт не нужен. Советовал обратиться, чтобы подъезд отремонтировали и кодовый замок установили. «Что, – говорил с возмущением – у вас в подъезде приличных людей нет, да я бы, говорил, кабы тут жил, навел бы порядок…»

Никакого инструмента у Тани в машине не было. Был пинцет в косметичке, но хлипкий, для другого дела предназначенный. Пошла за пинцетом.

«Сын Николай подъездные беспорядки покритикует, пальто снимет, разуется – и на кухню, – само собой вспоминалось Клавдии Петровне. – Я ему сразу супчику, а он: мам, мол, чего-то не хватает. Ну, доставала бутылочку. Он после первой рюмки благодарить начинал, спасибо, мол, мама, хорошо с устатку. А после второй – закусит слегка, супчик доест и начинает Таньку ругать. Как же, говорит, вы ее с отцом разбаловали, с самого детства – все для нее. Особенно шуметь начинал, если мать о дочке что-нибудь хорошее сообщала. Ну, например, один раз сказала, что Таня с мужем сына в английскую школу отдали. Тогда Николай сразу на крик перешел: «Чего им не отдать – у них денег куры не клюют!» Что деньги-то? Сама видела, как Таня с детьми – и уроки поможет сделать, и книжку почитает, и мужа позовет помочь. Тут и без денег другого много всего… Да и деньги-то не так просто даются, видела, как Танька с мужем вкалывают с утра до ночи и с ночи до утра. Детей уложит, так еще сидит у компьютера или по телефону говорит, по большей части, орет в трубку. А у Николая-то по-другому. Придет с работы, рюмочку выпьет, поест, ляжет перед телевизором и лежит весь вечер, только ворчит, что смотреть нечего. Дочка подойдет к нему с уроками, а он: «Не видишь, что ли, отец устал? Сама, скажет, учись в жизни разбираться, учись шишки набивать. Без этого в жизни нельзя. Мне, скажет, не особо, кто помогал». Потом сообразит, что бабушка Клавдия Петровна на этот раз тут, рядышком, – и подправляет: «Скажи, мам, много ты за меня уроков делала?» Фальшиво, неприятно… Будто забыл, что и время другое было, и уроки другие были, да и мать-то с отцом чем могли помочь, с неполным средним образованием… Сначала думала, что он только когда поддатый так с дочкой разговаривает. Нет, и трезвый ту же песню поет… Зато, кстати ли, некстати, но обязательно разводит, как Танька перед ним виновата, как она все прибрала, а ему ничего не оставила. Попыталась Клавдия Петровна разок возразить: «Сынок, ну что ты так говоришь? Вот сад на тебя перепишем, и машину-то тебе ведь отдали, а ты ездить не стал…» Николай затрясся весь, кричать начал: «Да разве это машина?! «Запорожец» тридцатисильный! Нашла что сказать! Не понимаешь, так и молчи! А сад когда перепишешь, так и будешь говорить!» Клавдия Петровна сразу отступилась, не стала спорить. А на самом деле чем «Запорожец» – не машина? И Татьяна с мужем сначала на «Запорожце» ездили семь лет. Это потом менять начали. А теперь, конечно, у Таньки и у мужа – у каждого своя машина, да еще служебные есть. А «Запорожец» Колькин так и стоит на садовом участке пятнадцать лет, догнивает».

Вернулась Татьяна с пинцетом. Володя так же обстоятельно отдал ей фонарик, взял пинцет и на ощупь, помогая рукой слабому пинцету, пытался вытянуть деревяшку из замка.

