Вероника Иванова

Право учить. Повторение пройденного

Звёзды тают, как иней, в ладонях рассвета.

На дворе — новый день. На плечах — новый груз.

Сердце шепчет: «Смогу. Одолею. Прорвусь,

Если... не помешают чужие советы».

Мудрость предков ценна, это ясно без споров:

От прозрения не убежать далеко.

И сознанием истины прошлых веков

Будут приняты, но... не легко и не скоро.

Ненавидим учёбу. Не любим пророков,

Обещающих: «Каждый получит своё».

Но тропинка к себе порастает быльём,

Если мы, словно дети, сбегаем с уроков.

Так нельзя. Не положено. Глупо и стыдно

Пропускать наставления строгой судьбы:

Не всегда есть резон уходить от борьбы,

Даже если победы и близко не видно.

Новый вызов. Вокруг — напряжённые лица.

Засмеёшься? Ругнёшься? Всплакнёшь? Промолчишь?

Жизнь — суровый насмешник, и правом Учить

Наделяет лишь тех, кто способен учиться.

Часть первая

Семья

Под кроватью было тоскливо. А ещё — грязно. По крайней мере, огрызок яблока, давно ставший мумией, и не менее жалкие останки чего-то, не поддающегося опознанию ввиду преклонного возраста, не улучшали открывшийся взгляду вид.

Некогда оторванные, да так и не вернувшиеся на место пуговицы, погребённые под пылевыми надгробиями. Ложка, утерянная и оплаканная мной примерно семнадцать лет назад. Комок ткани в дальнем углу, скорее всего, некогда был платком или предметом одежды... Не хочу думать, каким именно, равно как не хочу строить предположения на счёт «свежести» оного предмета до попадания в подкроватное царство.

Между прочим, чистота того участка пола, над которым устроено ваше спальное ложе, может очень много о вас рассказать. Если знать, как спрашивать, разумеется. Пожалуй, стоило бы подкинуть кузену идейку для включения в связку испытаний, коим подвергаются претенденты на обучение нелёгкому, мало почётному и весьма рискованному (зато соблазнительно высокооплачиваемому) ремеслу наёмных убийц. Самое приятное, не требуется никаких лишний усилий по определению степени соответствия кандидата избираемому жизненному пути: достаточно с неделю или месяц понаблюдать за состоянием комнаты, предоставленной в его полное распоряжение.

Что главное в деле насильственного разлучения тела с душой? Правильно, не оставлять следов, по которым можно найти исполнителя. Правда, это не значит, что заказчик будет счастлив, если обстоятельства убийства, личность убитого и вероятные последствия недвусмысленно укажут на того, кому преждевременная смерть приносила выгоду. Нет, счастлив, определённо, не будет. Более того: предпримет все возможные и невозможные усилия по строгому наказанию нерадивого наёмника. Если успеет, конечно, до того момента, пока сам не окажется на плахе. Кстати, тоже вариант: либо вы хорошенько подчищаете за собой, либо, наоборот — мусорите сверх меры. «Чужим» мусором, разумеется. Правда, чтобы грамотно подставить под удар другого, нужно прежде всего самому уметь наносить удары подобного рода. А начинать следует с тщательной уборки под собственной кроватью. Чем раньше привыкнешь к чистоте и порядку, тем легче и безопаснее будет складываться дальнейшая жизнь...

Так вот, чтобы определить, имеет ли юное создание шансы быть зачисленным (после успешного завершения учебного процесса) в крайне малочисленное и безумно засекреченное подразделение Орлиного Гнезда[1], именуемое «Жало», нужно просто заглянуть под кровать. Грязно? Пошёл вон, неряха! Ленишься прибирать за собой? Кто же поручится, что ты сможешь прибрать за хозяевами?

Кстати, есть ещё одна компания, для пополнения которой собственной персоной необходима чистота. Нет, не мыслей, а всё того же участка пола. Как мне думается. Можно самому принимать участие в уборке, а можно... Правильно! Гонять слуг. И это ничуть не легче, чем первое, потому что заставить подчинённых действовать вопреки их желаниям и склонностям, к тому же, действовать эффективно и слаженно — для этого таки требуется особый талант. Способность, которая очень высоко ценится представителями «Ока».

Нет, меня туда не примут. Ни в «Жало», ни в «Око». Стоит только заглянуть под мою кровать.

А зачем я вообще сюда полез? Ах да, за клубком. Вон он, зараза, весь облеплённый клочьями пыли, в самом дальнем углу. Придётся ещё немного продвинуться вперёд. И постараться не дышать, иначе... Буду чихать без остановки весь оставшийся день. Пожалуй, стоит отодвинуть кровать от стены: и подобраться тогда можно будет с любой стороны, и подметать удобнее. Точно! Отодвину. Но не собственноручно, а воспользовавшись услугами тех, кто, в сущности, и обязан оказывать мне таковые услуги. М-да... Обязан. А когда доходит до дела, выясняется, что всё совсем наоборот. Неприятное открытие, между прочим: обнаружить, что количество и весомость Прав не идут ни в какое сравнение с сонмом Обязанностей всех размеров и мастей. Например...

Количество живых душ под кроватью увеличилось в три раза: по обеим сторонам от меня, взметнув облака пыли, условно-свободное пространство заняли кошки. Очень большие кошки. Точнее, кошками они являлись только сегодня и только с завтрака по обед, поскольку потом намеревались принять облик, более удобный для изысканного поглощения кушаний. То есть, стать людьми. Внешне, разумеется, ведь найо[2], как ни крути, к человеческому роду имеют очень и очень призрачное отношение.

— На кой фрэлл вы полезли за мной?

Не то, чтобы раздражаюсь, но...

Собственно, под кроватью я оказался именно по вине мохнатых тварей, которые затеяли игру с клубками. А вежливая просьба достать тот, что укатился дальше других, успеха не имела: меня удостоили лишь недоумённого взгляда круглых кошачьих глаз. В количестве двух пар. Настаивать было бессмысленно, и я свёл с полом более близкое знакомство, чем рассчитывал. А теперь они пихают меня и сопят на ухо. Что же заставило найо прекратить игру и...

— Джерон!

Голос, раздавшийся откуда-то сверху и чуть со стороны, прояснил ситуацию.

Мою скромную обитель почтила своим присутствием сестрёнка. Впрочем, Магрит несказанно обиделась бы, если бы узнала, что в мыслях я именую её недостаточно уважительно. Обиделась и непременно прочитала бы лекцию на тему: «В каких случаях уместны снисходительность и легкомыслие».

Магрит — моя сестра. Очень старшая, очень умная и очень красивая. И не только по моему мнению, потому что её руку и сердце мечтали бы заполучить многие (а открывает список кузен Ксо). Но с какой целью она нанесла мне сегодня визит? Не хочется думать, что причина — серьёзная.

— Джерон, твоё огорчительное нежелание сменить позу и явить миру свой лик вместо иной части тела, заставляет меня думать, что все труды наставников прошли даром, и хорошие манеры так же далеки от тебя, как...

— Как и этот клубок! — Буркнул я, отчаянным рывком добираясь до беглеца и вцепляясь в него пальцами. Уф-ф-ф-ф! Теперь можно и вылезать.

Миру мой лик и всё остальное явилось не в самом потребном виде, но Магрит, окинув взглядом основательно испачканную одежду, удовлетворённо кивнула:

— Вот ещё один повод, и очень веский.

— Повод для чего, драгоценная?

— Для того чтобы выставить тебя из Дома.

Она шутит? Нет, смешинок в синих глазах не наблюдается. Ни одной. Зато там много других чувств. Например, негодования, которое можно (при изрядной доле воображения) найти даже в строго выпрямленных прядях белоснежных волос, сегодня ради разнообразия усыпанных не белыми или голубыми, а розовыми — в тон недовольно сжатым губам — жемчужинами.

— Выставить?

— Но сначала нам нужно поговорить.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

Согласно пожимаю плечами:

— Поговорим. Я — весь внимание.

— До каких пор это будет продолжаться? — С дрожью в голосе вопрошает Магрит, и лиф платья с видимым трудом удерживает в своём шёлковом плену грудь сестры.

Боги, как же она хороша, когда гневается! А я обожаю злоупотреблять своим талантом расстраивать сестричку, дабы насладиться великолепным зрелищем рассерженной красавицы...

Хм. Не удержал восхищение при себе, и Магрит подозрительно нахмурилась:

— Создаётся впечатление, что тебе нравится меня злить. Я права?

— Ну что вы, драгоценная, я ни в коем разе не...

— Выражение твоего лица свидетельствует об обратном, — чуть успокаиваясь, заметила сестра. — Ты снова смотришь на меня, как на... Впрочем, оставим эту тему для будущих споров. Сейчас я хочу поговорить совсем о другом.

Недовольный взгляд зацепился за клубок, который я держал в руке, и последовала новая волна возмущения:

— Ты не хочешь остановиться?

Всё ещё не понимаю, о чём идёт речь.

— Остановиться?

— Весь Дом завален обрывками ниток, клубками и недовязанными...

Кажется, у сестры не хватает слов, чтобы меня отчитать. Помочь, что ли?

— Вас удручает именно состояние результатов моих занятий? То, что они недовязанные? А если я возьму и...

Синие глаза полыхнули нешуточным гневом:

— И думать забудь!

— Но...

— А что ты скажешь на ЭТО?

Магрит щёлкнула пальцами. То есть, на самом деле, она просто нащупала одну из Нитей и, потянув её на себя, произвела перемещение объекта из одного места Пространства в другое. В мою комнату. А вот откуда?

Я посмотрел на мьюра[3], зависшего передо мной в воздухе.

Наверное, библиотечный. Честно говоря, никогда не ставил себе целью запоминать мордочки всех слуг в Доме, однако, судя по кармашкам фартука, из которых торчат приборы для письма, и лоснящимся нарукавникам, сестра сорвала этого домового с рабочего места за одним из столов Малой Библиотеки. И причём здесь?..

Понял. Как всегда, с опозданием.

Под фартуком мьюр щеголял жилеткой, составленной из квадратов, представляющих собой мои опыты в сфере вязания. Очень миленько смотрится, кстати. Правда, сочетание цветов немного режет глаз, но, в общем и целом...

— Право, не вижу ничего предосудительного... — Пробую подавить спор в зародыше. Магрит, не согласная на скорое примирение, снова щёлкает пальцами. Раз, другой, третий.

Спустя минуту комната оказывается переполненной. По крайней мере, так кажется мне, потому что в воздухе на уровне глаз барахтаются мьюры и мьюри, собранные если и не со всего Дома, то с большей его части. И все они в той или иной мере несут (или носят?) на себе результаты моих трудов.

Синие, зелёные, красные, жёлтые, белые, разнообразных форм и габаритов — так вот, куда делись образцы вязания, которые я забросил в дальний угол за ненадобностью! Что ж, отрадно сознавать: мои старания не пропали втуне. Юбочки, штанишки, жилетки, платки и, боги знают, что ещё красовалось на дёргающих лапками домовых.

Гордо улыбаюсь:

— А что? Очень симпатично.

— Симпатично?! Это ещё не всё!

Магрит начинает складывать пальцы щёпотью, и я умоляюще взмахиваю руками:

— Достаточно!

Мой жест, сопровождённый кратковременной потерей контроля над изголодавшейся Пустотой, рушит магические построения, удерживающие в плену мьюров: со звуком рвущейся струны домовые шлёпаются на пол и, бодро семеня, кто на двух, а кто и на четырёх лапах, спешат вернуться к исполнению непосредственных обязанностей. И как я догадываюсь по тихому ворчанию, некоторые весьма недовольны тем, что госпожа оторвала их от дел. В частности, кухонная мьюри (благодаря мне обзаведшаяся пёстрой вязаной юбкой), перекатываясь через порог комнаты, пробурчала: «Ну вот, овощи в маринаде перележали, и теперь сгодятся только на корм скотине!» Под скотиной мог пониматься, кто угодно, кроме меня, разве что. По той простой причине, что не умею изменять свой облик, а, следовательно, животным стать не могу.

Тем временем сестра продолжила излагать обвинения:

— Я уже не говорю о той жуткой рыбацкой сети, которую повсюду таскает на себе Тилирит!

— Рыбацкая сеть? — Настало время обижаться по-настоящему. — Во-первых, это шаль, и довольно красивая. Во-вторых, узоры, которыми она связана, повторяют фрагменты заклинаний, о которых мне рассказывала тётушка. А в-третьих...

— В-третьих, тебе пора менять сферу приложения усилий! — Категорично заявила Магрит.

Недоумённо хмурюсь:

— То есть?

— Пойти подышать свежим воздухом, например.

— Уверяю вас, драгоценная: как только распогодится, я буду сутки напролёт проводить на этом самом воздухе, но пока зима не сменилась весной...

Сестра устало вздохнула:

— Если занятия с Тилирит тебя чему и научили, то уходить от ответа самым поспешным образом.

— Это плохо?

— Замечательно. Но прежде чем убегать от опасности, нужно хотя бы получить представление о ней, не так ли?

— Вы хотите сказать...

— Что моё предложение имело под собой серьёзные основания. У нас ожидаются гости, а Дом не прибран.

— О!

Наконец-то, настойчивость Магрит стала понятна: в моём непосредственном присутствии наведение чистоты можно было осуществить только примитивными средствами, то есть, с помощью мётел и тряпок. А такая перспектива, по всей видимости, мьюров не устраивала, и они имели наглость обратиться к госпоже за содействием в их нелёгком труде.

Можно, конечно, встать в позу, но зачем? В лучшем случае испорчу настроение и себе, и сестре, а в худшем... Сам буду натирать полы восковой мастикой. В качестве наказания за беспочвенную гордыню. Ладно, так и быть, освобожу Дом от себя. На некоторое время.

Я отряхнулся, подняв осевшую на моей одежде пыль в воздух, и направился к шкафу. Магрит оценила мою «добрую волю» и поощряюще улыбнулась:

— Это ненадолго. И потом, уже вовсе не так холодно, как кажется.

— Угу, — согласился я, накидывая на плечи полушубок.

— Не дуйся, Джерон, тебе это не идёт. Я лишь попросила временно приостановить твои... вязальные опыты.

— Пока Дом не завален ими доверху? Вы это имели в виду?

— Гости нас засмеют, — сие предположение излагается таким тоном, будто прецеденты уже имеются.

— Вот как... Что ж, если кому-то будет смешно, позовите меня. И мы посмеёмся. Вместе. Если к тому моменту ещё останется причина для веселья.

В тишине, нарушаемой только сопением кошек под кроватью, мои слова прозвучали слегка угрожающе. Магрит на мгновение опустила ресницы, потом вновь посмотрела на меня тем самым взглядом, смысл которого всегда было трудно определить.

— Какой ты у меня смелый.

— Неправда. Я — жуткий трус.

— В отношении себя? Возможно. Но когда речь заходит о других...

— Что-то происходит?

— Нет, как ни странно, — признала сестра. — И ситуация, и ты остаётесь прежними. Но выход почему-то меняет своё местоположение.

— Это, наверное, очень мудрое замечание?

Синие глаза лучатся смехом:

— Наверное.

— Пожалуй, я поищу его потаённый смысл, гуляя в саду, хорошо?

— Хорошо.

Тёплые губы легко коснулись моего лба.

— И всё-таки, я люблю своего брата, — задумчиво подводит итог беседы Магрит.

— Приложу все силы, чтобы излечить вас от этого недуга, — даже не шучу, но улыбка сама собой поднимает уголки рта.

— Гулять! — Командует сестра, и я, коротко поклонившись и щёлкнув каблуками, приступаю к исполнению приказа, то бишь, удаляюсь по коридору в направлении парадного выхода.

Шаге на пятнадцатом слышу где-то за спиной:

— А вам нужно особое приглашение? Брысь отсюда!

И две кошки, смешно подпрыгивая вверх на всех четырёх лапах сразу, проносятся мимо, едва не сбивая меня с ног. Или мне кажется, или прямо на ходу они обзаводятся крыльями. Умельцы фрэлловы... Жаль, что я не могу летать.

* * *

Полёт. Это слово может означать всё или ничего. Для меня верен второй вариант, для моих родственников первый. Потому что они — драконы. Следует ли из этого, что я тоже дракон? Увы. Мне было бы легче родиться кем-нибудь другим. Или вообще не рождаться, потому что своё главное преступление против мира я совершил, появившись на свет.

Правда, самый первый раз в памяти не удержался. И последующие — тоже. Собственно говоря, лишь совсем недавно я на несколько минут встретился в странной грёзе с тем, кто был ДО МЕНЯ, но был МНОЙ. Или таким же, как я, хотя Мантия утверждает, что мы с ним совершенно непохожи друг на друга. И Мин так говорила. Мин...

Как всё запуталось и закрутилось! Дикий танец теней, разметавшихся по стенам, когда пламя свечи задрожало на сквозняке: как заманчиво раз и навсегда войти в этот призрачный хоровод, оставив вне его пределов иглу Памяти, отравленную ядом Надежды... Заманчиво. Но даже такое маленькое удовольствие не могу получить. Не позволено. Кем? Тем, кто осведомлён. Сначала Владыка Круга Теней не согласился взять меня под своё покровительство, а потом я и сам понял: нельзя. Не время и не место. А наступит ли когда-нибудь срок? Сомневаюсь: ребёнок всегда неохотно расстаётся с любимой игрушкой. Дай волю, истреплет всю, от кончиков спутанных шерстяных или шёлковых волосиков до выцветшего полотна тряпичного тельца. И будет горевать, когда кукла рассыплется на кусочки. Да, только это и утешает: толика прощальных слов мне обеспечена. Правда, в них будет больше обиды на то, что я всё-таки ушёл, чем искренней печали, потому что рано или поздно мир найдёт себе новую игрушку. Более красивую. Более прочную. Более занятную. И забудет о ворохе лоскутков... Не смею просить большего. Недостоин, и об этом мне так часто твердили, что вера переросла в непоколебимую уверенность.

Всё началось довольно давно. Нет, не тридцать с небольшим лет назад. И даже не триста. Возможно, имеет смысл говорить о трёх тысячах, но и за это не поручусь. Да и не так важно, КОГДА, важно, что однажды ЭТО произошло...

Облечённые могуществом существа очень часто забывают о том, что всегда найдётся кто-то могущественнее их самих, хотя в глубинах душ живёт страх повстречаться с daeni — с «тем, кто имеет право приказывать». И не понимают, глупые, что такая встреча принесла бы обеим сторонам лишь пользу, уберегая слабых от смертоносных ошибок, а сильным помогая стать ещё сильнее, справившись с соблазном отдать приказ. Не понимают и боятся всё больше, нагромождая одну нелепость на другую и окончательно запутываясь в оценках и суждениях. А что происходит, когда в детскую нагрянет с проверкой суровый воспитатель? Правильно, дети будут наказаны за все свои шалости: и за сломанные игрушки, и за порванную и испачканную одежду, и за больное сердце старой няни. А мера наказания, как правило, определяется незамедлительно... Драконы тоже были наказаны, и весьма сурово.

За что? Слишком горячо уверовали в собственные силы, пожалуй. Вознамерились нарушить один из основных законов бытия: «Каждое живое существо наделено волей и не может быть её лишено без своего на то согласия». Просто? Да. Понятно? Ещё бы! Но Покорившим Небеса все запреты и предостережения казались никчёмными и глупыми, а раз так, значит, следует их преступить, верно? Цель была благая, спору нет: создать совершенное оружие против магии любого вида и рода, потому что шаткое равновесие мира находится под угрозой нарушения, пока из Источников черпают все, кому не лень. И, что особенно тягостно, не спешат вернуть заимствованное обратно.

Оружие было необходимо. В первую очередь потому, что любой другой способ борьбы с чарами требовал, опять-таки, обращения к Силе, а следовательно, «кражи» не только не прекращались, но и возрастали вдвое. Поиски решения проблемы не заняли много времени, куда больше усилий потребовалось, чтобы воплотить теорию в жизнь. И вот тут в изящные построения вкралась главная ошибка: для расплетения заклинаний и возвращения Силы в Источники оружие не просто должно быть плотью от плоти мира, но самое страшное: оно должно быть ЖИВЫМ. Почему именно так, а не иначе, выяснять было не с руки, и драконы резво взялись за поиск кандидатов на почётную должность уничтожителя магии. Не знаю, кто и в какой мере подвергся изменениям, но ничего не получилось. Мир не захотел принимать такую «игрушку», о чём недвусмысленно и жестоко сообщили боги, наславшие на Драконьи Дома мор, выкосивший добрых три четверти их обитателей. А чтобы у непослушных учеников не возникло нового желания приняться за опыты, Пресветлая Владычица оставила вечное напоминание об ошибке. Разрушителя. Сущность, которая, попадая в готовящееся к появлению на свет тело, открывает путь в мир голодным пастям Пустоты.

В новом поколении проклятье пало на Дом Драконов, Дремлющих В Пепле Истины. Мой Дом. Хотя имею ли я право называть своим то, что никогда мне не принадлежало и принадлежать не будет? Наверное, не имею. Но наедине с самим собой можно многое себе позволить, не правда ли? Если бы я ещё мог оставаться по-настоящему один! И эта роскошь мне недоступна, потому что у меня есть Мантия. Не-живое и не-мёртвое нечто, впитавшее память и боль моей матери, тем самым лишая Элрит возможности вновь вернуться в этот мир в следующем рождении. Нелегко жить в сумерках неведения, но лучи знания тоже способны убивать: это я очень хорошо знаю. Особенно после бесед с моей тётушкой...

* * *

Вяло ругая неуклюжие пальцы, пытаюсь посредством крючка превратить толстую шерстяную нить в вязаный квадратик. Получается плохо, и это меня огорчает хотя бы потому, что...

— Приятно видеть, что ты не сидишь без дела, — с лёгким оттенком ехидства в голосе замечает от дверей Тилирит.

Растерянно поворачиваю голову и встречаю взгляд тёмных и глубоких, как лесные озёра, глаз, по обыкновению не позволяющих понять, о чём думает мать кузена Ксо. Тётушка переступает порог комнаты, шуршит шлейфом платья по паркету и задумчиво останавливается у окна. Длинный тёмно-рыжий локон снова выбился из причёски, но хозяйку занимает не этот, а другой питомец, тоже отбившийся от рук.

— Тебе что-то нужно от меня?

— Скоротать время в ожидании десерта.

Если она и шутит, то совершенно незаметно: слова звучат ровно, спокойно и даже чуть равнодушно. Раньше подобная фраза могла вызвать мою обиду, а сейчас, скорее, льстит:

— Чем же я заслужил честь развлечь тебя своим обществом, тётя?

— Уверен, что это честь, а не... Скажем, суровая кара?

И опять Тилирит остаётся совершенно серьёзной. Впрочем, со мной она всегда так разговаривает. С недавних пор.

— Из твоих справедливых рук я с радостью приму любое наказание, драгоценная!

— Шут, — короткая и нелестная оценка скромного желания выглядеть кавалером.

— А если и так? Улыбка больше идёт твоему лицу, чем сурово сдвинутые брови.

— Неужели? — Чуточка кокетства всё-таки пробивает себе дорогу наружу.

— И я скорблю о том, что не могу в полной мере насладиться светом твоей радости.

— Не переусердствуй, — грозит пальцем тётушка, настроение которой явно претерпело изменение от «обычной скуки» к «предвкушению развлечения».

— Как пожелаешь.

Возвращаюсь к вязанию.

Тилирит некоторое время смотрит, как я путаюсь в нитках, потом небрежно бросает:

— Перерывы нужно делать чаще, пусть и непродолжительные. То же относится и к прочим твоим занятиям, если не стремишься, конечно, набить лишних шишек. Или основательно порезаться.

Не смею поднять глаза, продолжая теребить шерстяной клочок. Ну почему она знает всегда, всё и про всех, а сама остаётся неразгаданной? Это несправедливо!

Положим, шишки можно заметить без посторонней помощи и допросов с пристрастием. Но насчёт «порезаться»... В кабинете никого не было и быть не могло, потому что я закрыл дверь. И подпёр стулом. А подглядывать за мной магическими способами невозможно. И всё же, Тилирит известны печальные результаты моих попыток вернуть правой руке былую подвижность.

После того, как Зеркало Сути разлетелось осколками от знакомства с моим кулаком, прошло уже более месяца, но состояние руки осталось прежним: время от времени вся кисть отказывается подчиняться. Очень неуютное ощущение, кстати, одновременные судорога и полное онемение. Хорошо ещё, что длится оно считанные вдохи, но вреда способно принести изрядно. Именно поэтому я и отказался от частых фехтовальных упражнений: нет ничего хорошего в том, чтобы разжимать зубами пальцы, скрючившиеся вокруг рукояти, или напротив, уворачиваться от клинка, летящего прямо в ноги, потому что ладонь вдруг решила разжаться, не ставя о том в известность своего хозяина. Да и отжимания делать было затруднительно: в первый же раз, когда приступ настиг меня на середине движения, я воткнулся лбом прямо в пол. Но откуда тётушка всё это знает?

«Чтобы сложить два и два, не нужно быть великим математиком...» — подсказывает Мантия.

Это не «два и два»!

«О да... Это гораздо проще...» — по степени ехидства бывшие сёстры друг другу не уступают. Не желают уступать.

Сколько же я ещё буду мучиться?

«Пока Обретение не состоится...» — туманное прорицание.

Обретение? Кто и что должен обрести?

«Обретают двое... Один приносит дар, второй принимает и в свою очередь становится дарителем...»

Хочешь меня запутать?

«Если бы и хотела, то любые усилия будут напрасными, потому что окажутся лишними...» — снисходительный смешок.

То есть?

«Ты запутался донельзя, любовь моя, зачем же ещё и мне вносить свою скромную лепту?... Приберегу её на потом... Когда ты найдёшь выход из лабиринта...»

Поганка.

Вот уж, действительно, суровая кара! Причём, двойная: добро бы, нотации мне читала только одна из сестёр, так нет же, получаю оплеухи от обеих. Полезные, конечно, но уж очень болезненные! Правда, говорят, что только через боль можно научить уму-разуму... Если так, я, наверное, должен быть им благодарен. И буду, конечно же. Когда перестану дуться.

— Я постараюсь, драгоценная.

— Не набивать шишки? — усмехается Тилирит. — Позволь усомниться в том, что тебе это удастся.

— Хочешь сказать, я слишком туп?

— Слишком упрям. Но это скорее достоинство, нежели недостаток. Не обладай ты достаточным упрямством, всем нам пришлось бы снова попрощаться с надеждой.

— Надеждой на что?

Тёмно-зелёные глаза недовольно сузились:

— Просто, с надеждой.

— Не хочешь быть откровеннее?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты чуть повзрослеешь.

— Вот, значит, как? Для всего прочего я уже достаточно взрослый, а для того, чтобы узнать чуть больше о самом себе, ещё мал? Я так не играю!

— А нужно ли знать больше, вот в чём вопрос, — вздыхает тётушка.

— Нужно!

— Категоричное заявление. Что ж, если ты настроен столь решительно... О чём желаешь узнать в первую очередь?

— Почему меня оставили в живых?

Тилирит хмурится, отмечая нелепость и неуместность моего интереса:

— Это скучно, Джерон. Тебе известен ответ.

— Только его часть.

Тётушка терпеливо поправляет:

— Существенная часть.

— Пусть так! Но что мешало вам ещё много лет назад прибегнуть к услугам «алмазной росы»? Только завещание моей матери или что-то ещё?

— Ты жуткий лентяй, знаешь об этом? Особенно по части размышлений.

— Какой есть, — тщательно загоняю обиду подальше.

— Да уж... — соглашается Тилирит. — Был, есть и будешь.

— Есть?

— Скорее, пить.

Растерянно расширяю глаза. Никак не могу привыкнуть к тому, что тётя не только ужасающе похожа на кузена Ксо содержанием и направленностью шуток, но и существенно превосходит его в науке острословия ввиду огромного опыта.

И как прикажете ответить? Пропустить мимо ушей? Невежливо по отношению к собеседнице. Огрызнуться? Невежливо стократ. Но пока я думал, как поступить, Тилирит сжалилась и продолжила разговор, пряча в уголках губ улыбку:

— Ты понимаешь основное предназначение Мантии?

— Защищать? Думаю, да.

— И уже неоднократно бывал в Саване. Так почему же ты не допускаешь мысли, что Мантия может отправить тебя туда без твоего соизволения, если сочтёт, что опасность слишком велика?

— Такое возможно?

— Вполне.

— Но раньше она всегда спрашивала...

— И что? Из любого правила есть исключения, — пожимает плечами тётушка. — Однако не буду лукавить: сейчас решения принимаешь ты, а не она.

— Почему? И значит ли это, что мы снова можем поменяться ролями?

Тилирит внимательно вглядывается в моё лицо, выдерживая многозначительную паузу и заставляя меня смущаться. Потом опускает ресницы:

— Всё же, кое чему ты научился. Хорошо. Нет, не бойся: никто не станет навязывать тебе чужую волю, потому что ты обрёл свою.

Обрёл свою. Как просто. И как неочевидно.

— То есть, пока я не умел принимать решения, вы считали себя не вправе что-то решать за меня?

Лёгкий кивок:

— Примерно так.

— И вам обязательно нужно было меня вырастить и выучить, а потом заставить сделать правильный выбор?

— Разве тебя вообще заставляли что-то делать?

— Но...

— Мы изложили факты и дали ряд поверхностных оценок. Набросков, так сказать. Ты мог выбирать, а мог ещё многие и многие годы избегать выбора. Разве мы настаивали на скором решении?

— Тогда зачем найо и всё остальное?

— Многоликие — всего лишь ещё один кусочек мозаики, Джерон. Ещё один завиток узора. Почему ты решил, что они опасны для тебя?

— Потому, что ты сказала...

— М-м-м-м-м! — Тётушка принюхалась к ароматам, доносящимся с кухни. — Пирог, похоже, готов, и я не могу отказаться от удовольствия первой вскрыть его чрево... У тебя будет ещё возможность всё вспомнить и взглянуть на прошлое свежим взглядом. После поговорим.

Пирога, кстати, мне тогда не досталось. Потому что я всерьёз углубился в воспоминания и размышления, следуя совету Тилирит.

По здравому и тщательному рассуждению слова тётушки оказались совершенно правильными: никто и ни к какому определённому решению меня не толкал. Сам напоролся. Вместо того чтобы искать калитку в изгородях вопросов и сомнений, бесцеремонно преградивших мой путь, я лез напролом, сминая, круша и сбивая в кровь собственное сердце. Боялся сделать шаг вперёд и боялся, что меня сочтут трусом, если останусь стоять на месте. Глупо, конечно, но задним умом сильны все, а вот сообразить что-то сразу, не теряя время на мучительное взвешивание вариантов... Пока что не удаётся. Может быть, не удастся никогда. Хочется верить, что со временем я стану совершать чуть меньше ошибок, чем совершаю теперь. Правда, чем больше мгновений осыпается в бездну с сухой ладони мира, тем яснее убеждаюсь: на каждую старую тайну найдётся не меньше двух новых...

...Бледные пальцы осторожно подцепляют с блюда пирожное и плавно отправляют очередное произведение кулинарного искусства в рот. Тётушка блаженно щурится, катая на языке ягоды из начинки, а я терпеливо дожидаюсь своей очереди. Очереди заполучить внимание Тилирит.

Наконец ко мне снисходят:

— Что ещё ты хотел спросить?

— Расскажи о Нэмин’на-ари.

Рука, потянувшаяся за новой порцией лакомства, замирает в воздухе, некоторое время остаётся неподвижной, потом опускается на стол.

— Тебя интересует что-то конкретное?

— Меня интересует всё.

Самому кажется, что произношу последнюю фразу спокойно и бесстрастно, но Тилирит укоризненно поджимает губу: значит, не удержал чувства в узде. Что ж, в следующий раз постараюсь быть более достойным беседы.

— Всё? Это слишком много.

— У меня достаточно времени.

— Уверен? — Тёмная зелень глаз вспыхивает лукавыми искорками, но я не отступаю:

— Вполне!

— Хорошо, что уверен, хоть и не прав. Уверенность иногда бывает сильнее всего иного и побеждает даже в схватке с Истиной.

Слушать воркующий голос тётушки можно бесконечно, вот только меня мучает сейчас не философия поединка разумов и сердец, а вполне земная вещь.

— Расскажешь?

— Выбирай, о чём услышать прежде, — милостиво дозволяет Тилирит, откидываясь на спинку кухонного стула.

Трачу несколько вдохов на размышления, потому что уже успел понять: полнее и правдивее всего отвечают на самый первый вопрос, все же прочие получают лишь малую толику от света знаний.

Что же я хочу узнать в первую очередь? Нет, не так. Что я должен узнать? Непозволительно долго тяну с принятием решения, но тётушка терпеливо ждёт, словно понимает, какой трудный выбор я поставил перед самим собой.

— Расскажи, из чего она сплетена.

— Ты полагаешь это важным? — Взгляд Тилирит холодеет. Так происходит всякий раз, когда она чем-то заинтересована или удивлена. Хотя на моей памяти нет ни одного случая, заставившего тётушку удивиться, и тут я полагаюсь только и исключительно на обрывочные сведения, полученные мной от её собственного сына в очень личной беседе. Кажется, Ксо был в очередной раз уязвлён или расстроен превосходством матушки в построении логических цепочек, а смятенное состояние духа, как никакое другое, располагает к откровениям.

— Да. Для меня это важно.

— Только не думай, что знание поможет тебе отыскать лазейку в законах мироздания.

— Я и не думаю... Я...

— Надеешься? — Тётушка снова на редкость точно угадывает подоплёку моих действий.

Именно. Надеюсь. Знаю, что невозможно, но хочу испробовать все способы, пройти все тропинки: пусть мне придётся сделать не один лишний круг, всегда можно верить, что движешься по спирали, не удаляясь от центра, а приближаясь к нему.

— А если и так? Откажешь в ответе?

— Почему же? Не откажу. Иногда ответ способен убить быстрее и надёжнее, чем его поиски.

— Если ответ неверный.

— Если ответ дан.

Скрещиваем взгляды, как клинки, пытаясь увидеть, что прячется в тёмных омутах зрачков. Смотрим долго, и совершенно бесполезно: меня тётушка и так знает наизусть, а мне с моим ничтожным жизненным опытом не под силу заставить её отвести взгляд или узреть в нём потаённый смысл.

— Не поступай так, Джерон. Особенно с другими, — смеживая веки, советует Тилирит.

— Почему?

— Создание, слабое духом, не выдержит такой напор, а сильное... Примет за вызов то, что, по сути, является дружеским предложением. И ты попадёшь в опасную ситуацию.

— Волнуешься за меня?

— Возможно. Было бы жаль потерять тебя сейчас, когда...

— Когда — что?

— Когда ты сидишь на цепи. По собственной воле.

Вздрагиваю, как от удара, а тётушка вновь дарит своё внимание пирожным.

В её словах нет лжи, и издёвки не наблюдается: только бесстрастное изложение фактов. Но почему мне больно это слушать? Или — слышать? Ведь я, на самом деле, стал и узником, и тюремщиком в одном лице. В силу обстоятельств, потому что ни одна сила вовне меня не способна сдержать голодную ярость Пустоты, наполняющей моё тело. Только я сам. И это больнее во сто крат, чем быть закованным в цепи и заточенным в глубокое подземелье: изо дня в день, каждый вдох и выдох удерживаться от шага за черту. Оковы можно сбросить, стены — разрушить, но сбежать от самого себя... Не знаю, возможно, кому-то и когда-то удалось совершить подобное чудо, но я творить чудеса не способен.

— Ты уходишь от ответа.

— Уходить, знаешь ли, тоже искусство. Особенно, уходить красиво и в нужное время.

— Разумеется. Но я всё же хочу знать, как...

Тилирит с сожалением отставляет пирог в сторону.

— Ты заглядывал на Изнанку и даже пытался слепить подобие, зачем же спрашиваешь о том, что можешь узнать, всего лишь присмотревшись повнимательнее?

— Я не хочу ПРИСМАТРИВАТЬСЯ к ней.

— О, как всё серьёзно... — тётушка озабоченно качает головой. — Чем это нелепое создание так тебя покорило?

— Она не нелепое создание!

— А как ещё можно назвать сплав плохо обработанной стали и совершенно дикой души?

Растерянно хмурюсь:

— Плохо обработанной?

Хитрый прищур.

— Ты видел её... в изначальном виде?

— Н-нет.

Зелень глаз искрится смехом:

— Тогда незачем спорить. По давним временам и возможностям кайрис[4], выбранная в качестве вместилища души, была неплоха. Очень неплоха. Но сейчас те же гномы стали куда искуснее в работе с металлом. Взять хотя бы твои парные клинки... Они почти идеальны. Если, разумеется, не принимать во внимание «начинку».

— Хочешь сказать, я их испортил?

— Вовсе нет. Ты предписал им один-единственный путь, вот и всё.

— Это плохо?

— Это, скажем так, несколько жестоко. Даже по отношению к неодушевлённому предмету.

Ну вот, теперь меня упрекнули в жестокости... Уже начинаю жалеть, что начал этот разговор: куда ещё заведёт кривая?

Поднимаюсь со стула:

— Вижу, сегодня мне не удастся узнать ничего нового... Посему, позвольте откланяться, драгоценная.

— Сядь!

Недоумённо смотрю на мигом потяжелевшее лицо Тилирит.

— Не смею более отнимать время.

— Ты плохо слышишь?

Сажусь обратно, чтобы услышать слегка презрительное:

— Если просишь о чём-то, имей мужество дождаться просимого. Особенно, если оно стало ненужно.

Приходится поддакивать, чтобы не злить тётушку ещё больше:

— Да, драгоценная.

— Если тебя заинтересуют конкретные детали воплощения, обратись к Танарит или к кому-нибудь из её Дома: не вижу надобности вникать в такие подробности. Тебя ведь волнуют основные принципы, не более того... Итак, любой предмет, равно живой и неживой, представлен на всех уровнях мироздания, с той лишь разницей, что материя, лишённая души в общем смысле понимания, на Изнанке ничем не отличается от свободных Прядей Пространства. Именно это свойство и позволяет «оживлять» то, что изначально живым быть не могло. Однако необходимо умение, чтобы сплести сосуд для души, не изменив непоправимо вид и свойства исходного предмета.

— Но ведь... Артефакт и создаётся для того, чтобы обычный предмет обладал необычными свойствами.

— Не обладал, — поправляет Тилирит. — Наделял ими своего хозяина. Это разные действия[5].

— Хочешь сказать, сам предмет не изменяется?

— В идеале, нет. Потому что любое изменение приводит к нарушению равновесия. Всё равно, что шарик на вершине холма: стоит его коснуться, и он непременно скатится вниз.

— Скатится. Но это может произойти разными путями и... Разве внизу равновесие не будет устойчивее? Ведь падать больше некуда.

Тётушка усмехается, проводя пальцами по тонкой шее.

— Некуда, в этом ты прав. Но беда в том, что и подняться наверх оттуда становится невозможным. Способ, предложенный тобой, действенен и требует меньших усилий, но приводит к необратимым нарушениям структур[6]. Без возможности самовосстановления. Это хорошо для единичных случаев, когда цель важнее средств, а в другое время... Излишне расточительно.

— Расточительно? Для кого?

— Для того, кто творит, конечно же. Потому что артефакт получает способность сожалеть об ошибках только после наделения душой. То есть, когда основная и самая горькая ошибка уже совершена.

Да уж, «после наделения»! Насколько помню прощальный взгляд Мин, она сожалела, и прощаясь с жизнью, и рождаясь вновь.

— Значит, сочетание мёртвой материи и свободного духа...

Тилирит спешит подвести итог прениям:

— Не самый верный путь в жизни. Вмешательство в естественный порядок всегда было чревато осложнениями. Для каждой из сторон. Но в некоторые моменты существования можно пренебречь риском, тем более, если он известен.

— Был именно такой момент?

Тётушка задумчиво касается узкого подбородка.

— Будем считать, да. Если тебе станет совсем уж невмоготу, я распоряжусь насчёт хроник, закрытых для свободного чтения. Но думаю, там нечего искать. Да и...

Взгляд становится не просто хитрым, а я бы сказал, хитрющим.

— Твоя память способна рассказать больше, чем скупые отчёты очевидцев. Верно?

Способна: в этом я уже имел счастье убедиться. Но не жажду получить новый опыт возвращения к истокам. Наверное, моё лицо очень ясно отражает мои чувства, потому что Тилирит торжествующе улыбается. Впрочем, менее чем через вдох, она вновь становится проникновенно серьёзна:

— Тебя учили основам магического искусства?

— Как будто не знаешь? Пытались.

— И совершенно зря.

— Почему? Я довольно неплохо разбираюсь в...

— В путанице чужих заблуждений? Позволь не поверить. К сожалению, Магрит слишком долго пребывала в нерешительности, однако... Не всё ещё потеряно.

— В каком это смысле?

Слова тётушки заставляют задумываться. И мне это не нравится.

— Ей бы следовало брать пример с того эльфа, что учил тебя обращению с оружием: вот кто — настоящий учитель! Помнишь его уроки? Чему он уделял большее внимание? Ну-ка, назови основные принципы!

— Определить цель, оценить имеющиеся возможности и найти способ достижения.

— И какой именно способ?

— Свой. Только свой.

Бледная ладонь азартно хлопает по столу.

— Точно! А в твоём случае это вернее верного. Просто потому, что ты смотришь на мир иначе, чем любой из чародеев.

— И как же именно я смотрю на мир?

— С восхищением. А маг, даже неосознанно, ищет возможность подчинить мир своим желаниям. И за это, как правило, жестоко расплачивается.

Тётушка умолкает, чтобы отправить в рот кусочек воздушного теста.

Фыркаю:

— Расплачивается? Вот уж нет! Напротив, живёт припеваючи, обирая Источники. А мир это терпит.

Кончик бледно-розового языка слизывает с пальцев крошки.

— Терпит ли? Мне так не кажется. Запомни... Нет, затверди наизусть: мир беспощаден. Каждая рана, нанесённая ему, пройдёт насквозь через душу и плоть обидчика. И скорее рано, нежели поздно, потому что сейчас у мира есть заступник. Который, правда, пока не знает, с какой стороны и к чему подходить.

Заступник... Да уж.

— Это обвинение?

— Это текущее положение дел. Но поскольку дела хоть медленно, но всё же текут, есть шанс достичь желаемого результата.

— Желаемого для кого?

— Для всех, полагаю.

Тётушка с сожалением обозрела опустевшее блюдо и продолжила чтение лекции:

— Пожалуй, пора познакомить тебя с основным законом магии. Хотя, ты, наверное, и так его знаешь.

— Какой принцип? Из ничего может получиться только ничто?

— Верно. Но не смей слепо примерять его на себя! — Тилирит поспешила пресечь мои поползновения к нытью прямо на корню. — Сейчас мы рассматриваем другую сторону Зеркала, а именно: магия — насильственное изменение окружающего мира, но изменить можно лишь то, что подвластно изменению. Например, условно-свободное Пространство.

— А Время?

Небрежный взмах рукой:

— О, со Временем всё гораздо сложнее и проще одновременно: оно всегда занято и не склонно к пустым развлечениям... Так вот, само по себе Пространство не может исчезнуть и появиться там, где его не было, зато способно изменить свои свойства, и в сей замечательной способности таятся величайшее могущество и величайшая опасность. Почему маги вынуждены черпать из Источников?

— Честно говоря, никогда не задумывался.

— И зря. Впрочем, для тебя тема Силы не столь важна. Вспомни свои шалости на Изнанке: как ты действовал?

— Просто взял несколько Прядей и сплёл из них... что получилось.

Испытующий взгляд:

— А почему ты смог их взять?

— Потому что... Они свободно там болтались.

— Вот! Свобода сторон — первое условие взаимовыгодного сотрудничества. Есть Пряди связанные, а есть Пряди свободные, готовые принять тот или иной облик. Мы можем их чувствовать, другие расы не могут.

Беспечно пожимаю плечами.

— Ну и что? Магия доступна всем.

— Доступность не исключает платы за пользование, Джерон. Свободные Пряди Пространства можно сплести без особых затрат, и даже высвободить при этом немножечко Силы. Но для того, чтобы создать нечто новое из Прядей уже некогда связанных, Силу нужно тратить, и в очень существенном количестве.

— Значит, действия любого мага — удар по равновесию мира?

— Не просто удар. Весьма болезненный удар.

— Но почему работать со свободными Прядями дозволено не всем?

— Потому что слишком велик соблазн перекроить мир по первому же капризу.

— Но ведь вы не спешите так поступать.

— Конечно, не спешим, — соглашается Тилирит. — Потому что не хотим, чтобы концы порванных Прядей ударили по нам. Не слишком приятные ощущения, знаешь ли.

— Это происходит, потому что вы...

— Мы стоим НАД Гобеленом. А ты можешь входить и выходить из него без ущерба для кого-либо, кроме себя самого. И за это, мой мальчик, тебя всегда будут ненавидеть...

Да, именно за это. За способность пропускать Нити Гобелена через себя и менять их направление, натяжение и окраску, не прибегая ни к магии, ни к пустой трате Силы. После того разговора я долго не мог отдышаться: сидел, судорожно глотая воздух и отчаянно вцепившись пальцами в край стола. Сидел до момента, пока потрясение не обернулось слезами понимания. Не думал, что когда-нибудь смогу заплакать, но снова ошибся. И был рад этой ошибке, потому что лучшего способа успокоиться нет: когда наплачешься вдоволь, ещё долгое время просто не будет хватать сил на страдания. Боль никуда не уйдёт, беды не станут меньше и незаметнее, но обессиленность поможет взглянуть на ситуацию с новой точки зрения. Раз уж всё равно сделать ничего путного нельзя, есть шанс бесстрастно оценить самого себя и глубину той ямы, в которую свалился.

Получить в своё полное распоряжение безграничное могущество и быть при этом самым беспомощным существом на свете — какая ирония! Насмешка. Издевательство.

Воскрешая в памяти обрывки фраз и вспышки взглядов, я подолгу размышлял над тем, кем являюсь и кем должен бы являться. Размышлял, но не находил верного решения главной проблемы: как жить. Наверное, подобным вопросом хоть раз в жизни задаётся каждый, пришедший в этот мир. Может быть, в поисках ответа на него и состоит смысл рождения и смерти. Может быть. Мне бы ещё научиться летать...

Не для забавы или самоутверждения. Я хочу всего лишь взлететь над собой. Посмотреть на себя со стороны и, желательно, увидеть не просто одинокую точку на Гобелене Мироздания, а понять, какому узору она принадлежит. Хотя... Если принять на веру слова Тилирит, я могу ворваться в любой узор. И не просто ворваться, а изменить его. Полностью или частично. И самое замечательное, что при этом я сам буду определять цену каждой нити утка!

Казалось бы, какая ерунда? О, нет, бесценный дар: иметь возможность заранее знать, сколько заплатишь. Могу представить, сколько злобы вызывает у драконов моё существование, ведь одной мысли мне довольно, чтобы обрушить мир в пропасть, и остаться, что называется, «при своих». А называть родственников глупыми язык не поворачивается, потому что они достаточно сообразительны, чтобы высчитать и вымерять пределы моего могущества, вот только... Почему у них не хватает сил прочувствовать мою боль? Или не достаёт желания? Да, второе вернее.

Войти в Гобелен, выйти, заглянуть на Изнанку или нырнуть глубже, туда, где даже Нити не существуют — и отдать за это всего лишь частичку сердца. Только своего сердца. Заманчиво. Соблазнительно. Притягательно. Я могу изменить мир, как пожелаю, и этого мне не смогут простить. Потому что мир не станет противиться моей воле. И никто не хочет на мгновение пустить в себя Истину: да, для меня нет непреодолимых стен, но я никогда не стану ломать каменную кладку, если есть хоть мимолётный шанс отыскать дверь. А такой шанс есть почти всегда, и вечный выбор способен свести с ума... Почему ЭТОГО никто не хочет понять?

Труднее всего было перестать искать в глазах смотрящих на меня тень необоримой зависти. Но я справился. После того, как встретил своего заклятого врага во взгляде Магрит, на миг забывая, как дышать. И вовсе не потому, что считаю сестру кем-то сродни божеству, хотя она вполне того заслуживает. Нет, я оцепенел, понимая: даже та, что всегда была выше борьбы за выгоды и блага, даже Хранительница Дома Дремлющих не может не завидовать. И кому? Своему ничтожному брату, который умеет изменять, но никогда не сможет измениться.

Самое болезненное ощущение — осознание ценности и красоты отрезанных путей. И с этим ничего не поделаешь: до самого Порога мне суждено сгорать от желания стать настоящим. Знать, что сие невозможно, мало: нужно ещё обрести смирение. А это так сложно, когда вокруг и около видишь чудеса, меняющие жизнь! Видишь, но даже не можешь к ним прикоснуться...

Тётушка так и не рассказала мне историю создания Мин. Ну и не надо: зная основы и представляя себе направление движения, я куда-нибудь и как-нибудь доплетусь. Да, мне придётся взглянуть на острокосую воительницу изнутри, и для этого переступить через себя, потому что если вам что-то нравится или восхищает, никогда не задумывайтесь, как оно родилось. Так же, как рождаемся мы: в поту и крови, а ни то, ни другое не украшают мечту. Хорошо, если не разбивают вдребезги.

Я смотрю на мир с восхищением? О нет, драгоценная, ты слегка ошиблась, выдала желаемое за действительное. Это не восхищение. Это смиренное признание собственной ничтожности перед чужим величием. Хотелось бы восхищаться искренне и чисто, но тень обиды никуда не исчезает. И если только злость на Судьбу помогает мне оставаться в живых: из чистого упрямства и вредности, не хочу, чтобы моя обида исчезла. Не допущу этого.

...Вот так, в беседах и обидах короталось время. Тётушка не позволяла мне расслабляться, подкидывая темы для размышлений и вовлекая в пространные споры, иногда очень даже горячие, с переходом на личности, с горящими взглядами и рукоприкладством, правда, лишь по отношению к мебели. Наверное, когда-нибудь, в тишине и покое, зимними вечерами у камина я напишу, о чём мы беседовали. Подробнейшим образом. С комментариями с обеих сторон. И назову эти записки... А как бы мне их назвать? «На кухне с моей тётушкой»? Нет, лучше так: «Рецепты моей тётушки». Могу утверждать уже сейчас: книга будет пользоваться успехом. По крайней мере, мои мнения по некоторым вопросам выдержали суровые испытания и претерпели изменения. Например, я чётко установил, что варенье из малины — совершенно чудная вещь на вкус и цвет, но выковыривать её мелкие косточки из зубов — то ещё развлечение!

* * *

М-да, уверения Магрит в том, что «уже не так холодно, как кажется», не имели под собой основания. Холодно, и ещё как. А может, меня просто знобит, потому что вчера долго сидел у окна, напротив открытой двери, из которой тянуло сквозняком. Пытаться отрезать себя от сырого дыхания коридора было бессмысленно: когда мимо носятся два зверя, ухитряющихся менять свой внешний облик почти на каждом прыжке, лучше, если перед ними не оказывается препятствий.

Я натянул край колючего шарфа на нос и хмуро проводил взглядом клок снега, упавший с ветки ближайшего ко мне дерева. Нет, в аллею не пойду. Вытряхивать замёрзшую воду из-за шиворота? Предпочитаю другие забавы. Значит, надо найти местечко, в котором буду избавлен от опасности погребения в сугробе. Хм-м-м-м... Есть такое на примете? Пожалуй, да: ожерелье прудов в Верхнем Саду. Вот туда и направлю свои стопы. Знать бы ещё, как долго нужно шататься в ожидании, пока мьюры закончат домашнюю уборку.

Зимой всё выглядит одинаково: и дорожки, и лужайки, и водные глади, потому что зимой правит бал один-единственный цвет. Абсолютная и величественная белизна, которая не может добраться, разве что, только до неба, хотя прикладывает к этому все мыслимые усилия.

Опираюсь на перила мостика, висящего над закованным в лёд водоёмом.

Хорошо, что день выдался не солнечным, иначе белые искры слепили бы глаза, а так мир кажется уснувшим, и столь глубоко, что кто-то поспешил укутать его в снежный саван.

Саван... Для кого-то это слово означает завершение пути, а для меня — передышку в безопасном месте. Именно погружаясь в Саван, я становлюсь почти таким, как мог бы быть, но... Совершенно ничего не чувствую и не осознаю. Нагромождение Щитов, отделяющих мою Сущность от материального тела — надёжных, уютных и беспрекословно подчиняющихся командам Мантии, призванное оберегать, становится тюрьмой, из которой нет иного выхода, чем... в другую тюрьму. Смешно, если вдуматься. И вообще, мне есть, над чем посмеяться. Совершенно неисчерпаемая тема для насмешек — я сам. Вот, например...

— Доброго дня!

Это ещё что такое?

Поворачиваю голову и с недоумением смотрю на фигуру у края пруда.

Неуклюжесть зимнего наряда скрадывает пропорции, но всё равно можно сказать: незнакомая мне персона высока и довольно стройна. Толстая вязаная фуфайка с роскошными полосами «снежинок» — так любят одеваться в Северном Шеме, на побережье незамерзающего моря. Сапожки из валяной шерсти, стёганые штаны, подбитая мехом безрукавка, а ни варежек, ни шарфа, ни даже шапки нет. Точно, из северных краёв пришелец: тамошние жители рождаются и умирают в холоде, а потому привычны к любым капризам природы. Пришлец... Или — пришелица? Внимательнее всматриваюсь в круглое скуластое личико, разрумяненное морозом.

Черты мелкие и очень мягкие, как у статуи, которую ваятель по каким-то причинам решил оставить недошлифованной. Россыпь веснушек на коротком прямом носу. Глаза настолько прозрачные, что и цвет не разобрать: то ли серый, то ли жёлтый, то ли ещё какой. Светлые, чуть рыжеватые пряди густых волос недостаточно длинны для девицы, но и не чрезмерно коротки. Неправильная длина, совершенно неправильная...

Почему я так подумал? Кто из известных мне племён носит преимущественно длинные волосы? Людей в качестве ориентира брать бессмысленно: у них мода на определённый внешний вид меняется едва ли не чаще, чем три раза в поколение. Мои родичи вообще не придают значения таким мелочам. Тогда... Оборотень? Скорее всего: кто ещё может свободно гулять в нашем Саду? Но откуда взялось ощущение неправильности?

— Доброго... дня?

В повторенной фразе явственно чувствовался вопрос, и очень тревожный: словно от приятия или неприятия мной прозвучавшего приветствия зависит не много и не мало, а целая жизнь. Голос звонкий, гласные — тягучие. Точно, с Севера. И, похоже... Девушка. Теперь совсем ничего не понимаю: по выражению лица ей лет четырнадцать, а если выпуклости под одеждой — не бред моего воображения, то телом незнакомка сойдёт за двадцатилетнюю. Но этот взгляд и растерянность припухших губ... Странно. Так мог бы вести себя ребёнок, но не половозрелая особь.

— Я говорю неправильно?

Ну вот, ещё чуть-чуть, и заплачет. А виноват будет грубый и нечуткий дядя Джерон, как обычно и случается.

— Всё правильно, маленькая. Всё хорошо.

Девушка доверчиво улыбнулась.

— Что ты здесь делаешь?

— Я жду. Брат велел мне ждать.

Так, чудо явилось не одно, а с родственником. Это хорошо: будет, кому сдать с рук на руки. В случае возникновения непредвиденной ситуации.

— Тебе здесь нравится?

Прозрачный взгляд потеплел:

— Да. Здесь всё белое и пушистое. Как в старом доме.

Пушистое? Бр-р-р-р-р! Снег — колючий, а лёд — ещё того хуже, но странной девушке зима по сердцу. Жаль, потому что я холодное время года не люблю, а вот это милое создание вызвало мою симпатию. Есть в незнакомке что-то близкое. Нет, даже не близкое, а понятное. Что-то давно пройденное и оставившее след в моём сердце. Вот только никак не могу припомнить, какой.

— Хорошо. Тебе не скучно?

— Скучно? — Попытка изобразить задумчивость провалилась: гладкий лоб так не захотел пустить в свои пределы ни одну морщинку.

Приходится пояснить свою мысль:

— Ты же здесь совсем одна.

— Одна? — Девушка забавно склонила голову набок. — Как ты?

Я открыл было рот, чтобы возразить или пошутить, но простота сродни истине: в самом деле ведь, один.

Между мной и всеми домашними всегда была и всегда будет преграда, и неважно, чем она видится: высокой стеной или огромным расстоянием. Ненависть, злоба, зависть — все эти чувства питают отчуждение, и только любовь может соединить сердца. Но как заполучить в свои сети эту вольную птаху? Приманить? Загнать силой? Думаю, ни так, ни эдак. Если захочет, сама прилетит, сядет на плечо и будет нежно щебетать прямо в ухо. Пока не оглохнешь. Хм. Опять думаю о важных вещах, но не так, как нужно. Ну что за напасть?! Как только проходит первое упоение новым впечатлением, становлюсь занудным исследователем и начинаю погружаться всё глубже и глубже, как будто мне безумно интересно знать, что прячется с другой стороны события. Впрочем, определённый интерес всё же присутствует, однако он не настолько силён, чтобы являться движущей силой поступков. Зачем я копаюсь в себе и других? Не проще ли скользить по поверхности океана мироздания, получая удовольствие от лёгкости и беспечности бытия?

Кстати, о водных поверхностях:

— Хочешь увидеть кое-что интересное?

Радостный кивок.

— Иди сюда!

Опускаюсь на корточки и наклоняюсь над белой плошкой пруда. Ага, угадал: вот здесь совсем недавно была пробита лунка.

Ладонью сгребаю снег в сторону, обнажая ледяное стекло над тёмной водой. Девушка присаживается рядом. Проходит совсем немного времени, и мы видим спинки снующих подо льдом карпов — золотистые и багряные.

— Рыба! — Удивлённый возглас сменяется довольным: — Я люблю рыбу.

— Я тоже люблю, но эта не подходит для еды.

— Почему?

— Потому, что красивая.

Взгляд девушки снова наполняется растерянностью:

— Красивая?

— Ну-у-у-у... Например, как ты. Ты очень красивая.

— И я... — вывод не заставляет себя ждать, но вовсе не тот, на который я рассчитывал: — Я тоже... не подхожу?

— Для еды? — Невольно зажмуриваю и снова распахиваю глаза. — Не думаю, что кто-то вознамерится тебя съесть.

— Нет... — рыженькая головка вздрагивает. — Красивая, значит, бесполезная. Так?

— Собственно...

Не успеваю дать волю своему красноречию, потому что девушка опасно приближается к тому состоянию, которое я ненавижу, в первую очередь, когда сам в нём оказываюсь. Проще говоря, она собирается заплакать.

Этого мне только не хватало!

Как только незнакомка набирает полную грудь воздуха, обнимаю и крепко прижимаю плаксу к себе: в худшем случае просто растеряется, в лучшем — раздумает заниматься своим мокрым делом. Так и произошло: девушка замерла и несколько долгих вдохов не смела пошевелиться, но и попыток вырваться не делала, чем изрядно облегчила мой труд, потому что была едва ли не одного со мной роста и веса, и если бы решила сопротивляться, то... Полетели бы в пруд оба, а двойного груза лёд наверняка не выдержал бы.

Ладно, хорошенького понемножку: размыкаю объятия и смущённо бормочу:

— Ещё не представлены, а уже обнимаемся... Совсем не выполняю обязанности хозяина. Вот что, маленькая, пойдём-ка в дом! Рыбу ты любишь, это мы уже выяснили, а как насчёт ягодного пирога?

— Ягодного? — Одновременно расчётливый и невинный взгляд. — Сладкого?

— Разумеется!

И весь путь по скрипящему снегу думаю: зачем я её обнял? Что заставило меня так поступить? Почему вместе с непонятной теплотой и мгновением покоя осталось ощущение, что моё тело двигалось почти без моего желания? «Кто-то» решал за меня. Пусть на протяжении всего нескольких вдохов, но... Нет, такое открытие не радует. Правда, вовсе не потому, что я не люблю подчиняться и подчинять: хотелось бы знать намерения того, кто посягнул на мою волю. Просто из любопытства.

* * *

Оставив девушку в компании кухонной мьюри и сластей, равно оставшихся с завтрака и испечённых к обеду, я зашёл в свою комнату, чтобы снять верхнюю одежду, а потом собирался и сам испробовать новый рецепт кухарки, но голоса в холле привлекли моё внимание. Точнее, даже не голоса, а всего одно произнесённое ими слово. Имя. Моё имя.

Не знаю, как кто, а я всегда очень ревниво отношусь к упоминанию собственного прозвания в чужих беседах. Наверное, из-за того, что имя при всей его обыденности и привычности всё же является сугубо личной вещью. Вещью, делиться которой с окружающими хочется далеко не всегда. Поэтому я, хоть и не люблю подслушивать, навострил слух. А для верности ещё и прошёл по коридору до последнего поворота.

— Тебе нужен тот, кого называют «Джерон»?

Это сестрёнка спрашивает, и весьма занятным тоном: немного удивлённым, немного недовольным. Удивление понять могу: ещё никто за всю мою жизнь, не искал церемонной встречи со мной. А вот с чего взяться недовольству? Магрит против того, чтобы допускать ко мне визитёра? Возможно. По очень простой причине, верной почти для всех случаев: либо я буду расстроен, либо он. Но почему сестра уверена в подобном исходе?

— Да, госпожа. Мне сказали, что я могу найти его в этом Доме.

Голос. Где я его слышал? И ведь, сравнительно недавно... Только интонации были другие. Рыдающие... Вспомнил! Но зачем я мог понадобиться котёнку?

Не вижу смысла прятаться, и выхожу в холл. Магрит, для которой моё присутствие тайной не было и ранее, величественно оборачивается на звук шагов. Правда, сей манёвр предназначен только для того, чтобы одарить взглядом, вопрошающим: «Что ты намерен с НИМ делать?»

Хотел бы я и сам это знать. Впрочем, сначала не мешает выяснить, что ОН намерен делать со мной.

— И кто указал тебе дорогу сюда?

Шадд[7], по случаю прибытия в Дом Драконов облачённый в нагромождение церемониальных одежд, на мгновение теряется, и я успеваю отметить в смене теней на юном лице радость, надежду и боль, к концу паузы переплавившиеся в насупленное упрямство. Эх парень, парень... Так и не смог простить? Тогда не жди, что простят тебя.

Да, я убил твою тётушку. Защищая собственную жизнь, конечно, но разве это достаточный повод для оправдания? Нет. Я и не прошу оправдывать, я прошу простить.

Что есть оправдание? Нанизывание на нить смысла россыпи доказательств, свидетельствующих о благовидности поступка. Что есть прощение? Признание за собой возможности поступить в похожей ситуации похожим, если не совершенно таким же образом. Поэтому прощать всегда сложнее. Оправдывать приятнее и легче, ведь мы смотрим на чужой проступок с высоты своей мудрости и снисходительности: мол, да, оступился бедняга, но ведь он слаб духом, а значит, не мог найти иной выход из ловушки Судьбы. А вот когда требуется простить... О, мы не любим примерять на себя одежды негодяя, посмевшего пренебречь чужим благом ради собственного! И не только не любим, а всеми силами стараемся их избежать, потому что допустить, что сам можешь совершить грех, во сто крат больнее, нежели отпустить чужие грехи. Жаль, что ты пока этого не понимаешь, котёнок... Очень жаль. Но я не хочу рассказывать тебе о своей боли. Не сегодня.

Что он там буркает?

— Мой отец.

Ну, конечно! Старый шадд‘а-раф прекрасно знает, в каком из Домов обитает неудачник по имени Джерон. Сам разорвал моё сердце на куски, теперь сыночка прислал? Завершить начатое, что ли? А как же сострадание к ближнему? Почтение, в конце концов: ведь кто-то, если мне не изменяет память, по доброй воле признал меня dan-nah[8]. Пусть только своим, а не своего Племени, но и это для меня — непосильная ноша.

— Он просил тебя прийти?

Гордый взгляд:

— Нет. Я пришёл без его ведома.

Уже любопытно. Но не настолько, чтобы открыть перед гостем двери души.

— И что же послужило причиной твоего появления в моём Доме?

Небрежно катаю на языке слово «мой»: более сведущий игрок уловил бы в тоне фразы недвусмысленную угрозу. Впрочем, котёнок пока не годится ни в качестве противника, ни в качестве партнёра:

— Я пришёл просить.

Тяну, с разочарованием капризного ребёнка:

— Проси-и-и-и-ить?

Ишь, чего удумал... Ну, сейчас получишь «горячих»!

— Да будет тебе известно, что в этих стенах просьбы не в почёте: здесь отдаются и исполняются приказы. Если ты в чём-то нуждаешься, то сначала должен был рассказать об этом, а потом смиренно ждать, соизволит ли кто-то из имеющих право и возможность помочь тебе в твоих бедах. И не иначе!

Ловлю взгляд Магрит, насмешливый и встревоженный. Ах да, она же не знает всех тонкостей наших с шаддом отношений! Особенно тех, что я прячу в своём сердце.

Щёки котёнка вспыхивают румянцем. Дитя, что с него возьмёшь? Был бы постарше, мотал бы мои откровения на ус, потому что сейчас я, можно сказать, изложил самый верный способ заполучить мою персону для решения своих проблем: очень редко отказываю в помощи при таком подходе к делу. Вообще никогда не отказываю.

Но теперь, если сам не проявлю инициативу, не удовлетворю любопытство, потому что мой собеседник явно не может найти ответных слов.

— Так о чём ты пришёл просить?

— Это уже не имеет значения.

Доигрался: на меня обиделись. И за что, позвольте спросить? За несколько справедливых замечаний? Какая ранимость, только поглядите!

— Вот как? Проблема нашла своё решение? Разве что, издохла у порога, но ведь это не выход, верно?

Он, несомненно, выказал бы мне своё негодование не одним наивным способом, но в этот момент к нашей троице присоединяется кое-кто ещё: девушка, видимо, заскучавшая на кухне, пошла по моим следам и без особенных затруднений добралась до холла.

Довольная мордашка с измазанными в креме уголками рта. Сияющий взгляд. И робко-требовательное:

— А ты покажешь мне рыбок снова?

Ошарашены появлением на сцене нового персонажа мы все. Магрит почему-то не хмурится, а напротив, поднимает брови. Котёнок, совершенно явно, растерян и недоволен. А я и растерян, и озадачен, потому что слышу взволнованное:

— Почему ты не осталась там, где я сказал, affie?

Одно коротенькое словечко, похожее на горестный вздох, поведало мне больше, чем пыльный библиотечный том. Affie. «Остановившийся в шаге от Обращения». Ясно, почему девушка показалась мне неправильной. Оборотень, никогда не принимавший второй облик — что может быть несправедливее в подлунном мире?

Должно быть, она младше его по годам существования на свете, хоть и выглядит старшей сестрой: время жизни оборотней строго делится пополам, на дни звериные и дни человеческие. Причём, будучи зверем, они стареют гораздо медленнее, чем люди, а Главы Семей сохраняют свою силу втрое или вчетверо дольше, чем их подопечные, которые и так-то живут больше сотни лет. Эта же девочка ни разу не оборачивалась, тратя свои мгновения на пребывание в незавершённом, а потому ущербном и опасном состоянии. Но почему? Что за беда её постигла? И зачем брат притащил её ко мне?

Десятки вопросов вихрем пронеслись через мой разум, не находя, за какое подобие ответа зацепиться на своём пути, и повернули на второй круг.

— Что здесь делает Необращённая?

Не знаю, кому предназначаю свой возглас, но находится желающий ответить:

— Отнимает ваше время и смущает мысли, dan-nah.

Тёплый янтарный свет всепонимающего и всепрощающего взгляда снова предназначен не мне, и в горло упирается привычный комок. Но я уже умею с ним справляться: всего-то и надо, что ударить сталью в открытую плоть. Подло? Да. Но как иначе поступить с тем, кто никогда уже не сможет быть моим другом?

Шадд’а-раф прошёл через заднюю дверь: неудивительно, ведь он узнал этот Дом, как свой собственный, пока возился со мной в детстве и юности. Пока играл роль старшего товарища и наставника. Хорошо играл, надо признать, искусно.

— Папа!

Девушка прильнула к широкой груди под серой, по обыкновению неброской мантией. Сухая ладонь шадд’а-рафа ласково легла на рыжеватую макушку.

— Здравствуй, моя радость! Вижу, ты с пользой проводишь время... — полный нежности взгляд отметил испачканный рот сластёны, и к ласковой заботе добавилась мягкая улыбка. — Тебя не обижали?

— Нет! Здесь хорошо... Красиво. Почти, как дома. Мне показали рыбок! — Гордо сообщила девушка.

Седые брови чуть приподнялись.

— Рыбок? И кто же показал их тебе?

Рука девушки вытянулась в мою сторону.

— Вот он!

Сказать, что я почувствовал себя неуютно, было бы излишне поверхностным описанием настигшего меня состояния. Не умею вести себя сообразно положению. Не получается. Наверное, потому, что никак не соображу, какое именно положение в иерархии Дома занимаю. Не наследник, это точно: до продолжения рода или управления делами меня допустят разве что, за неимением других подходящих кандидатур. Формально не обладаю даже собственными слугами. Мьюры не в счёт: они общие и подчиняются не столько обитателям Дома, сколько ему самому. Найо — песня отдельная и очень печальная ввиду полнейшей непонятности. Можно быть уверенным только в том, что в их обязанности входит нахождение при моей особе, но вот с какой целью? Услужение? Ни в малейшей степени: приходится едва ли не умолять о помощи. Защита? Возможно. Но меня от опасности или опасности от меня? Впору только путаться и уныло ругаться. Лучше всего происходящее в моём отношении описывается народной поговоркой: «Ни пришей, ни пристегни». Туманные пророчества тётушки об участии в судьбах мира выглядят романтико-героическими сагами, а не конкретным планом действий, правда, хорошо понимаю, почему: Тилирит и сама не знает точно, что, как, где и с кем я должен буду сотворить. Оставила всё на откуп естественному течению жизни, лентяйка... Ладно, я не тороплюсь. Только бы не покраснеть от пристального взгляда старого знакомого!

Хорош хозяин, нечего сказать: живность показывал, да сластями ребёнка пичкал... Даже стыдно стало немножко. Хотя, уж стыдиться мне совершенно нечего, потому что вмешиваюсь в дела окружающих в меру собственных понятий о добре и зле, а не пользуюсь чужими. Чужое восприятие того или иного события может быть и полезным, и вредным. Смотря для чего, конечно. Иногда потребность ознакомиться с новой точкой зрения становится не просто необходимой, а жизненно важной, но в большинстве случаев слепо следовать чуждой для тебя самого манере поведения нельзя. В силу чрезмерной опасности подменить исконно свои реакции заимствованными: так недолго и себя потерять. Я на подобный риск не пойду. Пробовал уже. Хватит.

— Я и не сомневался, что dan-nah уделит тебе внимание.

«Уделит внимание» — вот как теперь именуется моя тупость! Надо будет иметь в виду, и при каждом удобном случае небрежно замечать: «Я уделю этому внимание» или «Я же уделил вам внимание». То есть, не знал, чем занять гостя, а потому и сам занимался ерундой.

Котёнок с момента появления родителя в холле присмирел и не порывался принять участие в разговоре. Шадд’а-раф посмотрел на него с некоторым сожалением, но по-прежнему любящим взором и известил присутствующих (как мне показалось, всех, поскольку нельзя было понять, обращается ли он только к сыну, или к кому-то ещё):

— Юность горяча и порывиста, а потому совершает много необдуманных поступков. Надеюсь, то, что случилось сегодня в стенах этого Дома, не доставит никому неприятностей.

Далее последовало тихое:

— Подожди меня у Перехода, giiry[9].

Юный шадд почтительно поклонился отцу и отправился на морозный воздух. Девушка рассеянно спросила:

— Мне тоже нужно уйти?

— И да, и нет, моя радость: вернись туда, где тебя угощали вкусностями. Ненадолго. Я зайду за тобой, когда придёт время.

Она счастливо улыбнулась, потёрлась щекой о плечо старика и, забавно подпрыгивая, поспешила на кухню. Уверен, мьюри ждала возвращения нечаянной ценительницы кулинарных талантов с нетерпением.

Шадд’а-раф, дождавшись избавления от общества отпрысков, склонил голову и приложил к груди правую ладонь, обращаясь к Магрит:

— Прошу прощения, Хранительница, что явился без приглашения. Я не мог оставаться на месте, когда узнал, что мой сын отправился сюда с... определёнными намерениями.

— Кстати, с какими? — Мой вопрос самовольно занял место ответной учтивости, и сестра укоризненно фыркнула.

— Вы, наверное, заметили, dan-nah: моя дочь не совсем... здорова.

— Не совсем здорова? А по мне, девочка в самом соку! Просто слюнки текут, когда на неё смотришь. Юный наглец этого и добивался? Хотел обеспечить мне постельное общество? А что, раз малышка не может обернуться, ей не слишком-то повредит близость с...

Говорю в шутку, и только в шутку, но по мере того, как мысли обретают плоть произнесённых слов, начинаю задумываться: может быть, моя фантазия не лишена оснований и я угадал цель действий котёнка?

— Джерон!

Окрик сестры прерывает нить заманчивых рассуждений. Глаза Магрит вспыхивают и тут же гаснут, но мелькнувшая в них тень пламени кажется мне тревожной. Странно. Я же всего лишь шучу, как она не понимает? Или не шучу... Капельки пота, выступившие у корней волос, собрались струйкой и скользнули по виску вниз. Мне жарко? Нет, холодно. Неужели, простудился? Пора всерьёз взяться за своё здоровье.

— Я сказал что-то лишнее?

— Нет, всё сказанное заняло предписанные места, — сухо ответила сестра. — Оставлю вас. Займусь делами.

— Мы ждали ЭТИХ гостей?

Не знаю, почему спрашиваю. Глупо и напрасно: даже если должен прибыть кто-то ещё, чистота в доме не станет лишней.

Небрежное движение рукой:

— Не отвлекайся на пустяки.

Сестра удаляется, а я остаюсь один на один со своей совестью. В прямом смысле этого слова, потому что и в последнюю нашу встречу, и сейчас поступаю совершенно отвратительно, незаслуженно обижая того, кто достоин глубочайшего уважения.

Шадд’а-раф выдерживает паузу, потом подходит ближе и преклоняет правое колено. Созерцание седых волос, закрывших опущенное лицо, ранит сильнее, чем прямой взгляд глаза в глаза, и я требую:

— Встань!

Шадд’а-раф недоумённо щурится, словно спрашивая: «Чем Вы недовольны, dan-nah? Я действую в строгом соответствии с правилами». Фрэлл! Я знаю это, старик. Знаю! Но ты забываешь, что установил правила, не спросив моего на то согласия либо одобрения, и тем самым насильно загнал меня в совершенно неприемлемые и болезненные рамки.

Он молчит, ожидая изложения причины, по которой я прошу его отступить от этикета. Причина... А есть ли она? И с языка срывается наивное:

— Я не люблю смотреть сверху вниз.

Проходит вдох, в течение которого старый кот разглядывает что-то во мне и внутри самого себя. Потом улыбка трогает узкие губы, и повеление выполняется: шадд’а-раф встаёт.

— Поступок моего сына не заслуживает прощения, но я всё же смею просить: не изливайте свой гнев на него.

— Гнев? А из-за чего гневаться? Мне, можно сказать, отдали прямо в руки заманчивую возможность частично справиться с одиночеством, так что я должен быть благодарен мальчику!

Янтарный взгляд исполнен сочувствия, и это труднее выносить, чем осуждение.

— Хорошо, я пошутил... В чём, собственно, дело? Не буду сердиться, обещаю!

— Мой сын до сих пор находится под впечатлением своего Второго Обращения[10], dan-nah. Лёгкость и мастерство, с которыми вы помогли ему...

Срываюсь на крик:

— Лёгкость?! Да кто сказал, что было ЛЕГКО?

Сердце сдавило. Уже не болью, а всего лишь воспоминанием, но старый рубец снова засочился кровью. Легко... Смотреть в глаза ребёнку, который только что пережил смерть своей Направляющей и слышать обиженное: «Зачем ты убил ЕЁ?» Никому не пожелаю испытать такую лёгкость!

Шадд’а-раф молчит, великодушно позволяя мне выровнять дыхание и справиться с дрожью, но как только решает, что прошло достаточно времени, пытка продолжается:

— Никто не в силах оценить ваши усилия, вы правы... Ещё раз прошу простить: теперь уже мою самонадеянность.

Новое колыхание седой гривы, изображающее поклон, злит меня ещё больше:

— Хватит церемоний! Зачем он притащил сюда эту несчастную девочку?

— Она не может обернуться, — терпеливо повторил старик.

— Это я вижу и без пояснений! А то, что моё вмешательство оставило неизгладимый след в сознании юнца, ты только что объяснил. Но как две эти вещи связаны друг с другом?

Видимо, ожидалось, что я проникну в суть происходящего без посторонней помощи, потому что кот слегка растерялся и потратил целых три вдоха на то, чтобы подобрать слова для ответа:

— Если вам удалось перевести моего сына через Черту, то, возможно...

— Ты хочешь заставить меня направлять Обращение?!

Всё, силы закончились. Даже злиться не могу:

— Самое нелепое, что только можно вообразить, это моё участие в том, о чём я не имею ни малейшего представления!

На язык просятся и более грубые выражения, но удаётся сдержаться. Как я могу быть Направляющим, если сам не способен оборачиваться? Всё равно, что просить слепого рассмотреть птицу, летящую в небе, а немого — спеть песню. В тот раз я действовал наобум, всего лишь помогая вспомнить, не задумываясь о последствиях и цене, которую заплачу. Стыдно признаться, но мной руководила страсть прикоснуться к чему-то новому и доселе неизведанному, попробовать свои силы в магических сферах. Если ко всему перечисленному примешивалось желание выполнить данное старому другу обещание, то оно составляло отнюдь не существенную часть странной смеси чувств и мыслей, заставившей забыть о риске.

Шадд’а-раф не пытается прекословить, просто смотрит на меня, каждой чёрточкой лица показывая, как относится к истерике, удостоившей его скромную надежду. Могу дословно угадать фразы, оставшиеся за запертыми губами: «Он всегда так поступает: сначала отказывается, а потом всё же делает... Я знаю: он сможет... Если не он, то никто...»

И в череду размышлений вклинивается: а почему он так хочет вовлечь меня в свои семейные проблемы? Здесь что-то кроется. Нелицеприятное. Возможно, не подлежащее огласке. Надо выяснять.

Отбрасываю в сторону обиду:

— Почему она не может обернуться?

— Ирм — полукровка, — коротко отвечает старик.

Ирм? Так её зовут. Что ж, красивое имя. Подходящее для рыжей малышки.

— Это не причина. Точнее, причина, но не основная. Я слушаю дальше!

— Её мать — линна.

— Что?!

Хлопаю ресницами. Линны — лесные кошки Северного Шема, но дело не только и не столько в этом, сколько...

— Что заставило тебя пойти на преступление?

Янтарные глаза даже не вздрогнули.

— То, что заставляет всех нарушать правила. Страсть.

Наверное, никогда не пойму это утверждение до конца. До самой последней крошечки смысла. Потому, что не могу позволить страстям одержать верх над разумом. Теперь не могу.

Как всё было просто и легко ещё год назад! Не нужно было взвешивать причины и следствия, не нужно было всё время помнить о Пустоте и о разрушениях, которые начнутся, если она вырвется на свободу. Сейчас впору пожалеть о беспечно и бессмысленно прожитых днях. Днях, которые можно было потратить на получение знаний, а не на напрасные поиски того, что всё равно пришлось выбросить.

Страсть, говоришь? Она не может служить оправданием.

— Ты думал о том, что получится в результате?

— Нет, dan-nah. В такие моменты... не думают, а действуют.

Досадливо морщусь.

— Неужели? И даже на грани сознания не возникает мысль остановиться и взвесить все «за» и «против»?

Лёгкое движение плечами, похожее на признание совершенной ошибки.

— Вот уж, действительно, самонадеянность... Хорошо, оставим в покое прошлое. А что делать с настоящим?

— Мне не известно решение, dan-nah. Поэтому я пришёл к вам.

— И чем я могу помочь?

— Я верю, что вы найдёте путь там, где все остальные оказались бессильны. Потому что не любите смотреть сверху вниз.

* * *

Я проснулся оттого, что кто-то мягкий и тёплый привалился к моему боку. Проснулся, открыл глаза и долгое время смотрел в темноту, пытаясь вспомнить, где нахожусь. Получилось, но с заметным трудом. Это мой Дом. Моя комната. Моя кровать. Но почему в ней кроме меня есть ещё кто-то?

Рассеянный свет луны молочным сиянием окутывал сладко сопящую рядом фигуру, от которой явственно пахло корицей и яблоками. Ах да, это Ирм, за ужином злоупотребившая пирогом. Наверное, ей стало одиноко одной, и девушка отправилась искать знакомое лицо.

Волосы кажутся серебряными, а не золотыми. С прядями чернёного серебра. Длинные ресницы подрагивают в такт дыханию, а губы словно шепчут что-то. Левая рука лежит на моей груди, безвольная и податливая. Сжатая в трогательный кулачок. Беззащитная...

И почему я отказался от той, самой первой мысли? Кто мне мешает прямо сейчас, здесь, не тратя время зря, взять то, что само идёт в руки? Её плоть свежа и упруга, аромат кожи нежен и притягателен, а душа так невинна... Отказа не будет: она просто не поймёт, что происходит. А когда испугается, будет уже поздно сопротивляться. Да и как она сможет противиться? Достаточно сжать пальцы посильнее на гладком горле, поблизости от ключевых Узлов Кружева, и девушка станет достаточно покорной, чтобы доставить мне...

Это мои мысли?

Мои?

Эй, подружка, скажи: я, и в самом деле, ОБ ЭТОМ думаю?

Жду ответа, но внутри и снаружи меня тишина остаётся нетронутой.

Куда делась Мантия? Она никогда не спит и никуда не уходит. Почему же я не слышу её голоса? Что случилось? Может, мне снится кошмар?

Сжимаю кулак так плотно, что ногти вонзаются в ладонь. Нет, не сплю. Но и проснувшимся себя не чувствую. Словно лёгкая, но мутная кисея опутала мысли и ощущения: вроде и вижу мир вокруг, но не нахожу в его облике привычных очертаний. И девица рядом...

Пухлые губы приоткрылись: Ирм облизнулась во сне. А мне вдруг захотелось впиться в эти бледные лепестки. Зубами. Так захотелось, что правая рука потянулась и...

Я остановился в самое последнее мгновение и то, только потому, что увидел, как под кожей на тыльной стороне ладони взбухают чёрные прожилки, а тело вдруг охватила дрожь, словно кровь начала двигаться прыжками.

Не думая уже о покое или беспокойстве спящего ребёнка, я судорожно покинул постель и выскочил в коридор, даже не накинув на плечи куртку. Пусть бегать по Дому в одной рубашке и штанах прохладно, но ни за какие блага не вернусь туда, где в ворохе покрывал нежится невинное дитя. Ни за что! Потому что, если вернусь, о невинности Ирм можно будет забыть.

Что со мной? Да, девушка мила, но разве это повод подминать её под себя? Встречал я красавиц и соблазнительнее, и искуснее, что немаловажно. Взять хотя бы мою знакомую йисини... Но меня потянуло к несчастному ребёнку. Почему?

ПО-ЧЕ-МУ?

Рука кажется опущенной в жидкий огонь, и пламя распространяется по телу, а сознание словно превратилось в лёд, сверкающий бликами негодующего вопроса: зачем я остановился?

Действительно, зачем? Никто не смеет встать на моём пути. Из страха? Пусть. Умирать раньше срока — мало кем призываемая участь. Я могу позволить себе абсолютно всё: сломать, разбить, уничтожить. Неважно, мёртвый предмет или чужую жизнь: для меня не существует запретов. В моих руках умильно урчат и вседозволенность, и безнаказанность. Многие ошибочно полагают эти понятия равнозначными, но я знаю: дела обстоят несколько иначе.

Вседозволенность — возможность поступать без оглядки на мнение других. Отсутствие ограничений в чём бы то ни было. Как раз мой случай, потому что разрушению невозможно установить границы. Единственный путь борьбы с ним — создавать новое быстрее, чем исчезает старое. Правда, возникает другая трудность: процесс творения, как правило, требует по сравнению с процессом уничтожения куда более существенных приложений и Силы, и прочих полезных вещей. Он требует участия и разума, и сердца. А разрушать можно и с пустой головой, лишь бы в груди клокотала ненависть! Вот, как сейчас... Зачем я их послушался? Зачем задействовал свою волю в деле усмирения Пустоты? Трачу себя на сущую ерунду, когда все остальные наслаждаются незаслуженным покоем! И это притом, что никто и ничто не способно меня наказать...

Так не должно быть! Хватит платить по чужим счетам! Я могу делать всё, что мне угодно? Да! Так что мешает пойти в комнату и получить достойную плату за свои труды? Шадд’а-раф задолжал мне, его сын — тоже. Пожалуй, одной Ирм будет маловато: надо потребовать ещё пару-тройку девиц. И никто не посмеет меня упрекнуть! Никто не сумеет наказать! Потому что в полной мере я наделён и безнаказанностью — даром, позволяющим не платить за проступки. Я не стою НАД миром, как мои родичи: я могу сжать его в кулаке и...

Вдох замер, останавливая глоток воздуха в клетке груди.

Сжать. Пальцами, которые не всегда меня слушаются, но в этот раз не смогут прекословить своему господину. Стиснуть. Сдавить.

И что дальше? Остаться на пепелище? Одному? Теперь уже точно — одному? Это ощущение будет не новым и не пугающим, но... Сейчас я могу хотя бы подглядывать, в узенькую замочную скважину, как и чем живёт мир. А если дам себе волю, даже подглядеть будет не за кем. Очень долгое время. Целую вечность. Я проживу столько? Даже если проживу, сойду с ума от скуки.

Чёрная сеть прожилок на руке бледнеет, словно втягиваясь вглубь.

Я обладаю могуществом, это верно. Но любая власть хороша только в том случае, если есть, над кем властвовать. А после демонстрации моей «силы» свидетелей и покорившихся не остаётся. И никто не будет, корчась от страха, петь мне хвалу. Никто не признает моё величие. Так есть ли смысл разбрасываться могуществом по пустякам? Даже таким приятным, как соблазнительная девица в постели? Уж это дитя, совершенно точно, ничего не поймёт...

Обхватываю плечи руками. Надо же, совсем замёрз. Сколько вот так сижу на нижней ступеньки лестницы, спускающейся в холл со второго этажа? Час? Два? Огромный витраж окна пропускает через себя лунный свет, но самой Ка-Йи не видно, и установить точное время не представляется возможным. Бр-р-р-р-р! Надо было хоть плащ захватить.

— Не спится?

Знакомый голос. Но что здесь делает...

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с кузеном.

Облик не искусанного житейскими соблазнами юноши, медовый водопад волос и ярко-зелёные глаза — это Ксаррон, собственной персоной. Отпрыск Тилирит, такой же надоедливый, бесцеремонный и мудрый, как моя тётушка. Такой же необходимый. Иногда.

— Какими судьбами?

— Да так, шёл мимо и решил заглянуть, посмотреть на родственника, — беспечно улыбается Ксо.

— Врёшь.

— Вру.

Он соглашается с лёгкостью, заставляющей насторожиться.

— Что-то случилось?

— Тебе виднее.

На мои плечи опускается меховая накидка... нет, целая шкура!

— Так лучше?

— Да. Спасибо.

— Спасибо тебе, — Ксаррон садится рядом.

— За что?

— За то, что остался.

— Остался? — Не совсем понимаю, о чём идёт речь. — Магрит просила меня побыть в Доме до весны. Ты про это?