«Мужчина, а не мужчинка, он работает, а Танька-то на подхвате, – с удовлетворением подумала Клавдия Петровна, а потом мысли сами вернулись к Николаю. Подспудно даже удивилась сама себе Клавдия Петровна – о чем она думает в ее-то положении. – Последнее время Николай новую линию стал гнуть. Говорил, что и в дальнейшем ему не на кого рассчитывать. «Ты, – говорит, – мама, к Татьяне с полным уважением, и посейчас все ей, а нам – на тебе, Боже, что сестре негоже. Оформишь, говорит, все на нее, я даже и не узнаю». Это он про наследство – квартира, садовый участок. Опасался, что я все Таньке отпишу… Мог бы и пощадить больную мать…Но у Николая подобные мысли всегда копошились: как бы не прогадать, когда родители помрут. Еще Игнат был жив, но болел уже, не вставал почти, Николай также выпил, пообедал и вдруг как брякнет: «Надо бы отцу гроб купить, а то потом дороже станет!» Я только ойкнула и села на табуретку. А он испуга моего не понял и объяснил: «Отец и не узнает, я гроб в саду, на чердаке спрячу». Но разговоры эти ничем не кончились, да и не могли ничем кончиться. Колька так просто говорил, чтобы обидами своими потрясти, да над матерью покуражиться»…

Володя и сверху, и снизу подлаживался к замочной скважине – никак не получалось, соскакивал слабый пинцет.

– Вот, паразит! Как плотно затолкал, не вытащишь…О! Давайте бокорезами! – обрадовался удачной мысли Володя – Татьяна Игнатовна, у вас щипчики в косметичке есть? Уж больно неуловимая деревяшка!

Татьяна повернулась, чтобы опять пойти к машине.

– Стой! – сказала Клавдия Петровна. – Бери сумки, поехали домой.

– Что, устала, мама? Подожди – еще пять минут, и откроем, – ответила Татьяна.

– Сказала, поехали. Не будем дверь открывать, – твердо возразила мать и, не дожидаясь ответа, направилась вниз по лестнице.

Татьяна посмотрела на Володю, пожала плечами и протянула Володе кепку и ключи от машины. Володя же мгновенно преобразился: из мастера, занятого делом, распоряжающегося кому-куда превратился в водителя, который, может, и имеет свое мнение о происходящем, но молчит, потому что его дело – баранку крутить.

Клавдия Петровна первая спустилась по лестнице, подошла к машине и стала, облокотившись о капот. Володя, выйдя из подъезда и увидев согнувшуюся у машины хозяйкину мать, нажал на кнопку на брелке. Замки щелкнули, и Клавдия Петровна первая влезла в машину на заднее место за водителем, сама захлопнула дверь и стала смотреть в окно, не поворачиваясь.

В ответ на Танино: «Мам, тебе нехорошо?» только буркнула: «Хорошо, хорошо…». Лишь бы ее сейчас не трогали!

Покатили назад, в Москву, не солоно хлебавши. Татьяна, не поняв, что произошло, замолчала. Обиделась на мать. Ждала теперь, пока пройдет обида, потому что поклялась сама себе на мать не обижаться. И домашним наказала, чтобы не обижались на бабушку: больной человек. Муж, обделенный вниманием, честно терпел, ничего не говорил, сын тоже. Дочка же как-то не выдержала своей непривычной заброшенности и возмутилась: «Бабушка стонет, как будто помирает!» Тогда муж, вперед Тани, осадил неразумное дитя: «Так ведь помирает». Дочь уставилась на отца, что-то у нее в головенке закрутилось, глаза углубились, за секундочку старше сделалась. Загрустила и ушла к себе в комнату. «Человечек все-таки, сердце есть», – одними глазами сказали друг другу Татьяна с мужем…

Татьяна сидела в машине и смотрела в свое окошко, не хотелось говорить с матерью, пока обида не прошла, боялась, что фальшиво получится.

Володя думал: «Что это старухе взбрендило в голову? С норовом бабка. Туда, сюда, обратно. А ведь тоже, не из графьев. Ну и фиг с ней. Сейчас их до конторы довезу, сяду на служебную и домой поеду. Хватит на сегодня капиталистов возить!»

А Клавдия Петровна, ставшая причиной этого внезапного отъезда, сделавшая пустой, никчемной поездку чуть не за сотню километров от дома, из-за самодурства, по мнению Володи, или из-за болезни, по мнению Татьяны, прижалась к своей дверце, отвернулась от дочери и сидела тихо, ничего не объясняя попутчикам.

Дело же было в том, что Клавдия Петровна догадалась. Внезапная мысль, которая вдруг пришла в голову Клавдии Петровне и которая вполне объясняла ее поведение, но которой никак нельзя было поделиться с дочерью, состояла в том, что зубочистку в дверной замок засунул сын Николай.