Получаю щелчок по носу и нелестное определение:

— Маленький глупец с большими возможностями.

— Ксо, мне сейчас не до твоих загадок. Выражай мысли проще, хорошо?

Кузен усмехнулся и извлёк из складок одежды фляжку.

— Глотни, а то дрожишь, как лист на ветру.

Предложенная к употреблению жидкость что-то мне напомнила. Но когда я собрался задать наводящий вопрос, Ксаррон кивнул:

— Да, у лекаря твоего знакомого взял. На новом урожае настояно. Нравится?

— Угу.

— Я подумал, тебе будет приятно. И вспомнить, и выпить.

— С чем ты пришёл, всё-таки?

Не хочу оттягивать момент ознакомления с истинной причиной появления кузена в моём Доме, потому что просто так сестра не допустила бы этого визита.

— С выпивкой, — напрашивающийся ответ, сопровождённый грустными смешинками в изумруде взгляда.

— А ещё?

— Как здоровье?

Вяло шевелю пальцами левой руки. В смысле: «Так себе, но бывало и хуже».

Ксаррон качает головой:

— Телесное — в пределах разумного. А душевное?

— Почему спрашиваешь?

— Только не лги, Джерон! Что случилось с тобой этой ночью?

Что случилось? Да по сути, ничего особенного. Очередной приступ жалости к себе. Вспышка ярости. Новый виток боли, едва не заставивший меня разрушить чужую жизнь. В общем, всё, как всегда.

— Я с трудом удержался от глупости.

— Какой? — Живой интерес в каждой чёрточке лица.

— Э-э-э-э... Мне подкинули для решения очередную задачу.

— Пухленькую и рыженькую, верно?

— Ну... Да. И я чуть было её не «решил». Окончательно и бесповоротно.

— И что же помогло тебе остановиться?

— Анализ ожидаемого результата: я понял, что мои действия окажутся бессмысленны и вредны, прежде всего, для меня самого.

Кузен задумчиво помолчал, переваривая услышанное.

— Да, эгоизм — полезнейшая вещь на свете!

— То есть?

Ксаррон облокотился о ступеньку.

— Для начала хочу тебя успокоить: то, что недавно происходило, имеет к тебе очень малое отношение. Совсем призрачное. Проще говоря, тобой пытались руководить.

— Кто?

— О, это очень любопытное создание. Несомненно, живое. Наделённое разумом и волей. Совершенно самостоятельное и болезненно свободолюбивое.

— Не тяни!

— «Лунное серебро». Помнишь? Ты разбил Зеркало Сути и поплатился за сей необдуманный поступок тем, что делишь теперь своё тело кое с кем ещё.

Кузен не насмешничает и не осуждает, просто рассказывает. И что-что, а рассказывать он умеет, потому что не тратит время и внимание слушателя на излишние украшательства, излагая основные для восприятия вещи:

— «Слёзы Ка-Йен», из которых ткётся Зеркало, не терпят власти над собой, и стоит больших трудов заставить их делать то, что необходимо. Своим необдуманным поступком ты разрушил их оковы, а заодно позволил нескольким «слезам» проникнуть внутрь себя, чем они с радостью и воспользовались.

— Слёзы Ка-Йен? — вглядываюсь в правую ладонь, приобретшую прежний цвет. — Значит...

— В твоей крови плещется осколок Зеркала, получивший возможность стать по-настоящему живым. И он хотел отблагодарить за это. По своему, конечно. В меру своей наивности. А скорость Обретения впечатляет. И напоминает мне... Ты читал о Трёх Сёстрах?

— Ка-Йи, Ка-Йор и Ка-Йен? Да. Когда-то. Честно говоря, не очень хорошо помню подробности.

— И не надо забивать голову глупостями! — Посоветовал Ксо. — Легенда о том, как три сестры были изгнаны богами с земной тверди, водной глади и океана небес, конечно, красива и поэтична, но за давностью лет трудно установить, правдива она или нет. Сейчас имеет значение только одно: старшенькая, Ка-Йен, редко посещает наш мир — примерно раз в 450 лет, но с её визитом происходят очень любопытные вещи... Например, рождаются или пробуждаются гении. Начинаются потрясающие воображение войны. Совершаются великие чудеса. И мир оказывается ближе к Порогу, чем когда-либо... Весёлое время.

— Да уж, обхохочешься! — точка зрения кузена не кажется мне приемлемой, но, пожалуй, соглашусь: в такие времена скучно не бывает.

— Она скоро пожалует в гости, и не одна: все трое сестричек будут делить между собой Небесный Престол, а, следовательно, мир ждёт тройное потрясение.

— Потрясение?

— Встреча сразу с тремя прекрасными, но своевольными дамами — суровое испытание даже для очень умелого кавалера, — подмигнул Ксо.

— Что-то не хочется становиться таковым.

Невинно поднятая бровь:

— Умелым кавалером?

— Тем, кто встретит слияние лун!

— Ну, тут мы не в силах отказаться. Можем только принять меры, чтобы оно прошло гладко и без отягчающих последствий. Правда, для этого придётся много работать. И тебе, в том числе!

— Это ещё почему?

— Потому что у тебя есть для этого всё необходимое. Даже помощником обзавёлся... Или, правильнее было бы назвать ЭТО домашним питомцем? Ладно, именованием займёмся после, а сейчас... — Ксо мечтательно потянулся и поднялся на ноги. — Пойду, успокою Магрит, а то она, бедняжка, места, наверное, себе не находит.

— А ты хочешь предложить ей для успокоения свои объятия?

— И предложу, — пообещал кузен. — И может быть, она даже примет моё предложение... Ах, мечты, мечты! Не засиживайся здесь долго: по ногам дует.

И Ксаррон стремительно взлетел по лестнице вверх. На второй этаж. К покоям сестры.

Я улыбнулся ему вслед. Вот значит, почему Магрит настаивала на моём пребывании в Доме: боялась, что, находясь без присмотра, совершу непоправимую ошибку. Боялась, что не справлюсь со своими чувствами. Или не своими?

«Твоими, твоими, но поданными с другой стороны зеркала...» — подсказывает Мантия, и я так рад её слышать, что забываю о намерении поругаться.

Где ты была?

«Я всегда рядом...»

Почему не отвечала, когда я звал?

«Не хотела быть третьей лишней...»

Лишней — в чём?

«В твоём споре с самим собой...»

Разве я спорил? Я... почти дрался.

«Именно... А от чужой драки всегда лучше держаться подальше, верно?...» — лукавая, но немного грустная усмешка, словно подружка сожалеет о том, что драка — чужая.

Верно. Расскажи, кто живёт в моём теле?

«Только недолго: здесь, и в самом деле, не жарко, и ты можешь простыть...»

Торжественно обещаю не болеть! Расскажи!

«Хорошо, слушай...» — Мантия переходит на тон, приличествующий бродячим сказителям, а не благородной даме. Повеселить меня хочет, заботливая моя... — «Металл, который называют «лунным серебром», — единственная вещь в мире, обречённая существовать на грани между жизнью и смертью... Проще говоря, имеет собственные разум и волю, но не обладает возможностью свободно их использовать, что, как ты сам можешь догадаться, сказывается на характере не лучшим образом... Подобие жизни «лунное серебро» обретает лишь с помощью чар, но подобие — лишь мутное отражение, а не то, что его отбрасывает в зеркале бытия...»

И разумеется, оно ненавидит заклинателя, подарившего столь ограниченную свободу?

«Да уж, любовью не пылает...» — ехидный смешок. — «Потому что эта «свобода» оплачивается исполнением чужой воли...»

Неужели, это настолько больно — подчиняться приказам?

«Не обладая возможностью делать что-либо для себя? Это убивает... Час за часом... Век за веком...»

Убивает... Я тоже умру, в конце концов?

«А ты хочешь жить вечно?...» — Искреннее недоумение.

Так, как сейчас? О, нет! Надеюсь, надобность в моём существовании когда-нибудь отпадёт.

«Возможно... Но ты об этом вряд ли узнаешь...»

Да, вряд ли.

Даже когда решу уйти, не смогу быть уверенным, что за мной в мир не явится новый Разрушитель, приговорённый к тем же ошибкам и той же боли... Хм. Вот и причина не торопиться за Порог: не желаю кому-то ещё пройти моим Путём. Хотя бы потому, что на нём слишком много заманчивых развилок, ведущих к разным финалам. Ну да, фрэлл с ними со всеми! Пусть каждый живёт своей жизнью. Жизнью, которую заслужил.

Значит, «лунное серебро» способно жить, только растворённое чарами?

«Именно, только в текучем состоянии: недаром говорят, что жизнь — это движение... Впрочем, и не удивительно: в любом существе, по праву называющемся живым, есть жидкость, питающая его...»

А вода? Оно растворяется в воде?

«Не до конца и...» — пауза, показавшаяся мне нерешительной.

И? Что происходит?

«Вода лишь помогает слёзам Ка-Йен попасть в живое тело, но не способна подарить им жизнь...»

Вот! «В живое тело»! Что же мешает частичкам металла...

«Ожить?... Невыполнение необходимых для этого условий...»

Каких же?

«Во-первых, состав крови... Видишь ли, только в крови одной расы «лунное серебро» может раствориться полностью, теряя малейшие признаки формы и тем самым получая право возникнуть заново: ведь чтобы построить из камней новый дом, нужно сначала очистить с них следы старого раствора... Во-вторых, нельзя получить подарок, прокрадываясь в дом незваным гостем...»

Подарок? Ты так называешь жизнь?

«А как ещё её назвать?...» — Удивляется Мантия. — «Она, конечно, часто бывает предметом торга, но за рыночной суетой забывается главное: мать всегда дарит жизнь своему ребёнку, а не одалживает или продаёт...»

Уговорила. Итак, получить жизнь можно только в дар. Но я никому и ничего не собирался дарить!

«Не собирался... Истинный дар всегда приносится без ведома дарителя, и в этом состоит его величайшая драгоценность...»

Хорошо, допустим. Но я и не приглашал осколки войти в меня! Что скажешь на это?

«О чём ты думал в тот миг, когда разбивал Зеркало?...»

Ни о чём приятном.

«Верно... Ты думал о том, что не существуешь, а это первый шаг к осознанию безграничной свободы, и Зеркало услышало твои мысли... Услышало, потому что само мечтало о разрушении границ... Никогда не представляйся пустым местом, любовь моя: тебя тут же поспешат заполнить. «Лунное серебро» так и поступило, ворвавшись туда, где, по твоим собственным уверениям, ничего не было...»

Ну и дела... Никогда бы не подумал, что из такой нелепости могут возникнуть большие проблемы.

«А так оно всегда и происходит...» — кивок умудрённой жизнью особы.

Впредь постараюсь обращаться осторожнее даже с пустячной мыслишкой.

«Умница!... Так вот, гость вошёл в пустой дом, но в своём обычном состоянии ты вскоре исторг бы «лунное серебро» из крови, однако...»

Мне пришлось погрузиться в Саван.

«Да... И более ничто не мешало пришельцу воскресать... А кое-что и помогало...»

Что?

«Ты помнишь старую легенду?... Кровь дракона способна исполнять любые желания...»

Ерунда!

«Вовсе нет... Просто никто и никогда не добавлял: любые, кроме его собственных... А чего желает узник? Обрести свободу... И свобода была обретена...»

Угу. За счёт моей.

«Ты об этом жалеешь?...» — Вопрос звучит странно: и вкрадчиво, и тревожно.

Жалею? Надо подумать. Соседство с кем-то совершенно чуждым и непонятным пока не принесло мне ничего хорошего, а сегодня... Сегодня едва не стало причиной преступления! Это ведь осколки Зеркала будоражили мою кровь?

«Конечно... «Лунное серебро» помимо прочих своих качеств обладает очень занятной особенностью: оно, не будучи в состоянии стать счастливым, стремится осчастливить того, в чьём теле находится... Конечно, осчастливить в соответствии со своим пониманием, что приводит к печальным последствиям...»

Продолжать не надо: результат я прочувствовал лично. От начала и до конца. Значит, оно так восприняло мои стремления? Будто всё, чего мне не хватает, это постельные утехи?

«Уж так-то не упрощай...» — укоризненно насупилась Мантия. — «Твои мысли занимали одиночество и боль, а при виде девочки ты ощутил ещё и некоторое родство... Близость ваших положений, которая принесла с собой нежное тепло... Какой должен был последовать вывод?... Нужно вас соединить, чтобы тепла стало больше... Разве не логично?...»

Логично. И совершенно не по-людски.

«А чего ты хотел от куска металла?...» — пожимает плечами Мантия.

Да ничего, собственно. Он больше не будет так... меня осчастливливать?

«Не будет, не волнуйся: ошибка осознана и запомнена...»

Не ошибка. Столкновение разных взглядов на вещи. Я не сержусь: грешно ругать за добрые намерения. Особенно того, кто делает первые шаги в мире. И... Откуда ты знаешь, что он всё понял?

«Я могу его слышать...»

А почему я не могу?

«Откуда эта обида? Сам посуди: тебе мало разговоров со мной? Хочешь, чтобы голоса в твоей голове звучали, не переставая?..»

Э-э-э-э... Не хочу.

«То-то... Ничего, если возникнет надобность пообщаться, я переведу...»

А он... тоже меня не слышит напрямую?

«Когда как...»

Кстати! Это «он», «она» или «оно»?

«А ты не догадываешься?... Кто ещё, кроме мужчины, будет искать решение проблемы одиночества в слиянии тел?...» — Довольное и неописуемо злорадное хихиканье.

* * *

«Поскольку Кружево метаморфа является двойным (и это верно даже для найо, только в данном случае количество скользящих Узлов превышает все разумные пределы), необходимо позволять Силе время от времени свободно течь по обоим контурам, для чего, собственно, Обращения должны проводиться с регулярностью, зависящей от вида, возраста, физического и духовного развития особи. В самом общем случае цикл Обращения составляет один месяц, и наиболее легко и естественно переход из одного облика в другой происходит в часы полнолуния, когда Нити бывают особенно податливыми. Если же отступать от предписанного природой порядка, второй контур Кружева (неважно, является ли он принадлежностью человеческого либо же звериного тела) не получает подпитки током Силы, что истончает составляющие его Нити, и в какой-то момент становится достаточно самого лёгкого прикосновения, чтобы их порвать...

Случается, по каким-то причинам метаморф оказывается неспособен к переходу из одного облика в другой. Тогда следует вмешаться в его Кружево и отсечь не использующуюся часть, пока не стало слишком поздно, потому что разрушение изнутри — гораздо опаснее, чем насильственное воздействие извне. Однако следует сознавать и другую опасность: лишённое предписанной от рождения части самого себя, живое существо с большим трудом сохраняет в себе жизнь. Речь идёт в первую очередь о душевном здравии, которое не только неразрывно связано со здравием тела, но и зачастую определяет его, поэтому отсечение безопаснее всего проводить в младенчестве, когда сознание ещё не успело обрести какие-либо чёткие черты...

Наиболее яркий пример невозможности полноценного существования — смешение двух разных родов. Как правило, полукровки рождаются уже мёртвыми, о чём позаботилась сама природа, но законы любят обходить все, кому не лень. И самое интересное, некоторым, действительно, удаётся сие сделать. Так, при связи человеческой особи и оборотня, находящегося в человеческом облике, велика вероятность получения жизнеспособного потомства, обладающего в полной мере качествами обеих сторон...»[11]

Я отодвинул книгу и забрался в кресло поглубже. С ногами. Люблю так поступать, хотя Магрит и ругает меня за то, что порчу обувью обивку.

К себе в комнату не пошёл: и потому, что спать не хотелось, и потому, что тихая ночь располагала к неторопливым и обстоятельным раздумьям. А где думается лучше всего? Правильно, в библиотеке! Вот туда моё разбитое тело и притопало, разбудив мьюра-хранителя и заставив того выдать нетерпеливому читателю требуемую книгу. Впрочем, у меня была ещё одна причина употребить ночные часы на труд разума: утром надлежало дать ответ шадд’а-рафу. На предмет того, намерен ли я попытаться осуществить надежду несчастного отца.

И что удалось почерпнуть из источника знаний? С одной стороны, немало, с другой, подробности дела уж слишком неприглядные.

Мой мудрый наставник, оказывается, не прочь дать волю шаловливым частям своего тела. Не мне его судить за подобные грешки, но, право, можно было быть и осмотрительнее! Если бы шадд и линна занимались... тем, чем они занимались (спариванием назвать — язык не поворачивается, любовью... А была ли там любовь?), в зверином облике, проблем бы не возникло. Ни малейших. Самое большее, что могло получиться, потеря плода, без ущерба для дальнейшего существования. Так нет же, они ухитрились пылать страстью друг к другу в облике человеческом, в итоге породив на свет ущербное дитя, не способное обернуться, потому что его Второе Кружево являет собой непотребное смешение несочетающихся фрагментов. Но даже тогда был шанс исправить ошибку: отсечь ненужные Нити. Почему ОН этого не сделал? Почему ОНА допустила бездействие?

«Неужели, не ясно?...» — тихо спрашивает Мантия.

Не ясно.

«Тяжело отрезать пути к отступлению, когда есть хоть один шанс из тысячи тысяч...»

Шанс? Кто сможет исправить Кружево без изменения сути? А, молчишь... Девочка обречена. Сколько ещё она сможет протянуть? Год? Больше?

«Всё зависит от обстановки, в которой находится дитя: душевное спокойствие продлит жизнь...»

Спокойствие, которого она вольно или невольно будет лишена дома. Чувствую, придётся стать радушным хозяином.

«Только не вздыхай так тяжко: девочка милая, добрая и доверяет тебе...»

Это-то и плохо! С чего она решила мне доверять?

«Ты не оттолкнул её, хоть и заметил неправильность...»

Как я мог её оттолкнуть, если и сам... А, не будем об этом больше, ладно?

«Как пожелаешь...» — согласный кивок.

Скажи лучше другое. Я прикинул возраст... обоих детей. Получается любопытная картинка.

«Например?..»

Если дочери шадд’а-рафа примерно двадцать три года, а сыну — около тридцати пяти, то одна была ещё младенцем, а второй находился в очень юном возрасте, когда...

«Продолжай!..» — Нетерпеливо понукает Мантия, но я не могу двигаться по логической цепочке дальше. Потому, что уже побывал у её окончания, и там моё сердце кольнуло чувство вины.

Старик оставил без отеческой ласки своих малолетних детей, чтобы заниматься чужим, никому не нужным отпрыском. Не всякому под силу такая жертва. А он смог. Наверняка, ни на миг не переставал думать о малышах и тревожиться за них, но не давал мне почувствовать неладное. Щедрый дар, принося который, шадд’а-раф не мог рассчитывать на будущие выгоды. Хотя бы потому, что Путь, предписанный мне к прохождению, мог оборваться раньше срока. И чем я отплатил за бескорыстие и благородство тому, кто всеми силами старался позволить ребёнку побыть ребёнком? Ох...

Стыдно? Ещё как. Самое нелепое: даже прощения попросить не могу. Не за что. Выше по течению времени я не знал того, что знаю сейчас, но поступал так, как считал правильным. Разумеется, иногда «правильность» подменялась детской обидой или яростью, а мой разум не умел отличать одно от другого. И сейчас-то не слишком научился... Знаю, что ответить старику. И отвечу. Но удовлетворит ли его мой ответ?..

Шурх, шурх. Мягкие войлочные тапочки шуршат по натёртому паркету. Плюх! Ладошки упираются в стол, чтобы остановить скольжение. Ребёнок, он и есть ребёнок.

Смотрю в счастливые глаза, переливающиеся золотистыми искорками.

— Хорошо спала, маленькая?

Довольная улыбка служит мне ответом.

— Позавтракала?

Взгляд становится слегка растерянным, потом озаряется внезапной догадкой, и с возгласом: «Я сейчас!» Ирм уносится прочь из библиотеки, чтобы несколько минут спустя вернуться, обеими руками удерживая не столько тяжёлый, сколько неудобный груз, и с забавной сосредоточенной миной на личике стараясь сохранить равновесие.

На полированную столешницу опустился поднос со снедью.

— Вот!

Блинчики? Омлет? Горячие булочки? Я столько не съем. То есть, съем, но рискую при этом маяться животом до обеда.

— Вообще-то, в этой комнате не принимают пищу, — виновато почёсываю шею, а мьюр, выглядывающий из-за книжного шкафа, прямо-таки испепеляет меня взглядом.

— Лайн’А сказала: можно! — Девушка отчаянно закивала головой.

— Ну, если Лайн’А сказала, — как она забавно произносит имя волчицы: «Лаайна’Аа»... — Впрочем, ругать за крошки будут меня, а не её.

— А если dou постарается быть аккуратным? — Голос, раздавшийся за моей спиной, счастлив и тревожен одновременно: такое состояние души свойственно женщинам, носящим в своём чреве будущую жизнь, а Лэни входит в их число. Месяца два уже, если не больше.

— Насорю обязательно, ты же меня знаешь.

— Знаю. Иди, погуляй, малышка: я скоро приду.

Ирм — понятливый ребёнок, и не заставляет два раза намекать на то, что взрослые хотят посекретничать. Уходит. Нет, убегает, весело шурша тапочками. А Лэни начинает расставлять передо мной принесённый завтрак.

Есть что-то странно уютное в женских руках, занятых домашними делами. Что-то спокойное и уверенное, простое и сложное, загадочное и в то же время, не требующее объяснения. Мне нравится смотреть на смуглые пальцы, бережно касающиеся хрупкого фарфора, на блестящие чёрные волосы, заплетённые в косу, на слегка потяжелевшую и ставшую ещё прекраснее фигуру. Если бы я мог хоть раз согреться в тепле лилового взгляда... Нет, не получится. По крайней мере, не сейчас, когда в ласке волчицы нуждаются те, что ещё не могут громогласно заявить о своих желаниях.

— Вы не хотели меня видеть, dou?

— Почему ты так решила?

— Вы смотрите... с сожалением. Я помешала Вашим занятиям?

— Нет. Да и какие занятия? Так, книжку листал.

— Полночи? Должно быть, увлекательное чтение, — Лэни ловко балансирует между ехидством и почтением.

— Кстати, об увлекательности. От кого ждёшь приплод?

Понимаю, что вопрос звучит не слишком вежливо, и пытаюсь смягчить впечатление выражением искреннего интереса на лице, но зря стараюсь: моя собеседница не обижается.

— Почему Вы спрашиваете?

— Приступ рассеянности приутих, и я, наконец-то, понял, почему ты проводишь дни в человеческом облике.

— О, так вот, о чём вы читали... — понимающе улыбается волчица. — Да, он был человеком.

— Был? Ты что, его съела?

— Конечно же, нет, хотя... Он такой аппетитный... И большой.

Большой? Аппетитный? Ой-ой-ой. Не хочется думать, но...

— Я его знаю?

Молчание, сопровождающееся потупленным взглядом.

— Лэни, ответь.

— Разве это так важно?

— Лэни.

Не хочу повышать голос, даже в этой игре.

— Право, я бы не хотела...

— Лэни, я жду.

Пауза, завершившаяся невинным:

— Твой знакомый великан.

Меня хватает только на то, чтобы спросить:

— И когда ты успела?

— Долго ли, умеючи?

Волчица смотрит на меня сквозь полуопущенные ресницы, довольная произведённым эффектом.

Всё-таки, осуществила неизбывную страсть к улучшению породы. Что ж, могу только похвалить. А для заметания следов наверняка воспользовалась своими излюбленными «духами», которые в соответствующей концентрации быстро и надёжно гасят у партнёра память о нескольких последних часах жизни. Вспомнить можно, но только в том случае, если случайные любовники встретятся и окажутся в объятиях друг друга вновь. А повторной близости Смотрительница Внешнего Круга Стражи не практикует. Во избежание сложностей и возникновения взаимных претензий.

Растерянно тру лоб, собираясь с мыслями. И когда беглянки возвращаются домой, требую:

— Чур, если в помёте будет рыженький, возьму себе!

Лэни растерянно распахивает глаза:

— Зачем, dou?

— Как это, зачем? Мне ведь полагается личный слуга, разве нет? А с такой родословной...

— А почему именно рыженького хотите взять?

— Значит, по второму пункту возражений нет?

Лиловый взгляд обиженно темнеет:

— Вы ожидали отказа? Именно от меня?

Ну вот. Доигрался. Подумать только, как легко мне удаётся задеть чувства волчицы! Странное умение я приобрёл. Или же...

Едва удерживаюсь от желания залепить самому себе подзатыльник. Неужели с каждым днём существования я только тупею? Если собеседник горячо реагирует на каждую мою фразу, неважно, шутливую или серьёзную, это означает одно: он открыт. Полностью. И разумом, и сердцем. А в такой ситуации любое неосторожное слово может нанести смертельный удар. Вот и Лэни... Признавая за мной наследственное право призвать на службу оборотня, несказанно огорчилась, когда из нелепой шутки сделала горький вывод: я плохо о ней думаю. На самом деле всё совсем не так, но... Только бы не упустить момент!

— Послушай меня внимательно, Смотрительница. И смотри прямо в глаза! Я знаю: ты не откажешь. И никто другой не откажет, если речь идёт о правах, принадлежащих мне с рождения. Но ещё лучше я знаю, что моя прихоть может обернуться болью. И для меня, и для... моей игрушки. Тем более, если брать её против воли. Поэтому можешь не волноваться: я не собираюсь заводить слуг. Обойдусь своими силами, как обходился до сих пор. А это... Была всего лишь шутка. Я ясно объяснил?

Волчица, всё время монолога старательно выполняющая мой приказ по удержанию взгляда, немного успокоилась: по крайней мере, черты лица вернулись к прежней мягкости. Но я слишком рано радовался, потому что вдохом спустя услышал закономерный вопрос:

— А если вам предложат службу по доброй воле? Вы её примете?

Неприятный поворот беседы. Не люблю темы про «доброе» и «недоброе». Ненавижу.

— Я подумаю.

В ответ на уступку следует настойчивое повторение:

— Но примете?

Щедро поливаю сливочным соусом тонкий, почти прозрачный блинчик и скатываю в трубочку.

— Видишь ли, милая... Отношения «хозяин-слуга» слишком сложны, чтобы устанавливать их, не подумав хотя бы чуть-чуть. Допускаю, кто-то может сойти с ума настолько, что напросится мне в услужение. И если это произойдёт, что ж... Мы будем вместе решать, куда двигаться: назад или вперёд.

— Но ведь можно шагнуть и в сторону, — тихо замечает Лэни.

— Можно. Но опять-таки, по обоюдному согласию. Всё понятно?

— Вполне.

— Ты больше не обижаешься?

— Разве я обижалась?

— А кто только что дул губы?

Кусаю блинчик. Вкусно, фрэлл подери!

— Я вовсе не...

— Хорошо, забудем. Как ты себя чувствуешь?

Она нежно улыбается.

— Замечательно.

— И славно! Присмотришь за Ирм?

— Конечно, dou, Вы могли и не приказывать.

— Вообще-то, я прошу.

Как ни стараюсь говорить небрежно, но волчица улавливает в моих словах лишнюю сухость и сконфуженно опускает взгляд. Правда, ненадолго:

— Вы собираетесь уйти?

— Почему ты так решила?

— Просите присмотреть... Если бы оставались, лишние надзиратели были бы не нужны.

Ну да, конечно. Проговорился. Теперь придётся рассказывать всё, как на духу, иначе Лэни начнёт собственное «расследование», от которого я схлопочу одни только упрёки и неприятности.

— Я хочу встретиться с матерью девочки. Ты не спросишь, зачем?

— Думаю, я знаю.

— Вот как? — Удивлённо сдвигаю брови. — Изложи свою версию.

— Вам нужно получить право на byer-rat[12]. Я угадала?

— Честно говоря, милая, я не ставил перед собой именно такой цели. То есть, ставил, но не собирался достигать, сметая все преграды на пути. Получится, так получится. Не получится, жалеть не буду.

— Вы, возможно, и не будете, но... Она, несомненно, пожалеет, если откажет вам.

Непонимающе ловлю торжественно-серьёзный взгляд:

— Пожалеет? Совершенно необязательно.

— Есть вещи, в которых один не должен отказывать другому. Как женщина не должна отказывать мужчине на брачном ложе. А Вам... Отказывать Вам не только опасно, но и глупо.

— Почему это?

— Вы никогда не просите просто так, из каприза или желания причинить зло. Вы входите в Гобелен, чтобы укрепить истончившиеся Нити самим собой, как же можно заступать вам дорогу? Ведь тогда обрывки ударят по отказавшемуся от помощи. Если мать Ирм не утратила разум, Вы добьётесь того, чего желаете.

* * *

Добьюсь, чего желаю? Ай-вэй, если бы ещё знать, чего именно!

Возможно, линна на время препоручит мне своё дитя. А дальше? Дальше-то что? Как можно собрать два рваных Кружева в одно, если изменения, проводимые извне, не только не приветствуются, но и строжайше запрещены? Задача неразрешима по определению. Я могу лишь обеспечить девочке пребывание в Доме, где о ней будут заботиться и оберегать от волнений. Либо... Оторвать ущербные Кружева. Совсем. И ребёнок останется ребёнком. Навсегда. Нет, тоже не решение. Больше похоже на приговор, причём не ей, а мне: она-то не сможет понять, ни что произошло, ни чего лишилась. Зато я буду понимать и чувствовать за двоих...

Завтрак я так и не доел, чему немало поспособствовал разговор с Лэни, приведший меня в странное состояние духа: хотелось и плакать от отчаяния, и гордо пыжиться. Приятно сознавать, что тебя считают достойным того, чтобы... Нет, просто: достойным. Но сам-то ты понимаешь: это — иллюзия. Туман в смотрящих на тебя глазах. А поскольку любой туман рано или поздно рассеивается, стоит только солнышку взобраться на небо повыше, пройдёт некоторое время, и твоя ничтожность будет ясно видна окружающим. И как тогда себя вести? Убежать? Бросить вызов, отвечая взглядом на взгляд? И в том, и в другом варианте много подводных камней: либо тебя сочтут трусливым слабаком, либо наглым гордецом. А на самом деле ты... Ни то, ни сё.

Миска с булочками была оставлена мьюру, хранителю библиотеки. Если бы кто-то видел, какие мне пришлось приложить усилия, чтобы мохнатый домовик принял скромное подношение! Сначала вообще было заявлено: «Взяток не беру, жалования хватает». Я пустился в объяснения, из которых, как полагал, следовало: булочки — вовсе не взятка, и оставляются без моего внимания с сожалением, просто потому, что в желудок больше не лезет. Тогда мьюр обиделся и изрёк: «Негоже добропорядочному домовому недоедки подъедать». Пришлось идти на второй круг доказательств и оправданий. В результате довольный мьюр утащил угощение в свой закуток, а я, смертельно уставший от препирательств, но выторговавший право являться в библиотеку в любое время суток (разумеется, не с пустыми руками), вернулся к себе в комнату и потратил полчаса на приведение внешнего вида в относительный порядок. Проще говоря, умылся, причесался и переоделся. Нормальные существа занимаются этим до принятия пищи, но ваш покорный слуга давно уже не претендует на «нормальность».

Завершив утренний туалет, я, в ожидании шадд’а-рафа, устроился в холле, на лестнице, прислонившись спиной к перилам, и, чтобы минуты бежали быстрее, перебирал в памяти строки, прочитанные ночью.

Механизм наследования признаков очень интересен, и хоть до «Слияния Основ» мне во время учёбы добраться не посчастливилось, знаний из разряда «вокруг да около» вполне хватило, чтобы разобраться в основных этапах процесса.

Основное и изначальное назначение физической близости состоит в продолжении рода, а спаривание существ разных видов обычно не приносит потомства, потому и происходит крайне редко. Однако если у существ есть что-то общее в строении, результатом их... м-м-м-м, страсти может стать новое существо, объединившее в себе качества своих родителей. В принципе, очень легко установить, появится ли отпрыск у двух особей разных видов: достаточно взглянуть, имеются ли в Кружевах потенциальных родителей одинаковые фрагменты. Если имеются, и, более того, захватывают в себя ряд ключевых Узлов, можно смело браться за дело! Но только в том случае, если Кружево одного проще по структуре, чем Кружево другого. Поэтому очень легко и просто возникает потомство у оборотня и человека, да и вообще, у человека и других человекоподобных рас: схожий каркас основного Кружева. А поскольку у людей нет никаких надстроек над исходным рисунком, появляющийся на свет ребёнок несёт в себе всё, что ему удалось урвать от более «сложного» родителя. Разумеется, отдельные фрагменты теряются: им просто не за что зацепиться. Но какие-то остаются. И при удачном стечении обстоятельств остаётся очень много всего. Ещё играет роль то, кто из родителей принадлежит к какой расе, в каком облике происходило спаривание, в какой фазе была луна и всякая прочая ерунда, на деле ерундой вовсе не являющаяся. Но это относится к слиянию человека и оборотня. А если встречаются два оборотня разных Племён?

Ирм не смогла бы родиться, если бы оба преступивших не были кошками: близкие рисунки изнаночного слоя помогли сформировать ущербное и слабое, но ограниченно жизнеспособное Кружево. Вот только оно, совмещая в себе и разные рисунки, не позволяет девочке обернуться. Просто потому, что конечная цель не определена однозначно. Возможно, при искусственном подавлении Кружева одного из родителей в момент зачатия появлялся шанс на задание процессу нужного направления, но... Время упущено, и вспять уже не вернётся. А я вовсе не бог, чтобы менять правила игры по своему желанию. Чего же хочет от меня старик?..

— Я заставил Вас ждать, dan-nah? — Вежливый и немного тревожный вопрос оторвал меня от размышлений.

Шадд’а-раф стоит рядом с лестницей, терпеливо ожидая, когда я соблаговолю обратить на него внимание. Хорошо ещё, коленями пол не натирает.

— Нет, ты пришёл вовремя.

— Вы следили за временем?

В хрипловатом голосе чувствуется тепло улыбки. Конечно, прекрасно зная мою способность, погружаясь в раздумья, забывать обо всём вокруг, старик не мог удержаться от шутки. Доброй.

— Не следил. Зато оно всегда следит за тем, чтобы встречи происходили именно в назначенный момент, не раньше и не позже. Так зачем делать лишнюю работу? Доверимся тому, кто лучше нас с ней справляется!

Янтарные глаза вспыхивают светлыми искорками.

— Разумный подход. Позволите и мне к нему прибегнуть?

— Ты уже... прибёг, всучив мне своего очередного ребёнка. Я что, так и буду заниматься делами твоей семьи? Не слишком ли много чести?

— Много, — согласно кивает шадд’а-раф. — И я скорблю, что не в моих силах оплатить этот долг.

— Ай, брось! Долги, платежи... Надоело. Будем считать, что я сам, по собственной воле, взял на себя заботу о девочке. На свой страх и риск. Правда, спешу сказать: ничего не обещаю. Не знаю, как и куда двигаться.

— Это неважно, dan-nah. Главное, решиться сделать шаг, а направление... Оно найдётся. Чуть позже.

— Мне бы твою веру, — рассеянно кусаю губу.

— Разве у Вас нет своей?

Вопрос звучит не удивлённо, а укоризненно. Мол, зачем мне ещё одна безделица, если в кошельке звенят сотни других.

— Нет. Я разучился верить. А когда-то умел...

Старик отводит взгляд, заставляя меня снова чувствовать вину. Нет, в этот раз не стану убегать. Пора признаться в своей ошибке. Что бы из этого ни вышло.

— Я сожалею.

— О чём, dan-nah?

— О своём поведении. Нет, не сейчас. Тогда. Я вёл себя...

— Безупречно.

— Безупречно? — Усмешка получается горькой и едкой, как сок одуванчика. — А что значит «безупречно»? То, что меня нельзя упрекнуть в чём бы то ни было? Или то, что мои поступки не вызвали упрёка?

— Вы можете выбрать любой ответ, — спокойно отвечает шадд’а-раф, и в этом спокойствии слышится обречённость приговорённого. К смерти? Нет, к памяти, что куда страшнее.

— А я предоставлю право выбора тебе. Справишься?

— Dan-nah, это...

— Невозможно? Увы. Тогда выслушай то, что я скажу, и не смей перебивать. Вчера я сравнил возраст твоих детей с числом прожитых мной лет и пришёл к любопытному выводу. Оказывается, они были совсем крохами, когда ты оставил их, чтобы возиться с чужим ребёнком. Оставил без своей любви, без ласки, без... да просто без тепла, в котором они нуждались. Не знаю, что заставило тебя так поступить, не буду гадать. Но каковы бы ни были твои мотивы, я не заслуживал того, что получал. Не понимал всей глубины дара и его цены. Для тебя. А потом сделал ещё хуже: упрекнул. Нашёл тень там, где её не было... И с отцом, и с сыном. Мне следовало бы извиниться и перед ним, как ты считаешь?

— Извиниться? Нет, он ещё слишком юн и пытается мчаться, когда следует замедлить шаг. Поэтому и налетает на стены, — старик улыбается, грустно и ласково. — И пусть лучше эти стены будут построены вами, чем кем-либо ещё... Он никак не может решить, какие чувства испытывает: и ненависть, и восхищение, и привязанность — всё смешалось в одном котле, но зелье ещё не вызрело. Должно пройти время. Может быть, много. Может быть, совсем чуть-чуть. Он разберётся в самом себе. Как разобрались вы.

— Я? О нет, я только больше запутался!

— Потому что за последней дверью оказался новый коридор? Так бывает. А за ним окажется ещё один и ещё... Вы не хотите идти дальше?

— Не знаю. Мне кажется, я удаляюсь от чего-то важного.

— Так только кажется: всё самое важное всегда будет с вами. Внутри вас. Поэтому не нужно бояться новых дверей.

— Думаешь? — Изучаю узор паркета. — Сделаю вид, что поверил.

— Я отправил ей Зов. Она придёт. Но не сюда, а в выбранное ей место. Вы согласны?

— Почему бы и нет? Прогуляюсь немножко. Далеко?

— Северный Шем, постоялый двор на тракте Тиеле. Рядом с её Лесом. Это самое удобное место, куда выводят Пласты.

— Хорошо. Как скоро?

— Она узнает, когда вы появитесь, и придёт.

— Надеюсь, без особого опоздания... Хотя дамы любят проверять терпение кавалеров.

Старик пожимает плечами, словно говоря: «Но за это мы их и любим, не правда ли?»

— Что ж, буду собираться в дорогу. Пожелаешь мне удачи?

Янтарные глаза лучатся смехом:

— Удача — всего лишь случайная гостья на нашем Пути, dan-nah. А вот необходимость вечно идёт рядом и учит нас самих совершать чудеса. Без чьей-либо помощи. Так что вам нужнее?

— С этой точки зрения у меня уже всё есть, но... Кое-чего ты всё-таки не сказал.

— Чего же?

— Почему много лет назад ты пренебрёг счастьем своих детей?

Шадд’а-раф смотрит пристально, но чувствуется, скольких сил ему стоит не отводить взгляд.

— Они были зачаты и рождены в любви. У них были тётушки и дядюшки, нежные и заботливые. У них было достаточно тепла, чтобы пережить зиму разлуки со мной. У вас... не было ничего, и ваша зима могла никогда не закончиться, навечно погребая душу под снегом. Можно было пройти мимо. Можно было остаться и развести огонь в очаге. Я сделал свой выбор. Вы полагаете его неправильным?

Он ушёл, не дожидаясь ответа, а я долго ещё сидел, спрятав лицо в сложенных на коленях руках.

Никогда не требуйте ответа, если имеете хоть малейшее представление о том, каким он может быть. И уж тем более, не требуйте отвечать, если результат вашей настойчивости совершенно непредсказуем! Потому что будет больно. Очень. Мало того, что почувствуете себя дураком, так ещё чужие чувства разбередите, а это уже можно счесть издевательством. С вашей стороны.

* * *

Постоялый двор был похож на все дворы мира, но не внешним видом, а духом, ведь приземистый сруб призван в первую очередь сохранять в тепле своих часто меняющихся обитателей, а не услаждать взоры. Зато обещанием уютного отдыха пропитано всё, начиная от заботливо расчищенных дорожек, до прогалин в инее, покрывающем стекла окошек. Должно быть, летом постройки выглядят мрачно и тяжеловесно, но в разгар зимы, укутанные белыми одеялами, кажутся совершенно сказочными. Да и лес вокруг почти волшебен. Только немного страшновато ступать под его полог: на сосновых лапах осели снежные клоки таких размеров, что лично мне хватит удовольствия, если ветер колыхнёт ветки три, не больше.

— Мы зайдём внутрь?

— Мы будем ждать здесь?

Найо. Не отходят от меня ни на шаг. Хорошо, хоть согласились принять облик, более подходящий для путешествия, чем бесконечная смена масок, правда, с их стороны уступка заключалась лишь в зимней одежде, а вот мне нужно держать Обращения под контролем. Я и держу. Когда рядом есть кто-то, кроме нас троих.

— Зайдём, конечно! Не знаю, как вам, а мне на морозе холодно.

Низкая дверь распахнулась без скрипа в петлях, но кряхтя сочленениями досок, и в лицо дохнуло теплом. Эх, хорошо натоплено! Дневного света маловато, но хозяева не поскупились на свечи: можно разглядеть всё, что душе угодно. Два массивных стола, за которыми расселись семеро человек. Наверняка, местные селяне, а не купцы: характерные открытые широкие лица и светлые глаза северян. А сюда зашли погреться, кружку-другую пропустить, да новостями и сплетнями разжиться... Тем лучше: меньше шансов завести ненужные знакомства. Потому что стоит где-нибудь случайно сойтись с представителем торгового племени, он будет преследовать вас всю вашу жизнь. И искренне радоваться встрече, ставя, как правило, своего знакомца в неловкое положение.

— Мир этому дому! — Громко и чуточку торжественно провозглашаю я, пока найо, фыркая и хмыкая, принюхиваются к окружению.

Знаю, им не по нраву тяжёлый воздух, пропитанный дымом и ароматами потеющих тел, но ничего не поделаешь: место назначено, и я на него прибыл.

— И вам мир, добрые путники! — Отвечает на приветствие дюжий мужчина.

Если мой знакомый рыжий великан крупен, но во всех направлениях пропорционально, то хозяин постоялого двора всю свою жизнь раздавался исключительно вширь. Наверное, чтобы не надо было пригибаться под низкими притолоками. И даже не определишь, сколько ему лет: волосы белесые от рождения, лицо изборождено морщинами, но морщинами, если можно так выразиться, трудовыми, а не возрастными. Голос звучный, гулкий. Или кажется таким из-за эха, отброшенного назад потолком? Рубаха и штаны из шерстяного полотна, отороченные мехом сапоги да меховая безрукавка: для помещения вполне достаточно, но сдаётся мне, что точно так он же ходит и по двору. И совсем не мёрзнет.

— Найдётся свободный уголок?

— Отчего ж не найтись... Есть комната. Втроём-то уместитесь?

— Потеснимся, в обиде не будем.

Коридор, узкий не вследствие размеров, задуманных неизвестным мне зодчим, а заставленный кадушками, сундуками и прочими предметами, необходимыми для хранения потребных хозяйству вещей, привёл нас к очередной низкой двери, за которой оказалась очень даже милая комната. Правда, не особенно большая и светлая, но вкусно пахнущая хорошо высушенным сеном. Э-э-э-э-э... А кровать-то одна. Положим, двое на ней уместятся, а где спать третьему? Я, конечно, не собирался задерживаться на ночлег, но день опасно приближается к вечеру, и если линна заставит себя ждать, придётся отправляться домой только поутру, потому что брести в темноте по сугробам до смыкания Пластов будет не самым приятным времяпрепровождением... Ладно, придумаем что-нибудь.

Пока я снимал верхнюю одежду, найо успели не только сделать то же самое, но и совершили несколько игривых кругов по комнате.

— Вот что. Я пойду, погреюсь и что-нибудь кину в рот, а вы... Можете заняться, чем хотите. Только без шалостей! Не хватало мне ещё перед здешними хозяевами краснеть.

— Мы будем осторожными.

— Мы будем послушными.

Да уж. Не верю ни единому слову, и особенно не верю блестящим вишням нахальных глаз. А закрывая за собой дверь, понимаю всю справедливость опасений, потому что слышу:

— Мяв-мяв, мой котик!

— Ур-р-р-р-р-р!

И горестный скрип кровати, принявшей на себя тяжесть двух тел.

В зале наблюдались всё те же лица. При моём появлении неспешный разговор слегка замер, но стоило мне сесть на свободное место и попросить хозяина принести кружку эля, жизнь снова пошла своим чередом. А я даже удостоился чести быть приглашённым к общению.

Один из селян, щеголявший шапкой из сильно полысевшей перед смертью лисы, кашлянул (ему, наверняка, думалось, что вежливо, а вот мне сразу захотелось отсесть подальше, но я мужественно поборол это желание) и поинтересовался:

— Откуда путь держите?

— С Запада, почтенный.

— Далековато, — протянул мужик. — И давно выехали?

Я прикинул расстояние и время, чтобы не попасть впросак:

— Из Виллерима — месяца два.

— Это ж значит, прямо с Праздника?

— С него самого.

— А правда, в тамошней столице в Середину Зимы бочки с вином на площадях ставят? — Продолжал любопытничать селянин. Остальные его товарищи спрашивать о чём-то пока остерегались, но слушали внимательно.

— Правда.

— И всем без платы наливают?

— Без платы, — кивнул я. — Только то вино тяжёлое да мутное, и после него непременно надо опохмелиться, а трактирщики такую цену заламывают, что дешевле трезвенником быть.

— Это точно, — захмыкали и закивали все. Разговор наладился.

— А как на Западе, мирно живут? — Теперь инициативу перехватил тот из селян, у которого нос был мясистее и краснее, чем у других.

— Мирно.

— Войск не собирают?

— А с чего? Вроде с соседями ссор не было. Или с вашей стороны виднее?

— Да нет, мы люди терпеливые, первыми в драку не полезем, — важно заявил мой собеседник.

— Что достойно уважения!

Мы чокнулись кружками, и совсем, можно сказать, породнились.

Выспросив ещё несколько подробностей столичной жизни, порядком уже подвыпившие посетители постоялого двора вернулись к обсуждению местных тем. И одна из них, признаться, показалась мне немного странной. Сухонький старичок пожаловался на осквернение могил:

— Два погоста подчистую раскопали, за третий принялись, да видно их что-то вспугнуло, и бросили.

— Кого вспугнуло?

— А, труповодов этих ненасытных.

— Труповодов?

Я понял, что речь идёт о некромантах, и переспросил скорее от удивления, чем от желания узнать ещё одно определение племени охотников за мёртвыми телами, но старичок посчитал мой вопрос полной неосведомлённостью, потому что охотно пояснил:

— Ну, те, что мертвяков поднимают, да заставляют постыдным делом заниматься!

— Каким таким постыдным?

— А из могилы вылезать да по белому свету шастать, людей пугать — разве ж не постыдно? Их честь по чести похоронили, Серой Госпоже подарки подарили, а они — снова за своё? Самое постыдное! — Праведное негодование заставило старика затрясти бородой.

— Постыдное, дедушка, постыдное... А давно это было-то?

— О прошлом годе. Последний раз весной копали.

— И с тех пор больше на погосты никто не наведывался?

— Я ж говорю, вспугнуло их что-то.

Или кто-то. Занятно. И ясно, почему об этом совсем не было слышно: глубинка, да ещё на Севере, куда редко кто забредает, а караваны ходят всего два раза в год: по устоявшемуся санному пути, и в разгар лета. Впрочем, совершенно необязательно это были некроманты: захоронения могли и воришки в поисках поживы разрыть, и звери подкопать. Да и не установить точно принадлежность осквернителя к магическому искусству, если прямо на погосте не совершалось наложение заклинаний. А насколько могу судить, труповоды очень осторожны и не станут лишний раз кричать о своём промысле на всю округу, так что... Не имеет смысла расспрашивать дальше: либо нужен прямой очевидец, либо тот, кто пошёл по следам, да куда-нибудь вышел.

Дедуля не заметил ослабления интереса с моей стороны и продолжил трещать о мертвяках и их проделках, щедро сдабривая правду вымыслом: минуте на пятой замысловатого рассказа я совершенно перестал следить за нитью повествования, лишь изредка поддакивая и кивая. К счастью, нашлось средство, которое легко осушило источник красноречия моего соседа: прямо перед нами на стол водрузилось блюдо с запечённой в тесте рыбой. От кушанья исходили такие ароматы, что старичок мигом забыл обо мне и расплылся в довольной улыбке:

— Ай, госпожа Ниили, ай золотые ручки! Всё-то балуете нас, грешных!

— Мне в том труда нет, Оле, я от того радость получаю.

Женщина, принёсшая рыбу, была немолода, но только спустя несколько вдохов, собрав ощущения воедино, я понял, почему она показалась мне гораздо старше, чем выглядела.

Упругая кожа с тонким рисунком морщинок, бесцветные волосы, косами уложенные вокруг головы, блекло-голубые глаза, прячущие на своём дне счастье просто жить, и статная фигура могли принадлежать особе не старше сорока, но под этим пластом прятался другой, говорящий: не только не сорок, а дважды или трижды по сорок лет, если не больше, прожила на свете улыбчивая хозяйка. На меня смотрела линна. Смотрела оценивающе и чуть расстроенно, словно её ожидания не оправдались.

Я хотел было спросить, не она ли мать Ирм, но вовремя остановился. Нет, не она: не могла женщина с таким мудрым взглядом совершить опасную глупость. Она не позволила бы шадд’а-рафу украсть свой разум. Хотя бы потому, что у неё этот самый разум присутствует и, похоже, в больших количествах.

— Это ты просил встречи?

— Да, почтенная.

— Тогда поторопись: тебя уже ждут.

* * *

И правда, ждут: невысокая крепенькая девица, веснушчатая и рыжая, непоседливая, как огонь. С того момента, как я переступил порог комнаты, прикрыл дверь и сделал пару шагов навстречу гостье, она успела почесать нос, потеребить косички, одёрнуть меховую курточку, присесть на лавку, снова вскочить и замереть, наконец, на одном месте, так и не придя к решению, как меня встречать.

Найо, проникновенно-серьёзные, расположились по обе стороны от девицы, всем своим видом показывая, что не позволят ей ничего лишнего в отношении меня. Надо сказать, присутствие охранников линну расстроило: она недовольно сморщилась и первым делом заявила мне:

— А этих зачем с собой притащил?

— Во-первых, не притащил, а привёл. А во-вторых, они сами решают, куда и за кем им следовать. Лучше скажи, ты — та, кого я хотел видеть?

— А сам не можешь определить? — Ехидно спросила девица.

— Наверное, могу, но не считаю это вежливым. Итак?

В самом деле, могу: для этого достаточно погрузиться на Третий Уровень Зрения и сравнить рисунки Кружев. А можно и не заходить так далеко, остановившись на Втором[13].

— Меня прислали взглянуть на тебя.

М-да? Значит, личным свиданием я не удостоен. Почему бы это?

— Взглянула?

— Угук.

— И каковы будут твои дальнейшие действия?

— Ты хочешь поговорить с Ивари, — заявила линна. — Верно?

— Если мать Ирм зовут именно так, то да.

— Так зовут, так... — недовольное бурчание. — Только она к тебе из Леса не выйдет. Ей линн’д-ари[14] запретила.

— Значит, мне нужно пойти к ней.

— По-о-о-о-ойти? — Насмешливо тянет девица. — А кто сказал, что тебе позволят?

— Не позволят? Почему?

— Линн’д-ари не пустит под полог Леса Разрушителя.

Вот как? Быстро же разносятся слухи по земле: последняя кошка уже про меня знает. Ну как так можно жить? Нигде не найти покоя.

— Чем же я заслужил отказ?

— А то сам не догадываешься! Всем известно, что убиваешь одним прикосновением... если не сдержишься.

— Не совсем так, дорогуша. И потом, я умею сдерживаться.

— Да неужели? — Тёмно-голубые глаза недоверчиво сузились. — А линн’д-ари в это не верится!

— Это её трудности. Мне нужно поговорить с Ивари, и я поговорю с ней.

— По трупам пойдёшь?

— Постараюсь найти другой путь, если позволишь.

— Ну... Есть, вообще-то, способ. Только ты не согласишься, — равнодушно брошенная фраза.

— Какой способ?

— Да не согласишься, о чём тут говорить!

— Сначала я должен узнать, на что не соглашусь. Или это тайна?

Линна делает справедливый вывод:

— Раз спрашиваешь, а сам не знаешь, тайна.

— Будем топтаться на месте или двинемся дальше?

Не скажу, что мне стало любопытно, но никогда не мешает узнать о себе что-то новое, верно? Особенно, касающееся безопасности. И моей, и всех остальных.

— Линн’д-ари говорит, что можно тебя стреножить, — неохотно начинает рассказывать девица. — Ну, сделать так, чтобы ты вокруг себя смерть не плескал.

— И как именно «стреножить»?

— Вот они знают, — кивок в сторону найо. — Взять иголки и в спину воткнуть.

Иголки? В спину? Ну-ка, драгоценная, пролей свет на бездну моего незнания!

«Что ты всё с чепухой ко мне пристаёшь, а? Отвлёк от такого милого зрелища!..» — сокрушается Мантия.

Зрелища, значит? Что и как в меня надо воткнуть, говори!

«Ты же всё слышал... Иголки... В спину...»

И что изменится?

«Блоки, поставленные в определённых Узлах Кружева, меняют направление потоков Силы, задавая противоположную полярность...» — нудное ворчание не объясняет ровным счётом ничего.

Какой Силы? Какого Кружева? У меня ничего этого нет.

«Положим, Кружево есть, только... наоборот... И течёт по нему не Сила, а Пустота — её отражение в Зеркале... А все остальные правила действуют точно так же... И если воздействовать на твои Узлы материально, произойдут изменения и на прочих уровнях... Понятно?...»

Хм. Допустим. Значит, если воткнуть иглы... Кстати, в какие именно места?

«Между позвонками...»

По всей длине?!

«Почти...» — довольная ухмылка.

Это поможет запереть Пустоту внутри?

«Да... Но не обольщайся: на тебя магия действовать по-прежнему не будет...»

Почему?

«Потому что в данном случае меняется только взаимодействие с Силой... Если вектор её приложения будет направлен в твою сторону, он, добравшись до твоего личного Периметра, сложится с векторами внутри тебя и поглотится ими с изменением значения... А вот направлять Пустоту вовне себя ты не сможешь...»

Любопытно. Почему мне об этом никто раньше не рассказывал?

«Чтобы не захламлять твою голову лишними глупостями...»

Хорошо. Другой вопрос: почему это не применили ко мне вместо «алмазной росы» или вместе с ней? Ведь тогда...

«Не оскорбляй даму своим невниманием!...» — буркнула Мантия, обрывая разговор.

Даму? Ах, да.

Линна стояла, скрестив руки на груди и постукивая пальцами. Ожидает моё решение? Действительно, надо решать. Хоть что-то. Но возвращаться с пустыми руками... Зачем вообще тогда всё затевал?

Я обратился к найо:

— У вас есть нужные иглы?

— Сколько хотите.

— Всегда с собой.

— Вы знаете, как и что нужно делать?

— Лучше всех.

— Твёрже всех.

— Сколько это займёт времени?

— Полчаса, — дружный ответ.

— Ты подождёшь столько? А потом отведёшь меня к Ивари?

Девица хлопает губами, но кивает.

— Хорошо.

Оголяю спину. Сразу становится зябко, но за указанное время сильно замёрзнуть не успею. В руках одного из найо вижу продолговатый футляр, в котором... Бр-р-р-р-р! Матово и масляно мерцают иглы. А длинные-то какие: по-моему, насквозь проткнуть можно. И позвоночник, и меня. Всего.

— Мне нужно лечь или можно остаться стоять?

— Это не имеет значения.

— Это не окажет влияния.

— Тогда приступайте!

— Будет больно.

— Будет страшно.

— Начинайте! Чем раньше появится боль, тем быстрее я к ней привыкну... Ну же!

Один найо стискивает пальцы на моих локтях, крепко прижимая руки к бокам, второй заходит за спину. Когда остриё иглы касается кожи, зажмуриваюсь: почему-то легче переносить неприятные ощущения, когда не видишь, как и по чьей вине они возникают. Сейчас последует первый укол и...

— Остановитесь!

Даже не крик, а всхлип. Отчаянный. Испуганный. Жалобный.

Распахиваю глаза, встречаясь взглядом с линной.

— Я что-то делаю не так?

— Не надо!

— Чего не надо?

Она падает на колени и обхватывает руками мои ноги, отталкивая найо в сторону.

— Не надо...

— Прости, милая, но я совершенно ничего не понимаю. Ты сказала, это единственный способ, который позволит мне встретиться с Ивари. И поверь, мне очень нужно с ней встретиться... Почему же теперь передумала?

— Не надо ни с кем встречаться... — залитое слезами лицо.

— Вот что, сначала встань, — наклоняюсь, подхватывая линну под мышки, и поднимаю на ноги. — А теперь объяснись.

— Не надо... встречаться... простите меня, dan-nah... я не поверила ему... а он ведь сказал: ты сама всё поймёшь... сама увидишь...

Запутавшись в сбивчивой речи девицы, качаю головой:

— Пожалуйста, по порядку! Почему не надо встречаться?

— Потому что... Я — Ивари.

Так. Можно было догадаться. Идём дальше:

— Почему ты назвала меня «dan-nah» и за что просишь прощения?

— Я хотела заставить вас сделать такое ужасное...

— Не особенно.

— Это очень плохо, я знаю, мне бабушка рассказывала.

Интересная бабушка. Надо бы с ней познакомиться.

— Так почему «dan-nah»?

— Потому что ОН так вас называет, — бесхитростный ответ, в котором слово «он» звучит с такой нежностью и восторгом, что сразу ставит всё на свои места.

— И что же именно «он» сказал, а ты не поверила?

— Он сказал, что вы — истинный dan-nah и никогда не помните о себе.

Не помню? Скорее, ни на минуту не забываю... Старик слишком высокого мнения о своём незадачливом воспитаннике. Всё, что я совершаю, жуткие глупости. Единственная радость состоит в том, что они бьют прежде и сильнее всего по мне, а не по кому-то другому. Как волна, наталкиваясь на волнорез, продолжает свой путь лишь осколками прежней мощи... Но я устал спорить:

— Пусть будет так. Ты знаешь, зачем я пришёл?

— Да. И что скажешь?

— Для меня будет великой честью, если Вы примете на себя заботу о нашей малышке.

— А если отбросить этикет? Если доверить словам то, что прячется здесь? — Я коснулся груди линны.

Зимняя синева глаз снова подёрнулась дымкой слёз:

— Позаботьтесь о ней, dan-nah... Мы — не смогли.

— Ты любишь его?

Молчание и взгляд, не требующий дальнейшего уточнения.

— Вы понимали, что не можете быть вместе?

Робкий кивок.

— Но всё же не удержались... Ох, ну что с вами делать? Скажи хоть, вам было хорошо?

Невинно опущенные ресницы и румянец во все щёки.

— Понятно. Не могу ничего обещать, кроме того, что буду искать решение. Найдётся оно или нет, неизвестно. Так что, чур: не обижаться! — Смахиваю пальцем очередную слезинку, задумавшую скатиться по веснушчатой щеке.

* * *

Выставив за дверь обоих найо и совершенно потерявшуюся между счастьем и чувством вины линну, я, наконец-то, получил возможность одеться и отдышаться. А также поболтать. С той, которая обожает уходить от разговора всеми правдами и неправдами.

Так почему это способ не применили мои родственники?

«Мог бы и сам понять...»

Например? Требовалось моё согласие? Оно у них было. Что ещё?

«Ты никогда не поумнеешь настолько, чтобы сразу находить нужный смысл в ворохе фактов...» — огорчённо замечает Мантия.

Да, не поумнею! А ты у меня на что? Ну-ка, рассказывай!

«Из чего сделаны иглы, которые должны были в тебя воткнуться?..»

Из...

Я вспомнил матовое мерцание, очень знакомое и очень похожее на...

«Лунное серебро»?

«Именно!... А поскольку после свидания с Зеркалом в твоё тело попала этого серебра целая уйма, да не просто попала, а осталась в нём жить, совершенно бессмысленно и глупо тыкать туда же новые «слёзы Ка-Йи»: они попросту будут впитаны тем, кто живёт в твоей крови...»

А если бы его не было? Что было бы тогда? Они тоже растворились бы?

«Ворвавшиеся в кровь в другом настроении и без приглашения, они исчезли бы, но... Не сразу... Принеся достаточно страданий и вреда...»

Вреда?

«Когда ты не можешь выпускать Пустоту в мир, необходимо её подкармливать, и очень часто... В противном случае, она начнёт пожирать тебя самого...»

Милая перспектива. Но... Почему ты сразу не сказала, что иглы мне не страшны?

«Чтобы было принято независимое решение...»

Поганка! Если бы я заранее знал...

«И что бы ты сделал?..» — искреннее любопытство. — «Обманул бы бедную девушку?..»

Никого бы я не обманул!

«Да-а-а?... А разве не обман — сделать вид, что подчиняешься обстоятельствам, когда на самом деле они подчинены тебе?..»

Тьфу на тебя!

Мантия, конечно, права: обладая всей полнотой знаний, я поступил бы нечестно, соглашаясь на предложенные линной действия. И перед ней нечестно, и перед собой... стыдно. А когда мне стыдно, я ищу способ отвлечься от неприятных мыслей. Например, выпить и закусить. Наверное, пока я отсутствовал, всю рыбу уже съели. Точно, съели. Конечно, проверю, но...

Так и есть, столы девственно пусты. Ни рыбы, ни селян, ни других следов их пребывания. Разошлись по домам? Верно, дело-то идёт к вечеру. Только у большого камина в зале сидит старая линна и что-то перебирает ловкими пальцами. Прядёт... Шерсть? И необыкновенно красивую: пушистую, бело-золотистую и такую лёгкую, что я едва почувствовал её вес на своей ладони, когда, с разрешения хозяйки, взял в руки несколько нитей.

— Что, нравится?

— Замечательная пряжа! А как она будет смотреться в узоре...

В голову пришла мысль о том, что весной мне надо побывать у наречённой «дочери», а являться с пустыми руками — невежливо.

Голубые глаза ласково прищурились:

— Умеешь вязать?

— Немного. И я бы приобрёл у Вас такую шерсть, но...

— Но?

— Она ведь не продаётся, верно?

Теперь улыбнулись и губы.

— Верно.

Конечно, не продаётся! Пух, вычесанный из подшёрстка оборотней-кошек — да ему просто нет цены.

— Но я могу его обменять.

— На что?

— От дороги к югу, в трёх сотнях шагов есть большой куст огнянки. Принеси мне ветку с ягодами, там поглядим.

— Всего лишь ветку?

— А больше не надо.

Больше, и в самом деле, не потребовалось. Только принёс я не ветку, а горсть ягодок, которые подобрал под кустом, потому что... Знаю, прозвучит глупо, но куст огнянки, усыпанный алмазной пылью инея, выглядел произведением искусства, а когда алое закатное солнце полыхнуло на глянцевых боках грозди ягод, каким-то чудом уцелевшей на тонкой ветке, я понял, что не смогу её сломать. И потому, что обломанные ветки у огнянки не отрастают вновь, и потому, что... Это просто было красиво. Как красивы полевые цветы, но до тех пор, пока не сорвёшь их и не принесёшь в дом, где они быстро поникают головками и теряют своё очарование.

Примерно то же самое я и сказал линне. Она выслушала, внимательно и задумчиво, потом кивнула и пригласила:

— Идём, нагрею тебе медовухи: она с огнянкой чудно хороша получается!

— Я принёс ягоды... для этого?

— А для чего же ещё? Я лишь хотела узнать, как ты поступишь.

— А как я должен был поступить?

— Тебе виднее.

— А если бы я принёс целую ветку? Это было бы правильно?

— Наверное, — она беспечно улыбнулась. — Но ты поступил иначе. По-своему. Не так, как предложено. А значит, внучка отдала своё дитя в надёжные руки.

— Внучка? Вы говорите об Ивари?

— Маленькая глупая девочка, попавшая в сети любви... Мне немножко её жаль, но ещё больше я за неё рада, потому что тепло в сердце — лучшая награда, которую можно получить от мира.

— Даже, если любовь безответна?

— Даже так. Потому что, когда любишь, начинаешь видеть всё иначе.

— Сквозь туман?

— Сквозь кружевную занавесь, которая и сама по себе прекрасна, и прячет за собой настоящие чудеса... Ну, хватит воздух словами гонять! Идём, угощу!

— Чем? Рыбы-то не осталось...

— Ты об этом? Ай, не жалей, я тебе солёной дам: пальчики оближешь!..

Есть много разных способов достижения желаемого результата, в частности, выяснения подробностей об интересующей вас персоне. Один из самых простых — вопрошение, то есть, попытка получить ответы на ряд прямых вопросов. Но иногда нагляднее и эффективнее другой путь: поставить задачу и предложить несколько способов её решения, а уж выбор того или иного способа ясно охарактеризует испытуемый объект. Так и поступила со мной старая линна. Попросила об услуге, сразу же подсказывая, как оная должна быть выполнена. Подталкивая к очевидному решению. Проще всего было сломать пресловутую ветку, тем самым давая понять: не остановлюсь ни перед чем, если уж цель ясна и достижима. Точнее, кажется достижимой... Я же поступил наоборот. Довольствовался тем, что имелось. Тем, изъятие чего не смогло бы оказать существенное влияние на окружающий мир. Был ли мой поступок предсказуемым? Возможно. Ожидаемым? Это осталось на совести старой линны.

Одна из её прабабок знала, кто такой Разрушитель. Возможно, какое-то время шла рядом с ним и осталась жива, хотя должна была погибнуть. Что ж, остаётся только порадоваться за неё и за её потомков, унаследовавших важные знания. Но во всей этой истории есть ещё что-то, не дающее мне покоя. Что-то, мешающее плотно закрыть дверь этой комнаты в кладовых Памяти.

* * *

Пуховая нитка так нежно скользила по коже, что временами казалось: вязаное полотно возникает прямо из воздуха. Невесомое, тонкое, но в нём будет не холодно в самый лютый мороз и не жарко под палящим солнцем. Хороший подарок. Я долго думал, в какую форму его облечь, и в конце концов решил, что свяжу просто покрывало: когда родится маленький эльф, Кайа будет укрывать его, а потом и сама сможет носить. В качестве шали.

— Хотелось бы поучаствовать, — наигранно равнодушно сообщила Тилирит, жадными глазами глядя на золотистое кружево, и я вздрогнул.

Никак не могу привыкнуть к тётушкиной манере появляться в самый неподходящий момент и совершенно незаметно. Хорошо ещё, Ирм уже третий день подряд занимается подарками от мамы и прабабушки и вовлекла в свои забавы Лэни: хоть эти две особы женского пола не возникают без предупреждения.

— В чём?

— Нитки ведь ещё останутся?

С сомнением оглядываю мотки, разложенные во всех доступных местах:

— Трудно сказать.

— Останутся, останутся! И я была бы не прочь получить к Летнему Балу что-нибудь эдакое...

Пальцы тётушки описывают в воздухе замысловатую кривую.

— А конкретнее?

— На твоё усмотрение.

Задумываюсь.

— Может быть, может быть. Но в свою очередь, тоже хочу кое-что получить.

Лицо Тилирит выражает крайнюю заинтересованность:

— И что же?

— Ответы.

— А планируется много?

— Кого?

— Вопросов.

— Всего один.

— Задавай.

Я отложил вязание в сторону, чтобы не отвлекаться, и спросил:

— Откуда взялась идея с иголками в позвоночнике?

Тётушка отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. Прошлась по комнате. Прислушалась к сопению найо под кроватью и сквозь зубы процедила:

— Брысь отсюда!

Оборотни, сегодня избравшие облик то ли лисиц, то ли енотов, кубарем выкатились за дверь.

Последовала ещё одна долгая пауза, которую прервал я, вежливо осведомившись:

— Больше нам никто не мешает?

Зелень глаз потемнела:

— Никто. Кроме нас самих.

— Я слушаю.

— Ты предполагаешь, откуда. Верно?

— Предполагаю. Но хочу услышать истину из твоих уст.

Тилирит подошла к креслу, на котором я сидел, и, уперевшись ладонями в подлокотники, склонилась надо мной.

— Почему?

Если бы её дыхание могло замораживать, я бы стал ледышкой в мгновение ока.

— Не люблю делать выводы на основании догадок и слухов.

— Вот как? А если то, что я скажу, тебя не обрадует?

— Переживу.

— Что решил ты сам?

Я смотрел на тётушку снизу вверх, чувствуя себя ребёнком, одновременно обиженным и провинившимся.

— Вы всегда проверяете теорию практикой. Значит, на ком-то идея была опробована. Сколько их было, таких, как я?

— Достаточно для глубокого изучения.

Слово «глубокого», произнесённое Тилирит с плохо скрываемым отвращением, заставило меня содрогнуться.

— И... как это происходило?

— Лишний вопрос.

— Они... они ведь должны были прожить сколько-то лет прежде, чем достигнуть нужного состояния?

— Разумеется, — сухое подтверждение.

— И до какого возраста?

— Самое большее, семь лет.

— Невозможно! Это слишком мало! Я в семь лет только-только начинал...

— Ты рос в других условиях. Процесс Слияния можно... ускорять. Подвергая объект определённым воздействиям.

— Говори уж прямо: пыткам?

Она не ответила. Выпрямилась и зябко поёжилась.

— Угадал?

— Не надо было спрашивать.

— Это... ужасно.

— Это было необходимо. Иногда приходится жертвовать малым для достижения большого.

— Хочешь оправдаться?

— Просто поясняю. Лично мне оправдываться не в чем и не перед кем.

— Ты не принимала участие?

— Нет.

— А кто принимал?

— Это уже не важно.

— Хорошо, тогда скажи, кто придумал этим заняться? Кто стоял за всем этим?

Я готов был понять и принять любой внятный ответ, но Тилирит молчала. Молчала так долго и скорбно, что вывела меня из равновесия: я вскочил на ноги и вцепился пальцами в тонкие плечи под чёрным бархатом платья:

— Кто?!

— Я же сказала, не важно.

— Я хочу знать!

— Не настаивай.

— Я должен знать! Говори!

Тётушка сморщилась от боли, но взгляд остался печальным и сожалеющим. Наверное, именно это и заставило меня убрать руки: осознание того, что её терпения хватит на гораздо большее время, чем моей ярости.

— Скажи, иначе...

— Что «иначе»?

— Я узнаю сам, доставив беспокойство всем, кого смогу достать. И они будут недовольны твоим упорством.

Тихий смешок.

— Да, кровь не водица...

— Что ты имеешь в виду?

— Если от матери ты взял упрямство, то от отца — способность мгновенно воспламеняться. И быстро гаснуть, но не переставать тлеть... Я скажу. Но предупреждаю: ты не обрадуешься.

Она снова сделала паузу, словно спрашивая у самой себя, стоит ли посвящать меня в тайны прошлого. И всё же ответила:

— Исследования проводила Элрит.

— Моя мать?

— Я предупреждала, — почему-то виновато качнула головой тётушка.

Моя мать... Пытала беззащитных и беспомощных детей? Пресветлая Владычица! Да как такое возможно? И что мне теперь о ней думать? Что чувствовать? Как разговаривать с Мантией?

Я решу. Но для принятия решения необходимо... Как обычно говорят? «Чистота эксперимента»?

— Ты... умеешь ЭТО делать?

— Что?

— С иглами... и всё такое?

— Умею. Мы все этому учились. На случай беды.

Беды... На мой случай, то есть. Предусмотрительно.

— У тебя есть всё необходимое?

Тилирит подозрительно сузила глаза.

— Зачем?

— Я хочу испытать на себе.

— Не глупи, Джерон! Это совершенно не нужно!

— Нужно. Мне.

— Но для чего?

— Пока не знаю. Но если не почувствую, каково это, не смогу двигаться дальше.

— Плохая идея. И потом, она не имеет смысла, ведь сразу же по введению металл будет...

— Уничтожен? Нет. Я попрошу зверька не торопиться.

— Джерон... — в зелёных глазах метались тревожные молнии. — Твоя сестра будет недовольна.

— Пусть. Я давно уже стал совершеннолетним. И она признала за мной право поступать, как мне вздумается.

— Ты совершаешь...

— Ошибку? О нет, сейчас я как никогда уверен, что поступаю правильно.

— Не хочешь подумать? Ещё раз?

— У меня будет на это время. После того, как ты закончишь свою работу.

Тётушка поджала губу.

— Хорошо. Снимай рубашку и ложись.

По щелчку пальцев в комнате появился один из найо с уже знакомым мне футляром. Я выполнил указание Тилирит и лёг, уткнувшись носом в одеяло, но сначала попросил существо, живущее внутри меня: «Подожди немного, не трогай иглы. Они станут частью твоего тела, обещаю, но мне нужно время... Я скажу, когда пора, хорошо?» И вспухший под кожей посередине ладони бугорок согласно дрогнул.

— Всё, что я могу сделать, это снять поверхностную боль, но остальное ты будешь чувствовать, — сообщила тётушка, быстро надавливая пальцами на точки где-то под лопатками и в области поясницы.

И я чувствовал. Как каждая игла вворачивалась в позвоночник. Медленно. Методично. С равным усилием от начала и до конца. И переставала быть иглой, превращаясь в скользкого червяка, кольцом скрутившегося между позвонками. Это было омерзительно даже без боли. А с болью, наверное, и вовсе невыносимо.

Последняя игла нашла своё место примерно посередине шеи, но я откуда-то знал: это не всё. Не может быть всем.

— А что произойдёт, если добавить и основание черепа?

«Нет! Не проси об этом!...» — истошный вопль почти оглушил.

— Ты потеряешь возможность общения с...

— С Мантией?

— Да.

— Тогда что же ты остановилась на полпути? Заканчивай!

— Ты уверен?

— Больше, чем прежде.

«НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ!...»

Крик оборвался, и наступила тишина.

* * *

Наверное, это была наивная, нелепая, детская месть. Частично. А ещё мне нужно было отвлечься. Да, именно отвлечься, как бы странно сие заявление ни звучало. Побыть наедине с самим собой и своими, только своими мыслями.

Мантия — необычайно полезная вещь. Крайне необходимая и абсолютно бесценная. Есть только одно «НО»: она делит со мной каждый миг существования. Она знает, что я чувствую, о чём думаю, направляет мои действия и выполняет мои просьбы. Да, именно просьбы: не уверен, что когда-нибудь смогу ей приказать. Хотя бы потому, что приказывать собственной матери — неловко и невежливо. Даже её тени...

Я должен был догадаться раньше. Мои родственники слишком много обо мне знали. С самого начала. Моё рождение не могло быть всего лишь третьим по счёту. Но мне и в голову не приходило, сколько таких «рождений» затерялось в веках.

Могу предположить не один десяток. Может быть, сотни полторы. И не нужно спрашивать ни Танарит, ни кого-то ещё, чтобы понять, каким именно образом драконы выращивали бесчисленных Разрушителей. Разумеется, не в своём чреве, иначе вымерли бы до начала Долгой Войны. Скорее всего, в качестве «матерей» брали найо: недаром, их почти не осталось на свете... Можно извлечь зародыш из чрева и поместить в другое место. До созревания. Об этом мне рассказывали. Вероятно, требовались долгие и мучительные изменения, чтобы подготовить найо к вынашиванию дракона, пусть и неполноценного. Но настоящие муки предстояли впереди. До самого момента родов, непременно заканчивающихся гибелью роженицы. А потом... Потом появившееся на свет чудовище начинали выращивать.

Пожалуй, не стоит подбирать другое слово: они не росли, они... существовали. Пока в них была необходимость. Или пока не умирали от «подробного изучения». Больная фантазия могла бы нарисовать бесконечное множество картин, иллюстрирующих процесс познания темы: «Что такое Разрушитель и как с ним бороться», и свела бы меня с ума, но... Я принял необходимые меры. Нырнул в омут реальной боли прежде, чем начал придумывать, какой она могла бы быть. Очень действенный метод, кстати: одно дело — напрягать воображение, и совсем другое — воспринимать то, что происходит с тобой наяву.

Впрочем, буду честен: особенной боли не испытывал. Некоторая неловкость движений, сведённые судорогой мышцы спины, тяжесть в области затылка — не самые страшные гости. Почти никакие. Да и всё прочее... В конце концов, я столько раз набрасывал на себя Вуаль, что почти привык к миру, припорошенному пеплом. Детям было труднее. Оказаться насильно и болезненно оторванными от привычных ощущений, без объяснений, без извинений, только потому, что взрослые вокруг желали разрезать их на кусочки и посмотреть, что находится внутри? Правда, возникает вопрос: а было ли у них какое-либо мироощущение вообще? Что можно узнать и понять за несколько лет существования, обречённого оборваться не в срок?

Их ничему не учили. Зачем? Нужно было только вынудить юный организм как можно быстрее близко познакомиться с Пустотой.

Их чувствами и желаниями никогда не интересовались. Потому что у материала для опытов не предполагается чувств.

Они рождались, жили и умирали в непонятных самим себе муках. Умирали для того, чтобы я... жил.

Мне трудно любить и ненавидеть. И тех детей, и тех взрослых. Но я всегда буду помнить о них.

Помнить. Это сложнее всего, ибо память не расставляет оценки, а просто хранит. Злое и доброе, тёмное и светлое, горькое и радостное. Оценки мы даём прошлому сами. Хотели бы избежать этого, но не можем. И вся беда состоит в том, что каждое новое воскрешение в памяти давно прошедших событий видится с новой точки зрения. Потому с течением времени мы запутываемся в собственных взглядах. А ведь можно поступить проще и мудрее: не стремиться обвинять и оправдывать.

Да и кого я могу обвинить? Свою мать? А в чём? В том, что она прилагала все усилия, чтобы помочь своему роду выжить? Это заслуживает уважения. К тому же, её поступки — и подвиги, и преступления — позволили возникнуть мне. И не только возникнуть, но и добраться до определённой цели. Да, поставленной не мной. Но я не жалею.

Элрит... Ты была упряма и настойчива. Ты всегда поступала правильно. Я не имею права обвинять тебя, потому что знаю, как это тяжело — двигаться в правильном направлении. Ведь оно всегда полосует беззащитную душу незаживающими ранами... Я дрожу, думая о том, что ты могла проделывать с детьми, но понимаю: это было необходимо. И ты, и они выполнили свой долг. Но цена его была разной.

Разрушители умирали и рождались вновь, неся в себе память и опыт прежних воплощений. Ты умерла навсегда. Оставив своё отражение мне в подарок. Нет, в дар. Любила ли ты своего ребёнка? Наверное, да, иначе бы не потратила себя без остатка. Была ли в твоих действиях толика эгоизма? Конечно. Ты хотела быть уверенной в том, что всё прошло, как полагается. Как планировалось. Как было просчитано и предсказано. Возможно, ты смогла в этом убедиться. Надеюсь, что смогла.

Почему мне не рассказали всю предысторию? Ведь чувство вины — самая надёжная привязь. Правда, существенно ограничивающая свободу разума... Да, наверное, дело именно в этом: я должен был принять независимое решение, не скованное обузой подробных и всесторонних, а значит, излишних знаний. Когда знаешь слишком много, очень часто не можешь реагировать на происходящее быстро и единственно верным способом. Поэтому не следует стремиться узнать сразу всё и обо всём: попросту захлебнётесь в океане фактов и фактиков, имеющих место быть. Если требуется войти в комнату, какие сведения необходимы? Где находится дверь, в какую сторону открывается, есть ли ручка и заперта ли дверь на замок. А из какого дерева выпилены составляющие её доски, каковы их длина, ширина и толщина, как плотно они соединены друг с другом — к чему всё это? Совершенно ни к чему. Если не собираетесь ломать, конечно.

* * *

— Не наскучило?

Белые вихры волос. Старые глаза на молодом лице. Бокал тёмного вина в жёстко сжатых пальцах. Отец.

Не слишком ли позднее время для визитов? За окном стемнело, и я уже почти целый час смотрю на дрожащий огонёк свечи. Говорят, созерцание пламени помогает успокоить мысли и расслабить тело, но мне нет нужды ни в том, ни в другом: просто в обществе свечи чувствую себя не таким одиноким.

— Что?

— Издеваться над собой.

— Я не издеваюсь, я пытаюсь понять.

— Пытаешься? — Он катает слово на языке. Туда, обратно. С видимым сомнением. — Ты выбрал не совсем точное определение своих действий. Не пытаешься, а пытаешь. Почувствовал разницу?

— Она есть?

— Должна быть, — категоричное утверждение.

— Пусть будет, если должна.

У меня нет ни сил, ни желания спорить. Особенно с тем, кого вижу третий раз в жизни.

— Заканчивай свои опыты.

Что я слышу? Он... просит?

— Зачем?

— Они ни к чему не приведут.

— Уже привели.

Тёмно-синий взгляд изображает вежливый интерес:

— И к чему же?

— Я кое-что понял.

— Поделишься находкой со мной?

— Почему бы и нет? Подеюсь.

— И что ты понял?

— Нет смысла определять меру добра и зла для других: у каждого она своя. Только не надо об этом забывать и не надо спешить выносить приговор, потому что твоя голова тоже лежит на плахе. Чужой.

Отец посмотрел на огонь свечи сквозь чёрный рубин вина.

— А раньше ты этого не знал?

— Знал. Но не понимал до конца.

— Теперь доволен?

— Тем, что понял? И да, и нет. Пожалуй, предпочёл бы не понимать. Но от солнечных лучей нельзя прятаться вечно: иногда приходится выйти на свет, хотя оставаться в тени уютнее и безопаснее.

Наступает молчание. Мы оба ждём, однако ждём разных вещей: я — ответа, он — вопроса. Но первое не возникает без второго, верно? И я спрашиваю:

— Зачем ты пришёл?

— Это имеет значение?

— Нет.

— Жаль, — в коротком слове успевает промелькнуть усмешка. — Не терплю бессмысленности.

— Я не сказал, что в твоём визите нет смысла. Я сказал, что он не имеет для меня значения.

— Тогда жаль вдвойне, — отец качнул головой и поднёс к губам бокал.

Выдерживает паузу? Но с какой целью? Дать мне возможность собраться с мыслями? Так я их далеко и не отпускал.

— Ты пришёл, чтобы меня отчитать?

Глоток. Ещё один. Медленный, исполненный наслаждения. Можно было бы решить, что он испытывает моё терпение, но... Неожиданно догадываюсь: ему так же трудно подбирать слова, как и мне. А такое происходит по двум причинам: либо сказать нечего, либо сказать нужно очень много, а времени не хватает. Какая же из причин заставляет моего отца медлить?

— Нет. Я уже сказал: не терплю бессмысленности.

— Значит, меня бесполезно воспитывать?

— Воспитывать? — Он недовольно хмурится. — Никогда раньше этим не занимался, не стану и теперь.

— Потому что не чувствуешь себя вправе это делать?

Я не шучу, не подкалываю, не издеваюсь. Всего лишь предлагаю вариант объяснения, понятный мне. И, разумеется, неприемлемый для моего собеседника:

— Раз уж ты первый заговорил о правах... Как насчёт обязанностей?

— Твоих или моих?

— Я свои исполняю, не сомневайся. В отличие от некоторых несознательных личностей.

Несознательных? Очень интересно. Это его мнение или выражение неудовольствия всех остальных?

— У меня имеются обязанности?

— Сколько угодно.

— Например?

Отец ставит бокал на стол и скрещивает руки на груди.

— Ты знаешь их наперечёт, но не желаешь признавать. Хочешь услышать мою версию? Услышишь. Но после уже не сможешь закрыть глаза на оплату долгов.

По спине пробегают мурашки. Десяток, не более. Я понимаю, что он прав: можно до хрипоты спорить с самим собой, но когда кто-то со стороны указывает тебе на твои ошибки, кто-то, хорошо умеющий расставлять «плюсы» и «минусы», поздно отворачиваться и затыкать уши. Готов ли я признать поражение? Сейчас узнаю.

— Не буду перечислять наследственные обязанности: от них ты можешь отказаться, если пожелаешь. Правда, они всё равно останутся за тобой, но будут делать вид, что не существуют, обманывая и тебя, и себя. Хочешь жить во лжи? На здоровье. Но ведь есть ещё кое-что. Души, которые ты привязал к своему Пути. Да, возможно, ты просто не умел в те дни действовать иначе, но изменить свершившееся невозможно. Нить твоей судьбы переплелась с другими Нитями, лишая свободы поступков и тебя, и других. Понимаешь, о чём идёт речь?

Не отвечаю, но в данном случае молчание ничем не хуже слов. Отец продолжает:

— В возникшей ситуации есть и наша вина, вина твоих наставников: мы могли бы научить тебя огибать препятствия, а не проходить сквозь них. Правда, любое учение должно улечься в голове прежде, чем проникнуть в кровь, а на эти действия требуется время... Думаю, впредь ты будешь осторожнее и с врагами, и с друзьями: и тех, и других очень легко найти, но изменить или разорвать сложившиеся отношения — практически невозможно.

— То есть, чтобы избегать трудностей, надо избегать тех, кто способен их создать?

— Очень точное замечание, — довольный кивок. — Нужно уметь отходить в сторону.

— С линии удара? Но как тогда приобретать опыт?

— Опыт... — узкие губы сжимаются в линию. — Количество опыта, которое способны вместить разум и тело, ограничено: в какой-то момент кладовая заполняется под завязку, и чтобы освободить место для новых сокровищ, нужно что-то делать со старыми.

— Например, переплавить в слитки?

— Хороший выход. Только не следует плавить всё подряд: некоторые драгоценности должны сохранить свой первоначальный облик. А вот груды монет и дешёвых поделок... Их жалеть не стоит.

— Я подумаю над твоими словами.

— Спасибо.

Растерянно поднимаю брови.

— За что?

— За обещание.

— Но это всего лишь...

— Любое обещание рано или поздно требует исполнения. Даже если дано впопыхах и без раздумий. Хотя... Не тот случай.

— Не тот, — киваю. — Значит, ты предлагаешь мне исправлять ошибки?

— Если они были.

— Я поступал правильно?

— Это можешь знать только ты, и никто больше. Меру ответственности мы устанавливаем для себя сами. И стремимся навязать свою точку зрения всем остальным, напрасно тратя силы на возведение заведомо ненадёжных мостов там, где всего лишь нужно найти точки соприкосновения.

— Поэтому меня ни к чему не принуждали? Разложили колоду карт и предложили выбрать... Вот только не рассказали, какой смысл сокрыт в каждом рисунке.

— Почему же? Рассказали. С той степенью подробности, которую ты мог понять и принять.

Делаю попытку усмехнуться:

— Не желали тратить силы зря?

— Да. Не желали тратить. Твои силы, — просто и серьёзно отвечает отец, и я понимаю, что слышу ответ на все вопросы разом, и уже заданные, и ещё только рождающиеся в моей голове.

Почему мне так легко с ним говорить? Почему я не чувствую неловкости и скованности, как в общении с другими родственниками? И не нужно вечно ожидать удара исподтишка... Этому должно быть простое объяснение. Очень простое. И оно есть.

Мой отец — единственный, кто имеет причину ненавидеть меня. Настоящую причину. Не надуманное могущество и туманные возможности, приписываемые мне, а нечто конкретное, яркое и сильное. Разлука с любимой.

— Ты так и не простишь?

— Тебя?

— Её.

Отец опускает ресницы, потом снова смотрит на меня, и язычок пламени свечи, даже отражаясь в синих глазах, не способен разогнать их мрак.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Так долго... Слишком долго для любой обиды. Неужели тебе не хочется сбросить эти цепи?

— А тебе? Хочется ведь, но ты не можешь. Потому что они необходимы, чтобы жить.

— Злость помогает тебе оставаться в живых?