«Ведь это Колька! – обожгло Клавдию Петровну. – Он специально замок испортил, чтобы я паспорт не смогла забрать. Чтобы на Таньку без него чего-нибудь не оформила. Или чтобы Татьяне из рук в руки чего-нибудь не отдала без него. Боже мой, срам какой!»

После своего открытия Клавдия Петровна и заставила всех отправиться в обратный путь. Не могла к такому позору сразу привыкнуть. Хоть и понимала она, что глупо, все равно ведь паспорт понадобится, придется ехать за ним или кого-то посылать, или того же Кольку просить…

И мысли не менее мучительные, чем привычные мысли о своем неотвратимом и скором конце, выстраивались в голове Клавдии Петровны, нанизывались, как бусины на нитку, превращались в один ряд и вели к одному: точно, Николай замок испортил, чтобы больная мать в свою квартиру без него не вошла, Тане бы чего-нибудь не отдала, его бы ни обделила.

Немного привыкнув к этой своей догадке, Клавдия Петровна думала теперь только об одном: как могло случиться, когда же она просмотрела сына. Давно могла, обязана была увидеть, что Николай уже совсем не тот верный человек, каким был.

Ведь когда-то Николай вытянул семью, без него бы Танька не смогла закончить десятилетку, а пошла бы работать, потому что Клавдия Петровна заболела туберкулезом и почти год моталась по больницам и санаториям. У отца в это время зарплата была маленькая, тогда после аварии его из шоферов списали в автослесари. И если бы Николай не отложил свою свадьбу, не поддержал бы семью, они бы не справились. Шутка ли, на целый год перенес свадьбу! Как уж он со своей невестой и с ее родителями объяснялся?

Так гордилась Клавдия Петровна, что у нее такая крепкая семья и такие дружные дети! Особенно, когда поучала своих товарок, страдающих от пьяниц мужей, балбесов сыновей и бессердечных дочек. При этом в глубине души полагала, что в тех несчастных семьях что-то неправильно было устроено, а правильно-то было как раз у нее в семье, и бояться ей особенно нечего. Все и всегда пойдет как надо, полная гарантия.

Поэтому соображения о том, как поделить их бывшее общее семейное достояние, никогда не тревожили Клавдию Петровну. Она не думала об этом, потому что за много лет не привыкла к мысли, что старики, сын и дочь – это три разных семьи. Не отделилась от детей и их друг с дружкой не разделила. Отмахивалась от мыслей о наследстве: пустяшное наследство-то, как-нибудь поделят! А пока считала, что все у них общее, семейное, в особенности сад. Еще этой весной заставляла Таню приехать и вскопать участок, а на отказ дочери отреагировала: «Тогда детей пришли!»

Не думала, пока не заболела…Легкомысленно, конечно… И теперь тоже не решила, как делить. А надо бы, хотя бы для того, чтобы дети не разругались между собой…

«Ох, не вчера это началось с Колькой-то, – вспоминала Клавдия Петровна. – Стояли как-то с сыном на автобусной остановке два часа, нет автобуса, хоть умри. Ну, сказала: «Вот видишь, Коль, какие неудобства терпим. А на машине бы сейчас вмиг доехали, и ждать не надо.» Мол, почини машину, ведь новая совсем, стоит – пропадает. А Николай как начнет: «Совсем вы с Танькой зажрались, вам уже и с народом в автобусе зазорно проехать!» Не поймешь, шутит или всерьез. Ответила: «Да я ж не о том, сынок». И замолчала. А надо было не молчать, а сказать, что люди ни при чем, у них машины нет, вот и ждут автобуса. У тебя-то есть, отремонтируй да снова езди. Очень меня тогда эта машина огорчала. Я уж и деньги предлагала на ремонт, и мастера нашла. Не захотел Николай, мол, я сам сделаю, там – пустяк. Я уж и к жене Колькиной. Так она, два сапога – пара: «Не нужно нам ее чинить, у нас все равно денег на бензин нет». Нет денег – заработай на той же машине, как Танькин муж делал. Разве скажешь им, у них на все ответ готов. Не даром говорят, что пьяница сначала совесть пропивает, а потом уж все остальное… Это Колька – пьяница, а жена его не пьет и его ограничивает, тут уж грех говорить. Может, жена Колькина просто так сказала про ремонт машины, мужа защищала, ведь отвечать свекрови что-то надо… Дай-то Бог…»