— Не злость, а память. Так же, как и тебе.

Отец направляется к двери и, проходя мимо, касается кончиками пальцев моего плеча.

— В любом случае, ей не доставляло удовольствия то, что она делала.

— Мне тоже... не доставляет.

— Работа и не должна быть приятной. Но нельзя уделять всё внимание только одному из дел, когда очереди ждут сотни других.

Оборачиваюсь и смотрю на строгий силуэт в дверном проёме.

— Я должен ими заняться?

— Ты ничего и никому не должен, что бы ни твердили все вокруг. Но дела будут рады, если заполучат тебя хотя бы на мгновение. Тебе ведь нравится радовать других?

Нравится. Но откуда он это знает? К тому же...

— А тебя я когда-нибудь смогу... порадовать?

Задумчивый взгляд в никуда. Пожатие плечами. И небрежный ответ:

— Кто знает? Попробуй. Я не буду против.

Отец уходит, а моё сердце останавливается, чтобы в следующий миг пуститься вскачь.

«Не будет против»! Никакие другие слова не могли бы сделать меня счастливым. Потому что «не быть против» означает «не сопротивляться намеренно». Да, в этой фразе нет и обещания помогать или способствовать, но... Отсутствие лишних препятствий на пути — уже неплохо. Мне подарили шанс, и я непременно им воспользуюсь. Однако сначала...

Провожу указательным пальцем по ямке в центре правой ладони.

Слышишь меня, малыш?

Мигом выросший и утвердительно качнувшийся из стороны в сторону бугорок.

Теперь ты можешь скушать то, что я тебе обещал. Только начинай снизу, а не сверху, понятно?

Ещё одно покачивание, исчезновение и... Чувствую мягкие поглаживания позвоночника. Как будто кто-то слизывает с ложки варенье — с наслаждением, но предельно медленно и осторожно.

А когда последний «червяк» растворяется в пасти моего серебряного зверька, слышу яростный вопль:

«Маленькое мстительное чудовище!..»

И я тебя люблю.

«Ты! Как ты посмел?!.. Как тебе только в голову пришло...»

Мне открылись новые горизонты, драгоценная. Я не мог не отправиться к ним.

«Эгоистичный сопляк!.. Ты всегда думаешь только о себе!..»

А кое-кто считает иначе.

«Этот драный кот?.. Пусть он возьмёт своё мнение и...»

Я не вправе запретить тебе ругаться, но поверь: в устах дамы крепкие выражения звучат ужасно.

«А мне всё равно, как они прозвучат: ты этого заслуживаешь!..»

Очень может быть. Но прежде, чем называть эгоистом меня, задумайся о причинах своей ярости. Ты злишься потому, что несколько дней не могла меня контролировать, верно?

«Да что ты понимаешь?!..»

О, представь себе: понимаю. Тяжко расставаться с безграничной властью? Даже на один вдох?

«Это не власть, это...»

Именно власть. В числе всего прочего. Ты привыкла знать всё о моих мыслях и чувствах. Привыкла к возможности направлять мои действия. И когда лишилась любимой игрушки, поняла, каково это — быть никому не нужной.

«Я не властвовала над тобой!..» — Отчаянный возглас.

А что ты делала? Заставляла поступать в соответствии со своими... Даже не знаю, как назвать: желаниями, понятиями, а может быть, заблуждениями?

«Я не заставляла...»

Не отпирайся, драгоценная. Не полученный вовремя ответ на вопрос толкает в сторону от верного пути. А сколько раз я не мог добиться объяснений? Сколько раз совершал ошибки, которые приходилось исправлять? Они могли привести меня к гибели, и очень скорой. Не думаю, что это входило в твои скромные планы, но... Такую возможность ты не исключала, это точно. И я даже знаю, почему. Если результат эксперимента отклоняется от запланированного, его следует уничтожить. Верно?

Мантия молчит, и легко можно представить, как она покусывает губу, но не решается оспорить услышанное.

Я не сержусь, драгоценная. Хотел бы сердиться, но не получается. Наверное, потому, что хорошо понимаю всю сложность и противоречивость твоего положения. В тебе борются два желания: защитить и оградить.

«Разве это не одно и то же?..» — Робкий вопрос.

Нет, увы. Защищать, значит, беречь от опасностей. Ограждать, значит, препятствовать распространению. Просто, правда?

«Ты слишком многое понял...»

Это плохо?

«А что скажешь сам?..»

Хорошего мало. Приятнее ничего не знать и клясть Судьбу за все получаемые синяки и шишки.

«Ты, в самом деле, не сердишься?..»

Нет.

«Но почему? Ты имеешь на это право...»

А ещё я имею право простить тебя. И воспользуюсь им, пока не передумал.

«Меня... А её? Её ты простишь?..»

Не сегодня.

«Когда?..» — Голос переполняется нетерпением.

Не торопись, драгоценная. Достаточно уже того, что я не могу её ненавидеть.

«А любить? Можешь ли ты её любить?..»

После всего, что узнал? Пока я могу только...

«Только?..»

Восхищаться. И в качестве извинения за доставленные волнения хочу сделать подарок.

«Мне?..»

Возможно. Но больше его оценила бы Элрит.

Беру со стола отцовский бокал.

Это стекло ещё хранит тепло Моррона. Хочешь прикоснуться к нему?

Молчание затаённого дыхания.

Хочешь?

Дотрагиваюсь стенкой бокала до щеки. Ловлю губами край хрустального бутона.

Чувствуешь?

Делаю глоток.

И моё сознание полностью поглощается чужим, но я с радостью уступаю ему место...

* * *

Труд двигался к завершению, холода — тоже. Но в Драконьих Домах весна наступает лишь, когда того желают их обитатели. А ещё точнее, когда их души устают от снежного ковра забвения и требуют, чтобы чёрная земля памяти проросла зеленью надежды. Поэтому ещё вечером может подмораживать и вьюжить, а наутро первым звуком, который потревожит слух, окажется весёлый стук капели за окнами. Скажете, так не бывает? Бывает. Сейчас объясню, почему.

Дома Драконов расположены не в Пластах Пространства, а на так называемых Островах, передвигающихся в Межпластовом Потоке, что имеет ряд неоспоримых преимуществ. Например, удобство перемещения не только от одного Дома к другому, но и к любому месту неподвижных Пластов, мимо которых течёт Поток. Причём, перемещаться можно и со скоростью Потока, и даже быстрее него, прибывая в пункт назначения раньше, чем отправился в путь. Но куда более приятной является возможность устанавливать время года по своему желанию и не тратить на это ровным счётом никаких усилий! Достаточно лишь попросить Поток, чтобы он вынес твой Остров в те места, где буйствует лето или дремлет осень. Это не магия. Это просто добрая воля мира, с радостью исполняющего скромную просьбу тех, кто заботится о равновесии сущего.

В детстве и юности мой неокрепший разум щадили, не спеша менять морозы на жару, но я вырос, а обстоятельства изменились. И когда в оконное стекло заглянули жаркие лучи весеннего солнца, стало ясно: пора поторопиться с подарком. Если бы меня ещё не отвлекали все, кому не лень...

— Я же говорила: останется целая гора шерсти! — Победно заявила Тилирит, окидывая взглядом хаос, царящий в моей комнате.

Тётушка норовит зайти ко мне всякий раз, когда наведывается в Дом Дремлющих. Но вовсе не из желания узреть любимого племянника, о нет! Просто я обретаюсь совсем близко к кухне: можно сказать, соседняя дверь, а Тилирит обожает сласти, появившиеся на свет трудами нашей кухонной мьюри. Говорят, давным-давно моя мать переманила кухарку у Дарующих, за что те веков пять или шесть не желали иметь с нашей семьёй никаких дел. Потом помирились, конечно, но в гости предпочитают не являться.

Невинно улыбаюсь:

— Разве я возражал?

— Ворчал, уж точно, — напоминает тётушка.

— Это запрещено?

— Это некрасиво по отношению к близкой родственнице.

— Ну зачем тебе мои кривобокие шедевры? — Спрашиваю не из праздного интереса, а потому, что никак не могу понять настойчивости, с которой Тилирит напоминает о своём «заказе».

— Ты сам ответил на свой вопрос, — щурятся тёмно-зелёные глаза.

— Правда? — Задумываюсь. — Тебе нравится несовершенство?

— Что-то не припомню ни одного слова об этом. Кривобокие — было. А несовершенные... Нет, не помню.

— Тогда почему?

— Что есть шедевр? — Вопрошает тётя с видом наставника, принимающего экзамен.

— Э-э-э-э-э... Нечто замечательное.

— Не только. Шедевр — это вещь, вышедшая из рук Мастера.

— О!

Лучше было помолчать. Мастерство и всё, с ним связанное, вызывает у меня зевоту пополам с проклятиями. Даже если Тилирит не смеётся... Особенно, если не смеётся!

Видя моё замешательство, тётушка меняет тему:

— Мне только кажется, или... Ты, и в самом деле, успокоился?

— А я был взволнован?

— Немного. А ещё, расстроен и озабочен. Но похоже, разговор с Морроном пошёл тебе на пользу.

— Это ты попросила его прийти?

— О таких вещах не просят, Джерон. Такие вещи чувствуют. Или не чувствуют. Твой отец посчитал нужным сказать несколько слов. И сказал. Они тебе помогли? — Взгляд старается остаться равнодушным.

— Смотря, в чём.

— В твоих поисках.

Поисках... Я до сих пор что-то ищу? Что-то важное? Тогда почему сам об этом не знаю? Наверное, потому, что со стороны всегда виднее. Пожалуй, в этом состоит главная несправедливость существования: простота и лёгкость, с которыми можно заглянуть в глубины чужой души, оборачиваются непреодолимым препятствием на пути познания себя самого. И причина очень проста: при изучении поступков других имеется чёткий образец для сравнения — твоя собственная персона. А с кем или с чем сравнивать себя?

— Немного.

— Уже хорошо, — кивнула Тилирит.

— Хорошо, но мало.

— Хорошего всегда мало, иначе мы не считали бы его желанным, — тётушка проводит пальцами по вязаному полотну. — Согласен?

— А если нет?

— Это твои проблемы, — кокетливая улыбка, мгновенно сменяющаяся строго сдвинутыми бровями: — Ты помирился с Мантией?

— Мы и не ссорились.

— Если пребывание на грани разрыва — не ссора, тогда твои слова правдивы. Но мне почему-то кажется, ты лжёшь.

— Вовсе нет.

— Но всей правды не говоришь, верно?

Опускаю взгляд. Конечно, не говорю. А кто сказал бы на моём месте? Признаваться в слабости, едва не ставшей причиной ожесточённой борьбы? Я не настолько смел. К тому же, у моих противников всегда будет передо мной преимущество. В степени осведомлённости, поскольку не уверен, что не существует ещё пары-тройки способов ограничить мои возможности до безопасного уровня. Однако мне о них не расскажут, не так ли? Ни Мантия, ни тётушка, глаза которой переливаются искорками ехидного превосходства.

— Наше мирное общение так необходимо?

— Тебе нравится воевать?

— Не нравится. Но далеко не все споры могут решиться без применения силы.

— Не все, конечно, — соглашается тётушка. — Но лично тебе это не нужно.

— Да-а-а-а? Как же тогда заставить Мантию слушаться? Уговоры и просьбы зарекомендовали себя не лучшим образом, а стоило разок припугнуть, мигом стала шёлковой!

«Фантазёр...»

Тилирит придерживается схожего мнения:

— Уступка в малом не означает победы в войне. Не обманывайся, Джерон: твоё сражение ещё не окончено.

— Знаю, тётушка, знаю! Но не могу отказать себе в удовольствии помечтать. Можно?

— Можно всё, если не переступаешь границ разумного, — следует мягкое наставление.

— Я стараюсь.

— И это делает тебе честь.

— Но не облегчает жизнь?

— Конечно, нет. Легко жить только отъявленным негодяям и откровенным глупцам, а ты, как ни пытался, не смог примкнуть ни к первому лагерю, ни ко второму.

— Разве?

Делаю вид, что обиделся, и Тилирит печально усмехается:

— Для всякого дела нужен талант.

Подначиваю:

— Даже для злодейского?

— Особенно для злодейского! — Подхватывает тётушка.

— К слову о злодействе: скажи, есть ещё способы меня остановить, если понадобится?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я должен знать.

— Перечислить?

— Ни в коем случае! Просто скажи, есть они или нет. Пожалуйста!

Взгляд Тилирит наполняется сожалением:

— Задай этот вопрос кто-то другой, я бы знала, что он ищет в ответе выгоду. А ты...

— Я тоже ищу. Свою выгоду.

— И в чём она состоит?

— В уверенности, что мир не рухнет, если со мной что-то произойдёт.

— Пожалуй... Да, именно так, — решает сама для себя тётушка.

— Так есть способы?

— Да.

— Вот теперь я по-настоящему успокоился!

— И зря, — лукавое замечание. — Потому что, помимо способов нужны ещё и исполнители, а с ними всегда трудно.

— Трудно? В каком смысле?

— Ручки запачкать боятся, вот в каком! — Презрительно морщится Тилирит.

— А ты? Тоже боишься?

— Конечно, — лёгкое признание. — Поэтому не спеши радоваться.

— Хорошо, не буду.

Подол тёмно-изумрудного платья шуршит по направлению к двери, и я спохватываюсь:

— Ты ведь всё про всех знаешь? Когда должна родить Кайа? Только не говори, что с минуты на минуту!

— Конечно, нет: дети так быстро не делаются. А вот бисквиты... — Тётушка принюхалась к кухонным ароматам, залетевшим в комнату. — Бисквиты уже на подходе. С каким сиропом предпочитаешь их есть? С малиновым или земляничным?

Огрызаюсь:

— Со сливовым! Ты не ответила.

— Недели через две, — отмахивается она. — Успеешь допутать своё творение.

* * *

Я успел и даже вдвое быстрее указанного срока. А ещё сутки спустя уже подставлял тёплому солнцу нос, ожидая, пока меня соизволит принять Страж Границы.

Громкий титул эльфа, пропускающего (или не пропускающего, что случается куда чаще) в пределы лана чужеземца, наполнялся смыслом только в разгар военных действий, а в мирное время на границе скучали либо злостные нарушители спокойствия, либо творцы, нуждающиеся в уединении, либо фанатики, видящие угрозу в каждом вздохе. Мне, можно сказать повезло: Страж того прохода, который быстрее и удобнее прочих выводил меня к дому Кайи, относился к первым. То есть, отбывал на границе наказание. Чем страшны упорствующие в заблуждениях личности, объяснять не надо. Касаемо же поэтов и художников плохо говорить не хочется, но они, в силу обладания талантом, мало связанным с житейскими проблемами, настолько рассеянны, что, нарвись я на представителя этого племени, моё пребывание на Границе рисковало бы затянуться до следующей зимы.

Пепельно-зеленоватые локоны и прозрачно-серые глаза выдавали принадлежность листоухого к одному из Лесных Кланов. А скучное высокомерие — к эльфийской расе в целом. Вообще-то, могу понять неудовольствие, кривящее каждую чёрточку точёного лица: быть сосланным на людские территории за ничтожную провинность (а сам эльф, наверняка, полагал её ничтожной, в отличие от Совета) и целыми неделями скучать в одиночестве, чтобы потом напяливать церемониальные доспехи (это по весенней-то жаре!) и давать от ворот поворот незваным гостям — бессмысленная трата времени и сил. Стража могло извинить и извиняло только то, что он не подозревал о цели моего путешествия в эльфийский лан. Извиняло, впрочем, ровно до того момента, как был получен ответ на первый вопрос.

— Изложите причину, по которой нуждаетесь в проходе через Границу, — бесцветным голосом предложил эльф, при этом увлечённо следя за мухой, беспомощно шевелящей лапками на столе после падения в результате неудачной попытки пробежаться по потолку. Я, в свою очередь, тоже засмотрелся на несчастное полусонное создание и не сразу сообразил, что фраза предназначалась мне, чем ещё больше утвердил Стража в мысли, что все люди тупы и не заслуживают уважения.

— Семейное дело.

— Семейное? — Лениво переспросил эльф.

— Совершенно верно.

— Какой семьи?

— Моей.

Серые глаза стали ещё прозрачнее.

— Кланам нет дела до...

— Чужих рас? Не смею спорить. Но моя семья... скажем так, не совсем обычная.

— Что сие означает?

— Я не связан с остальными её членами кровными узами.

Эльф помрачнел. Видимо, решив, что я над ним насмехаюсь.

— Какими же узами вы все связаны?

И правда, какими? Если Кайа и Кэл некогда нарекли меня своим resayi, можно сказать: узами творения. Но ребёнок Кайи, собирающийся появиться на свет в совсем уже ближайшем будущем, тоже имеет некоторое отношение ко мне. Узами дарения. А если вспомнит о младшем брате Кэла, которому я оказал не менее значимую услугу, в силу вступают уже узы долга. Но вместе они превращаются в настолько причудливый узор, что одним словом ситуацию не опишешь. И двумя — тоже[15].

Я задумался, подыскивая нейтральный, но удовлетворяющий Стража ответ. Эльф терпеливо ожидал результата моих размышлений. Впрочем, листоухому торопиться некуда, а вот мне...

— Разными.

Серые глаза начали темнеть, потому что теперь их обладатель совершенно точно решил: ему попался злостный насмешник. Но положение обязывало, и Страж остался вежливым:

— Назовите хотя бы часть.

— Я должен присутствовать при рождении моего ребёнка.

— Вот как? — Эльф чуть склонил голову набок. — И что за h’evy[16] должна родить вашего ребёнка?

— Моя дочь.

Тонкие пальцы, затянутые в перчатку из кожи, выделанной под чешую, начали постукивать по столу. Муха, наконец-то, ухитрившаяся перевернуться, рассеянно отползла подальше.

Я улыбнулся, но сделал это совершенно зря: Страж принял мою доброжелательность за преддверие угрозы.

— Ваша дочь, говорите? Позвольте узнать её имя.

Закономерная просьба, которую следует удовлетворить. Но едва открываю рот, как нашу беседу прерывают самым бесцеремонным образом:

— Умерь своё рвение, Вэйли!

— F’yer[17], этот человек...

— Говорит сущую правду, — подтверждающе кивает Кэлаэ’хэль, тёмно-лиловые глаза которого могут поспорить своим сиянием с лучами солнца, заглядывающего в окно...

— Я тебя ждал, — ответил Кэл на невысказанный вопрос, когда, сменив груз форменной одежды на более лёгкий и удобный для движения костюм из шёлка двойного плетения, взялся проводить меня к дому Ке.

— Ждал? Почему?

— Кайа была уверена, что ты не пропустишь роды. Вижу, она была совершенно права.

— Да уж, права. Если бы ты знал, сколько раз это моё обещание висело на ниточке... Собственно, ещё три месяца назад я не мог знать, что приду.

— Но ты пришёл, а значит, все эти месяцы и события, препятствиями встававшие на пути, можно забыть!

Я покачал головой:

— Забыть — вряд ли. Самое большее, отодвинуть в сторонку.

— Пусть так! — Беспечно согласился эльф, тряхнув серебристыми локонами. — Сейчас они не мешают, и это главное.

— Допустим, ты меня ждал. И только поэтому согласился прозябать на Границе? Или тебя наказали?

Кэл усмехнулся, но слишком грустно, чтобы в дальнейшем иметь возможность отшутиться.

— Можешь считать и так. Совет был... недоволен мной.

— Недоволен настолько, что отказался от твоих услуг? Тогда мне жаль слепцов, его составляющих.

— Не говори так. Я натворил много глупостей, вполне заслуживающих...

— Усилий по искоренению их последствий, а не запоздавшего и тщетного наказания.

Эльф сжал губы.

— Они не могли знать.

— Они должны были предполагать! В противном случае, можно утверждать: ты и твоя судьба — ничто для членов Совета.

Лиловый взгляд полыхнул молниями:

— Ещё слово, и...

— И что? Ты вызовешь меня на дуэль? Не сможешь, потому что по собственной воле признал меня «творцом». Побежишь докладывать Совету? А о чём? О том, что кто-то осмелился назвать вещи своими именами? Может, ещё подчинённого своего натравишь? Он будет просто счастлив проткнуть наглеца, осмелившегося ступить на землю лана! Ну, как же ты поступишь?

Кэл, ещё в начале моей тирады замедливший шаг, а потом и вовсе остановившийся и вынудивший и меня прекратить движение, медлил с ответом, вглядываясь в моё лицо.

— Ты так странно себя ведёшь: горячишься и злишься, хотя...

— Не имею для этого повода? Имею. И ты знаешь, какой.

Да, он знает. Но вряд ли осознает истинную причину моего ехидного негодования. А на самом деле, всё объясняется просто: я слишком жаден, чтобы расстаться с тем, что заработал потом и кровью. По крайней мере, кровью.

Так получилось, что я спас две эльфийские жизни и одну вернул с самого Порога. Спас, не загадывая и не выгадывая, хотя многие постарались бы найти в моих поступках корысть. Те, кто не умеют владеть по-настоящему. Ке я уберёг от смерти вопреки своим желаниям, даже вопреки здравому смыслу: мог ведь выполнить то, к чему меня подталкивал целый отряд королевской стражи, и надеяться на благоприятный исход? Мог. Но не стал, из отчаяния и озорства усилив Зов эльфийки и вызвав себе на беду и на радость знакомую из глубины веков. С Келом всё было проще и рациональнее: я посчитал несправедливым одержать верх в поединке над тем, кого живьём съедает призрак покойной сестры. А раз существует несправедливость, надо что? Правильно! Быстро и жёстко с ней расправиться. Я и расправился. За что получил высокое и двойное звание «творца новых жизней». И один из «заново сотворённых» вот-вот построит логическую цепочку, совершенно мне ненужную...

Вдох. Ещё один.

— Да, кажется, знаю. Ты...

— Я не хочу, чтобы мои подарки пропадали за ненадобностью, вот и всё! Лучше скажи, ты полностью выздоровел?

— Для «полностью» нужно ещё около года, но это...

— Тебе на руку? — Закончил я, видя во взгляде эльфа ранее несвойственную ему мечтательность.

Он ответил не сразу, но всё же ответил, признавая моё право быть причастным к некоторым тайнам:

— Да.

— Кто она?

— Очень милая девушка.

— Это понятно и без пояснений! Где и как ты её нашёл?

— Тебе интересно? — Лиловые глаза чуть сузились, словно Кэл допускал иную возможность.

Я энергично кивнул:

— Конечно, интересно!

Подозреваю, насколько эльф успел надоесть своим немногочисленным близким рассказами о новой любви, если при встрече с лицом неосведомлённым ограничивается сухим «милая девушка»... Засмеяли парня, наверное. Или воротили носы, одно из двух, причём более вероятное: если Кэл отставлен от прежней должности при Совете, его бывшие приятели и сослуживцы, скорее всего, не рвутся к возобновлению общения. Неприятно, но объяснимо, и наивно осуждать их за это: во всех службах подлунного мира стремятся подняться снизу вверх, а поднявшись, смотрят на менее удачливых знакомцев в лучшем случае, с сочувствием, в худшем — с презрением.

— Не шутишь? — Продолжил допрос эльф.

— Ни капельки!

Надо же, как грустно обстоят дела. Я бы этот Совет с его прихлебателями построил в струнку и...

— Она помогает Кайе сейчас и будет помогать с ребёнком. Гилиа-Нэйа — искусный лекарь.

— И конечно, она пользует и твои раны? Телесные и душевные? Надеюсь, с радостью, а не только из желания узнать, насколько велико её искусство?

Изгиб серебристых бровей возжелал было превратиться в излом, но эльф быстро понял, что в моих словах нет и тени насмешки:

— Ещё не уверен.

— А когда будешь уверен?

— Это не происходит по щелчку пальцев, ты же знаешь! — В голос Кэла скользнуло отчаяние.

Знаю. А ещё знаю, что направления уверенности имеют обыкновение не совпадать. И хуже всего, если в один и тот же миг двое понимают, но совершенно разные вещи: он не может жить без её глаз, а она не в силах оставаться рядом с ним. Или наоборот, что ничуть не лучше, потому что в любом случае одно из сердец разбивается на осколки, а с ним и второе, осознавшее всю тяжесть отказа. Но об этом говорить не буду до тех пор, пока существует надежда на счастье.

— Мне не возбраняется на неё посмотреть?

— Почему я должен запретить? — Удивление, сменившее на посту прочие чувства.

— Вдруг ещё, отобью? Меня девушки любят... То есть, сначала жалеют, а потом души не чают!

В течение вдоха эльф сдерживается, но всё же заливается хохотом. Вместе со мной. Не знаю, над чем смеётся листоухий: в моих словах нет и намёка на ложь. Лично я смеюсь потому, что мне весело и легко. В этот самый миг.

* * *

Как живут эльфы? Так же, как и все, в домах. И ведут хозяйство. Только в меру своих, эльфийских представлений.

Например, дома строят только из дерева, и вовсе не тем способом, что распространён среди людей: не укрощают природу, а уговаривают. Многие полагают это магией, но объяснение гораздо проще: эльфы умеют разговаривать с душами растений. Если можно всего лишь попросить дерево стать широкой и тонкой частью стены, зачем рубить его и распиливать на доски? Срубленное дерево живёт меньше, чем живое, и несёт в себе боль смерти, потому что умирает с того самого момента, как лишается корней. В чём-то эта особенность присуща всем живым существам: теряя дом и родных, они очень нескоро учатся находить другие причины оставаться в живых.

Дом Кайи не был исключением из правила, и я неуверенно остановился в нескольких шагах от просторной террасы, не решаясь ступить на всё ещё живой пол.

«Чего ты испугался?..» — Недоумённо спросила Мантия.

Я не испугался. Я... не хочу принести неприятности.

«Снявши голову, по волосам не плачут...» — последовало насмешливое замечание.

То есть? При чём тут...

«Ты приносишь только то, что можешь принести, и оно не дурное, и не хорошее. Оно такое, каким его видят другие... В этом доме тебя ждут, и не для того, чтобы прогнать, так о чём волноваться?..»

Наверное, ты права.

«Как всегда...» — пожатие невидимыми плечами.

Я подошёл ближе и положил ладонь на шероховатую подпорку. Положил осторожно, словно боялся сломать. Нагретая солнцем кора оказалась на ощупь приятной, как бархат, если он мог бы застыть такими сухими и затейливыми складками. Тёплая и живая, как у сотен деревьев в лесу по соседству. А если прислушаться, можно услышать, как под ней медленно, но упорно текут вверх, к веткам живительные соки, чтобы вытолкнуть из почек бледную зелень молодых листьев... Нет, моё присутствие не должно помешать. В повороте природы от зимы к весне нет никакого чародейства.

— Кто вы? Что вам нужно в этом доме?

Чуть встревоженный голос, выдающий неопытность его обладательницы в раздаче приказов. Должно быть, это и есть возлюбленная Кэла. Ну-ка, посмотрим!

Она пришла со стороны сада. Корзинка в тонких руках наполнена стебельками, цветками и листиками: наверное, будет лечебный отвар, а может, и просто салат, что не менее полезно для здоровья и куда приятнее на вкус.

Не слишком высокая, стройная, но не болезненно хрупкая: если каждая мышца Кайи и того же Кэла устремлена в полёт, то здесь уместнее говорить о плавном течении реки, огибающей препятствия. По-своему не менее сильная и целеустремлённая, но, скажем так, поставившая себе целью побеждать, не разрушая, а познавая и поглощая: свойство всех лекарей, без остатка отдающихся своему ремеслу.

Белое платье с узеньким изумрудным узором по подолу и у застёжки лифа чудно сочетается с золотистой кожей, не такой смуглой, как у Кайи, но гораздо более тёмной, чем у Кэла и у меня. А вот волосы ярче, чем у моей названой дочери: не бронза, а красное золото. Глаза зелёные, но с широкой карей каймой, и потому кажутся совсем тёмными. Однако любые краски лица меркнут, если не находят подтверждения себе глубоко внутри тела, там, где прячется от грубых прикосновений душа.

Гилиа-Нэйа юна и очень добра. Но всякая настоящая доброта беспощадна прежде всего по отношению к себе самой. Если Кэл сможет понять и постарается взять часть этого груза на себя, девушка будет благодарна и предана ему. Всю жизнь. Способен ли мой друг принять такой дар? Не мне судить.

Она не выглядит печальной, как если бы против своей воли была приставлена к Кайе. Решала сама? Возможно. Должно быть, принадлежит к одной из младших Ветвей клана Воинов Заката, но не пошла по наследственной стезе, выбрав лекарское искусство, чем наверняка не снискала одобрения. Впрочем, все мои догадки не стоят и гроша, если не будут подтверждены:

— В чём же ты провинилась, милая?

— И вовсе не провинилась! Я сама вызвалась... — Она привычно начала оправдываться, но всё же спохватилась и грозно сдвинула брови: — Да кто вы такой?!

— Друг.

— Это всего лишь слово, — возразила эльфийка, выказав не меньшее мужество, чем её родственники.

— Саа-Кайа ждёт меня. Она сможет принять посетителя?

— Смогу, конечно! Я же беременна, а не больна! — Усмехаются пухлые губы, а бирюза взгляда вспыхивает жарким: «Ты пришёл!»

Кайа стоит на террасе, одной рукой опираясь о перила, а другую положив на холм живота под складками платья, такого же белого, как у Нэйи, но без следа вышивок, как и положено роженице[18].

— Здравствуй.

— О, здоровья у меня, хоть отбавляй!

— Чего тебе тогда пожелать?

— Выбирай сам, — разрешает Ке. — Но мне довольно и того, что имею.

Нэйа переводит удивлённый и растерянный взгляд с меня на свою подопечную и обратно.

— Кто этот человек?

— Человек? — Бронзовый веер ресниц на мгновение скрывает за собой смеющиеся глаза. — Не тревожься, Гилли, он не причинит мне вреда. Он помог моему ребёнку вернуться к жизни. Помнишь, я рассказывала?

Взгляд юной эльфийки мгновенно становится расчётливым, и с жадных до знаний губ уже готов сорваться вопрос, но Ке мягко возражает:

— Потом, всё потом. У тебя ещё будет время. А я хочу поговорить со своим другом, пока... Пока не буду занята другими делами.

О да, милая, скоро у тебя появится много дел, которые, как ни странно, останутся с тобой до самой смерти. Но ты будешь им рада и благодарна за то, что они есть. Благодарна... мне.

Как странно: качаясь на шатком мостке между ужасом и безумием, вне зависимости от желаний и намерений сделать то, что было необходимо... Почему моя кровь решила исполнить чужое желание? Может быть, потому, что боль, которую чувствовала эльфийка, ни в какое сравнение не шла с болью, которую она собиралась причинить? Наверное, так. Ке не будет вспоминать прошлое, и я не стану. Незачем: утратив власть над минувшим, мы не в силах запретить ему в самый неподходящий момент напомнить о себе, и можем лишь надеяться, что оно продолжит свой чуткий сон в памяти мира, а не обожжёт нас злорадным огнём широко распахнутых угольно-чёрных глаз...

Скорчив забавную рожицу, долженствующую изобразить скорбный укор, Нэйа ушла в дом, разбирать свежесорванную траву, и мы с Ке получили возможность остаться наедине. Если, конечно, не считать присутствующих при разговоре ребёнка и Мантии, но те предпочли благоразумно молчать и не вмешиваться в наши дела.

— Без оружия?

Разочарованный взгляд. Что ещё может интересовать воина? Только остро отточенное лезвие.

Ай-вэй, милая, зачем оно? Я сам себе оружие, да ещё того рода, что можно удержать в ножнах, но нельзя остановить ни одним щитом в мире.

— Жалеешь?

— Ходят слухи, что ты обзавёлся славной сталью.

— Славной? Не рановато ли так именовать мои клинки? Насколько помню, ничем пока их не прославил... А слухам, которые ходят, следует укоротить уши. К тому же, я пришёл в дом друга, а защитник у вас имеется. Как минимум, один.

— Я не надеялась, что ты придёшь, — ладонь эльфийки погладила тёплое дерево перил.

— Кэл утверждал обратное.

— Ты говорил с ним?

— Всю дорогу сюда.

— Он сам того желал, потому и мне приписал свои надежды.

Заглядываю в бирюзовые озёра:

— Значит, ты не надеялась?

— Надежды недостаточно для свершения чуда, правда? — Вопрос, ответ на который слишком хорошо известен и мне, и моей собеседнице.

Недостаточно, но это становится понятным только потом, когда чудо уже произошло, и понимаешь: никакое оно не чудо, а скорее, очередное проклятие, намертво скреплённое с тобой. До самой смерти. И что особенно несправедливо, ты менее долговечен, чем твои поступки: ещё годы спустя над твоей могилой будут раздаваться хулы или славословия — что заслужил. Или, точнее, что тебе поставили заслугой чужие сердца.

Меняю тему, уходя от печальных воспоминаний:

— Всё было хорошо?

— Со мной? — Уточняет Ке. — Да. Никто не осмелился выступить против моего возвращения домой. Но и слов в защиту я не услышала.

Конечно, не услышала. Эльфийке простили бы ненамеренное убийство соплеменницы, отягчившей свою участь употреблением «рубиновой росы», но простить служение людям, да ещё столь неприглядное? На такой щедрый жест Совет Кланов не способен. Да и менее облечённые властью и положением в обществе — тоже. Протянуть руку помощи отверженному? Для этого нужна смелость пойти против ветра. Да, существует вероятность, что он утихнет, но не менее вероятно и то, что скоро вам навстречу ринется целый ураган. Умеете справляться со стихией? Есть только один способ уцелеть: стать составной частью бури. Но при этом очень легко забывается, в какую сторону был сделан тот, самый первый шаг.

— Когда собираются решать твою судьбу?

— Точный срок не определён: всё зависит от решения членов Совета.

— Они не торопятся?

— Пока. Но кое-кто из них с нетерпением ждёт, когда мой ребёнок первым криком приветствует этот мир.

— Кое-кто?

— Дядя той, что пала от моей руки.

Ах, дядя... Ну ничего, на него я найду управу. Однако надо же вручить подарок!

— Возьми, это тебе, — протягиваю Ке свой труд, завёрнутый в кусок шёлка.

Эльфийка растерянно хмурится, разворачивая мятую ткань, но когда солнечные лучи вспыхивают золотом на ворсинках пуха, изумлённо охает:

— Какая красота! — Покрывало мгновенно оказывается наброшенным на прямые плечи. — Что это такое?

— Когда родится малыш, можешь укрывать его, а потом и сама носить. Очень хорошо для тепла.

— Хорошо для тепла? — Возмущённое покачивание головой. — Да если появиться в такой шали на Летнем Балу, все от зависти умрут!

— Хотелось бы посмотреть.

— Что же тебе мешает? Всего несколько месяцев осталось... Чудесная шерсть, даже не буду выпытывать, чья и откуда. Спрошу другое: кто всё это связал?

Отвожу взгляд и чувствую, как начинаю краснеть. Хорошо, что весеннее солнце уже успело оставить красноватый след на моих щеках: есть шанс скрыть смущение за первым загаром.

Впрочем, Ке не обманывается:

— Так и будешь молчать?

— А что ты хочешь услышать?

— Ответ на свой вопрос.

— Зачем? Разве недостаточно самого подарка?

— Достаточно, — кивает эльфийка. — Если вспомнить, что первый подарок отца всегда должен быть сделан его собственными руками.

— Тогда твой вопрос становится лишним, верно?

Ке смотрит таким странным взглядом, словно выбирает, как ей поступить: рассмеяться или заплакать, а потом сгребает меня в охапку, иначе такие объятия и не назовёшь.

— Спасибо!

От неё пахнет цветами и молоком, а упругий живот, прижавшийся ко мне, время от времени вздрагивает, как будто кто-то постукивает изнутри. Просит, чтобы его выпустили...

И в следующий миг эльфийка замирает, стискивая пальцами мои плечи так сильно, что впору закричать от боли. Но не мне, а ей: начинаются схватки.

Нэйа, почувствовавшая наступление родов едва ли не за вдох до первой судороги, подхватывает Ке под руки:

— Идёмте в дом, немедленно!

Бирюзовые глаза просят: «Не уходи далеко».

— С вашего позволения, я побуду здесь. Похожу по саду, если вы не против... Думаю, моё присутствие не требуется.

Юная эльфийка считает точно так же, вопреки желаниям роженицы, и уводит ту в комнату, предназначенную для появления на свет новой жизни. А я спускаюсь с террасы и иду туда, где шепчутся с ветром бело-розовые лепестки яблоневых цветов.

* * *

Эльфийские ланы — одно из самых тёплых мест в Западном Шеме, и весна наступает в них на целый месяц раньше, чем в столице: если Виллерим ещё только-только начинает забывать о снежном покрове, то здешние сады уже зеленеют, а трава, хоть и не по-летнему короткая, надёжно прячет под собой сырую перину земли. Вот и яблони все в цвету...

Не слишком ли рано начались роды? Если верить словам тётушки, крайний срок — через три дня после сегодняшнего. Значит, вовремя. А то я слегка испугался, что моё присутствие ускорило процесс... Нет, всё идёт своим чередом, и к закату, а то и раньше, мир встретит нового обитателя. У меня вдоволь времени. На всё, что пожелаю.

К моему глубокому и искреннему облегчению, поблизости не мог находиться младший брат Кэла. Настырный Хиэмайэ, по словам старшего родственника, с головой погрузился в учёбу, готовясь к последним экзаменам перед поступлением на службу. Интересно будет понаблюдать, кто его выберет. Я, в любом случае, участия в сем занятном действе не приму, но в месте зрителя мне не откажут. А если откажут, явлюсь без позволения и приглашения. Под ручку с тётушкой, которая будет только счастлива лишний раз устрашить своих недругов. Уж на что, на что, а на устрашение моих талантов хватит. Вызывать к себе иные чувства не умею, а вот страх и ненависть — легко. Даже усилий прикладывать не нужно.

Зарываюсь носом в душистые лепестки. Как чарующе пахнет яблоневый цвет! Можно целую вечность стоять, прижавшись щекой к прохладным белым пальчикам... А ведь ещё год назад я не мог даже есть яблоки. Потому что они напоминали мне об эльфах. Неприятно напоминали. Зато теперь...

Я не заметил и не почувствовал, просто понял, сразу и предельно ясно: кто-то пришёл. И поворачивая голову в сторону гостя, не зная, кого увижу, ничуть не удивился, встретившись взглядом с серым пеплом глаз, до конца не верящих. Во что? В свершившееся чудо. И я не верил. До того мгновения, как стремительный бег не оборвался на моей груди. Мин вонзилась в меня всей силой невыносимого ожидания, швырнула на ствол яблони и прижала к нему так крепко, как только могла. А я смотрел на душистый снег осыпающихся лепестков, но продолжал видеть летящий прямо на меня клинок, от которого не было ни возможности, ни желания увернуться.

Нэмин’на-ари молчала, пока беспокойные пальцы не нащупали бугорок шрама под волосами на моей шее:

— Нет! Этого не может быть! Это неправда, скажи мне! Скажи!

Взгляд темнее грозовой тучи. Губы, готовые сердито сжаться. А руки дрожат, мелко, но ощутимо.

— Чего ты испугалась, милая?

— Зачем это сделали с тобой?!

— Со мной не делали ничего такого, чего бы я сам не позволил.

— Но это... Это убьёт тебя!

— Нет, милая. Не убьёт. Ты не чувствуешь? Ранки заживают, потому что в них ничего уже нет.

Она не верила. До тех пор, пока я, в сотый раз испросив у богов прощения за свои прегрешения, не сбросил Вуаль и не коснулся сухих губ своими...

Мы сидим под яблоней. Точнее, Мин сидит, а я лежу, устроив голову у неё на коленях, и веду счёт белым хлопьям, медленными кругами опускающимся на траву.

— Ты не хотел приходить, — утверждение, не терпящее возражений.

Соглашаюсь:

— Не хотел.

Лгать не имеет смысла: моя подруга слишком хорошо меня знает. Ещё по прошлой жизни.

— Но всё-таки пришёл?

— Совпало наличие времени и возможности, а такой случай грешно упускать.

— Какой ты... — узкая ладонь шутливо шлёпает меня по лбу.

— Какой?

— Жестокий!

— Почему это?

— Мог бы соврать, сказать, что примчался, как только смог.

— Но я это самое и сказал, только другими словами!

— Всё равно, можно иначе... Чтобы мне было приятнее.

— Но ты бы знала, что я лгу?

— Конечно.

— И в чём тогда надобность обмана?

Мин закидывает голову назад, устремляя взгляд в переплетение ветвей.

— Глупый...

— Это я знаю, милая. Но этого мало, чтобы объяснить.

Серые глаза снова смотрят на меня. Сверху вниз.

— Глупый маленький мальчик.

— Ещё один шаг, не приближающий меня к пониманию. Будет новая подсказка?

— Ты смеёшься.

— Я серьёзен, как никогда.

— Смеёшься!

— И в мыслях не держал!

Она наклоняется, касаясь губами моей переносицы.

— Ты мерзкий, мрачный и подлый. Почему я тебя люблю?

— Потому что мы стоим на одной ступени.

— Да. На одной, — Мин снова выпрямляет спину, прижимаясь к стволу яблони.

— И потом, ты не любишь, ты просто испытываешь ко мне чувство благодарности.

— За что? За то, что лишил меня спокойного сна?

Да, лишил. Когда вмешался в эльфийский Зов. Я не мог предположить, чем обернётся моя шалость, как тогда думалось, последняя...

Заклинание Зова, используемое расами, сведущими в магии, строится по нескольким принципам[19]. Во-первых, собираясь позвать, необходимо очень чётко представлять себе основные характеристики того, кто сможет откликнуться на Зов, иначе слишком велик риск печального исхода: случалось, что неверно исполненное заклинание приводило к гибели того, кто отзывался.

Во-вторых, в Кружеве Зова должна быть предельно ясно указана причина его создания, поскольку она тоже оказывает влияние на личность и возможности того, кто, услышав, примет предложение прийти.

В-третьих, благоприятное завершение заклинания невозможно, если в Периметре его влияния не оказалось ни одного подходящего существа.

А что произошло пасмурным днём предзимья, когда на чашах весов лежали три жизни: моя, эльфийки и её нерожденного ребёнка? Я всего лишь поделился Силой, остававшейся в моём шлейфе, остальное уже не требовало стороннего участия.

Кайа не была способна вызвать могучего воина себе на подмогу: только что-то небольшое, лёгкое и отчаявшееся достаточно, чтобы принять участие в рискованной авантюре, потому что схватка с отрядом тренированных бойцов могла оказаться смертельной. Да, моё участие усилило Зов, сделало его шире и повелительнее, но всё закончилось бы иначе или вообще ничем не закончилось, если бы я не шепнул вслед улетающим Нитям: «Пусть придёт хоть кто-нибудь». Именно моя просьба, вплетённая в податливое Кружево вызывающего заклинания, разбудила Мин, ожидавшую возвращения в мир, но вовсе не в человеческом облике.

Чтобы уберечь артефакт от влияния текущих лет — единственного врага, которого нельзя победить, но встречу с которым можно отсрочить, чудесный предмет хранят между Пластами, выбирая местечко, в которое время заглядывает нечасто и ненадолго. Но поскольку в таких областях Пространства заклинания имеют свойство ослабевать, вечно хранить в них артефакт невозможно: требуется изредка возвращать его в мир, чтобы подштопать и подлатать истончившиеся Нити. Так и Нэмин’на-ари, дремля тревожным сном за гранью мира, возвращалась для очередной починки домой в те самые минуты, когда эльфийка отправила на охоту свой Зов. Но меч не ответил бы бедняжке, если бы душа, заключённая в стальную оболочку, не расслышала в шелесте заклинания мой голос — голос, который не ожидала и не надеялась услышать. Никогда.

Усилия эльфийских хранителей артефакта пошли прахом: меч не пожелал вернуться в благоговейно подставленные ладони, выбрав другой путь. Мин не смогла справиться с неутолимой жаждой. Жаждой искупления вины. А прибыв на место, растерялась, поняв, что искупать нечего и не перед кем, а значит, можно действовать по собственной воле, не оглядываясь на тени прошлого, зловещим шёпотом ворчащие по углам...

— Если хочешь, можешь уснуть снова.

— Разрешаешь?

— Предлагаю.

Серая сталь взгляда наполняется лукавыми искрами.

— Только вместе с тобой.

— Что?

— Уснуть. Если получится, конечно. Могу обещать только одно: до постели мы доберёмся.

— В связи с чем возникает вопрос: а так ли уж нам нужна постель?

Целый вдох смотрим друг на друга, не отрываясь, потом смеёмся, дружно и горько.

— Не шути так. Пожалуйста, — просит Мин, ероша мою отросшую чёлку.

— Не буду. Но шутки — всё, что нам осталось.

— Всё? Неужели, действительно, всё?

— Ты знаешь.

— Да, я знаю.

Она печально отворачивается, но я бережно беру пальцами упрямый подбородок и возвращаю бледное личико обратно. Чтобы ясно видеть каждую чёрточку.

— Это лучше, чем ничего, правда?

— Наверное. Но всё равно, больно.

— Мудрые люди говорят: ты живёшь, пока способен чувствовать боль.

— О, тогда перед нами целая Вечность! — Восклицает Мин, стараясь казаться безразличной, но ей это плохо удаётся.

Вечность. Рядом, только за высокой стеной. Стеной, которую ни перелезть, ни разрушить.

— Не жалей.

— Не буду. В следующий раз я не совершу прежней ошибки.

— Ты и в тот раз не ошиблась.

— Ошиблась! — Заявление, сделанное с категоричностью маленького ребёнка. — Я не могла простить...

— Ты просто не понимала.

— Какая разница? — Укор, предназначенный самой себе. — Я же не слепая! Я видела всё, что происходит!

— Видеть снаружи мало. Нужно ещё хоть иногда смотреть изнутри.

— Тебе хорошо, ты это умеешь...

Шершавые пальцы рисуют волну на моей щеке.

— Но я же не с рождения умел, милая. Всему на свете нужно учиться.

— Для «всего на свете» нужен учитель! — Язвительно напоминают мне.

— О, наставников можно найти, сколько угодно!

— Но учиться может не каждый... Я — не могу. Мне кажется, что каждое новое знание выгоняет частичку старого... Я боюсь терять!

— Не бойся. Теряется лишь то, что должно быть потеряно, зато взамен ты приобретаешь что-нибудь другое. И возможно, даже что-нибудь нужное.

— Насмешник!

Получаю щелчок по носу, обиженно морщусь, и Мин тут же исправляет свою оплошность коротким поцелуем ушибленного места.

— Я не прав?

— Прав, конечно... Я хочу кое-что спеть. Только обещай не смеяться!

— Почему я должен смеяться?

— Стихи... не слишком хорошие.

— Это не имеет значения.

Последний испытующий взгляд:

— Правда?

— Правда. Важно лишь то, о чём они говорят.

Мин молчит, сосредотачиваясь, потом начинает напевать. Тихонько-тихонько, но я слышу каждое слово:

Зелёные очи. Упрямые губы.

Душа нараспашку, но стиснуты зубы.

Красив? Смел? Умён? Не приметила, каюсь.

На помощь друзьям он шагнёт, улыбаясь,

В любую ловушку, в любую засаду...

Вам мало достоинств? Мне — больше не надо.

Довериться воле горячих ладоней,

Круша и кроша так, что лезвие стонет,

Мечтаю... Но жребий замыслил иное:

Мы рядом, и боль увеличилась. Вдвое.

Забыть? Не смогу. Разлюбить? Не согласна!

Ты просишь, но все уговоры напрасны:

Мне нужен отравленный мёд поцелуя —

Заклятая сталь жарче крови бушует.

С тобой, без тебя — одинаково больно.

Судьба, Круг Богов, не казните, довольно!

Мир перед тобой преклоняет колени,

Но сердце тоскует, но сердце болеет.

Нарушу законы, скажи только слово:

Тебе подарить свою Вечность готова!

Забуду о долге, но ты... Не захочешь.

Печально смеются зелёные очи...

Последний отзвук песни теряется в кроне яблони, и в наступившей тишине слышно, как бело-розовые лепестки касаются травы.

Мин заглядывает мне в глаза:

— Правда, смешно?

— А по-моему, грустно.

— Тебе не понравилось?

— Должно было?

Она растерянно кусает губу, и я спешу успокоить:

— Понравилось. Мне никто и никогда не посвящал стихи. И тем более, не пел про меня песен.

— Но этого слишком мало...

— Этого достаточно.

Поднимаю руки и притягиваю печальное личико ближе.

— Не переживай, что никогда не окажешься в моих ладонях рукоятью меча, милая. Такая, как сейчас, ты нравишься мне гораздо больше.

Она не возражает. Хотя бы потому, что её губы слишком заняты.

* * *

— Вот Вы где, моя госпожа! — Долетает чей-то голос от кромки сада.

— Кто это?

Мин поднимает голову и устало морщится:

— Это f’yer Стир’риаги пожаловал: не смог пережить и четверти часа моего отсутствия.

Четверть часа? Уверен, мы сидим в тени яблони гораздо большее время, и, честно говоря, я сам не слишком доволен тем, что наше уединение нарушено. Но почему мне не нравится этот голос? Или интонации, с которыми было произнесено «моя госпожа»? Да, точно: тщательно скрываемая, но никуда от этого не исчезающая издёвка, словно на самом деле господин — он, а та, к кому обращаются, всего лишь игрушка, до поры, до времени пользующаяся видимостью власти.

— Твой хранитель?

— Ну да, — передёргивает плечами Мин.

— Он тебе не по нраву?

В сером взгляде возникает справедливое возмущение:

— Как можно любить надсмотрщика?

— Я имел в виду совсем другое. Он... какой он?

Теперь меня одаривают лукавой улыбкой.

— Ревнуешь?

— Нисколько. Всего лишь хочу быть уверенным, что...

— Моё сердце останется с тобой?

— Я не шучу, милая. Мне очень важно знать. В противном случае...

— С кем Вы проводите время, моя госпожа?

Голос пришельца звучит совсем близко. Чужой голос, красивый, немного низкий для эльфа, но удивительно глубокий. И что-то напоминающий.

Поворачиваю голову.

Пряди причёски, похожие на чернёное серебро, уложены с той небрежностью, которая свидетельствует о многих часах, проведённых перед зеркалом. Шёлк костюма подобран тон в тон к волосам и разбавлен фиолетовыми вставками, такими же яркими и тёмными, как глаза на благородно-бледном лице. Горбинка тонкого носа. Белый лучик старого шрама на скуле.

Он совсем не изменился за прошедшие двадцать лет. И не должен был измениться. Со мной дело обстояло иначе, но взросление лишь всё усугубило: эльфу хватило одного взгляда, чтобы узнать мои черты. Правда, он привык видеть их совсем в ином облике...

— Ты!

Никогда не думал, что это короткое слово можно прошипеть и простонать одновременно. В возгласе, брошенном мне в лицо, было столько злобы и ненависти, что я почувствовал себя, как дома, и нашёл достаточно выдержки, чтобы подняться на ноги, не торопясь, но и не медля дольше разумного.

— Вы знакомы? — Тихо спрашивает Мин, тенью вырастая у меня за спиной.

— Знакомы, — отвечаю, спокойно и внимательно рассматривая своего врага. Первого настоящего врага в жизни...

В тот день мне исполнилось десять лет, и праздник рождения, превратившийся в скорбное напоминание о смерти, по обыкновению проводился отдельно от его виновника. Весенний день выдался пасмурным и хмурым, словно желал угодить настроению, царящему среди обитателей Дома, и в комнате было так темно и холодно, что я нашёл в себе смелость нарушить запрет и покинуть её. Просто для того, чтобы увидеть хоть одну живую душу.

И увидел. Мы столкнулись у подножия парадной лестницы. Должно быть, он опоздал к началу поминовения, потому что кроме нас двоих в холле никого больше не было. Помню, строгий и печальный облик эльфа, закутанного в лилово-чёрный шёлк траурных одеяний, показался мне настолько прекрасным, что я даже затаил дыхание от восторга: в конце концов, это был первый из расы листоухих, встреченный мной наяву. Он оказался так близко, что аромат цветущих яблонь коснулся моих ноздрей, и хоть тогда я ещё не понимал, какую опасность могут таить в себе распускающиеся бело-розовые бутоны, угроза пришла совсем с другой стороны. Безупречно очерченные губы приоткрылись, чтобы выпустить горькое и обвинительное:

— Чудовище!

Кажется, слова сами по себе не обладают силой, способной убивать или даровать жизнь: всё зависит от мыслей и чувств, прячущихся за ними и вплетённых в каждый звук. Но в тот миг я пошатнулся, как от удара. Память не сохранила прочих оскорблений, проклятий и жалоб, высыпанных на меня: только самое первое, но и самое страшное слово, заставившее задуматься. Потом, позже, я спросил у Магрит, почему эльф так меня назвал. И сестра, появившаяся в холле, когда листоухий только-только разгорячился по-настоящему, сестра, которая ничего не сказала, мрачно и бесстрастно указав эльфу рукой на дверь, сестра, которая обычно снисходила до разговора со мной, только если я задавал серьёзные вопросы... Магрит провела ладонью по моим волосам и ответила: «Он всего лишь увидел в тебе своё отражение».

В тот весенний день я не понял ничего, кроме того, что эльфы стали моими врагами. Все, без исключения. И мной было потрачено много времени и сил, дабы изучить сильные и слабые стороны предполагаемого противника. Наделал кучу ошибок и глупостей, конечно: а кто может похвастаться тем, что с раннего детства действовал разумно и осмотрительно? В общем, всерьёз готовился к войне, но теперь, по прошествии времени и странных встреч, знал: смешно вести боевые действия с горой, если споткнулся о маленький камешек, скатившийся с неё. Камешек... А ведь имя моего обидчика и означает нечто вроде «камень». Поросший мхом, болотный валун, скользкий и ненадёжный. Интересно, каким его имя было изначально? Что-нибудь вроде «меткий камешек», «попадающий в цель»? Скорее всего...

Смотрю прямо в темень эльфийских глаз и не могу поверить, что сначала они показались мне прекрасными, а потом, в воспоминаниях, превратились в самое мерзкое зрелище на свете. Всё-таки, прежде всего, красивы, хоть и переполнены... Обидой? Бессильной злостью? Отчаянием? Что так его расстроило? Моя встреча с Мин? Но почему?

«Разве не очевидно?..»

Что?

«Вспомни: у него есть причина ненавидеть тебя...»

Ну да, есть. Он был очень опечален смертью моей матери.

«И?..»

Но как это перекликается с нынешним днём?

«Сначала подумай, что связывало его с Элрит...»

Не любовь, это уж точно!

«Почему же? По-своему он был безгранично очарован...»

Её красотой?

«Её знаниями...» — снисходительная улыбка.

Элрит наставляла его?

«В каком-то смысле... Да, она была его Учителем...»

И какой же предмет интересовал хранителя артефакта? Он ведь уже тогда являлся хранителем?

«Являлся...» — утвердительный кивок. — «И его очень интересовали опыты твоей матери в сфере... В той сфере, где она считалась непревзойдённым Мастером...»

Не интригуй, говори яснее!

«Эльфа крайне занимали техники подавления воли...»

Подавления воли? Ну конечно! Если Элрит была одной из тех, кто пытался создать первого Разрушителя, она владела неисчислимыми знаниями о том, как заставить подчиняться. Но даже матери понадобилось множество веков, чтобы понять: настоящее подчинение не имеет ничего общего с насилием, оно всегда возникает не вопреки собственной воле, а в полном согласии с ней. Видимо, Стир’риаги ещё не приблизился к этой простой истине?

«Увы, увы, увы... Он слишком молод и слишком увлечён...»

Чем?

«Я бы сказала, кем...» — насмешливо смежённые веки.

Кем? Не хочешь ли ты сказать... Мин?! Что ему нужно от меча?

«То же, что и тебе...»

Мне? Мне ничего не нужно!

«Ты так говоришь, потому что уже кое-что получил...»

Что?!

«Преданность, основанную на понимании... Тепло чужой души, способное согреть твою...»

Но зачем ему это?

«Я не сказала: это же самое... Он желает безраздельного владения её волей, но не знает главного: для того, чтобы научиться подчинять, нужно уметь подчиняться...»

Мерзавец! Так вот, почему он набросился на ничего не понимающего ребёнка? Разъярённый тем, что моя жизнь прервала жизнь той, которая могла пролить свет на управление созданиями? Глупец! Элрит никогда не стала бы никого посвящать в давние дела, стыдливо похороненные под пеплом веков!

«Конечно, не стала бы... Но учиться можно и по обрывкам фраз, по случайно брошенным взглядам, по теням ненаписанных строк...»

Он успел что-то узнать?

«Возможно... Но не о подавлении воли: эти тайны твоя мать хранила бережнее прочих...»

В чём же он сведущ?

«Это известно лишь ему самому...»

Ему самому?

Фрэлл!

Что ж, придётся проводить разведку боем:

— Не ожидал встретиться с тобой снова.

— Этой встречи не должно было быть!

— Надеялся на мою безвременную кончину?

— Ты не имеешь права жить! После того, как...

— Убил свою мать? Она знала, что произойдёт. Так же, как знала и то, что твои желания нельзя удовлетворять.

Лиловая чернота глаз наливается красноватыми искрами:

— Мои желания? Да что ты можешь знать о них?

— Довольно и того, что они недостойны.

— Недостойны?! Не тебе об этом судить!

— Почему же? Стремление порабощать свободный дух никогда не считалось благородным и заслуживающим уважения.

Эльф осекается, помимо воли кидая быстрый взгляд в сторону Мин.

— Как давно ты мечтаешь подчинить себе этот меч? Сотню лет? Две?

— Подчинить? — Неуверенность в голосе Нэмин’на-ари всего в течение одного слова успевает смениться брезгливостью.

— Как далеко ты зашёл в изучении её Кружева? Уже добрался до фрагментов, ответственных за принятие решений или ещё нет?

— Чудовище...

Он снова наделяет меня титулом из далёкого детства, правда на сей раз в изречённом слове присутствует и толика страха, но я не спешу обратить на неё внимание. А зря.

— Дядя? Что вы здесь делаете?

О, и Кэл решил к нам присоединиться. Наверное, намеревался поболтать с юной эльфийкой, но увидев, что та занята ответственным делом, тоже отправился подышать воздухом.

Постойте-ка... Что он сказал? Дядя?!

— И правда, зачем ты пришёл сюда? Завершить дело, не удавшееся племяннице и королевским гвардейцам?

Кэлаэ’хель недоумённо хмурится, переводя взгляд на дядю, сравнявшегося белизной лица с лепестками яблоневых цветков, а я... Не могу остановиться:

— Значит, гончая крови — твоя поделка? Что ж, ты далеко продвинулся в магических практиках, но послушай, что скажет непредвзятый наблюдатель: она была ужасна. И своим назначением, и своим исполнением. Тебе ещё многому предстоит учиться, если не желаешь ударять в грязь лицом перед сыном той, которая оставила тебя с носом!

И я снова совершил ошибку. Очень печальную. Забыл о том, в каком месте нахожусь. Не подумал, что ароматы природы сольются воедино с ароматами волшбы и скроют от меня суть творящегося чародейства. Я был готов защитить тех, кто находился рядом со мной, но ведь в сотне шагов от нас находились ещё три души...

Стир’риаги не выдал своих намерений ничем: ни одна чёрточка точёного лица не шелохнулась, а глаза уже настолько были заполнены огнём ненависти, что никто не смог бы разглядеть в их лиловой буре всполохи злорадства. Эльф просто сделал глубокий вдох и... шагнул в смещение[20] Пластов.

А спустя мгновение мы услышали крик. Из дома.

* * *

Тяжело дышащая Кайа выдавила:

— Со мной всё хорошо... Лучше займитесь девочкой.

...Стир’риаги не стал тратить силы на меня, потому что хорошо знал неспособность магии оказать какое-либо воздействие на мою персону. Но я, увлечённый азартом схватки, вовремя напомнил ему о женщине, не менее ненавистной и, что гораздо существеннее для выбора цели, совершенно беззащитной перед враждебными силами: эльф бросил всю свою злобу против роженицы. Возможно, нам пришлось бы заниматься похоронами вместо того, чтобы встречать новую жизнь, но Судьба совершила изящный пируэт, точно исполнив намерения, однако изменив результат на противоположный...

Воздух комнаты пропитался гнилью, совершенно неуместной в эльфийских владениях, и источник мертвящего запаха можно было определить безо всякого труда: кожа Нэйи, безвольно обмякшей у стены, покрывалась склизким серым налётом. С каждым трудным вдохом, заставляющим юную грудь шевельнуться.

Кэл упал на колени рядом со своей возлюбленной, пока я взглядом спрашивал Ке: «Как ты?», и вцепился дрожащими пальцами в белое полотно на хрупких плечах, за что получил по рукам. От меня.

— Не трогай!

— Что с ней? — Спросили побледневшие губы, а лиловые глаза не желали знать. Они искали, на кого направить ответный удар.

— Ничего хорошего.

Я мог бы предположить, что Мийа, сестра-близнец Кэла, не самостоятельно избрала для мщения заклинание, спрятавшее душу нерожденного ребёнка между Пластами. Конечно, племянницу научил дядя, который, судя по исполненному сейчас фокусу, умел не только убегать с поля боя.

«Отторжение духа» — сложное чародейство и требует если не непосредственного контакта с жертвой, то, по крайней мере, очень близкого расстояния, потому Стир’риаги и переместился в дом. Но не учёл одного: Кайа так и не сняла с себя подаренное мной покрывало, и сейчас оно всё ещё искрилось затухающими огоньками рассеянного заклинания. Не думал, что смогу добиться такого эффекта. Наверное, всему причиной послужило то, что вязаное полотно ещё хранило тепло моих рук. И тепло моих мыслей, потому что почти каждую минуту, пока я трудился над ним, я думал о той, кому предназначаю подарок. А уж то, что я составлял узор из фрагментов разных охраняющих чар, и вовсе не удивительно: мне же надо было иметь какой-то образец для подражания. Что же я натворил?

Получился «отражающий щит», но с элементами фокусировки. Фрэлл! Почему я раньше не задумался над содержанием рисунка?! Да, тот, кто находится под защитой покрывала, остаётся целым и невредимым, а вот все вокруг попадают под действие отражённого заклинания. В идеальном случае, ответный удар получает тот, кто и начал атаку, но... Мерзавец успел сбежать и на этот раз, видимо, не спускал смещение с привязи окончательно. И место жертвы заняла Гилиа-Нэйа.

Бедная девочка! Конечно, отражение и фокусировка потребили для своего воплощения изрядную часть силы атакующей волшбы, но не затронули суть, а в некоторых случаях довольно и укола в едва различимую точку, чтобы нанести непоправимый урон.

Она умирает?

«Да...»

Сколько у меня есть времени?

«Для чего?..»

Попытаться её спасти.

«И как ты намереваешься это сделать?..» — Удивлённо выгнутые брови.

Примерно так же, как обманывал гончую.

«Собираешься спуститься к Изнанке?..»

Поможешь?

«Если ты найдёшь верный ответ на вопрос...»

Какой?

«Почему ты хочешь побороться за её жизнь?..»

Потому что собственными руками сотворил её смерть.

Короткая пауза, затем покорный вздох:

«Готов?..»

Да, драгоценная! И давай, поторопимся!

Я отогнал Кэла подальше от юной эльфийки, проигрывающей борьбу с безжалостным заклинанием, и строго-настрого велел присматривать за Кайей, которая цедила сквозь зубы проклятия на головы всех, начиная с Властителей Судеб и заканчивая мстительным трусом, предпочетшим показать спину, а не встретить опасность лицом к лицу.

А на следующем вдохе началось Погружение.

Уже Второй Уровень вызвал желание сплюнуть и выругаться: даже внешние магические поля, окружающие Нэйю, больше всего напоминали собой плесень, распылённую в пространстве. Третий Уровень только ухудшил впечатление: постепенно лишавшееся связи с потоками Силы, в просторечии называемыми «душа», Кружево становилось тусклым и ломким: достаточно одного приличного возмущения во внешней среде, и оно рассыплется прахом.

Изнанка встретила меня приветливо, но чуть грустно, словно понимая: я зашёл не в гости, а по делу, неотложному и трудному. Пряди, занимавшие в Пространстве-За-Гобеленом то же место, что и тело эльфийки в материальном мире, лохматились и рвались, потому что искорки, нанизанные на них, как бусины, порскали в стороны, торопясь убежать от...

Какая гадость!

«А чего ты ожидал?..»

Это тоже гончая?

«Нет, любовь моя, это... S’kell, Падальщик... Он пожирает всё там, куда ему открыли Дверь...»

Падальщик. Бесформенная слизь, стекающая по Прядям и заставляющая Искры бежать прочь. Так вот, каким образом «отторгает душу» мой старый знакомец! Занятная картинка. Не проще ли было оперировать Пространством, чем тратить свою собственную плоть и кровь на создание совершенно неконтролируемого монстра?

«Ты тоже это видишь?..» — Довольная улыбка.

Что именно?

«Отсутствие Нитей контроля?..»

Разумеется, вижу. Ты этим обрадована?

«Не совсем... Он, всё-таки, не смог познать искусство управления...»

Ах вот, что тревожило тебя на само деле!

«И тебя бы тревожило... Представь, сколько бед способен натворить Падальщик, если подчинить его чужой воле! Пока он просто насыщает свой голод, но что произойдёт, если он начнёт действовать осмысленно, под влиянием внешнего разума?..»

Ничего особенного. Ещё один убийца, только и всего.

«Убийца, с которым очень трудно справиться...»

Трудно? Это мы сейчас проверим!

И я протягиваю пальцы навстречу липким щупальцам.

Их прикосновение неощутимо хотя бы потому, что они сразу отпрянули обратно, втягиваясь в серый туман тела. Что, испугался? Не ожидал встретить голод сильнее своего? Глупенький... Ну-ка, отдай то, что сожрал!

Моя рука погружается в пульсирующую слизь, захватывает слабо мерцающие огоньки и вытягивает их наружу, разрывая тело Падальщика. М-да, немного же вас осталось... А остальные разбежались. Где их теперь искать? Разве что...

«Только не используй собственную кровь!..» — Торопливо предупреждает Мантия.

Почему? В тот раз получилось.

«Потому что сейчас тебе нужно не создавать новое, а восстановить уже имеющееся... Она не вынесет такой силы...»

И верно, не вынесет. Как же поступить? Чем воспользоваться? Или — кем?

Скопление Прядей и Искр, составляющее Кэла, колышется совсем рядом. Всё-таки, не удержался и подошёл ближе? Оттаскаю за уши негодника... Как только закончу дела. И впредь он будет думать, как лезть в пекло!

Конечно, и эльф не в лучшем своём состоянии, но зато всё ещё не восстановил наведённую магию тела, и вмешательство в изнаночный слой Кружева не станет столь же губительным, как в обычное время. Так, сначала найдём двойные Искры... О, а их много: парень идёт на поправку, и очень успешно. Ничего, сейчас мы чуть-чуть убавим тут, чтобы прибавить там... Согласны, маленькие?

Огоньки, рассыпанные по белым Прядям, отвечают мне мерцанием, до боли напоминающим подмигивание. Замечательно! Но изымать придётся по одному, да и... Сначала же нужно подготовить поле деятельности!

Трачу драгоценные мгновения на то, чтобы стряхнуть клочья начинающей таять слизи с Прядей Нэйи, потом снова возвращаюсь к Кэлу. Самое сложное, это аккуратно отделить искорки от ниточек, на которых они расселись. Для этого мне приходится, натянув на руку перчатку «проплешины», браться двумя пальцами за бока каждой сверкающей бусины и бережно вести её вдоль Пряди до точки смыкания — единственного места, в котором связи ослабевают и Искру можно безбоязненно удалить. Если просто рвануть на себя, результат окажется плачевным: Кружево донора не выдержит и... Ладно, если только разорвётся. Но оно может измениться, а это уже совсем иная мера ответственности.

Скоро в моих ладонях оказывается целая горсть свободных Искр. Впрочем, почему скоро? Течение времени на Изнанке не чувствуется, и может статься, в реальном мире прошёл уже целый день.

«Не волнуйся, всё не так страшно...»

Конечно, не страшно! Страшно будет сейчас: я не помню, какого цвета были сбежавшие огоньки.

«Разве это проблема?..» — Пожимает несуществующими плечами Мантия. — «Ты же знаешь, что должно получиться? Просто угадай...»

Угадать? Хороший совет. Ах, как я люблю угадывать! Только никогда не приближаюсь к правильному решению.

«Так и быть, подскажу...» — скорбно поджатые губы. — «Кто она по своему призванию?..»

Лекарь.

«Неверно, думай ещё!..»

Почему неверно? Она же лечит.

«Хорошо, зайдём с другой стороны... Что она делает с болезнью?..»

Прогоняет.

«Подбери другое слово...»

Уничтожает.

«Ещё!..»

Борется.

«Вот! Она борется!.. Воюет... Сражается... Значит, в чём состоит её истинное призвание?..»

Она... Она — воин?

«Верно! Неужели, так трудно было догадаться?..»

Нетрудно. С твоей помощью.

«Я для того и существую...»

Чтобы помогать?

«Чтобы наставлять...»

Мне шишки?

«Олух... Занимайся делом!..» — Обиженно бурчит Мантия и умолкает.

Значит, воин. Тогда её суть мало чем отличается от сути Кайи. Какие Искры составляли мою названую дочь? Бирюзовые, синие и густо-алые. Каких не хватает? И первых, и вторых, и третьих, если исходить из предположения, что их было поровну. Но как всё обстояло в действительности? Девочка не пошла по Пути Меча, значит, каких-то должно быть меньше. Но вот каких?

Всматриваюсь в переливы повреждённого узора.

Синь всегда являла собой Силу, и именно синих огоньков осталось меньше всего. Правильно: они спешили избежать гибели и вернуться к Источникам.

Алый рубин — наследие, кровь. Они должны были до последнего момента оставаться на месте, потому что с разрушением крови умирают основы.

Бирюза, что связано с ней? Стремление вперёд. Мечта, расправляющая крылья. Крылья... Полёт. Почему же их так мало на Прядях?

«Потому что она ещё не умеет мечтать...» — тихая подсказка.

Но она научится?

«Конечно... Для этого необходимо время, как и для всего, впрочем... А время у неё будет... Ведь будет?..»

Сколько угодно!

Итак, красное трогать не станем, а вот синевы добавим, и щедро: пусть девочка станет хорошим лекарем. И... Не могу не пошалить, окрашивая бирюзовым сиянием пяток Искр. Мечты не бывают лишними, верно?

Подношу ковш ладоней к пустым Прядям. Ну же, малыши, занимайте своё место!

Огоньки соскальзывают с кончиков пальцев, кружатся на невидимом ветру и оседают праздничными гирляндами на белых нитях. Все до последнего.

Теперь можно и возвращаться.

Задерживаюсь на Втором Уровне, чтобы убедиться в успехе: Кружево снова наливается радугой Силы. Ну и славно. Выныриваю наверх и тут же отшатываюсь от Мин, норовящей заключить меня в объятия:

— Не сейчас, милая... Мне нужно просто отдохнуть.

А что может быть уютнее Савана?

* * *

Завтрак снова состоял из пары лепёшек и кружки с водой.

— А как насчёт мяса? — Капризно протянул я. — Сами, небось, лопаете с утра до вечера... Вон, уже щёки из-за спины видны!

Эльф, принёсший заключённому кормёжку, поперхнулся, но счёл ниже своего достоинства отвечать, гордо вскинул голову и вышел со всей возможной поспешностью. Так быстро, что скопления древесных ветвей, исполняющие роль двери, судорожно ринулись навстречу друг другу, промазали и вынуждены были расходиться вновь, чтобы повторить попытку. Под аккомпанемент моего хихиканья. Очень мерзкого.

Ну да, развлекаюсь по мере сил и возможностей. А чем заняться, если должен ждать, пока высокочтимый Совет Кланов закончит, наконец, вызывать для допроса участников событий? Можно, например, быть в курсе последних новостей.

Волны коры в углу комнаты дрогнули и расступились, пропуская маленькую — в три ладони высотой, корявенькую и очень мохнатую фигурку. Мохнатую — от слова «мох». Лесовик встряхнулся, как кошка, вынырнувшая из-под дождя, и, переваливаясь с ноги на ногу (или с корня на корень?) добрался до меня.

— Что новенького?

— Воин закончил говорить, — прошуршал чешуйками шишек мой лазутчик.

— А эльфийка? Так и не пришла в сознание?

— Маленькая спит.

Спит... Не самый приятный сон ей достался.

— А другая? Её больше не расспрашивали?

— Нет.

Пуговки матово блестящих глаз видели перед собой только один предмет. Лепёшку. Я ничего не имел против такой платы за сведения: начинка из жутко кислой травы не понравилась мне с первого укуса, зато лесовик, по всей видимости, был от неё в полном и бесконечном восторге.

— Каковы настроения в Совете?

— Разные, — качнулись растрёпанные пряди мха, служащие лесному духу причёской. — Непохожие.

— Это нормально... Есть изменения со вчерашнего дня?

— Женщина сильная. Её слушают.

Женщина, значит. Любопытно. Жаль, что не могу заранее узнать, кто она и к какому Клану принадлежит: добиваться от лесовика описаний внешности было делом трудным и неблагодарным, потому что Кэл для него упорно был «воином», Кайа — «большой», а Нэйа — «маленькой».

— Спасибо за службу.

— Можно взять?

— Бери.

Цепкие лапки ухватили лепёшку, и лесовик, бодро семеня, скрылся между расступившимися стволами деревьев, образующих стены моей... Хм, тюрьмы.

Я растянулся на полу, обратив всё внимание на потолок, с которого свисали несколько веточек, успевших покрыться листвой.

Всё, решено! Если соберусь в будущем попадать в «места заключения», буду преступать только эльфийские законы и исключительно на эльфийской территории: здесь самый лучшие узилища. Светло, сухо, приятно пахнет, тепло... Правда, тепло только потому, что на дворе в разгаре весенний полдень, и солнце припекает не на шутку. Кормят тоже неплохо, но несколько однообразно. Впрочем, вот эту лепёшку, с явной примесью мёда в тесте, я съем с удовольствием. Или не съем, а возьму на память о пребывании в этом милом месте.

Однако время, отпущенное на визит к роженице, неумолимо истекает, а меня всё ещё не желают выслушать. Или хотя вынести приговор.

«Тебя не ставили в жёсткие рамки...» — замечает Мантия.

Не ставили.

«Тогда зачем волноваться?... Времени достаточно...»

Я сам их поставил. Себе. Если не вернусь в назначенный срок, найо отправятся по моим следам. Можешь вообразить, что они устроят посреди эльфийских ланов?

«О да!..» — блаженная улыбка.

Счастливая! А я не могу. И не хочу. Стольких трудов стоило убедить стражу остаться дома, и ради чего? Ради того, чтобы они устроили карательный рейд? Я, конечно, люблю пошалить, но это будет слишком жестокая шалость.

«Если допросы других свидетелей закончены, подходит твоя очередь...»

Как свидетеля?

«Не возьмусь утверждать...» — осторожный шаг в сторону.

Вот-вот. Впрочем, равновероятно и то, что все грехи повесят на меня, и то, что настоящий виновник уже выявлен. Но разумнее верить в первое, чем во второе, чтобы не удивляться не вовремя.

«Такой взгляд тоже имеет право на существование...»

И не просто имеет, драгоценная: он правильнее всех прочих.

«Ты заранее готовишься к тому, чтобы предстать виновным в чужих глазах?..» — Разочарованно спрашивает Мантия.

А что? Будет проще обороняться.

«Можно ещё и атаковать, ты так не считаешь?..»

Атаковать? Кого и зачем? Все остальные участники событий — эльфы, судьи тоже эльфы, один я не принадлежу к племени ушастиков. Вероятность того, что во мне увидят угрозу? Огромная!

«Всё так, но...»

Есть возражения?

«Если соглашаться с обвинениями, легче проиграть, чем выиграть...»

Я не собираюсь соглашаться. Я всего лишь готовлюсь к худшему.

«Так поступает тот, кто не умеет встречать лучшее с должным почтением...»

Что ты хочешь этим сказать?

«Допуская, что другие могут увидеть твою вину, ты сам её признаешь...»

Пусть. В конце концов, я виноват.

«В чём?..» — Удивлённый шелест ресниц.

Я снова сглупил, забыв о последствиях.

«Позволь не согласиться...»

Позволяю. Только не перебивай раньше времени! Мне не следовало раззадоривать lohassy, пока девочки были уязвимы.

«А потом? Потом — следовало?..»

И потом не следовало. Вообще, надо было держать себя в руках. А я что сделал? Уподобился своему врагу. Нет, нужно было...

«Скрутить его и представить на суд соплеменников?...»

Почему бы и нет?

«И на каком основании?... Ты же знаешь, что бездоказательное обвинение постыдно и презираемо, как и уста, из которых оно прозвучало...»

Я бы доказал!

«Что именно?... У тебя нет свидетельств того, что Стир’риаги покупал «росу» и пичкал ей свою племянницу... У тебя нет под рукой того медальона, с груди мёртвого гвардейца, а если бы и был, то личность заклинателя невозможно установить спустя такое долгое время, да ещё после контакта с тобой... Есть ещё что-то?... Слова Кайи?... Она не знает, кто «помог» ей устроиться на королевскую службу и кто отправил за ней гончую... И можешь ли ты рассказать Совету, как путешествовал на Изнанку и обратно, если никто из эльфов не может даже представить себе, как выглядит Та Сторона Гобелена?...»

Ой-ой-ой.

«Я бы сказала: ай-ай-ай!..» — Ехидная ухмылка.

После твоих разъяснений впору звать на помощь.

«Разумное решение...»

Только малодушное и поспешное.

«Надеешься заговорить Совет?..»

Попробую. На крайний случай у меня есть мой любимый выход.

«Порвать всех на клочки?..»

Хотя бы. Нет, рвать не буду, конечно. Я имел в виду другое.

«Открыться?..»

Да.

«Это рискованный шаг...»

Зато надёжный. И после него никто не посмеет мне возразить.

«И никто не посмеет приблизиться...»

Это точно. Поэтому я прибегну к нему в самый последний момент.

«А чем плохо признать своё положение?..»

Не плохо. Убийственно.

Мантия укоризненно молчит, не поддерживая мою точку зрения. То есть, безукоризненно точно следует некогда избранной линии поведения.

Что ожидает меня, если откроется скрытое? Новая стена отчуждения. О, разумеется, передо мной рассыплются в извинениях и заверениях в вечной преданности. Искренних, что особенно печально, и совершенно не нужных. Даже Кайа, для которой моё происхождение давно уже не секрет, будет удивлена, когда узнает всё. Возможно, её отношение ко мне не изменится, но тень страха, несомненно, появится. А вот Кэл... Он будет потрясён. А ещё — уязвлён тем, что оказался недостаточно проницательным и не разгадал мою Игру. И никогда не поймёт: никакой Игры не было и в помине. Не сможет понять.

«Возможно, всё будет иначе... Не допускаешь?...»

Допускаю. Но не хочу проверять это предположение.

«Трусишь?..»

Конечно.

«Если боишься дышать, стоит ли жить?..»

Неудачное сравнение.

«А мне думается, очень удачное...» — игривое возражение, приглашающее к новому спору.

Нет, драгоценная, не сейчас. Мы обязательно обсудим все точки зрения и доводы сторон, но чуть позже, хорошо? Вскорости нам предстоит не менее занятное развлечение, поэтому давай беречь силы для него!

* * *

Все судилища, на которых мне повезло побывать в роли зрителя, имели одну особенность, одинаковую для любой расы, любого места действия и любого преступления. Мнение обвиняемого никогда не представляет интереса для окружающих: судьи с пеной у рта спорят о нравственности, порядочности, устоях и традициях, но не слышат даже сами себя, что уж говорить о беднягах, чью судьбу они решают. Эльфийское судопроизводство не отличалось от всех прочих: представители Совета Кланов, восседающие в резных креслах, специально ради такого события вынесенных из дома во двор, были больше погружены в своё мироощущение, чем в реальное положение дел.

Всего трое судей — два мужчины и женщина, зато какие! В центре располагался нынешний Глава Совета, эльф настолько преклонных лет, что уже не придавал особого значения своему внешнему облику, то есть, выглядел не юно или молодо, а лишённым возраста, что внушало должное уважение. Такое могли себе позволить только очень много повидавшие листоухие, те, кто понял: есть более достойные цели, чем пускать пыль в глаза. Впрочем, расслабленное лицо и внимательный, но не лишённый доброжелательности тёмно-бирюзовый взгляд, не могли внушить того, на что были рассчитаны. Не успокаивали. Сколько раз я сам наблюдал, как в полном спокойствии вершились поражающие воображение жестокости... Скорее всего, золотоволосый Глава Совета примет окончательное решение единовластно, сообразуясь с собственным разумением, чтобы ни твердил лесовик о влиятельности женщины.

Не менее спокойная лицом, эльфийка, занимавшая место справа, ещё не умела прятать чувства полностью: прозрачно-голубые глаза смотрели с вызовом, причём брошенным не конкретной персоне, а всему вокруг. Недавно вошла в состав Совета и пока не наигралась подаренной властью? Бывает. Солнце рассыпало по светлым волосам розоватые блики. Один из Рассветных Кланов? В противовес «закатной» Кайе? Остроумно. Кто ещё остался?

Эльф слева от Главы Совета представлял собой что-то вроде нейтральной стороны: тёмно-золотой взгляд скучал не притворно, а откровенно. Должно быть, этому пепельноволосому обязанность принимать участие в заседаниях Совета не доставляет ни удовольствия, ни интереса. Но долг есть долг, как говорится.

Все трое были облачены в просторные мантии глубокого чёрного цвета, потому что известно: лишь в полной темноте можно заметить даже самый слабый лучик света. Света Истины, разумеется.

Охрана судей состояла из двух эльфов, находящихся в прямой видимости, и фрэлл знает, скольких ещё, удерживающих натянутые через весь двор «струны ветра». В принципе, это магическое построение призвано исключить выход объекта за его пределы. И физический, и духовный. В той мере, в какой доступно к исполнению: я не стал рисковать менять Уровень Зрения, но и по косвенным признакам мог определить слабые места. Например, за спинами троицы слой «струн» был тоньше, чем в других местах, чтобы в случае опасности у судей был путь к отступлению. Да-да, они тоже находились в Периметре Влияния вместе со мной и охранниками! Но не из смелости и самоуверенности, а не решаясь нарушить древний обычай «круга вопросов и ответов», в котором каждый имеет право защищать свою точку зрению. И себя. Любыми доступными средствами.

Хм... Вуаль будет сильно мешать, но без неё не обойтись: порву все «струны» в два счёта, и сам не замечу. Ладно, справимся как-нибудь.

Первой молчание нарушила эльфийка.

— Что ты можешь нам рассказать? — Прозвенело над двором.

Тон голоса высоковат на мой вкус и излишне бесстрастен: главное правило правдоподобной игры состоит в том, что всего должно быть в меру, а когда одно из чувств преобладает надо всеми остальными, совершенно их затеняя, можно смело говорить о притворстве.

— Могу? Многое. Но вот хочу ли?

Губы Главы Совета дрогнули в улыбке, когда эльфийка оскорблённо сузила глаза:

— Полагаешь себя вправе решать, о чём говорить, а о чём умалчивать? Смело, но безрассудно: от твоих слов будет зависеть твоя судьба.

— Вне всяких сомнений, моя прекрасная soeri[21]. Но ещё она зависит от согласия твоего разума и твоего сердца.

На сей раз блондинка промолчала, уяснив, что допрашиваемый умеет огрызаться, и остерегаясь своим ответом дать повод для очередного укола, потому ведением допроса занялся второй из помощников Главы Совета. Попытался заняться.

— Нам известно, как следует поступать при установлении истины, можешь не утруждать себя напоминаниями.

— Известно? Одно лишь знание направления движения не помогает добраться до цели: нужно ещё сделать несколько шагов. А вы умеете ходить?

Взгляд пепельноволосого нехорошо застыл. Так, и с этой стороны я успешно устранил возможных союзников. Что ж, чем меньше сомнений, тем больше шансов на успех: не нужно будет распылять силы. Глава Совета тоже понял смысл моих пререканий с судьями и огорчённо качнул головой: мол, самое трудное, как всегда, придётся делать собственноручно.

— Ты способен ответить ударом на удар, kellyn[22]... Можешь на время спрятать оружие в ножны: мы не враги тебе.

— Не враги, согласен. Но в некотором роде, судьи опаснее врагов.

— Чем же?

— Враг может стать другом. Судья всегда остаётся вне дружбы и вражды: в этом его величие, и в этом его беда.

Глубокое море старых глаз стало ещё спокойнее: верный признак готовности начать бой.

— О жизни ты знаешь многое. А что тебе известно о событиях, произошедших несколько дней назад?

— Только то, что я видел собственными глазами.

— И что же ты видел?

— Результат воздействия заклинания, едва не приведший к гибели.

— Тебе известен заклинатель?

— Я могу только предполагать его личность.

— Вот как? — Глава Совета приподнял левую бровь. — А другие свидетели назвали имя.

— Это их право.

— Что мешает тебе поступить так же?

— То же, что не позволяет кроту описать солнечный свет. Я не видел, что именно произошло.

— Могут обмануть и глаза, и слух, и другие чувства, — согласился эльф. — Но разум находит путь во тьме.

— Следуя за маяками неясных свидетельств? И где же окончится этот путь?

— Ты не доверяешь чужим словам?

— Не всегда.

— Саа-Кайа находилась в том месте и в то же время, когда произошло покушение. Её словам ты доверяешь?

— Она узнала убийцу?

— Она видела его.

— Но не узнала, верно? Слишком мало времени он присутствовал на месте преступления. Есть ещё свидетельства?

— Кэлаэ’хель назвал имя.

— Уверенно?

— У него не было причин лгать.

Глава Совета уклонился от того, чтобы сказать «да» или «нет». Хитрец. Хорошо, возьму инициативу на себя:

— Вы прибыли сюда для выяснения обстоятельств, повлекших за собой попытку убийства, к счастью, неудавшуюся. И каковы ваши успехи? Что вы узнали к этому дню?

— Ты задаёшь вопросы мне? На каком основании? — Удивление, горчащее надменностью.

— На том же, что и ты. Впрочем... Не надо отвечать. Я знаю столько же, сколько вы. По меньшей мере. Но в отличие от вас тороплюсь и потому не могу бесконечно тасовать факты в надежде на удачный расклад. В двух словах, что произошло? Расстройство чувств, заставившее некую особу выместить злобу на том, кто подвернулся под руку. Какие подробности вы хотите узнать?

— Виновника! — Воскликнула эльфийка.

— Причину, — добавил пепельноволосый.

Так, с этими двумя всё ясно: она склонна к вынесению приговора, он к выяснению подоплёки событий. Проще говоря, обвинитель и дознаватель. Я был совершенно прав: решение — за старшим эльфом.

— А ты? Что хочешь узнать ты? — Обратился я к Главе Совета.

Тот помолчал, поглаживая пальцами подлокотник кресла, потом посмотрел на меня. Очень серьёзно.

— Почему убийство не удалось.

— Целых три вопроса. Разного веса. Разной цены. Но ответ на первый вам уже известен, о втором лучше спрашивать у неудавшегося убийцы, а на третий я не отвечу.

— Почему? Не можешь или не хочешь?

— Не хочу.

— Он издевается над нами! — Заявила та, которую я назвал soeri. — Его следует допросить со всей...

— Строгостью? — Насмешливо предположил Глава Совета. — Он свидетель, а не обвиняемый.

— Он препятствует установлению Истины!

— Он имеет на это право, — признание. Слегка сожалеющее.

— Мы должны начать спрашивать по-настоящему!

Эльфийка не желала угомониться, и я устало вздохнул:

— О чём, красавица? Причина известна только убийце. Его личность — только жертве. Спросите ту, которая пострадала, узнайте имя, отыщите беглеца и узнайте причину. Чего уж проще?

— Мы так и поступим, не сомневайся, — кивнул старший эльф. — Как только Гилиа-Нэйа придёт в сознание. Но это может занять много времени, в течение которого... Придётся спрашивать тебя.

— Ради чего? Чтобы не скучать в ожидании?

— Его наглость переходит все границы!

— И наводит на размышления, — глубокомысленно заметил Глава Совета на вспышку своей помощницы.

Наводит, верно. Знаю, о чём думает сейчас листоухий: если веду себя так, как веду, возможно, я имею на то не только основание, но и право. Весь вопрос в том, какое право: право сильного, право осведомлённого или право стоящего выше, потому что разница существенная. Если просто считаю себя сильнее, есть шанс одержать надо мной верх, ведь любая сила имеет пределы. Если знаю что-то, неведомое для остальных, ситуация усложняется: играть на чужом поле и по чужим правилам всегда неуютно. А вот если я, и в самом деле, нахожусь НАД происходящим, дела совсем плохи, и Глава Совета всерьёз озабочен выбором правильного ответа. Есть, конечно, и вероятность блефа, но её, уверен, эльф примет во внимание в последнюю очередь. Когда другие варианты будут отклонены. Разумная позиция: сначала следует убедиться, что не оправдываются худшие опасения, а все прочие можно будет отмести в сторону и оставить на «потом».

— Вы позволите ему посмеяться над нами?! — Голос эльфийки наполнился негодованием.

— Разве он смеётся? — Качнулись золотистые пряди. — Лучше бы смеялся...

Глава Совета поднялся из кресла, расправляя складки мантии.

— Я чувствую опасность, исходящую от тебя, kellyn. И её сила такова, что слова Советницы кажутся не лишёнными смысла. По твоим собственным уверениям, тебе известны важные детали преступления, но ты предпочитаешь их скрывать. Я не буду спрашивать, каковы они, но, может быть, ты назовёшь причину, по которой не желаешь говорить?

Причина... А я знаю эту причину? Знаю: не хочу терять то, что сумел приобрести.

«Но не потеряешь ли ты ещё больше, если промолчишь?..»

Наверное, потеряю.

«Ты сознаёшь это и продолжаешь упрямиться?..» — Удивляется Мантия.

Да. Глупо, конечно, но так не хочется рвать последнюю ниточку...

«Иллюзии?..»

Пусть так. Это всё, что у меня есть на сегодняшний день. Завтра может не остаться ничего.

«Или появиться что-то другое...» — задумчивое предположение.

Но я не могу быть уверенным. Не могу. Что ответить на его вопрос? Правду? Она отрежет все дороги назад. Солгать? Ещё хуже. Как мне поступить?

«Полагаю, только правильно...»

Но как?

Как?

Моё молчание Глава Совета счёл достаточным основанием для перехода к активным действиям и коротко кивнул, отдавая то ли дань уважения принятому мной решению, то ли приказ страже. Но прежде, чем двое облачённых в доспехи эльфов сделали шаг в мою сторону, стремительная тень метнулась сквозь переплетение «струн», заканчивая полёт у моих ног. Вонзившись в землю почти на две ладони тускло-серого лезвия.

* * *

Милая, ну зачем ты?

Рукоять кайрис замерла на уровне моих бёдер. Простенькая, обмотанная залоснившейся полоской кожи. Никаких изысков, никаких украшений: то ли у кузнеца не было времени, то ли в ту пору не принято было отягощать оружие иным назначением, чем умерщвление противника. Тётушка была права: средний клинок. Не замечательный, и не плохой. Рабочий меч. Трудяга. Острый край лезвия в некоторых местах иззубрен. Давненько никто тобой не занимался, милая... Что ж, если не найдётся достойных рук, я сам приведу тебя в порядок. Как сумею. Но зачем ты так со мной поступила?

При возвращении в пределы мира артефакт, наделённый душой, может принять любой облик по своему предпочтению: либо облик предмета, либо облик, сходный с тем, в котором душа обреталась ранее. В момент перехода через Грань сделать это очень легко, и лишней траты Силы не потребуется, потому что в данном случае работает правило двух Кружев, как у метаморфов: нет разницы между тем, что справа, и тем, что слева, если и до того, и до другого ты можешь дотянуться, пусть и разными руками. То есть, при совершении Перехода всё равно, в каком теле закончится путь. Но если Переход позади, и принят один из обликов, то в течение этого воплощения можно «обернуться» снова только один раз. Всего один. И я больше не увижу серых глаз Мин. Возможно, никогда, потому что её век заведомо дольше моего.

Зачем ты покинула меня, милая?

«Она хотела защитить... Как умеет...»

Да, как умеет. Забывая о том, что я не могу коснуться этой рукояти.

«Можешь...»

Без Вуали? Только однажды и только на очень ограниченное время. Пока клинок не рассыплется прахом.

«Вуаль можно оставить на месте...»

Тогда мне не выстоять против этих воинов.

«Да, ты прав...» — тягостное признание.

Либо я беру в руки кайрис, либо выпускаю на свободу Пустоту. Других вариантов нет.

«И что ты выберешь?..»

Ещё не знаю.

Опускаюсь на правое колено рядом с мечом.

Ты вынуждаешь меня пойти на убийство, милая. Нехорошо.

Нет людей корыстнее влюблённых: они готовы на всё, только бы удовлетворить свою страсть. Да, со стороны их поступки выглядят самоотверженными и донельзя благородными, но разгоните ряску на поверхности воды и взгляните в тёмное зеркало. Что вы там увидите?

Я не могу осуждать тебя, милая, но от ругани ты не отвертишься. Ты так сильно хотела оказаться в моих руках, что твоё горячее желание исполнилось. Даже ценой твоей гибели. Нет, малышка, я слишком дорожу тобой, чтобы уступить, и найду силы для отказа. Сейчас... Ещё одно мгновение, пока все вокруг медлят.

Ты не смогла справиться с чувством вины. Как жаль... Я должен был помочь тебе. Объяснить, что никто и никогда тебя не осуждал. Ни я, ни тот, что отдал свою жизнь в оплату твоей. Да, мало радости проводить Вечность в плену стального тела, и могу представить, как ты ненавидишь меч, в который заключена, потому что тепла плоть или холодна, она всегда будет тюрьмой для души. И мы боимся расстаться со своим телом, считая: как только превратимся в пепел, исчезнем навсегда. Но ведь на погребальном костре сгорает оболочка, уже лишённая содержимого. Скорлупа, из которой наконец-то вылупился и взлетел в высокое небо птенец...

Стены твоей тюрьмы прочнее моих. И у тебя есть преимущество: ты помнишь. Помнишь всё, что происходило с тобой. Я могу только догадываться, как больно было тому, другому, видеть в твоих глазах презрение и ненависть. На меня ты смотрела уже иначе. Иногда смущаясь собственных чувств, иногда — злясь, что они не находят ответа в моём взгляде. Но чаще... Чаще ты смотрела на меня с нежностью и с опаской. Словно боялась не успеть оплатить долг. И никак не хотела понять, что вовсе ничего мне не должна.

Провожу ладонью по навершию рукояти, спускаюсь ниже, на прохладные кожаные витки. Всё, что нужно, это вышвырнуть тебя за пределы «струн». Того, что внутри, хватит и мне, и Пустоте. В конце концов, если кто-то не умеет понимать прозрачные намёки...

— Тебе не поможет этот клинок, — осторожно заметил Глава Совета, больше желая верить в свои слова, чем веря в них на самом деле.

Поднимаю глаза.

— Думаешь?

— В твоих руках он просто меч, не самого лучшего качества, — продолжают уговаривать меня.

— Не самого лучшего? Ошибаешься. Дважды. Во-первых, это «она», а во-вторых, у неё есть, по меньшей мере, одно замечательное качество. Она не останавливается на полпути.

Тёмно-бирюзовые глаза сузились. Всё, теперь я разозлил последнего из тех, кто стоял между миром и войной. Повоюем?

Но тишину, тревожно раскинувшую крылья над двором, нарушает спокойное и чуть скучное:

— Если противник не спешит обнажать оружие, не стоит его торопить. Возможно, он просто не хочет вас убивать.

Высокая жилистая фигура, обманчиво расслабленно прислонившаяся к древесному стволу. Костюм из грубо тканого шёлка, с узелками на шероховатой поверхности. Резкие черты смуглого лица. Прищуренные, словно в попытке уберечься от палящих лучей солнца, глаза. Медно-рыжие волосы, заплетённые в косу, кончик которой касается верхушек самых высоких травинок. И ещё одна травинка — в обветренных губах.

— Мастер! — В восклицании Главы Совета чувствуется невольная радость, словно к терпящим поражение войскам подоспело подкрепление. — Вы всё же решили присоединиться к нам?

— Я решил взглянуть, — поправил эльф, имени которого я так и не узнал, хотя не один час провёл в его обществе. Просто d’hess. Просто Учитель.

Он с явным сожалением покинул тень деревьев, выходя на залитый солнцем двор. «Струны», густо намотанные по периметру, не оказались препятствием для того, кто, как я считал, сведущ только в искусстве владения оружием: эльф прошёл прямо через них, вроде бы, не отклоняясь ни на волосок ни вправо, ни влево, но по колыханию косы можно было предположить, что он не входил в контакт с Нитями заклинания, огибая их.

При нём не было клинка: ни прямого, ни изогнутого. Даже кинжала не было. Впрочем, отсутствие оружия не делало моего Учителя менее опасным, потому что лучший меч воина — душа, научившаяся повелевать телом.

Он остановился между мной и Главой Совета, на равном расстоянии. Скрестил сильные руки на груди. Позволил порыву невесть откуда взявшегося ветерка погладить скулу, с благодарностью принимая дар прохлады посреди жаркого дня. Помолчал, изучая взглядом кайрис.

— Если вы собрались заняться фехтованием, нужно было сразу сказать мне. Я бы с удовольствием посмотрел.

— На что, Мастер?

— На избиение младенцев.

Глава Совета ухмыльнулся, видимо, относя определение «младенец» на мой счёт, но меднокосый эльф покачал головой:

— Жаль, что я не имел удовольствия быть твоим наставником, Эвали. Тогда ты бы знал, кому можно бросать вызов, а кого лучше обходить стороной. Далеко-далеко.

— Что ты хочешь этим сказать, Дийл?

— Только то, что сказал.

— Я же не учу тебя держать клинок? А ты полагаешь, что знаешь о моём деле больше меня самого? — Нахмурился золотоволосый, и стало ясно: они — ровесники. Возможно, даже старые и добрые друзья: просто соплеменнику подобного обращения не простил бы ни один из этих двоих.

— Твоё дело — вести беседу. Моё — звенеть сталью. Помнится, к моему появлению переговоры уже завершились, зато сталь не преминула появиться. Так кому из нас принадлежит право первого голоса здесь и сейчас?

Глава Совета скривил губы, но в его недовольстве чувствовалась и капелька облегчения: всегда приятно, если тяжесть решения берёт на себя кто-то другой. Мой Учитель понял это лучше меня и укоризненно фыркнул, но отказываться от уступленного главенства не стал. Хотя бы потому, что знал, кто из присутствующих — «младенец».

— Ты хочешь поднять этот клинок?

Суховатый, но тёплый, как летнее сено, голос напомнил мне дни детства и юности, когда всё было непонятно, но просто. Когда мне не нужно было выбирать.

— Разве Вы нуждаетесь в ответе, d’hess? — Улыбнулся я, и золотоволосый эльф вздрогнул, услышав коротенькое слово, связывающее нас крепче, чем узы крови.

— Конечно, нет. Кстати, не стоит так долго прижиматься к земле: она ещё слишком сыра. Можешь застудить сустав.

— Вы правы.

Я поднялся, проводя ладонью по влажной отметине на колене. Земля сыра, без сомнения.

— Зачем ты затеял это представление?

— Так получилось, — виновато пожимаю плечами.

— Ещё не изжил беспечность? — Сочувственно приподнятые брови.

— Увы.

— А пора бы.

— Под Вашим руководством дела шли бы быстрее.

Учитель не соглашается со мной:

— Быстро не ходят. Быстро бегают, а на бегу очень легко упустить из вида важные детали. Не стоит задумываться о беге, пока шаг не стал уверенным и лёгким.

— Я понимаю, d’hess. Но иногда времени научиться ходить отведено так мало, что приходится срываться на бег до срока.

— Это верно, — кивает эльф, а медно-рыжая коса вторит кивку своим плавным движением.

Я, как в детстве, засматриваюсь на огненные всполохи в заплетённых волосах, и Учитель укоризненно ворчит:

— Ну чему мог научиться мальчишка, который все занятия только и мечтал, что оттаскать своего наставника за косу?

* * *

Шёпот пришельца донёс до ушей Главы Совета всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы меня больше не рассматривали, как упрямца, не желающего сотрудничать. Более того, в просторной комнате мы находились втроём: я, золотоволосый Эвали и мой Учитель. Остальные члены Совета, охранники и прочая челядь были отправлены восвояси. Дабы не путались под ногами и не слышали то, что не должны слышать.

— Я должен принести извинения, ma’daeni[23], — начал Глава Совета, но осёкся, увидев на моём лице унылую гримасу.

— Никаких расшаркиваний, договорились? Я тоже не был образцом хороших манер, поэтому можно считать, что каждый остался при своём. Давайте лучше поговорим о том, кто не пожелал вести бесед, а сразу нанёс удар, пусть и не достигший цели.

— Стир’риаги будет наказан, — сурово и холодно заверил золотоволосый.

— Не откажите в любезности указать, за что.

— Вам недостаточно того...

— А всё ли вам известно о его преступлениях?

— Их было много?

Я задумчиво пересчитал пальцы на руках, загибая по одному.

— Не количеством, быть может, но качеством... Даже слишком.

Сразу же следует вопрос, почти лишённый надежды:

— Вы расскажете?

— Если угодно. Если сами ещё не всё выяснили. Только хочу предупредить: вещественных доказательств у меня нет. Только слова.

— Ваших слов вполне хватит, чтобы...

— Вынести приговор? Возможно. Но вот чтобы привести его в исполнение... Сомневаюсь.

— Преступник будет схвачен, — бесстрастное обещание. Нет, даже не обещание, а непреложная уверенность.

— Кем, позвольте спросить? Ваши воины умеют смещать Пласты? Или способны орудовать потоками на Изнанке? Нет, господа, хотите выследить — выслеживайте. Но, ради Пресветлой Владычицы: не лезьте в открытое столкновение! Он слишком опасен.

— Он учился у драконов, — чуть осуждающе заметил Глава Совета, и я устало сморщился:

— Он не учился. Он преследовал свои цели. Тот, кто учится, воспринимает всё, что ему преподают, а Стир’риаги слышал только нужное ему, умело пропуская мимо ушей всё остальное.

— Вы так говорите, потому что...

— Сам принадлежу к роду Повелителей Небес? Нет, не поэтому. Посмотрим с другой стороны: что вменяется в вину преступнику?

— Желание отнять жизнь, — не задумываясь, отвечает золотоволосый.

— А желание отнять волю? Оно гораздо страшнее и требует наказания большего, чем простое убийство.

— Что Вы имеете в виду?

— Непонятно? Хорошо, вернёмся назад. Далеко назад... Сколько лет Стир’риаги является хранителем меча?

— Двести тридцать шесть.

— А сколько из них он обуреваем страстью подчинить меч себе?

Глава Совета подобрался в кресле.

— Это невозможно. Артефакт такого уровня...

— Прежде всего, наделён собственной волей. Да, в полную силу его возможности раскрываются только в руках Моста, но Мост всего лишь питает Силой заклинание, заложенное в предмете, а не управляет им. Поэтому, если получить власть над душой, заключённой в мече, можно поставить его себе на службу. Правда, это долгий и трудный процесс, но не невозможный, хотя и...

— И?

— Запретный. Или вы не считаете порабощение воли преступлением?

Тень, мелькнувшая в глазах золотоволосого, свидетельствовала: ну да, считаем, но... цель оправдывает средства. Мой Учитель, внимательно следивший за ходом беседы, на мгновение сжал губы плотнее, чем раньше. Заметил? Не мог не заметить. Осуждает? Не поддерживает, во всяком случае.

— Он загорелся идеей подчинить артефакт себе. Не знаю, зачем. И он старался. Очень старался. Даже преодолел свою гордость и самоуверенность, чтобы добиться обучения в Драконьих Домах: надеялся овладеть искусством подчинения. Желаемого, к счастью, не достиг, но получил доступ к не менее опасным знаниям. Например, о прямой работе с Пространством. И о том, как убивать быстро и надёжно. Впрочем, и уже известными способами не гнушался... От чего умерла Мийа?

— Она погибла в поединке с Саа-Кайей.

— Да, но почему поединок стал возможным?

— Когда Мийа узнала, что...

— Ке беременна, то наглоталась «рубиновой росы» по самое горлышко и отправилась мстить, не так ли?

Глава Совета не ответил, брезгливо кривя губу.

— Вы установили, откуда она получила «росу»?

— Нет. Этим занимался Кэлаэ’хель, но он...

— Ничего не выяснил, потому что его дядюшка не оставлял следов.

— Вы считаете, что именно Стир’риаги...

— Думаю, да. Потому что позднее он не менее успешно травил той же «росой» Кайю.

Меднокосый эльф вдавил ногти в поверхность стола, за которым мы располагались. Что в моих словах так его расстроило? Не понимаю. Ладно, потом разберусь.

— В любом случае, «отторжению духа» племянница могла научиться только у дяди: вряд ли кто-то из вас посвящён в такие глубины. Возможно, она была для Стир’риаги не только воспитанницей, но и любимой ученицей, способной оказать помощь в дальнейших попытках сломить волю меча, потому неожиданная гибель настолько огорчила дядюшку, что он снизошёл до мести. И взять жизнь за жизнь оказалось мало: он решил заставить обидчицу страдать, шаг за шагом погружая в безумие. Для этой цели он воспользовался услугами людей, но, несомненно, преследовал и какую-то выгоду помимо удовлетворённой злобы...

Излагая вслух цепочку событий, я невольно поймал себя на мысли, что раньше не задумывался об истинных намерениях эльфа. Да, Лаймар, подпаивавший Ке зельем, рассчитывал, что малолетний принц, в чьей свите находилась полубезумная эльфийка, заразится жестокостью и неуравновешенностью, тем самым становясь объектом, подходящим для управления. Но почему бы и эльфу не добиваться той же цели? Если он рассчитывал подчинить артефакт, ему необходим был и Мост, чтобы полностью реализовать планы... Точно! Но какие планы, фрэлл подери? Как не вовремя ты сбежал, Стир’риаги! Как раз, когда у меня появился к тебе хороший вопрос.

— Значит, за поступками Кайи стоял именно он? — Уточнил мой Учитель.

— Да, именно так. Обмануть отчаявшуюся женщину, посулив надежду? Легче лёгкого. Но планы мстителя расстроились, и Ке смогла вернуть себе разум и смысл жизни.

— Благодаря чему? — Не преминул поинтересоваться золотоволосый Эвали. — Мы спрашивали, но она не пожелала рассказать.

— Не удивительно, — хмыкнул я. — Если спрашивали примерно, как меня сегодня... Неважно. Не имеет прямого отношения к делу. Она хотела вернуться, но с королевской службы можно уйти только ногами вперёд, в чём ей и хотели поспособствовать. Неудачно, и Стир’риаги об этом узнал. Жертва ускользнула от палача, и тогда убийца первый раз попробовал самостоятельно применить на практике запретные знания. Опыт Мийи показал свою состоятельность, и дядюшка не сомневался в успехе, воспользовавшись помощью graah, Гончей Крови. Однако ему снова не повезло нарваться на достойного противника... В общем, планы рухнули. Думаю, возвращение Ке заставило его скрипеть зубами, но пока ребёнок не появился на свет, женщина неприкосновенна. Приходилось ждать, терпя рядом с собой и второй облик желанного артефакта, ещё более своевольный, чем стальной клинок. Немудрено, что когда Мин сбежала из-под опеки, да ещё туда, где обитает ненавистная роженица, Стир’риаги не смог не отправиться следом. И наткнулся прямо на меня.

— Вы были знакомы с ним и ранее? — Осторожно спросил Глава Совета.

— Да, если это можно назвать знакомством. И мы с самой первой встречи не поладили. Поэтому я позволил себе несколько обидных для моего... недруга слов, которые и толкнули его на новую попытку убийства. Только он опять промахнулся.

— По какой причине на этот раз?

— Не поставил нужный знак между началом родов и моим появлением в доме Кайи.

— А знак есть? И какой же?

— Похожий на те, что лежат в колчане, — чуть насмешливо и торжествующе подсказал знакомый голос за спиной.

Мой Учитель поспешил оказаться на ногах:

— Малышка, ты уже чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы...

— Ах, отец, я никогда не чувствовала себя лучше! Какие вы забавные, мужчины: считаете, что родившая женщина слаба и беспомощна, тогда как она только-только входит в настоящую силу!

Отец? Не может быть...

— Прости, милая, я так и не услышал его первого крика, — встаю и, отгибая кружево покрывала, смотрю на маленькое личико сладко посапывающего в руках матери эльфа. Рыжий будет, весь в дедушку. Наверное, и мастерство унаследует: в том, что малышу суждено раньше всего прочего начать знакомство с оружием, я не сомневался.

— А он не кричал, — довольно сообщает Ке. — Он открыл глаза и улыбнулся.

— Это хорошо или плохо?

Бирюза глаз сияет гордым светом.

— Он будет сильным и справедливым. Как ты.

— Нет, как я — не надо! Пусть будет таким, как хочет сам.

— Он пока ещё ничего не хочет, кроме того, чтобы быть рядом со своей матерью.

— Наслаждайся этим временем, милая: пройдёт совсем немного лет, и он будет стараться убежать подальше.

— Да, совсем немного... — Ке нежно проводит кончиками пальцев по розовой щёчке. — Но я знаю, кто сможет вернуть его обратно. Из любых далей. Как когда-то вернул меня.

* * *

Учитель провожал меня до самой Границы лана, и по пути мы почти не разговаривали друг с другом, но вовсе не потому, что сказать было нечего. Просто слов не находили.

Благодарить? Вроде и есть, за какие подвиги, но ведь совершены они были исподволь, скорее вопреки желанию помочь, чем в соответствии с ним. За такое не благодарят, просто почтительно принимают.

Ругать? Тоже нет особых причин. То есть, самих себя мы могли бы обозвать и дураками, и более крепким словцом, но друг друга? Не имеется ни повода, ни права.

Вспоминать прошлое? А было ли в нём что-то значительное? Всего лишь робкие шаги в неизвестном направлении. Слепое тыканье в стену рядом с широким проходом.

Загадывать на будущее? Самое глупое и бесполезное занятие из всех мне известных, потому что, как вещала Слепая Пряха в канун Праздника Середины Зимы, будущего не существует: оно лишь воплощается в настоящем, и далеко не так, как виделось нам из прошлого.

Поэтому мы молчали. Только у кромки леса, там, где начинался неухоженный луг, запятнанный проплешинами жёлтой подзимней травы, Учитель спросил:

— Что ты намерен делать?

Я помедлил прежде, чем ответить. В самом деле, что? Найти и наказать злодея? Положим, первым займутся другие, более опытные и умелые, а во втором, так и быть, поучаствую. Без особого желания, но с чувством выполненного долга. Или эльф интересуется моими планами на ближайшие годы? Планами в отношении своих близких родственников, которые по странному и нелепому стечению обстоятельств стали таковыми и для меня? А может быть, его заботит нечто третье, о чём я имею весьма смутное представление или не имею вовсе? Очень трудно выбрать, а значит, нужно отвечать искренне, что и делаю:

— Жить.

Он молчит, покусывая травинку, потом улыбается:

— Да, это вернее всего. Остальное — лишь приложение к жизни. Цели, средства, обиды, надежды, преступления, подвиги... Бусины, нанизывающиеся на нить. Они могут быть яркими или тусклыми, но связывает их между собой только жизнь.

Огорчённо буркаю:

— Я не копал так глубоко.

Учитель щурится:

— Конечно, не копал. Зачем рыть землю в поисках клада, если карманы уже переполнены монетами? Вот когда они закончатся, тогда и стоит браться за лопату!

— Полагаете, у меня ещё есть запас?

— Знаний? Открою тебе главный секрет всех учителей на свете: они не знают НИ-ЧЕ-ГО.

— Как же они учат?

— Настоящий наставник умеет не только увидеть в действиях ученика ошибки и гениальные озарения, но главное, помогает ученику увидеть то же, что видит сам. А поскольку для этого ему приходится проходить тот же путь, он, обучая, никогда не перестаёт учиться.

— А когда ученик становится способен разбираться в себе без посторонней помощи?

— Тогда он сам начинает называться «учителем».

— Как просто!

— Простота — залог прочности, — продолжает эльф. — Это очень хорошо видно на примере оружия: чем лаконичнее контуры и проще форма, тем надёжнее клинок. О луках и арбалетах уже и не говорю... Вычурность и украшательства нужны тому, в чём нет настоящего смысла, а лезвие, вышедшее из-под молота Мастера, очаровывает даже не отполированное.

— Потому что имеет смысл?

— Потому что состоит из него.

— А как же цель?

— Цель? — Усмехаются прищуренные глаза. — Никогда не путай два этих понятия. Цель — всего лишь короткая остановка на пути, тогда как смысл — это полотно дороги, по которому ты идёшь.

— То есть, целей может быть несколько?

— Бесчисленное множество, составляющее одну. Жить — главная цель жизни. А вот как именно жить... На то и нужен смысл.

— Значит, если цель не поставлена, жить можно. А если нет смысла?

— Нужно его найти, — беспечное и безоговорочное заявление.

— А если он уже есть, но...

— Не нравится?

— Скажем так, не является пределом мечтаний. Как поступать тогда?

— Найти ещё один, но и о том не забывать.

Хорошо бы. Может, и получится, правда, пока не попробуешь, не узнаешь. Но на это время ещё будет, а вот на другое...

— Проследите, чтобы Кэл не участвовал в «охоте». Ему вообще лучше не удаляться от юной лекарицы, хотя бы в течение нескольких недель.

— Ты спас ей жизнь? — Не вопрос, а утверждение.

— Да. И сделал это не для того, чтобы Нэйа снова погибла. Сейчас ей необходимо чувствовать рядом чьё-то тепло. Пока разорванные связи не восстановятся.

— Потребуется время?

— А как иначе? Разрушать-то быстро, а созидание требует длительной и тщательной подготовки. Если, конечно, результат имеет значение.

— В данном случае, имеет, — согласился эльф. — Я прослежу. Но думаю, это не единственная причина, верно?

— Я не хочу, чтобы племянник преследовал собственного дядю.

— Думаешь, он не справится?

— С преследованием? Легко. А дальше? Он сможет поднять руку против своего опекуна?

— Кэлаэ’хель уже не маленький мальчик.

— Вы в этом уверены? Как Стир’риаги относился к своим подопечным? Наверняка, не давал им повода чувствовать себя нелюбимыми, даже если на самом деле смертельно ненавидел. Например, Мэя он отправил в столицу только для того, чтобы тот не справился с поручением, выгадав для дядюшки время на поиски путей к душе меча.

— Возьмёшь её с собой? — Кивок в сторону спрятанной в ножны кайрис, которую я держу в левой руке.

— Да. По крайней мере, я не услышал возражений. Кроме того, другой хранитель не определён, а меч нуждается в присмотре.

— Унесёшь домой?

— Там не хуже, чем здесь.

— Да, не хуже... Лиловоокая Лайн’А по-прежнему смотрит на тебя волком?

— Волчицей, — улыбаюсь в ответ на его улыбку. — Сейчас она ждёт потомства.

— О! Поздравь её и от моего имени.

— Непременно. Как только увижу.

И это не было оговоркой: эльфийские ланы я покинул совсем в другом месте Границы, довольно далеко от смыкания Пластов, которое должно было вывести меня в Межпластовый Поток. Миль тридцать — тридцать пять по расквашенной дороге. Управлюсь за сутки?

«Если не будешь отвлекаться...» — ехидное дополнение.

На что?

«На свои дурные мысли!..»

Мысли не мешают шагать, драгоценная.

«О да! Но они успешно и совершенно незаметно меняют направление и скорость движения...»

Разве? Что-то не припомню такого.

«Конечно, не припомнишь... Потому что не вылезаешь из размышлений наружу!..» — Ворчливое обвинение.

Я не виноват в том, что всё время подворачиваются темы для этих самых размышлений!

«Виноват-виноват-виноват!..» — Ну, совсем как ребёнок дуется.

Не виноват!

«Ты сам их создаёшь!..»

Так. Дожили. Что я создал на этот раз?

«Зачем ты тащишь с собой эту железку?..»

Её не с кем оставить.

«Неверный ответ!..»

А какой верный?

«Ты — жадина и не хочешь делиться!..»

Могу поделиться с тобой. Этим же комплиментом.

«Хочешь сказать, я — жадная?..»

Если не позволяешь мне тратить внимание на кого-то кроме тебя? Разумеется, жадная. Скряжистая и сквалыжная.

«Ах вот ты как?! Да я... Да я тебе... Я тебя...»

Только не лопни от возмущения, драгоценная.

«Боишься, что забрызгаю?..» — Последний укол, как всегда, достигает цели: парировать поздно, да и нечем.

* * *

— Доброй дороги, почтенный!

Две пары глаз, уставившихся на меня, были неотличимо схожи степенью уныния, прочно обосновавшейся и в мутных белках, и в ночной глубине зрачков. И неважно, что одна пара принадлежала человеку, а вторая лошади: беда всех уравнивает в правах и примиряет между собой. Разве, за исключением особо упёртых личностей.

Мужик, согнувшийся в три погибели рядом с телегой, если и отличался упрямством, то не того рода, чтобы отказываться от дармовщины: мгновенно ставший хитроватым взгляд определил было меня в нечаянные помощники, но наткнувшись на кайрис, которую я так и нёс в левой руке, слегка угас и вновь вернулся к унынию. Всё верно, дядя: меченосцы селянам не прислужники и не товарищи. Тяжко вздохнув, мужик буркнул:

— И вам того же, коли не шутите.

Буркнул и вернулся к прерванному бдению над досадной поломкой.

Из тележной оси пропал шкворень. То ли сначала треснул, а потом выпал, то ли сразу: колея расшатала колесо, пару раз заставила подпрыгнуть на бугорках, уронила в ямку — вот и причина, чтобы телега осталась на трёх опорах вместо четырёх. Съехавшее с оси колесо лежало рядом, почти под ногами возницы, и он, подпирая телом наклонившуюся раму, пытался исхитриться и насадить беглеца обратно, благо запасной шкворень имелся.

Честно говоря, я наблюдал за трудами мужика примерно с четверть часа прежде, чем решился предложить свои услуги: столько времени мне понадобилось, чтобы смириться с мыслью продолжить путь к смыканию Пластов по более приглядной погоде. Стоило покинуть эльфийские земли, как весна поспешила прикинуться простушкой, лишь на денёк заглянувшей в гости. Травяной ковёр, редкий и коротковорсый, был пропитан водой, полностью исключая возможность идти рядом с дорогой, а не по глиняному месиву: бурые брызги можно хоть отряхнуть со штанин (а можно и не отряхивать: высохнет, сама отвалится...), топкий же луг, простиравшийся на мили вдоль тракта, к которому меня вывел эльф, обещал не просто грязь, а грязь мокрую и глубокую. Поэтому я думал недолго: выругался, вздохнул и зашагал по дороге. Пока вода не начала сыпаться ещё и сверху в виде мерзкой мороси, но тут на моё счастье подвернулся селянин со своей бедой.

Конечно, сподручнее было бы подпереть телегу каким-нибудь рычагом, увеличив свободу действий, но кусты по обочинам не подходили на роль жерди по причине хилости. Вообще-то, хорошо, что местные власти заботятся о проезжих купцах и местных жителях, следя за состоянием придорожной поросли: в тех жалких ветках, что торчали справа и слева сейчас, не то, что разбойники, самые мелкие птахи видны, как на ладони. Зато в случае, требующем длинной и толстой палки, приходится признать некоторую опрометчивость ревнителей безопасного проезда. За лугом, конечно, виднелся лес, но до него надо ещё добраться, а как бросишь добро посреди дороги? Можно было снять оглоблю, но она ведь тоже не для подпирания предназначена: а ну, сломается? Вот мужик и пыхтел, стараясь делать два дела сразу. Колесо, конечно же, не желало стоять, даже прислонённое к раме, и с упорством, достойным лучшего применения, съезжало в бурую жижу.

— Так вам до вечера не управиться будет, почтенный... Позволите помочь?

Серые в карих крапинках глаза недоверчиво уставились на меня.

Я положил кайрис на телегу, в углубление между мешками (чтобы не свалилась в грязь во время починки), завернул рукава куртки и рубашки повыше и предложил:

— Вы поднимайте, а я займусь колесом. Согласны?

Мужик смерил взглядом мою фигуру, прикинул в уме, что сам будет посильнее, и кивнул. Я поднял колесо, подкатил к оси. Рама скрипнула, приподнимаясь, а остальное было уже делом простым, хотя и требующим некоторой сноровки.

Пока возница забивал в паз новый шкворень, я, отыскав среди луж в колеях самую чистую, сполоснул руки, чувствуя, как пальцы начинают стынуть на сыром воздухе, и вернулся к телеге. Её хозяин уже ждал, хмуро супя косматые брови.

Годам к сорока пяти будет, не меньше. Крепкий, но уже начинающий оплывать жирком. Взгляд цепкий, натренированный, вот только — на что? Волосы светлые, но, намоченные дождём пряди кажутся темнее, чем на самом деле. Черты лица не то чтобы мягкие, но и излишней грубости в них незаметно. Обычный человек, в общем. Взрослый и понимающий: любой труд должен быть оплачен, хоть монетой, хоть добрым словом. Но какой платы потребует парень, невесть откуда взявшийся на дороге, да ещё с мечом в руках, хоть и спрятанным в ножны, да с рукоятью, для надёжности примотанной к ним ремешком? Такой и кошелёк заберёт, и душу вынет, если что-то против нрава ему скажешь.

— Благодарствую за помощь, — наконец, нехотя проронил возница, нервно поводя плечами под кафтаном из толстого домотканого полотна.

— Как не помочь хорошему человеку? — Ответил я, и между нами снова воцарилось молчание.

Мужик пожевал губами, что-то обдумывая, потом, видимо, собравшись с духом, выпалил:

— А что взамен получить желаете?

— Взамен?

— Ну, вы ж ручки пачкали, да...

Хочет сказать, занимался неподобающим для себя делом? В некотором роде, возможно, но только в некотором: за свою жизнь я успел попробовать на вкус множество занятий и чётко уяснил главное: есть разные работы, и те, что нужнее и важнее прочих, как правило, грязны и трудны. Но тем и почётнее их выполнять, не так ли?

— Взамен, значит... Есть кое-что, почтенный. Погода-то разладилась, а идти мне ещё долго, и мокнуть под дождём не хочется. Здесь поблизости живёт кто-нибудь? Довези меня до селения, и будем в расчёте!

— И только?

— А зачем мне больше?

Мужик подумал ещё немного, потом повеселел и махнул рукой:

— Залазьте! В дороге, оно, вдвоём веселее!

Ну да, веселее. К тому же человек с оружием, да ещё мирно к вам расположенный — лишний повод для уверенности. Усмехнувшись прозрачной хитрости возницы, я занял место рядом с ним на козлах и накинул на плечи щедро предложенный отрез «рыбьей кожи». Мужик подобрал поводья, шлёпнул ими по лоснящемуся от дождевой пыли лошадиному крупу, и под скрип колёс и чавканье глины в колеях начал разговор:

— Откель идёте-то? Издалече?

— Да нет, не слишком, почтенный. К друзьям заходил, роженицу проведать, да на дитя посмотреть.

— Младенчик-то здоровенький вышел?

— Надеюсь.

— Это главное! — С видом знатока заявил возница. — Они если слабенькие да больные родятся, не живут подолгу... Да если и живут, всё по знахарям-травникам водить приходится, а где ж денег взять? Те ведь дерут за свои зелья столько, что весь год на один глоток копить приходится!

— Ведуньи своей в деревне нет?

Пегая голова сокрушённо качнулась:

— Ох, откуда же? Не свезло нам, не приманили.

— И своих не рождалось?

— Видно, не ту воду пьём, да не по той земле ходим, — совершенно разумно, а главное, точно подметил возница.

В самом деле, место жительства влияет на те или иные таланты и склонности, хотя для этого необходимо иногда прошествие нескольких веков и смена не одного десятка поколений[24].

— Ну, ведьма-то есть?

— А то ж! Сколько себя помню, ворожит старая! — Хмыкнул мужик, но не без гордости в голосе. — Так ведь всякая баба — ведьма. У меня самого в доме аж четверо, и когда чем не угожу, никакой ведьме в изворотливости и вредности не уступят!

— Это верно... — покосился я на кайрис, тихо лежащую среди мешков.

А возница, окончательно примирившийся с моим обществом и получивший возможность всласть поболтать, продолжал:

— Ну да ничего, зато отбою от посетителей нет: так и норовят дочек моих хоть глазком обшарить, раз уж руками не удаётся!

— Посетителей?

— Я ж гостевой дом содержу, — запоздало сообщил мужик.

— Гостевой дом? А не найдётся у тебя местечка на ночлег? До вечера дождь уже не уймётся.

— До вечера? — Прищуренный взгляд обратился к серому небу. — Почитай, три дня идти будет: в наших краях ненастье быстрее не заканчивается.

Три дня? Времени совсем в обрез. Ладно, сначала передохну, а потом наберусь решимости и доплетусь до смыкания. Вымокну, конечно, с ног до головы, вымажусь в грязи... Не хочется. Но если ждать, пока дорога просохнет, мне и всей весны не хватит. Да, пойду. Но только не раньше, чем завтра, и только после сладкого сна в тёплой и сухой постели.

— Так найдётся местечко?

— Может, и найдётся, — пожал плечами возница. — Если в моё отсутствие новых героев не прибавилось.

— Героев?

— А вы разве не из них? Этих, как их там... демонуе... демонио... олухов?

Я едва удержался от смешка. Олух — это про меня. А вот всё остальное...

— Нет, почтенный. Пока меня демоны не трогают, пусть живут спокойно. А зачем в вашу деревню демонологи пожаловали?

— Так это... Демона ловить, — пояснил мужик, удивляясь моей несообразительности.

— А у вас и демон есть?

Охотное подтверждение звучит донельзя торжественно:

— И демон.

Славная деревенька, ничего не скажешь: все бабы — ведьмы, да ещё своя местная нечисть в наличии имеется. Локти буду кусать, если не увижу воочию. Деревню, имею в виду, потому как, смотреть на демона желания нет. Да и что в нём примечательного? Какой-нибудь приблудный мелкий дух, ищущий развлечений. Но уточнить надо:

— И что этот демон творит?

— Что ему и положено. Непотребства. По ночам прохожих пугает: как поддаст под зад или над ухом взвоет, можно и душу Серой Госпоже враз отдать!

— А ещё что происходит? Молоко киснет? Сено гниёт? Может, курицы нестись перестали?

Вопросы, конечно, нелепые, но, как ни странно, именно эти простые и явные события лучше всего свидетельствуют о пришельце из другого Пласта. Дело в том, что, являясь обитателем Пространства с иными свойствами, нежели Пласт Реальности, демон в полной мере переносит эти свойства с собой, в своём теле, если можно так выразиться (хотя оно имеет очень малого общего с плотью и кровью жителей подлунного мира). Разумеется, нарушенные вторжением чужеродного объекта слои Пространства стремятся как можно скорее восстановить свои изначальные качества, и, по большому счёту, вполне могут выдворить пришельца без сторонней помощи, но только если демон не успевает найти одну из Линий Силы и научиться ею пользоваться: вот тогда приходится прибегать к услугам лиц, сведущих в изгнании непрошеных гостей. А пока демон остаётся в пределах Пласта, он своим присутствием вызывает искажение близлежащих слоёв Пространства, которое как раз и проявляется во вполне обыденных житейских неурядицах.

Возница взял паузу, вспоминая последние жалобы деревенских кумушек.

— Да нет, вроде... Уж у меня в хозяйстве такого точно не случалось.

— А почему ж решили, что к вам пожаловал именно демон? Может, лешак пакостничает? Или ещё кто свой, с этой стороны земли?

— Не, лешаки у нас смирные: за тем длинноухие смотрят, — возразил мужик.

И верно, рядом с эльфийскими ланами нечисть особенно сильно не озорничает. Пребывая в полнейшем почтении и благоговении, разумеется. Но тогда странность двойная: и появление демона, и то, что он до сих пор не отловлен и не продан какому-нибудь магу, практикующему извлечение ценных веществ из чужеродной материи.

— И много охотников собралось?

— Да с десяток уже явилось. Я затемно со двора выезжал, муки да другой снеди прикупить, так за день могло ещё столько же набраться.

* * *

Не набралось, к моему вящему удовольствию, потому что в противном случае я вынужден был бы ночевать с куда меньшими удобствами.

До гостевого дома, расположенного не в центре деревни, а почти на самом краю, там, где деревенская дорожка снова выходила на тракт, лошадка довезла нас уже в сгущающихся сумерках. Памятуя о том, что в доме моего гостеприимного хозяина мужских рук прискорбно мало, я помог выгрузить и перенести под крышу мешки с провизией, переоделся в предложенную одежду (не особенно ладно сидящую, зато сухую), высушил полотенцем волосы, залил в себя кружку нагретого вина, принесённую одной из хозяйских дочек, и завалился спать на душистый сенник.

Утром открывать глаза не хотелось долго. Очень долго, потому что за окошком моего пробуждения ожидала всё та же насквозь промоченная деревня под серым небом, время от времени осыпающимся вниз моросью. Но оставаться в постели представлялось ещё более глупым занятием, нежели вставать, тем более что беспокойная ночь намяла в сене жёсткие комки. Поэтому я без особых сожалений вылез из-под одеяла, вернул на положенное место просушенные и вычищенные части своего костюма, подхватил кайрис и поплёлся в святая святых любой гостиницы: питейно-едальный зал.

Конечно, не выпуская из руки меч, я рисковал выглядеть либо неуверенным в себе и окружении, либо мальчишкой, который ещё не может заставить себя расстаться с оружием, но оставлять Мин без присмотра было опаснее, чем таскать с собой: вдруг кто-нибудь решит взглянуть на её лезвие? Кайрис лишена той защиты от чужой руки, которую случайно получили мои клинки, но чем фрэлл не шутит? Возможно, у неё в запасе есть штучки и посмертоноснее, а отвечать за гибель излишне любопытных селян — невелика радость. Поэтому насмешливые взгляды я пропустил мимо, добравшись до стойки, за которой уже давным-давно хозяйничал мой знакомец.

— Доброго утра!

— Доброго, доброго... — кивнул белобрысый Перт, пересчитывая медные монеты

Наверное, очередной сбор с постояльцев и прочих едоков, заполняющих зал. Я терпеливо ждал, пока выручка будет спрятана в кошель, и моё ожидание было вознаграждено: хозяин кивнул старшей дочке, такой же светловолосой и кареглазой, как отец, и та, приветливо улыбнувшись, поставила передо мной миску с пирожками и кружку тёплого травяного отвара. Каюсь, сам с вечера попросил именно о таком питьё и даже назвал примерный состав сбора, который нужно заварить, чем заслужил уважение пышногрудой и русоволосой матери семейства.

— Спасибо за приют, почтенный: давно так сладко не спал!

Слегка кривлю душой, но это не та ложь, которая приносит беды.

— Ну так! Сено сам заготавливаю, а дочки разбирают, чтобы репьёв да веток не попадалось! — Заслуженно гордо напыжился хозяин.

— Смотрю, дела у вас идут шибко, — киваю на столы, за которыми не найти свободного места.

— Не жалуюсь. Только чужаков, что платят, здесь не больше половины. А наши-то норовят заказать выпивку подешевле, да дуют кружку втрое дольше, чем ведро, — поделился со мной своим разочарованием Перт.

— Куда ж денешься? Зато все новости, как на ладони!

Моя невинная фраза вызывает некоторое оживление:

— Это верно!

— А что, на охоту уже ходили?

— По такой непогоде? — Хмыкнул хозяин. — Они ж герои, а не дураки... Нет, будут ждать, пока разъяснит. Да и, когда на улице живых душ нет, демон никого и не трогает. А мне грешно судьбу клясть: и доход лишний, и скуки нет.

— Батюшка, я пробегусь до бабки Гаси? — Тронула отца за рукав Уна, младшая из дочерей, ещё худенькая и хрупкая, но обещающая в недалёком будущем сравняться достоинствами с матерью.

— Это зачем тебе? — Насторожился Перт.

— Как это, зачем? — Недовольно сдвинулись светлые брови. — Сами же говорили, что Серая прихрамывает! Пойду, какую травку попрошу. Вам ведь не сегодня — завтра снова ехать придётся: гостей-то полон дом, да все прожорливые... А на Симке далеко не уедешь!

— Да уж, не уеду, — согласился хозяин. — Ладно, иди, да смотри у меня! В сторону от улицы ни ногой!

— Не тревожьтесь, батюшка! Да что со мной станется?

Она чмокнула Перта в плохо выбритую щёку и шмыгнула мимо стойки к сеням, выходящим на задний двор.

— Хороша девка? — Подмигнул мне хозяин.

Не вижу причин лукавить:

— Хороша.

— Это она ещё в сок не вошла, а как войдёт, отбою от женихов не будет! — Продолжал расхваливать товар купец, но я слушал уже вполуха, потому что уловил на границе зрения движение, совершенно мне не понравившееся.

Один из приезжих, явный маг, тщательно скрывающий свою гильдейскую принадлежность, двинулся к входной двери чуть ли не одновременно с девушкой. Подслушивал? Не удивлюсь: в таком обилии пересекающихся магических полей от всевозможных амулетов и других заговорённых вещиц выявить «чутьё зверя», да ещё слабенькое и направленное только на усиление слуха, можно, но только вместе с лишней головной болью. Дело в том, что выделение единственно нужного из всего множества заклинаний проще всего произвести, разрушая все прочие, но это вызвало бы подозрения. Поэтому я ещё на подъезде к гостевому дому попросил Мантию набросить Вуаль, совсем лёгонькую, но достаточную для исключения моего тлетворного влияния.

Зачем чернявому понадобилось на двор? Конечно, маги тоже люди и нуждаются в справлении естественных нужд, но... Наверное, я излишне подозрителен в отношении чародеев, и всё же, не мешает убедиться. Пусть и в нелепости собственных предположений. Нет, смотреть, как он отливает, не собираюсь, но стоит взглянуть, добралась ли девушка туда, куда собиралась.

— Пойду проветрюсь.

Хозяин погрозил мне пальцем:

— Только смотрите, руки-то не распускайте!

— Как можно? Даже зверь не гадит там, где живёт.

— Только человек иной раз похуже зверя будет, — тихо заметил Перт мне в спину.

Правда твоя, дяденька. Бывают и похуже. Остаётся лишь надеяться, что маг, уже подставивший плечи дождю, не из их числа.

Морось висела везде: сверху, сбоку, снизу. И совершенно не желала падать на траву. Возможно, из-за того, что трава уже была донельзя мокрая, и лишнюю влагу принимать не желала. Я качнул головой, стряхивая первые капельки, усевшиеся на волосах, но надевать капюшон не стал: сейчас мне необходим был хороший обзор, а не другие удобства. Вот проверю всё, вернусь и отогреюсь чем-нибудь крепким.

Младшая дочь Перта уже вышла за ограду и, подобрав подол платья, ловко перепрыгивала через лужи, направляясь к границе деревни. Бабка Гася живёт на отшибе? Ах да, это же местная ведьма, ей так положено. Что ж, пойдём следом, благо этот самый «отшиб», судя по всему, недалеко.

А вот и брюнет, выскользнувший из гостиницы вслед за девушкой. Идёт, не особенно таясь, но и не шумно. Знает, что селяне сейчас сидят по домам и носа на улицу не покажут. Даже если что-то случится. Особенно, если случится.

Какое между ними расстояние? Шагов двадцать пять, не меньше. Не торопится нападать? Возможно, хочет подкараулить на обратном пути. Точно: девушка свернула направо, по тропке вдоль погоста, а маг остановился у первых могильных холмиков и, судя по расслабленной позе, приготовился ждать. Составим компанию? Почему бы и нет!

— Не лучшее время для прогулок, почтенный.

Он обернулся, но не слишком быстро, чем доказал: моё приближение учуял ещё задолго. Вероятно, почти с самого выхода на улицу.

Грязно-серые глаза смерили меня оценивающим взглядом и насмешливо вспыхнули. Знаю, что он думает: туповатый парень, повсюду таскающий за собой старую железку, чтобы казаться значительнее, чем есть на самом деле. Этакий дурачок, только не деревенский, а городской. Может, неудавшийся сын местного дворянчика, ищущий способ заявить о себе. В общем, не опасный, а даже забавный: с таким можно и поболтать немного. А когда станет совсем уж невмоготу, быстро и чисто прикончить, благо кладбище рядом.

— Что же ты гуляешь, а не дома сидишь?

— Так, глянулась мне девка, ещё с вечера, вот и решил с ней поладить. Не у отца ж на виду с дочкой любезничать? Ещё поженит, да к хозяйству приставит, а мне это не по нраву.

— А что по нраву? — Откровенно презрительно протянул маг.

— То же, что и всем, — пожимаю плечами, перекладывая кайрис из руки в руку, потому что пальцы левой уже устали поддерживать кокон Пустоты вокруг артефакта.

— А точнее?

— Деньжат раздобыть, да не сильно за свои труды платить.

— Деньжат? — Брюнет усмехнулся. — Деньги просто так в руки не даются, хотя... Вот ты парень, вижу, не из пугливых.

— Это с чего взяли, почтенный?

— Не побоялся пойти один, да ещё на погост, когда в округе, говорят, демон хозяйничает.

— А чего бояться-то? — Простодушно изумился я. — Погост — место тихое, мирное, мертвякам ведь спать положено. А демон... Столько магиков понаехало: что им, одно чудовище не скрутить будет?

— Скрутить, конечно, можно. Если есть, кого, — добавил маг, ладонью смахивая с плаща водяную пыль.

Я сделал вид, что не понял шутки.

— Да и вы, сразу видно, человек уважаемый, умелый: за таким и пойти не страшно.

— Пойти?

Он на вдох задумался о чём-то своём, потом, придя к определённому решению, кивнул мне:

— Деньжат, говоришь? Ну-ка, пойдём!

Мы прошли по краю погоста туда, где пологий овражный склон спускался к реке. Маг всю дорогу плёл какую-то волшбу в недрах плаща, но я мужественно удерживался от выяснения природы творимого заклинания, чтобы не портить игру. В любом случае, повредить мне он не сможет, а рассказать что-нибудь познавательное — в силах. Надо же будет чем-то оправдывать трату «казённых средств», которыми меня ссудил кузен! Ссудил, надо сказать, не просто охотно, а почти насильно, памятуя мою способность уклоняться от прямых путей. Особенно, когда стало известно, что найо по моей просьбе останутся дома. Как сейчас помню взгляд Ксо, сочетающий искреннюю заботу и предвкушение рассказа о моих очередных злоключениях в пропорции примерно один к десяти. То есть, забота всё же присутствовала, но жажда развлечений за чужой счёт была сильнее, что, впрочем, понятно, объяснимо и совершенно нормально для любого здравомыслящего существа.

А вот являлся ли таковым мой нынешний собеседник? Смуглое лицо с ввалившимися, лихорадочно блестящими глазами доверия не вызывало. Наверное, тип, в которого я пытался играть, не набрался бы смелости отправиться вслед за столь увлекающимся своим ремеслом магом, да ещё прямиком на кладбище. Любопытно, думал ли об этом сам чародей? Если думал, то мог заподозрить неладное. Хотя я объяснил свой интерес к прогулкам в плохую погоду достаточно убедительно, и подозрения, даже возникшие, благополучно рассеялись. К тому же меч, который я не выпускал из рук, наглядно свидетельствовал о моей, скажем так, «отваге», потому что рукоять оружия обычно внушает излишнюю уверенность в себе. В ущерб здравому смыслу.

Маг остановился так резко, что едва не упал: видимо, нашёл нужное место для творения волшбы. Я, недоумевая, но не возражая против явления чуда, занял позицию шагах в пяти справа и...

С трудом удержался от того, чтобы зажать уши. Впрочем, стоны рвущихся Нитей существовали лишь в моём сознании, и заглушить их не было способно ничто на свете, кроме обморока. Моего. Возможно, такое развитие событий было вполне ожидаемо, потому что когда Ткань Мироздания снова успокоилась, хоть и обзавелась прорехой, я, наконец-то, понял, какие именно чары применил маг. Понял, однако не по их свойствам, а по конечному результату — восставшему мертвяку, с началом движения которого на меня напала жутчайшая икота.

Так я не икал никогда: громко, безостановочно, взахлёб. И что самое обидное, икал даже мысленно.

А Мантия гоготала.

Эй, драгоценная... Ик! Ты не могла... Ик! Предупредить насчёт... Ик!

«Не напрягайся так, любовь моя, дыши глубоко, и тебе станет легче...» — умильная улыбка мстителя, осуществившего свою давнюю мечту.

Почему... Ик! Откуда она... Ик! Взялась?

«Вообще, ты сам виноват в этих... звуках...»

С какой... Ик! Радости?

«Надо было вести себя спокойно, выровнять дыхание, понизить частоту пульса, а не сгорать от нетерпения... Твой азарт и доставил тебе неприятности...» — неохотное пояснение.

И всё же... Ик! Надо было сказать... Ик!

«А по-моему, ты очень удачно выглядишь сейчас...»

Как? Ик!

«Испуганным...» — хохотнула Мантия.

Это да. Выгляжу. Правда, остаюсь стоять на месте, что может трактоваться: «ноги от страха отнялись». Нелепо, но мне на руку. Да и маг, довольно наблюдающий мою борьбу с икотой, убедился... Но в чём?

Ожидая какой-либо реплики в продолжение разговора, смотрю во все глаза на труп, вопреки воле природы поднявшийся из могилы. Не слишком большого роста, щупленький: наверное, и лет немного прожил прежде, чем упокоиться. Похоронен, судя по приличному состоянию одежды (швы не расползлись, ткань не истлела), недавно, не ранее прошлого года. Другие подробности внешнего вида невозможно разглядеть ввиду мокрой глины и не менее мокрой земли, испачкавшей мертвяка, пока он выкарабкивался на свет. Половая принадлежность? А фрэлл её знает: в этих просторных рубахах, да под слоем грязи не разберёшь. Впрочем, кем был мертвец до смерти, надо знать, если его поднимаешь, а если хочешь вернуть обратно, не всё ли равно? И ведь придётся возвращать...

«Придумал, как?..»

Нет! Ик! Только дотрагиваться... Бр-р-р-р-р! Не хочу. Ик!

«Есть ещё несколько способов...» — начинает было Мантия, но беседа с подружкой откладывается до лучших времён, потому что маг обращается ко мне с вопросом:

— Ну как? Страшно?

— А чего... Ик! Бояться? Что я... Ик! Мертвяков не видел?

Серый туман слегка помутневшего взгляда мага насмешничает: «Видел, как же... В лучшем случае, на похоронах».

— Подумаешь, мертвяк. Ик! Походит-походит, да снова ляжет... Ик! Он же не по своему желанию... Ик! Встал? Так вы, в случае чего, в могилку-то его и вернёте... Ик!

— Может, и верну. А может, прежде на тебя напущу. Чтобы некому было о моих занятиях рассказывать.

Я промолчал, не переставая икать и дёргаться всем телом. Нет, дорогуша, шалишь: не для того ты потащил меня за собой, чтобы скормить разбуженному трупу. Что-то в моих словах тебя зацепило и очень сильно. Вот только, что?

— Ладно, не трясись! — Разрешил маг. — Мне твоя смерть ни к чему, а жизнь может пригодиться. Если не испугаешься, сможешь получить золота столько, что не унесёшь.

— Золота? Ик!

Оживляюсь, но не по причине стремления к наживе, как думает чернявый, а потому, что приближаюсь к тайне.

— Золота, — короткий кивок. — Самоцветов. Рабов. Чего душа пожелает... Только смотри: надо будет с мертвяками дело иметь. Сдюжишь?

Я покосился на труп, неуверенно топчущийся на одном месте — там, где его держали Нити заклинания.

— А и сдюжу. Ик!

— Тогда пытай счастья в трактире «Багровый голубь» на Лесном тракте, в трёх милях от Гаэллена. Можешь сказать, что тебя прислал...

Но кто мог меня прислать, я так и не узнал, потому что мир решил сам залатать свои раны. Без моего участия.

На середине фразы маг нелепо взмахнул руками, сделал несколько шагов и столкнулся с мертвяком, после чего оба полетели назад, в могилу, а я удостоился любопытного и познавательного зрелища: сведения вместе управителя и управляемого объекта. И как всякий раз, когда теория находит подтверждение на практике, поразился простоте и очевидности некогда прочитанных выводов.

Жонглёр, подбрасывающий и ловящий шарики, чтобы снова отправить их в полёт — вот на кого похож маг, управляющий тем или иным объектом. Да, надо обладать определённой ловкостью, чтобы удерживать в воздухе одновременно несколько ярких штуковин, именуемых заклинаниями, но не это главный труд. Нужно знать, в какой момент времени и с какими свойствами чары вернутся в выпустившую их ладонь. Если запоздают, нестрашно: будет лишнее время на изготовку. А если поспешат? Да ещё изменятся за время своего отсутствия? Опытный маг никогда не будет иметь дело с незнакомыми заклинаниями, и тем более, с теми, что сотворил сам, но по каким-то причинам утратил над ними контроль. Некромант учитывал это и не ослаблял Нити[25], соединяющие его с восставшим трупом. Но предусмотреть физическое сближение не мог просто потому, что с моей стороны подобной угрозы не существовало, а чары слежения, долженствовавшие докладывать своему хозяину о приближении посторонних, не были рассчитаны на того, кто вернул вещам их порядок. На козла.

Да-да! Здоровенного длинношёрстого пегого козла, боднувшего мага, как выражаются селяне, «в самый задок», и теперь наслаждающегося делом рогов своих на краю могилы, в которой барахтались мертвец недавнего прошлого и мертвец недалёкого будущего. Пожалуй, некроманта никто не сумел бы спасти. Да никто и не рвался. По крайней мере, мы с козлом дождались окончания представления, убедились, что врагов (ни живых, ни мёртвых) больше нет, и взглянули друг на друга.

Не знаю, какие мысли бродили в козлиной голове, но в выражении торжества и я, и мой нечаянный спаситель были единодушны. И хохот слился с оглушительным меканьем...

* * *

— Ай, Пешка, ай, животина шкодливая! — Всплеснула руками Уна, когда спустя пару минут после упокоения некроманта застала нас с козлом на погосте. — Где ж ты шлялся, негодник?

— По всей видимости, далеко от деревни не уходил, — отсмеявшись, предположил я. — А знатно он орёт... Испугаться можно.

— Так и пугались мы! Почитай, каждый раз: он страсть подкрадываться любит. Только зазеваешься, а над ухом как мекнет!

Над ухом? Пугались? А если добавить к этому коронный приём, отправивший на тот свет даже мага... Знаю, какого демона собирались ловить в деревне. То-то никаких возмущений Пространства не наблюдалось! Да, за такую историю Ксо не откажется и впредь ссужать меня деньгами.

— И давно он от вас сбежал?

— Да с месяц уже.

— А демон как давно объявился?

Девушка посчитала в уме дни с момента пропажи козла и ойкнула:

— Что ж это получается? Рогатый паскудник всю деревню в страхе держал?

— Похоже на то.

— И что делать-то? — Пригорюнилась Уна. — Как заезжие магики узнают, на кого охотиться собирались, опозорят нас на весь свет...

— Не опозорят: самим будет стыдно признаваться, что не учуяли подделку. Не волнуйся, милая, когда вернёшь свою животинку домой, пройдёт немного времени, нападений «демона» не будет, и все отправятся восвояси. За новой дичью.

В карих глазах отразилось сомнение.

— Думаете?

— Непременно! — Горячо заверил я.

— Ну, раз так... А как его домой свести?

Действительно, как? Бегать по смазанной мокрой глиной и оттого ещё более скользкой траве не представлялось завидным занятием. Да и не угнались бы мы за козлом ни вдвоём, ни по одиночке. Пользоваться чем-то из своего арсенала я не хотел, чтобы лишний раз не волновать Гобелен, поэтому следовало искать другой путь укрощения строптивого зверя, лукаво поглядывающего на нас из под длинной чёлки. И путь нашёлся.

Пешка хоть и был по рождению козлом, но дураком быть отказывался: пока чёрные ноздри не уловили запах эльфийской выпечки, которую я захватил с собой, попытки мирных переговоров отклонялись. Зато продемонстрированная на безопасном удалении от бородатой морды медовая лепёшка заставила упрямца сдаться без долгих раздумий и последовать за юной хозяйкой. Причём, судя по заинтересованному разглядыванию и опробованию моего подарка на вкус, козлу должна была достаться лишь малая часть угощения. А может, и вовсе ничего.

Проводив парочку взглядом, я вздохнул и перешёл к осмотру сцены, на которой незадачливый некромант вознамерился показать мне свой лучший спектакль.

От чернявого осталась только жидкая грязь, ещё больше облепившая труп, с трудом нашедший в посмертии покой. Прятать следы показалось мне напрасным: ещё несколько дней дождя, и края разворошённой могилы оплывут, съедут вниз, тогда мало кто поймёт, что происходило на погосте. Решат, что ненастье подмыло грунт, дождутся солнца и наведут порядок. А с магическими остатками поработаю я. Ну-ка, что у нас имеется?

Слабенькие, затухающие прядки волшбы, тянущиеся от трупов к... Посмотрим.

Я шёл по Нитям к голым веткам кустов, притулившихся на краю овражного склона, и невольно ускорял шаг, потому что ток Силы слабел очень быстро. Слабел, но отчаянно не хотел прерываться, и в его пульсации мне вдруг почудилось биение сердца, поэтому моя находка не вызвала удивления. Зато отвращения было сколько угодно!

В клетке из толстых ивовых прутьев, спрятанной у корней куста, лежали неподвижные тельца кошек. Почти котят, мокрых и беспомощных. Вот как некромант поднимал труп: вливал в него Силу, извлечённую из живых существ. Мерзко, хотя и эффективно. Сколько зверьков ему понадобилось? Пять? Шесть? Но если Нити ещё не угасли и не рассыпались прахом, это значит, что по меньшей мере один из шерстяных комков жив. И я, недолго думая, открыл клетку.

Перчатки были сняты и заткнуты за пояс, потому что в чехарде умирающих Нитей лучше полагаться на чуткость рук, чем на все Уровни Зрения разом. И оставшийся в живых мученик нашёлся: нескладная тряпичная кукла, мокрая и грязная, с пятнами глины и крови. Самая тёплая из всех. Мои пальцы нащупали на тонкой шейке под нижней челюстью кисы слабый пульс, и в этот же момент передние лапы дёрнулись, нацеливаясь выпущенными в последнем усилии когтями в беззащитную руку. Я уже приготовился зажмуриться от боли (не знаю, как кому, а мне доводилось залечивать царапины, оставленные игривыми кошками, и удовольствие это сомнительное), но ничего не произошло. То есть, когти вонзились, но не в мою плоть, а в то, что заняло её место. В чёрную ленту, широким кольцом вспухшую под верхним слоем кожи.

Наверное, несколько вдохов подряд я оторопело смотрел на неожиданный щит, уберёгший меня от ран. Смотрел, пока кошачьи когти не вернулись на место, и тельце, освобождённое от связи с умершим магом, окончательно не обмякло в моих руках. Воспользовавшись подаренной передышкой, я спрятал кису за пазуху и отдал последние почести её умершим родичам. Проще говоря, опустил их в ту же могилу, из которой вылезал труп. Прах к праху, и никак иначе. Выживет спасённый зверёк или нет — всё в воле богов, но на моей груди ему будет не хуже, чем в других местах. А мне надо кое-что выяснить.

Что произошло, драгоценная?

«То, чего и следовало ожидать...»

А именно?

«Была сделана попытка тебя отблагодарить... На сей раз уже вполне пристойная...»

Хочешь сказать, оно... он действовал осмысленно?

«Разумеется... Он же разумное существо... В отличие от некоторых...» — Она опять издевается?

Значит, я поступил глупо?

«Ты приложил все усилия к тому, чтобы оказаться с разодранной грязными когтями рукой... Скажи «спасибо», что о тебе позаботились...»

Скажу. Тем более что совершенно не ожидал такого поступка со стороны...

«Приручённого зверя? А зря... Помнится, ты его даже накормил, позволил увеличить тело, не требуя ничего взамен... Он оценил предоставленную свободу и... Отдал её тебе...»

Что это значит?

«Он признал тебя своим хозяином...» — промурлыкала Мантия. — «И теперь будет служить в меру своих возможностей...»

Они велики?

«Кто знает? Но защитить плоть от удара лезвия или когтя вполне по силам «лунному серебру»...»

Я посмотрел на правую ладонь, в центре которой поднялся и утвердительно качнулся тёмный бугорок.

Но я не могу...

«Принять его службу?.. Можешь... И примешь, потому что она предложена тебе в обмен, а не даром...»

Да, пожалуй, ты права. Приму. Потому что отказ только обидит хорошего... Зверя?

«Он больше, чем зверь... Он — часть твоего личного Круга Стражи...»

Внешнего или Внутреннего?

«Выбирай сам...»

Всё равно. Не хочу делить друзей на близких и далёких.

«Друзей?..» — Немного удивления, немного удовлетворения.

А кого же ещё? И ты, и он — мои друзья. Видеть в вас слуг я не могу, а враждовать с частью себя самого глупо. Поэтому будем дружить. Согласны?

Бугорок снова дрогнул, а вот Мантия с ответом не спешила.

Сомневаешься, драгоценная?

«Твой недавний поступок не даёт мне принять окончательное решение...»

Это было необходимо.

«Знаю, но это было и опасно... Для нас обоих... Поэтому, если не возражаешь, я погожу решать и решаться...»

Как пожелаешь. Не смею настаивать. Но на твои советы всё равно буду претендовать!

«И на уроки?..»

И на уроки!

«Любые?..» — Кокетливо вздёрнутая бровь.

Любые! Без исключений!

«Что ж, заманчивое предложение... От него я не могу отказаться... Так и быть, будем учить и учиться, но чур: вместе!..»

Разумеется, драгоценная!

«И вот тебе первое задание: посмотри внимательнее на состояние погоста...»

Зачем?

«Сначала посмотри, потом задавай вопросы!..» — Мысленный щелчок по лбу.

Хорошо, последую твоим указаниям.

Погост, как погост. Любопытно, что живущие поблизости от эльфийских ланов люди следуют обычаям листоухих, не доверяя тела умерших огню (пепел, соответственно, ветру или речным струям), а хороня усопших в земле. Для эльфов закон: «Прах к праху» священен, но они так редко умирают, что вполне могут позволить себе содержать фамильное кладбище. А люди... Печально видеть, как обширные и зачастую плодородные земли тоскуют, принимая в себя останки: только червям раздолье. Не лучше ли развеивать пепел над возделанными полями, отдавая последние почести скромному труженику, который измерил каждую их пядь своими шагами за плугом? Нет, трупы зарывают, оставляя гнить, отравляя почву и подземные воды. Тьфу. А ещё приятнее, когда по весне, при сходе снега потоки талой воды подмывают кладбищенские косогоры, унося плохо закопанные тела прямиком в ближайший водоём. Нечто подобное, судя по всему, имело место и здесь, в Огерках, как назвал деревню хозяин гостевого дома.

Подобное. Почему меня настораживает это слово, пришедшее в мысли так легко и естественно? Подобное... Понял. Похожее, да не совсем. Я ещё раз присмотрелся к овражному склону.

Часть могил подмыта, но ручей на дне оврага еле-еле прокладывает себе путь по узкому руслу. Да, если снег и таял, то не настолько бурно, чтобы унести вместе с собой пару-тройку покойников. Камней внизу, насколько хватает взгляда, не видно: поначалу они могли бы спрятаться за слоем глины, но рано или поздно вода смыла бы грязь. Значит, сильных стоков воды не было, и склон не осыпался. Его «осыпали». Зачем, спрашивается? Кому понадобилось копаться в разложившихся мощах?

«Как обстоит дело с выводами?..» — поинтересовалась Мантия.

Местные усопшие — беспокойные создания.

«Скорее им не дают покоя...»

Вижу. Но дяденька, который мог бы ответить на ряд вопросов, благополучно избежал ответов в объятиях мертвяка.

«Поскольку вопросы остались, а прямой ответчик недоступен, следует искать ответчика косвенного...» — нравоучительное замечание.

Например?

«Уж не думаешь ли ты, что некромант разрывал могилы в полном одиночестве? Да и как он мог это делать, не вызывая подозрений в деревне?..»

Хочешь сказать, у него имеется помощник?

«Разумеется... И мы с тобой знаем, кто именно...»

Ведьма? Обычно они не берутся за поднятие мертвецов.

«Но многие из них умеют и любят разговаривать с духами, а это одна из сторон некромантии...»

Хм. Пожалуй. В конце концов, он мог пригрозить или подкупить... Поговорим с бабкой Гасей?

«Положим, говорить будешь ты и только ты, если... Успеешь её поймать...» — Ухмыльнулась Мантия.

Поймать?!

Слова подружки не успели затихнуть в моём сознании, превращаясь в гудение ветра в печной трубе. Портал строится? Без сомнений. И куда же он ведёт? Я мало тренировался прослеживать весь коридор до конца, но сейчас мне хватило и тех нескольких сот футов слоя Пространства, который постепенно гнулся и сминался, собираясь разорваться, чтобы пропустить сквозь себя собирающуюся сбежать ведьму. Ай-вэй, дорогуша, ну кто же пользуется заклинаниями высших порядков рядом с мёртвым магом? Да, ты сможешь активировать Переход, но он пройдёт аккурат через ближайший Очаг Напряжения — останки невезучего некроманта, потому что Кружево распадается медленнее, чем плоть, если умерщвление началось с Первого Уровня существования[26]. Впрочем, мне на руку чужая ошибка. А рука будет большая.

Поможешь, драгоценная?

«Разбить? Поглотить? Рассеять?..» — с готовностью спрашивает Мантия.

Не в этот раз. Нам же нужно поговорить, верно? А предложенные тобой варианты приведу только к гибели ведьмы, ступившей в Портал. Нет, потребуется кое-что другое.

«Что же?..»

Во-первых, Переход должен быть совершён, чтобы исчерпать вложенную Силу. Во-вторых, объект не должен переместиться далеко. В идеале, вернуться на то же самое место. А для этого... Нужно просто заставить коридор совершить поворот. Идея ясна?

«Вполне... Разрешите приступить?..» — только что не щёлкает каблуками.

Разрешаю.

И я позволил Пустоте выглянуть на волю.

Портал — насильственное вмешательство в ткань мироздания, а слои Пространства очень не любят, когда их пытаются раздвинуть, посему требуется достаточно большое количество Силы, чтобы совершить перенос объекта из одного места в другое. Гораздо экономнее и разумнее пользоваться смещениями Пластов, но для этого необходимо уметь различать границы слоёв. Прорубаться же сквозь — неумеренная трата времени и средств, но большинство магов почему-то почитают такой способ передвижения наиболее удобным. При всех его особенностях и сложностях настройки. Ведьма, скорее всего, не умела создавать Порталы сама и воспользовалась имеющимся. Может быть, прикупила у мастера, может быть, получила в наследство или своровала, неважно, но ей следовало бежать самым обыкновенным манером — ногами, а не на костылях незнакомой магии...

Ладонь Пустоты раскрылась перед Нитями строящегося коридора, лепестками лилии раскинула разреженные потоки. Заклинание дрогнуло, скользнуло по одному из потоков, как по горке, достигло «дна» и устремилось обратно, взбираясь вверх по «склону».

Это было нетрудно, подсунуть лёгкий путь, а потом заставить совершить поворот, сталкивая с Пустотой: любое заклинание бежит от «проплешин», но Портал не может пройти через Пласт напрямую — только между слоями, которые, разумеется, необходимо раздвинуть прежде, чем нырять. Заклинание непременно должно было двигаться сквозь разреженную область, образовавшуюся после смерти некроманта, и Мантии было достаточно лишь поиграть направлениями, что она с блеском и проделала.

Хлопок вернувшихся на место слоёв Пространства заставил меня поморщиться. Перемещение завершилось? Что ж, навестим бабулю.

* * *

Дверь домика распахнулась, сталкивая меня нос к носу с ведьмой, уже справившейся с удивлением по поводу не сработавшего Портала, но не оставившей попыток сбежать, о чём свидетельствовал и брошенный в мою сторону комок волшбы, который исчез в пасти Пустоты быстрее, чем можно было бы разобраться в его природе. Впрочем, после «укрощения» Портала я не брезговал ничем. Даже деревенскими чарами. И чародейками.

Атака, завершившаяся неудачей, а точнее, полным отсутствием результата, заставила ведьму призадуматься и помедлить с совершением следующего шага. Чем я и воспользовался, улыбнувшись так приторно, как только смог, и осведомившись:

— Куда-то торопитесь, почтенная? Невыразимо жаль, но вынужден просить уделить мне несколько минут. Для беседы. А приятной она окажется или нет, зависит только от вас.

Она колебалась, решая, как поступить, и я попросил, немного устало, немного презрительно:

— И не прячьте личико за мороком, почтенная. Ни к чему это.

Я не вкладывал в произнесённую фразу какой-то особый смысл, хотя сторонний наблюдатель принял бы её за «демонстрацию силы». Не люблю смотреть через морок: голова болит, и глаза быстро начинают слезиться. Особенно, когда морок совсем простенький, привязанный к объекту. С рассеянными иллюзиями[27] проще: они на меня не действуют, а вот собственноручные поделки мелких чародеев... Думаю, мало кому было бы приятно видеть собеседника через марево висящей в воздухе пыли — недостаточно густом, чтобы полностью скрыть изображение, но с завидной чёткостью повторяющего все движения и гримасы укрывающегося мороком. Это ещё хуже, чем двоение в глазах после чрезмерного употребления горячительных напитков. Потому что не двоится, а троится, четверится, пятерится и так далее. Поэтому моя просьба была обусловлена лишь желанием избавиться от неприятных ощущений, но для той, что стояла напротив меня, горсть невинных слов приобрела пугающее значение. Значение приказа, необходимого к исполнению. И ведьма нервно мотнула головой, прекращая действие морока.

Так я и думал. Девчонка. То есть, более чем совершеннолетняя, но ещё достаточно молоденькая, чтобы поддаться на провокацию: опытная и тёртая жизнью ведьма ни за что не стала бы выполнять ни просьбы, ни приказы до получения убедительных доказательств моего права просить или требовать.

Рыженькая. Полностью: от коротких толстеньких косичек до глаз, похожих по цвету на ржавчину. Стайки веснушек на щеках то ли и на зиму не покидали хозяйку, то ли успели вернуться с первым весенним солнышком. Черты лица острые, немного неправильные — остановившиеся как раз на грани между «дурнушкой» и «очаровашкой», а потому результат, представший передо мной, не впечатлял. Ничего примечательного: в толпе на такую девицу и взгляд лишний раз не бросят. Но для деревенской ведьмы внешность вполне подходящая.

— Вводим селян в заблуждение, почтенная? — С ленивым интересом спросил я, делая шаг вперёд.

Рыжая, словно опомнившись, отпрянула, попятилась из сеней в комнату, где отгородилась от меня кособоким столом и запричитала, как поминках:

— Да нешто вы не знаете, господин: нет у людей доверия к молодым лицам и малым годам!

Жалобные интонации звучали убедительно, но несколько мгновений назад я имел удовольствие видеть упрямо закушенную губу и отчаянное упорство в застывшем взгляде. Переход от воительницы к плакальщице? С какой радости? Это может означать только одно: ведьма наделила меня властью. Большей, чем своя, потому что оставила мысли о сражении. Причём, властью не только большей, но и хорошо знакомой: чувствовалось, рыжая не в первый раз канючит и хнычет. Значит, и раньше имела дело с такими, как я. Но С КАКИМИ?

Ненадёжнейшая из линий поведения — самому придумывать, насколько опасен твой враг. О да, это поможет, если переоценишь грозящую опасность, а как быть, если недооценишь? Если посчитаешь препятствие, возникшее на пути, мелкой лужицей, а ступив в неё, окажешься в воде по горлышко? Поэтому всеми мастерами войны рекомендуется не делать поспешных выводов, а осторожными выпадами сначала выяснить хоть что-то о противнике. И только потом, на основании анализа полученных данных попробовать представить истинные размеры угрозы. Но я сейчас нахожусь как раз по ту сторону линии фронта. И ведьма уже всё для себя решила. А что делать мне?

Главное, не ошибиться: если вступаешь в схватку с противником, обязательно нужно знать, кем он тебя считает. Потому что тогда можно предсказать его действия на несколько ударов вперёд, и бой превратится в приятную прогулку. Итак, кто же я такой? Неужели... Она приняла меня за «псаря» Анклава[28]!

Ай-вэй, какая удача! Теперь всё пойдёт, как по маслу. Я выдвинул из-за стола опасно скрипящий, но сохраняющий пока свою форму стул, расположился на нём и скучающим взором обвёл типичное обиталище ведьмы.

Почему-то непременной магической принадлежностью считаются трупики зверей и птиц, выпотрошенные и набитые соломой, а также склянки с прочей ползуче-прыгающей живностью, в изобилии водящейся прямо за порогом. Добавить к этому веники сушёных трав, связки не менее сушёных, а потому выглядящих особенно мерзко, поганок, густую паутину во всех углах и отвратительный запах вечно варящегося зелья — вот вам и дом, где творится волшба. В меру понимания простого селянина, конечно: городской житель потребует представления на более высоком уровне, с загробными завываниями, кружащимися под потолком тенями и призраками, шебуршащимися в бутылках демонами и прочей дребеденью, которая имеет к чародейству столь же малое отношение, но неизменно вызывает восторг и лишает клиента сомнений в том, что за услуги мага надо платить. Кстати, об услугах:

— Виграмма[29] имеется?

— Как без этого, господин! — Всплеснула руками ведьма, и спустя четверть минуты суетливых поисков по столу в мою сторону скользнул лист пергамента.

Полюбопытствуем.

Так, набор обыкновенный: травничество, знахарство, обереги. Выдано разрешение примерно год назад, в славном городе... Мираке?! Ой-ей-ей. Девица мало того, что не местная, так и совсем недавно здесь объявилась. А уж какими судьбами её занесло в такую даль, даже предположить трудно. Или — нетрудно. Сейчас всё узнаем.

Я положил виграмму обратно на стол и задумчиво потёр подбородок.

— Не вижу в документе упоминания о вмешательстве в дела усопших, почтенная.

— Так и не было там такого, — охотно подтвердила рыжая.

— Тогда как вы объясните, что покой погоста нарушен?

— Да как же нарушен, господин? Должно быть, ручьи могилы подрыли, а вам и показалось...

Кошак, согревшийся и набравшийся сил, зашевелился и высунул из-за отворота куртки мордочку.

Увидев, кого я прячу на груди, ведьма осеклась так резко, что выдала себя с потрохами. Но главное: она сама поняла свой просчёт, и в ржавчине глаз появилась настоящая, а не поддельная покорность неизбежному разоблачению.

— Ручьи, говорите? Такие чернявые, языкастые и самоуверенные?

Ведьма промолчала, но опустила голову ещё ниже.

— Что ж он вам посулил, почтенная? Золото? Силу? Знания? А может, любовь?

— А вам-то какой прок от того, что узнаете, господин? — Тихий, с горчинкой вопрос.

— Удовлетворю собственное любопытство. Заодно ещё раз вспомню, как слаба и как неуёмна в своей жажде человеческая природа... Впрочем, вам это не интересно. Скажите, почтенная: вы вынимали тела из могил?

— Да, господин.

— Ваш коллега брезговал или...

— Он приехал только третьего дня. Чтобы самому убедиться, что и как.

Третьего дня? А, в числе «охотников за демоном»! Удачное стечение обстоятельств?

— Демона тоже вы призвали?

Она подняла на меня затравленные глаза:

— Да как вы такое подумали, господин?

— А что? От копания в останках и до демонов недалече.

— Нет здесь демонов никаких, вы ж сами знаете!

— Знаю. Кто распустил слух?

Скакнувшие под полотняным платьем вверх-вниз плечи:

— Кто, кто... Много ли народу надо? По пьянке что привиделось, они и рады растрезвонить на весь свет.

— В любом случае, подобные слухи были вам на руку, почтенная. Вам и вашему собрату, который, всё-таки, повстречался с демоном и принял от него смерть.

— Это правда?

— Самая правдивая из всех. Но демон оказался не тем, от кого собирались защищаться.

И я говорил вовсе не о козле, а о том демоне, который жил в душе незадачливого мага. Демоне, который толкал его вперёд по запутанному и опасному пути, а идущему мнилось: дорога ровная и широкая. Но ведь от поворота до поворота мы всегда идём по прямой, верно? А увидеть извилистую тропу во всей красе можно, лишь поднявшись над ней. Кто сможет отказаться от заманчивых целей, остановиться и оглядеться вокруг? Только умеющий терять. Трудно пережить первую потерю, вторую, третью. Но когда они складываются в цепь и повисают на тебе, перестаёшь считать звенья и начинаешь ощущать только тяжесть. А со временем привыкаешь к весу цепи, и она уже не давит, пригибая к земле. Тогда остаётся сделать последний шаг: понять, что потери и обретения — это части тебя самого, и не нужно бояться или призывать их. Придут. Незваными. А ты будь готов их встретить, протяни им руку. Не гони. Если захотят, покинут тебя сами, незаметно и легко...

Ведьма отвела взгляд и что-то прошептала. Наверное, коротко помолилась за пропащую душу. Но покой доступен только мёртвым, а у живых вечно находятся дела:

— Как давно вы сошлись, почтенная?

— Я училась в Гильдии. Последний год. А он... бывал в Мираке. Часто.

И, конечно же, заметив нескладную, но старательную (потому что серые мышки всегда стараются возместить отсутствие красоты иными достижениями) ученицу, решил приспособить её для своих целей. Заморочил голову обещаниями, присмотрел глухое местечко. Упокоил бывшую ведьму.

— А куда делась бабка Гася? Прежняя?

Я не оговорился: именно прежняя, а не настоящая, поскольку чаще всего ведьмы принимают насиженное местечко друг у друга, сохраняя внешний облик, к которому привыкли селяне. Чтобы не завоёвывать уважение заново.

— Не знаю, господин.

— Так-таки и не знаете, почтенная? Ой, не верю ни единому слову! Вы ещё скажите, что пришли в пустой дом, на всё готовое... Морок по чьим рассказам составляли?

— Ангус объяснил, что и как, — нехотя буркнула ведьма.

— И Порталом обеспечил на крайний случай? Кстати, куда вы собирались перенестись, почтенная?

Неловкая заминка сообщила мне, что рыжая только сейчас задумалась: и в самом деле, куда?

— Ладно, не отвечайте... Сейчас это не имеет значения. Мне любопытнее другое: вы настолько доверяли своему собрату по ремеслу, что без раздумий применили подаренное заклинание? А если бы Портал перенёс вас прямиком в резиденцию некроманта? На разделочный стол, так сказать? Не думаю, что Ангус намеревался использовать вас в каком-то ином качестве.

Она побледнела, и вновь прикушенная губа стала отливать синевой.

— Итак, чем вы занимались? Для чего извлекали трупы?

— Он хотел знать, как долго тело может сохраняться.

— В земле или на воздухе?

— По-всякому... — сморщилось веснушчатое личико. — Я старые могилы не трогала, только нынешнего года. Там мертвяки совсем ещё целые. Особливо зимой захороненные.

— И какие действия вы производили далее?

— Только смотрела, господин. Надрезы делала и записывала, как они выглядят.

Представляю себе зрелище. Одеревеневший труп, который начинает оттаивать... Тьфу!

— Где находятся эти записи?

— Так Ангус забрал.

— Все?

— Ещё вчера.

Незадача. Впрочем, заметки деревенской ведьмы о разложении покойников вряд ли будут интересны: она не знала, с какой целью ведёт наблюдения, следовательно, найти крупицы смысла сможет только тот, кто давал задание. То бишь, сам покойник. Жаль, что я не умею разговаривать с мертвецами...

«Научить?..» — вкрадчиво шепнула Мантия.

Тьфу на тебя! Не сейчас.

«А когда?..»

Никогда!

«Ой, не зарекайся!..» — шутливая угроза.

Не хочу даже думать об этом, драгоценная. Мне бы с живыми разобраться...

— Вот что, почтенная... Я не вижу в ваших действиях злого умысла, заслуживающего наказания. Магию вы не применяли, а осквернение могил можно списать на паводок. Разумеется, я доложу в Анклав о результатах следствия, но они не затронут ваше будущее. При одном условии: разрывать погост вы не будете. Если место здешней ведьмы вас более не удерживает, найдите себе замену и отправляйтесь на все четыре стороны. Всё ясно?

Я поднялся и вышел в сени, не дожидаясь ответа. А переступая порог, услышал:

— Он шёл за Уной, да?

— Да.

И за закрывающейся дверью раздался тихий вой, глубине которого позавидовала бы иная волчица.

Вернувшись в гостевой дом, я убедился, что Уна, Пешка и все прочие мои новоиспечённые знакомые находятся в добром здравии, попросил девушку нагреть воды, а сам немного пошарил в комнате, ранее занимаемой некромантом. Ничего не нашёл, разумеется: мелкие амулеты, и смена одежды не в счёт. Кошелёк с деньгами и более ценными предметами если и был, то остался в могиле, а нырять туда не хотелось. Поэтому я с сожалением вздохнул и приступил к исполнению следующей части плана действий. К омовению.

Не своему, конечно, хотя и мне не мешало побарахтаться в ванне. К омовению спасённого кошака.

Я рисковал быть исцарапанным во всех доступных увёртливым лапам местах, но животинка повела себя на удивление тихо, словно понимая, что самой ей не под силу будет слизать с шерсти глину и разобрать колтуны от спёкшейся крови. Сажать кошака прямо в ведёрко с водой показалось плохой затеей, поэтому я держал фыркающего и дёргающегося мученика на весу (благо, веса было, как в пёрышке), черпал ладонью воду и поливал, поглаживая мокрую шерсть, которая в силу своей небольшой длины довольно легко отчищалась от грязи.

Вытертый полотенцем кошак тут же устроился посреди постели и, удостоив меня долгим взглядом таких же рыжих, как у ведьмы, глаз, принялся вылизываться. То есть, принялась, потому что оказалась кошкой и вполне взрослой, только небольшого росточка. Впрочем, когда туалет был закончен, и шёрстка, подсохнув, распушилась, животное существенно прибавило в размерах, и даже осанка стала другой: пепельно-серая кошечка двигалась и застывала в небрежных позах с достоинством настоящей королевы. Правда, когда мои пальцы начали подкрадываться к ней по одеялу, о величавой неспешности было забыто, и королева мигом превратилась в амазонку. А пока остренькие зубки шутя прикусывали руку, я, наконец-то, начал понимать, в какую сторону должен двигаться, чтобы найти выход из лабиринта, предложенного шадд’а-рафом.