В чем же ее вина? Может, нет вины, зря казнится… Ну, для суда-то конечно нет, но ведь не суд, а сама себя судила Клавдия Петровна, сама себе была и судьей, и прокурором… И приговор ей – высшая мера через два-три месяца… Сама виновата, сама так вела, что главное – семья. А на самом деле, хоть и семья, а ведь отдельные люди, так-то вот.

Игнаша покойный начнет за столом что-нибудь рассказывать, гости поднимут глаза от тарелок, слушают. А ей кажется, что это неудобно, стыдно, не порядок это – перед людьми так выставляться. Сразу, бывало, вмешается: «Гости дорогие, не слушайте его, кушайте, пожалуйста! Вот я вам еще горяченькой картошечки поднесу!» Игнат сразу покраснеет, уткнется в тарелку. Она и ему: «И ты, Игнат Алексеевич, кушай, не отвлекай гостей!» Игнат только пробормочет: «Иди на хрен…», вылезет из-за стола и курить пойдет.

А Колька с Танькой смотрели, на ус наматывали, что человека и оборвать, и унизить можно. Не человек важен, а главное, чтобы порядок был, не нами заложенный… Прежняя-то жизнь, при Хрущеве, при Брежневе, под такой распорядок лучше подходила. А теперь не то. По-разному дети на одних и тех же семейных уроках учились, по-разному жизнь понимали. Парень сломался от этих передряг. Другие настали времена, не для всех новая жизнь подходит… А Татьяна ничего, держится. Учиться хотела только в Москве, в инженеры – ни за что, пошла в экономисты, замуж – только за москвича. Тогда-то неясно было, куда девка стремится. А теперь, когда в их городе предприятия позакрывались, а все дела и все деньги переехали в Москву, видно стало, что права была Татьяна. А ведь сколько раз говорила дочери – не лезь, где родился, там и сгодился, всех наук не превзойдешь, всех денег не заработаешь… Что бы они сейчас делали, коли послушалась бы Таня ее советов?

Стыдно было вспоминать это Клавдии Петровне, да она никогда раньше и не вспоминала. Только сейчас, после своего открытия… после своей догадки, что Коля подлость эту сделал, судила себя, все вытряхивала из памяти. Тщательно искала, от отчаянья доказывала самой себе, что виновата…

Мысль о своей вине уже больше не покинула Клавдию Петровну, укоренилась у нее в голове, дополнила постоянно текущие мысли о прошедшей жизни, о болезни и смерти. Детство деревенское, работа в колхозе, потом замужество и переезд в город, семья, работа на фабрике, болезнь самая страшная и предстоящая скорая смерть. За что?! Теперь круг замкнулся: Клавдия Петровна полагала, что знает, за что. За такого сына. Вот тебе и порядок-распорядок.

* * *

Прошло несколько лет. Квартиру, в которой жила Клавдия Петровна, Николай сдает. Эти деньги составляют существенную часть семейного бюджета, потому что на работе Николаю платят очень мало, а работы нет совсем. Зато разрешают уходить когда в три часа, а когда и в двенадцать.

На садовом участке продолжают плодоносить посаженные Игнатом Алексеевичем яблони. Если год урожайный, то Николай собирает яблоки, укладывает их в ящики и опускает в погреб. Потом ворчит и жалуется жене, что все делает он один и никто ему не помогает, даже дочь.

Когда яблоки уже некуда класть, то Николай звонит Татьяне и приглашает приехать за яблоками. Если дозванивается не с первого раза, то кричит в трубку: «Черт побери! Я с ума схожу от волнения, до вас ни до кого не дозвонишься! Я же нервничаю!» И вообще, Николай теперь любой разговор начинает со слов «я очень волнуюсь», «я переживаю», «я всю ночь не спал, прямо, не знаю, говорить ли вам?..»