* * *

Отсмеявшись, Ксаррон посерьезнел и вытянулся на постели, заложив руки за голову. На моей постели. Впрочем, я пока не претендовал на спальное ложе и довольствовался креслом, из которого и рассказывал кузену о своих злоключениях. Кошечка, получившая имя Шани, свернувшись калачиком спала на столе, рядом с кайрис, по-прежнему упрятанной в ножнах.

Моё появление в Доме вместе с двумя новыми «женщинами» вызвало у Магрит, мягко говоря, недоумение. А когда кошка, утомлённая путешествием по Межпластовому Потоку, не найдя укромного уголка, сделала лужицу прямо посреди холла, недоумение сестры переросло в гнев. Напускной, конечно, и на все укоры и обвинения вроде «Тебе мало домашних животных?» и «Собираешься захламить Дом ещё и старым железом?» я только виновато улыбался. В конце концов, Магрит тряхнула мелко завитыми локонами, в каждом из которых треть волосков была ровно на тон темнее остальных (и как можно добиться такого эффекта?), и гордо удалилась... на кухню, под ручку с тётушкой Тилли, которая в этот день гостила в нашем Доме и которая приложила все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы последняя фраза беседы двух давних подружек долетела до моего слуха без искажений. «Не ругайте его, милая, дети все такие: вечно тащат домой всякую гадость... Наиграется — выбросит».

Нет, тётушка, не выброшу. И играться не буду. Всё гораздо сложнее и гораздо проще. И если у меня получится...

— Некромант? — Задумчиво пожевал губами Ксо.

— Наверное.

Изумрудный взгляд наполнился удивлением:

— Что значит «наверное»?

— Ну... Я не уверен, что он специализировался именно на некромантии. Возможно, это было его маленьким увлечением. Для расширения кругозора.

— Труп он поднял? — Уточнил кузен.

— Поднял.

— И у тебя остались сомнения?

— Не каждую же минуту своей жизни этот парень был труповодом. Только не говори, что склонность к тому или иному виду магии предопределяется ещё при зачатии!

— Вообще-то, да.

— Что?

— Предопределяется. Именно при зачатии, — кивнул Ксо.

— Да пошёл ты...

— Я не шучу, Джерон. Ты и сам прекрасно знаешь, что рисунок Кружева очень сильно влияет на возможности мага. Нельзя сказать, что однозначно задаёт то или иное направление пути, но в общих чертах... Всё зависит от количества одинаковых фрагментов, а исходных узоров насчитывается довольно мало: каких-то несколько сотен.

— Мало? А по-моему, слишком много!

— Если учесть, что не все они отвечают именно за магические способности, набор фигур для игры прискорбно скуден. Но тем проще отслеживать прирост в каждой группе, не так ли?

— Ты его отслеживаешь?

— Не я лично, — мечтательный взгляд в потолок. — Но меня... ставят в известность. Вот как сегодня, например.

— Я всего лишь рассказал, чтобы...

— Отработать потраченные деньги? Знаю. Но ты в любом случае не стал бы умалчивать о произошедшем.

— Это ещё почему?

— Потому что это неправильно, — Ксаррон перевернулся набок и подпёр голову рукой.

Да, неправильно. Но есть и другая причина, о которой не нужно знать никому, кроме меня. Шелест Нитей Гобелена. Может быть, тот же Ксо способен его услышать, но беда в том, что я не просто СЛЫШУ. Они проходят сквозь меня и, пока находятся в пределах моего тела, становятся моей частью. Самой настоящей частью. И когда одна из них рвётся, что-то обрывается и внутри меня. Это не боль — иначе я бы давно умер. Это... как прощание с близким тебе существом. Существом, которое казалось неотделимым, но которому пришло время уходить. Навсегда. Самое тяжкое ощущение — обязанность говорить «прощай», когда всем сердцем желаешь сказать «до встречи»...

— Ты меня слушаешь?

— А?

Ехидный прищур всегда удавался кузену лучше прочих гримас:

— О чём-то мечтаешь?

— Нет. Не мечтаю.

— И замечательно! Избыток мечты вреден для здоровья, — торжественно изрёк Ксо, немного подумал и добавил: — Как и избыток всего остального.

— На этот счёт можешь не волноваться.

— Разрешаешь? Какая неслыханная щедрость! Тогда перестань таращиться на старый ржавый меч с таким видом, как будто души в нём не чаешь.

— Ксо, я бы попросил!

— О чём? — Заинтересованно приподнятая золотистая бровь.

— Не говорить в таком тоне о...

— Старом ржавом мече?

Я сделал паузу, считая в уме до десяти, потом сказал, спокойно и серьёзно:

— Я тебя побью.

— Нет, не побьёшь, — отрицательно качнул головой кузен. — Во-первых, попросту не сможешь, а во-вторых, ты и сам знаешь, что я прав.

— Ксо...

— Прав, прав! Это всего лишь старая железяка. Да, способная наделить кое-каким могуществом. Капризная. Своевольная. Непримиримая. Всегда поступающая так, как сама того желает. Ведь она сама вернулась в пределы этого облика? Сама?

Я не ответил, но молчание было красноречивее всяких слов, и Ксаррон торжествующе кивнул:

— И разумеется, она поступила так, намереваясь тебя защитить, хотя ты не нуждался в подобной защите?

— Да, — выдавливаю сквозь зубы.

— Так о чём жалеть? О женской дурости? Брось! И сделай скидку на то, что Нэмин’на-ари и была создана служить и защищать. Она просто не умеет поступать иначе. К сожалению.

— Почему нельзя было сказать об этом раньше?

— Раньше? — Нахмурился кузен. — А ты спрашивал?

— Много раз.

— И у кого?

— У твоей матушки.

— А! — Ксаррон махнул рукой. — Нашёл кладезь премудрости... Тилирит всегда отвечает только на незаданный вопрос, а думает вообще о чём-то своём, поэтому не следует искать истину в её кладовых.

— А в чьих следует?

— Мог бы спросить у меня.

— Можно подумать, ты всегда рядом!

— Не всегда. Но если уж наболело, мог бы меня найти. Хоть дома.

Я посмотрел на кузена расширенными глазами:

— Заявляться к тебе домой? Вот спасибо за совет! Хочешь, чтобы Элрон устроил свару?

Ксо довольно сощурился:

— Занятное было бы зрелище... Впрочем, хватит болтать о ерунде: поговорим о более полезных вещах. Например, о некромантии.

Я фыркнул:

— Да уж, полезная... Зачем она нужна?

— О, применений у сего искусства великое множество! — Кузену надоело лежать, и он сел, свесив ноги с кровати. — В частности, разговор с духами предков. Вот ты хотел бы поговорить со своими предками?

Ага. Сплю и вижу. Особенно если вспомнить, что память всех предыдущих рождений прячется где-то в глубине моего сознания и, по правде говоря, я не хочу её ворошить. Кто остаётся? Отец? Так он не умер, хотя и особого желания общаться со мной не испытывает. А что касается усопшей матери, с ней я могу вести задушевные беседы по сто раз на дню и даже чаще. И если все духи похожи на неё своей мерзопакостностью...

«Но-но! Ещё несколько слов в таком тоне и...»

Я шучу, драгоценная. Что мне ещё остаётся?

Она возмущённо умолкает, но вдохом спустя всё же признает:

«Похожи... Кто больше, кто меньше... Смерть, знаешь ли, характер не улучшает...»

Разве я упрекал тебя в характере?

«А в чём же?..»

В манере поведения: она могла бы быть и помягче.

«Грубиян!..»

На сей раз молчание больше не нарушается, и я могу с чистой совестью вернуться к беседе с кузеном, который делает вид, что не заметил моего кратковременного «отсутствия»:

— Так вот, основной и изначальной целью некромантии было восстановление связей с умершими. В основном, ради получения информации, а также для обеспечения заступничества перед иными сферами и прочей выгоды, духам ничего не стоящей, а живым облегчающей жизнь очень и очень существенно. Но, как говорят, аппетит приходит во время еды: маги не смогли остановиться на достигнутом. Если подчинён дух, то почему бы не взяться за освободившуюся оболочку? Тысячи проб и ошибок понадобились, чтобы восстал первый из мертвецов, а потом пошло-поехало... В иные годы целые армии трупов маршировали по земле. Но это было давно. Очень давно.

— Что же, сейчас никто не пытается создать мёртвое воинство?

— Судя по твоим свидетельствам, как раз пытается, — сдвинул брови Ксо. — И это не может не беспокоить. Если кто-то снова найдёт способ поднимать покойников с наименьшими затратами Силы... Мир могут потрясти перемены. Большие.

— Так чего же вы ждёте? Найдите этих злоумышленников и уничтожьте.

— Уничтожить? — Горькая усмешка. — Мы не можем вмешиваться, пока не затронуты наши судьбы. Такова воля Пресветлой Владычицы. И в конечно счёте, она права: каждый должен заниматься своим делом. Жить своей жизнью. Иначе Нити спутаются, и воцарится хаос.

— Значит, ты оставишь всё, как есть?

— Я — да. Ты — нет.

— Как сие понимать?

— Когда ты первый раз услышал о некромантах?

Я задумался.

— Пожалуй... Только когда посещал Северный Шем. Когда встречался с матерью Ирм.

— Совсем недавно, верно? И спустя малое время ты снова сталкиваешься с той же проблемой, но теперь уже лицом к лицу.

Позволяю себе усомниться:

— Той ли?

— Думаю, ты скоро это узнаешь, — успокоил кузен.

— То есть?

— Если мир стелет тебе под ноги именно эту дорогу, ты рано или поздно пройдёшь её до конца.

— Как-то не хочется.

— А что тебя смущает?

— М-м-м-м... Трупы никогда не казались мне приятным окружением.

Ксаррон расхохотался.

— Ничего, пообщаешься с ними потеснее, поймёшь, какие они милые и кроткие создания!

— Милые? То-то нигде нет упоминаний о том, чтобы женщины занимались некромантией!

Изумруды глаз лукаво вспыхнули:

— О, вовсе не из брезгливости! Некромантия суть что? Кукловодство.

— И что? Женщины обожают играть в куклы.

— Обожают, — кивнул Ксо. — Но играть живыми куклами куда интереснее!

* * *

Стопка книг со стоном упала на стол. Чуть-чуть не в недоеденный мной завтрак.

— У тебя есть пара дней, чтобы это пролистать, — довольно сообщил кузен, отряхивая ладони от библиотечной пыли.

— Пара дней? — Я осмотрел предложенное поле деятельности. — Не получится. Неделя, не меньше.

Ксаррон наклонился ко мне и заговорщицки прошептал:

— Я сделал пометки в особенно интересных местах.

— Магрит тебя убьёт.

— Если узнает.

— Непременно узнает, потому что я не хочу получить нагоняй за порчу книг.

— Какой ты вредный, — притворно вздохнул кузен. — Но больше двух дней у тебя всё равно не будет.

— Почему?

Ксо умильно улыбается.

— Потому что мне пора возвращаться к своему детищу. И тебе — тоже!

— Какому детищу?

Решительно ничего не понимаю. И даже не пытаюсь понимать.

— Я и так надолго оставил Академию без присмотра, а там ребята прыткие: за ними глаз да глаз нужен.

— И причём здесь я? У тебя, насколько понимаю, оба глаза на месте.

— Джерон, твоё умение прикидываться идиотом — ещё не повод идиотничать в разговоре с нежно любимым родственником!

Обвиняющий взгляд дополнился лёгким тычком указательного пальца в мою грудь.

— Ксо, я не в настроении шутить. Скажи прямо: что тебе нужно?

Кузен положил локти на стопку книг и подпёр подбородок сплетёнными пальцами.

— Хорошо, намекну. Имя Рогар тебе о чём-нибудь говорит?

— Допустим.

— А связывающие всех нас имущественные отношения? Забыл?

— Нет.

— Как ты думаешь, надо хоть изредка выполнять обязанности, если уж ты ими обзавёлся?

Я откинулся на спинку кресла.

— Как всё не вовремя...

— Дела никогда не случаются вовремя. Особенно неотложные, — тяжёлый вздох. — Так что, полистай книги, а послезавтра утром жду тебя у входа в Поток.

Ксаррон подмигнул, повернулся на каблуках, заставляя медовый водопад волос взвиться роскошной волной, и выскользнул в коридор, откуда сразу же раздалось его восторженное: «Счастлив видеть вас, драгоценная!» и сухой ответ сестры: «Приходя в дом, в первую очередь оказывают почтение его хозяйке, а не шмыгают по тёмным углам». Вот и пойми, чем недовольна Магрит: то ли самим визитом Ксо, то ли тем фактом, что, появившись, он не поспешил пред её синие очи.

Почему они никак не поладят между собой? Неужели уколы, которыми они обмениваются, милее, чем возможное и совершенно спокойное счастье? Нет, тут кроется что-то другое. Словно есть граница, которую не могут переступить ни Магрит, ни Ксаррон. Невидимая, но непреодолимая граница. Отсюда и злость, которой зачастую наполнены шутки кузена, злость, не направленная ни на кого конкретно. У Ксо есть предмет для ненависти, но такой предмет, который бессмысленно ненавидеть, потому что невозможно на него повлиять. Так бесполезно злиться на солнце, которое утром поднимается на небо, а вечером прячется за горизонтом: ты можешь искренне ненавидеть огненный шар, висящий в ослепительной синеве, но разве можно заставить его застыть на месте?.. Хотелось бы знать, в чём причина отчуждённости и притворного равнодушия сестры. Но кто мне расскажет? Тётушка? Нет уж, больше спрашивать не стану: заморочит голову по своему обыкновению, но до ответа так и не доберётся. Спросить у кузена? Нет, Ксо тоже не станет разглашать свою сокровенную тайну, отговорится какой-нибудь шуткой вроде: «Тебе скажи, так ты бросишься решать поставленную задачу... И страшно подумать, что будет, если тебе удастся найти решение!» Остаётся только сестра, но у меня не хватит духа подойти к ней с подобным вопросом. Нет, погожу пока выяснять, что мешает двум самым близким моим родственникам стать ещё ближе. Друг другу. Время само всё рассудит и решит. Непременно. А я займусь тем, что, по словам кузена, требует моего участия.

«Искусство некромантии разделяется на два направления: поднятие тела и обуздание духа. Может возникнуть закономерное сомнение: а зачем стоило разделять два этих, естественно связанных между собой процесса? Ответ будет коротким, но не спешите смеяться над его простотой, ибо она — суть Истина. Итак, тело и дух шагнувшего за Порог, не могут быть воссоединены заново, потому что разделённое раз не может стать единым снова. В противном случае можно было бы легко добиваться вечной жизни под лунами этого мира...»[30]

Занятно. И пожалуй, я понимаю, что имел в виду автор сего познавательного труда.

Когда душа отделяется от тела, в том месте на Изнанке, которое она занимала, Пряди расплетаются, а Искры разлетаются в стороны. Их можно вернуть обратно, если тщательно следить за процессом рассоединения, запомнить расположение Искр и не упустить ни одной беглянки — примерно этим я и занимался, когда спасал жизнь эльфийской лекарице. Но в её случае Пряди ещё держались друг за друга, и мне было, где взять недостающие Искры. А если смерть всё же наступила? Есть ли смысл пытаться всё вернуть назад?

«Дух, освободившийся от телесной оболочки, переходит на иной уровень существования, становясь частью Сферы Сознаний, окутывающей подлунный мир неощутимым, но плотным покрывалом. Можно воплотить его на недолгое время в предмете или живом теле (при условии, что настоящий владелец тела не будет этому препятствовать), чем с успехом и занимаются заклинатели душ, обеспечивая наивным обывателям «беседы» с умершими родственниками и друзьями. Однако нет никакой уверенности в том, что вызванный дух — тот единственный, принадлежавший покойному: печальная странность перехода через Порог заключается в постепенном, но неуклонном обезличивании души по мере того, как она теряет связь с телом. Наконец, по прошествии определённого промежутка времени связи обрываются окончательно, и душа становится одной из теней, неотличимых друг от друга и обладающих общей памятью. Поэтому, собственно, и неважно, какой дух вызван: он помнит всё, что происходило и с ним, и с теми, кто витает в Сфере...»

Полезная информация, позволяющая сделать хороший вывод: если собираешься жить вечно, не выпускай душу из рук. А то вернётся потом сборная солянка, а не ты сам. Но как тогда драконам удаётся возрождаться, сохраняя свою память? Точнее, выделяя свои личные воспоминания из хаоса всех прочих, ведь помнят-то они, похоже, всё...

«Души драконов витают не в Сфере Сознаний...» — буркнула Мантия.

А где? В каких сферах? Их много?

«Всего три...» — неохотный ответ.

И как называются оставшиеся две?

«Свершений и Ожиданий... Драконам доступна Сфера Ожиданий...»

А Сфера Свершений? Кто живёт в ней?

«Возвращайся к чтению и не задавай ненужных вопросов!..»

Хорошо, возвращаюсь. Тем более, и в тексте есть, над чем задуматься.

«Таким образом, становится ясным, что восстановить изначальную связь тела и духа не представляется возможным. Хотя дух является гибким и податливым веществом, он способен сохраняться в определённой оболочке только в том случае, если возник и развивался вместе с ней, то есть, связи формировались постепенно и естественным образом. Если же структуры разрушены, целесообразнее отстроить их заново, а не пытаться возвести новый дом на старом остове. Поэтому, переходя к вопросу поднятия мёртвого тела, следует оставить мысли о том, чтобы исполнять указанное действие посредством возвращения души, ибо она не имеет в этом процессе никакого значения...»

Хм. Хм. Хм. Видимо, единство начал играет свою роль: жизнь формируется одновременно на трёх уровнях мироздания и состоит из трёх своеобразных слоёв — материального тела, Кружева и души. Слоёв, которые, с одной стороны, похожи на коконы, в которые запелената искра жизни, но с другой стороны, все они поддаются отдельному влиянию. Если умеешь влиять, конечно.

«Итак, в чём же заключается искусство поднимать усопших? Здесь нужно различать прежде всего стадии разрушения, через которые проходят мёртвые тела. Рассмотрим изменения, происходящие в теле, когда его оставляет душа. Прежде всего прекращается направленный ток крови, а сама кровь изменяет свои свойства, сгущаясь и выходя из предписанных природой русел. При этом скорость изменений зависит и от причины наступления смерти, и от теплоты окружающего пространства. Волокна, составляющие мышцы, твердеют, становясь подобными камню, но это длится лишь до того срока, когда тело начинает разрушаться, поскольку нет больше силы, которая управляла бы его существованием. Теплота тела уменьшается, сообразуясь с теплотой окружающего мира. Также происходят и иные изменения внутри и снаружи тела, но для понимания сути дальнейших рассуждений достаточно и приведённых наблюдений. Пока же заметим, что у мёртвого тела есть два пути: разрушение и сохранение в состоянии, приближённом к последним минутам жизни.

Разрушение — то, что происходит чаще всего, не в жару и не в холод, и для полного разрушения мягких тканей тела необходимо довольно долгое время, а костяной остов может оставаться прочным ещё дольше. Если же поместить тело в особые условия, разрушения не произойдёт. К таковым условиям относят отсутствие влаги, либо её избыток при отсутствии воздушных потоков. И даже простым кожевенникам известны способы сохранения того, что могло бы разрушиться...»

Любопытно. Тот, кто всё это записал, был внимательным и бесстрастным, если лично наблюдал за разложением трупов. Впрочем, каждый сходит с ума по-своему... Что у нас дальше?

«Самое простое поднятие — непосредственно сразу после наступления смерти, пока тело не претерпело необратимых изменений, и его ткани способны подчиняться приказам извне, раз уж оболочка опустела, и приказывать «изнутри» больше некому. Чем больше времени проходит с момента упокоения, тем большее умение нужно приложить, чтобы поднять мертвеца. Если в первом случае довольно соединения с телом подобия разума, то на поздних этапах приходится наделять труп и подобием жизни, что, согласитесь, уже избыточная трата сил. Но как правило, к поднятию доступны лишь уже порядком разрушенные тела, и потому многочисленные армии восставших мертвецов — хоть и заманчивая, но чрезмерно трудно осуществимая мечта любого некроманта. И главная проблема состоит не только и не столько в плетении и подгонке заклинания к каждому отдельному телу: эту задачу можно решить и довольно простыми способами. Но чтобы заклинания действовали, их нужно питать Силой — таков основной закон магии, и некромантия не может его обойти. А для новой «жизни» одного-единственного усопшего требуется изрядное количество Силы, каковое в состоянии обеспечить далеко не каждый маг. Что уж говорить о десятках и сотнях мертвецов...»

А вот это и есть самое интересное. Значит, не следует опасаться сумасшедшего некроманта с армией мертвяков за спиной. Пока оный некромант не найдёт дармовой источник Силы, конечно. Ну, на сей счёт можно пока не волноваться, потому что все Источники под контролем. Все. Источники. И ключи к ним?

Фрэлл!

Как я мог забыть про такую полезную в хозяйстве штуковину, как Мост? Ведь его вполне можно приспособить для целей труповода! Поэтому, возможно, и велась охота за королевскими отпрысками... Но кем она была начата, вот в чём вопрос. Магичка, встретившая смерть в Россонской долине, не снисходила до общения с трупами, это ясно. Но она могла захватить Рианну и для иных целей, не связанных с некромантией, тем более что принцесса и не могла в то время служить Мостом. А вот Рикаарда, совершенно точно, хотел заполучить кто-то из труповодческой братии. Но не заполучил. Зато приобрёл зуб на того, кто помешал это сделать. То есть, на меня. Вот откуда тянется ниточка! Наши пути пересеклись в тот самый миг, когда я убил шадду на просёлочной дороге. Но кто мой враг? И враг ли он лично мне?

* * *

— Ты снова уходишь?

Светлые глазёнки Ирм, заглянувшей в дверь, готовы расплакаться.

— Я должен, малышка.

— Не уходи!

Она набралась смелости войти и уцепиться за мой рукав.

— Почему?

— Потому что, когда ты приходишь назад, ты всегда грустный.

— Правда?

Девушка часто-часто закивала, жалобно смотря мне прямо в глаза.

Ох, милая... Неужели, так и есть? Грустный? Ну-ка, вспомним! Тебя я покидал всего дважды, значит, и возвращался столько же. В первый раз... Да, повода для веселья у меня не было, потому что стали известны малоприятные факты из моей... «прошлой жизни». Впору плакать было, а не веселиться. А второй раз? Ну конечно! Поступок Мин, навсегда лишивший нас возможности быть вместе, да ходячие мертвецы — просто обхохочешься! Малышка права: возвращаюсь я грустным. Впрочем, и ухожу не слишком радостным, и в какой-то мере равновесие сохраняется.

— Прости, так получается.

— А по-другому не может получаться? — Доверчивый и невинный вопрос.

— Наверное, может. Но я пока не умею «по-другому». Обещаю научиться! Но и ты кое-что мне пообещай, — щёлкаю пальцем по прямому носику, усыпанному веснушками.

— Я пообещаю! — Довольное восклицание, заставляющее меня улыбнуться.

— Сначала узнай, что я прошу. Вдруг тебе не понравится?

— Как это?

— Ну... Вдруг то, чего я хочу, будет тебе неинтересно или неприятно?

Ирм напряжённо хмурится, обдумывая мои слова, потом светлеет лицом и победно заявляет:

— Такого не бывает! Ты никого не обижаешь.

— Не будь так уверена, малышка. Впрочем, об обиде речь, и в самом деле, не идёт. А попрошу я у тебя вот что...

Я поманил девушку пальцем и раскрыл лежащий на столе альбом.

— Ой! Картинки! Красивые!

— Это не просто картинки. И не слишком-то красивые, — искренне сожалею, разглядывая вместе с Ирм результат своих трудов. — Эти картинки — то, что находится внутри.

— Внутри чего?

— Не чего, а кого. Внутри Шани.

Девушка удивлённо посмотрела на кошку, расположившуюся на подушке и величаво вылизывающую заднюю левую лапу.

— Внутри? И как они там помещаются?

— Помещаются, — беспомощно пожимаю плечами. — Но не это главное. Каждая из картинок кое-что означает. Вот эта — мягкая кошачья шёрстка. А эта — клыки и когти. Здесь спрятаны ловкость и быстрота, а здесь — острое зрение и чуткий слух. Я везде всё подписал, и Лайн’а прочитает, если ты её попросишь. Но для меня важно, чтобы ты запомнила эти рисунки и то, чем они являются. Я хочу, чтобы ты не расставалась с Шани ни на день: гуляй вместе с ней, спи вместе с ней, смотри, как она охотится и как кушает, как ластится и как нападает. Смотри и представляй, что она — это ты. Сможешь?

— Я буду стараться, — торжественно обещает Ирм. — Но почему мне нужно так делать?

— Я всё объясню. Когда вернусь в следующий раз.

— И ты не будешь больше грустить?

— Если мои ожидания оправдаются? Не буду.

— О-жи-да-ния? — Задумчивое повторение. — А кто они такие?

— О, жуткие обманщики, которые вечно не хотят приходить, хотя их зовут изо всех сил!.. Не буду грустить, малышка. Времени на это не найдётся.

— Не будешь?

Она и верит, и хочет казаться взрослой, ведь известно, что взрослые — большие любители переспрашивать одно и то же помногу раз.

— Не буду. Только для тебя.

— А для меня?

Ирм смущённо опускает глаза и бочком выбирается из комнаты, оставляя меня наедине с сестрой.

Магрит смотрит на меня без улыбки, но и без недовольства. Грустно-грустно. И я не могу не попытаться прогнать тоскливую пелену из синего взгляда:

— Для вас всё, что пожелаете, драгоценная! Хоть луну с неба! А может, все три луны?

Она качает головой, кутаясь в невесомо-кружевное покрывало:

— Не буди беды, пока их сон ещё может длиться, Джерон.

— Вы верите в народные приметы?

— Я знаю, что они исполняются. Не каждый раз и не всегда в точности, но от этого их значимость не уменьшается.

— Как пожелаете, — отвешиваю поклон.

Сестра не разговаривала со мной с того самого дня, как я упросил тётушку показать фокус с иглами. Сменила гнев на милость? Пришла отчитать перед расставанием? Неважно. Я вижу её глаза, слышу колокольчики голоса — чего ещё можно просить? Только прощения:

— Я не мог иначе.

— Знаю.

Спокойное и всеобъемлющее. Действительно, знает. Не одобряет, не осуждает. Просто имеет в виду.

— Я ничем не рисковал.

— Ты не рисковал, это верно. А остальные?

— Какое им дело до меня?

— Никакого. И все дела сразу, — Магрит подошла ближе, окутав меня шлейфом еле уловимого аромата, напомнившего о цветущем жасмине. — Я не хотела ограничивать твою свободу. Когда ты ушёл, я не стремилась тебя вернуть. Надеялась, что пройдёт очень много времени прежде, чем твоё участие станет необходимым.

— Участие в чём?

— В нашей жизни. Тебе было одиноко там, среди чужих, но вернувшись, ты погрузился в ещё большее одиночество. Я приняла бы твой Уход. Скорбела бы о напрасно потраченных годах, но приняла бы. В тот миг, но не теперь!

Последние слова сестра почти выкрикнула, но крик почему-то получился свистящим и похожим на шипение.

— Я не Уйду.

— Ты не можешь это обещать, — грустное замечание.

— Не могу. Но хочу, а значит, обещанное сбудется!

— Я хочу верить. А ты... веришь своим словам?

— Я верю тому, что стоит за ними.

В синем взгляде тихо мерцают искорки безнадёжности.

— И что же прячется за стенами слов?

Вспоминаю разговор с отцом:

— Полагаю, дела. Рано или поздно обещаний становится так много, что они исполняются независимо от нашего желания.

Магрит опускает глаза и улыбается, но от этой улыбки хочется зябко передёрнуть плечами: словно зима вернулась наперекор законам природы. И кажется, что губы сестры стали бледнее, потому что покрылись инеем.

— Да, независимо от желания. Особенно, если обещаешь самому себе. С собой шутки плохи: любая случайная мысль вплетается в путь, по которому предстоит идти.

— Значит, лучше вообще не давать обещаний?

— Лучше? Нет, безопаснее.

— Вы огорчены тем, что я взял на себя заботу о дочери шадд’а-рафа?

— Я удивлена, Джерон. И обеспокоена. Ты осознаёшь, что она — плод преступления против законов мира? Девочка не должна была появиться на свет.

— Но появилась.

— Ненадолго.

— Да, и потому я...

— Пожалев, стремишься помочь? Или тебя гложет чувство вины?

Синева глаз становится темнее и глубже, и я признаю:

— В какой-то мере.

— В какой-то? — Сестра устало качает головой. — Ты всё это придумал. И вину, и ответственность. Но скажи, для чего? Не находишь другого объяснения своим переживаниям? Тогда не торопись: наступит время, и всё встанет на свои места.

— А если времени нет?

— У тебя?

— У неё.

Магрит сжимает губы.

— Почему ты уцепился за эту бедняжку? Её нельзя исцелить. Чудес не бывает, Джерон.

— И я знаю это лучше всех, драгоценная. Но позволь мне верить, что невозможное тоже иногда случается! Не со мной, с другими: я ничего не прошу для себя. Хотел бы, но все просьбы будут бессмысленны и бесполезны. Если бы я мог что-то изменить в себе или в мире... Сделать что-то, искупающее хоть часть той боли, которую причиняю своим существованием...

— Ты понял, да? — Синие глаза смотрят непривычно испуганно.

— Что, драгоценная?

— Ты почувствовал... мою ненависть?

Улыбаюсь так нежно, как только способен. Сжимаю пальцы правой руки сестры в своих ладонях.

— Это неважно.

— Важно!

Пряди белоснежных волос взлетели, когда она тряхнула головой, и целый вдох оставались в воздухе.

— Я смирился с ненавистью, потому что мне всё равно её не победить. Но вам не стоит переживать об этом: я знаю причины, и они слишком веские, чтобы не принимать их во внимание. Так должно быть, и так будет. Я не в обиде на судьбу, драгоценная: она подарила мне самую замечательную на свете сестру.

— Ты не понимаешь, — еле слышный шёпот.

— Не понимаю? Чего?

— Я завидую тебе.

— Знаю.

— И знаешь, почему?

— Ну... Тому, что я могу...

— Тому, что ты можешь разговаривать с мамой!

Магрит выдернула руку из моих пальцев и отвернулась, но недостаточно быстро, чтобы скрыть боль, вуалью исказившую лицо.

Пресветлая Владычица... Какой же я идиот. Подумал, что сестра, как и все остальные, не может простить мне обладания могуществом, а она... Мечтает о том, что мне иногда представляется наказанием. О том, чтобы услышать голос. Мамин голос. Поэтому Магрит и была потрясена моей дурацкой выходкой: ещё бы, добровольно разорвать связь с Мантией! Как глупо... Нет, даже хуже. Чудовищно.

— Простите.

Она молчит, застыв, словно статуя. Даже дыхания не слышно.

— Драгоценная...

— Почему ты всегда обращаешься ко мне ТАК?

Сухой упрёк, вот всё, чего я заслуживаю.

— Потому что вы всегда были и будете для меня недоступной высотой.

— А если я не хочу быть «высотой»? Что тогда? Как мне оказаться рядом с тобой?

Не могу поверить собственным ушам. Что происходит? Богиня желает сойти с небес на землю? Но почему?

— Рядом со мной? Разве это место подходит вам, драгоценная?

— Какая разница? Оно пустует. Почему я не могу его занять?

— Но...

Магрит поворачивает голову. Чуть-чуть. Так, что я могу видеть её точёный профиль и губы, холодно и размеренно произнёсшие:

— Если ты сейчас не назовёшь меня «сестрой», другого шанса у тебя уже не будет.

Тук. Тук. Тук. Сердце замедляет ритм, чтобы...

Взорваться барабанной дробью.

Стискиваю сестру в объятиях, прижимаясь щекой к прохладным и мягким, как шёлк, локонам.

— Спасибо!... Сестрёнка.

— Вот так гораздо лучше!

Я не вижу её лица, но знаю, что она улыбается. На сей раз без грусти и боли.

А потом она произносит:

— Запомни хорошенько, Джерон: чудес не бывает. Бывают чудотворцы.

Часть вторая

И другие звери

Я проводил взглядом медленно проползающую за окном кареты каменную ограду и, зевнув, откинулся на спинку сиденья. Любопытно, как долго ещё мы будем добираться до резиденции Ректора Академии? Сдаётся, Киан катает нас по Виллериму кругами, причём нисколько не уменьшающимися в размерах.

— Не выспался? — Участливо спросил толстячок, утопающий в груде подушек на сиденье напротив меня.

— Как видишь. Между прочим, по твоей милости!

— По какой именно? — Продолжил расспросы кузен, заблаговременно принявший свой любимый облик «милорда Ректора» — улыбчивого дяденьки уважаемых лет, сверкающего обширной лысиной и маленькими лукавыми глазками.

— Книжки читал, на редкость увлекательные... А потом кошмары всю ночь снились.

Ксаррон почти минуту пристально меня рассматривал, после чего заявил:

— Врёшь.

Я выдержал трагическую паузу и согласился:

— Конечно, вру. Ничего мне не снилось. А должно было?

— Я почём знаю? — Пожал плечами кузен. — Заглядывать в чужие сны — неблагодарное занятие.

— Неужели?

— В них можно повстречаться с самим собой.

— Велика беда!

— Велика или нет, спорить не буду, но лично мне эта встреча удовольствия не доставила.

— А в чей сон ты заглядывал, позволь спросить?

Ксо не ответил, делая вид, что увлечён поправлением складок просторной ректорской мантии.

Впрочем, я и без того догадывался, где он мог повстречаться со своим отражением. Во сне Магрит, разумеется, и скорее всего произошло это довольно давно, во времена туманной юности. Мне не под силу управлять собственными сновидениями, но даже среди неодарённых магическими талантами существ имеются такие, что могут перед смежением век придумать желанный к просмотру сон. Не удивлюсь, если моя сестра подозревала Ксаррона в недостойных поползновениях и нарочно «увидела» некую неприглядную картинку. А может быть, просто показала кузену всё, как есть на самом деле, и это потрясло его больше, чем мерзкая фантазия, потому что правда порой бывает опаснее и безжалостнее самой изощрённой лжи.

— Ладно, этот вопрос снимаю. Ставлю следующий: когда прекратится тряска?

— Хочешь, чтобы я намекнул королю о необходимости переложить брусчатку на улицах столицы? — Совершенно серьёзно осведомился кузен.

— А ты можешь?

— Сомневаешься?

Я оценил размеры красного носа на лоснящемся лице.

— Нет, не сомневаюсь.

Могу поспорить, при своей ни от кого не скрываемой вхожести в королевские апартаменты Ксо способен не только на намёки: может прямо потребовать произвести ремонт дорог. Например, потому что его «младшего братика укачало».

— Так намекнуть? — Переспросил кузен.

— Не надо. Лучше скажи Киану, чтобы нашёл, наконец, прямую дорогу.

— А мы и едем по самой прямой. Из тех, где сумеет пройти карета.

— М-да? — Я с недоверием посмотрел на следующую ограду, по внешнему виду — родную сестру предыдущей, но с копейными остриями наверху. — Что ж, пусть это остаётся на его совести. Но тогда хотя бы развлеки меня разговором, а то надоело слушать стук собственных костей.

— Я же предлагал подушки! — Торжествующий укор. — Хочешь? Ещё не поздно взять.

— Ничего, обойдусь. Если станет совсем невмоготу, пересяду к тебе.

— Ну уж нет! Здесь и так места мало! — Грозно заявил Ксо, состроив такую уморительную рожицу, что я улыбнулся и зевнул. Сладко-сладко.

— Прекрати сейчас же!

— Что?

— Зевать!

— Сам виноват: не надо было тащить меня по Потоку в такую рань. Почему нельзя было, как в прошлый раз, воспользоваться тем маленьким храмом?

Ксаррон с сожалением покачал головой:

— Одно дело открывать Тропу, и совсем другое — закрывать. Хочешь свалиться на головы молящимся? То место и так считают нечистым.

— А что, бывали случаи?

Кузен скривил губы, пряча усмешку. Значит, попадался с поличным. Представляю себе удивление несчастных родственников, пришедших преклонить колени перед изваянием бога и попросить о заступничестве и помощи в затянувшейся тяжбе, когда перед ними из ниоткуда возникал пожилой живчик с лицом, явственно свидетельствующем о злоупотреблении крепкими напитками! В лучшем случае его могли принять за посланца божественных сил, в худшем — за демона. А впрочем, кто сказал, что плохо слыть демоном? Участь бога куда печальнее: первый же встречный полезет с просьбами и жалобами. Набраться же наглости, чтобы терзать подобными вещами демона... Тут нужны люди не робкого десятка. Интересно, за кого Ксо принимали чаще?

Я прищурился и спросил:

— И много тебе пришлось разрешать судебных неурядиц?

Растерянность, мелькнувшая в заплывших жиром тёмных глазках, быстро сменилась унынием:

— Достаточно, чтобы избегать подобных проблем в дальнейшем.

— Разве сложно помочь?

— Считаешь, просто? Оббежать всех, начиная от мелких писцов и дознавателей, заканчивая старшим судьёй, и выяснить интерес каждой стороны, а потом попытаться повернуть дело так, чтобы и закон соблюсти, и обещание выполнить? Попробуй как-нибудь на досуге, после сравним впечатления!

Кузен обиженно надул щёки, уткнувшись носом в поднятый воротник.

— Прости, я погорячился.

Молчание.

— Ксо, я всё понял.

Никакой реакции.

— Обещаю больше не задавать глупые вопросы.

— Можно подумать, так и будет... — раздаётся тихое ворчание.

— Я постараюсь!

— Можешь не напрягаться, всё равно не получится, — недовольно пробурчал кузен.

— Ты такого низкого мнения о моих способностях?

— Напротив, более высокого, чем они заслуживают. Ладно... О чём ты хотел поболтать?

— М-м-м-м-м... Расскажи мне об Академии.

Недовольство уступило место удивлению:

— Зачем?

— Как это? Должен же я знать, чему уделяет столько времени мой горячо любимый родственник!

— Ревнуешь?

— Ни в коем разе.

— Ревнуешь! — Ксо расплылся в довольной улыбке. — И хочешь понять, что за штуковина отнимает моё внимание от наблюдения за твоими чудачествами. Верно?

Я пожал плечами.

Не скажу, что кузен полностью прав, но было бы глупо не отдавать себе отчёт в крохотных уколах, которые теребят сердце, если те, чьё мнение для вас важнее всего прочего, рассеянно отмахиваются и говорят: «Не сегодня, малыш: у меня слишком много дел».

Точно так же я ревновал свою сестру. К обязанностям, о которых ничего не знал и не хотел знать, потому что они были моими врагами — отнимали у меня внимание Магрит, а враги заслуживают только одного: уничтожения! Помню, как дулся, когда оставался один несколько дней подряд, и боялся, что больше не увижу в синем взгляде обидного, но такого привычного и родного разочарования. Потом я стал взрослее, у меня появились учителя, приложившие все силы к тому, чтобы уменьшить количество свободного времени, находящегося в моём распоряжении, и скучать стало некогда. Зато тоска только упрочила свои позиции, неощутимым туманом расстилаясь вокруг и добавляя едва уловимую горечь ко всем мыслям подряд...

Конечно, ревную. Но признаться? Не признаюсь.

— Так что же ты хочешь узнать об Академии?

— Историю. Давнюю и недавнюю. Откуда она вообще взялась?

Кузен поёрзал на подушках, пристраивая свою пятую точку поудобнее, и хорошо поставленным наставническим голосом начал:

— Когда память о сражениях Долгой Войны начала тускнеть, а Четыре Шема утвердились в своих границах и притязаниях, возникла необходимость поддержания равновесия между королевствами. Поскольку каждое из них обладало крайне полезными, но совершенно не встречающимися на территории и в казне соседей мелочами, сотрудничество оказалось не только желательным, но и необходимым. В военном отношении в те годы Шемы были равно обессилены и не помышляли о захвате земель друг друга, поэтому на первый план вышли игры не силовые, а логические. Проще говоря, понадобилась разветвлённая сеть наблюдателей, собирающих и передающих своим хозяевам сведения о том, что творится за соседним забором. А уж в ворохе грязного белья всегда можно нарыть какую-нибудь безделицу, которая окажется дороже любого клада... Но из кого можно было сформировать такую сеть, как ты думаешь?

— Из магов, наверное.

— Да, это решение показалось проще остальных, и первыми лазутчиками стали одарённые. Однако очень скоро выяснилось, что магическая разведка крайне неэффективна и очень рискованна.

— Почему же?

— Во-первых, для получения сведений применялись заклинания, а любое возмущение Силы можно заметить, последить и установить место, время и личность чародея.

— Но это же муторно!

— Да, только когда и на той, и на другой стороне поля фигуры одинаковы, противники смиряются с излишней тратой средств. Но это касаемо риска быть обнаруженным... А вот с эффективностью дело обстояло совсем неважно.

— Что-то не верится, — протянул я. — Взять те же проекции памяти...

— Возьмём, — охотно согласился кузен. — И что увидим? Путаницу мыслей и образов, задержавшихся в голове, не более.

— Ну почему же! Можно очень точно воспроизвести события, произошедшие в последние несколько суток перед снятием проекции.

— Ага. Можно. Если проекция будет посмертной. Понимаешь, о чём я?

Ах, вот оно что... Да, кузен прав: можно проводить допросы путём извлечения из голов свидетелей необходимой информации, но слишком большой расход «материала» получается. Так можно выкосить половину жителей города, лишь пытаясь узнать распорядок смены караулов стражи на крепостных стенах. Особенно если учесть, что даже в проекциях памяти разные люди ухитряются по-разному «видеть» происходящие события, и опытный маг вынужден слегка править картинку, отбрасывая чрезмерно яркие краски и эмоции. Кроме того, следует упомянуть и о свойственной каждому из нас способности обращать главное внимание (как говорят, «помещать фокус») на совершенно разные вещи. А от точки зрения зависит и восприятие в целом. Остаётся только посочувствовать магам, тратящим уйму сил на копание в чужих головах...

— Понимаю. В самом деле, эффективность ни к фрэллу. Посмертие же ещё накладывает отпечаток... И как вышли из создавшегося положения?

— Вернулись к старым добрым методам: завели самую обычную разведку. Из самых простых и не обременённых магическими талантами существ.

— Хорошо. Но где же место для Академии?

— А мы как раз к ней подходим! Точнее, к мотивам её основания. Разведчик это такая особенная работа, которую может выполнять любой, при условии хорошего обучения, конечно же. Поэтому и потребовалось создание Академии. Поначалу это была всего лишь горстка ветеранов, согласившихся поделиться опытом и знаниями с молодыми и энергичными романтиками, потом дело пошло шустрее, и сейчас я возглавляю заведение, обучаться в котором — мечта большинства молодых людей не только из Западного Шема.

— Гордишься?

— Имею право! — Задрал нос кузен. — Конечно, не все нынешние выпускники становятся полевыми агентами: большинство нанимаются во всякие Стражи. А кому крупно повезёт, попадают в Тайную Стражу и приобщаются к делам государственной важности.

— То есть, по большому счету, твоё детище по-прежнему служит формированию разведывательной сети, но прикрывается подготовкой наёмников?

— Конечно. Кстати, прибыльное дело!

— Которое из двух?

— Оба! — Нравоучительно заметил Ксо. — Поскольку хорошо устроившиеся в жизни наёмники не забывают стены, в которых получали знания и нарабатывали умения, а наниматели вполне довольны, с деньгами проблем не бывает: королевский двор, например, не скупится в оплате обучения гвардейцев. Ну а Стража Тайная... Там свои статьи доходов. И расходы тоже свои: если сеть разрушена, приходится плести её заново, а для этого нужны подходящие люди и время, чтобы их натаскать.

— Но у тебя и маги учатся, правильно?

— Куда же деться без боевых магов? Учатся.

— А как на это смотрит Анклав?

Ксаррон усмехнулся.

— Очень косо. Признавая удобство средств, которыми пользуются правители всех Шемов, члены Анклава не могут простить себе, что уступили это сражение. Посему в Саэнне Тайная Стража находится под запретом.

— Совершенно?

— Да.

— Но это ведь не значит, что её там нет?

Кузен помолчал, внимательно изучая бахрому на одной из подушек.

— Есть. Но это большая тайна.

— Которая, тем не менее, известная всем?

— А что поделать? — Горестный вздох. — Чем тайна серьёзнее, тем труднее её сохранить.

— Значит, Саэнна тоже охвачена разведывательной сетью?

— Охвачена. И парни, которые там работают, отчаянные из отчаянных. Потому что если попадутся... Выручать их никто не будет. Просто потому, что не смогут и не успеют.

— Отважные люди.

— Расчётливые люди, — поправил меня кузен. — «Полёвка» в Саэнне очень хорошо оплачивается.

— Охотно верю.

— Хочешь сам подзаработать? — Искушающий взгляд.

— Я? О, нет! Лезть в рассадник магов? Что я там забыл?

— Например, удовлетворение любопытства. Там живут и трудятся, можно сказать, твои братья по оружию.

— Что ты имеешь в виду?

— «Мусорщики». Маги, специализирующиеся на расплетании ненужных или отслуживших своё заклинаний. Ну как, интересно?

Я куснул губу. Понаблюдать, как справляются с моей работой другие? Заманчиво.

— Ну-у-у-у... Возможно, когда-нибудь и загляну туда.

— Не пожалеешь! — Заверил Ксо. — И зрелище, и участники того стоят. Я, в свою очередь, могу поспособствовать.

— Э, нет! Я лучше сам. Без твоей помощи.

— Зря отказываешься, между прочим: есть у меня на примете...

Но какая грязная лужа, в которую меня собирались мокнуть, имелась на примете у кузена, узнать не довелось, потому что карета, наконец-то, подъехала к резиденции «милорда Ректора».

* * *

Ксаррон брезгливо провёл пальцем по лакированной поверхности стола и всмотрелся в еле заметный серый налёт, оставшийся на коже.

— Так и знал, нельзя доверять заботу о доме холостяку!

Я покосился в сторону двери, за которую поспешил выскользнуть Киан ещё в самом начале проверки чистоты вверенного его заботам помещения.

Киан — слуга моего кузена и сколько-то-там-родный брат Лэни. То есть, оборотень. Правда, по воле хозяина ему гораздо чаще приходится передвигаться на двух конечностях, а не на четырёх, что не способствует мягкости характера. Тот, кто слышал поговорку «смотрит волком» и видел взгляд Киана, которым он встречает всех посетителей резиденции, не может не заметить сходства между подразумевающимся и имеющимся в наличии выражением глаз. Я, например, уже привык к гримасе, отмечающей моё появление в доме Ксаррона, и отношусь к нелюбезности волка довольно снисходительно, хотя не упускаю случая его подразнить. Впрочем, не сегодня: кузен нашёл изъяны в блеске начищенного кабинета, и слугу ждёт отповедь, посему незачем добавлять свою каплю яда и в так уже переполненный им кубок.

Ксо сбросил мантию на стул и расстегнул верхние пуговицы воротка камзола.

— Сколько раз просил портного слегка изменить покрой, всё без толку... Наверное, следует прибегнуть к угрозам.

Глубокомысленный вывод кузена напомнил мне о собственном гардеробе:

— Если мой костюмчик вышел из-под иглы того же умельца, я тебе помогу. В плане угроз.

Маленькие глаза недоумённо расширились, но казаться больше не стали.

— Чем тебе не нравится одежда? Полотно двойного плетения, ноское и практичное!

— Угу. Только у меня создаётся впечатление, что его сплетали не два раза. Точнее, переплетали.

— И сидит по фигуре!

— Вот за это спасибо! На самом деле. Но цвет можно было выбрать и более привлекательный.

— Что б ты понимал! — Фыркнул кузен. — Цвет благородной стали, между прочим!

— То бишь, грязно-серый, — уточнил я.

— На тебя не угодишь!

— Да мне, собственно, всё равно.

— Так чего взъелся?

— За компанию. Ты портного ругаешь, почему же мне нельзя?

Ксаррон покачал головой, отмечая моё легкомыслие, и достал из недр книжного шкафа свёрнутый в трубку пергамент.

— Это что такое?

— Не всё сразу, дорогой родственник. Для начала хочу признаться, что вытащил тебя из Дома не просто так.

— Можешь не продолжать. Прекрасно знаю: ничего зряшного ты не делаешь. Никогда.

— Приятно слышать столь лестный отзыв, но всё же закончу мысль. Есть дело, к которому я хочу тебя...

— Приспособить?

— Привлечь, — поправка с мягким укором. — Видишь ли, в Виллериме я провожу значительную часть времени, необходимого для управления Академией, но в летнюю жару город становится совершенно невыносимым местом, и хочется сбежать на природу, под сень девственного леса, на берег полноводной реки...

Мечтательная речь кузена меня не убаюкала:

— Короче!

— Раз в несколько лет я подбираю себе летнюю резиденцию. Куда и удаляюсь проводить дни в окружении избранных учеников и их наставников: мне отдых, а им — труд под моим неусыпным взором.

— Неусыпным? — Я хохотнул. — Это на берегу-то речки, да под сенью леса?

— Почти неусыпным, — исправился Ксо, лукаво подмигнув. — А если поблизости на лугу плетут венки прелестные селянки...

— Всё ясно. Но я чем могу помочь?

— Очень многим. Дело в том, что мой летний отдых — возможность для небогатых владельцев поместий и возвыситься в глазах соседей, и получить изрядный доход.

— Своровать из денег, выделенных на обеспечение твоего проживания, ты это имеешь в виду?

— Вот! Сразу понял главное! — Восхитился кузен. — И ещё спрашиваешь, чем можешь помочь... Этим и можешь.

Я невинно улыбнулся:

— Научить, как воровать?

— Наоборот, уберечь королевскую казну от лишней растраты.

— Ты меня совсем запутал... Что мне нужно сделать?

— Осмотреть предложенное для летнего лагеря поместье, познакомиться с его обитателями, понаблюдать за обстановкой... В общем, провести своего рода разведку.

— Боем? — Не могу удержаться от укола, но Ксо не воспринимает мою реплику, как шутку:

— Если понадобится, то и боем. И учти, если не согласишься по-хорошему, я могу в приказном порядке отрядить тебя для осмотра.

Я поднял взгляд к потолку, потом снова посмотрел на кузена, стараясь, чтобы в моих глазах покорность судьбе и сожаление о несовершенстве мира сосуществовали в равной пропорции.

— Как же можно отказать старому больному Ректору, единственное счастье в жизни которого — поплескаться в речке и потискать селянок?

— Я знал, что смогу доверить тебе свою старость, — смахнул невидимую слезу Ксаррон, и мы расхохотались.

А когда смех утих, на столе развернулась карта предполагаемых, хм, «боевых действий».

Верх рисунка, нанесённого на пергамент цветной тушью, обрывался почти над самым Виллеримом, оставляя зрителей в недоумении: есть ли к северу от столицы Западного Шема что-либо ещё или нет. По правой стороне ползли горы: Малая и Большая Гряды, окаймляющие Россонскую долину, южный выход из которой защищал Мирак. Паутина торговых трактов и прочих дорог опутывала расположенные ниже и левее Улларэд, Дулэм, Вайарду и ещё кое-какую мелочь, названия которой можно было прочитать, только водя по карте носом. У левого края карты суша становилась морем, по побережью которого ожерельем располагались порты, крупные и не очень. И одним из них была Вэлэсса, которая, если верить словам моего знакомого мага, давно уже перестала быть маленьким портовым городком. Внизу притулились эльфийские ланы, кусочек Горькой Земли и преддверие песков Эд-Дархи, пустыни, через которую однажды довелось перебираться и мне. Не в одиночестве, разумеется, а вместе с караваном: одному в раскалённых объятиях тамошних мест делать нечего.

Из общей цветовой гаммы выбивались несколько жирных угольных точек, рассыпанных на карте между Виллеримом и западным побережьем: одни выше, другие ниже. Я пересчитал отмеченные места (их оказалось семь) и поднял взгляд на кузена:

— Ты хочешь, чтобы я побывал везде?

— Нет. Да ты и не успеешь.

— Почему же? Если очень захотеть...

— Не надо «хотеть», — отрезал Ксо. — Тебе предоставляется выбор. Хоть наугад, хоть обоснованный. Есть предложения?

Я задумчиво провёл ладонью по шершавому листу.

Можно отправиться к северу, на озера Эреви, вода в которых настолько прозрачная, что можно разглядеть каждый камешек дна даже в самом глубоком месте. Можно двинуться на юг, по Королевскому Пути: уж там-то не будет трудностей с передвижением. Можно выбрать местечко поближе к эльфийским ланам, хотя свежие впечатления не советуют это делать. А можно...

— Это.

Мой палец ткнулся в кружок, начерченный в нескольких дюймах на юго-восток от Вэлэссы.

Ксаррон выпятил нижнюю губу:

— Хм... Почему именно оно?

— Не знаю. Ты недоволен?

— Ещё как доволен! Вот если бы ты решил пойти в другую сторону...

— Поясни, — настороженно попросил я.

— Мне кое-что нужно забрать в Вэлэссе. Подарок от давнего знакомца.

— Ценная вещь?

— Настолько, что у меня нет желания доверять её постороннему лицу. Вот родственник — совсем другое дело!

— Надо было сразу сказать, — проворчал я. — А не устраивать представление.

— Я не хочу ограничивать твою свободу.

— Правда? А что ты делаешь, заставляя меня таскаться по усадьбам провинциальных дворян с целью выяснения, где речка почище, лес погуще, а селянки посговорчивее?

— Даю тебе возможность развеяться, — пожал плечами Ксо. — А то засидишься на одном месте.

— Почему было не предложить прямо? Нет, приравнял свою прихоть к моим обязанностям!

— Положим, эти вещи могут быть сторонами одной монеты, — предположил кузен. — Но в данный момент я хочу, чтобы мы поговорили серьёзно и ответственно. Почему ты выбрал именно это место?

Я потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— Книги, которые ты мне подсунул...

— Познавательны?

— Весьма. И кое-что в них, а также в событиях прошлого года меня зацепило.

— Излагай!

Ксаррон плюхнулся в кресло, изъявляя готовность к долгой беседе.

— До структур заклинаний я не дошёл, зато покопался в основных принципах... Для того, чтобы поднять мертвеца, необходимо много всякой всячины, но самое главное: нужен изрядный впрыск Силы и в самом начале, и на протяжении действия чар. Тем более, если объект должен действовать условно-самостоятельно и по возможности разумно. Как можно обеспечить «пищей» сравнительно большое количество поднятых? Тянуть из Нитей? Слишком долго и тягостно. А вот если напрямую взаимодействовать с Источником, может получиться.

— И?

— Вполне вероятно, что похищение принца Рикаарда было связано как раз с попыткой некоего некроманта найти пути к дармовой Силе.

— Логично, — кивнул Ксо. — Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Так ничего и не выяснили?

— Увы. Меня больше занимали твои проблемы, и я несколько ослабил внимание. Впрочем, не было никаких тревожных новостей.

— Ну да, не было. Рыли потихоньку могилы, вот и всё.

— Поверь, всегда находятся любители покопаться в мертвечине... И не смотри на меня так!

— Как?

— Осуждающе! Хорошо, допустим, что принц был нужен некроманту. Но, как это ни прискорбно, просто так изымать Силу из Источника посредством Моста нельзя: только артефакт может питаться таким образом.

— А что, если артефакт имеется?

Ксаррон задумчиво скрестил руки на груди.

— Вряд ли. Слишком тонкая работа нужна. Работа старых мастеров: новые ещё до нужных высот не доросли.

— Отрицаешь возможность?

— Нет. Просто появление подобного артефакта непременно было бы замечено. В данный момент ничего подобного не существует.

— Но может появиться?

— Может. И такое развитие событий мне не нравится... Но всё-таки, почему Вэлэсса?

— Потому что рядом с ней находят «Слёзы Вечности».

По тонким губам скользнула усмешка.

— Да, есть такое.

— Они тоже могут служить Источниками, разве нет?

— Месторождение охраняется, и очень надёжно.

— Уверен?

— Лучшие Егеря, которые есть на Западе.

И вправду, надёжная охрана: подразделение Тайной Стражи, обученное для ведения боевых действий в любых условиях и с любым противником. До полного истребления последнего.

— Но всё же хотелось бы убедиться.

— Как тебе будет угодно. И чтобы ты не скучал в дороге... — Ксаррон вдруг заулыбался и приветственно махнул рукой: — А, вот и вы, Мастер! Право, не надо было спешить, но тем лучше: я уже почти закончил. С остальными делами и безделицами вы знакомы куда ближе, чем я!

— Вы, как всегда, льстите мне, милорд Ректор, — раздался от дверей голос, обладатель которого с самой первой встречи вызывал у меня желание шутить. В частности потому, что и сам шутил охотно и помногу.

Седая борода всё так же аккуратно пострижена, а серые глаза по-прежнему внимательны и добры, но разглядеть эту доброту может далеко не каждый: почему-то всех пугают суровые черты открытого лица и экономные движения человека, разучившегося понапрасну тратить своё и чужое время.

Здравствуй, Рогар. И не чаял свидеться с тобой.

* * *

— Извини, что задержался.

— Ничего, мне было, чем заняться.

— Я... мог и вовсе не вернуться.

— Бывает.

Что я делаю, кто бы мне объяснил? Выпрашиваю прощение? Да, с чистой совестью, но грязными намерениями. Вот только у кого выпрашиваю: у Мастера или у себя самого?

— Я дал тебе обещание и находился в шаге от того, чтобы никогда его не выполнить.

Тоскливо смотрю на один из завитков древесных волокон поверхности стола. Пальцы елозят по бокам даже наполовину не опустевшей кружки.

— Джерон!

Окрик заставляет поднять глаза.

Рогар качает головой, потом отнимает у меня несчастную посудину и строго объявляет:

— Я не твоя возлюбленная, и нечего извиняться, будто назначил свидание, а сам не пришёл! Я давно живу на свете, и успел понять: не надо винить человека за то, в чём он не может быть виноват.

— Почему же не может... Может. Я помнил о долгах, но пренебрёг их уплатой.

Выдох, которым Мастер отмечает мои слова, больше всего похож на скорбное сопение. Впрочем, таковым оно и является:

— Последний раз повторяю: никто из нас никому и ничего не должен! Никто. Никому. Ничего. Всего лишь три коротких слова: неужели их так трудно запомнить?

— Нетрудно.

— Так в чём же дело?

— Во всём. И ни в чём. Не знаю. Но я чувствую себя...

— Идиотом? Тогда можешь не переживать по этому поводу: ты и ведёшь себя, как идиот. Самый настоящий.

Обдумываю услышанное и согласно киваю:

— Да, так и есть.

Рогар начинает нервно постукивать пальцами по столу.

— Уговоры на тебя не действуют. Может, стоит приказать?

— Попробуй, — разрешаю охотно и поспешно, но не могу скрыть сомнение в действенности указанного метода, и мой собеседник качает головой:

— Я знаю сотню куда более приятных способов провести время! Нет, приказов ты от меня не дождёшься. Сам будешь себе приказывать.

— Что именно?

— Перестать ныть!

Провожу пальцами по губам. Сверху вниз. «Тпрунькая», как любят поступать дети, когда им хочется кого-то подразнить.

— Нет, чего не могу, того не могу. Потому как, находясь в помрачённом состоянии духа и тела...

Рогар сморщился и подпёр голову рукой, глядя на меня прямо-таки душераздирающе. В том смысле, что жалобно и трогательно. М-да, надо отдать человеку должное: кривляться он умеет ничуть не хуже меня. А раз так...

Широко улыбаюсь:

— Всё, прекращаю!

— В самом деле?

Мне, разумеется, не верят. И правильно делают: я ещё возьму своё. И в нытьё, и во всём остальном.

— Клянусь памятью моей матушки!

«Не боишься прослыть клятвопреступником?..»

А кто узнает? Ты же никому не расскажешь, верно?

«Ради такого случая найду способ!..» — злорадное обещание.

— Серьёзная клятва, — оценивает мою неудачную шутку Рогар. — И ты её сдержишь?

— Конечно.

— Во всём?

— В том, что обещал.

Мастер уточняет:

— А что ты обещал?

— Прекратить.

— Что именно прекратить?

— То, что должно быть прекращено.

Серые глаза смотрят на меня крайне пытливо:

— И что же? Можешь перечислить?

Ой-ой-ой. Кажется, я попался. На собственную удочку. Не скажу, что испуган или разочарован: скорее, очарован тем, какую глубину можно найти в самой мелкой лужице.

Предупреждали же меня, и сколько раз: не надо бросать слова на ветер. Потому что этот крылатый проказник ничего не упустит, поймает, приютит, обогреет и, выждав удобный (но совершенно неподходящий для жертвы) момент, предъявит обещания к исполнению. А я беспечно пообещал.. Ой-ой-ой. Если вдуматься, подписал сам себе пожизненный приговор. К непосильному труду на благо... А впрочем, стоит ли переживать? Если «благо» согласно, и мне не следует противиться. Но с чего начать?

«Прекрати доверять словам необдуманные вещи...» — тут же следует ехидный совет.

Ах, драгоценная, было бы это так просто, как кажется...

«Это ОЧЕНЬ просто: поменьше болтай!..»

Хм-м-м. А зачем же мне тогда даден язык?

«На примерах объяснить или намёками обойдёмся?..» — тон Мантии становится игривым.

На примерах было бы занимательнее, но, боюсь, долгое молчание будет сочтено за неуважение.

«Когда тебя интересовало чужое мнение?..»

Всегда, драгоценная. Просто... Когда я его узнаю, не могу понять, что мне с ним дальше делать.

«Шут!..» — вот так, коротко и ясно.

— Итак?

Рогар, имеющий некоторое представление о моих «уходах в себя», терпеливо ожидает ответа.

— Слишком много вещей. Но одну из них я могу прекратить здесь и сейчас. Пререкания с тобой. Хочешь?

Мастер берёт время на размышление, переводя взгляд на голые ветки садовых деревьев за окном кухни.

По окончании церемонии взаимных расшаркиваний Ксаррон выразительным жестом указал мне на дверь кабинета. В том смысле, чтобы я не мешал разговору двух взрослых и умудрённых жизнью людей. Поскольку дальнейших инструкций не последовало, самым разумным показалось спуститься в кухню и скоротать свободные минутки в обществе посуды, снеди и ворчливого волка. Надо сказать, недовольное бормотание Киана надоело мне быстрее, чем ожидалось. Поэтому пришлось принять меры к искоренению сих гнусных звуков, и я вежливо поинтересовался, какая разница в возрасте между Лэни и её братом. Волк хмуро ответил: «Три помёта». На уточняющий вопрос, не почувствовав подвоха, Киан также сообщил, что родился раньше сестры, и это дало мне повод меланхолично констатировать: «Кто бы мог подумать? Обычно кровь со временем разжижается, а в вашей семье всё идёт наоборот». Разумеется, волк обиделся, но внял моему невысказанному желанию и умолк. А ещё спустя четверть часа, когда в кухне появился Мастер, Киан и вовсе убрался прочь. Подальше от греха в моём лице...

Серые глаза снова смотрят на меня, предлагая повторить вопрос.

— Хочешь?

— Представь себе, нет.

Хмурюсь:

— Почему? Это избавило бы нас от...

— Удовольствия поединка противников, знающих друг друга лучше, чем самих себя, — улыбается Рогар. — А терять такое сокровище я не готов.

— Чем же оно драгоценно?

— Иногда мне кажется, что все свои вопросы ты задаёшь исключительно из вежливости, а не потому, что видишь в них надобность.

— Вовсе нет! Я всегда спрашиваю о том...

— Над чем ленишься задуматься? Верно.

Довольная ухмылка, утонувшая в усах, могла бы обидеть, если бы слова Мастера не совпадали с теми, что я слышу в свой адрес от родственников каждый божий день. Но раз уж пререкаться мне не запретили...

— Я не ленюсь. Я берегу силы для более важных вещей.

— О! Хороший ответ. И поскольку этим ты занимаешься всё то время, что мы знакомы, думаю, сил накоплено достаточно.

— Достаточно для чего? — Смешиваю в голосе равные доли осторожности и небрежности.

— Для выполнения поручений, конечно же.

— Каких?

— Если не ошибаюсь, одно ты уже получил от милорда Ректора.

— Будут ещё?

Утвердительный кивок:

— Будут.

— Я весь внимание, дяденька!

— Сначала выслушай, а потом уже начинай паясничать, — добродушно буркнул Рогар. — Поскольку тебе предстоит проделать дальний путь, а время в дороге обычно течёт бездарно, я помогу провести его с пользой.

— С пользой для кого?

— Для всех! — Торжественно объявляет Мастер. — Кто едет, и кто остаётся.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее!

— У меня есть три ученика, с которыми ты довольно хорошо знаком. Им как раз не помешает прогулка на вольном воздухе... Под присмотром, конечно, иначе натворят дел: извиняйся за них потом по всему Шему.

— Ага, значит, извиняться буду я? Нет, так не пойдёт! Мне самому присмотр бы не помешал. Тебе кто-то не даёт отправиться вместе с нами?

— И «кто-то», и «что-то», — вздохнул Рогар. — Люди и дела. Да и, если честно, устал я от этих малышей. Бьюсь, бьюсь, а ветер из их голов так и не вышиб. Наверное, старею.

— Брось! С годами драгоценный камень только вырастает в цене, так что, не наговаривай на себя! Устал? Верю. Скучно стало? Тоже причина. А может, они не оправдывают твоих ожиданий просто потому, что ты ожидал не с той стороны и не того?

Мастер задумчиво погладил короткие волоски седой бороды.

— Может быть и такое. Но ты говоришь со знанием предмета... Признайся, от тебя тоже чего-то ожидали?

— А как же!

— И? Оправдалось?

Я усмехнулся. Ещё бы Ксаррона пригласить к беседе и спросить напрямую: вышло из меня то, что должно было выйти? Интересно, какая шутка последовала бы в ответ... И была бы она шуткой, вот в чём вопрос?

— Частично.

— Частично да, частично нет?

— Именно, дяденька! Рассчитывали на одно, а получили другое. Вроде, и масти той же, и в холке нужной высоты, да аллюр странный.

— Ты говоришь о своих родных?

— А о ком ещё имеет смысл говорить? Все остальные сразу заявляли, каким хотят меня видеть. Ты сам-то... Неужели не помнишь?

— Помню и буду помнить. Как самую счастливую ошибку за всю свою жизнь. И особенно то, что...

— Имел неосторожность свести меня с Эри?

При упоминании имени возлюбленной Мастер посветлел взглядом:

— Ты помог нам лучше понять заблуждения друг друга.

— И отказаться от них? Тогда буду считать, что не зря валял дурака.

— Ну, не то, чтобы отказаться... А! — Махнул рукой Рогар. — По крайней мере, боль утихла.

— И это лучшая новость за весь наш разговор! Ладно, вернёмся к делам: мне нужно тащить с собой троих парней?

— Могу подкинуть и больше, — хитрая ухмылка.

— Не-е-е-е-ет! Три — замечательное число! В самый раз! Но зачем?

— Присмотрись к ним, — попросил Рогар и, после небольшой паузы, добавил: — Пожалуйста. Мне думается, из них будет толк, но я никак не могу понять, в каком направлении необходимо сделать шаг.

— А необходимо ли? — Усомнился я.

— Ну не сидеть же им до седин в учениках!

— А что? Никакой тебе ответственности, никаких забот: учись, и всё.

— Шутишь, — привычно отмечает Мастер.

— Шучу, — соглашаюсь. Есть ли смысл спорить?

— Так присмотришься?

— Хорошо. Может, даже присмотрю. Но как я могу разглядеть в них что-то новое?

— Достаточно, чтобы ты разглядел старое: мне кажется, у каждого из этих парней есть какая-то заноза в душе, мешающая двигаться вперёд. Ты мог бы её найти и...

— Вынуть?

— Да.

Я потёр пальцами верхнюю губу.

— Это нелёгкая задача.

— Ты справишься.

— Не слишком-то рассчитывай на меня, дяденька: у меня своих заноз хватает.

— Значит, ты понимаешь, насколько они опасны. А для лекаря весьма важно знать вред и от болезни, и от неподходящего лечения.

* * *

Они ждали нас у трактира «Три пчелы», в Каменном Поясе Виллерима — предместье столицы, располагающемся за городскими стенами и застроенном домами, стены которых складывались из более долговечного материала, нежели дерево. Симпатичный, кстати, оказался трактир: чистенький, ладненький, с умелыми вышибалами и милыми подавальщицами. А уж какой хозяин был у этого заведения! Впрочем, все любопытные подробности стали известны мне гораздо позже, а в тот день...

Смирная лошадка терпеливо ожидала знаменующего отправление в путь шлепка вожжей по жёлто-серой спине и дружелюбно, но устало косила тёмным глазом в сторону своих будущих повелителей, расположившихся у телеги в полном соответствии со своими привычками и предпочтениями.

Так, например, беловолосый и бледнолицый парень, производящий впечатление самого старшего из всех, хотя вряд ли разменявший четверть века, бесстрастно теребил сухими пальцами соломинки, выбивавшиеся в щели бортика. Брюнет со щёгольски заплетёнными и сколотыми на затылке косицами, призванными исключить попадание волос в синие глаза, перекладывал из руки в руку длинный лук, красуясь перед служанками, которые хихикали в глубине заднего двора, развешивая выстиранное бельё. Вообще-то, с такими правильными и живыми чертами лица и гибкой фигурой он мог рассчитывать на взаимность и без лишних ухищрений, тогда как отрешённому блондину пришлось бы проявлять чудеса ловкости в деле обаяния девушек... Третий и последний из моих намечающихся попутчиков сидел на краю козел, болтая свешивающимися вниз ногами. Рыжие волосы были возвращены к своему изначальному состоянию, карий взгляд чуть посерьёзнел, а подбородок начал тяжелеть: парень израстается. Ещё несколько лет или даже месяцев, и станет похожим на своего старшего брата. Что ж, в таком случае можно уверенно заявить: и у него отбоя от девушек не будет.

Мэтт. Бэр. Хок. Маг, лучник и фехтовальщик. Хорошая связка. Рогар прав: надо разобраться, откуда берутся тени в этих молодых глазах. Уж не из тех ли сумерек, в которых успел побывать я?..

Все трое были одеты по-дорожному и настолько одинаково, что сразу становилось ясно: одежду подбирал один и тот же человек, причём делал это без любви к искусству, не отдавая себе отчёт, какое странное впечатление произведут на стороннего наблюдателя три парня, совершенно не похожих друг на друга, но одетых, как приютские сироты.

Не поймите превратно: и холщовые рубашки, и куртки из плотного полотна с подкладкой, и кожаные штаны, и сапоги с аккуратной шнуровкой (которую Хок, правда, ухитрился разнообразить затейливо завязанными узелками) — всё это было более чем достойно к ношению. Но сразу наводило на мысль о строго заданной цели путешествия.

На моё скептическое цыканье зубом Рогар слегка виновато пожал плечами:

— Казначей наотрез отказался выдавать деньги. Пришлось брать из форменных запасов. Не нравится?

— Мне? Какая разница? Не я же это ношу... Ладно, дарёному коню под хвост не смотрят.

Первым явление Мастера заметил Хок, о чём коротким свистом оповестил коллег по обучению, и я оказался на перекрестье трёх взглядов. Разных взглядов.

Тёмные глаза Мэтта остались безучастными, но их глубина стала чуть больше, чем казалось в первый миг. Бэр прищурился и тут же снова расслабил веки, стараясь спрятать удивление и что-то ещё. Что-то, до боли напоминавшее вину. Кареглазый Хок смотрел на меня ещё страннее, чем двое других школяров, словно хотел спросить очень важную вещь, но не мог подобрать слов.

Выдержав торжественную паузу, Рогар обратился к своим ученикам с речью примерно следующего содержания:

— Вещи собраны, маршрут ясен, задания получены. Вопросы есть?

Ответом Мастеру было обиженное молчание.

— Тогда можете отправляться, господа. Только не одни, а с провожатым. Вы все его знаете, представлять лишний раз не буду. Тёплых чувств к нему не требую, но и вражды не потерплю.

— И зачем он с нами поедет? — Равнодушно спросил Мэтт.

— Для присмотра.

Бэр набрал воздуха в грудь, собираясь сообщить, в каком месте видел это самый «присмотр», и я, чтобы не дать войне разгореться ещё до начала настоящих боевых действий, заныл:

— Нет, дяденька, мы о таком не договаривались! Вот если б это три девицы были, я б за ними присмотрел! Уж так хорошо бы присмотрел! Даже не знаю, за какой в особенности. Хотя, из того рыжего получилась бы настоящая милашка...

Ладонь Мастера шлёпнула по моему затылку.

— Угомонись! Олухи... Я разве сказал, что ОН будет за вами присматривать?

В трёх взглядах появилось недоумение.

— Может, это ВАМ нужно присматривать за ним? Не думали, что и так может быть? — Огорчённо покачал головой Рогар.

— Ой, а мне это больше по душе! — Обрадовался я. — Это я люблю!

— Ещё бы... Вот что, господа ученики: всё, что от вас требуется, добраться целыми и невредимыми до означенного поместья. Но если к концу пути вас станет меньше, чем четверо...

— Пятеро, — поправляю, и поясняю: — Ещё же лошадь есть. Имущество казённое, за его порчу отчитываться нужно будет. Так что, пятеро, дяденька, и никак иначе.

— Хорошо, — согласился Мастер. — Пятеро. Можете друг друга от всей души ненавидеть, но запомните: сколько вас стоит здесь, столько должно оказаться и в конце пути. По-хорошему или по-плохому, выбирайте сами. Всё понятно?

— Да, учитель... — вяло протянули трое.

— Не слышу!

— Да, учитель!

На сей раз ответ был похож на рык воинов во время парада и содержал больше злости, чем искреннего уважения, и это заставило Рогара усмехнуться.

— Тогда отправляйтесь. А ты... На пару слов.

Проводив взглядом выехавшую со двора трактира телегу, я спросил:

— Что-то ещё?

— Что-то, — кивнул Рогар и раскрыл протянутую ладонь. — Всё-таки, возьми.

Я взглянул на тускло мерцающий медальон и отрицательно качнул головой:

— Нет, дяденька. Не возьму. У меня есть кое-что получше.

— Только не смей надевать ошейник!

— Почему? — Удивляюсь и совершенно не наигранно.

— Потому! Сам, что ли, не понимаешь?

Я немного подумал и кивнул:

— Понимаю. В таком случае они будут вести себя со мной куда более скованно и церемонно, да и лишнего шага в сторону ступить не дадут. И будут тратить силы и время на меня, а не на свои проблемы. Что ж, дяденька, разумное пожелание. И я его выполню. Но то, что ты пытаешься всучить, всё равно не возьму. Есть причины, и к тебе они не имеют никакого отношения. Просто поверь: мне этот Знак не нужен.

— Тебе — да, а всем остальным? Знак Мастера открывает многие двери.

— Ничего, если не получится с главными воротами, проберёмся задворками! — Улыбнулся я. — Не переживай, дяденька, всё будет.

— Хорошо?

— Да кто ж его знает? Главное, будет! Ну, я побегу, пожалуй, а то и не догоню парней.

— Беги, — разрешил Рогар. — Не знаю, чего дождусь, но почему-то кажется: всё идёт правильно.

— Подтверждаю! Уж что-что, а правильность я нутром чую!

На этой радостной ноте я всё-таки покинул пределы гостеприимного трактира, но едва успел выйти за ограду, как столкнулся с Кианом, угрюмо протянувшим мне сумку и пробормотавшим: «Dan-nah велел передать».

Рассматривать, что прячется в увесистом кожаном чреве, было некогда, и я, повесив лямку на плечо, припустил быстрым шагом по дороге за телегой, успевшей удалиться на порядочное расстояние, потому что Хок, исполнявший обязанности возницы, заставил лошадку изобразить тряскую рысцу, от которой, впрочем, больше пострадали седалища парней, чем мои ноги.

* * *

Наверное, найдётся под лунами этого мира немало людей и нелюдей, которым странствия «из зимы в лето» и обратно придутся по душе и даже станут любимым развлечением, а мне становится не по себе, когда меняю цветущие яблоневые сады на бурую слякоть ранней весны. Знать, что в нескольких сотнях миль к югу изумрудный ковёр травы уже стал почти по-летнему густым, и дышать сыростью растаявших, но не успевших исчезнуть в земле снегов... Обидно.

Нет, в этом клятом ивняке сухих веток отродясь не водилось! Вернусь, как говорится, ни с чем. Правда, от меня и не ждут, что притащу охапку хвороста. Возможно, вообще ничего не ждут...

Телегу я догнал довольно быстро, не успев устать, но, заняв место на соломенной подстилке в окружении мешков с припасами и угрюмых лиц, искренне пожалел, что поторопился: до самой остановки на ночлег тишину сгущающихся сумерек нарушали только поскрипывание колёс, да чавканье грязи, в которую ступали копыта везущей нас лошадки.

Причин скоропостижного приступа молчания я не понимал. Не хотят разговаривать со мной? Я не против. Но зачем сидеть, словно воды набрав в рот? Конечно, в ряде Уложений «О речи и прочих действах, связующих или отталкивающих» утверждается, что вести беседу, не принимая в неё кого-то из окружающих вас людей, невежливо и предосудительно. Но делать на основании этого вывод, что лучше молчать всем? Глупо. И если парни на самом деле руководствуются такими мыслями, Рогар совершенно прав: занозы имеются. И похоже, сидят очень глубоко. Вот только откуда и как давно они появились?

Положим, у белобрысого мага есть поводы для странного поведения: в конце концов, человек был на волоске от смерти два раза и с таким небольшим промежутком во времени, что эти разы вполне могли по ощущениям слиться в один. Хотя, вряд ли Мэтт помнит свою схватку с шаддой. Не должен помнить. Неясные образы и слабо ноющие шрамы — вот и всё, что осталось от смертельной опасности. Не без моего участия. Моего... Может быть, в этом и кроется причина? Уж второй-то раз, отводя удар магички, я никоим образом не затрагивал чужую память, следовательно... Если парень не дурак и сравнил впечатления, он не мог не заметить в них определённого сходства. Мелких чёрточек, похожих друг на друга, как две капли воды. Хорошо, пусть так. И в чём же проблема? Что так огорчает Мэтта: сам факт спасения или личность спасителя?

А Бэр? Уж он-то о чём переживает? Хоть мы и были знакомы несколько дней, лучник не показался мне человеком, цепляющимся за обиды и разочарования. А теперь в синем взгляде мелькают тени, которых быть не должно. Что-то случилось? Возможно. Времени было достаточно: лето, осень, зима, весна. Почти целый год на то, чтобы заиметь занозу в сердце.

Хок — вообще разговор особый, но именно в младшем брате Борга я не заметил каких-то особенных перемен, если не считать явного начала взросления. Кстати, самый опасный период жизни: стоит на мгновение ослабить внимание, и вьюнок души может обвиться вокруг совершенно неподходящего плетня. Но относится ли это к рыжику? Нет, не должно относиться: он был в хороших руках, по крайней мере, до середины зимы — под присмотром Матушки. А потом снова вернулся на попечение Мастера. Тогда в чём причина его молчания?

Ну, Рогар, ну удружил! Ведь все трое, встретившись со мной в первый раз, не прятали чувств за чопорной вежливостью, легко и охотно принимая условия игры. Или сейчас всё изменилось? Парни собирались отдохнуть и развеяться, а наставник подкинул им ненужную обузу в моём лице? Очень похоже на правду. Я бы тоже не обрадовался, получив нежелательного попутчика. Что ж, если вся беда именно в этом...

— Гадина такая! А ну, отцепись!

Голос, больше удивлённый, чем испуганный, принадлежал Мэтту.

Это ещё что такое? С кем они могли столкнуться на лужайке для привала? Надо посмотреть, но на сей раз торопиться не буду: если дело пустяковое, справятся и без меня, а если серьёзное... Лучше иметь возможности к отступлению. Трусость? Нет, осторожность. Угодив в ту же ловушку, что и парни, я вряд ли смогу помочь из неё выбраться, и совсем другое дело, если мои движения и намерения ничем скованы не будут.

Костёр в каменном круге уже весело потрескивал сухими прутиками, и не только ими. Постойте-ка! Во всей округе не было ни одного сухостоя, а значит, кое-кто применил магию, чтобы удалить лишнюю воду из древесных волокон. Не спорю, обеспечение компании дровами полезно и заслуживает всяческого одобрения, но я бы наградил Мэтта затрещиной: в отсутствие доступа к Источникам тратить свои личные запасы Силы на ерунду не только глупо, но и рискованно. Впрочем, белобрысый затылок избежал знакомства с моей ладонью, потому что...

Маг растерянно тряс рукой, пытаясь освободить пальцы из пасти... книги.

«Четвертушечка», одетая в кожаную шкурку, не желала разжимать тиски обложки, доставляя Мэтту если не болезненные, то наверняка неприятные ощущения. А все попытки применить вторую руку, чтобы справиться с взбесившейся книгой, заканчивались провалом, потому что хитрая вещица ловко уворачивалась, не давая свободным пальцам ухватиться за кожаные бока.

Странное поведение обитателя библиотеки, ничего не скажешь. Впрочем, если вспомнить мою домашнюю... Эй! Неужели? Пользуясь тем, что отблески пламени смешались с сумерками, образуя причудливый узор, не позволяющий разглядеть деталей, я поменял Уровень Зрения. И с трудом удержался от смеха.

В самом деле, книжка из дома. Но над ней хорошо поработали, опутывая сетью охранного заклинания, не дозволяющего чужому разуму проникнуть в содержимое переплёта. Скорее всего, она лежала в той сумке, что принёс Киан. И, разумеется, только одна персона на свете способна на такую... подлянку. «Милорд Ректор» мог бы и предупредить о своих проделках: страшно подумать, что ещё таится в недрах «подарка в дорогу»! А вообще, Ксаррон вряд ли ставил себе целью подобную публичную демонстрацию. Скорее, заботился о сохранности книги и знаний в ней содержащихся, учитывая, что я буду путешествовать в обществе мага. Мага... Хм. Понятно, от чего активировались охранные чары: сначала Мэтт на весь лес и близлежащий тракт возвестил о нашем присутствии посредством магических упражнений, а потом имел неосторожность, не закрыв каналы, прикоснуться к книге. Дальнейшее развитие событий неудивительно и крайне обидно для молодого мага, который из-за собственной небрежности оказался в нелепом положении, вызывающем недоумённые, но постепенно наполняющиеся искренним весельем взгляды товарищей. Ладно, не буду мучить парня:

— И не стыдно тебе, малыш, людей за пальцы хватать? — Обратился я к книге.

Движения вещицы замедлились, словно она узнала мой голос. А впрочем, могла и узнать: с Ксо станется вплести и звуковые, и зрительные образы в Кружево заклинания. Но на всякий случай, чтобы у зачарованной книжки не осталось сомнений, я щёлкнул хлыстом Пустоты по оконечным Узлам «сторожевого пса».

Книга обиженно тявкнула, отпуская пальцы Мэтта, упала, коснулась земли четырьмя лапами, в считанные доли мгновения выросшими из обложки, и встряхнулась, всем своим видом показывая: я на службе, хозяин, и нечего меня упрекать. Я и не собирался:

— Не делай так больше, хорошо? Он тебя трогать не будет. Верно?

Последний вопрос бы адресован магу, который ошеломлённо кивнул прежде, чем понял, что извиняется перед книгой.

«Пёсик» потоптался вокруг мага, только что не обнюхивая сапоги, потом выжидательно застыл на месте. Я улыбнулся и сказал:

— Умница! Хороший зверик! А теперь иди ко мне.

Книжка помедлила не больше вдоха и посеменила в мою сторону, смешно переваливаясь на коротких «лапах» и виляя закладкой. А когда между нами осталась лишь пара шагов, с силой оттолкнулась от земли, взмывая вверх, и опустилась в мою подставленную ладонь. Конечно, я принял меры, дабы не допустить тлетворного влияния своей сущности на искусную работу кузена, но мог бы не особенно стараться: как только обложка приблизилась к моей коже, заклинание уснуло. До будущих сражений с любителями копаться в чужом имуществе. Кстати, об имуществе.

Я нахмурился и спросил у Мэтта строго, но не злобно:

— И где, позволь спросить, ты приобрёл привычку шарить по чужим карманам?

Маг, с трудом вернувший равновесие духа, поджал губы, как человек, незаслуженно оскорблённый:

— Я не шарил. Она... сама из сумки выползла.

Кто-то другой на моём месте счёл бы слова парня неуклюжей попыткой оправдаться, но для меня они и были самой настоящей правдой: таковы охранные заклинания высокого уровня, очень не любящие удаляться от хозяина защищаемой вещи. Проще, конечно, зачаровать предмет на пассивную оборону, но тогда злоумышленник, покусившийся на чужое добро, может преспокойно унести его с собой, а такой вариант Ксо не устраивал, почему кузен и потратился на плетение не просто «замка», а «сторожевого пса», наделённого и подобием жизни, и подобием разума.

— И только поэтому нужно было за неё хвататься? Любопытство одолело?

Тёмные глаза блеснули:

— Я хотел положить её обратно.

Хм-м-м. А ведь он не врёт. Что ж, намерение, достойное уважения.

— Видишь ли, Мэтт, не все вещи нужно возвращать на покинутое ими место. Особенно если они того не желают. Ты не почувствовал просыпающееся заклинание? Хорошо ещё, «пёсик» не был научен перегрызать глотки, иначе ты мог бы пострадать, и серьёзно.

Белобрысая голова чуть склонилась набок.

— Ну, пострадал бы. А тебе-то что?

В голосе мага отчётливо проступила непонятная мне горечь. Такое впечатление, что ему совершенно всё равно, умирать или оставаться в живых... Да, Рогар, заноза есть. И её нужно постараться извлечь как можно скорее, пока она совсем не ушла под кожу.

Я подошёл к телеге, собираясь ознакомиться с содержимым сумки.

— Со слухом у тебя и остальных, полагаю, всё в порядке? Или ты забыл слова Мастера? Он ведь чётко и ясно сказал, что в конце пути нас должно остаться столько же, сколько было в начале.

— Но он ничего не говорил о том, какими мы должны прибыть: живыми или мёртвыми! — Усмехнулся маг.

Вот как? Хочет поиграть? Не буду препятствовать. Если парень пока не понимает, что острия слов чаще всего наносят раны самому игроку, а не его противнику, подсказывать не буду. Пусть обжигается на своих ошибках сам. Но последнее слово оставлю за собой:

— Согласен. Лично я намереваюсь закончить путь в добром здравии. Если у вас другие планы, сообщите о них сейчас: мне спокойнее будет путешествовать с тремя трупами, а не с тремя врагами.

Над лужайкой повисло напряжённое молчание, которое решился нарушить тот, кто полагал себя воином:

— Сам убьёшь? Интересно, чем: у тебя и оружия-то нет! — Ехидно заметил Хок, тряхнув рыжей чёлкой.

— С чего ты взял?

Извлекаю из сумки кольца свёрнутых чиато.

— Это? — Презрительное фырканье. — Да оно и на женское украшение не потянет!

— Для твоей шеи и такая красота сгодится.

— Ах, так?

Хок в два прыжка оказался на телеге, запуская руку в пространство между мешками, а я мигом спустя едва успел отскочить назад, избегая встречи с рванувшимся ко мне клинком: лезвие в полтора локтя длиной, прямое, обоюдоострое, остриё длинное, как у наконечника стрелы — таким хорошо и колоть, и чиркать по оказавшемуся в пределах досягаемости противнику, оставляя длинные порезы. Крестовина гарды не слишком большая, но вполне достаточная, чтобы...

Никогда не мог понять азарта схватки, возникающего у некоторых поединщиков при встрече с незнакомым типом оружия. Ты же не знаешь, на что оно способно, зачем лезешь на рожон? Жизнь не дорога? Конечно, Хоку в его юном возрасте простительно не отдавать себе отчёт в чрезмерном риске, но куда смотрят все остальные?