Еще он звонит сестре перед какой-нибудь годовщиной. При этом бывает резок и строг: «Ты помнишь, что в субботу семь лет по матери? А то вы – люди ненадежные!» Тогда Таня приезжает из Москвы, сажает брата в машину, и они вместе едут на кладбище.

Иногда после кладбища заворачивают в сад. Сад такой же, как был при родителях, ничего не изменилось. Только нужник в дальнем конце участка совсем покосился, и пользоваться им нельзя. К «Запорожцу» с одного бока прижалась малина вперемежку с крапивой, и с той стороны дверца не открывается. На навозе, который в последнюю свою весну купила Клавдия Петровна и в спешке свалила перед автомобилем, каждый год росла лебеда, чуть не в руку толщиной и высотой под два метра. Потом лебеда стала мельчать, и к бывшей навозной куче подступили малина и крапива.

Татьяна работает много, и все у нее хорошо. Она догадалась, что это брат Коля фокусничал с замком. Как-то вдруг вспомнились неудача с дверью и внезапный отъезд, лицо матери, Колькины вороватые глаза при следующей встрече, слова: «Тань, ты приходи к матери в квартиру, бери, что хочешь!» – сказанные Колей с неоправданным надрывом на сороковинах. Все вместе собралось, и проскочила искра. Таня день целый посокрушалась, поплакала, пожаловалась мужу и услышала от мужа: «Это надо же, какой Колька – подлец!» И тут же пожалела Таня, что сказала мужу. Решила для себя, что зла таить на брата не станет, что Николай – это материно наследство, это общие воспоминания, которые есть только у них и ни у кого больше. Сама звонила брату, если от него долго не было вестей, в трудные минуты помогала деньгами, советом, а порой и сама подключалась, когда Николаю уж точно без нее бы не справился, например, когда дочка поступала в институт. Если Николай начинал балаболить о том, сколько он сил положил на то да на это, и как он страдает, Татьяна слушала в пол-уха, кивала и не спорила.

Николай быстро свыкся с таким положением, когда ни за что не отвечаешь, задач никаких перед тобой не стоит, жена всегда накормит и обиходит, а если что, то к сестре всегда можно обратиться. Охотно ругает правительство, нынешние порядки, тревожится о будущем страны, возмущается богатыми, сочувствует беднякам, к которым относит себя. Часто кричит, если ему возражают. Не любит, когда говорят, что кто-то тяжело болен: «Нечего нагнетать, не так все страшно, он еще меня переживет!» Если больной все-таки умирает, то Николай не смущается и не оправдывается.

Когда в 98-м году, в кризис, Таня, считай, разорилась, осталась на бобах, Николай тихо радовался и бормотал, что, мол, как веревочке ни виться…и что Бог правду видит. Хотя разорение сестры было ему совсем невыгодно, но не мог сдержать натуру. Впрочем, это он бормотал потихоньку, под нос, а на людях провозглашал: «Сестра много потеряла, я уж и говорю жене: «Надо бы ей помочь!», а потом посмотрели мы друг на друга и в одно слово сказали: «А чем мы можем помочь?!» Вот, время окаянное!»

А ведь мог бы помочь, хоть из захапанного им родительского наследства что-то уделить, или «из чулка» заначку вытрясти. Немного, но ведь и этого не предложил… Впрочем, Таня за пару лет снова поднялась после кризиса, и все пошло по-прежнему.

Водитель Володя ушел от Татьяны в правительственный гараж. Деньги там были примерно те же, но уж очень ему было приятно ездить с пропусками и мигалками, а на платных стоянках показывать сребролюбивым парковщикам шикарное удостоверение и стоять бесплатно. Опять же, нравилось возить настоящих начальников, а не какую-то там Татьяну Игнатовну. Наслаждался он этой благодатью два года, а потом попросился обратно. Когда Татьяне Игнатовне доложили, она однозначно сказала: «Нет, назад не возьму!» А через пару дней вспомнила, как Володя с ней и матерью стоял перед дверью, зубочистку из замка вынимал, и сказала секретарше: «Найди Володю, пусть приходит…»

Content

ЗУБОЧИСТКА
эпизод семейной жизнии
связанные с ним воспоминания