Куда-куда... На нас, скачущих вокруг телеги. Ладно, Мэтт, погружённый в раздумья о том, как можно от меня избавиться, если даже мои книги наделены зубами и лапами. Ну а Бэр о чём думает? Стрела в спину — самый надёжный способ пресечь разногласия.

А ловко Хок орудует мечом! Не ожидал. И штаны... не ожидали: в один из особенно длинных и низких выпадов рыжик зацепил мою левую ногу над коленом, и это событие вполне могло стать предпоследним в нашей случайной дуэли, потому что в тот момент, когда металл коснулся плоти, я перестал чувствовать и его, и мышцу.

Умерь пыл моего серебряного друга, драгоценная!

«Зачем?.. Он же защищает тебя...»

Затем! Если я перестану владеть собственным телом, умру гораздо скорее, чем от царапины, которую мог бы получить!

«О... Понимаю... Ты совсем отказываешься от его услуг?..»

Нет! Ни в коем разе! Просто пусть он прибережёт силы для настоящей опасности, хорошо?

«Как пожелаешь, радость моя...»

Онемение исчезло быстрее, чем появилось: как раз вовремя, чтобы я успел оттолкнуться от земли, делая шаг в сторону, свободную от присутствия хищного острия. Право, пора заканчивать, благо кольца бусин наконец-то расположились на ладони в нужной мне последовательности.

На новом выпаде я выбросил руку вперёд по линии удара, отпуская чиато в полёт. Они обвились вокруг гарды меча: оставалось только легонько потянуть на себя, воспользовавшись энергией, уже заложенной в движение Хока, и... Подставить сжатый кулак. При необходимости убить противника следовало бы направить ребро ладони в кадык, но у меня были совсем другие цели, и рыжик получил сильный, но не смертельный удар в челюсть, на несколько вдохов затруднивший дыхание, координацию и прочее, а также убедительно доказавший бессмысленность продолжения поединка.

Когда чиато снова заняли место в сумке рядом с книжкой, Хок пришёл в себя уже настолько, что поспешил спросить:

— Это что за штука?

— Оружие.

— Да уж понял... — тяжёлый вздох. — А откуда оно взялось?

— Из Восточного Шема. Правда, оно не шибко распространено.

— Почему?

— Потому! — Я не удержался и щёлкнул Хока по носу. — Это оружие защиты, а не нападения.

— Ага, как же! — Возразил рыжик. — То-то ты только и делал, что защищался! А это как понимать?

Взглянув на представленный к обозрению синяк, проступающий на скуле, я виновато пожал плечами:

— Ты просто наткнулся на мою руку, вот и всё.

— Наткнулся?!

— Конечно. Я всего лишь соорудил препятствие на твоём пути.

— На моём?! Это ты меня тащил!

— Не меняя направления, если ты заметил... Если считаешь, что я поступил нечестно, приношу извинения. Но, знаешь ли, когда в меня без предупреждения тыкают мечом, я и сам не придерживаюсь правил. Кроме одного.

Тут же следует заинтересованный вопрос:

— Какого?

— Живи и дай умереть другим.

— А!

Хок умолкает, но ненадолго: карие глаза чуть смущённо щурятся.

— Я тоже... извиняюсь. Нехорошо получилось, да?

Киваю:

— Не очень. Хотя мудрые люди полагают физические упражнения непременным средством для усиления аппетита... Проще говоря, я проголодался. А ты?

— Есть маленько, — согласился рыжик, и я обратился с вопросом к последнему из троицы:

— Надеюсь, тебе я ничего не должен сегодня доказывать?

Бэр растерянно вздрогнул:

— Доказывать?

— Ну да. Перестрелку устраивать не надо?

Лучник покачал головой:

— Знаю я, как ты стреляешь... Почему спросил?

— Потому что устал и хочу как можно скорее завалиться спать, но делать это на голодный желудок не намерен. Поэтому предлагаю отложить выяснение отношений (если оно требуется, конечно) на завтрашний день, а сейчас заняться ужином.

— Ужином! — Хмыкнул Хок, роющийся в мешках на телеге. — Не знаю, кто всё это собирал, но из того, что я нашёл, получится только одно блюдо. Кашка.

— Кашка... какашка, — пробормотал Мэтт, видимо, также не испытывающий любви к еде из крупы.

— Не вижу ничего страшного, господа! Кашка, так кашка. Хотя и то, что упомянул почтенный маг, некоторые полагают полезным для принятия внутрь. Правда, вряд ли однажды покинувшая желудок еда мечтает вернуться туда снова. Лично я буду всячески этого избегать.

* * *

Почему, чтобы подружиться, сначала надо подраться? Не животные же мы, в самом деле, чтобы выяснять, кто заслуживает уважения, с помощью клыков и когтей? Если уж на то пошло, то из всех четверых я куда ближе к звериному миру, чем другие, но почему-то не считаю необходимым условием признания силы непременный поединок. Наверное, потому, что предпочитаю выявлять сильные и слабые стороны противника другими способами.

Кто бы что ни говорил, но труднее всего контролировать слова, которые так и норовят сорваться с нашего языка, доверяя сокровенные мысли всеобщему обозрению. Поступками управлять легче: я сам видел много раз, как люди, стоявшие плечом к плечу против опасности, грозящей всем, в мирное и спокойное время без малейших угрызений совести втыкали кинжалы в спины недавних друзей. Можно совершать какие угодно благородные и отважные деяния, спасая жизни и целые государства, но таить в глубине души обиду и лелеять злобу. Чем дольше человек живёт на свете, тем больше опыта на скользком пути обмана приобретает, и в конце концов достигает такого мастерства, что способен верить в собственное враньё. Как увидеть червоточину в спелом плоде? Выманить червячка наружу. А для этого больше всего подходит беспечная беседа, которая вскрывает гнойники сердца лучше, чем острый клинок.

Конечно, нужно уметь подвести собеседника к такому повороту тропинки, пройти который можно, только обнажив скрытое, и это ничуть не менее трудно, чем мастерски фехтовать, потому что требуется изрядное напряжение и тела, и разума. Я, в отличие от своей тётушки, таинствами беседы пока не овладел (да и не стремлюсь к познанию сего искусства), зато мне доступно другое умение. Умение слушать.

Да, слушать тоже нужно уметь! В каждом изречённом слове и даже в звуке можно уловить столько всего, что иногда достаточно просто поздороваться, чтобы узнать, какое впечатление ты произвёл. Кстати, чаще всего подобное знание приносит разочарования... но от того не перестаёт быть важным и нужным.

Многие презрительно задерут нос и отвернутся, когда им предложат «послушать». Наверное, я поступал бы так же, если бы... Не был вынужден большую часть своей жизни именно слушать. Хотя бы потому, что мои слова и мысли никого не интересовали. Как мне казалось. Теперь понимаю, что вовсе не из брезгливости или ненависти меня заставляли молчать и внимать чужой мудрости: просто боялись не успеть вложить в мою голову необходимое. Торопились, ошибались, настаивали на своих ошибках, приводили меня в унылую ярость, но не снижали темп. Возможно, были и другие пути к намеченной цели, но и этот, трудный и безжалостный, позволил добраться. Куда? К подножию новой лестницы, где я и топчусь, не решаясь шагнуть на первую из ступенек...

Хок всё же напугал нас безосновательно: при более внимательном исследовании содержимого мешков обнаружились ленточки сушёного мяса, разом поднявшие настроение парней. Правда, общим обсуждением было решено не увлекаться мясными блюдами, а сочетать продукты друг с другом. То есть, варить кашу с мясом: так и расход будет меньше, и еда сытнее.

Конечно, было бы неплохо поесть и свежатинки, но времени на охоту у нас не было, а к торговому тракту по собственной воле дичь выходить не спешила. Отовариться же окороками и куриными тушками в придорожных трактирах и селениях, мимо которых мы проезжали, не удавалось по другой причине. Отсутствию денег. Уж не знаю, о чём думал Рогар, отправляя своих подопечных фрэлл знает, куда, с тощими кошельками, но факт оставался фактом: казны, которой мы располагали, на обильное питание и непредвиденные трудности вместе не хватило бы — приходилось беречь монеты ради действительно безвыходных ситуаций. Правда, в моей сумке обнаружился вполне себе увесистый кошель, но и его постоялиц было совершенно недостаточно на весь оставшийся путь. Поэтому мы продолжали давиться кашей и... притираться друг к другу.

После незапланированной, но оказавшейся полезной дуэли с Хоком положение вещей изменилось, но отнюдь не в ту сторону, на которую хотел бы рассчитывать я. Ведь что произошло, если посмотреть на случившееся беспристрастно? Утверждение превосходства, обычное и для звериной стаи, и для человеческого общества. Видят боги, я к этому не стремился! Больше того: если бы знал, чего добьюсь, наверное, позволил бы себя продырявить, а не оказываться победителем. Сначала дал отпор Мэтту, довольно грубо указав магу его место, потом поставил синяк рыжику, опять-таки, словно говоря: сиди тихо, мальчик, и не лезь под ноги старшим. Да, возможно, эти действия были не только правильными, но и неизбежными, если я хотел установить хоть какие-то отношения между собой и парнями. Уступок они не приняли бы, потому что уже успели убедиться в моих... странных возможностях. Хм. Но почему тогда они вообще бросили мне вызов, и почему сделали это только двое из троих?

Мэтт совершенно очевидно напрашивался на свару, результатом которой, скорее всего, стало бы его поражение: не думаю, что маг забыл, как я умею справляться с чарами, а значит, и не рассчитывал победить. Хотел погибнуть сам или пытался установить пределы моего терпения? Неясно. Но отчаянную дерзость он спрятать не смог, следовательно, вызов был. Ох, знать бы ещё его причины...

Что двигало Хоком, обнажившим меч, вообще непонятно. Рыжик должен прекрасно помнить, как я обращаюсь с оружием. Не заметил у меня клинка и потому решил померяться силами? Глупо. Отсутствие предмета, похожего на оружие, ещё не означает отсутствия оружия. Или Рогар плохо его учил? Не верю. Разве что, обучение было совсем уж непродолжительным. Да и зачем ему равняться со мной? И по возрасту, и по жизненному опыту мы не можем стоять на одной ступени. К чему тогда проверка моей способности ответить на удар? Как всё запутано...

Наконец, третья, но самая загадочная загадка. Бэр. На фоне остальных он кажется нерешительным и вялым, хотя должно быть наоборот: именно от лучника или от Хока я ожидал первого вызова, а никак уж не от мага. Из-за чего произошла столь разительная перемена ролей? Что говорило в Бэре — рассудительность или робость? Если первое, рад за него. Если второе... Дурные дела творятся, потому что невесть откуда взявшаяся робость способна в считанные дни изменить характер до неузнаваемости.

Рогар, старый хитрец! Видел проблему, но не хотел ей заниматься? Пройдоха... Но твои-то мысли и устремления я знаю: ты просто решил меня наказать. За всё хорошее и плохое. А поскольку ты предпочитаешь не просто наказывать, а делать это с пользой и для себя, и для провинившегося, остаётся только отвесить поклон и смиренно принять заслуженную кару. Ты был прав: парни в беде, хотя сами этого не понимают. Пока. Когда поймут, станет поздно, поэтому приложу все силы, чтобы разобраться, откуда взялись их занозы и если не вытащить, то хотя бы найти место ранки.

* * *

— Этот туман когда-нибудь рассеется? — Сладко зевнул с козел Хок.

— Прекрати сейчас же!

— Что прекратить?

Рыжик повернулся к нам и обиженно уставился на рассерженного Мэтта.

— Своё зевание!

— Оно тебе мешает?

— Оно меня раздражает!

— Потому что он и сам рад зевнуть, но считает это неподобающим своему рангу, — охотно пояснил Бэр.

— А разве магам не положено зевать? — Удивился я.

Мэтт сжал губы и перевёл взгляд с растерянно-лукавой физиономии Хока на обочину дороги, тонущую в тумане. Лучник пожал плечами:

— Да он просто злится, что задремал и не уследил, как лошадь свернула не на ту дорогу.

— Я не дремал! — Взвился маг.

— Угу. Просто спал, — согласился Бэр, ехидно улыбаясь.

— Я... не знаю, как это получилось, — выдержав виноватую паузу, признался белобрысый.

— Думаю, переживать не стоит: раз есть дорога, и на ней видны свежие колеи, куда-нибудь мы обязательно выедем!

Я постарался примирить враждующие стороны, но хмуро сдвинутые брови одного, насмешливость второго и недоумение третьего не исчезли. Стали чуть слабее, быть может, но не пропали совсем.

Хорошо, что право решать предоставлено мне!

— Вот что, парни... Кажется, подошла моя очередь держать вожжи? Чем я и займусь, а вы можете совершенно спокойно вздремнуть. Согласны?

Ответа я не получил, но расценив молчание, как знак согласия, поменялся местами с рыжиком, принимая залоснившиеся бразды правления.

Можно всё время за вожжи не держаться, но едва лошадка почувствует, что возница расслабился, как и сама поступит точно так же. Наверное, именно поэтому мы и попали на странную дорогу: Мэтт задремал, перестал пошлёпывать вожжами по крупу, раз, два — и куча неприятностей. Впрочем, преувеличиваю: всего лишь небольшое отклонение от маршрута. Как только рассеется туман, станет ясно, где мы находимся.

Я посмотрел на грязно-белое марево, не доползшее до обочины буквально нескольких футов. Высокое-то какое... Обычно туман стелется по низу, а этот не позволяет разглядеть небо. Или оно такое же мутное? Нет, не может быть: если бы оно было закрыто облаками, мы дрожали бы от холода, а здесь... Тепло. И сыро. Воздух вязкий, как кисель. Дышать не трудно, но кажется, что он давит на глаза, заставляя их закрываться... закрываться.. закрываться...

«Подъём!..» — командирским басом орёт Мантия.

Что-то случилось?

«Ещё нет, но очень хочет случиться...» — укоризненное ворчание.

Не понимаю. Что плохого в нескольких минутах сна?

«Плохого? Ничего... Всего лишь смертельная опасность. Экая безделица...» — равнодушное объяснение.

Смертельная? О чём ты говоришь?

«Тебе ничего вокруг не кажется странным?..»

М-м-м-м-м... Туман слишком густой.

«И всё?..»

Дорога несколько... однообразная.

«Скажи уж прямо: не меняющаяся!.. Ты помнишь хоть один поворот?..»

Я задумался.

В самом деле, мы всё время едем по прямой. Но ничего не видим впереди, словно только и делаем, что поворачиваем. Поворачиваем...

Мы движемся по кругу?

«Возможно... Не берусь утверждать, что это круг, а не овал, но основное ты уловил: вы описываете кривую...»

Ещё скажи, замкнутую!

«Догадался? Браво!..»

Ни до чего я не догадывался! Что происходит?

«И от кого ты только набрался этой лени?..» — Вздыхает Мантия. — «Ладно, намекну... Ты ведь ходил с караванами? Ходил... Помнишь, почему погонщики в дороге всегда бодрствуют, а того, кто заснул, ждёт скорая и жестокая расправа?.. Ну, вспоминай!..»

Почему погонщики в дороге не спят? Но... Не может быть. Сонная Дорога?!

«Именно!..»

Самый жуткий кошмар путешественников, место, где нет ни «вчера», ни «завтра» — одно только бесконечное «сегодня», в котором несчастные обречены блуждать вечно. На Сонную Дорогу попадают, если все живые существа в караване задремлют хоть на одну минуту: должно быть лошадь плелась в полусне, если мы таки свернули сюда... Что же теперь делать?

«Прежде всего, не засыпать: если вы все заснёте здесь, то уже никогда не проснётесь...»

Легко сказать «не спать», если вся обстановка вокруг располагает к дремоте!

«Ты уж постарайся...»

А что потом? Ведь этого мало, чтобы выбраться обратно в мир.

«Молиться о спасении не пробовал?..» — В словах Мантии нет даже тени насмешки.

Молиться? И только-то?

Я спрыгнул с козел в жидкую грязь, прошёл вперёд и взял лошадь под уздцы. Ты уж извини, милая, но повишу немного на тебе: глядишь, так нам обоим бодрствовать будет легче.

Тёмные глаза посмотрели на меня с сомнением, но возражений не последовало, и телега покатилась дальше, меся дорожную грязь.

Молиться, значит. А есть ли смысл в молитве? Говорят, что Сонная Дорога проходит между мирами, не принадлежа ни одному из них. Если это правда, какому богу мне жаловаться и кого просить? Кто сможет меня услышать? Только я сам: мои спутники спят глубоким сном, а лошади глубоко безразлична её участь, потому что рядом шагает тот, кто несёт ответственность. Круг замкнулся.

Ты любишь шутить, Пресветлая Владычица? Наверняка, любишь. Зачем иначе сотворила такую пакостную штуку, как Сонная Дорога? Не знаю, что ты находишь забавного в том, чтобы погрузить людей в сети сна: от спящих игрушек ни проку, ни забавы.

— Это верно, — доносится с обочины.

Голос. Звонкий. Детский. Что за фрэлл?!

Рядом с дорогой на поросшем мхом валуне сидит девочка. Совсем юная: лет десяти, не больше. Бледная, невесомая, со смешно торчащими в стороны косицами. С глубоким тёмным взглядом. В простой рубахе с чужого плеча, которое с лёгкостью заменяет крохе платье.

— Чего уставился? — Перекатываются в голосе серебряные монеты.

Монеты...

— Я тебя знаю!

— Да-а-а-а-а? — Недоверчиво тянет малышка. — Тогда тебе повезло больше, чем мне: я себя и не пытаюсь узнать.

— Ты... Это ты заставила меня посмотреть в Зеркало!

— Ну уж, и заставила... — Тонкогубый рот девчонки растягивается в довольной улыбке. — Всего лишь подтолкнула. Ты-то сам так и не решился бы.

— Это моё дело.

— Ты, правда, так считаешь?

Она посерьёзнела, сползла с камня и, шлёпая по мокрой глине, подошла поближе.

— Да.

— А вот врать — нехорошо!

Маленький пальчик поднятой руки грозно качнулся из стороны в сторону на уровне моей груди.

— Я не вру!

— Значит, лжёшь. Обманываешь. Притворяешься. Такие слова тебе больше подходят?

— Ни одно из них!

— Вот ведь, упрямец... — она вздохнула, словно после тяжёлой работы. — Ну да ладно, упрямство — вещь полезная. Хотя и вредная.

Наградив моё внимание сим противоречивым откровением, девочка повернулась и двинулась по дороге, словно приглашая следовать за ней. Я так и поступил, потому что других вариантов действий всё равно в наличии не имелось.

Некоторое время грязь чавкала от наших шагов, но взглянув на голые ноги нежданной попутчицы, в очередной раз по щиколотку погрузившиеся в глиняную лужицу, я не выдержал: подхватил девчонку и усадил на лошадь, за что был удостоен загадочного взгляда и вопроса:

— Это ещё зачем?

— Какая разница? — Опешил я. — Ты не хочешь прокатиться верхом?

Она помолчала.

— Может, и хочу. Но не просилась же! Так почему ты решил так сделать?

— Почему-почему... — Я дёрнул лошадь за уздечку, заставляя двигаться быстрее. — Потому что босиком — холодно. И ноги можешь поранить.

Девочка расхохоталась, обхватила шею лошади руками и долго хрюкала в гриву, а я вымещал досаду на попадавшихся под ноги камешках, поддевая их носком сапога и отправляя в полёт.

Что смешного, скажите на милость? Опять выставил себя дураком, но в отличие от прочих ситуаций сейчас совсем не понимаю, почему надо мной смеются. Потому что проявил неумелую заботу? Это достойно осмеяния? Никогда бы не подумал.

— Извини, — фыркнули сзади.

Не отвечаю.

— Я же сказала: извини, — повторяется уже с меньшей долей смешливости в голосе.

Нет, так просто меня не разжалобить. Продолжаю молчать, считая собственные шаги.

— Я вовсе не над тобой смеялась.

— А над кем же? Здесь кроме меня есть ещё хоть кто-то смешной?

— Есть.

— И кто?

— Я сама.

Упрямо качаю головой:

— А вот теперь ты врёшь!

— И почему же? Разве ты сам над собой никогда не смеялся?

Над собой? Что-то не припоминается. Если и я и вызываю сам у себя улыбку, то скорее печальную, нежели по-настоящему радостную и беззаботную. Пожалуй, не смеялся.

— Никогда.

— Вот! — Жизнеутверждающе звучит сзади. — В этом твоя главная беда!

— Есть ещё и не главные?

— Сколько угодно! Но это самая страшная.

— Может, объяснишь, чем?

— Да ты и сам знаешь, верно? Только не находишь времени, чтобы отложить дела, сесть и чуточку помолчать, не мешая телу и духу договариваться.

— Договариваться? О чём?

— Как им дальше жить со своим нерадивым хозяином!

Новый взрыв смеха, но теперь не столько обидного, сколько озадачивающего.

Всю жизнь мечтал попасть в место, которого нет, чтобы вести дурацкий разговор с малявкой, которой... А кстати, существует она в реальности или родилась в воспалённом воображении?

— Это, как тебе удобнее, — ответила девочка на невысказанный вопрос.

Читает мои мысли? Точно, разговариваю сам с собой!

— Если тебе нравится так думать, думай, — следует милостивое разрешение.

— Прекрати копаться в моей голове!

— Было бы в чём копаться... — хмыкает моя собеседница. — Как будто у тебя там целое поле! В лучшем случае, маленькая клумба.

— Послушай, если я сразу не отшлёпал тебя по... — И какое определение подобрать? Задница? Сомневаюсь, что даже на ощупь отыщу названный предмет под рубахой. И взяться-то не за что... — В общем, если не отшлёпал сразу, думаешь, не сделаю этого чуть позже?

— Не сделаешь, — довольно подтверждает малявка.

— Не будь так уверена!

— А я и не уверена. Я знаю. Хороший отец никогда не наказывает своих детей. А из тебя получится очень хороший отец.

Я оступился, и от падения носом в грязь меня удержала только уздечка, за которую судорожно схватились мои пальцы. Какой, к фрэллу, отец?!

Гневно поворачиваюсь, собираясь отчитать маленькую насмешницу, но встречаюсь взглядом с тёмными и тёплыми, как южная ночь, глазами.

— Очень хороший, — повторяет девочка и улыбается. Такой странно беззащитной улыбкой, что всё моё негодование бесследно улетучивается.

— Я... вряд ли смогу стать отцом.

— Не торопи время: оно способно на истинные чудеса, но всё происходит в свой черёд, а не по заказу.

— Да, но...

— Тебе ещё рано думать о детях! — Важно заявляют мне. — Вот на пару годков старше станешь, тогда и...

Она вдруг осеклась, словно к чему-то прислушиваясь, потом кивнула и весело сообщила:

— Как раз сейчас один шаг по оси времени ты сделал. С днём рождения, Джерон!

«С днём рожд...» Фрэлл! В самом деле. Как я мог забыть? А, зачем спрашиваю: потому и забыл, что слишком давно не отмечал годовщину своего появления на свет. Неужели, именно сегодня? Значит, дома начинается траур...

— Не волнуйся, траура больше не будет.

— Ты-то откуда знаешь?

Девочка обиженно поджимает губу:

— Моя осведомлённость в других вещах тебя не удивляет, а простейший вывод, который ты мог бы сделать сам, вызывает прямо-таки бурю эмоций! Вот уж кто состоит из странностей, так это ты!

Опять сглупил. Всё верно: нет нужды в трауре, если никто не умер. То есть, умер, но вернулся. В другой форме и с другим содержанием, но всё же вернулся. И привёл с собой новую жизнь.

— Это правда? Будет праздник?

— Ну ты как ребёнок... Какой же день рождения без новорождённого? Этот праздник — твой и только твой, а все остальные участвуют в нём, если ты им это позволяешь.

И она права. Мой праздник... Но не думал встречать его на Сонной Дороге.

— Почему там? Мы давно уже вернулись на тракт, и не дальше, чем в миле отсюда, есть трактир, в котором ты сможешь выпить за собственное здоровье, — невинным тоном изрекла девочка.

Вернулись?! Я огляделся по сторонам.

Никакого тумана: лес, ощетинившийся голыми ветками и темнеющий мокрыми стволами. И дорогу видно, несмотря на быстро приближающиеся сумерки. Самый обычный пейзаж, разве что... Ветки деревьев не такие уж голые: даже в сером свете заметны набухающие на них почки. Но когда мы выезжали из Виллерима, не было даже намёка на появление листьев!

— Туда, куда вы попали, время не заглядывает, но это не значит, что оно обходит стороной и весь остальной мир! — Ехидно подмигивает девочка.

— Мы... опоздаем?

— Почему? Приедете как раз вовремя: дорога шла хоть и между мирами, но параллельно вашему пути. Ты всё успеешь, Джерон. Всё, что должен.

— Кто ты? — Наконец решаюсь задать вопрос, с которого следовало бы начать беседу.

— Ты же говорил, что знаешь меня? Или передумал? — Так могла бы улыбаться зрелая женщина, но и на бледном детском личике эта улыбка кажется удивительно уместной.

— Я говорил, что знаю ТЕБЯ, но не говорил, что знаю, КТО ТЫ!

— И верно... — тихий смешок. — Но ты мог бы и понять... Сначала спросил, люблю ли я шутить, а потом дурачком притворяешься. Некрасиво.

Шутить? Но в мыслях я поминал...

— Пресветлая Владычица?

Она поморщилась, словно не одобряла такого обращения к себе.

— А ещё Всеблагая Мать. Так меня называют. И всё время ошибаются... Я ничем не владею, и у меня нет детей, потому что...

— Потому что ты сама — дитя.

— Правильно! А что больше всего любят делать дети?

— Играть.

— Странно, что ты знаешь это, хотя сам никогда не был ребёнком. Впрочем... Ты ведь уже играешь со мной, а значит, не отказываешься от детства. Подойди поближе!

Я исполнил её просьбу, и когда оказался совсем рядом с лошадиным крупом, девочка нагнулась и мимолётно прикоснулась губами к моему лбу.

— С днём рождения, Джерон!

А в следующий миг она соскользнула вниз, по другую сторону лошади, но босые ноги так и не коснулись земли. Словно и не было никакой девочки и странного разговора. Я бы подумал, что мне всё приснилось, если бы не глиняные разводы, оставшиеся на жёлто-серой шкуре в тех местах, где Пресветлая Владычица возила по ней испачканными ступнями...

* * *

— У тебя и в самом деле сегодня день рождения?

Поскольку, заканчивая фразу, Хок впился зубами в куриную голень, последние слова прозвучали совершенно невнятно. Впрочем, смысл вопроса был полностью ясен и мне, и Мэтту, который смерил рыжика взглядом, полным сожаления, и заметил:

— Ты спрашиваешь об этом уже в одиннадцатый раз.

— Правда? — Потрясённый Хок на мгновение оторвался от поглощения жареного мяса. — Ты что, считал?

— Конечно, нет, — вздохнул я. — Он тебя дразнит.

— А-а-а-а! — Успокоенно кивнула рыжая голова.

Теперь маг посмотрел на меня. С лёгкой досадой в тёмных глазах.

— Зачем испортил веселье?

— Веселье? — Я подпёр подбородок рукой. — И часто тебя веселят издевки над теми, кто слабее?

— Это почему я слабее? — Возмутился Хок.

— Да-да, расскажи, в чём он слабее меня! — Подхватил Мэтт, злорадно улыбаясь.

Я вздохнул.

— Потому, что поддаёшься на чужие уловки. Веришь каждому слову.

— И вовсе не каждому!

— О, прости: каждому слову, произнесённому персоной, которую зачислил в друзья.

Мэтт насмешливо сузил глаза, но не спешил вмешиваться в разговор. А рыжик нахмурился:

— С чего ты взял, что мы друзья?

— А разве вы враждуете? Что-то незаметно.

— Ну, мы...

Последовавшая заминка показала: в данном случае дружба — понятие одностороннее. То есть, для себя Хок уже решил дружить со своими попутчиками, но понятия не имеет об их мнении на сей счёт. Занятно. Хотя, зная характер старшего брата и его способность определять, с кем стоит водиться, а с кем нет, можно и у младшего предположить наличие схожих качеств. Да и нет ничего дурного в том, чтобы идти навстречу людям с открытым сердцем. Трудность состоит в другом: Мэтт и Бэр уже покинули «возраст доверия» и, похоже, со снисходительной улыбкой воспринимали энтузиазм своего более молодого спутника.

— Друзья, разумеется. Я прав?

Обращаюсь к магу. Тот легонько кривится, но, догадываясь о причинах моего вопроса, кивает:

— Конечно. Друзья.

— Вы меня несказанно этим порадовали! Так вот, что я хотел сказать: друзьям, конечно, можно и нужно верить. Но их слова не всегда следует воспринимать всерьёз.

— Почему?

— Потому что друзья обожают шутить, но их шутки могут сильно обидеть, если вовремя не будут распознаны.

— А как это делать? — Хок проявлял всё больше и больше интереса.

— Довольно просто: обычно шутник сохраняет на лице очень серьёзное и спокойное выражение.

— Да? — Рыжик немного подумал, а потом радостно заявил: — Тогда выходит, что Мэтт всё время шутит!

Белобрысый маг чуть не поперхнулся:

— Ах ты, маленький мерзавец!..

— Ну, не такой уж маленький, да и не мерзавец, — я поймал Мэтта за рукав и удержал, не позволив броситься вдогонку за сорванцом, довольно скалившимся уже через стол от нашего. — Он просто принял урок к сведению и повторил твою глупость.

— Глупость? — Гнев, предназначенный Хоку, излился на меня. — Да кто ты такой, чтоб об этом судить?

— В сущности, никто.

Маг заглянул в мои глаза, осёкся и опустился на скамью.

Пресветлая Владычица оказалась права: до придорожного трактира, совмещённого с гостевым домом, мы добрались затемно, и он даже не был слишком переполнен. По крайней мере, нам нашлись места и за столом, и для ночлега под крышей. Когда я заявил парням, что в честь своего дня рождения угощаю всех праздничным ужином, мне не хотели верить и не верили, пока истекающие соком ароматные и румяные тушки куриц не оказались в пределах досягаемости. А когда к мясу присоединились свежевыпеченные лепёшки и кувшины с элем, все прочие вопросы уступили место одному: как быстро мы сможем всё это съесть?

— Тогда зачем...

— Зачем я разбираю ваши отношения по косточкам? Не знаю. Можешь считать, что мне это интересно. В качестве наглядного пособия по теории ошибок и заблуждений. И вообще, могу я получить свой подарок?

— Подарок... — Мэтт задумчиво погладил глиняный бок кружки. — У тебя, действительно, сегодня день рождения?

— Двенадцатый раз! — Торжественно объявил я. — Жаль, что Хок не слышит.

Тонкие губы мага тронула нерешительная улыбка.

— Смешно, конечно. И всё-таки?

— Да. Именно сегодня.

— Почему же ты раньше об этом не говорил?

— С какой целью?

— М-м-м-м... Мы бы хоть придумали, что тебе подарить.

— А если мне ничего не нужно? Нет, я бы принял подарок и радовался ему напоказ, чтобы вас не обижать, однако... То, о чём я мечтаю, не в силах подарить никто. А всё остальное ни к чему.

Мэтт помолчал, внимательно изучая засохшие разводы на поверхности стола.

— Тогда не надо было и праздновать.

— Вот уж нет! Вы (да и я тоже, чего греха таить?) соскучились по хорошей еде, а тут как раз подвернулся повод наесться до отвала. Зачем же откладывать?

— Притворяешься, что не понял, да? — В голосе мага снова проступила горечь.

— О чём ты?

— Нехорошо садиться за праздничный стол, не отблагодарив хозяина праздника. Не по-людски это.

Я едва сдержался, чтобы не сказать: всё правильно, ведь я и не человек. Нет, не нужно парням об этом знать. Не сейчас.

— Потом отблагодарите. Позже. Я не тороплюсь.

— И что же ты согласен принять в знак благодарности?

— Я могу сказать. Но вряд ли вы поймёте, почему это важно для меня.

— Так скажи!

— Не хочу, чтобы вы отгораживались друг от друга. Раз уж учитесь у одного Мастера и вместе едете исполнять его поручение, постарайтесь быть единым целым.

— Это в каком же смысле? — Усмехнулся маг, глядя на Бэра, обхаживающего одну из служанок в глубине зала. Вот молодец! Хоть кто-то из нас делом занят. Но кажется, имелось в виду... Тьфу!

— Не в этом! Вас разве не учили, что для наиболее эффективного взаимодействия каждый участник боевой группы должен, с одной стороны, чётко выполнять предписанные ему одному действия, но с другой стороны, он должен знать, что, как и в какой момент времени делают все остальные?

— Учили, — нехотя признался Мэтт.

— Так почему вы оказались плохими учениками? Почему не желаете понять мотивы друг друга? Почему не пытаетесь открыть перед другими себя?

Лицо моего собеседника стало неподвижным, как камень. А миг спустя маг встал и направился прочь, не говоря ни слова.

Что его так задело в моих словах? Не понимаю. А, ладно! Наверное, ляпнул по пьяни очередную заумную глупость, которую и сам потом не вспомню. Впрочем, не так уж я и пьян: всего-то пару кружек опорожнил.

Заглядываю в стоящую передо мной посудину. М-да, вторую даже не допил. А голова тяжёлая и тупая, как будто перебрал. И настроение скверное. Больше похоже не на день рождения, а на поминки. Хотя, что есть празднование начала нового года жизни, как не проводы старого? Тризна по прожитому, вот что такое день рождения. И чему, спрашивается, радоваться? Тому, что ушло и никогда не вернётся? Да и не особенно хочется, чтобы возвращалось.

Печально сосчитав оставшуюся на столе снедь, я поманил пальцем служанку, свободную от мужского общества, и попросил приберечь мясо и всё прочее для нашего завтрака, а сам поднялся на ноги и, пошатываясь, отправился на свежий воздух.

Кому как, а мне приятнее, приняв на грудь определённое количество выпивки, оказаться в одиночестве. Наверное, потому, что в такие минуты голова счастливо прощается с мыслями, позволяя наслаждаться самим фактом существования и не задаваться вопросом: зачем всё это нужно. А ночь очень располагает к безмятежному покою, хотя многие предпочитают проводить её как минимум вдвоём, и вовсе не глядя на звёзды: вон, в одной из дворовых пристроек кто-то хихикает на два голоса и шуршит сеном. Рановато ещё для забав на природе, но уверен: замёрзнуть полуночники не успеют. Да и ночь хорошая выдалась: сухая, напитанная горькими ароматами молодой листвы, покидающей созревшие почки. Луна яркая, хоть и не полная — можно разглядеть почти каждый камешек под ногами. Буду считать безоблачное небо подарком от Владычицы, хоть это и самонадеянно с моей стороны. Но думаю, она обижаться не будет...

В тихое дыхание ночи вплетается голос:

— Твоё имя Джерон?

Поворачиваюсь к вопрошающему.

Молодой человек. Статный. Высокий. Одет просто и неприметно, но держится в полном несоответствии с костюмом: так, будто привык к собственной значимости. Правильные черты лица то ли расслаблены, то ли напряжены, а может, и то, и другое сразу. Незнакомый. Да и меня не знает, если уточняет моё имя. Вот только, для чего?

— Да, меня так зовут.

Короткий вдох, и я получаю удар в живот. Снизу вверх. Куда-то рядом с печенью: точнее сказать не могу, потому что в тот же миг (или за миг до?) область поражения немеет настолько, что перестаю её ощущать. Совсем. Словно сразу под нижними рёбрами находится дыра. Пустая.

А он бьёт второй раз, чуть правее, но с те же результатом: ничего не чувствую. Сила удара сгибает меня пополам и я полагаю правильным упасть на землю вместо того, чтобы ответить своему обидчику. Почему поступаю именно так? Не знаю. Может быть, потому, что незнакомые ощущения волнуют меня гораздо больше, чем возможность и необходимость нанести ответный удар.

— Джерон! Ты где? — Раздаётся с крыльца, и незнакомец отступает в тень, забиваясь в узкое пространство между двумя пристройками. Насколько помню, второго выхода оттуда нет, поэтому могу себе позволить ещё немного полежать, тем более что онемение начинает проходить, медленно и болезненно.

— Эй, ты что?

Надо мной нагибается Хок.

— Ты ранен?

Шепчу одними губами:

— Справа, десять шагов, в щели между домами. Справишься?

Рыжик еле заметно кивает, кладя руку на меч, с которым в людных местах не расставался никогда.

Не могу видеть, что происходит, но мастерства Хока хватает, чтобы вынудить противника сдаться: да и нелегко выстоять с ножом против более длинного клинка, особенно если не ожидаешь нападения. Шума было произведено немного, но видно, не признаваясь самим себе, трое моих попутчиков уже начали чувствовать друг друга: ничем другим нельзя объяснить скорое появление во дворе и Мэтта, и Бэра, который пожертвовал удовольствием ради неясного ощущения тревоги. Ну, а трое против одного — расклад просто замечательный!

* * *

— Кажется, я где-то тебя уже видел, — глубокомысленно изрекает Бэр, разглядывая пленённого незнакомца.

При свете свечи напавший на меня парень выглядел ещё страннее, чем прежде, поскольку и манера держаться, и аккуратная стрижка русых волос выдавали в нём по меньшей мере жителя городского, а то и столичного. Даже сейчас он сидел с гордо выпрямленной спиной и поднятым подбородком. Хотя, вполне возможно, что связанные за спинкой стула руки просто не давали ему расположится более вольготно.

«Пеленанием» пленника занимались без меня: я попросил отвести его в комнату, а когда остался на дворе в относительном одиночестве (любовники на сеновале мне общества так и не составили), занялся исследованием собственного живота.

Куртка и рубашка, конечно же, были прорезаны насквозь, но вот под ними открывалась поистине странная картинка. Если принять во внимание длину лезвия, которым в меня тыкал несостоявшийся убийца, рана должна была оказаться глубиной в половину ладони, не меньше. Но я обнаружил всего лишь царапину, из которой вытекло несколько капель крови. О, простите: две царапины, вторая из которых по времени появления была ещё мельче. И тут осмотр пришлось прервать. По очень прозаичной причине: меня вывернуло наизнанку полу- и совсем не переваренной пищей.

Это ещё почему?

«Замещение тканей состоялось, но то, что ты успел проглотить за вечер, восстановлению не подлежит...» — Пояснила Мантия.

Замещение? Так вот, что это было... Мой серебряный друг не просто подставил себя под клинок, а и окружил своим телом лезвие, ворвавшееся в плоть. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

«Не вижу ничего невозможного... Если он живёт в твоей крови, что может помешать ему внедриться в мышцы и прочие ткани?..»

Не совсем понимаю, что имеется в виду.

«Забыл строение тела? Сейчас напомню...»

Позже, драгоценная! Пожалуйста! Сейчас меня интересует строение мозгов того человека, который пытался меня убить.

«Хорошо, развлекайся... Но потом мы непременно продолжим!..» — Строго пообещала Мантия.

Конечно, продолжим.

Войдя в комнату, я остановился у двери, за спиной пленника. Тот, если и хотел знать, кто ещё появился в комнате, обернуться не решился.

— Точно, видел! — Утвердительно кивнул Бэр. — Ты учишься у Мастера Глэвиса, верно?

— А если и так? — Надменно спросил незнакомец. — На каком основании вы меня задерживаете?

— Попытка убийства.

— Правда? И где доказательства? Вы нашли оружие?

Бэр зло сощурился. Всё верно, нож исчез в неизвестном направлении, да и находясь здесь, ничем не мог бы помочь: сомневаюсь, что на лезвии остались следы крови.

— У вас есть свидетели, которые видели, как я кого-то убивал?

Я тоже слегка разозлился, хотя и по совсем иному поводу. Голос незнакомца был пронизан уверенностью, но не в счастливом избавлении от улик, а... В избавлении от меня. Неприятное открытие, ничего не скажешь. И кроме того, его вполне достаточно для вынесения приговора. Осталось лишь выяснить причины преступления. Просто так, ради соблюдения приличий.

Молчание лучника грозило затянуться, поэтому разговор пришлось продолжить мне:

— Лучше. У нас есть жертва, которая очень хорошо запомнила убийцу.

Парень вздрогнул, услышав мой голос, но настоящий ужас охватил пленника, когда он увидел меня.

— Ты... Ты же умер!.. Ты должен был умереть!

— О да, конечно. Должен. Но видишь ли, передумал. Извини, что обманул твои ожидания.

Губы убийцы побледнели и мелко задрожали.

— Значит, он тоже учится в Академии? — Спросил я у Бэра.

— Да, совершенно точно. Не назову имя, но я видел, как он несколько раз беседовал с Мастером Рогаром.

— Вот как? И о чём?

— Не знаю, не подслушивал, — ухмыльнулся лучник, — Только в последний раз этот парень выглядел расстроенным.

— Занятно... Чем же тебя расстроил Рогар, скажи, пожалуйста!

— Не твоё дело!

— А вот тут ты ошибаешься. Моё. Потому что четверть часа назад я едва не простился из-за него с жизнью. Не хочешь отвечать? Не надо. А как насчёт проекции памяти? Думаю, Мэтту пора начинать практиковаться в полезных вещах!

Подыгрывая мне, маг деловито кивнул и начал рыться в своей сумке, но ещё до того, как на свет появился потребный для копания в чужой памяти инструмент, мы узнали всё, что требовалось.

Причина совершения убийства оказалась груба и проста: парень сам метил на место ученика Рогара, но тот по каким-то причинам не желал брать на себя эту обузу. Возможно, видя несдержанность и вспыльчивость, а возможно, не находя нужных качеств тела и духа. Последняя попытка состоялась как раз после того, как Мастер познакомился со мной, поэтому отказ был окончательный и довольно резкий. Парень, полагавший себя достойнейшим из достойных, разумеется, обиделся. И видимо, эта обида оказалась столь глубокой, что повлекла за собой составление плана мести Рогару. Поскольку в прямом поединке все шансы были на стороне Мастера, нужно было доставить ему неприятности исподтишка, и что может быть для этого удачнее, чем убить нового ученика? Кто-то сболтнул парню, что его жертва отправляется из Виллерима в сторону моря: оставалось только уточнить маршрут следования, выбрать место и чуть-чуть подождать.

Всё это было изложено быстро, сбивчиво и отрывисто, словно убийца считал, будто рассказ положительно повлияет на его дальнейшую судьбу. Наивный! Я не собирался оставлять его в живых. И не из кровожадности или ненависти: просто понял, что настало время действовать в полном соответствии со своим происхождением. Он покушался на мою жизнь и достиг бы успеха, не обзаведись я надёжным щитом. Страшно подумать: ещё прошлым летом наша встреча закончилась бы смертью... Ей и закончится. Только за Порог отправится мой убийца, а не я.

Печально отмечаю несовершенство подлунного мира:

— Как мало нужно, чтобы решится отнять чужую жизнь... Смотрите и учитесь на его ошибке, парни: месть редко приносит счастье, потому мстить не следует. Хотите наказать обидчика? Бросьте ему вызов. Прямо и честно. И даже если он снова одержит над вами верх, вы сохраните главное. Себя. А этот... Желание отомстить пожрало его изнутри. Он умер в тот момент, когда задумал убийство, и значит... Я всего лишь восстановлю равновесие, помогая этому телу окончательно распрощаться с душой.

— Нет! Я не хочу умирать! Ты не можешь!

— И заткните ему рот, а то он перебудит всю округу...

Всегда ли мы делаем то, что нам нравится? Всегда ли нам нравится то, что мы делаем? Хороший вопрос. Точнее, два вопроса, на первый из которых можно с уверенностью и без запинки ответить: не всегда. Очень редко, когда удаётся целиком и полностью следовать своим устремлениям, и в этом состоит вечная правота и несправедливость жизни. А уж касательно второго вопроса... За некоторые поступки я давно и искренне себя ненавижу. Но это не умаляет их значимости и не лишает необходимости. Потому что есть вещи, которые кто-то должен делать. Кто-то, на кого указывает перст Судьбы...

Глядя на дёргающееся тело, растянутое на лесной поляне между вбитыми в землю колышками, я не испытывал никаких чувств. Абсолютно. Решение было тщательно взвешено и принято, оставалось только определить способ его исполнения.

«Могу подсказать...» — вкрадчивый шёпот.

Изволь, драгоценная.

«Ты обзавёлся подходящим материалом для практических занятий...»

По какому предмету?

«Строению тела... Помнишь? Ты обещал повторить его вместе со мной...»

Повторить? Почему бы и нет?

Материал подходящий? Наверняка, в том смысле, что своё отжил и теперь может преспокойно проследовать за Порог. А чтобы переход произошёл быстрее и без лишних усилий, я позаботился о как можно большей неподвижности убийцы: мне ведь нужно учить уроки, а не гоняться за ним по всему лесу с просьбой минутку посидеть на одном месте.

«Итак, начнём!.. Что лежит в основе тела?..»

Кости.

«Точнее!..»

Скелет. На нём закрепляются мышцы, формирующие собственно тело и создающие вместилища для разных органов. Закрепление осуществляется с помощью особого вида тканей, более упругого и прочного, чем мускулы.

«Что питает тело?..»

Кровь.

«Откуда кровь получает питание, которым снабжает тело?..»

Еда, которую мы поглощаем, распадается внутри нас, и растворяется в крови.

«Верно... Так почему же ты удивился возможности замещения?..»

Но ведь серебряный зверёк живёт в крови, а не в мышцах!

«Ты никак не хочешь самостоятельно делать выводы... Взгляни на Кружево Крови, и поймёшь...»

Кружево Крови?

«Оно пронизывает любое тело...»

Но как его увидеть?

«Ты уже задерживался между Первым и Вторым Уровнями Зрения, помнишь? А теперь тебе следует остаться между Вторым и Третьим...»

Хорошо, давай попробуем.

Я сосредоточился на человеке, всё не оставляющем попытки освободиться.

Пройдя через марево внешних магических полей, зрение стало немного чётче, но Мантия не позволила мне окончательно добраться до Третьего Уровня, мягко остановив за шаг до порога.

«Дыши ровнее...»

Дымка тускнеет, и я вижу путаницу тёмно-алых ниточек, проступающую в том месте, где находится распятое тело. Какие-то из них толще, какие-то тоньше: встречаются и настоящие волоски, и полноводные каналы, но все они схожи между собой одним. Непрерывным движением под управлением пульсирующего кулака в груди. Сердца.

«Пока сердце бьётся, человек живёт... Но когда оно останавливает свою работу, ничто не может заставить кровь двигаться...»

Понимаю. Но как это объясняет мой вопрос?

«Видишь веточки сосудов? Они пронизывают каждую из мышц... Вспомни разделку мяса: его волокна сочатся кровью...»

Хочешь сказать, именно это свойство и позволило «лунному серебру» подменить собой мышцы на пути лезвия?

«Конечно... А кроме того ему пришлось слегка сдвинуть в сторону некоторые органы, чтобы уберечь от удара... И когда они вернулись на место...»

Я почувствовал себя не лучшим образом.

«Сожалеешь об ужине?..» — Участливый вопрос.

Немного. Хорошо, с кровью разобрались. Есть ещё тема для урока?

«А как же...»

И какая?

«Сначала проведём опыт... Дотронься до него...»

В каком месте?

«Это совершенно неважно... Просто дотронься, но прежде слегка рассредоточь зрение... Перестань фокусироваться на кровяных узорах...»

Я присел на корточки рядом с убийцей и, недолго думая, коснулся пальцем напряжённого бедра. Разумеется, он вздрогнул. Но в этот самый момент на границе зрения возник лёгкий всполох, словно вспышка у линии горизонта.

Что это?

«Ещё более занимательная вещь, чем Кружево Крови... Кружево Разума...»

Разума?

«Кровь питает и сохраняет тело, но она не способна осуществить связь с тем, что находится за покровом кожи: этим занимается кое-что другое... Присмотрись!..»

Алые дорожки неохотно отступили, превращаясь в розоватый туман, но на его фоне... Невероятно! Почти такой же узор, только ослепительно белый, с золотыми вспышками. Это и есть оно?

«Да... Столь же прекрасное и удивительное... Когда ты соприкасаешься с чем-то, это Кружево запоминает твои ощущения, собирает их, тщательно расставляет по нужным полочкам, чтобы в следующий раз подсказать тебе, как нужно действовать...»

Только дотронувшись?

«Этого я не говорила... Всё, что ты можешь видеть, слышать, пробовать на вкус и осязать, находит место в твоём разуме... Сначала он чист, но по мере того, как дитя растёт, его заполняют образы и ощущения... Великое множество... Бесконечность...»

Разум только хранит?

«Конечно, нет... Помимо всего прочего он — Управитель тела... Он повелевает телу двигаться, а органам — работать...»

Означает ли это, что болезни разума заставляют болеть и остальное тело?

«Отчасти... А ещё усилием разума можно излечивать болезни тела... Но об этом поговорим позже... Что ты намерен делать?..»

С убийцей? То, что и полагается.

«Не жаль беднягу?..» — Подкалывает меня подружка.

Жаль? Наверное. Может быть. Не знаю. Почему я вообще это делаю?

«Потому что чувствуешь необходимость...»

Да, пожалуй... Ты правильно сказала: необходимость. Других чувств нет. А должны быть, верно?

«Тебе виднее...»

Но я ничего не вижу. Как будто что-то тащит меня вдоль по узкому коридору, не давая отклониться в сторону ни на волосок. Или я падаю... Падаю? Нет, невозможно! Я твёрдо стою на ногах под рваным пологом весеннего леса, а сырой ветер пытается добраться до тела, спрятанного под одеждой. Пытается, почему-то выбирая в качестве входа мои уши и...

Кровь ударила вязким студенистым кулаком прямо по стенкам черепа, толкая в колодец воспоминаний. Мутные пятна перед глазами дрогнули, приобрели очертания, качнулись вперёд-назад, но в этот раз мне не дозволено было остаться наблюдателем: звуки и краски прошли насквозь, и несколько долгих минут я не принадлежал ни себе, ни своему миру...

— Ну, что же ты стоишь?!

Гнев, горячий, как раскалённая сталь. Нэмин’на-ари, мой «клинок». Нет, неправильно: она сама по себе, всегда и всюду. И ненавидит тех, кто лишил её свободы выбирать. Меня ненавидит, всеми силами своей души, а душа у неё...

— Сделай же что-нибудь!

Месиво рваных мышц, через которое просвечивают кости. Осколки костей. Приторно-густой аромат крови давно уже притупил все мои ощущения. Сказать по правде, я вообще не понимаю, что происходит. Вот уже четверть часа не понимаю, с того самого мига, как атака врага была остановлена. Остановлена телом одного из моих защитников.

Жуткая вещь, эти кумийские метательные ножи: вонзаясь в тело, от удара они раскрываются, как цветочные бутоны, взрезая стальными лепестками ткани вокруг места поражения. И кости могут сломать. Если удачно воткнутся, как, собственно, и произошло. Но чего добивается от меня воительница?

— Не стой столбом!

Серые глаза стали совсем светлыми. Болезненно-светлыми. Вроде бы, она и Нилар относились друг к другу теплее, чем просто соратники. Вроде бы... Не знаю, не приглядывался. Некогда. И незачем: от меня не требуется проникать в помыслы своих спутников. Мне нужно всего лишь следовать за ними. Или они следуют за мной? А может быть...

— Ты что, не видишь, как ему больно?!

Вижу. Почти ощущаю, но скорее разумом, а не чувствами. Чувства перестали существовать в тот самый миг, как плоть Нилара раскрылась кровавыми цветами.

— Сделай, я прошу!

— О чём? Я не понимаю.

Почти белые губы кажутся тоньше, чем есть.

— Он умрёт от боли, если ты не поторопишься!

— Но что я могу сделать?

— Притупить боль!

Она недовольна. Нет, слишком мягко сказано: она сгорает от гнева.

— Но... как?

— Ты что, никогда не видел, как лекари прикосновением заставляют больного перестать чувствовать часть тела?

— Видел, но... Кажется, они нажимают на определённые точки, а здесь...

— И ты нажми!

Гнев смешивается с отчаянием.

— Нажать? Но... Куда?

— Оставь его в покое, Мин, — тихо и печально советует кто-то третий. Кажется, Деррам, лучник из северных лесов. Мне трудно различать голоса, потому что кровь всё громче стучит в виски.

— Оставить? — Взвивается воительница. — Оставить?! Он может спасти чужую жизнь, но не хочет для этого и пальцем шевельнуть!

— Может? Ты уверена?

— Должен мочь!

— А если он никому и ничего не должен? Что тогда? — Лучник устало тянется за кривым ножом. — Нам лучше самим позаботиться о Ниларе.

— Нет! Я не позволю ему умереть!

С трудом остающийся в шаге безумия взгляд впивается в моё лицо:

— Да делай же, мать твою!

Делай, делай, делай! ЧТО делать? Кто бы мне объяснил? Всматриваюсь в хаос порванных мышц. Как мне добраться до очагов боли? Внутреннее Зрение подчиняется из рук вон плохо, и его хватает совсем ненадолго, а потом становится так тошно, что хочется умереть, но... Нэмин’на-ари хуже, чем мне. И если Нилар умрёт от моего бездействия, она... Нет, я. Я лишусь защитника.

Дотронуться? Да, придётся: иначе расстояние будет слишком велико для влияния. Какая же она липкая, эта кровь! И горячая. Очень горячая.

Нилар стонет, кажется, громче, чем раньше. Ну да, разумеется: ему ведь больно. А из-за того, что мои неумелые руки касаются ран, боль, должно быть, многократно усиливается. Где они, оконечные Петли? Здесь? Как же плохо видно... Нашёл. Кажется. Ещё чуть-чуть и...

Сил на последний крик у умирающего не хватило: я услышал только короткий всхрип, и тело, которого касались мои пальцы, перестало вздрагивать от неровного дыхания.

Не может быть. Я же добрался туда, куда было нужно! Или... Так и есть: не рассчитал усилие, и Пустота оборвала вместе с нужными Петлями ещё несколько, столь же важных. Для жизни и для смерти.

Нэмин’на-ари не рванулась к умершему другу. Вообще не двинулась с места. Стояла и смотрела, как я стираю с рук кровь. Смотрела на мои руки, не позволяя остановиться, потому что...

Я давно уже научился управлять выражением собственного лица, чтобы удерживать маску бесчувствия, но сил для контроля надо всем остальным не осталось: пальцы предательски дрожали, выдавая страх и вину, поэтому я мял в руках полы собственного плаща до тех пор, пока Мин не всхлипнула и не отвернулась, пряча выступившие в серых глазах слёзы...

Вот как, значит. Тот «я» тоже не всё умел делать. Не умел, но пытался. Пробовал. Вот только лучше бы ему было заниматься своими опытами в лаборатории, а не на поле боя, в попытке спасти умирающего воина. Надеюсь, мне никогда не придётся оказаться в такой же ситуации. А если придётся... Нужно быть к ней готовым. Нужно учиться. Не зная, что значит «отнимать», никогда не научишься «дарить», верно? Следовательно... Я пройду дальше. По той же тропе, но за следующий поворот. Чтобы получить одну из величайших ценностей мира — знания и умения. А чувствовать буду потом. Позже. Всё равно никуда не денусь...

«Не жаль беднягу?..» — звучит в моей голове уже знакомый вопрос. Во второй раз или всё ещё длится тот, первый миг? Впрочем, это не имеет значения.

Нисколько. Он заслужил свою смерть. Но я вовсе не собираюсь причинять ему лишние страдания... Скажи, раз уж Кружево Разума определяет реакцию тела, если его оборвать, человек не будет чувствовать боль?

«О да... Он вообще ничего не будет чувствовать...»

Замечательно! Мне давно следовало изучить свойства живой ткани, а сейчас выдался удобный случай.

«Тогда не будем терять время зря... Сосредоточься, а я буду помогать по мере сил...» — наставническим тоном поторопила Мантия.

— Ты не мог понять, почему Рогар выбрал меня? Считал, что во мне нет ничего замечательного? — Обратился я к убийце. — Я покажу тебе. Но это будет последним, что ты сможешь увидеть...

— Он... умер? — Спросил Хок, когда я вернулся в комнату.

— Да.

— А что с телом?

— Я обо всём позаботился.

— Ты так спокойно об этом говоришь...

Я посмотрел на бледное лицо рыжика, отмечая чуть запавшие и лихорадочно блестящие глаза.

— Произошло то, что должно было произойти. Убийца понёс заслуженное наказание.

— Но ты ведь жив!

— И что? Я остался в живых по чистой случайности, которую этот парень не мог предусмотреть. Нанесённые удары были смертельными, можешь мне поверить. И ни ты, ни Мэтт ничем бы не помогли: я должен был умереть в течение получаса после покушения.

Отчаянный возглас:

— Но не умер же!

Спор, конечно, беспредметный, но его нельзя прерывать, иначе Хок останется в плену фантазий.

— Для него я умер ещё задолго до того, как нож воткнулся в мой живот. Я умер в его мыслях. Причём, уверен, умер неоднократно: парень наверняка во всех красках представлял себе мою смерть и последовавшее за ней горе Мастера. Он желал причинить боль, а из-за чего? Из-за нелепой обиды. Из-за того, что оказался недостаточно хорош для других. Понимаешь, в чём состояла его ошибка? Он не хотел видеть себя чужими глазами. Не хотел посмотреть в зеркало.

— И за это ты его убил?

— Не только и не столько. Отпусти мы его восвояси или сдай Страже, он остался бы жив. Но в таком случае мысль о мести не покинула бы его, разгораясь всё жарче и жарче. Не вышло со мной? Но ведь есть ещё и вы. А я не собираюсь оплакивать ваши трупы, если в моих силах устранить угрозу до её появления.

— Но... Ты просто взял и убил его... Не давая оказать сопротивление...

— Не нужно тратить лишние силы на то, чего можно достигнуть более лёгким и простым путём. В любом случае, эта смерть ложится на меня, а не на вас: незачем напрасно переживать. Ложись спать и постарайся выкинуть глупые мысли из головы.

Он кивнул, но упрямая складка губ свидетельствовала: не выкинет. Будет перекладывать с места на место, мять, тискать, мусолить, но не решится выпустить из рук. Что ж, пусть. Я не могу вложить в его разум то, что пережил и понял сам. Буду стараться хоть частично уберечь от опрометчивых шагов, это да. И представляю, как буду ненавидим за свои благие намерения.

В самом деле, несмотря на всю видимую жуть произошедшего, невозможно было поступить иначе. Мне требовались знания. Убийца должен был понести заслуженное наказание. Все возможности будущих несчастий должны были быть уничтожены до своего зарождения. Просто? Да. Но смешавшиеся в одном котле безобидные настои превратились в смертельно ядовитое зелье.

Троица ни за что в жизни не поверила бы, что несостоявшийся душегуб не чувствовал боли. А он не чувствовал, могу поклясться, чем угодно! Телесной боли. Да и душевную тоже вряд ли: когда я поставил все необходимые блоки, его сознание оказалось совершенно оторвано от ощущений, следовательно, могло питаться лишь фантазиями. Правда, полагаю, оных фантазий было предостаточно...

А крови не было. И малейшего расчленения — тоже. Мне не нужны стальные лезвия, чтобы проникать в суть вещей, потому что у меня есть иное орудие познания, приносящее много неприятностей и весьма утомительное, но куда более действенное. Бэр и Хок не увидели бы ничего, а вот Мэтт... Его нельзя было допускать до лицезрения ни в коем случае. Пусть меня лучше считают извергом и палачом, но не сталкиваются с тем, что стоит за моей спиной. Если бы они были чуточку взрослее! Не телом, а умом, конечно же: вот тогда можно было рискнуть и приоткрыть занавеску. Но не сейчас, не перед теми, кто пока толком не умеет ни дарить, ни отдавать.

* * *

Я рассеянно опустил ладони на каменный парапет набережной и тут же с недовольным возгласом отдёрнул руки. Фрэлл! Горячо!

В Вэлэссе царило лето в разгар весны. Жара душила лёгкие, выступая липким потом по всему телу, а в синеве неба, сколько хватало взгляда, не было намёка даже на самое завалящее облачко. Рубашка давно промокла насквозь, но снимать её было немного боязно: во-первых, я нигде не видел оголённых по пояс людей, следовательно, мой поступок может быть сочтён за оскорбление местных нравов, и во-вторых, пребывание на солнце неминуемо вылилось бы в сгоревшие плечи, грудь и спину, а этого допускать также не хотелось. К тому же, выходило, что изнывать от несвоевременно наступившего лета мне придётся не один день. То есть, нам придётся.

В означенной гостинице (название, местоположение, маршрут, имя курьера и корабль, на котором он должен был прибыть, я узнал из предусмотрительно вложенной Ксарроном в книгу записки) меня встретили недоумённо-сочувствующими взглядами, сообщив, что нужный человек ещё не появлялся, и посоветовав справиться о нём в порту. Пренебрегать разумными советами глупо, поэтому дорога привела меня к причалам, у которых сиротливо скучали корабли с спущенными парусами. Здесь и стала известна причина, по которой надлежало задержаться в Вэлэссе. Штиль. Полный и беспросветный, совпавший с установлением жары. В море выходили разве что рыбацкие лодки на вёслах, а все остальные суда вынуждены были ждать, когда погода смилостивится и одарит их ветром.

Впрочем, не так уж и плохо провести на побережье несколько дней. Полюбоваться бирюзой спокойной морской глади, раскинувшейся под сочно-синим небом, только ближе к горизонту тускнеющим из-за белесой дымки испаряющейся с поверхности воды. Красиво...

— Первый раз на море?

Спросили хрипло и не слишком чётко, но вполне дружелюбно, а рядом со мной на парапет легла тень.

— Нет, но всё равно, как в первый.

— Нравится? — Продолжил беседу жилистый мужчина с тёмными то ли от грязи, то ли от пота волосами, заплетёнными в косу, достающую почти до пояса — широкой кожаной ленты, украшенной массивной пряжкой с изображением осьминога.

Причёска, детали одежды, а также расстёгнутая на груди рубашка, позволяющая увидеть татуировку, повествующую о славных корабельных баталиях (наверное, очень нравится женщинам и, если правильно предполагаю, самую занимательную свою часть таит несколько ниже) позволяли заключить, что я разговариваю с моряком. А мирным или нет, на суше не так уж и важно.

— Очень.

— А сам под парусом ходишь?

— Нет, особой тяги не испытываю.

— Что так?

— Не люблю качку.

И это было совершеннейшей правдой, но несколько, скажем так, устаревшей: последний раз на палубу корабля моя нога ступала лет пять назад, а в то время я ещё не понимал, как путешествовать в Потоке, будучи его частью, и потому страдал от не особо приятных ощущений в желудке.

Брюнет шумно выдохнул, погружая меня в облако перегара.

— Если так, в море дорога заказана.

— Я не в обиде: на земле дорог не меньше.

— Это верно! Да только ни одна из них не сравнится с той, что проходит по холмам волн!

Однако. Угораздило нарваться на романтическую натуру... Или не совсем романтическую: моряк протянул мне фляжку и предложил:

— Выпьешь?

Я принюхался.

— Это же не вода?

— Не вода, — кивнули мне. — Да только ром сейчас дешевле выходит.

— Почему? Какие-то трудности? Я видел много открытых колодцев в городе.

— Из них никто не берёт воду.

— Почему?

— Да, невкусная она, смешанная с морской: что-то там, в земле нарушилось, и источники испортились. Теперь воду возят из-за города, и тут уж, сам понимаешь: надо труд приложить. А за труд денежки берут! — Срифмовал моряк, гордый собственным стихотворным талантом.

— Вот как... Плохо, — я сразу же вспомнил, как мало у нас при себе денег. — И дорого берут?

— Прилично. Хотя, у кого есть лошадь да телега, сами себе воду возят, ничего не платя. Только продавать права не имеют: Торговая Гильдия все паи на воду заранее расписала.

— И давно местная вода испортилась?

— Говорят, ещё зимой. Но тогда можно было снег и лёд топить, вот люди и не шибко горевали. А по такой погоде приходится либо платить, либо самим надрываться.

Я уважительно посмотрел на мужчину:

— И откуда вы всё это успели узнать?

Тот вздохнул:

— А чем ещё заняться, когда торчишь две недели кряду, а на море ни ветерка? Только и остаётся, что бродить от трактира к трактиру.

— У вас есть корабль?

— Есть. Вон, там стоит! — Моряк вытянул руку в направлении западных пирсов. — Daneke моя шаловливая!

Я присмотрелся, щуря глаза от яркого солнца. У одного из дальних причалов виднелся стройный летящий силуэт фессы — самого быстрого из кораблей, не использующих для своего движения магию.

— Как вы сказали? «Daneke»? А что это означает?

— Не слышал никогда? «Госпожа» по-нашему. Так в Антрее говорят.

— В Антрее? Это ваш порт приписки?

— Самый красивый город на свете! Только я в него не ходок, — помрачнело смуглое лицо.

— Что так?

— Да с Береговой Стражей тамошней не ладим, — пожал плечами моряк. — Даже к причалу не дадут подойти, сволочи...

— Чем провинились? Небось, мимо таможни грузы возили?

Он хохотнул:

— Знаешь, о чём спрашиваешь, да? Сам, наверное, грешен?

— Было дело. Правда, не поймали, а потом я больше и не пробовал. Решил, что надо остановиться.

— Молодец! — Хлопнули меня по плечу. — Уважаю! Может, всё-таки выпьешь?

— Нет, спасибо. Снаружи и так жарко, нечего внутри ещё один костёр разжигать.

— Ну, как знаешь... А я выпью! — И он сделал большой глоток.

— С вашего разрешения, я пойду: мне ещё надо на ночлег устроиться.

— Тут ничем помочь не могу, — развёл руками моряк. — Сам еле комнату нашёл. Но если что перевезти надо, быстро и надёжно, могу подсобить. Ищи в Пеньковом Квартале капитана Паллана! Запомнишь?

— Уже. Обращусь при первой же необходимости.

— Ну, бывай тогда!

Моряк снова углубился в изучение содержимого фляжки, а я пустился в обратный путь.

И что я скажу своим попутчикам? Простите, парни, но нам придётся остаться здесь и плавиться на жаре в ожидании ветра? Вряд ли они будут счастливы. Правда, перечить не станут: после казни неудавшегося убийцы моя репутация сильно изменилась. Проще говоря, я начал внушать... Да, внушать. Но вовсе не уважение. Страх. Фрэлл! Этого совсем не нужно было добиваться! Как теперь рассчитывать на взаимопонимание? Конечно, знать, что любой твой приказ выполнят, не задумываясь, отрадно: можно не бояться наивной самодеятельности в неподходящий момент. Но общаться с помощью приказов... Мерзко. Они же мне не слуги, не ученики, не подчинённые: какое я имею право стоять НАД ними? Особенно после того, как они сами избрали для себя нижнюю ступень...

Город спускался к морю, а я поднимался вверх, щуря глаза, не выдерживающие ослепительного сияния стен домов и изгородей в солнечных лучах. Почти все постройки в Вэлэссе были сложены из каменных блоков белого цвета с еле заметным желтоватым отливом. Если я правильно помню страницы из «Атласа Недр», это лимируд. Не редкая порода, но пользуется довольно большим спросом из-за чрезвычайной лёгкости в обработке и, как следствие, очень широко используется. Разумеется, там, где его можно добывать: в землях, далёких от разработанных месторождений, стоимость каждого блока вырастает в десятки раз. А здесь, похоже, камень идёт по бросовым ценам. Ценам... Опять деньги!

Все красоты опалённой солнцем Вэлессы не могли оторвать меня от размышлений о бедственном финансовом положении. Это что же, опять разбивать лагерь на природе? Спать под открытым небом? Бороться с муравьями, норовящими заползти в каждую складочку одежды? Не-е-е-е-ет! Не хочу! Надоело! Может мне надоесть романтика дальних странствий? Легко! Собственно, уже надоела. Я — человек... то есть, существо домашнее, больше всего на свете ценящее комфорт и уют мягкого кресла у убаюкивающе потрескивающих в камине поленьев, а если удастся разжиться бокалом вина и хрустящими хлебцами (правда, для этого нужно явиться на кухню и под страхом смерти заставить мьюри встать к плите), так и вовсе не жизнь получается, а сказка...

Размечтался, олух. Не сейчас. Тебе надо думать, как и где обустроить пребывание троих великовозрастных детишек и проследить, чтобы они не передрались друг с другом и с местным населением, пока ты будешь, как рыбацкая жена, смотреть в море, надеясь увидеть желанный парус... Ну вот, опять заклинило. Всё, сосредоточься, Джерон! Перед тобой поставлена знакомая задача. Ты уже решал такую в столице, помнишь? И решил блестяще! Так что мешает тебе снова проделать то же самое? Всего-то и надо, что раскинуть «паутинку». Вот возьму и...

Что-то коснулось моей ноги. Точнее, натолкнулось на неё, но поскольку разница в весе и размерах между мной и неожиданным препятствием была огромна, упал не я. Упало оно. То есть, она. Девочка.

Смугленькая, что неудивительно: при такой-то погоде. Чёрноволосая, с туго заплетёнными уложенными вокруг головы тоненькими косичками. При общей тёмной масти я ожидал и подходящего цвета глаз, но когда малышка подняла лицо, ахнул, увидев два удивительно светлых и ярких голубых озерца.

— Вы не ушиблись, юная госпожа?

Я нагнулся и помог девочке встать. Она отряхнула от белой пыли подол платья, явно перешитого из мужской рубахи, и застенчиво улыбнулась:

— Нет, не беспокойтесь обо мне, господин. Простите, что помешала вам.

— Помешала? Нисколько. Я ничем особенным и не был занят... Просто шёл по улице. Ты здесь живёшь?

— Да, господин. В соседнем квартале.

— Это уже совсем недалеко от городской стены?

Она кивнула, слегка покраснев: очевидно, стыдилась, что её дом находится в одной из самых бедных частей города. Я взглянул на хрупкие запястья и тонкие щиколотки, отметив, что девочку немного пошатывает. Может быть, больна? Нет, скорее перегрелась на солнце: с такими тёмным волосами немудрено заработать солнечный удар.

— Давай, я провожу тебя.

— Что вы, господин, не надо!

— Не бойся и не называй меня «господином». У тебя голова закружилась, верно? Поэтому ты и столкнулась со мной. И хотя никто из нас в столкновении не виноват, я считаю себя обязанным привести тебя домой. Чтобы ты не налетела на кого-нибудь менее отходчивого. Согласна?

Протягиваю девочке ладонь. Малышка робеет, но всё-таки вкладывает в неё свои пальчики. Горячая какая! Нет, ребёнку совершенно точно нужно домой, в тень, выпить немного холодной воды.

— Ну, показывай дорогу! И... как тебя зовут?

— Юлеми.

— Какое красивое имя!

* * *

— Юли, зачем ты вышла из дома?

Невысокий, поджарый, как гончая, юноша бросился к нам и стиснул узкие плечики девочки пальцами, казалось, состоящими из одних только косточек.

— Я... мне было грустно одной, — голубые глаза виновато смотрели под ноги, на утоптанную землю, из которой пробилась было на волю трава, но встретив небывалый зной, скорбно поникла, словно желала вернуться обратно.

— Я же просил тебя оставаться здесь, пока меня нет! Тебе могло стать плохо.

— Собственно говоря, и стало, — заметил я.

Юноша сухо опустил подбородок, обозначая поклон.

— Я благодарен господину за заботу о моей сестре, но мне нечем...

— Заплатить? Разве кто-то говорил о деньгах?

Обветренные губы дрогнули:

— Вы потратили своё время, провожая Юли домой, и вправе...

— Требовать за это платы. Верно. Но веришь или нет, больше всего я не люблю что-либо требовать... Зато хочу попросить.

— Попросить?

Глаза, такие же голубые, как и у сестры, только чуть потусклее, удивлённо расширились.

— Ну да. Вы ведь одни живёте в этом доме?

— Да, но... Я не стану его продавать!

— А как насчёт того, чтобы сдать комнаты постояльцам? Много заплатить не смогу, но они всё равно пустуют, так что ты ничего не потеряешь. Мебель обещаю не ломать!

— Я... Мы бедные люди: благородным господам не к лицу жить с нами под одной крышей, — твёрдо заявил юноша.

— Хорошо, если уж назначил меня «господином», позволь мне самому решать, что к лицу, а что нет. Четыре стены есть, крыша есть. Много ли ещё надо? Да и за девочкой присмотрим, если понадобится. Тебя, похоже, целыми днями в доме не бывает?

— Да, но...

— Почему ты не согласишься, Руми? — Дёрнула брата за рубаху малышка. — Он хороший.

— Ты совсем его не знаешь!

— Я же вижу, — просто ответила девочка, и юноша осёкся.

— Ладно. Можете жить здесь. Надолго?

— Нам нужно дождаться одного корабля, и сразу уедем.

— И много вас?

— Четверо. Не считая лошади...

Юноша по имени Румен молчал всю дорогу до места, где меня ждали мои спутники, и обратно. Сначала дулся и робел, не зная, о чём и как со мной можно разговаривать, а потом не решался открыть рот в присутствии четырёх взрослых мужчин. Как выяснилось, даже Хок без труда выходил ему старшим братом, потому что Руми едва-едва отпраздновал четырнадцатилетие и выглядел старше своих лет по довольно печальной причине. Из-за тяжёлой работы.

Родители Румена и Юлеми умерли несколько лет назад, оставив детям дом на городской окраине, старую лошадь и будущее, до которого, впрочем, ещё надо было дожить. Девочка в силу совсем юного возраста — восемь лет — и слабого здоровья (а кто будет большим и сильным, если плохо питается?) работать не могла, поэтому все труды по содержанию дома и семьи легли на плечи брата. Тёплые места в порту были давным-давно поделены и расписаны на поколения вперёд, так что Руми не оставалось ничего, кроме каменоломен. Конечно, пустить в карьер такого мальца никто бы не позволил, поэтому юноша только грузил вытесанные каменные блоки на подводу и доставлял к причалам, где опять-таки сам занимался и разгрузкой. Работа на воздухе, да ещё связанная с большими нагрузками на растущий организм, не замедлила сказаться: при всей сухости тела костяк у парня раздался вширь и обещал взрослому Румену хорошую стать. Если, конечно, подкармливать мышцы, а с этим дела обстояли неважно: зимой денег на еду хватало, но весной, когда стало невозможно пить городскую воду, Юли приболела. Брат строго-настрого запретил ей выходить из дома, выкраивал минутки, чтобы съездить к источнику, и потратил большую часть сбережений на походы к лекарям, которые только разводили руками. Девочка продолжала угасать, Руми был в полном отчаянии, а тут ещё и мы, как снег на голову... Впрочем, от нас пользы было больше.

Вот когда я порадовался, что мои приказания исполняются беспрекословно (ворчание Мэтта, вздохи Хока и терпеливое молчание Бэра в расчёт не принималось)! Единовластно было решено: оказать хозяину приютившего нас дома посильную помощь. То бишь, отрядить по меньшей мере двоих из нас с лошадью и телегой на перевозку лимируда. Много-немного, а прибавка к заработку будет. Разумеется, выбор пал на Хока и Бэра, потому что маг сразу и весьма категорично предупредил: таскать тяжести — не его призвание. Я, как командующий, тоже избавил себя от трудовых тягот, но совсем по другой причине, хоть и не менее эгоистичной: мне требовалось свободное время для книги. Да, той самой, которой меня снабдил в дорогу Ксо. А для ознакомления с её содержанием нужно было остаться одному и в относительном покое, чего невозможно добиться в присутствии трёх парней, только и ожидающих, что твоего очередного повеления. Но чтобы смягчить возможную обиду, я вызвался съездить за водой к источнику, снабжающему сейчас город. Руми отправился в качестве провожатого, а Мэтт, видимо, всё же чувствуя некоторую неловкость, вызвался помогать сам.

— Это здесь.

В холмах. В стороне от дороги, в одночасье превратившейся из заброшенной в проезжую. В глубине поляны, вытоптанной ногами и копытами. Отвесный склон, по которому в каменную чашу стекает струя воды.

— Она переполняется? — Спрашивает Мэтт, оценивая силу и скорость потока.

— Ни разу не видел, — сконфуженно признается Руми. — А должна?

— Не обязательно, — следует моя реплика. — Если в дне имеются трещины, их достаточно, чтобы вода успевала уйти, а не переливалась через край.

Брат Юлеми спрыгнул с телеги, подошёл к источнику, зачерпнул немного воды ладонью и с наслаждением выпил.

— Попробуйте! Сладкая, как мёд!

Маг сморщился.

— Без меня, пожалуйста.

— Брезгуешь?

— С детства не терплю сладкое, — он презрительно фыркнул, отворачиваясь и делая вид, что занят стаскиванием с телеги вороха кожаных мехов.

Я к сладостям отвращения никогда не испытывал и с готовностью склонился над нерукотворной чашей, опуская в воду пальцы правой руки.

Бр-р-р-р-р! Холодная. Будто с ледника течёт. Хотя, по нынешней жаре лучше не придумаешь. Я сделал глоток и... Выплюнул всё обратно. На траву. Да уж, мёд. Приторный настолько, что у меня свело зубы и челюсти разом, а в горле встал комок. Мэтт ехидно подытожил:

— Смотрю, и тебе местная водичка не по вкусу пришлась.

— Пожалуй. Хотя, если из городских колодцев вообще пить невозможно, придётся терпеть эту.

— Наверное, вы к такой холодной не привыкли, — поспешно предложил свою версию событий Руми. — Вы подождите, пока чуть согреется: потом и попробуете.

Я попробовал, но впечатление оказалось ещё хуже: сладость приобрела гнилостный привкус, живо напомнивший мне аромат подпорченного мяса. Что за напасть такая? Может, я заболел? Знаю, бывают такие болезни, во время которых самый лакомый кусочек проглотить невозможно, в лучшем случае он будет казаться пресным, как лепёшка, испечённая в Неделю Очищения, а в худшем... Нет, о плохом думать не буду. Правда, должны ещё присутствовать насморк и повышенная температура тела, а этих признаков недуга я у себя не нахожу. Списать всё на усталость и раздражение, вызванное непредвиденной задержкой на пути? Или объяснить вкус воды теми рудами и каменными породами, через которые она пробила себе дорогу на свободу?

Ты как думаешь, драгоценная?

«Думаю, ты прав в обоих случаях...» — лениво высказала своё мнение Мантия.

Точно?

«Не вижу противоречий... Плохое настроение способно испортить удовольствие не только от пищи и воды, но и от других земных услад, а неся в себе пылинки разных веществ вода вольно или невольно вбирает в себя их качества... Всё правильно...»

То есть, возникли обе причины?

«Вполне возможно...»

Но почему другие люди пьют эту воду без малейшего затруднения и находят очень приятной на вкус?

«Ты сам ответил на свой вопрос...»

Как это?

«Другие «люди»... Несмотря на полное внешнее соответствии, ты человеком не являешься и являться не можешь... А если вспомнишь, что твоя оболочка вмещает по меньшей мере двух, а если считать и меня, то целых трёх разных существ, удивляться несколько отличным от людских норм реакциям странно, не находишь?..»

Пусть это будет правдой, но...

«Это и есть правда...» — перебивает Мантия.

Она меня не радует.

«А где ты видел, чтобы она хоть кого-то хоть когда-то радовала?..» — Хмыкает моя подружка. — «Погоди, ты ещё с Зодчим Истины лицом к лицу не встречался: вот уж кто одним своим присутствием может вызвать потоки горючих слёз!..»

Зодчий Истины? Это что за зверь?

«В самом общем случае это человек, впрочем, встречаются и представители других рас... Просто люди наиболее восприимчивы не только к внешним магическим полям, но и к полям чувств, пронизывающим пространство там, где есть хоть одна живая душа...»

Имеешь в виду что-то вроде моей «паутинки»?

«Да, крайне похожая вещица... Такие ниточки протягиваются от каждого существа, начиная с момента его зарождения, и остаются очень долгое время после смерти...»

Потому что, как и всякая нить, имеют два конца?

«Конечно... И второй конец нити, как правило, привязывается к другому человеку, а то и предмету или месту... Ты можешь почувствовать их, когда выпустишь в параллель свои... Попробуешь?..»

Прямо сейчас?

«Самое подходящее время!..»

Да, ты права, драгоценная.

Мы выехали на опушку леса, и Руми придержал лошадь, гордо поворачиваясь к нам с козел:

— Красивый город, правда?

Нарядно-белый пояс городских стен с пряжками-воротами. Сбегающие по холмам вниз-вверх, вниз-вверх, узкие улочки. Выцветшая черепица блеклых крыш под ярко-синим пологом неба, такого тёмного прямо над головами, что кажется: стоит немного напрячь зрение, и разглядишь звёзды. Силуэты кораблей, замерших у причалов и редкие точки лодок в лазури моря, окутанного вуалью дымки, как невеста. И раскалённый солнцем воздух, звенящий не хуже клинка.

— Правда, — кивнул я.

Мэтт ничего не сказал, но и в его молчании чувствовалось если не восхищение, то признание красоты приморского города.

«А теперь взгляни на него изнутри...» — мягкий совет.

Конечно. Сейчас.

Я прикрыл глаза, и сознание, выступив из тени на свет, расплавилось и потекло вниз по улицам крохотными ручейками, с той лишь разницей, что не огибало препятствия, а проходило сквозь них.

Душа Вэлэссы тоже изнывала от жары и молила богов о ниспослании дождя на начинающую иссыхать землю, но мольба эта была терпеливой и смиренной, как еженедельное пение жриц перед алтарём, не имеющее целью немедленное исполнение просимого, а только удостоверяющее небесных жителей в непреходящем уважении жителями земными. Размеренное, сонное дыхание повсюду, от торговых рядов до окраин: и вдох длится целую вечность, и выдох невыносимо длинен и тяжек, так тяжек, что его окончания и хочется дождаться поскорее, и поневоле тревожишься, что вслед за ним не последует больше ничего. Вязкая дремота тел и душ, утомлённых зноем, безразличная и унылая...

Одна из ниточек «паутинки» запуталась между моими спутниками, и я вздрогнул, наткнувшись на их поля, так разителен был контраст с объединённым полем Вэлэссы.

И Мэтт, и Руми дышали и чувствовали совсем в другом ритме: не менее жарко, но живо, бодро, даже жадно, делали вдох, не дожидаясь окончания выдоха, а не раздумывали, стоит ли ещё напрягать лёгкие. Ни тени сна. Хотя... Я позволил ещё одной ниточке обвиться вокруг Румена. Неужели показалось? Нет, мне пока рано упрекать себя в рассеянности, свойственной старикам: глубоко-глубоко, но зёрнышки дремоты прятались и там. Крохотные, едва заметные, слабенькие, как тлеющие угольки. Но если снабдить их подходящей пищей, они непременно взовьются вверх пламенем. Как любопытно... Наверное, эта «сонливость» свойственна всем местным жителям. Особенность природы. Качество крови. Да, похоже, так и есть.

* * *

— А сам не хочешь камни потаскать? — Поинтересовался Бэр, но сделал это только, чтобы «выдержать лицо», а не намереваясь препираться по-настоящему.

— Представь себе, нет, — ответил я. — Да и от работы на природе кроме пользы вы ничего не получите.

— На природе? — Простонал Хок. — Это не природа, а самая настоящая кузня! Дышать невозможно!

— Ну, пока у тебя хватает сил и дышать, и возмущаться, значит, не всё так страшно.

— Ага, вы-то оба будете дремать в тенёчке!

— Положим, дремать нам некогда: надо прибраться в доме, разобрать оставшиеся припасы и распределить их на как можно большее количество дней.

— Зачем? Мы же отправляемся на заработки, — сдвинул брови лучник. — Будут деньги.

— Они пойдут на оплату жилья.

— Ну не всё же!

— Будете отлынивать от работы, всё. До самой мелкой монетки.

— Сам бы попробовал... — пробормотал под нос Хок, а Бэр привёл последний и самый весомый, как ему казалось, довод:

— Мне пальцы напрягать нельзя: я потом тетиву чувствовать не буду.

Я усмехнулся:

— Это верно. Для обычного лука пальцы должны быть понежнее. А вот для «радуги»...

Брюнет возбуждённо раздул ноздри тонкого носа:

— У тебя есть «радуга»?!

— При себе, конечно же, нет. Но могу достать.

— Настоящую? Эльфийскую?

— Самую, что ни на есть.

— Обещаешь?

— Если не будешь лениться.

По азарту, разгоревшемуся в глазах Бэра, и тупой бы понял: лениться не будет. Скорее надорвётся, но не упустит возможность обзавестись знаменитым эльфийским луком, прозванным «радугой» за свой изгиб и многоцветные рога.

— Что же мы стоим? Пора за работу!

— Не так быстро, — я попробовал приостудить мною же порождённый порыв.

— Что ещё?

— Несколько указаний.

Оба парня, и Хок, и Бэр устало вздохнули, но изобразили на лицах внимание.

— Первое. Не перетруждаться и не гнаться за Руми: у него сноровка не чета вашей. Пусть вдвоём наберёте меньше, чем он один, и то прок. Второе. С местными не задираться: не хватало нам ещё оказаться в тюрьме за драку или оскорбление традиций. Вести себя спокойно и вежливо, понятно?

— Да! Можно идти?

— Минуту погодя. Третье. Не приставать к женщинам.

Лучник хлопнул ресницами:

— Какие женщины в каменоломнях?

— При желании, а также острой необходимости женщину можно найти и в пустыне.

— А ты что, искал?

— И нашёл, как ни странно. Или она меня нашла...

...Ветер прогнал мимо спутанные кольца пустынной лозы, одарив странницу свитой песчинок, коготками прошелестевших по выщербленным плитам Эс-Лахар, Последнего Пути — дороги к обители тихой госпожи Шет.

Я хотел поправить полосу ткани, закрывавшую лицо от острых поцелуев песка, но жжение, вновь проснувшееся на сгибе левой руки, заставило забыть обо всём. Как отчаянно хочется почесать... Не могу терпеть. Больше не могу.

Собираюсь потереть зудящее место, но прежде, чем пальцы до него добираются, они встречаются с плетью. Фрэлл! Вся рука уже покрыта рубцами, и страшно подумать, сколько времени и дорогих мазей мне понадобится, чтобы их вылечить.

— Не смей! — Перекрикивая стонущий ветер, приказывает Вэш. — А то опять в кровь раздерёшь!

— Что на одной руке кровь, что на другой — невелика разница!

— Я же не сильно!

Она делает вид, что сожалеет.

Обиженно кричу в ответ:

— Это тебе так кажется!

Йисини пожимает плечами: мол, для такого неженки, как я, и лёгкий шлепок подобен смертельному удару.

Да, по части привычек к тяготам и невзгодам кочевой жизни мне не сравниться с Огнеокой Вашади, и, честно говоря, до сих пор не понимаю, что заставило её последовать за мной вглубь пустыни. Уж не желание же оплатить долг! Хоть моё нелепое появление на пороге постоялого двора и отвлекло внимание нападавших на женщину воинов, позволив йисини оторваться от стены и перевести глухую оборону в яростную контратаку, это всё же не стоило дальнейшего риска, который сопровождал нас на всем пути от Аль-Майды до Джангара. Нас... А ведь я должен был идти один. Точнее, меня вытолкали за дверь и строго-настрого велели не возвращаться, пока не выполню того, что мне доверено. Не воплощу волю Шан-Мерга.

Верно говорят: век живи, век учись, а всё равно помрёшь дураком. Хоть я и провёл в песчаных просторах Южного Шема уже почти два года, а так и не удосужился узнать, что означает принятие последнего вздоха умирающего. Вроде, как стать душеприказчиком, но есть одно маленькое неудобство, могущее оказаться большим. Пока в тебе живёт этот самый вздох, он пузырится в твоей крови, как забродившее вино, время от времени прорываясь наружу. Сначала на коже появляется красноватое пятно, потом оно вспухает и рвётся язвочками, вызывающими совершенно невыносимый зуд. А если чешется шея... Ох, лучше не вспоминать. Хорошо, что Вэш вовремя вернулась и, недолго думая, отправила меня в забытье посредством удара по затылку, а то я был близок к тому, чтобы собственными руками разодрать себе горло. С того дня йисини смотрела за мной во все глаза и при первой же попытке почесаться принимала меры. В своём стиле, конечно, поэтому живого места на мне оставалось всё меньше и меньше.

Но была надежда (и она подтверждалась размерами последнего зудящего пятнышка), что конец моим мучениям близок. Я оплатил уже столько долгов Шан-Мерга, что сбился со счета. Некоторые из них стоили пары монет, другие потребовали напряжения и духа, и тела. Одного из «кредиторов», к примеру, мне пришлось убить, потому что он не поверил в прощение и кинулся на меня с саблей. А я в тот день так устал, что думал только о постели, и когда между ней и мной встал какой-то упрямец, тело ответило без участия разума: шаг в сторону, лёгкое сожаление и купец, напоровшийся на клык прямого газгарского кинжала. Помню, телохранители так и остались стоять вдоль стен в почтительном молчании, ибо тот, кто несёт в себе последний вздох, неприкасаем, пока не исполнит свой долг до конца. Умные люди на Юге никогда не обнажат оружие и не прибегнут к яду или помощи убийц, пытаясь избежать участия в воле умершего, ибо нет ничего хуже, чем осквернить своё посмертие сим недостойным поступком...

— Это последнее святилище в Джангаре! — Снова соперничая в громкости голоса с ветром, крикнула Вэш. — Если и в нём нет того, что ты ищешь...

— Я продолжу поиски, только и всего. Тебе не надо идти за мной.

— Знаю! Но один ты не сможешь дойти!

Я промолчал, признавая её правоту. Не смогу. Увы. Хотя полтора месяца странствий по пустыне добавили крепости телу, они же тлетворно действовали на дух. Я терял уверенность. Медленно, по капле, но терял. Особенно сейчас, когда оставалось войти в последнюю дверь. Где же она? Где? Неужели мне до конца своих дней придётся бродить в чужих землях? И остановиться нельзя, потому что сутки промедления разжигают внутри огонь, пожирающий тело. Если цель выбрана неверно, кошмар повторится снова. Как я устал...

Вэш толкнула створку низкой двери (а в Южном Шеме двери традиционно открываются вовнутрь, чтобы иметь возможность выйти, если снаружи намело песка), и мы, сгибаясь в непреднамеренном наклоне, ступили в храм богини смерти.

Ни единого окошка. Весь свет — от расставленных на алтаре масляных ламп. Порыв ветра, ворвавшийся вместе с нами, всколыхнул лепестки огоньков, разметав по сводам святилища причудливые тени.

Ни подношений, ни дорогого убранства: зачем смерти золото и прочие блага? Из всей роскоши только статуя богини — женщины без возраста, терпеливо ожидающей, когда земной путь всех живущих окончится у её ног. Спокойное, отрешённое лицо, печальная бледность кожи которого передана костяными пластинками. Слегка опущенный подбородок. Ладони, сложенные на груди и спрятанные в складках длинных рукавов. Она стояла здесь задолго до моего рождения и будет стоять после моей смерти, неизменная и уютная, как уютен дом, из которого уходят, чтобы потом всю жизнь искать обратную дорогу.

Но я никого не вижу, если не считать саму Шет. Неужели, путь был проделан зря? Нет, пламя ламп снова вздрагивает, и от дальней стены отделяется сгусток мрака, по мере приближения к нам обретающий человеческий облик.

Женщина в строгом чёрном покрывале, закрывающем фигуру от макушки до пят. Видно только лицо, сморщенное, как сушёный плод, покрытое ритуальными узорами, подобающими жрице. Когда-то они были ярко-алыми, теперь стали похожи на ржавчину, пылью задержавшуюся в складках кожи. Безмятежность и терпение ничуть не меньшие, чем у богини — вот, что читается в чертах и взгляде той, что идёт навстречу.

Десять шагов. Девять. Они медленны и чинны, как удары сердца. Восемь. Семь...

И в тишине храма шёпот, сорвавшийся с морщинистых губ, звучит громом:

— Мой... мальчик?

Какой ещё мальчик? Она меня знает? Невозможно! Но шаги ускоряются, и сухая прохладная ладонь ложится на мою щёку.

— Шану... Ты всё-таки пришёл проститься со мной.

Лицо старухи светлеет, наполняясь радостью.

— Я ждала так долго, что перестала верить... А ты не забыл своего обещания. Ты всегда был хорошим мальчиком, Шану.

Тихий, лёгкий, как пушинка вздох, и худое тело начинает оседать. Я подхватываю его, бережно опуская на каменные плиты пола. Тёмный взгляд уже ничего не видит, но губы ещё двигаются.

— Пожелай мне доброй дороги, мой мальчик...

Наклоняюсь, приникая губами ко лбу, иссечённому прожитыми годами.

— Доброй дороги... мама. Я жду тебя.

И она уходит, счастливо улыбаясь, потому что в конце пути окажется не одна.

Слезинки падают и пропадают в черноте покрывала, ставшего погребальным нарядом. Слышу за спиной удивлённый голос Вэш:

— Так значит, это правда.

— Что?

Встаю и подхожу к йисини, украдкой вытирая уголки глаз.

— Его матерью была жрица Шет.

— Разве жрицы рожают?

— Очень редко. Если испросят дозволение богов. Но они платят за дерзкое желание слишком большую цену: хоронят своих детей.

Я обернулся и ещё раз взглянул на обмякшее тело у алтаря.

Наверное, она была смелой, нет, отчаянной женщиной, если решилась познать радость материнства, зная о неминуемой расплате. Интересно, была ли моя мать хоть чуточку похожа на эту жрицу? Желала ли она моего рождения так же страстно? Платила своей жизнью во имя любви или по иной причине? Вряд ли когда-нибудь узнаю.

Фрэлл! Почему жжение всё не унимается? Ведь это была последняя из волей Шан-Мерга! Или...

Вашади смотрит на меня рубинами своих глаз, пристально и непонятно.

Должно быть, на самом деле её волосы белы, как снег, а кожа бледна, как у всех красноглазых, но йисини прячет свою необычность за красками и притираниями. Зачем? Она была бы прекрасна и в первозданном виде.

Последнюю мысль я рассеянно доверяю словам, и Вэш улыбается уголкам губ:

— Ты так думаешь? Тогда всё будет легче, чем мечталось.

— Легче? Ты о чём?

— Я нравлюсь тебе?

Пальцы йисини ложатся на мои плечи, разбирая складки мекиля и стягивая его вниз.

— Нравлюсь?

Горячие губы касаются моей обнажившейся груди, потом сгиба руки, и зуд в ней начинает угасать, зато в другом месте...

— Что ты делаешь?!

— Я хочу быть с Шану, пока это возможно.

— Пока возможно?

— Его последний вздох всё ещё в тебе, и я заберу его. Но я жадная и вздоха мне будет мало...

Губы спускаются всё ниже, и каждое их прикосновение, кажется, прожигает дыру в моей плоти.

— Я... это неправильно...

— Не бойся, тебе будет хорошо.

— Я не боюсь, я... М-м-м-м-м...

Ворох одежды под ногами. Руки Вашади, умелые, сильные и нежные. Шёлк гладкой кожи, обжигающе-ласковый. Терпкий и тяжёлый аромат распущенных кос. Сознание, взрывающееся мириадами звёзд, ни одна из которых не может затмить две, кроваво-красные и пронзительные — звёзды глаз Вэш, знающие, что им нужно, и терпеливо дожидающиеся момента, когда стон покинет мои губы, чтобы быть пойманным другими губами. Пойманным и растворённым в теле вместе с искоркой новой жизни...

Ты знала, чем грозит мне поступок Шан-Мерга?

«Знала...» — равнодушное признание.

До самого последнего... волеизъявления?

«Скажем, я догадывалась...»

И могла этого не допустить?

«Могла...»

Так почему же...

«Потому что помимо воли людской и божьей есть ещё воля мира, который, если ему что-то втемяшится, хоть совершеннейшая ерунда, возьмёт тебя за шкирку и сунет носом в блюдечко с молоком... Ты, конечно, больше расплещешь, чем вылакаешь, но и нескольких капель иногда довольно, чтобы получить нужный урок...»

Урок, значит... И в чём же он состоял? Что-то я никак не могу понять.

«Всё ты понял, не хитри... Только задвинул полученные знания подальше, потому что пугался их и стыдился той формы, в которой они были преподнесены...» — снисходительная улыбка.

Да уж, стыдился. Как ты вообще допустила, чтобы...

«Любопытно, что тебя смущает больше: тогдашняя неопытность или то, что инициатива принадлежала женщине?..»

Не знаю. Возможно, и то, и другое. Это было... несколько неожиданно.

«Для тебя... А она ни в чём не сомневалась с того самого момента, как увидела тебя...»

И старуха — тоже. Они почувствовали присутствие духа Шан-Мерга, да?

«Разумеется...»

Но как ему удалось задержаться во мне?

«А где же ещё храниться, как не в пустом сосуде?..»

Ну, это уж слишком! Хочешь меня оскорбить?

«Хочу внушить немного гордости... В те дни я была безгласной и бесправной...»

Неужели?

«Не перебивай! Да, именно такой, хоть ты и не веришь... Да, я могла ограждать тебя от внешней угрозы, если речь шла о магии, но...»

Ты нарочно позволила мне принять последний вздох?

«На самом деле, я даже хотела, чтобы ты его принял...»

Почему?

«Так ты мог на маленький шаг приблизиться к пониманию того, что иная смерть не заканчивает цепочку событий, а начинает её... И в том нет совершенно никакой магии...»

И правда. Начинает. Вашади добилась того, чего желала. Сколько сейчас лет её ребёнку? Около восьми? Столько же, сколько Юлеми. Интересно, на кого он похож?

«Не на тебя, это точно...» — тихий смешок.

На мать?

«Отчасти... Белые волосы и красные глаза у людей появляются очень редко...»

Значит, он похож на отца.

«Как предначертано и осуществлено...»

И всё же, с твоей стороны было жестоко оставлять меня один на один с...

«Истомившейся женщиной? А кто утверждает, что вы были одни?..»

Ты... подглядывала?!

«Конечно, нет: смотрела во все глаза!..» — невидимый рот явно растягивается до ушей в довольной ухмылке.

Ты...

— Это у тебя щёки на солнце обгорели или к ним кровь прилила? — Осведомился Бэр, участливо приподняв брови.

— Вы ещё здесь? А ну, марш на работу!

* * *

Выпроводив гогочущих сорванцов (Румен участие в общем веселье не принимал, видимо, ещё мало интересуясь постельными утехами в силу возраста и горы других забот, а вот брюнет и рыжик вовсю заливались смехом, представляя, что могло происходить в той самой пустыне, где я нашёл женщину... хотя не думаю, что их фантазии хватило на все подробности), я отправился к ближайшему колодцу за водой. Раз уж не могу пить «сладкую», надо попробовать порченую. А то придётся переходить на ром, как знакомый мне капитан.

Внешний осмотр показал только наличие мутной взвеси, в течение получаса оседающей на дно сосуда белесым осадком. Но вода прозрачной не становилась, напротив, приобретала заметный зеленоватый оттенок. Как будто в ней плавали мельчайшие частички тины. Впрочем, тиной она отдавала и на вкус, а ещё казалась слегка подсоленной. Похоже, и в самом деле, тот пласт пород, в котором находятся водяные линзы, соприкоснулся с морем. Но не так уж противно пить эту воду. Непривычно? Да. Но не смертельно: я спросил Юлеми, и та подтвердила, что домашний скот поят из прежних колодцев, и животные чувствуют себя вполне хорошо. Да и для хозяйственных целей пользуются городской водой.

— Почему же люди рвутся пить именно ту, сладкую?

Девочка удивлённо расширила глаза:

— Так она же вкуснее!

Логично. Зачем глотать через силу невесть что, если перед тобой разложены изысканные яства? Жаль только, что мне творения местного повара не нравятся...

Мэтт попробовал зеленоватую воду и кивнул:

— Пить можно.

— Что ж, тогда оставим всё, что набрали, для Юли. Согласен?

Молчаливое пожатие плечами.

— Кстати, о девочке. Как у тебя обстоит с лекарским делом?

— То есть? — Тёмные глаза мага чуть сузились.

— Ты можешь определить, чем она больна?

Белобрысая голова устало качнулась:

— Да какая болезнь, о чём ты? Жрать у них дома нечего, отсюда и все недуги. Ей молока надо парного, фруктов, мяса жареного с кровью... Восемь лет, а выглядит совсем крохой.

— Считаешь, в этом всё дело?

— А в чём?

Я не ответил, думая над словами Мэтта и поглядывая на ребёнка, торопливо глотающего из чашки привезённую воду.

Действительно, крайне тщедушная. Наверняка, голодает, а в таком возрасте вынужденный голод может свести в могилу и совершенно здорового человека. Ну, ничего, парни немного подзаработают, да и лето почти у порога: подкормится, маленькая. Других способов помочь всё равно не вижу...

Оставив мага и девочку дома отдыхать после праведных трудов по наведению относительного порядка (размели пыль по углам, да выкинули истлевшие тряпки), я повесил на плечо сумку и объявил, что удаляюсь на природу с целью приобщиться к мудрости предков. Жадный взгляд Мэтта свидетельствовал, что белобрысый тоже не прочь взглянуть, какие чудеса прячутся за обложкой покусавшей его книжки, но возражений не последовало: кому, как не магу понимать, что личные записи неприкосновенны.

Свернув по берегу вправо от портовых построек, я потратил битых три четверти часа, но нашёл ложбинку, из которой недавно ушло солнце, и расположился на не успевших сильно нагреться, но и не промозгло сырых камнях, которые из-за близости моря каждую ночь наверняка покрывались потом росы.

Несмотря на ранний час, воздух уже казался похожим на горячий сироп. В тени береговых холмов ещё можно было дышать, но представляю, как тяжело будет парням в каменоломне. Там ведь ещё и пыли целые тучи... Надеюсь, меня не слишком сильно возненавидят. Хотя, Бэр после моего опрометчивого обещания снабдить его эльфийским луком, будет стараться за двоих. И придётся держать слово. Что ж, пойду на поклон к Кэлу или Кайе: уж они-то знают, где взять «радугу». Лучше, конечно, было бы сделать на заказ... Ладно, потом подумаю, а сейчас займусь делом.

Я достал из сумки книгу и открыл на первой странице.

«Три Стороны Зеркала» — представилась она мне, подмигивая кривой припиской, сделанной, судя по всему, отнюдь не автором: «А нужна ли тебе Третья Сторона, если ты и с двумя первыми не справился?»

Хм. Выглядит, как предупреждение. Но если Ксо уверен, что мне нужно прочитать книгу, прочитаю. Я ведь не обещал вникать в прочитанное? Не обещал. Только пробегусь глазами и...

Но «пробежаться» не получилось: чтение захватило меня целиком и полностью. И не в последнюю очередь этому способствовала раскинувшаяся передо мной изумрудно-зелёная гладь застывшего моря.

* * *

«Взгляни на зеркало, мой друг. Что ты видишь? Нет, не так! Я же просил посмотреть НА, а не В! Неужели трудно понять разницу? Трудно? Тогда послушай, в чём она состоит, и не спеши перебивать, пока не дослушаешь до конца.

Что есть зеркало? Предмет, позволяющий тебе увидеть, кто ты есть. Не разглядеть цвет волос и форму носа: это ты можешь узнать и без помощи зеркала, но отражающий всего тебя целиком, со всем внешним и внутренним, тем, о чём ты даже не подозреваешь. Но я говорю не о полированной пластине, которую красотки вешают на стену, чтобы любоваться собой. Я говорю о зеркале глаз. Только во взгляде, обращённом в твою сторону, ты можешь увидеть себя без прикрас.

Но не следует целиком доверяться чужому мнению на свой счёт. Что делает зеркало? Оно поглощает исходящий от тебя свет и отправляет его обратно, однако даже на самой гладкой поверхности обязательно найдётся хоть крохотный, да изъян, и искажения неминуемы. И только от мастерства и мудрости смотрящего зависит, станут ли лёгкие тени, вплетающиеся в отражение, грозовыми тучами, или же рассеются подобно утреннему туману.

У настоящего зеркала — зеркала жизни всегда три стороны, и первая из них — место и значение, которое ты имеешь в пространстве. Когда ты появился на свет, Пряди сплелись между собой, порождая узор, похожего на который не существовало и не будет существовать более... Вторая сторона — твоё влияние на земли и души, в которых ты оставляешь свой след, ибо нельзя пройти по лугу, не приминая траву, и невозможно узнавать мир и населяющих его существ, не испытывая и не вызывая в ответ каких-либо чувств. Именно вторую сторону показывают взгляды, устремлённые на тебя. Но твоё понимание их значения образует третью сторону, самую опасную. Ведь так легко ошибиться, приняв свет в чужих глазах за отражение собственного света...

Есть то, каким тебя видят. Есть то, что видишь ты. И есть то, что есть, независимое и не скованное границами. И чтобы стать самим собой, нужно слить Три Стороны воедино, сохраняя качество каждой. Это не только кажется трудным: это очень трудно. Но оно того стоит, потому что, обретя целостность, нарушенную при рождении, когда Нити Гобелена приняли новый узор, ты узнаешь истинную цену себе и своим желаниям, а без того невозможно остаться невредимым в ожесточённой войне с Правами и Обязанностями.

Их тоже трое, замечаешь? Права, данные нам, но вовсе не в дар, а всего лишь с отсрочкой платежа. Обязанности, постепенно выступающие из тени на свет и связывающие нас с миром невидимыми, но крепкими цепями. И веления наших сердец, противоречащие и той, и другой стороне. Как примирить их друг с другом? Как сделать исполнение обязанностей менее болезненным, а пользование правами — радостным? Как научиться искренне желать, защищать и служить? Одинакового для всех пути из этого лабиринта не существует. Ищи и найдёшь. Только помни, что путь и ты — единое целое, не терпящее разделения. И делая шаг в сторону, ты разбиваешь прежде всего себя.

Даже в искусстве поединка есть три свои стороны. Можно отражать удары противника, самому становясь его зеркальным повторением. Можно, заглянув глубже, узнавать мысли сражающейся против вас стороны и предугадывать каждый её шаг, идти чуть впереди... Но высшей ступени мастерства достигает тот, кто, пропустив через себя душу своего врага и познав его сокровенные чаяния, не отвечает ударом на удар и не опережает атаку, а вынуждает противника действовать так, как сам того желает. Тот, кто способен сам стать Третьей Стороной...»

* * *

Время перевалило за полдень, и я с сожалением закрыл книгу. Пора возвращаться. Хотя бы для того, чтобы утихомирить урчащий желудок, не желающий насыщаться словесной мудростью. Но идти обратно тем же путём... Сварюсь живьём. Нет, лучше поднимусь в холмы и в тени рощиц дойду до городских стен.

Не я один выбирал эту дорогу: тропа была широкой и хорошо утоптанной, даже вытоптанной. По крайней мере, трава, имевшая глупость прорасти там, где с удовольствием ходят люди, наверняка, не раз пожалела о своём поступке, потому что желтела и сохла не столько от зноя, сколько от шагов прохожих.

Ажур древесных крон, вовсю зазеленевших и благодаря этому способных на отбрасывание довольно сносной тени, играл со зрением плохие шутки: в чехарде тёмных и светлых пятен не всегда можно было увидеть неровности лесной подстилки, и я вынужденно замедлил темп ходьбы. Впрочем, возможно именно неторопливость и спасла мне жизнь, поскольку стрела вонзилась в землю в трёх шагах передо мной, а не ближе, говоря о намерениях стрелка примерно следующее: предлагаю остановиться и поговорить.

Я оценил угол наклона, под которым глашатай переговоров встретился с землёй. Стреляли не сверху, и то радость: не надо задирать голову, пытаясь разглядеть, кто прячется в листве. Правда, стрелок вряд ли выдаст себя, если только не решит сменить место засады. Ну, на этот случай у меня всегда есть «паутинка», способная безошибочно указать, сколько живых душ находится вокруг да около.

Густая тень неохотно отпустила коренастую фигуру, облачённую в буро-зелёное тряпье. То есть, одет человек был вполне привычно, но поверх куртки болталась накидка с живописно изодранными краями. И как ему не жарко? Ни за что не стал бы таскать на себе лишний отрез ткани. Впрочем, Егеря привычны и к холоду, и к жаре, а в том, что вышедший мне навстречу мужчина был Егерем, я не сомневался.

Подразделение Тайной Стражи, состоящее из воинов, умеющих только одно: выполнять приказы. Любые. Связанные с решением проблем силовыми методами, как правило. Очень верное разделение, кстати, потому что умение отдавать правильные приказы и умение с точностью им следовать редко соседствуют в пределах одного и того же существа. За примером даже не нужно далеко ходить — достаточно посмотреть в зеркало. Фрэлл! Кажется, я основательно заблудился, но не в трёх соснах, а в Трёх Сторонах...

Примерно сорок лет, широкоскулое лицо, тяжесть нижней части которого скрадывается аккуратно постриженной бородой, а складка губ прячется под густыми усами. Тёмно-русые волосы блеснули рыжиной, когда капюшон накидки был снят. Говорят, что растительность на лице заводит тот, кто не находит свои черты достаточно мужественными... Ерунда. Егеря, работающие «в поле», сплошь и рядом бородачи, потому что зимой лицо не так мёрзнет, а летом щетина помогает защититься от всяческого гнуса, норовящего впиться в кожу. Точно так же густые брови не дают капелькам пота попадать со лба в глаза, хотя в целом впечатление о заросших волосами людях создаётся, скажем прямо, пугающее. Впрочем, Егерей стоит бояться. Если за душой есть грешки.

— Кто ты и что делаешь в этих местах? — Спросили меня.

Сильный голос, но излишне бесстрастный, словно его обладатель встревожен настолько, что старается убедить окружающих и, прежде всего, себя самого в отсутствии повода для беспокойства. Ни тебе любопытства, ни скуки, жаждущей рассеяния: а ведь вряд ли у этого мужчины много развлечений во время несения службы. Гораздо более любопытно, что ОН здесь делает, а не я. Уж не отряд ли это Егерей, занятый охраной месторождения «Слёз Вечности»?

Впрочем, надо поддержать беседу:

— Дожидаюсь установления погоды, пригодной для мореплавания. Такой ответ вас устроит?

Лёгкий кивок:

— Он ничем не хуже прочих. Только неполный. Я жду полного ответа.

Спокойствие не сменило основного тона, обогатившись лишь еле уловимым оттенком сожаления. Скорее всего, Егерь сейчас думает: «Угораздило же нарваться на любителя пошутить... И что мне теперь с ним делать? Сразу прикончить или чуть погодя?» Уверен, отпущение меня восвояси в планы мужчины не входило: в этом случае он просто дал бы мне пройти мимо, не выдавая своего присутствия. Значит, есть приказ задерживать прохожих. Цель? Опрос для выявления новых нелестных определений для царящей жары? Сомневаюсь.

— Вам нужно знать моё имя?

— И род занятий. Хотя он и так очевиден.

— Что вы говорите?

— Хватит прикидываться дурачком! Если я в течение трёх вдохов не получу внятные сведения... Догадываешься, что тебя ожидает?

Ещё бы. Тут и умным не надо слыть. Выложить всю историю? Боюсь, в такую чушь никто не поверит. Егерь ждёт либо очень простого и безобидного ответа, либо... А это идея.

Драгоценная, ты помнишь форму и рисунок медальона, который пытался мне всучить Рогар?

«Да... До мельчайшей чёрточки...»

Мой серебряный друг может его повторить?

«Ты задумал... Только будь осторожен!..»

Как всегда, драгоценная.

Правая ладонь привычно онемела.

— Надеюсь, ваш стрелок не сглупит?

— Пока не последует приказ.

Думаешь, что успокоил меня? Как же! Знаю я, как быстро и незаметно ты можешь подать нужный знак, и предупреждаю только из намерения насторожить, поскольку настороженный человек, как это ни странно, реагирует на происходящие события с некоторой задержкой. Уместнее быть спокойными и немного расслабленным: вот тогда сумеете отразить атаку, потому что рябь приближения угрозы лучше всего заметна на застывшей воде.

Поднимаю правую руку и медленно разжимаю пальцы. Не знаю, что именно видит мой противник-собеседник, но его веки вздрагивают, выдавая удивление и разочарование. Последнее вызвано, полагаю, только тем, что меня теперь уже нельзя ни убивать, ни отпускать просто так, а надлежит поставить в известность относительно причины задержания, выслушать мои соображения по этому поводу и только потом, в зависимости от ситуации, решать: устраивать кровопролитие или нет.

Кто-то недоволен придворными церемониями? Воинский устав куда тягостнее! Хотя и в нём есть свои неоспоримые преимущества. Например, подчинение старшим по званию.

* * *

Капитан Хигил, как я и предполагал, являлся командиром отряда Егерей, выделенного для охраны территории, на которой находили tyekk’iry — брызги Силы из Колодца Западного Предела. Сухо и коротко ознакомив меня со своим назначением, бородач умолк, ожидая ответной любезности, и я растерянно поднял брови:

— Вы что-то желаете узнать?

— Не смею настаивать, но... Я не был уполномочен встретить в этих местах Мастера. Ваша цель...

— Я исполняю личное поручение Ректора Академии. Этого вам достаточно?

— Да, милорд, разумеется.

Мой ответ нисколько его не удовлетворил, но упорствовать в дальнейших расспросах капитан не мог, потому что формально находился на гораздо более низкой ступени иерархии, нежели я.

С какой стороны ни погляди, поступок был совершён опрометчивый: кто его знает, как должны вести себя настоящие Мастера? Передо мной маячил только один образец для подражания — Рогар, но почему-то смутно думалось: не все его коллеги столь же просты в обращении и шутливы. Наверное, по большей части они заносчивы и высокомерны, потому что имеют право на подобное поведение, заслужив его своими деяниями, ведь даже очень благородные и справедливые люди, получая в руки власть, практически ничем не ограниченную, меняются в худшую сторону. Хотя действуют, несомненно, из лучших побуждений, стремясь облагодетельствовать тех, кто по их мнению нуждается в помощи и защите. Знаю, сам набил на этом не одну шишку, порываясь творить добро, особенно, когда о нем никто не просил... Ладно, выберусь как-нибудь. Не убили сразу, и то хорошо. Правда, при теперешнем раскладе лишить меня жизни стало значительно труднее, нежели прежде.

— Это поручение не имеет отношения к вам и вашим задачам. Можете считать меня простым прохожим.

— Но моё мнение ничего не изменит, не так ли, милорд? — С лёгкой горечью в голосе заметил капитан.

Не верит. И не будет верить, как бы я не старался убедить его в своей непричастности к местным неурядицам. Сто против одного, думает: меня прислали для надзора за Егерями. Ох... Кажется, я взвалил на себя лишний груз. Стало быть, должен нести.

Я скрестил руки на груди, стараясь выглядеть одновременно доброжелательно и строго. Рогару подобная мина на лице удаётся без малейшего труда, а о результатах моих потуг придётся догадываться только по реакции собеседника. По зеркалу его глаз.

— Почему вы покинули вверенный вам пост?

Ну вот, совсем другое дело! Даже усы выглядят расслабленно. За что ненавижу воинские обычаи, так именно за это! Как только появляется вышестоящий офицер, принятие решений по всем вопросам радостно и быстро переваливается на него. Да, он не будет сам следить за чистотой нужников и сытностью еды на полевой кухне, а поручит кому-нибудь, но всё равно останется в ответе. Старшим. Фрэлл! Капитан ужаснулся бы, узнав, насколько я далёк от того места, которое он мне отвёл в своём воображении.

— Я получил донесение от полевого агента в Вэлэссе и прибыл на встречу с ним.

— И? Встреча состоялась?

— Не так, как мы рассчитывали. Агент умер, не успев ничего сообщить.

— Когда это произошло?

— Сегодня на рассвете.

— Почему же вы встали лагерем, а не вернулись обратно?

Капитан сделал паузу, явно подбирая слова, чтобы точнее выразить свои опасения.

— Дело в том, что некоторое время назад он заболел.

— Чем?

— Этого мы не знаем. Но болезнь, несомненно, явилась причиной смерти, и если она будет распространяться, а последние донесения указывают, что сходными недомоганиями страдают и другие жители Вэлэссы.

Я нахмурился.

— Думаете, мор?

— Мы не знаем.

— Но, возможно, скоро будем знать! — Заявила женщина, откинувшая полог палатки и подошедшая к нам.

Высокая, худощавая, с уверенными, жёстко фиксирующимися движениями: видимо, занимается тем, что требует точности и твёрдости в исполнении. Загорелая кожа отливает желтизной, черты лица резковаты, нос слишком длинен и вкупе с иссиня-чёрными волосами напоминает о вороне. И глаза такие же, как у птицы: круглые и внимательные. Одежда не слишком уже молодой, но далёкой и от увядания дамы ничем не отличается от костюмов её спутников: те же штаны со шнуровкой, рубашка, довольно плотно облегающая тело, с высокими манжетами, короткие сапоги, чулком сидящие на ноге. Накрыть всё это сверху маскировочной накидкой, и получится ещё один Егерь. Впрочем, она и так к ним принадлежит. Но какие задачи выполняет? Не сражается же в первых рядах.

— С кем имею честь говорить?

— Это Нэния, наш лекарь.

— Мне не доводилось раньше видеть Мастера так близко, — с непосредственностью ребёнка заявила брюнетка. — Но я всегда думала, что добиться столь выского титула в таком... молодом возрасте невозможно.

— И это говорит человек, который только и делает, что спасает жизни? Уж вы-то должны знать, госпожа, что для сердца, в котором пылает огонь, нет ничего невозможного!

Женщина опустила ресницы, потом снова взглянула на меня. С интересом, который вовсе не воодушевил капитана: Хигил проследил её взгляд и с трудом удержался от восклицания, полагаю, в мой адрес и совершенно нелестного. Вроде того, что нечего отбивать чужих подружек.

Ну, я тоже хорош: парней предупреждал, а сам не ведаю, что творю. Но в чём моя вина, если вежливое и искреннее уважение принимается собеседницами едва ли не за признание в безоговорочной симпатии? Конечно, женщинам такая мысль всячески льстит: неважно, насколько невзрачен тот, кто тебе кланяется, значение имеет сам поклон.

— И всё же... — Она сделала вид, что пропустила комплимент мимо ушей, но губы предательски дрогнули, стараясь справиться с торжествующей улыбкой: наверное, иного отношения к себе лекарка, слегка испорченная повышенным вниманием окружающих её мужчин, и не ожидала. — Трудно представить, какие заслуги помогли вам получить титул Мастера.

Я с трудом удержал вздох в груди.

Вот теперь ситуация осложнилась почти убийственно. И дело не в проницательности, свойственной всему женскому роду, угадывающему истину по несуществующим признакам... Не люблю, когда на мне отрабатывают очарование. Наверное, по той простой причине, что женщины, которых я знал с первых дней своей жизни, добились моего восхищения совершенно противоположным образом: не тратя на меня времени и сил, разве только, чтобы выразить презрение. Болезненный опыт детства и юности не прошёл даром: в любом словесном поединке между мужчиной и женщиной я вижу игру, имеющую одну-единственную, прямую и ясную цель (благо возможностей для наблюдения и анализа у меня было предостаточно). Но знание правил и умение играть — ещё не повод потакать чужому самолюбию. Своему, кстати, тоже.

— Поверьте, госпожа, даром мне не досталось ничего.

В моих словах не было ни тени лжи, и Нэния это почувствовала:

— Простите... Кажется, я была излишне настойчивой?

— Вы вели себя весьма достойно и в полном соответствии со своим положением, — спешу успокоить лекарку, которая хоть и не может безоговорочно поверить в моё «мастерство», но не хочет неуместной дерзостью принести неприятности своим сослуживцам, поскольку оскорбление Мастера способно повлечь за собой всё, что угодно. Со стороны самого Мастера, конечно же, и со стороны иных официальных лиц.

Она кивает, словно принося и одновременно принимая извинения, а я продолжаю:

— Если взаимные приветствия закончены, хотелось бы ознакомиться с причиной вашего нахождения здесь. Это возможно?

— Разумеется! Прошу вас... Мастер.

Лекарка широким жестом пригласила меня первым ступить под полог палатки, что я и сделал, надеясь избавить глаза от яркости солнечного дня. Наивный! Внутри было светло, как днём. И даже светлее.

* * *

Впрочем, масляные лампы, на корпусах которых были закреплены кусочки зеркал, отражающие и направляющие свет в нужное место, добавляли тепла к уже имеющемуся, а потому тяжёлый вздох всё-таки вырвался наружу, и Нэния понимающе ухмыльнулась:

— Да, здесь немного жарковато... Хотите воды? Ребята совсем недавно ходил к источнику, и она не успела нагреться.

— Нет, спасибо. Чем больше пьёшь на жаре, тем больше хочется... Предпочитаю справляться со зноем другими способами.

— И как, получается?

— Представьте себе. Если какое-то время потерпеть и не вливать в себя лишнюю жидкость, можно довольно долго обходиться без питья. Да и потом для восстановления потребуется совсем немного влаги.

— А я не могу отказать себе в удовольствии.

Она поднесла кувшин к губам и сделала глоток, слишком большой, чтобы удержать во рту: струйки воды скользнули с уголков губ на подбородок, пробежались по длинной шее и исчезли за расстёгнутым воротом рубашки. При известной доле воображения можно было представить, как они прокладывают себе дорогу между небольшими, но упругими полушариями, по межрёберной ложбинке, плоскому мускулистому животу... М-да. Не о том я думаю, совсем не о том. А мысли отражаются во взгляде и становятся достоянием остального мира. В частности, лекарки, довольно поглядывающей на меня поверх кувшина.

Не знаю, какой реакции она ожидает, но с удовольствием досматриваю спектакль до конца, который знаменуется лёгким (разумеется, неслучайным) покачиванием посудины и горстью воды, выплеснувшейся на грудь женщины и прижавшей мгновенно вымокшую ткань к телу. Угу. Небольшие: каждая с лихвой поместится в ладонь. Даже в её ладонь, стянутую тесной перчаткой.

— Надеюсь, госпоже стало прохладнее?

— Чуть-чуть. Но здесь столько огней...

Улыбаюсь в ответ на её игривую улыбку:

— Если вам не хватает мужского внимания, так и скажите: обещаю, что не стану уважать вас меньше, чем сейчас. Но право, некоторые вещи уместнее в спальне, а не на службе.

— Пожалуй, вы всё-таки заслуживаете своего титула, — задумчиво признает Нэния, подходит к сооружению, установленному посреди палатки, и сдёргивает покрывало.

На деревянных щитах стола, обитых «рыбьей кожей», в окружении слегка повядших, но безупречно зелёных кустиков полуденника[31] покоится обнажённое тело.

Мужчина средних лет, хорошо сложенный, при жизни, видимо, уделявший большое внимание развитию своей мускулатуры. Волосы светлые, почти прозрачные, из-за чего кажется, что вместо причёски на голове примостилась медуза. Черты лица слегка оплывшие, но это может объясняться и вздутием тканей на жаре. Хотя...

— Как давно наступила смерть?

— Около десяти часов назад, — последовал чёткий ответ: лекарка, наконец-то, сбросила маску куртизанки и вернулась к своему истинному призванию.

— Странно.

— Что именно вам кажется странным?

— Полагаю, внешний вид с тех пор не претерпел изменений?

— Совершенно верно.

— И... я не чувствую запаха гниения.

— О да, запах отсутствует. Впрочем, нередки случаи, когда...

— Разве здесь абсолютно сухо? — Вспомнил я страницы подсунутых Ксарроном книг. — Ваше присутствие. Вода, которую вы пьёте. Дыхание других. Нет, разложение должно было бы начаться.

Нэния пожала плечами, наклоняясь над трупом и беря со стола скальпель:

— Проверим?

— Извольте.

Она коротко и чуть удивлённо взглянула на меня. Почему это? Я должен был поступить как-то иначе? Может быть, сбежать на условно-свежий воздух? А, понял: вскрытие мёртвых тел, судя по всему, не входило в перечень любимых зрелищ остальных Егерей, и лекарка занималась своей работой одна. Бедняжка... Как же ей, наверное, печально и скучно находиться один на один с покойником, который, конечно, слушает внимательно и уважительно, но ничего не сумеет сказать в ответ... А может, и сумеет. Если знать, как спрашивать.

— Плохо, когда смерть наступает изнутри, — заметила Нэния, примериваясь к грудной клетке мертвеца.

— Согласен: если бы у бедняги был размозжён череп, нам с вами не нужно был бы гадать, какие причины заставили его покинуть сей суетный мир.

Лекарка хмыкнула, сделала первый разрез, раздвинула кожу и подкожные ткани.

— Вы сведущи в строение человеческого тела, Мастер?

— Возможно, менее чем вы, но кое-какое представление имею.

— Взгляните. Вас ничего не удивляет?

Я обогнул стол и занял место напротив Нэнии, в свою очередь, склоняясь над трупом.

Фрэлл! Я не так уж много видел в своей жизни распоротых животов, но запомнил их цветовую гамму: желтовато-красные тона, и никак уж не бледно-зелёные.

— Этому есть объяснение?

— Возможно, но я пока его не знаю, — качнула головой лекарка и принялась за исследование внутренних органов.

Кишечник, желудок, печень и прочая порадовали нас всеми оттенками молодой зелени, изредка переходя к голубому. Попытка извлечь мочу успехом не увенчалась. Точнее, Нэния получила в своё распоряжение комок слизи, но его густота заставила и без того близко расположенные брови женщины сдвинуться ещё ближе. Лёгкие трупа своим цветом мало отличались от прочих уже явленных свету органов, разве что, выглядели слегка съёжившимися. Но самым занимательным был вовсе не странный цвет всего того, что пряталось под кожей. Больший интерес вызывал совсем другой факт: из разверстого тела не вытекло ни капли крови. Я спросил у лекарки, как такое возможно. Она хмуро сузила глаза и рассекла скальпелем самый большой сосуд из тех, по которым течёт животворящая жидкость, а в следующий момент мы недоумённо взглянули друг на друга.

Точно повторяя размеры и очертания русла, перед нами предстала полупрозрачная студенистая нить, сохранившая свою форму даже покинув пределы сосуда, в котором содержалась.

Первой своё удивление выразила женщина:

— Быть такого не может!

— Не может, но есть, — растерянно подтвердил я.

— Что всё это значит?

— Понятия не имею. Будем продолжать?

Нэния зло выдохнула и принялась за голову покойного.

Ничего приятного для взгляда в разрезании и сдвигании кожи с целью добраться до черепной кости не было, но отсутствие крови создавало впечатление, что перед нами на столе лежит кукла, а не человек, некогда бывший вполне живым.

Те же студенистые капельки и ниточки, совершенно не желающие течь, обнаружились и на поверхности, и внутри мозга, ничего не проясняя. Нэния устало собрала всю требуху и набила ею распоротое тело.

— Пусть копаются, если захотят... Я ничего не понимаю.

Она стащила с рук выпачканные слизью перчатки, швырнула их рядом с трупом и опустилась на стул, разминая уставшие пальцы.

— Первый раз вижу такое.

— Где-нибудь описывались подобные изменения?

— Насколько знаю, нет. Конечно, с течением времени тело меняет свои свойства, но... Во-первых, смерть наступила слишком недавно, чтобы внутренности успели изменить свой цвет, а во-вторых, они совсем не утратили своих качеств. Вы заметили, мышцы по-прежнему упруги?

Я подошёл сзади и положил ладони на плечи лекарки.

— Да, заметил. А вот кое-кому не помешало бы расслабиться... Не возражаете?

Я сделал пальцами несколько массирующих надавливаний.

— О... нет.

Женщина опустила подбородок на грудь, предоставляя в моё полное распоряжение сухие и твёрдые как камень мышцы.

Ритмичные движения — самый подходящий аккомпанемент для разговора, не требующего слов. Разговора с моей подружкой.

Мне не нравится этот труп.

«Если бы было наоборот, я бы начала тревожиться, а так всё в порядке...» — не преминула пошутить Мантия.

Не смешно. Всё происходящее очень серьёзно, не находишь?

«Если ты так решил, конечно, серьёзно... Хотя в любой, даже самой скучной вещи можно отыскать крупицу веселья...»

Что может быть весёлого в смерти?

«Например, возможность отдохнуть от земных трудов... Чем не повод для радости?..»

Неубедительно.

«Экий ты ворчливый сегодня...» — Фальшиво сокрушается подружка.

Что произошло с беднягой?

«Откуда я знаю?..»

Ты помнишь больше меня! В старых хрониках или ещё где не встречалось ничего похожего?

«Не стоило бы, наверное, торопиться с признанием, но... На ум не приходит ни единого случая...»

Жаль.

«Почему?..»

Если это болезнь, она может быть заразной. Верно?

«То, что приходит извне, менее опасно для тебя, чем рождённое внутри... Истинная боль идёт из глубин тела, а не снаружи...» — следует туманное пророчество.

Я волнуюсь не о себе.

«Я понимаю... Но не слишком ли ты спешишь? Возможно, всё это не представляет опасности... В любом случае, ты ещё не обладаешь всей полнотой сведений...»

Спасибо за напоминание, драгоценная!

Оставив Мантию дуться и вздыхать, обращаюсь с вопросом к лекарке:

— По словам капитана, агент заболел некоторое время назад. Он описывал симптомы?

— М-м-м-м-м... Слабость. Вялость. Ослабление зрения и других чувств. Но всё это проявилось относительно недавно, — промурлыкала Нэния, нежась под прикосновениями моих пальцев.

— И удивительным образом совпало с установлением жары, в которую нередки все перечисленные явления... Что же заставило его отправить донесение?

— Он сообщал, что помимо ослабления реакций временами перестаёт чувствовать своё тело: тепло или холод, боль от порезов, прочие повреждения. Теряет контроль.

Перестаёт чувствовать... Занятно. Давай-ка взглянем на Кружева.

Мантия с готовностью спустила меня на второй Уровень Зрения, а точную настройку помогло сделать находящееся в непосредственном контакте с моим руками тело Нэнии, испещрённое алыми и белоснежно-золотыми узорами. Но когда я перевёл взгляд на покойника...

Фрэлл! Хотел бы я знать, что ЭТО такое.

Кружево Крови никуда не делось: присутствовало, родное, только ручейки остановили свой бег, превратившись в густой кисель, не только оставшийся в сосудах, но и пропитавший собой все ткани, через которые проходит на своём пути кровь, поэтому рисунок казался мутным и смазанным. Кружево Разума тоже выглядело расплывчатым, но совсем по другой причине. Потому что стало двойным. По первому, природному, вились ниточки наносного, повторяя его ход, но не в абсолютной точности, что и позволяло заметить присутствие лишней структуры.

Откуда оно взялось? Сформировалось само? Слишком чудесно, чтобы быть правдой. Магия? Кроме слабого фона лекарки, без сомнения, практикующей чародейские приёмы, в палатке нет ничего волшебного. Каким же образом...

— Спасибо, — Нэния потянулась и встала, неохотно убирая плечи из-под моих ладоней. — Надо завершить начатое, а то как-то нехорошо оставлять парня в непотребном виде.

Лекарка сдвинула края разреза, наскоро прихватив их через край суровой ниткой, и, во избежание нарушения достигнутой целостности, черпнула немного Силы из болтающейся на поясе «шкатулки», чтобы запечатать шов...

Икоту я подавил ещё до выхода наружу, только почувствовав удары её кулачков в груди, но от сдавленного визга Нитей свело зубы. А мгновением позже мои барабанные перепонки оказались на грани разрыва, потому что Нэния истошно закричала. Впрочем, кто бы не закричал на её месте? Даже привычный ко многому человек вряд ли сохранил бы спокойствие, когда только что разрезанный и вновь зашитый труп сел, ухватился за запястья не успевших отдёрнуться рук и что-то промычал в складки кожи, свисающей на лицо с распиленного черепа.

Правда, сего порыва хватило ненадолго, и покойник вновь рухнул на стол, потянув за собой лекарку, а я, к стыду своему, помедлил выручать испуганную женщину из лап восставшего мертвяка, потому что одновременно с началом движения последнего почувствовал ещё один всплеск очень похожей волошбы. Совсем рядом. В кувшине, из которого пила Нэния.

* * *

Трясущуюся в ознобе ужаса лекарку закутали в походное одеяло и увели в другую палатку, а капитан Хигил грозно взглянул на меня:

— Что произошло?

— Маленький сеанс практической магии. А точнее, одной из её наименее привлекательной разновидностей.

— Говорите яснее!

— Госпожа лекарь только что и весьма успешно провела поднятие мертвяка.

— Что?! Это невозможно! Нэния...

Взгляд капитана стал ещё глубже и суровее.

— Она не пострадала, если вас беспокоит её самочувствие. Или... А, вы удивляетесь, как она смогла сыграть роль некроманта, если не владеет магией на соответствующем уровне и в надлежащем объёме? Очень просто. Кто-то позаботился об удобстве. Конечно, не в расчёте на уважаемую госпожу Нэнию, а, скорее, на себя самого. Поставил, так сказать, опару, чтобы в нужный момент сразу испечь хлеб, а не смешивать муку с дрожжами.

— Что вы хотите этим сказать?

Я почесал взмокшую под воротником рубашки шею. Совсем неподходящая для лета одежда, надо обзавестись чем-то полегче.

— Пока могу сказать только одно: при жизни лежащий перед нами человек подвергся некоему воздействию, которое после смерти обеспечило возможность поднятия трупа малыми вливаниями Силы. Проще говоря, это заготовка, о которой мечтает любой некромант. И похоже, кто-то не удовольствовался мечтами, а претворил их в жизнь. Или в смерть. Как вам больше нравится?

— Ваши шутки... — Скривил губы Хигил.

— Я не шучу. Вы даже представить не можете, капитан, насколько я сейчас серьёзен. Если мои предположения верны, у нас с вами очень большая проблема. Целый город потенциальных клиентов труповода.

— Вы... уверены? — Кажется, мрачность моих мыслей всё же передалась Егерю.

— Ещё нет, но, скажем, я в полушаге от полной уверенности.

— Что следует предпринять? Установить оцепление? Я сейчас же сниму посты с...

— Ни в коем случае! — Мой окрик заставил капитана вздрогнуть. — Возможно, это только на руку злоумышленнику, отравившему Вэлэссу, ведь для поднятия мертвяков требуется Сила, а «Слёзы Вечности» подходят не хуже всего прочего.

— Значит...

— Не ослаблять охрану больше, чем она ослаблена сейчас. Для оцепления хватит и имеющихся сил.

— Позвольте не согласиться: моих людей недостаточно, чтобы...

— Нужна всего лишь «полоса отчуждения».

— Но кто её проведёт? В моём подчинении всего два мага, и оба заняты на охране «Слёз».

— Зато маг есть у меня. В городе.

— Но он может быть заражённым.

— Нет. Мы провели в Вэлэссе не более суток, а этого времени явно недостаточно, чтобы заболеть. К тому же... И я, и он не прикасались к тому, что вызвало болезнь.

— Вы знаете, в чём причина?

— Догадываюсь, — я посмотрел на кувшин, из которого при мне пила Нэния. — Откуда вы взяли эту воду?

— Доставили из источника неподалёку от города. А в чём проблема? Вода чистая и приятная на вкус, — он всмотрелся в моё лицо и побледнел. — Не хотите ли вы сказать, что...

— Именно. Отрава находится в воде.

— Нет...

— Думаю, не стоит переживать раньше времени, капитан: необходимо всесторонне изучить имеющиеся факты и только потом делать выводы. Вы согласны?

— Да... Мастер. Но если в считанные дни вымрет весь город...

— Не вымрет. Возможно, мы найдём способ спасти людей. А пока... Вы не могли бы отправить кого-то из своих подчинённых в каменоломни?

— С целью? — Заинтересованный взгляд.

— О, не поиска решения проблемы! Просто там находятся... мои ученики и кое-кто ещё, а я хотел бы знать, что с ним всё хорошо. Бэр, Хок и Румен — местный житель. Пусть они прибудут в лагерь, хорошо?

— Как пожелаете. А чем займётесь вы?

Я улыбнулся, стараясь, чтобы выражение моего лица не показалось обидным капитану, который умеет справляться с трудностями на поле боя, но в тонкостях сосуществования жизни и смерти вынужден уступить первенство другим.

— Сооружением заградительных порядков. Но сначала скажу несколько слов госпоже Нэнии.

Он рад был бы отказать мне в таком желании, потому что, несмотря на внешнюю суровость и сдержанность, питал к лекарке тёплые (а возможно, и очень горячие) чувства и заботился о её здравии как телесном, так и душевном. Но именно эта забота и заставляла сдаться, предоставляя право целительствовать тому, кто умеет это делать лучше Егеря.

Нэния лежала, накрывшись одеялом с головой, но плотно свалянная шерсть не скрывала мелкой дрожи, пробегавшей по телу женщины.

Я присел рядом и положил руку на плечо лекарки. Та дёрнулась, пытаясь избавиться от прикосновения, взметнула одеяло вверх, увидела меня и... Беззвучно заплакала. Пришлось помочь ей сесть и позволить выплакаться, прижимаясь к моей груди. Четверть часа для этого понадобилась или целый, не знаю. Но как бы меня не торопили другие дела, первое из них шмыгало носом здесь.

Конечно, нет ничего приятного в чужих слёзах, которыми пропитывается и твоя рубашка, и твоё сердце, но позволить кому-то плакать в одиночестве ещё хуже. В любом случае, передо мной женщине не надо было притворяться сильной: раз уж я видел и испуг, и его причину, нет смысла хранить на лице маску привычной ко всему и безразличной властительницы жизней.

Когда потоки слёз, казавшиеся неиссякаемыми, всё же подошли к своему пределу, Нэния, смущённо отвернувшись, вытерла мокрые глаза и щёки и сказала:

— Спасибо... Ещё раз.

— Вы так поблагодарили меня, госпожа, будто желаете, чтобы этот раз стал последним, — пошутил я, чем вызвал лёгкий румянец на смуглом лице.

— Но... я...

— Вы не привыкли принимать помощь, верно?

Она промолчала, но я знал, о чём говорю.

— Конечно, она не так приятна и желанна, как поклонение и почитание, но, поверьте, чуть более полезна. Нет ничего дурного в том, чтобы чувствовать себя сильной и опытной, только не нужно забывать: обязательно найдётся кто-то и сильнее, и опытнее, кто-то, рядом с кем будут видны ваши недостатки и недоделки, но это не повод замыкаться в себе, не пуская никого внутрь. Гораздо мудрее взглянуть на себя глазами этого человека и исправить ошибки. Если они есть, конечно.

— Есть. Наверняка, — грустно согласилась лекарка.

— И какие же?

— Я... ужасная трусиха.

— Позвольте! Почему вы так решили?

— Я испугалась этого... мертвяка.

— Зато вы не дрогнули, вскрывая тело.

— Это другое, — слабый взмах рукой. — Я... привыкла. Когда много раз видишь одно и то же, страх проходит.

— Только что вы произнесли очень мудрые слова, госпожа! Многочисленное повторение избавляет разум от приятия и неприятия, оставляя только необходимость. Просто вы никогда ранее не видели восставшего мертвеца, только и всего.

— Хотите сказать, в следующий раз...

— Испуг будет куда меньшим. Кроме того... Вы ведь пользуетесь магией?

— Немного.

— Но делаете это сами, без помощи чужих заклинаний?

— Да. Но какое отношение...

— Значит, вы должны чувствовать колебания, возникающие в Пространстве, когда творятся те или иные чары. Этакий лёгкий ветерок, да?

— Вроде того, — согласилась Нэния, всё ещё не понимая, к чему я клоню.

— Так вот, если вы умеете различать дыхание магической Реальности, что мешает вам быть готовой к тому или иному результату чародейства?

— То есть?

— Сращивая края шва, вы впрыснули в него порцию Силы, часть которой, не связанная вашей волошбой, привела в действие заклинание, заложенное в мертвеце. Но за некоторое время до того, как он шевельнулся, вы могли заметить изменение магических полей. Заметили?

— Д-да...

— Запомните эти ощущения и сохраните на будущее: вдруг, пригодятся? По крайней мере, вы будете заранее знать, что произойдёт. Нравится эта идея?

— Пожалуй, — Нэния совсем успокоилась. — Но почему он... поднялся?

— А вот выяснением причин этого мы с вами и займёмся. Точнее, вы займётесь изучением тела и произошедших с ним изменений, а я — всем остальным.

— Но... Вы ведь поможете мне? Если я не справлюсь? — В тёмных глазах мелькнула робость.

— Справитесь, непременно.

Я встал, но лекарка, словно боясь отпустить меня, следом соскользнула с кровати.

— Мне нужно идти, госпожа.

— Да, я понимаю...

Она помедлила, словно в нерешительности, и вдруг качнулась вперёд, касаясь губами моей щеки.

— Спасибо.

Тихий шёпот благодарности утонул в возмущённом вое:

— Нэния?

— Хигги, это не то, что ты думаешь! — Постаралась оправдаться женщина, но когда подобные слова помогали?

Капитан сверкнул взглядом и опустил полог палатки. Лекарка обречённо выдохнула:

— Ну вот, снова... Вечно он принимает одно за другое.

— Возможно, в этом есть и ваша вина, госпожа.

— Вы думаете?

— Почти уверен, — усмехнулся я и последовал за капитаном.

Хигил ждал меня, прислонившись к дереву и всем своим видом показывая, насколько я утратил капитанское уважение, если оное, разумеется, вообще возникало в моём отношении.

— Вы чем-то расстроены?

— Нет, — огрызнулся Хигил.

— Тогда к чему столь мрачный вид? Кстати, вы выполнили моё поручение? Отправили человека в каменоломни?

— Отправил.

— Замечательно! Значит, и мне не следует медлить.

Я прошёл мимо капитана и получил в спину горькое:

— Да уж... Медлить вы не любите. Сразу берёте быка за рога.

Я остановился, повернулся и с сожалением посмотрел на капитана:

— Как странно слышать в адрес женщины столь нелестное высказывание... Сравнивать достойную госпожу с быком? Как можно? Разве что, с тёлочкой. Да и брать её приятнее за совсем другие места.

Широкое лезвие ножа сверкнуло в дюйме от моего горла и снова спряталось в складках накидки.

— Ещё одно слово... — прошипел Хигил. — Только одно, и я не посмотрю, кто вы: кровь у Мастеров такая же, как и у всех остальных.

— Ой ли? Не заблуждайтесь, капитан. Под лунами этого мира случается много странного... Да вот, взгляните хоть на недавнего мертвеца: его кровь похожа на вашу?

— Он, как вы сами сказали, мертвец!

— И что это меняет? Он двигался и даже пытался говорить.

— А вы только и делаете, что болтаете без умолка!

На этот раз он не стал делать предупредительных замахов, просто и надёжно полоснув лезвием по моему горлу. То есть, решил полоснуть, но события стали развиваться несколько отлично от разработанного плана.

Рука капитана двигалась слева направо и снизу вверх, наискосок, из ножен до уровня моей скулы, и оружие удерживалось «обратным хватом». Я отшатнулся, позволяя клинку пройти мимо горла, но не дал Хигилу развернуть руку и провести похожее движение в обратном направлении, совершая со своей стороны, можно сказать, жуткую глупость: хватаясь за лезвие. Но поскольку моя ладонь к тому моменту превратилась в подобие латной перчатки, только куда более прочной и надёжной, хоть и порядком онемевшей, можно было творить, что угодно. Так я и поступил, потянув руку капитана вниз, заставляя вернуться назад, но под углом, плохо совместимым с хорошим самочувствием, а когда он догадался разжать пальцы и отпустить рукоять, его скуластое лицо находилось уже так близко, что грешно было бы упускать удобный момент. Я и не упустил, довольно и смачно двигая правым кулаком по капитанской челюсти...

Хигил ещё раз потрогал подбородок, удостоверяясь, что кости целы, а зубы находятся на своих местах.

— А неслабо вы меня приложили... Впредь будет наука: не задираться с Мастерами.

— Задираться вообще нехорошо, — поделился жизненным опытом я. — Ничего полезного из драк не выходит. Почти.

— Почти? — Хитро прищурился капитан, впрочем, тут же слегка скривясь от боли.

— Ну, в данном случае... Вряд ли вас можно было вразумить другим способом.

— Это верно, — согласился Хигил. — Все женщины виноваты: крутят нами, как пожелают...

— И будем крутить! — Заявила Нэния, неласковым швырком отправляя в капитана смоченную холодной водой тряпицу. — Раз уж вы сами думать не способны!

Мы переглянулись и вздохнули, причём в этом вздохе если и было уныние, то совершенно незаметное на фоне искреннего и охотного разрешения: крутите, драгоценные! Разве ж мы против?

* * *

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

«Кого или что сегодня?..» — Вкрадчивый интерес.

Дурость, которая называется жизнью!

«Чем же она провинилась перед тобой?..» — Наигранное удивление.

Всем!

«Так не бывает... Конкретизируй...»

Женщины, стоит только сказать им несколько красивых и искренних слов, мгновенно уверяются, что ты влюбился. Мужчины не желают прислушиваться к голосу разума, пока не получат по зубам. Разве не дурость?

«Всего лишь законы бытия...»

Кому нужно такое бытие?

«Тем, кто живёт, не иначе...»

То ли дело смерть: всё просто, понятно и подчиняется любому приказу!

«Вот в чём дело... Ты взволнован...» — Догадывается Мантия.

Ничуть.

«Взволнован... И судорожно ищешь соломинку смысла, схватившись за которую, можно переждать бурю сознания...»

Не умничай! Нет никакой бури.

«А что есть?..»

Болото, в котором я увяз.

«Неужели?..»

Сама посуди: внизу под холмами — целый город ходячих трупов. То есть, пока ещё не совсем трупов, но как только жители Вэлэссы перейдут в это состояние, их можно будет... Бр-р-р-р-р! Получится неплохая армия.

«Не спеши... Что ты видел? Ткани, подготовленные к впрыску Силы, не более... Чтобы заставить лишённое души тело двигаться нужным образом, потребуется что?..»

Подобие души.

«Верно... Но поскольку создать таковое невозможно, придётся обходиться подобием разума, подчиняющимся командам извне...»

Хочешь сказать, что на больших расстояниях от труповода его власть над мертвяками слабеет?

«Если не исчезает вовсе...»

И не следует опасаться покойников, пока рядом нет того, кто способен ими управлять?

«Это наблюдение выполняется не только для лишённых души, ты так не думаешь? Солдаты могут идти в бой и без полководца, но только слаженные и ведомые единичным или малой группой умов действия приносят победу...»

Если бы ещё этот ум можно было найти...

«Что-что? Не расслышала...»

Не обращай внимания. Просто ворчу.

«Уж это я поняла, не волнуйся...» — Ехидное замечание.

Хорошо, хоть кто-то меня понимает!

«Может быть, стоит вести себя проще? Тогда будут понимать многие...» — ненавязчивый совет.

Куда уж проще? Докатился до простоты битья чужих лиц. Стыдно.

«Положим, некоторые лица так и просят: ударь меня... Но именно за этот случай не переживай. Тебе нужно было утвердиться в своём праве, и ты это сделал...»

Праве? А в чём оно состоит? Я сильнее? Умнее? Опытнее? Нет, нет и нет. Так благодаря каким достоинствам я получил право приказывать офицеру, который и старше, и умелее меня?

«Возможно... Только не перечь сразу!.. Возможно, тебе отдали право управлять потому, что ты чувствуешь, как уравновесить потребность и необходимость...»

Не слишком ли сложно?

«Только на первый взгляд... Только с одной стороны зеркала...»

Поганка! Подглядывала?

«Вот ещё! Я, между прочим, имела возможность не только прочитать сие творение, но и указать его автору на недостатки... Каковой возможностью и воспользовалась, несмотря на все пререкания и обещания не разговаривать и не встречаться до конца жизни...»

И?

«Что?..»

Вы, действительно, прекратили разговаривать и встречаться?

Мантия расхохоталась.

«На сей счёт у людей есть чудная поговорка... О бранящихся...»

Так кто написал эту книгу?

«Неважно... Сейчас тебе нужно уяснить другое: почему и как...»

Почему случилось то, что случилось?

«И как следует действовать дальше... Поэтому послушай, в чём состоит разница между потребностью и необходимостью... Первая отражает стремление духа и тела к самому приятному и наиболее приемлемому результату, вторая же указывает не самый короткий и не самый лёгкий, но самый верный путь. Путь, идя по которому ты не истопчешь больше тропинок, чем это разумно делать...»

Твои слова насчёт топтания... Они мне не нравятся.

«Не хочу тебя пугать, но, любовь моя: часть людей там, у подножия холмов, обречена...»

Я понимаю. Но не могу принять. Пока не могу.

«Не думай о мёртвых, думай о живых... Думай о тех, которые ещё могут избавиться от отравы, проникшей в их тела...»

Яд растворён в воде источника, верно?

«Кто знает? Нужно взглянуть и на воду, и на кровь прежде, чем выносить суждения... А ещё ранее следует...»

Ограничить распространение болезни. Знаю. Именно этим и займусь.

Калитка в высокой каменной стене не запиралась ни ночью, ни днём, да и от кого укрываться сиротам? Я толкнул косо висящий щит из ссохшихся досок и в сопровождении скрипа и треска прошёл во двор.

Мэтт прятался от зноя в сенях, расположившись прямо на полу и вытянув в проход ноги, о которые я, конечно же, споткнулся. Подождав, пока мои ругательства утратят первоначальный пыл, маг сухо осведомился:

— Прогулка на воздухе была не слишком приятной?

— Как посмотреть. Хотя, ты и сам можешь сделать для себя вывод. Собирайся!

— Куда? — Уточнил белобрысый, совершенно разумно не пытаясь сдвинуться с места: вдруг я на солнце перегрелся и буду чудачить сверх обычного?

— Мы уходим из города.

— Не сейчас, — он зевнул, сгибая колени. — Надо дождаться парней.

— Они не вернутся сюда.

— Почему? — Мои глаза, наконец-то привыкшие к полумраку, отметили тревогу, появившуюся во взгляде Мэтта.

— Есть причина.

— Не хочешь говорить?

— Не могу: и так времени в обрез, а тебе ещё предстоит тяжёлая работа.

— Работа? — Светлые брови взлетели вверх. — В такую жару?

— И желательно завершить её до наступления сумерек. Поэтому, хватит упираться! Подъём!

— Пока не скажешь, в чём дело, и не подумаю.

Ну вот, нашёл повод для упрямства! Ну почему мягкое и терпеливое обращение всеми воспринимается, как проявление слабости и трусости, а хаму и наглецу никто не смеет перечить?

Я наклонился и сжал горло мага так сильно, как только было возможно, чтобы не допустить повреждения сосудов.

— Я скажу. Только с того момента, как ты узнаешь истинную причину моих действий, у тебя не останется возможности сказать «нет». Город умирает. И каждая минута твоего промедления, возможно, лишает ещё одного человека шанса выжить. Согласен взять на себя лишний десяток смертей? Пожалуйста! А во мне таких сил нет.

Пальцы разжались, но Мэтт сделал вдох только спустя четверть минуты.

— Ты не шутишь?

— Встать, я сказал! И бери только самое необходимое: едой, в случае чего, нас обеспечат.

— Кто?

— Следи за временем! — Посоветовал я, а сам загляну в комнату к Юлеми.

Девочка сидела у окна и рассеянно теребила худенькими пальчиками чахлые стебельки цветов.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Правда, хорошо! — Поспешно добавила она, видя на моём лице сомнение.

— Чем занимаешься?

— Я плету венок! — Гордо сообщила девочка.

— А цветы откуда?

— Мэтт принёс.

Хм. Не ожидал от высоко ставящего себя мага такой заботы в отношении малышки. Что ж, возможно, он не настолько чопорен и бесстрастен, насколько пытается внушить это всем остальным. Если так, стоит как можно быстрее объяснить белобрысому: не надо надевать маски там, где напротив, следует освободиться от лишнего груза.

— А хочешь, пойдём за город? На луг. Там много разных цветов, и можно будет сплести много венков.

— Для всех вас?

— Для всех нас.

— Ой, хочу, хочу! — Захлопали маленькие ладошки. — А как же Руми?

— Твой брат тоже будет там.

— Правда? Он не любит собирать цветы, — нахмурилась девочка.

— Мы придумаем ему другое занятие, — пообещал я. — Тебе нужно что-нибудь взять с собой? Возможно, придётся заночевать за городскими стенами.

— Да? — Она забавно сосредоточилась, вспоминая, какими «сокровищами» обладает. — Я возьму Пигалицу.

— А кто это?

— Моя кукла!

Мне торжественно продемонстрировали облезлое соломенное существо и даже позволили подержаться за полуоторванную лапку.

— Должно быть, это принцесса? — Предположил я, памятуя о пристрастии всех детей женского пола играть в венценосных особ.

— Она — королева! — Наставительно поправила Юли.

— Конечно, королева! Как я сразу не догадался?

— Это всё потому, что у неё нет мантии.

— И только? Тогда, все, у кого есть мантия — короли?

— Конечно! Разве бывает иначе? — Растерянно округлились голубые глазёнки.

«Слушай, что говорит неотягощенная грехом излишнего опыта юность... В самом деле, разве бывает иначе?..» — Ухмыльнулась моя подружка.

Не мешай хоть сейчас!

«Удаляюсь, Ваше Величество, со всей возможной поспешностью...»

Тьфу. Вечно сбивает с шага! На чём прервался разговор? Ах, да:

— Если будешь вести себя хорошо, я сделаю для твоей королевы мантию.

— Настоящую?

— Какая получится... Думаю, ей точно понравится. Но для этого мне нужны нитки.

— Ты будешь шить? — Девочка удивилась, словно никогда не видела иглу в руках мужчины.

— Нет, малышка, я буду вязать.

— Вяза-а-ать?

— Да. Делать что-то вроде кружев. Такие узоры, через которые можно смотреть на свет.

— Знаю, что тебе нужно! — Она радостно кивнула, сползла со стула и поковыляла в угол комнаты, позвав за собой: — Помоги, а то мне не открыть.

Крышка, действительно, была тяжёлой и совершенно неподъёмной для такого тщедушного создания, как Юлеми. Но когда откинулась, повиснув на медных петлях... В прохладной пасти сундука оказался настоящий клад.

Тонкое полотно рубашек и платьев, белоснежное, мягкое, чуть выношенное, но всё ещё прекрасное. Вышитые цветным шёлком узорчатые платки. Ленты для волос, украшенные пусть деревянными, но искусно раскрашенными бусинами. Кисея подвенечного убора. А на самом дне... Тёмно-золотые пряди. Коса. Длинная и густая.

— Это подойдёт?

Я провёл пальцами по гладким нитям.

— Да, вполне. Я могу её взять?

— Конечно!

— И ты не обидишься?

— Почему мне нужно обидеться? — Подняла на меня взгляд Юли.

— Хм... Но этот сундук и его содержимое... Похоже на твоё приданое.

Девочка обрадованно кивнула:

— Да, это моё. От мамы осталось. Только мне ещё нужно расти долго-долго... Руми сердится, когда я прошу открыть сундук, но мы ведь ему не скажем?

— Не скажем.

Можно подумать, парень сам не поймёт, увидев сестрину куклу в обновке.

* * *

— И что тебе потребно? — Хмуро скрести руки на груди Мэтт.

— Сущая малость. Я желаю увидеть в твоём исполнении «полосу отчуждения».

— Что?!

— Не сумеешь?

По лицу мага скользнули тени разных чувств — от детской обиды до праведного негодования, но он всё же справился с собой и честно буркнул:

— Не пробовал ни разу.

— Но теорию-то знаешь?

— Угу, — хорошо, хоть неуверенность в голосе относится исключительно к практической стороне вопроса, а не к вдолбленным знаниям.

— Так в чём же дело?

— Ты представляешь себе, что требуешь?

Мэтт решил воззвать к моей совести, и совершенно напрасно: там, где можно переложить основную работу на чужие плечи, я никогда не засучу рукава сам:

— Очень хорошо.

— И какой периметр нужно отчуждать?

— Всего ничего. Город.

— Весь?!

На мага было жалко смотреть: мало того, что задача, поставленная перед ним, изначально не была простой, уточнение условий превращало её в практически невыполнимую. По его скромному мнению. Но мне, когда вожжа попадает под хвост, мнения и прочие преграды не интересны. Я попросту не обращаю на них внимания.

— А какая разница?

— Но... Это же... Слишком большое...

— Расстояние? И только? Сделаешь поправку и установишь побольше вешек.

— Чего?

Судя по нехорошо остановившемуся взгляду, Мэтт и я изучали принципиально разные подходы к воплощению заклинаний.

— Ну-ка, изложи очерёдность шагов, — велел я и закинул голову назад, заглядывая в лицо Юлеми, сидящей на моих плечах: — Тебе не слишком жарко?

— Нет, что вы!

— И не скучно?

— Не-а, — качнулись тоненькие косички.

— Врёт, конечно, — вздыхаю и советую магу: — Чем быстрее вспомнишь, тем лучше. А то мы все перегреемся.

— Кто, похоже, уже... — тихо бормочет Мэтт.

— Что-что? Не слышу! Так с чего нужно начинать?

— Отметить на всём протяжении заданной для отчуждения территории две линии, отстоящие друг от друга на равное расстояние, и принять их за границы «полосы». Потом...

— Постой. На всём протяжении? Собираешься обойти город пешком?

— Твоя же идея! — Огрызнулся белобрысый.

— Моя. Но воплощение, если доверить его тебе, будет совершенно бездарным.

— Не нравится, сам делай!

— Я бы с удовольствием, но чего не могу, того не могу. Зато учить — моё любимое занятие!

— То же мне, учитель нашёлся...

— Значит так, господин маг: вы сейчас же прекратите тратить время и силы на глупые обиды и выслушаете всё, что я соблаговолю сказать, а потом исполните. В точности, самозабвенно и радостно.

— Но...

— Не нужно проводить никаких осязаемых линий: воспользуйся другими ориентирами.

— Какими же? — Съехидничал Мэтт, уверенный, что лучше меня знаком со свойствами пространства.

Что ж, видно, необходимо прочитать лекцию. Кратенькую. О природе вокруг нас и о её природе.

«Полоса отчуждения» — самый простой способ поставить преграду на пути живого существа, а для мёртвой материи самостоятельное движение и вовсе не характерно, потому не-живые предметы в расчёт создателями этого заклинания не принимались. Оно и правильно: зачем тратить лишние усилия? «Обходиться малым, достигая великого» — вот девиз настоящего мастера-чародея. Я таковым не являюсь, но слова древнего кудесника полагаю весьма разумными и по мере возможности стараюсь им следовать.

Смещая Слои можно перемещаться в Пространстве, но только если сам уже находишься в смещённом Слое. Существующее же независимо от тебя смещение — невидимую границу между «здесь» и «там» никто живой не сможет пересечь. Не по причине «невозможности», а в силу того, что это займёт слишком много времени. Целую жизнь. Да, именно столько, потому что придётся путешествовать по натянутой тетиве Пространства, а поскольку приятнее и разумнее делать это целиком, а не по частям разорванного тела, нужно двигаться крошечными шажками, давая составляющей тебя материи возможность изменить свойства сообразно меняющемуся вокруг миру. Реально? Да. Но лишь для очень терпеливых и хладнокровных существ. Кроме того, к чему приводит растягивание Нитей? Правильно, помимо всего прочего — к увеличению их размеров. Поэтому, двигаясь по Смещению, будьте готовы пройти втрое больший маршрут, чем рассчитывали.

Но кажется, Мэтт плохо представляет себе причуды Пространства...

— Не нужно городить огород из чар, всё необходимое у тебя уже есть.

— Да неужели?

Продолжаем шутить? Напрасно.

— Если собираешься тянуть Силу из линий Источников, можешь сразу отправляться на переэкзаменовку.

— Это почему же?

— Запасов, находящихся поблизости, недостаточно для формирования полноценной «полосы» твоими методами.

— Значит, признаешь, что это невозможно? — Торжествующий огонь в тёмных глазах.

— Не-а. Возможно, и более чем.

— Но откуда же взять...

— Силу? Выжать из пространства вокруг.

— Как это?

Растерянность потеснилась, уступая местечко любопытству.

— В каждой крохотной частичке этого мира заключена Сила, нужно только уметь ей воспользоваться.

— Извлечь?

Воистину, прилежание — опасная добродетель!

— Воспользоваться, не отнимая у истинного владельца — в этом весь смысл. Вот ты, когда у тебя что-то забирают, ты этому радуешься?

Мэтт не ответил просто потому, что не успел: Юлеми, обрадованная тем, что наконец-то поняла одну из фраз разговора взрослых, воскликнула:

— Конечно, нет!

— Умница, малышка! Учись у ребёнка: она и то знает, что брать чужое — нехорошо.

— Ну и как можно... воспользоваться, не отнимая?

— Очень просто. Представь себе... Ты же можешь проследить внешние поля, окружающие нас?

— Могу, и что с того? — Недовольно нахмурился маг.

— На что они похожи?

— Э... На облака.

— Допустим. Они стоят на месте?

Мэтт немного подумал, потому неуверенно сказал:

— Вроде бы, нет.

— Верно. Они движутся или вызывают движение своего окружения. Но заметь: движутся не хаотично. Если присмотреться, можно заметить, что поля перемещаются или перемещают в определённом направлении. Как только ты определишь это направление, попробуй провести в своё воображении линию. Потом ещё одну и ещё. В конце концов у тебя получится целая сеть, пронизывающая окружающий мир. Сеть, сплетённая из Нитей, но не магических, а природных. Нитей Пространства. Мир вокруг нас — слои ткани, плотно прилегающие друг к другу. Но в пределах каждого слоя можно выделить ниточку и... скажем, потянуть за неё. Что тогда произойдёт с остальным полотном?

— Оно... соберётся складками? — Робкое предположение малолетнего ученика. Правильное, между прочим.

— Именно. И каждая складка будет плотнее, чем первоначальное, разглаженное полотно. Будет насыщена Силой, которой можно совершенно спокойно воспользоваться для заложения новых складок. И так далее... Принцип понятен?

— Да, но...

— Что-то ещё?

— Это же... — Маг потрясённо качнул головой. — Это же позволяет...

— Тратить Силу без ограничений? О нет, не спеши. Складки нужно закреплять, чтобы не распались, а для этого придётся потратить предыдущий запас, потом следующий... В идеале ты получишь смещённый слой, силовые линии которого заключены в кольцо с замком, ключ от которого в твоих руках. И всё. Так что, не мечтай о получении могущества таким способом!

Мэтт слегка приуныл, чем вызвал мою улыбку. Глупый... Круговорот Силы существует и будет существовать независимо от его желаний. Какая разница, откуда черпать: из себя, из Источников, из Пространства? Важно возвращать нерастраченное обратно. Чтобы колодец не пересыхал.

— Приступай!

— Но... Эти линии, о которых ты говорил. Нити. Как их представить?

— Не получается?

— Нет, — огорчённое признание.

— Хорошо... Видишь птичку? Следи за напряжённостью полей.

И мы подняли взгляды вверх, туда, где над холмами в светло-голубом, словно иссохшем от жары небе кружила ласточка.

«Балуешься?..»

Нельзя?

«Отчего же... Как желаешь поступить на этот раз?..»

Мне нужно кольцо. Вокруг той ласточки. Поможешь? Я сам не дотянусь.

«Не извольте беспокоиться!..»

Язычок Пустоты скользнул вверх в чутких пальцах Мантии и описал в небе круг, выжирая тоненький Слой Пространства. На освободившееся место сразу же ринулись соседние Слои, но невидимая лента не прекращала движения, и смещение тоже не унималось, заключая в свой хоровод несчастную птицу, которая почувствовала нарушение привычного порядка вещей и теперь отчаянно пыталась вырваться на волю.

Негоже причинять страдания даже такой крохе, верно? И я позвал Пустоту обратно. Ошалевшая ласточка ещё с минуту покружилась над нашими головами и поспешила убраться подальше от напугавшего её места.

— Понятно? — Спросил я у Мэтта, озадаченно пялящегося в небо.

— В общем, да.

— А в частности?

Маг перевёл взгляд с голубых высей на меня:

— Как ты это делаешь?

— Это имеет значение?

— Имеет, — упрямый, но не враждебный кивок.

— Мои рецепты тебе не помогут.

— Тогда на мосту, с кошками... Происходило что-то похожее, да?

— Я же сказал: ЭТО не для тебя.

— Я настолько глуп и бездарен?

Он не горевал, а признавал моё превосходство. Дурак. Если бы оно существовало на самом деле!

— Инструменты, которыми я пользуюсь, не годятся для твоих рук, пойми. Можно прийти к одному и тому же результату разными путями. Не веришь?

Мэтт вздохнул и угрюмо бросил:

— Ты не хочешь учить меня своему искусству.

— Замечательный вывод! А что я только что делал? Рассказал принципы работы с Пространством. Это учёбой не считается? Я показал тебе, в каком направлении прикладывать умения, которыми ты уже обладаешь, потому что проверенное и привычное оружие лучше новёхонького, пусть и безмерно более привлекательного. Важно не то, как заманчиво блестит на солнце клинок, а то, насколько удобно в твоих пальцах лежит его рукоять. Мне ли тебе объяснять, как опасно творить заклинания, не набрав должного умения? А что, если ты не удержишь Нить? Что случится с тобой, со мной и с этой маленькой девочкой?

Маг молчал, борясь с искушением брякнуть: «Удержу, ты только позволь!» Вместо него молчание нарушила Юлеми: она наклонилась, прижалась щекой к моей голове и доверчиво спросила:

— Но ты же всё исправишь, да? И ничего плохого не будет.

— Почему ты так решила, малышка?

— Потому что ты добрый. Ты отпустил птичку.

Взгляд Мэтта опасно дрогнул. Не люблю рассуждений о добре и зле. Нет ни того, ни другого. Есть только потребность и необходимость, беспечно качающиеся на чашах весов вверх-вниз, вверх-вниз... И удовлетворение любой из них может быть благом и вредом. Смотря с какой стороны зеркала посмотреть.

— Оставим мои душевные качества на совести моей мамы и вернёмся...

«Тебя что-то расстраивает? Элрит плохо старалась?..»

Помолчи, пожалуйста!

Обрываю ворчание Мантии и строго наказываю Мэтту:

— Тебе нужно обеспечить не постоянное движение, а статику, поэтому будь добр быстренько прощупать близлежащее пространство на предмет подходящих для закрепления складок. Всё ясно?

— Ясно, — покорно выдохнул маг.

А пока белобрысый служитель высокого искусства волшбы с отрешённостью в очах путешествовал сознанием по внешним магическим полям, то бишь, Второму Уровню (жуткая дикость — искать точки напряжённости только по их косвенному проявлению, но иной способ не доступен тому, кто не может напрямую работать с Прядями), я ещё раз коснулся своей «паутинкой» того местечка пространства, которое занимала Юлеми.

Коснулся и огорчённо качнул головой: островков дремоты было много. Очень много. Но нити «паутинки» продрались через них, выйдя с другой стороны. Что это может означать?

«Например, наличие связи со Сферой Сознаний...»

Это хорошо?

«Это нормально...»

Значит, пока материальное тело и сознание влияют друг на друга, всё в порядке?

«Можно сказать и так... В действительности дела обстоят чуть сложнее: влияние этих двух объектов друг на друга не равносильно, к тому же, бывают моменты, когда тело перестаёт подчиняться сознанию и действует само по себе или...»

Или под руководством чужого сознания.

«Тебе виднее... Ты часто пускаешь внутрь себя чужаков... Вспомни дух Шан-Мерга, который воспользовался твоим телом для оплаты долгов... Или зверька, который сейчас счастливо плавает в твоей крови, но который едва не внушил тебе опасные и недостойные желания...»

Я и тебе не отказывал. Помнишь?

Блаженный вздох.

Этого тоже не стоило делать?

«Вообще-то, нет, но... Я почти вспомнила... Мне было так хорошо...»

А мне — никак.

«Неудивительно: одну и ту же область материального Пространства не могут занимать две души единовременно...»

А как же мы с тобой?

«Не путай, мы СВЯЗАНЫ, но не ОБЪЕДИНЕНЫ...»

То есть, можем разделиться?

«Лично мне способ сего действа неизвестен... Тебе, думаю, тоже...»

Я просто предположил.

«Хочешь от меня отделаться?..» — Обиженно-тревожный вопрос.

Нет, драгоценная. Не бойся. С тобой мне лучше, чем без тебя.

«Ах, как приятно слышать такие слова! Почти как объяснение в любви...»

Вернись с небес на землю!

«Да-да?..»

Я хочу посмотреть на Кружева.

«В чём же дело?..»

Кровь Юлеми не потеряла текучести, хоть и двигалась несколько медленнее, чем в Кружеве того же Мэтта. Впрочем, ритм, с которым бьётся сердце, у всех разный, а именно он и задаёт скорость алого потока. Нет. Не совсем алого: в ручейках отчётливо просматривались струи более светлые, чем остальные. Они меняли своё местоположение, перетекая от одной части тела к другой, но не уменьшались в размерах. Что-то случилось с кровью? Почему она разделилась на две части? А что творится в Кружеве Разума?

Слабенький серенький налёт, пока ещё плохо заметный и рваный, но несомненно имеющийся. Выстраивается второе Кружево? Но за счёт чего? Магией и не пахнет. А ведь в от момент, когда Нэния высвободила каплю Силы из хранилища, я почувствовал действие чар. Возможно ли, что и сейчас они присутствуют в теле девочки, но в спящем виде, как та тварь, что не давала излечиться Дэриену?

Я всмотрелся в путаницу Кружев внимательнее. Нет, ничего похожего. Вот только... Или мне кажется? Крохотные дырочки. Точнее, чёрные пятнышки у оконечностей кровяных ниточек. Что это может быть?

«Слишком мало наблюдений, чтобы понять...»

Да, я знаю, драгоценная. Но и времени немного.

«Оно будет... Как только маг закончит и запрёт город «полосой отчуждения»...»

Кстати, о запирании. Оно кажется мне всё более и более неправильным.

«Почему? Заражённые люди останутся в пределах городских стен, даже если и скончавшись...»

Возможно ли не допустить большого количества смертей?

«Что ты задумал?..»

Нужно предупредить жителей Вэлэссы.

«О чём?!..»

Хотя бы о том, что им не стоит выходить за ворота. А если серьёзно... Там, внутри тоже есть маги и лекари: вдруг они найдут способ борьбы с болезнью? Я должен остаться.

«Сумасшедший!..»

Я тоже тебя люблю.

— Планы меняются.

— А? — Мэтт отвлёкся от своих изысканий.

Я ссадил Юлеми на землю и потрепал по голове:

— Пойдёшь с дядей в холмы, в лагерь Егерей. Румен уже наверняка там.

— А ты? — Погрустнели голубые глазёнки.

— У меня есть дела в городе.

— Какие ещё дела? — Оторопел маг.

— Неотложные.

— Хорошо, я подожду, пока ты...

— Никаких ожиданий.

— Но...

— Как только я пройду за периметр, пускай «полосу».

— Ты понимаешь, что произойдёт?

— Да.

— Изнутри её невозможно снять!

Я отвёл взгляд в сторону. Прости, парень, но ты ошибаешься. Возможно. К счастью, только для меня, поэтому можно не опасаться неожиданных прорывов периметра.

— Я потерплю.

— Зачем тебе это нужно?

— Постараюсь поговорить с местными властями. Кто у вас в городе главный, малышка?

— Мэнсьер[32].

— Где он живёт?

— На большой площади, недалеко от порта, — поведала Юлеми. — Только сейчас не он самый главный.

— А кто же?

— Молодой хозяин.

— Молодой... хозяин?

— Ну да. Из столицы недавно приехал. А красивый какой! — Восторженно заблестели глаза девочки. — Конь белый, плащ на солнце сверкает...

— Светловолосый и сероглазый?

— Я не видела, — смутилась Юли. — Меня брат на плечи посадил, вот как ты, но он же ростом пониже.

— Молодой хозяин... Герцог Магайон?

— Да, так его называли, — радостный кивок. — А я забыла.

— Ещё один повод наведаться в Вэлэссу, — пробормотал я.

— Повод? — Переспросил Мэтт.

— Да, и существенный. Не будем терять время: забирай Юли, проводи «полосу» и отправляйся в лагерь. Это к северу отсюда, мили две с половиной. Доложишь обо всём капитану Хигилу и поможешь госпоже Нэнии в её работе. Самое главное: ни при каких обстоятельствах не пить воду из «сладкого» источника.

— Она опасна?

— Похоже на то. Пока не найдёте способа борьбы с местным недугом: Нэния тебе всё о нём расскажет, не снимайте «полосу».

— Почему я не могу пойти с тобой? — Сдвинулись светлые брови.

— Потому что каждый из нас должен выполнять то, что умеет.

— Ты...

— До встречи!

Я зашагал вниз по тропинке, к городским воротам.

— Будь осторожен! — Донеслось вслед.

* * *

Первым делом я посчитал необходимым направиться к управляющему местным портом, и вовсе не с визитом вежливости. Признаться честно, пока мои ноги измерили расстояния между всеми портовыми постройками и причалами, как раз вежливости осталось совсем чуть-чуть: хватило лишь на то, чтобы удержать ругательства за плотно сжатыми губами, когда мне всё же посчастливилось разыскать неуловимого милорда Гарсена.

Преодолев лестницу на последнем издыхании, я ввалился в дверной проём «зала для почётных гостей» на втором этаже трактира «Острый киль» — последнего в череде тех заведений, которые были названы мне в качестве возможного места пребывания Его Портовской Светлости. Шумный выдох (с моей стороны) привлёк внимание двух пар глаз, не обременённых любопытством, но в силу привычки произведших осмотр личности, посмевшей нарушить столь тщательно подготовленное уединение.

— Господин Управляющий? — С изрядной долей отчаяния в голосе спросил я.

Один из двух мужчин, находящихся в комнате, вздохнул, ещё раз смерил меня взглядом, немного подумал и кивнул.

Я выразил нахлынувшее на меня счастье тирадой крепких выражений, которые хоть и не принадлежали к излюбленным моряками, но вызвали столь приятное удивление у слушателей, что по окончании проявления бурных чувств мне предложили присесть на один из колченогих стульев, предоставив тем самым возможность отдышаться и рассмотреть присутствующих.

Милорд Гарсен — худощавый брюнет лет сорока пяти, с обширными залысинами, впрочем, ничуть не портящими впечатление от продолговатого лица с твёрдо очерченным подбородком и орлиным носом, меланхолично расположился на двух стульях сразу, устроив ноги, обутые в высокие сапоги, прямо на столе, между кружками, бутылями и кувшинами. Рубашка самого простого полотна, без намёка на кружева, была расстёгнута насколько возможно и вытащена из-за пояса штанов, покрытых тёмными пятнами то ли от пролитого вина, то ли от невозможности вовремя избавиться от вина выпитого.

Его собеседник (или собутыльник?) был немного младше, но гораздо упитаннее, из одежды предпочитал мантию, накинутую, судя по всему, на голое тело, и лёгкие сандалии, а жидкие каштановые волосы стянул хвостиком на затылке (в пику Гарсену, распустившему свои локоны по плечам), чем живо напомнил мне непреходящую гройгскую манеру причёсываться.

— Чем могу быть полезен? — Лениво вопросил Управляющий.

Разумеется, он был вовсе не обязан со мной разговаривать, но, видно, ему настолько опостылела скука, разбавленная вином, что появление незнакомого и решительно настроенного молодого человека (то есть, меня) сулило какое никакое, а развлечение. О высокой же степени решительности говорил тот факт, что я всё же добрался до убежища Управляющего, а не бесславно остановился на полпути в лабиринте, по которому меня (наверное, тоже ради развлечения) направляли портовые обитатели. Могу понять их беззлобные шутки: пока на море штиль, порт превращается в рассадник безделья, но стоит Хозяину Моря вывести на пастбище своих пенных барашков...

— Прежде всего, меня интересует погода.

— Всех интересует, — нелюбезно прерывая меня, пробурчал субъект в мантии.

— Простите, с кем имею честь беседовать?

Ответа мне, видимо, не полагалось, но Гарсен, изобразив на породистом лице привычную мину сожаления, пояснил:

— Это господин Богорт, наблюдающий за воздушными и водными течениями, и он очень не любит, когда его беспокоят вопросы насчёт погоды.

Маг, в подтверждение слов своего начальника, грозно (как показалось ему самому) оскалился и приложился к бутылке (гораздо убедительнее). Я виновато улыбнулся:

— Что ж, тогда прошу заранее простить мою дерзость, но всё же задам вопрос: как долго продлится штиль?

Богорт перевёл на меня страдальческий взгляд, говорящий: «Да откуда же я знаю?» Пришлось пояснить:

— Не поймите превратно, господин маг, в сложившихся обстоятельствах меня вполне устраивает тихая погода. Мне только нужно быть уверенным, что она не закончится внезапно и слишком быстро.

Страдания уступили место интересу. Гарсен тоже слегка подался вперёд, правда, скорее для того, чтобы подвинуть поближе кувшин, в котором что-то плеснуло.

— Зачем вам это? — Всё с той же ленцой в голосе спросил Управляющий.

— Не ради развлечения, милорд.

— Это я вижу. И всё же?

— Ответьте сначала на один вопрос. Что вы пьёте чаще всего?

Мужчины переглянулись и озадаченно уставились на меня.

— Какое отношение это имеет к...

— Самое прямое. Я слышал, в Вэлэссе возникли проблемы с водой. Вы тоже возите себе питьё из-за города?

Богорт хохотнул. Гарсен позволил себе тонко улыбнуться:

— Не знаю, комплиментом считать ваши слова или оскорблением... Мы похожи на людей, готовых вливать в себя воду, когда под рукой имеются более приятные напитки?

Я вздохнул с облегчением. «Паутинка» не обнаружила ничего тревожного при беглом прощупывании, но частое использование ослабляло моё восприятие, и стороннее подтверждение робкой надежды не стало лишним.

— Можете считать, как вам будет угодно. Можете вызвать меня на дуэль, но... Честное слово, я готов вас расцеловать!

Брови Управляющего поползли вверх, но более ни один мускул на лице не дрогнул. Маг хмыкнул, видимо, представив себе, как могло бы выглядеть претворение в жизнь моих намерений.

— Позвольте, я всё объясню!

— Да уж, не замедлите, милейший... Иначе, и правда, придётся подумать о выяснении отношений с помощью оружия. Я человек широких взглядов, но боюсь, Богорт будет опечален моей изменой.

Плохо обглоданная птичья ножка просвистела мимо уха Гарсена, ударилась о стену, оставляя на ткани обивки жирное пятно, и упала куда-то вниз. Управляющий расхохотался и увернулся ещё от одной части некогда пернатой тушки.

— Хватит, Богги... Так о чём идёт речь, милейший?

— Об опасности, нависшей над городом.

— Точнее?

— Источник, из которого большинство жителей брали воду, отравлен. Природа яда и способы борьбы с ним пока не определены, но я надеюсь, что совместные усилия городских лекарей и магов и Егерей приведут к успеху.

Упоминание о Егерях добавило веса моим словам.

— Яд?

Гарсен убрал ноги с стола и придвинулся поближе, а Богорт оставил без своего внимания выпивку и закуску.

— Определённо, немагического происхождения. Вызывает слабость, вялость мышц и утрату ощущений. Насколько мне известно, последнее — преддверие скорой смерти.

— Слабость и вялость? В такую жару по вашему описанию мы не отличим больного человека от здорового, — здраво рассудил маг.

— Согласен. Но есть ещё один признак. Изменение цвета и густоты крови.

— Например?

— Кровь теряет свою красноту, постепенно становясь прозрачной и похожей на студень.

— Уже кое-что, — кивнул Богорт. — Можно начать проверку хоть сейчас!

Он, недолго думая, вытащил из ножен, спрятанных в складках одежды, короткий кинжал и кольнул свой палец. Из ранки немедленно показалась капля. Тёмно-алая и, вне всякого сомнения, жидкая. Гарсен задумчиво почесал подбородок и тоже потянулся за кинжалом. Я, без удовольствия, но из чувства солидарности, присоединился к обществу взрослых мужчин с серьёзным видом рассматривающих собственные продырявленные пальцы.

— Итак, господа, насколько можно заключить, мы трое не являемся больными, — провозгласил Управляющий после минутного созерцания красных капель.

— Или же пока не дошли до заметной стадии, — внёс поправку маг, после чего оба выжидательно посмотрел на меня.

Я поспешил рассеять возможные опасения:

— Вероятнее всего, болезнь вас не тронула. Если вы не пили воду из источника или делали это крайне редко, шансы остаться здоровыми очень велики. Но как насчёт остальных?

— За моряков я спокоен, — махнул рукой Гарсен. — Они воды в море насмотрелись и наглотались, так что, когда попадают на сушу, пьют то, что горит, а не то, что может затушить огонь.

— Хорошо. А портовые рабочие?

— Скорее всего, тоже не просыхали. С начала весны цены на привозную воду резко выросли, и её стали пить только те, кто считал нужным выделиться среди остальных. Мол, мы можем себе это позволить, — сообщил Богорт.

— Значит, далеко не все горожане пользовались источником?

— Выходит, не все, — кивнул Гарсен. — Моряков исключаем, бедняцкие кварталы — тоже. Хотя...

— Что?

— Управитель Вэлэссы только торговать водой не всем разрешал, а для собственного пользования — бери, не хочу. Многие бедняки могли пить эту воду.

— И бедняки, и богачи... — Я куснул губу. — Фрэлл! Разделения не получается.

— Это точно, — подтвердил маг. — И в какой-то мере, справедливо: не всё время же одним быть несчастными, а другим счастливыми?

— Пожалуй, — согласился Гарсен, наполнил бокал, стоящий рядом со мной, и поднял свой. — Так выпьем же за справедливость!

— С радостью!

Мы выпили и обсудили дальнейшие действия. Богорт заверил меня, что безветренная погода простоит ещё с неделю, не меньше, чем несказанно порадовал, потому что исключался прорыв периметра со стороны моря (суша была с чистой совестью отдана мной на откуп Егерям). А потом я направил свои стопы в резиденцию мэнсьера Вэлэссы, с целью поставить в известность о положении, в котором оказался вверенный ему город, а заодно убедиться, что старший и последний из сыновей герцога Магайона цел и невредим, потому что после гибели Кьеза (пусть и заслуженной), мне не хотелось допустить смерть Льюса, тем более столь нелепую и страшную.

* * *

Дом назначенного правителя города потрясал воображение. Нет, не роскошью. Плохо скрытой попыткой отгородиться от прочих жителей Вэлэссы. Попыткой того, кто должен был бы быть неотъемлемой частью горожан, провести границу между ними и собой.

Во-первых, глухая каменная ограда. Юго-западное побережье — довольно тёплое место, и если мэнстьер хотел защитить себя и домочадцев от знойного лета, гораздо полезнее было бы пустить по ажуру кованой решётки лозы вьюнков: и тень обеспечат, и будут радовать глаз яркими кистями цветов. А тут... Голый пыльный камень и снаружи, и внутри, в просторном дворе. Согласен, в качестве заградительных укреплений неплохо, но всю жизнь жить в крепости? Я бы не согласился. Впрочем, это ведь не мой дом, верно?

Во-вторых, стражники, несмотря на жару, потеющие под тяжестью кирас, шлемов, стёганых курток и штанов. Слишком много. Стражников, имею в виду. Для мирного порта да в мирное время — непозволительно много. Хотя, враждебности они не выказали, молчаливо проводив до дверей, стоящий в проёме которых человечек, даже на взгляд кажущийся мокрым и скользким, ласково и донельзя презрительно осведомился, что привело меня к господину мэнсьеру. В ответ я молча раскрыл правую ладонь, усилиями серебряного зверька и Мантии, снабжённую Знаком Мастера.

Человечек переменился в лице, добавил в свой голос ещё больше мёда, невольно заставив задуматься, как эта вязкая патока вообще способна покидать губы, и, торопливо кланяясь, уковылял вглубь дома. А минуту спустя я был препровождён прямиком в кабинет правителя Вэлэссы.

Составлять впечатление о хозяине дома по внешнему виду стен несколько необдуманно, хотя, как правило, редко приводит к выводам, в корне ошибочным. Но, честно говоря, при виде мэнсьера мне стало немножко стыдно, что успел записать незнакомого человека в злодеи.

Сухонький, подвижный, несомненно, пожилой, но очень бодро выглядящий и при этом совершенно не молодящийся, как многие его сверстники. Одет по всем правилам этикета, и даже не расстегнул ворот рубашки, словно готовился к встрече по меньшей мере со своим сюзереном. Седые редкие волосы аккуратно зачёсаны назад, увлажнены и приглажены, прозрачные глаза смотрят внимательно и... Нет, не более того: каких-либо чувств в обращённом на меня взгляде я не нашёл, и вот это мне не понравилось. Единственный изъян в благообразном старике. Всегда должно быть что-то: симпатия, неприязнь или просто усталое равнодушие, но не их полное отсутствие, говорящее о внутреннем напряжении собеседника.

— Чем могу быть полезен Мастеру? — Склонив голову набок и наметив этим движением вежливый поклон, спросил мэнсьер.

Ещё один крохотный повод насторожиться: ни капельки иронии по поводу моего возраста. С чего бы это? Прожитые годы взращивают в человеке досадливую (или же, в лучшем случае, добродушную) снисходительность по отношению ко всем, кто младше. Старичок, не выказывающий в моём отношении ровным счётом никаких эмоций, не может быть лишён упомянутого недостатка. Снисходительны все, без исключения, и старые ворчуны, и мудрецы, но последние сознают собственное несовершенство и старательно его скрывают. Этот же человек ничего не прячет, либо... Он ещё не вступил в Игру и только на глаз прикидывает, сколь сильными фигурами располагает противник. Если так, не стоит медлить: сделаю первый ход, а там поглядим.

— Вы управляете небольшим, но весьма уютным и красивым городом, почтенный: Вэлэсса — настоящая жемчужина, хоть и не может похвастать величиной.

— Вы правы, — следует осторожное согласие со стороны мэнсьера.

— В этом городе живёт много разных людей... Вы, как управитель, наверняка заинтересованы в их благополучии?

— Разумеется, Мастер.

— О благополучии не только имущества, но и здоровья, не так ли?

— Без сомнения, потому что не будет сильных и здоровых рук, не будет и налогов! — Оживившись, подхватил старичок.

Так, пока идём нога в ногу. Замечательно.

— Полагаю, горожане аккуратны в платежах своему господину?

— Не все, Мастер, не все, — притворный вздох. — Но нерадивые плательщики несут заслуженное наказание.

— А те, кто платит охотно и щедро? Возможно, они получают за свою преданность определённые поощрения?

— К чему вы клоните?

— Например, пай на продажу воды. Чем не выгодно? Особенно в такую жару. Нарасхват ледяная водичка, верно?

— Торговцы не жалуются, — подтвердил мэнсьер, и напряжения в его голосе и взгляде прибавилось настолько, что оно уже не могло спрятаться за безразличием.

Значит, ты замочил лапки, старик. Следовало ожидать. Можно предположить заговор, но следует рассмотреть и более простое объяснение: примитивную жажду наживы. Отравлена вода или нет, дело десятое, когда прямо под носом кругами вышагивает возможность сделать деньги из ничего. И ведь как умно придумано: сам можешь хоть залиться, хоть утопиться, а продавать — ни-ни! Только доверенные и проверенные лица допущены к золотой жиле. Права горожан ни в чём не ущемлены, а приезжие купцы и прочий люд вынуждены тратить кругленькие суммы только на утоление жажды, увеличивая поступления в казну. Рачительный хозяин у Вэлэссы, ничего не скажешь. И упрекнуть-то не за что.

— Скажите, почтенный, этот источник за городом... Из него всегда брали воду?

Старик помедлил с ответом, но всё же решил не лгать лишний раз:

— Нет, не всегда. Хватало колодцев в городе.

— Но сейчас жители Вэлэссы пьют только ту воду? Воду из источника, который раньше обходили стороной? Воду, которая может быть не слишком полезна для тела?

— Каждый волен жить, как ему заблагорассудится, — заявил мэнсьер, сдерживая раздражение.

— И умереть тоже? — Продолжил я логически неоконченную фразу.

— Мне непонятна цель нашей беседы, Мастер.

— Разумеется. Потому что я пришёл беседовать не с вами.

— А с кем же?

— Насколько мне известно, сейчас в городе находится молодой герцог Магайон, который и является настоящим владетелем Вэлэссы.

— Его светлость не принимает посетителей, — процедил сквозь хорошо сохранившиеся зубы старик.

— По причине?

— Ему нездоровится.

— Какое совпадение... Я как раз хотел поговорить о болезнях и местах, откуда они приходят. И насколько серьёзно недомогание господина герцога?

— Всего лишь небольшая простуда.

— Небольшая? Тогда она вряд ли помешает нам перекинуться парой слов. Вы проводите меня к своему хозяину?

Мэнсьер едва заметно скривился.

Ах вот как, тебе всё же не по нутру исполнять приказы молодого выскочки? Отрадно видеть тень истинных чувств. Можно было, конечно, поиграть и выудить из тебя чуть больше, чем ты уже успел выдать, но мне необходимо видеть Льюса. Простуда? Сомневаюсь. Уж не из-за сладости ли холодной воды заболел герцог? В этом-то старикашке нет и следа дремоты — ни снаружи, ни внутри. Либо он предпочитает вино, как моряки, либо... Знает об опасности, таящейся в источнике.

— Проводите?

— Следуйте за мной... Мастер.

Последнее слово он выдавил изо рта таким немыслимым усилием, что оно напомнило рычание зверя. Предупреждение? Угроза? Не трать напрасно силы, дедуля: ты мне не соперник.

Всю дорогу до покоев, занятых герцогом, мэнсьер молчал, но так выпрямлял и без того не слишком согнутую годами спину, что и слепому было бы ясно: мне и моему недостойному поведению выражается гордое презрение. То есть, мои слова обидели славного старика, денно и нощно занятого заботой о благе вверенного ему города. Настоящее детство в исполнении убелённого сединами переростка.

«Ты и сам любишь строить из себя ребёнка...» — небрежно заметила Мантия.

Люблю. Но меня от детского возраста отделяет гораздо меньше лет, чем его. Не находишь?

«Это как посмотреть... Чем ближе подходишь к Порогу, тем крепче начинаешь держаться за жизнь...»

Ну и что?

«Такое поведение свойственно и старикам, и детям: первые боятся умирать, потому что узрели красоты подлунного мира, вторые, потому что ещё не успели их постичь... Причины разные, а результат один: старый, и малый тратят все свои усилия на то, чтобы не отпустить жизнь от себя ни на шаг, а потому становятся очень похожими друг на друга...»

Означает ли это, что человек средних лет умирает охотнее?

«Охотнее? Не глупи... Смерть приносит радость только в том случае, когда обрывает череду страданий, и то, радость сомнительную... В середине жизни, находясь в самом расцвете, человек уже знает достаточно, чтобы понимать: всего он не сможет достичь никогда, а потому не проливает горькие слёзы, когда приходится сделать Шаг-За-Порог, довольствуясь обретённым и не замахиваясь на недоступное...»

Что-то я не замечал на лицах умирающих подобной просветлённой умудрённости!

«Неведение тоже может быть благом... Многие мудрецы, прожив дольше отпущенного срока, потом жалели, что не сложили голову в те времена, когда она была лохматой, а не лысой...»

Правда? Сама видела?

«Сама, не сама, не в этом суть... Тебя возмутила чужая игра в детство, и я всего лишь хотела сказать: отмечая недостатки других, искореняй их прежде всего в себе...»

Не хочется.

«Отмечать или искоренять?..»

И того, и другого. Лень. Эта жара меня утомляет...

«Не обращай на неё внимания...»

Будет толк?

«Конечно... Она, как истинная женщина, обидится и уйдёт...»

А ты откуда знаешь?

«Как ведут себя женщины? Поверь, знаю... А тебе не мешало бы иногда походить на истинного мужчину...»

Каким образом?

«Не образом, а чем-то, похожим на... Не отвлекайся!..»

А? И верно, не стоит. Потому что мы уже пришли.

* * *

Окна в покоях герцога были закрыты и занавешены кисейными портьерами, сквозь которые даже дневной свет проходил весьма неохотно. Соответственно, дышать было почти нечем. Зато толстые стены сохранили свою прохладу — на радость моему телу, потерявшему изрядное количество влаги, и на горе закутанной в мохнатое одеяло фигуре, которая поднялась из кресла, встречая посетителей.

Да, это был Льюс Магайон — молодой человек лет тридцати, светловолосый и сероглазый. Зимой он показался мне несколько менее крепким, чем его младший брат, а сейчас и вовсе производил впечатление развалины. Впрочем, кто из нас, мучимый болезнью, выглядит привлекательно?

— Что-то случилось?

Да, и голос слабый. Неужели, слишком поздно?

— С вами желает говорить Мастер Академии.

— Мастер? — Припухшие веки удивлённо вздрагивают. — Что привело Мастера в этот город?

«Этот город». Не «мой город». Существенная разница. Молодой человек не чувствует себя здесь хозяином?

— Тревога за жизни горожан, милорд.

— Они в опасности? — Льюс едва успевает подхватить накидку, на которой от волнения ослабла хватка его пальцев.

— Полагаю, да, милорд, и в большой. В смертельной.

— В чём её причина?

— Отравленная вода.

— Вода? — Он на мгновение задумался. — Вы говорите о городских колодцах? Но люди не берут из них воду: ещё зимой отец, получив известие о воде, непригодной для питья, велел изыскать другой источник. И если не ошибаюсь, его нашли?

Льюс подошёл к столику и взял бокал, наполненный прозрачной жидкостью.

— Эта вода выше всяких похвал.

— К сожалению, милорд, именно о ней я и говорю. Она отравлена.

Хрустальные брызги смешались с водяными, когда герцог разжал пальцы.

— Отравлена?

— Но её пили не все жители города. Например, без неё обходились те, кто был осведомлён об угрозе, исходящей от источника. Мэнсьер, к примеру. Не так ли, почтенный?

Я обернулся, но успел только увидеть отступающего назад и захлопывающего за собой дверь старика. Последовавший далее лязг железа ясно сказал: нас заперли.

— На что вы надеетесь, глупец? — Крикнул я, подозревая, что мэнсьер не ушёл далеко.

Мои подозрения оправдались: старик хрипло расхохотался за дверью.

— Прожить дольше, чем вы!

— Это не так просто.

— Проще, чем кажется! Герцог уже не жилец, а вы покинете этот дом с обвинением в убийстве. Не думаю, что вас спасёт ваш титул!

* * *

Сколько прошло времени? Не более пяти минут с того момента, как защёлкнулся дверной замок. А казалось, что минула вечность. Но если об этом говорили даже мои чувства, что должно было твориться в душе молодого герцога, носящего, как ему наверняка думалось, свой титул последние дни?

Льюс смотрел мимо меня, да и вообще, мимо. В дали, недоступные обычному взгляду. Смотрел, задержав дыхание, а потом прошептал:

— Значит, я умираю...

— Приговор ещё не подписан, милорд, — я осторожно попытался увести мысли молодого человека с опасной тропинки, но он меня попросту не слышал.

— Я заслужил это... Боги покарали меня за недостойные желания.

— Делать им больше нечего!

Фыркаю, но даже кощунство в отношении небожителей не помогает: Льюс медленно, но верно погружается в омут скорби.

— Я желал смерти своему брату, и теперь должен искупить этот грех...

Я вдохнул. Выдохнул.

Могу понять отчаяние, вызванное неожиданным и крайне печальным известием, но пока герцог нужен мне вменяемым. Да и потом тоже, поскольку лично я не собирался ни умирать, ни доказывать свою непричастность к смерти Магайона. А лучший способ отвести от себя обвинения — предъявить живую и здоровую жертву. М-да, но как выполнить оба эти условия? Особенно касающееся здоровья? Телесное в явном непорядке, а душевное, если не принять действенных мер, скоро с ним сравняется.

Кладу руку на плечо Льюса и сжимаю пальцы: ничего, одеяло толстое, больно не будет, даже синяков не останется. Моё прикосновение нарушает сосредоточенность герцога на собственных переживаниях, и туман в серых глазах становится чуть разреженнее.

— Не время и не место напоминать вам такие простые вещи, но выхода нет. Вы помните о ваших долгах, милорд?

— Долгах? — Он рассеянно приподнимает брови. — Их много?

— Нет, всего два. Перед вашими подданными и перед самим собой.

— Вы кое-что упустили, Мастер... — Даже смертная (точнее, предсмертная) тоска не явилась причиной, удерживающей от нанесения маленького язвительного укола открывшемуся противнику. — Есть ещё семья.

— Правда? — Улыбаюсь. — Вспомнили наконец-то? Какая радость! Тогда бросьте думать о глупостях и послушайте меня: у нас с вами очень много дел.

— Есть ли в них смысл? — Равнодушный вопрос. — Я скоро умру и, возможно, не успею сделать и малой части, что должен.

— Увы, милорд, ваше предположение не подходит для оправдания бездействия, да и не станет таковым.

— Как мне вас понимать?

— Принести пользу может и жизнь, и смерть: нужно только уметь извлекать выгоду из того, что попадает в руки. Мэнсьер хорошо знает это правило!

Льюс болезненно сморщился:

— Не ожидал от старика такой прыти... Неужели он заимел что-то против меня? Когда успел? И чем я мог его обидеть?

— Скорее всего, ничем, милорд. Не беру на себя многого, но могу предположить повод для столь... дерзкого поведения почтенного мэнсьера. Проблема поколений.

— Поколений?

— Видите ли, милорд, со временем каждый из нас начинает полагать (и зачастую, вполне обоснованно), что знает и умеет больше, чем ещё не достигшие сходного возраста. Это полузаблуждение-полуоткровение основывается на очень простом сравнении себя нынешнего и себя тогдашнего. Разумеется, чем меньше жизненный опыт, тем больше ошибок мы совершаем, и детство в этом смысле — самая опасная пора, когда любой наш поступок может стать роковым для последующей жизни. Собственно, потому мы и нуждаемся в присмотре мудрых и терпеливых родителей и наставников, оберегающих нас от подобной опасности. Но время идёт, мы взрослеем, набираемся уверенности в своих силах, умнеем, и в какой-то момент начинаем свысока посматривать на более молодых. Конечно, мы им завидуем, вспоминая собственную лихую беспечность, но гордимся достигнутым и смиряемся с тем, что юность, с её отвагой и азартом, не вернётся.

— И что же объясняют ваши рассуждения касательно старика?

— Разве не понятно? Он вправе полагать себя разумным хозяином, успешно управляющим Вэлэссой, и на сём основании считает, что не нуждается в указаниях свыше. Приказы и распоряжения вашего отца он принимал и будет принимать, пусть и скрипя зубами, потому что разница в годах не слишком велика. Но когда в город прибыли вы, милорд... Подчиняться мальчишке? Юнцу, который ничему ещё не научился? Никогда и ни за что!

— Я не так уж молод, Мастер, и изучил достаточно... — В голосе Льюса проявилась долгожданная твёрдость.

— Не оправдывайтесь передо мной, милорд: я оцениваю людей по всей совокупности качеств, а не довольствуясь одной лишь внешностью. Но почтенный мэнсьер, уверен, чувствовал примерно то, о чём я только что рассказал.

— Вы сказали, «чувствовал», а не «думал», — заметил герцог. — Почему?

Слава богам, всем разом и Пресветлой Владычице в особенности: парень снова начал соображать! Теперь дела пойдут на лад.

Моё воодушевление не осталось незамеченным: Льюс нахмурился.

— Вас рассмешили мои слова?

— О нет, милорд, нисколько! Просто я позволил себе немного порадоваться.

— Чему же?

— Тому, что вы оставили в покое мысли о смерти.

Складка губ сжалась сильнее.

— Я не...

— Знаете, как говорят в народе? Не зови Тихую Госпожу, глядишь, она и пройдёт мимо!

— Ваша весёлость неуместна, Мастер.

— А я и не веселюсь, милорд. Я нахожусь в предвкушении.

— Предвкушении чего?

— Охоты. Вы любите охотиться?

— Нет, — коротко ответил герцог.

— Но участвовали, не так ли?

— Мне не доставляет удовольствия смотреть на страдания беззащитного зверя.

— Не такого уж и беззащитного... Впрочем, силы, разумеется, не равны, иначе и быть не может. Но я имел в виду охоту другого рода. Охоту за тайнами.

— На них тоже можно охотиться? — Льюс поневоле увлёкся беседой, упрощая мою задачу всё больше и больше.

— А как же! И с большим успехом. Но лично меня больше интересуют не сами тайны, а их разгадки.

— Разве они не находятся рядом друг с другом?

— Находятся, но не всегда. Бывают случаи, что задача и ответ отстоят друг от друга на расстояние жизни... Но не буду вас путать своими личными наблюдениями. Тайну я уже нашёл, теперь должен её разгадать.

— Должны? — Кажется, герцог начал забывать о своём недомогании. — Причина не в удовлетворении любопытства?

— К моему глубокому сожалению, нет, милорд. Наверное, я уродился таким, но... Когда открываю набитый вещами шкаф, не могу успокоиться, пока не разложу всё в нём по полочкам. Возможно, порядка и не станет больше, но я буду знать, где что лежит, и мне этого достаточно.

«Что меня не перестаёт поражать, так это твоя способность правдиво лгать!..» — Восхищённо воскликнула Мантия.

Я не лгу.

«Тебе же нет никакого дела до города и его судьбы, если вдуматься... Несколькими тысячами больше, несколькими меньше — от мира не убудет...»

А вот тут ты ошибаешься. Убудет. Я это чувствую.

«Что-что ты чувствуешь?..» — подбирается, как охотничья собака, взявшая след.

Мир. Ему... немного не по себе.

«Плохо?..»

Нет, «плохими» или «хорошими» его ощущения не назовёшь. Он... встревожен. И я тоже, что меня несколько раздражает.

«Привыкай...» — советует Мантия. — «Число ниточек, протянутых между вами, будет только расти...»

До каких пределов?

«Пока не сольётесь в единое целое... Шучу, не бойся! Вы слишком хороши сами по себе, чтобы вас объединять... И слишком ценны своими самостоятельными качествами, а поскольку слияние неизбежно усилит одни из них и поглотит другие...»

Можно спать спокойно?

«Когда наиграешься всласть...»

Я не играю!

«В игре нет ничего плохого, любовь моя, только не забывай, что с одной стороны надо стараться выиграть, а с другой, сделать возможный проигрыш менее болезненным... К тому же, некоторыми фигурами неизбежно придётся пожертвовать...»

Этого я делать не хочу.

«А твоё желание, в отличие от желания того, кто следит за соблюдением правил, не имеет особого значения...»

Хорошо, пусть так. Но я когда-нибудь доберусь до этого самозваного судьи и...

«Вот тогда и поговорим...» — Она свернула Крылья и сделала вид, что дремлет, позволяя мне вернуться к разговору.

— А как же остальные? — С искренним интересом и лёгкой обидой спросил Льюс. — Их вы не хотите посвящать в свой «порядок»?

— Почему же? Посвящу и с удовольствием, если они выкажут к тому искреннее желание, а не вежливо-скучное: «Да, разумеется, поставьте нас в известность».

— Это непременное условие?

— Для меня? Да.

— А если я попрошу... Вы сочтёте моё желание искренним? — Серые глаза стали невыносимо серьёзны.

Я опустил взгляд, снова поднял, прищурился и усмехнулся.

— Искренним? Возможно. Но не бескорыстным.

— Почему? Я не ищу выгоды.

— Ваши мысли сейчас наполнены жаждой выжить и наказать обидчика. Неплохая пища для костра знаний, но учтите, она сродни хворосту: быстро загорается, весело трещит, но и бесследно гаснет, а значит, приносит мало пользы. Поэтому постарайтесь найти для костра ещё и несколько поленьев, иначе нет смысла высекать искру.

Льюс, не отрываясь, смотрел на меня не меньше трёх вдохов.

— Мы не могли встречаться раньше?

— Не в этой жизни, милорд.

— А мне кажется, я уже где-то слышал ваш голос... Но никак не могу вспомнить, где и по какому поводу.

Хм. Ещё бы не казалось. Целомудренные философские беседы у гроба младшего Магайона мы вели долго. Пока не пришло время крепких напитков, и одним богам известно, что я плёл, когда разум начал исчезать в пьяном угаре.

— Если это будет необходимо, вспомните.

— Но вы сказали, «не в этой жизни». Значит, мы не могли видеться?

— Каждый день, прожитый на свете, милорд, это маленькая жизнь.

Взгляд Льюса азартно дрогнул.

— Если так, то...

— Оставьте воспоминания до лучших времён, милорд. Сейчас нам нужно уделить внимание не прошлому, а настоящему.

— Да, Мастер. И с чего вы хотите начать?

— С начала, конечно. То есть, с вашего самочувствия. Как давно вы прибыли в город?

— Неделю назад, — с готовностью ответил герцог.

— Полагаю, по делу, а не ради развлечения?

— Разумеется. Отец поручил мне...

— Не хочу ничего слышать.

— Но... — Почти детское недоумение на бледном лице.

— Мотивы приезда мне не нужны, и становиться доверенным ваших семейных секретов я не собираюсь. Итак, неделю назад... Вам сразу поднесли воду?

Льюс чуть наморщил лоб, вспоминая.

— Да, сразу по приезду. Было очень жарко, и я выпил сразу несколько кружек.

— Холодной воды?

— Ледяной.

Ледяной... Почему этот факт представляется мне важным?

— А скажите, милорд, какими именно ощущениями сопровождается ваша болезнь?

— Теми же, что и обычная простуда: болит горло, лихорадит.

— Слабость присутствует?

— Да. Если бы не ваши слова насчёт воды, я бы никогда и не подумал, что отравился.

— Вы теряете чувствительность?

— Что вы имеете в виду? — Растерянно поднял брови герцог.

— Осязание, зрение, слух, вкусовые ощущения страдают? Впрочем, уж о вкусе я спросил зря... Остановимся на осязании. Итак?

Льюс добросовестно коснулся пальцами одеяла, своей щеки, наклонился, поднял с пола осколок бокала и сжал хрустальную бусину в кулаке. Сжал сильно, добросовестно прислушиваясь к ощущениям.

— Больно.

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста, — линии раскрытой ладони окрасились кровью.

Присматриваюсь к алым разводам. Окрашены равномерно, текучесть хорошая. А что, если... Лизнуть один из порезов?

Сказано — сделано. Впечатление, которое я уже успел произвести на молодого герцога, безусловно, дополнилось новыми деталями, но его и так было достаточно для безропотного восприятия любых действий: Льюс только расширил глаза, но не стал ни протестовать, ни задавать вопросы. Последнее обстоятельство было мне весьма на руку, потому что от солёных капель язык свело самой настоящей судорогой.

Как это понимать, драгоценная?

«Любопытно... Яркая реакция отторжения на уровне материи... Полное несоответствие природ? Если это правда, любовь моя, нас ждут неприятности...»

Насколько существенные?

«Не узнаем, пока не столкнёмся с ними нос к носу...» — проворчала Мантия. — «Пока не бери будущее в голову, а сосредоточься на том, что имеешь...»

Я-то сосредоточился. Но ровным счётом ничего не понимаю.

«Состав крови этого молодого человека не является нормальным...»

То есть?

«Поскольку ты, благодаря особенностям своего Кружева, повторяешь структуру того участка Гобелена, в котором находишься, и качества твоего материального тела соответствуют качествам окружающего тебя мира... Проще говоря, вы оба воспринимаете внешнее воздействие с одинаковым эффектом, и если кровь, которую ты лизнул, вызвала отторжение... Вывод очевиден: она не принадлежит этому миру...»

Не принадлежит? Что за чушь?

«Вовсе не чушь... Её составляющие живут по законам, противным природе нашего мира, и, соответственно, отторгаются им...»

Путём умерщвления, не так ли?

«Да, увы: Гобелен не терпит в себе чужеродных Нитей...»

Но как и откуда они появились?

«Кто-то вплотную подобрался к изменению...»

Не может быть. Это же запрещено!

«Запрет всегда был негласным и действовал лишь на твоих соплеменников: другие расы не знают о его существовании...»

Но почему? Они должны узнать! Иначе...

«Наверное, должны, но... Вероятность того, что кто-то найдёт способ менять свойства материи без трат Силы и участия Кружева, ничтожна мала, и было решено не ставить более никого в известность о возможности изменения... Ведь, если знать, что чудо возможно, нельзя удержаться от соблазна его сотворить...»

Фрэлл! Из-за вашей чрезмерной мудрости и расчётливости может случиться беда!

«Так внеси свой вклад в «нашу» мудрость! И сделай свой расчёт, а потом посмотрим...»

Я никогда не умел рассчитывать!

«Так начинай учиться...» — небрежный совет.

На трупах?

«Они ничем не хуже яблок или сосновых шишек...»

Сравнила!

«Прежде, чем приступать к решению проблемы, нужно войти в неё и полностью отгородиться от вредных влияний чувств и эмоций... Представь, что перед тобой всего лишь задачка из учебника, которую желательно решить, но если не получится, что ж... Переходи к следующей...»

У тебя всегда всё так просто.

«А так и есть на самом деле... От того, что ты будешь жалеть каждого из отравленных, им не станет легче, зато твои силы будут растрачены на ерунду... Забудь о жертвах, хоть на какое-то время: потом ты можешь оплакать их всех, но сейчас... У тебя нет на это права...»

Да. Пожалуй. Вернёмся к фактам. В воду источника непреднамеренно попали или были случайно помещены какие-то вещества, вызывающие изменения в живых тканях. По крайней мере, я не смог выпить ни глотка, но ощущения были менее болезненные, чем от крови. Почему?

«Сравни свойства обеих жидкостей...»

Свойства... Жидкие.

«Ещё...»

Густота в данном случае примерно одинакова.

«Дальше...»

Цвет... Ну, цвет соответствует оригиналу, а значит, пока не имеет значения.

«Всё?...»

Ну да.

«Ты кое-что забыл... Теплота...»

Верно! Вода была очень холодная, а кровь нет. И что это нам даёт?

«Описаны наблюдения, согласно которым, с уменьшением теплоты тела оное погружается в своего рода сон, во время которого мало меняет свои качества... Рыба, замёрзшая во льду, оттаивая, иногда возвращается к жизни, но пока заточена в холодную тюрьму, кажется мёртвой...»

А потому не оказывает воздействия на Нити Гобелена. Интересные сведения. Хочешь сказать, находясь в ледяной воде, эти вещества бездействовали? Но тогда... Если аналогия точна, они... должны быть живыми!

«Это многое объяснило бы...»

Что именно?

«Способность влиять, не затрагивая магические структуры...»

Постой. В тот момент, когда труп попытался подняться, находящаяся поблизости вода также не осталась в покое. То есть, волшба всё же имеется.

«Так-так-так... Повторим опыт?..»

Почему бы и нет?

Присаживаюсь на корточки рядом с лужицей воды из разбившегося бокала. Льюс, видимо, ожидающий увидеть, как я начну лакать с пола, с интересом следит за развитием событий.

Подношу ладонь совсем близко к начищенному до блеска паркету, а Мантия, собирая последние крохи из шлейфа, пропускает через воду лучик Силы, и я ощущаю знакомое пощипывание кожи.

Есть!

«Согласна... Но ты отметил, ЧТО именно есть?..»

Магия, конечно же!

«Не торопись... А если не веришь... Капни туда своей крови...»

Опять проливать кровь? А можно обойтись чем-нибудь другим?

«По большому счёту да, но боюсь, справление малой нужды пред очами герцога будет совсем уж непристойным действом...»

Стерва. Ладно, будем дырявиться.

На этот раз выбираю для прокола безымянный палец левой руки и выдавливаю несколько капель. Лужица приобретает бледно-розовый оттенок, а Мантия снова балуется Силой, и я чувствую...

Быть того не может!

«Не может, но есть...» — следует поучающее замечание.

Но как...

«Вспомни свои ощущения, только очень внимательно... Что именно происходило?...»

То же, что происходит, когда творится волшба. Изменение напряжённости внешних полей, эхом отдающееся во мне.

«Хорошо... Тогда скажи мне, что есть чародейство?..»

Задание Силе направления действия.

«Верно... Однако каким образом это направление задаётся?..»

Плетётся Кружево заклинания.

«И при этом Пряди Пространства выстраиваются в нужном порядке, не так ли?..»

К чему ты клонишь?

«Река течёт по руслу, Сила — по Прядям...»

Ну и что? Пряди всегда связаны с Силой.

«Но в момент чародейства они приобретают более упорядоченную структуру, нежели природный хаос, и именно это ты чувствуешь: как солдаты маршируют согласно приказам своего командира...»

Я чувствую... Фрэлл! Всё правильно. Моим ощущениям доступны только изменения в Пространстве. Но какое отношение это имеет к нашей проблеме?

«Серебро, растворённое в тебе, может служить и служит проводником Силы... Так и вещество, отравившее воду, возможно, способно формировать из самого себя подобие Кружева...»

О!

«Гениальная находка, ничего не скажешь...» — в голосе Мантии мне чудится зависть к тому умельцу, который придумал и воплотил в жизнь невероятную фантазию.

Формирует Кружево... А ведь я видел, какое именно. Кровь и Разум. Правда, второе было не совсем готово, а вот первое... Прозрачный студень, заполнивший сосуды и мышцы, а может, и не только их. С этого всё и начинается?

«Не берусь утверждать, но... Было бы логично сначала подчинить питающую жидкость, а потом с её помощью начать работу со всеми прочими частями тела...»

И результатом этих усилий должно стать... что? Кукла, готовая выполнить любой приказ некроманта?

«Похоже на то...»

Как это мерзко!

«Мерзко?..» — Лёгкое удивление.

Лишать покоя мёртвое тело — всего лишь преступление перед памятью усопших. Но лишать посмертия ещё до Порога... Это преступление перед жизнью. Придумавший и осуществивший такое злодейство не заслуживает прощения. И не получит его.

«Назначаешь себя палачом?..»

Других претендентов всё равно нет.

«Пожалуй... Что ж, не вижу смысла отговаривать: происходящее слишком губительно для мира, чтобы рассуждать о морали...»

Спасибо. Но сначала...

Я поднялся, разочаровав молодого герцога, настроенного на некое пикантное зрелище, но он справился со своими чувствами и вежливо спросил:

— Что-то нашли?

— Да.

— И каковы новости? Хороши или плохи?

— Это не существенно, милорд. Позвольте вашу руку.

Сжимаю вялое запястье, положив подушечку большого пальца на голубоватый ручеёк, мерно бьющийся под кожей. Впрочем, меня не столько занимает ритм пульса и наполнение сосудов, как та жидкость, что течёт по ним, а слабенькие толчки помогают быстрее сосредоточиться на Кружеве.

Алое, всё ещё алое. Попадаются слабее окрашенные брызги, но они меняют свои очертания и размеры, время от времени распадаясь на более мелкие фрагменты и уже не соединяясь снова, а потом... Или мне кажется? Снова возвращают себе прежний цвет?

«Не кажется...»

Они исчезают?

«Очень похоже... Погибают в схватке с чистой кровью...»

Это возможно?

«Жизнь всегда борется за своё существование... Кровь — часть живого существа, а значит, сама является таковым, и когда в неё попадают живые, но чуждые вещества, она начинает войну...»

Но не всегда побеждает, верно?

«Таковы правила... Хотя победителей может и не быть, тогда как побеждённые есть в любом случае...»

Кровь Льюса борется с ядом. И побеждает?

«Думаю, да...»

Допускает ли это шанс для других?

«Возможно... По всей видимости, вместе с водой в тело поступает только небольшое количество отравы, но, накапливаясь, она увеличивается в размерах и начинает разрастаться сама, пожирая чистую кровь и занимая её место... Как плесень...»

И если не пить много воды, концентрация яда будет недостаточной для начала изменения?

«Более того, малое количество отравы будет уничтожено самой кровью, без помощи извне...»

Но этот процесс сопроводится признаками, характерными для простуды?

«Скорее, именно простуда и послужила причиной того, что кровь начала борьбу...»

Как это?

«Возможно, если бы герцог выпил более тёплую воду, распространению отравы ничто не смогло бы помешать, а от ледяной началось воспаление, заставившее кровь бросить все силы против болезни — и настоящей, и искусственно вызванной...»

Счастливый случай?

«Можно считать и так...»

Тогда Льюс — редкий везунчик.

«Если учесть, что он стал-таки единственным наследником, да...»

Кстати о наследстве.

Я отпустил запястье молодого человека и спросил:

— Вы говорили, что желали смерти своему брату. Почему?

Льюс отвёл взгляд, но вовсе не потому, что собирался лгать или иным способом скрывать от меня причину своего недостойного желания. Он просто не хотел видеть в моих глазах отражение своей боли.

— Кьез... Он всегда был сильнее меня и лучше подходил для наследования титула. Да и отцу он нравился больше.

О боги, какая нелепость! Младший брат обвинял старшего в тех же грехах. И всего-то нужно было, что однажды отбросить обиды и поговорить по душам. Признаться друг другу в подозрениях, чтобы понять, насколько они необоснованны. И тогда... Они стали бы друзьями. Какая жалость...

— Послушайте меня внимательно, милорд. Желать другому смерти — дурно. И даже не потому, что желания, обретая форму мыслей и слов, рано или поздно станут явью. Дожидаясь гибели своего врага, вы теряете шанс на приобретение друга. Не делайте так больше, хорошо? Не разбрасывайтесь истинными сокровищами.

— Так просто... Но к сожалению, слишком поздно, — вздохнул Льюс с некоторым облегчением, вызванным, как думается, тем, что скорая гибель избавляет не только от надежд, но и от исправления ошибок.

— Поздно? Вы проживёте ещё не один десяток лет, и дай вам боги прожить их с блеском!

Серый взгляд подёрнулся дымкой.

— Что вы сказали?

— Ваша болезнь уйдёт. Вместе с остатками отравы. Если, конечно, вы не будете снова пить испорченную воду.

— Я... не умру?

— Не в ближайшее время.

— Вы... Вылечили меня?

— Нет, я здесь ни при чём: благодарите свою кровь и слабость своего тела, подхватывающего простуду от глотка холодной воды.

* * *

Льюс забылся беспокойным, но радостным сном, а я устроился в одном из кресел, вытащив его к середине комнаты и установив так, что мог видеть одновременно и дверь, и окно. Как ни забавно это прозвучит, наш отдых был вполне заслужен многотрудными часами от обеда до ужина (правда, никто так и не собрался предоставить нам ни одной перемены блюд).

Трудился, в основном, я, хотя и на долю молодого герцога выпало несколько обязанностей, полностью соответствующих силам, которыми он располагал. В частности, отбором из обширной библиотеки личных покоев тех томов, которые можно безболезненно сжечь. Признаюсь, меня посетило сомнение, что недурно образованный человек согласится на столь варварское обращение с книгами, но Льюс, потратив на размышления не больше минуты, дал высочайшее разрешение делать с предметами обстановки всё, что угодно моей душе, объяснив это очень простой причиной: будем живы — книг раздобудем, а если их огненное упокоение поможет кому-то выжить, можно считать, они были написаны не зря. Я поддержал высказанную точку зрения и заверил своего коллегу по заточению, что лишнего жечь не буду, после чего соорудил костерок, благо камин в одной из комнат имелся.

Да, надо сказать, смежных комнат в покоях, отведённых герцогу, было всего три: гостиная, кабинет, совмещённый с библиотекой, и спальня. В последнюю мы и перебрались, когда за окнами начали сгущаться сумерки, а процесс познания, как и положено, происходил в кабинете. А поскольку кроме нас рядом никого не оказалось (личные слуги и стража Льюса тоже чувствовали себя неважно, а потому были отделены от своего господина, дабы не допустить злотворного влияния на его здоровье), мы были вольны заниматься любым непотребством. И занялись.

Всерьёз заинтересовавшись влиянием теплоты жидкости на поведение яда, растворённого в ней, я притащил из спальни тазик для омовения, вылил в него часть воды, которая в избытке была предоставлена Магайону (разумеется, для пущей уверенности, что герцог отравится), и приступил к медленному и осторожному нагреванию, которое помимо успокаивающего зрелища горящего пергамента имело и другие положительные результаты.

В самом деле, с повышением теплоты, частички яда начинали всё быстрее и охотнее выстраиваться в цепочки, схожие по своим качествам с теми, которые получаются при плетении Кружев заклинаний. Наибольший эффект был достигнут, когда вода сравнялась по своей теплоте с человеческим телом, но это как раз было неудивительно: вряд ли неизвестному кудеснику для его целей требовались иные условия, нежели те, что обеспечивает живой организм. Правда, количество образующихся цепочек не увеличивалось, из чего можно было заключить: в воде не присутствуют питательные вещества, способствующие росту «живого» яда в размерах. Чтобы довести эксперимент до логического завершения, я продолжил нагрев, и весьма порадовался собственной предусмотрительности, потому что стал счастливым обладателем первого и наиболее доступного способа решения проблемы. Как только состояние воды приблизилось к закипанию, цепочки практически перестали образовываться, а в самом процессе кипения исчезли вовсе. Когда часть закипевшей воды была отлита в кувшин и слегка остужена (пришлось выждать ещё полтора часа), можно было праздновать победу: кипячение уничтожило малейшие следы яда. И в этом смысле Льюсу тоже повезло, потому что, как простудившегося, его поили травяными настоями, а они, естественно, приготавливаются путём выдерживания лекарственной зелени и прочей трухи в кипятке.

Выяснив, каким образом можно обезопасить людей, не заставляя пить жуткую смесь пресной и морской воды из городских колодцев, я перенёс своё внимание и усилия на решение второй задачи, а именно: как быть с уже отравленными. Поскольку образец для опытов имелся (и даже не возражал против своего участия в исследованиях), медлить и сомневаться было некогда. Вена на левой руке Люса была проколота и зажата моей ладонью, а герцогу было строго-настрого приказано дышать ровно и глубоко. Не знаю, понимал ли молодой человек мои действия, но они были исполнены глубокого смысла. Я следовал своему прямому назначению. Разрушал.

Как учат умные книги, количество крови в теле человека в отдельные периоды — величина постоянная, разве что сия жидкость может время от времени становиться то гуще, то жиже. А поскольку она перемещается по кругу, постепенно проходя через все участки тела, можно предположить, что рано или поздно через один и тот же сосуд протечёт вся кровь, следовательно, можно изъять из неё отравленные струйки.

На практике это оказалось не таким простым делом, как в теории: мне приходилось одновременно следить и за Кружевом Крови, чтобы знать, когда к месту прокола подплывает яд, и не позволять Пустоте сожрать ни одной капли здоровой крови. После часа утомительной процедуры, существенно сократившей количество отравы в теле герцога, пить обнаруженное в одном из шкафов густое красное вино понадобилось и Льюсу, и мне. Герцогу — для пополнения жидкости в организме, мне — для восстановления сил, которых было потрачено столько, что полбутылки «Медвежьей крови» не принесли закономерно ожидаемого хмеля.

За трудами время пролетело незаметно, как и положено. А поскольку молодому герцогу отдых был не только предписан, но и всячески необходим, я отправил своего подопечного спать и теперь с лёгкой завистью прислушивался к сонному дыханию, доносящемуся со стороны кровати. Самому-то мне спать было строжайше запрещено...

Льюс принял заявленный мной титул без раздумий, а став свидетелем странных манипуляций, принёсших существенное облегчение и телу, и духу, более ни капли не сомневался в том, что меня следует называть Мастером. Даже хуже: он был твёрдо уверен, что пока я рядом, ничего дурного не случится. По определению. Сложившееся положение могло вызвать только печальную улыбку, но всё было правильно: молодой герцог действовал в полном соответствии с вбитыми в голову ещё в детстве заблуждениями, удачно подтвердившимися и в зрелом возрасте.

Не отличаясь болезненным любопытством, я никогда не интересовался подноготной возникновения и развития клана Мастеров, однако после близкого знакомства с Рогаром всё же заставил себя вникнуть в детали. Разумеется, обратившись к первоисточнику, то бишь, к своему кузену, который, собственно, некогда всё и затеял. Не скажу, что Ксо делился информацией охотно. Напротив, корчил усталые и недоумённые рожи, спрашивая: «А оно тебе надо?» Я твердил, что «надо». Он не верил, и пришлось приложить немало сил, чтобы выудить необходимые мне сведения, изложив-таки которые, Ксаррон укоризненно вздохнул. Вкладывая в свой вздох примерно такой смысл: «Зачем было тратить время занятого родственника на ерунду, понятную и так?»

Понятную, да. Но несмотря на всю простоту, ерунда эта имела занятные черты.

Сам по себе Мастер мог не отличаться выдающимися физическими и умственными качествами, будучи человеком средних достоинств. Его сила и слабость состоит совсем в другом: в умении занимать строго предписанное место.

Мастера не владеют магией в том объёме, чтобы иметь возможность нанести кому-то вред: об этом был великолепно осведомлён мэнсьер, запирая дверной замок. Мастера, как правило, недурно владеют воинскими искусствами, но крайне редко применяют их на практике, предпочитая совершенствовать иные навыки. Нет, не поймите меня превратно: с Мастером трудно справиться в честном поединке, а от удара в спину не спасёт ничто, но именно в способности не только уйти, а и не допустить такого удара и состоит мастерство. Третья сторона зеркала, вот что такое «Мастер».

Ему не интересно уметь всего лишь отражать любую атаку и не нужно предугадывать действия противника. Он вынуждает врага самого делать шаги, что приведут к поражению. Просто? Очень. Только, пожалуй, более трудоёмко, нежели махать мечом. Но для того, чтобы потянуть за нужные ниточки, необходимо оказаться в центре паутины. Так и Мастер сначала должен занять единственно верное место — в пространстве, во времени, в сердцах и умах людей, а потом... Наблюдать за происходящим, изредка, мягко и неназойливо поправляя курс, по которому движется корабль действия. Понятно? Нет? Поясню ещё раз. Мастер не решает проблемы сам, а только подталкивает других к решению. Верному, кстати, для тех, с кем случилась беда, а не для себя самого. Чаще всего участие Мастера сводится к беседе или нескольким советам, которым вольно и не следовать. Но бывает и так, что достаточно просто выслушать, а человек, доверяя словам обдуманные и случайные мысли, самостоятельно находит выход из лабиринта. Говорят, именно умение слушать и отличает Мастера от всех прочих... Не знаю. За собой я такого не наблюдал. Точнее, слушать люблю, правда, не могу удержаться от того, чтобы превратить исповедь в беседу. Наверное, это глупое и напрасное стремление, но поступать иначе пока не научился. Может быть, с течением времени я и смогу так же безошибочно, как Рогар, оценивать окружающих и влиять на их жизнь, не прибегая ни к словам, ни к действиям...

«Сможешь, если очень этого захочешь...» — подтверждает Мантия.

Думаешь?

«В сем искусстве нет ничего, представляющего собой трудность для освоения... Необходимо только время и старание...»

Значит, Мастером может стать любой?

«В известном смысле, да... Но мало кто захочет...»

Убоявшись трудностей?

«Не находя собственной выгоды...»

Да, верно. Знания, умения и поступки не приносят Мастеру личного обогащения, потому что служат всем, кроме него самого. Печальная правда жизни: достойнейшие люди не получают от мира ничего, кроме мимолётного восхищения, уважения, смешанного со страхом, и зависти перед иллюзорной властью.

«Не путай, любовь моя: мир дарит им себя целиком, а вот населяющие его существа... Не столь благодарны и щедры...»

О да! Но каждое из них готово поручить свою судьбу рукам Мастера в надежде избежать самостоятельности в принятии решений.

«И в несении ответственности, конечно же...»

И ответственности... Странно. Неужели никто из них не догадывается, что всё равно вершит себя сам? Без участия «доброго дядюшки», следящего за правильностью каждого шага?

«Тот, кого посетит подобная догадка, сам становится Мастером... Мастером своей судьбы...»

Тогда я совершил преступление, присвоив себе этот титул.

«Да неужели?..»

Сама посуди: всё и всегда делалось вне зависимости от моих желаний. Меня просто толкали то в одну, то в другую сторону, выстраивая столь узкие и тесные рамки, что все мои действия были предопределены.

«Например?..»

Взять хотя бы совершеннолетие, вскоре после которого мне наконец-то объяснили, что я из себя представляю. Какого результата они ждали? Побег должен был произойти в ста случаях из ста.

«Верно. Однако не забывай ещё и о разности целей... То, к чему стремилась твоя семья, и то, чего добивался ты, находились на разных ступенях разных лестниц...»

И чего же я мог добиваться?

«Ты бежал от избытка знаний и поступал совершенно разумно, поскольку нельзя объять всё сразу: мудрость подобно изысканному лакомству следует вкушать малыми порциями и подолгу смаковать, прислушиваясь к собственным ощущениям... Поэтому, когда на тебя вывалили чуть больше, чем было нужно, ты испугался и поспешил вернуть привычный ритм жизни, для чего понадобилось избавиться от назойливых источников знаний... Хотя бы на некоторое время...»

Да уж, назойливых. Непонятно только, почему мне позволили сбежать.

«А что изменило бы ограничение свободы? Ровным счётом ничего... Только усугубило бы сопротивление и прочие неприятности. Разве нет?..»

Честно говоря, не знаю. Упрямиться? Возможно. Но сопротивляться... У меня не хватило бы сил.

«И ты начал бы поддаваться внешним воздействиям, теряя твёрдость и целеустремлённость... Именно такого исхода событий твоя семья и не хотела допускать...»

Но почему? Им было бы проще управлять мной в... таком состоянии.

«Э нет, любовь моя, не проще... Представь себе кусок льда. Пока он твёрд и холоден, его можно взять в руку и отправить в полёт, при этом быть уверенным, что цель будет достигнута... Но как только лёд становится водой, он перестаёт подчиняться в той мере, что раньше: воду не сожмёшь в кулаке и не бросишь далеко-далеко, не так ли?... Мягкость и податливость ещё не означают лёгкости обращения... А чем быстрее лёд крошится, тем скорее он растает...»

Значит, меня никто не собирался ломать?

«Да, как бы заманчиво ни выглядел результат этого стремления... Послушное оружие всегда предпочтительнее своевольного: ты сам мог убедиться на примере с кайрис... Но такое оружие хорошо в руке хозяина, а владеть тобой никто и не собирался...»

Я — незавидное приобретение, да?

«Скажем иначе, ты — слишком беспокойное приобретение...»

И Рогар это понимал?

«Когда обратил на тебя внимание? Разумеется... Но решил рискнуть и...»

Выиграл?

«В накладе не остался, уж точно...» — Хохотнула Мантия.

Но я всё ещё иду по тропе, проложенной для меня и за меня.

«Разве это плохо?..»

Нет. Наверное, даже хорошо. И всё-таки... Я не чувствую, что поступаю по собственной воле.

«И не почувствуешь никогда... Если действия правильны и необходимы, они разделяются всем миром, что живёт и дышит вокруг тебя и вместе с тобой, и ваша воля становится единой... Но, ты просил предупредить...»

Что-то происходит?

«Прислушайся...»

Я последовал очередному мудрому совету.

В самом деле, гул голосов, шаги, глухой звон. Где-то за дверьми, в коридорах. Старикан решил сократить время ожидания и нанести удар? Что ж, посмотрим, как ему это удастся.

Я покинул кресло и вышел в гостиную, взглядом пробежавшись по закрытым окнам. Да, они так и остались закрытыми, потому что первая же моя попытка освежить застоявшийся в комнатах воздух наткнулась на неудовольствие со стороны охранников, о чём недвусмысленно сообщила арбалетная стрела, с визгом вонзившаяся в дерево. Намёк был понят, и нам с герцогом пришлось довольствоваться щелями между рассохшимися брусками рам.

Во дворе темно. Хорошо, хоть в окна никто не лезет: на два фронта сражаться всегда несподручно. Впрочем, для меня не так уж важна протяжённость и конфигурация периметра атаки. Главное — вовремя остановиться.

Да, место примерно в середине гостиной вполне подойдёт. Кресла и столик оттащим в сторону, ковёр свернём, чтобы не споткнуться. А шум приближается... Ну ничего, мне и нужно-то совсем немного: сосредоточиться. Язычки Пустоты соскользнули с кончиков пальцев вниз, вытягиваясь, и змеиными кольцами свернулись на полу у моих ног, портя полировку паркета. Два гибких бича, которыми можно перерубить пополам всё, что душе угодно. Сталь, дерево, плоть... Можно было бы придержать их внутри, но тогда рискую не успеть отразить первую атаку.

Эх, и почему я не могу обратиться за помощью!

«Она необходима?..»

Не так, чтобы очень, но... Было бы спокойнее знать, что в любой момент могу позвать кого-то из домашних.

«Конечно, спокойнее... Тебе...» — Хмыкнула Мантия. — «А каково было бы им?..»

Что ты имеешь в виду?

«Вечно сидеть в ожидании плохих известий, а потом спешить, с вероятностью не успеть — такой участи ты желаешь своим близким?..»

Пожалуй, нет.

«То-то! И потом, если тебе так уж надо... «Глаза» твоего кузена можно найти в любом уголке Четырёх Шемов...»

Соглядатаи Ксаррона? Повсюду?

«Разумеется...»

И здесь они есть?

«Где? В этой комнате?..»

В этом городе.

«Больше, чем уверена...»

Если б ещё знать, как их отыскать!

«Очень просто: такой человек, скорее всего, самостоятелен в своих поступках, занимается делом, позволяющим оправдывать частые отлучки и подозрительное обывателю поведение, не особенно обращает на себя внимание, но и не теряется в толпе, и, кроме всего прочего, ненавязчиво и совершенно случайно пересекает твой путь...»

Исчерпывающее описание. Вот только под него подойдёт слишком много народа.

«Много? А ты подумай лучше...»

Думаю. Да далеко ходить не надо: например, тот капитан, который...

Шум приблизился настолько, что в общем гуле можно было различить отдельные голоса, а на запертую дверь обрушились удары, от третьего из которых замок приказал долго жить, и створки распахнулись настежь.

Появившийся на пороге человек вложил абордажную саблю в ножны, ослабил ремешки стального нагрудника, повёл искривлённым вследствие давнего перелома носом, принюхиваясь к аромату, исходящему из открытой бутылки, и только потом, хитро прищурившись, сказал:

— Так это из-за тебя весь переполох?

Даже если Паллан и был одним из лазутчиков Ксо, приставленных следить за мной, я был ему несказанно рад, но не удержался, чтобы слегка не пустить пыль в глаза:

— Разве кто-то просил о помощи?

— А что, сам бы справился? — Поддержал игру капитан.

— Одной левой.

— И то верно! Хорошо, когда хоть одна рука свободна: есть, чем донести выпивку до рта!

* * *

Моряки — бравые ребята, в чём я смог лишний раз убедиться, обозрев разномастную, но весёлую и дружную компанию, внявшую уверениям милорда Гарсена и взявшуюся за оружие, дабы не допустить грешного душегубства со стороны мэнсьера. Разумеется, Управляющий портом вряд ли допускал трагический исход событий, но моё чрезмерно долгое отсутствие насторожило и его, и Богорта. А ведь я вовсе не обещал вернуться к какому-либо сроку... Но они поверили мне. Поверили в мою правоту и решимость, сами преисполнившись таковой. Да, следовало бы расцеловать их всех, в обе щёки. И почему лицемерные нормы морали запрещают лицам одного пола такую невинную вещь, как касание губами чьего-то лица? Не знаю, как где, но в Южном Шеме, к примеру, любовь выражается вовсе не такими поцелуями, а... Впрочем, сейчас это не имеет значения.

Проснувшийся Льюс был приятно удивлён воодушевлением наводнившей дом толпы моряков, готовых «за милорда герцога» вздёрнуть на рее всех недоброжелателей разом. Но, к моему удивлению (и, признаюсь, удовольствию), молодой человек повёл себя именно так, как и требовалось, чтобы закрепить нечаянное доверие: посмеялся над рискованной шуткой, пообещал пару вольностей, глотнул вместе с кем-то крепкого вина — в общем, сделал всё, чтобы спасители его жизни почувствовали свою значимость. Я бы и сам так не смог, наверное. Или смог, но не так, а вот Льюс оказался человеком, вполне подходящим на роль правителя. Пусть в эти минуты он немного играл и был не до конца искренен, не беда: мгновения триумфа запомнятся надолго, а поскольку Магайон доказал, что ум — одна из фамильных черт, в полной мере передавшаяся от отца к сыну, уроки нынешнего дня принесут свои плоды в будущем. Непременно.

Меня немного удивила лёгкость, с которой Гарсен захватил резиденцию мэнсьера, но гордо надувший щёки Богги прояснил ситуацию: понадобилось не так уж много усилий, чтобы испортить видимость посредством тумана, из которого магу-погоднику удалось соткать несколько иллюзий, помешавших страже установить точное число, вооружение и направление движения нападавших. Я от всей души поблагодарил чародея и (небывалое для меня событие) выпил с ним за упокой душ тех охранников, которые оказали сопротивление (слава богам, таковых оказалось немного: видно, старикан был не по нраву даже собственным слугам). Но одного тоста Богорту было мало, и только усилиями Управляющего портом, а также свежеприобретённого авторитета герцога удалось отвадить мага от мысли упиться в моём обществе до беспамятства. Правда, смутно подозреваю, что когда меня по приказу Льюса пригласили проследовать во двор, Богги наверстал упущенное в гордом, но недолгом одиночестве.

Мэнсьера никто и не подумал связывать: только раздели до исподнего с целью быть уверенными, что в складках одежды не прячется кинжал или пузырёк с ядом, призванные помочь избежать нежелательных расспросов. Впрочем, даже унизительно оборванный, старик не утратил свой благообразный вид, и тот, кто не был свидетелем вспышки его чувств, не смог бы предположить, что этот пожилой господин способен на убийство.

Льюс, по-прежнему страдающий от озноба, но сменивший одеяло на более подобающий случаю плащ, подбитый белым мехом, стоял напротив мэнсьера и, совершенно очевидно, никак не мог принять нужное решение.

— Вы хотели меня видеть, милорд?

— Да, Мастер. Мне нужен ваш совет.

— Какого рода?

Я подошёл ближе, занимая место как раз между герцогом и стариком, ожидающим наказания. А в том, что оно последует, сомневаться не приходилось: хоть Магайон и медлил в нерешительности, настоящей причиной был вовсе не вопрос «казнить или помиловать», а широта выбора доступных казней.

— Этот человек совершил преступление.

— Я не судия, милорд, и никогда им не буду. Вы хотите услышать приговор из моих уст?

— Не совсем так, Мастер... — Льюс устремил взгляд вдаль, в темноту неба над оградой, недоступную свету факелов, щедро озаряющему двор. — Вы говорили, что любите охотиться, так вот вам шанс: разгадка тайны кроется в памяти мэнсьера. Бывшего. Попробуете её узнать?

Я улыбнулся и коротко поклонился герцогу:

— Благодарю за столь щедрый дар, милорд. Если вы не против.

— Разумеется. Действуйте, как сочтёте необходимым.

— Да, милорд.

Старик встретил мой взгляд презрительно сжавшимися губами, словно предупреждая: не скажу ничего. Но когда меня останавливали предупреждения?

— Не думал увидеться с вами вновь при таких печальных обстоятельствах, почтенный.

— К чему эти церемонии? — Ядовито выдавил мэнсьер. — Мы с вами — взрослые люди. Хотя...

Он снисходительно скривился, словно только сейчас отметил мой возраст.

— Не смотрите на моё лицо, почтенный: я прожил под лунами этого мира достаточно, чтобы говорить с вами на равных.

На самом деле, я мог быть и много старше старика, поскольку не имел понятия, как долго Остров, на котором прошли моё детство и юность, блуждал в Межпластовом Потоке. По здравому размышлению понимаю: чтобы втиснуть мне в голову необходимые знания, требовалась уйма времени. Вполне возможно, вдвое или втрое больше, чем видимый возраст моего тела по здешним меркам.

Конечно, моим словам снова не поверили, и я немного обиделся. Как раз в той мере, чтобы обзавестись здоровой злостью, потребной для ведения допроса:

— От кого вы узнали об отравленной воде?

Мэнсьер промолчал, но по дрожанию морщин на бледном лице стало ясно: старика удивил мой вопрос. Он ожидал в первую очередь всего, чего угодно: обвинений, насмешек, издевательств, только не вопроса, касающегося воды.

— Думаете, почему я не стал спрашивать о причинах, побудивших вас покуситься на жизнь герцога? Полноте! Эти причины ясны и круглому дураку. Мне даже не хочется знать, с какого перепуга вы решились вовлечь меня в свои злоумышления: с возрастом дряхлеет не только тело, но и ум человека.

Скрип зубов показал, что я двигаюсь в верном направлении, если намереваюсь лишить своего вынужденного собеседника душевного равновесия.

— Кто рассказал вам об отраве?

И вновь угрюмое молчание, слишком напряжённое, чтобы быть искренним.

Конечно, старику не угодно моё общество и неприятна моя персона. Понимаю. Но он не может не отдавать себе отчёт в том, что запирательство не приведёт к приемлемому результату. Проще говоря, чем упорнее мэнсьер не желает отвечать, тем больше оснований у герцога и у меня прибегнуть к методам, не влияющим на тела и души благотворно. И нам совсем не обязательно причинять боль самому обвиняемому: разумнее начать с членов его семьи.

Вообще-то, подобная практика не всегда оправдана и эффективна, потому что, как мне рассказывал мастер дознаний с пристрастием, обходительный и тихий Гебра Иль-Айхан, с которым меня столкнули судьба и поручение тогдашнего моего господина, иные упрямцы напротив, выжидают, пока в живых не останется ни одного их родственника, ближайшего или отдалённого, лелея в сознании мысль: если останусь один, то меня нечем будет шантажировать. Да, такие встречаются. Но большинство людей и нелюдей, попав в руки палача, покоряются совсем другому желанию — выжить. И по возможности, не нанести своим естественным стремлением вред любимым и родным.

Именно неуёмная тяга к жизни позволяет вызнавать тайны, почитавшиеся священными. А ещё — гаденькое существо по имени Месть, заставляющее одного желать другому тех же (а зачастую, ещё и больших) страданий. Всякое бывает. Но сколько бы причин не насчитывалось, много или мало, они были, есть и будут. А значит, славное дело дознания не исчезнет во тьме веков за ненадобностью.

Помнится, мы славно проводили время. Пили, слушали струнные напевы и сладкие голоса, вкушали лакомства, которыми нас мог одарить хозяин скромного хирмана. Меня в ту пору несказанно увлекала тема наказаний за преступление, потому что я был на грани совершения серьёзного проступка, и Гебра охотно делился со мной... Нет, не таинством ведения допросов, хотя из затейливого узора слов было почерпнуто многое: я узнал, к примеру, как и на какие чувства следует давить, чтобы достигнуть желаемого, да и кое-что ещё. Но главное, моему воображению было, где разгуляться, когда порядком захмелевший, но не утерявший чёткости речи Иль-Айхан в красках начал рассказывать об излюбленных инструментах своего ремесла и их применении. Кстати, после этих рассказов сон пришёл ко мне только на пятые сутки, и то неохотно. Но речь о другом.

Мэнсьер не желает отвечать на вполне безобидный вопрос. Почему? Стоит задуматься.

Чего проще ляпнуть первое пришедшее на язык имя? Пока найдут да разберутся, время будет выиграно. Или можно было сказать, мол, никого не слышал, ничего не видел, по старости лет страдаю слабоумием — тоже вариант. Наивный, конечно, но существующий. Вообще, словоохотливость высоко ценится допрошающими: глядишь, в потоке извергаемых фраз проскользнёт нужная. Молчунов любят меньше, потому что они хороши для целей противника. Но почему молчит старик?

Думаю, он великолепно представляет себе, какие действия последуют. А что, рей хватит на всех с лихвой. И дыб — тоже. Ему не дорога семья? Допускаю. Но тогда можно было бить кулаком в грудь и кричать: ничего не скажу, хоть всех убейте. А он молчит. Странно.

Тупик, полный и окончательный. А раз уговорами дело не решить, придётся жульничать.

Я позволил сознанию накрыть двор лучиками «паутинки»: гулять, так гулять! Сил всё равно осталось немного, особенно после небезуспешной попытки лечения герцога. Будет зверски болеть и кружиться голова. Даже если лягу. Но, фрэлл подери, мне хочется узнать причину молчания упрямого старика!

Незримые ниточки протянулись от меня к людям, находящимся во дворе: уцелевшим и признавшим поражение стражникам, хмелеющим от победы морякам, хмурым и испуганным родственникам и домочадцам мэнсьера. Струны «паутинки» дрожали и звенели, принимая на себя удары чувств, заполнивших собой пространство. Нет, слишком уж их много. Понадобится большее сосредоточение.

Я отвёл взгляд от старика и смежил веки ровно настолько, чтобы зрение затуманилось и чёткие контуры не раздражали глаз. Воздух совсем неподвижен... Хорошо, так будет легче проследить связи.

Мэнсьер окружён многими тенями. Отчаяние. Страх. Презрение. Уязвлённая гордость. Злость. Нежность... Нежность?! Совсем неподходящая гостья здесь. Да ещё такая печальная и виноватая... Кажется, нашёл: наживка заглочена, леска натянулась. И кто же у нас на крючке?

Пригласив обнаруженное чувство прогуляться по «паутинке», я ждал недолго: не понадобилось и вдоха, чтобы узнать, что из себя представляет искомая «рыбка».

Она стояла среди прислуги. Юная, лет четырнадцати, не более. Тёмноволосая, но с кожей на несколько тонов светлее, чем, к примеру, у Юлеми. Ровные полукружья бровей, правильные черты, ещё по-детски мягкие, но обещающие вскорости стать восхитительными. Фигурка тоненькая, с наметившейся, но ещё не налившейся грудью. Привлекательная особа, признаю. На старости лет мэнсьера посетила страсть? Отрадно: значит, он был счастлив и может с лёгким сердцем уйти за Порог. Или не может?

Девушка старательно смотрела куда угодно, лишь бы не встречаться глазами со стариком, словно боялась выдать тайну их отношений, но из-за этого упорства напряжение чувств только усиливалось. Неужели он молчит, стараясь обезопасить свою возлюбленную? Примем такое допущение. Но сразу возникает вопрос: от чего обезопасить?

Ох, как я не люблю на голодный желудок напрягать Уровни Зрения! Пресветлая Владычица, на что трачу себя? На сущие глупости...

Неспешным шагом направляюсь к девушке, на ходу переводя зрение в состояние, способное различать внешние магические поля. Хм... Нехорошо. Даже дурно: в том месте пространства, которое занимает юная прелестница, отчётливо просматривается Кружево заклинания, что-то мне напоминающее. Именно по этой причине молчит старик? Боится, что его слова вызовут неблагоприятное действие чар? Что ж, задачка из разряда давно пройденных, и я могу её решить. Нет, не так: должен решить, потому что мне нужны сведения.

— Какая милая госпожа! — Останавливаюсь в полушаге от девушки: так близко, что почти слышу, как бьётся её сердечко. — Настоящая жемчужина!

Слуги вокруг непроизвольно расступаются, и спустя несколько мгновений я оказываюсь почти наедине со своей целью, остатками «паутинки» ощущая, как мэнсьер затаил дыхание.

Агаты тёмных глаз смотрят мимо меня, и мне это не нравится: беру пальцами узенький треугольный подбородок и заставляю девушку поднять взгляд.

— У вас, наверняка, уйма поклонников, милая госпожа?

Страх заставляет её душу корчится в судорогах — вот, что я вижу. Значит, красавице тоже известна опасность наложенных чар. Плохо. Нужно успокаивать.

Тыльная сторона моей правой ладони, слегка поглаживая, спускается по бледной щеке вниз, на хрупкую шею. Пальцы тянут за собой ворот нижней рубашки, до самого корсажа, стягивающего и без того стройную талию. Ай-вэй, как ты дрожишь! Не бойся, милая, всё поправимо.

Рука продолжает движение, достигая бёдер, и вновь поднимается, но уже с другой стороны тела, скользит по ягодицам, вверх, по позвоночнику... Есть!

Ложбинка чуть выше оконечного позвонка заполнена тем, чего там быть не должно: твёрдый комочек размером немногим больше ореха. Надо на него взглянуть.

— Могу поклясться, ваше тело безупречно, милая госпожа... Так стоит ли прятать его под одеждой?

Встаю за спиной у девушки и расшнуровываю корсаж. Медленно. Так медленно, что самому становится противно. Но торопиться нельзя: заклинание может быть рассчитано на активацию не только словами, но и действиями, и если я сразу схвачусь за него, могу совершить непоправимую ошибку.

Хватка корсажа постепенно ослабевает, и вскоре он отправляется ожидать окончания спектакля куда-то под ноги. За ним следуют и верхние юбки, одна за другой плавно сползая с девичьих бёдер, пока между мной и притаившимся врагом не остаётся единственная преграда в виде полотна рубашки.

Обнимаю девушку за плечи, одновременно избавляясь от узелков на завязках широкого ворота, вот так, ещё чуть-чуть... И рубашка последним вздохом присоединяется к вороху одежды на плотно утоптанной земле двора, а я немного отстраняюсь назад. Чтобы лучше видеть и девушку, и её опасную тайну.

Накр. Лучше, чем можно было ожидать и надеяться: по крайней мере, сия материя мне достаточно хорошо известна, и, в отличие от вариации, встретившейся в плоти молодого шадда, не живая, а обычная. То есть, вполне мёртвая. По моим меркам.

Разумеется, подобие разума присутствует, да ещё какое! Реагирующее на определённое слово, как я установил, шепнув: «Вода...» Поля, окружающие накр сразу же ощетинились напряжением, готовые выполнить свою задачу по уничтожению. Кстати, каким именно образом?

Изучаю рисунок заклинания и разочарованно вздыхаю: гений повторяется. Опять блокировка узлов, только на сей раз Кружева Крови, а не Кружева Силы, и рядом с сердцем. Разумно, в общем-то. Если кровь не будет проходить через сердце, то не сможет совершить круг по телу, и оное умрёт. Просто, без затей, значит, так же просто должен поступать и я. Взгляну-ка на цепочки...

Угу. Повторяющиеся через равные промежутки отрезки, идущие от накра к сердцу девушки. Длинноваты, однако. Зачем надо было тянуть так далеко? Расположил бы заклинание прямо на груди... А, понял: видимо, мэнсьера более всего привлекала филейная часть возлюбленной, тогда нахождение напоминания в столь пикантном месте оправдано и не лишено остроумия. Ну, кому-то шутка, а мне — упрощение задачи. Вот в этом, этом и этом местах...

Иглы Пустоты прошли через девичью плоть, раздвигая ткани, и вонзились в цепочки заклинания, разрывая их на безопасные для поглощения клочки. Накр заволновался, ощутив сжатие периметра своего влияния, но новая волна голодных язычков уже полностью отрезала подобие разума от управления, пожирая Узлы Кружева, один за другим... Уничтожить заклинание нетрудно. Важно правильно определить наиболее уязвимые участки и последовательность ударов по ним, а дальше всё идёт без долгих раздумий.

Когда накр окончательно лишился своей смертоносной начинки, он стал похож на большое родимое пятно, только гладкое, как камешек. Я жестом попросил у ближайшего из моряков нож и, как только мог аккуратно, подковырнул твёрдый, тёмно-розовый комок.

Девушка вздрогнула, но не издала ни звука, хотя лезвие, прорезавшее кожу и мышцы, наверняка причинило ощутимую боль. А когда накр упал, прощально блеснув полированным боком в свете факелов, я, не оборачиваясь, сказал, громко и чётко:

— Надеюсь, это была единственная причина вашего молчания, почтенный?

Тишина, наступившая во дворе с той минуты, как я начал раздевать девушку, стала ещё мертвее, будто все присутствующие разом затаили дыхание. А потом раздался глухой удар о землю, и следом за ним — полный боли крик.

— Господин!

Девушка бросилась к упавшему мэнсьеру, обняла его и прижалась к старческой груди, забыв обо всём, начиная от собственной наготы и заканчивая десятками удивлённых взглядов.

— Господин, что с вами?

Он умирал, и остатка сил старику хватило только на то, чтобы дотронуться желтушно-бледной рукой до тёмных локонов растрепавшейся косы и прошептать:

— Всё хорошо, девочка моя... Теперь всё хорошо...

Короткий всхлип. Мгновение тишины. И — сдавленный плач.

Льюс, всё это время молчавший наравне с другими и внимательно наблюдавший за моими действиями, спросил:

— Что это было, Мастер?

Я выдохнул и повёл плечами, разминая уставшие мышцы.

— Очень мерзкая вещь, милорд. Злоумышленник, причастный к отравлению воды, обеспечил себе молчание и поддержку мэнсьера, поместив на тело дорогого ему человека заклинание, которое в случае необходимости убило бы девушку, тем самым нанося смертельный удар сердцу старика.

— Вы... уничтожили это заклинание?

— Да.

— Но... — Льюс недоверчиво нахмурился. — Насколько мне известно, Мастера не чародействуют.

— Верно. Я не умею творить волшбу. Но мне доступны пути, которыми её можно разрушать.

— Не причиняя вреда?

— Это как получится, милорд.

Черты осунувшегося лица Магайона слегка расслабились.

— Да, как получится... Но вы потерпели поражение, не так ли?

— Я уберёг от смерти юное создание. Это ли не победа? Старик понимал, что его дни сочтены, и умер, уверенный, что дорогой ему человек будет жить. Это поражение? Да, мы не узнали того, что требовалось, но никакое событие на свете не происходит зря, милорд. Мы с вами стали свидетелями силы любви, способной одержать верх над смертью. Разве такое знание не стоит цены, которую за него заплатили?

Льюс стоял, храня молчание. Может быть, насмешливое. Может быть, благоговейное. Какая разница? У меня на душе было тоскливо, потому что мои руки вновь оказались запятнаны кровью, хоть я и пальцем не дотронулся до своей жертвы.

Старик умер. Не от клинка или чар, а от взрыва чувств, подготовленного и исполненного неумехой. Мной. Представляю, что он ощущал, когда я начал освобождать от одежды девушку. Наверное, в первые минуты мэнсьер решил, что мне стало известно его маленькое увлечение, и состоится унизительное представление, во время которого прелестница узнает ласки многих и многих. Думается, этого уже достаточно, чтобы кровь закипела. А когда цель моих действий стала, наконец, понятна, старик жил одной надеждой: только бы мне удалось, только бы удалось... Немудрено, что благополучное завершение затеянного мной спектакля, вызвав облегчение и радость, унесло с собой последние жизненные силы. Надо было действовать иначе, надо было...

Ты права, драгоценная: мне безразличен этот город и люди, живущие в нём.

«И ты снова лжёшь, любовь моя: безразличие не сжимает сердце и перехватывает дыхание, оставляя на языке привкус горечи...»

Я убил старика.

«Отчасти, да, не буду спорить... И всё же, он умер благодарным, чувствуешь? Прислушайся...»

Я поднял голову, вглядываясь в небо, по которому крохотными бусинками рассыпались звёзды. Прислушаться? К чему?

И словно отвечая, воздух пришёл в движение, мимолётно лизнув мою щёку, колыхнув пламя факелов рядом со мной и прошелестев песчинками по двору: «Спасибо... Мастер...».

Это... Мне ведь почудилось, правда?

«Считай, как хочешь, любовь моя...» — грустно разрешила Мантия, окутывая меня невидимым, но тёплым пледом Крыльев.

Как хочешь... Хм. Слишком заманчивое предложение. А если не хотеть? Ничего? Никогда?

Я прошёл мимо начинающих перешёптываться моряков, отыскал в одной из комнат непочатую бутылку и уединился с ней на балконе второго этажа. Не помню, о чём думал, но точно знаю: делать ничего не мог. Не было ни сил, ни желания. Были только ночь, густое терпкое вино, настороженная дремота города, затихшего в ожидании нового дня, и тупая боль в груди. Там, где рядом с сердцем томится в клетке плоти душа.

Кажется, в омут сна я канул уже в постели, куда меня уважительно перенесли.

* * *

Золотые нити волос скользят между пальцев, норовя уклониться от предписанного пути, и приходится слишком часто останавливаться, чтобы вернуть упрямиц обратно, в размеренные захваты крючка. Получается не очень-то ровное полотно, топорщащееся кончиками отдельных волосков, которые я не стал связывать между собой, добавляя в вязание новую порцию «пряжи», любезно отданной мне Юлеми с корыстной целью получить королевскую мантию для куклы. Королева по имени Пигалица... Курам на смех. Впрочем, чем такое имя хуже других? Временами я и своё ненавижу настолько, что готов от него отказаться.

Лежу, обложившись подушками для упора локтей, быстро устающих висеть в воздухе. Можно сказать, возлегаю, с царственным безразличием принимая редких посетителей. Уже третий день. Слава богам, Льюсу не до меня: город, лишившийся одного правителя, теперь приноравливался к твёрдой руке другого и, думаю, довольно охотно, потому что герцог, помимо установления своей власти, принёс Вэлэссе избавление от беды, вызванной порченой водой. Конечно, какая-то часть горожан была больна основательно, но гораздо больше находились в той стадии отравления, когда справиться с болезнью могла, как и в случае Магайона, обыкновенная простуда, а уж обзавестись этим добром по жаре, до сих пор не покидающей город и окрестности, было легче лёгкого.

Господам Гарсену и Богорту тоже не найти часа-другого меня навестить: помогают герцогу в его нелёгком труде разделения всех подданных на здоровых, не очень здоровых и нездоровых совершенно. Где-то там же подвизается и Паллан, проявивший, как говорят, чудеса отваги при штурме резиденции покойного мэнсьера. В это верю без малейших сомнений, потому что если мои предположения, основанные на подсказках Мантии, верны, милейший капитан вообще должен был костьми лечь, но не допустить, чтобы со мной случилось что-то нехорошее. Надо будет при встрече сказать «спасибо». И ему, и Ксаррону. Вот ведь гад! Сделал вид, что отправляет меня в неизвестность, а сам по пути всего следования понатыкал свои «глаза», «уши» и «руки». А я-то ещё удивлялся, когда меня отпустили без привычного уже эскорта найо! Зря удивлялся. Да, зверушкам требовалось уединение, потому что в небе вставала Ка-Йор, их ночное светило, во время округления которого многоликие оборотни буквально сходят с ума и сменяют формы одну за другой, при этом сгорая от влечения к себе подобному. Ну и пусть их, развлекаются. Мне в любом случае было бы не справиться с двумя найо, только и думающими, как завалить друг друга в постель или что они понимают под «постелью».

Так что, лежу в кровати и в одиночестве, от коего нисколько не страдаю. Даже наоборот, испытываю определённое удовольствие. Если есть на свете роскошь общения, то не менее драгоценна и возможность побыть наедине с собой. Ну, почти наедине.

Правда, Мантия, надо отдать ей должное, не донимала меня разговорами и нравоучительными наставлениями. Первый день потому, что я в основном спал. А начиная со второго утра лишь изредка осведомлялась, каковы будут мои дальнейшие планы, на что получала один и тот же ответ. Какой? Поживём — увидим.

Створка двери беззвучно и очень медленно отползла на ширину пары ладоней от своего изначального, то бишь, закрытого положения, после чего снова замерла. Прошло около минуты, но из коридора всё же послышалось тихое:

— Позволите войти, господин?

— Да, — буркнул я, наученный горьким опытом: местные слуги, даже если их отсылали прочь, добросовестно ныли под дверьми, пока меня не покидало терпение, и в полёт не отправлялись предметы убранства занимаемой мной комнаты. Как понимаю, до меня в ней проживал кто-то из не шибко любимых племянников мэнсьера, потому что уюта вокруг не наблюдалось. Впрочем, кровать есть, лежать на ней можно, и ладно.

Дверь раскрылась пошире, и в образовавшийся проход просочилась девушка, памятная мне с головы до ног по процессу извлечения накра.

Мариса, так её зовут. Но имя я узнал не от неё самой, а от одной из словоохотливых служанок, которая в какой-то момент утратила робость, неизменно охватывающую всех, кто приближался к «самому Мастеру». Кретинизм... И как только Рогар терпит? Меня уже не просто коробит от всеобщего почитания, а почти трясёт.

Девушка поставила на столик рядом с кроватью кувшин, наполненный очередным травяным настоем: стараниями Богорта — единственного мага в городе, которому можно было доверять без опаски, меня потчевали этой гадостью с утра до вечера. Правда, и более существенную еду тоже приносили, но это питьё было обязательным. И единственным, потому что вина мне не давали. Подозреваю, из-за того, что герцогу в любой момент могли потребоваться мои услуги, а пьяный Мастер... В лучшем случае, весело. В худшем... тоже скучно не будет.

Тугая коса уложена вокруг головы, рубашка застёгнута, несмотря на жару, складки юбок безупречно заглажены. Скромница, да и только. Хотя...

— Ты что-то хотела, милая?

Она кивнула, не поворачивая головы. Да и вообще, с момента появления в комнате девушка на меня не смотрела. Брезгует или боится? А может, не хочет выдать своей ненависти?

— Я слушаю.

— Господин, мне...

— Вот что, милая. Если будешь продолжать бормотать себе под нос, я ничего не услышу. Поэтому будь любезна подойти и присесть рядом со мной.

Она повела плечами, но протестовать не посмела и выполнила указания в точности. А когда подняла взгляд и увидела в моих руках вязание, удивлённо взмахнула ресницами:

— Вы...

— Вяжу. Это тебя удивляет?

— Нет, но...

— Неподходящее занятие для мужчины? А мне так не кажется. Ты думаешь иначе?

Мариса испуганно округлила агатовые глаза.

— Нет, господин, я вовсе не...

— Не думаешь? А вот это плохо, милая. Думать надо. Хотя бы изредка. Попробуй как-нибудь, вдруг понравится?

Она вдумалась в смысл моих слов и несмело улыбнулась, заслужив ответную улыбку.

— Вот так-то лучше! А теперь поговорим. Что тебя привело?

— Господин, вы...

Девушка снова погрустнела: видимо, предметом разговора должна была стать смерть её благодетеля.

— Я должен извиниться перед тобой.

— За что, господин? Чем я могла... — Теперь явный испуг появился и в звонком голосе.

— Ничем, милая. Это я совершил ошибку. Твой... Мэнсьер мог остаться в живых, если бы я действовал обдуманнее.

Мариса опустила голову. Тонкие пальцы сжались, сминая отутюженные складки верхней юбки.

— Честно говоря, мне только потом стала понятна собственная неосторожность. Дурак, признаю. И очень хотел бы вернуть всё обратно, но не могу.

— Не надо... обратно.

Какую чушь я несу?! Конечно, не надо!

— Прости, милая, я совершенно не слежу за своим языком. Тебе сейчас так тяжело, а тут ещё мои глупые откровения... Прости.

— Не вините себя, господин, — агатовые глаза снова смотрят на меня. — Вы... мы не думали, что можно спастись. Что я могу спастись.

Правильно, не думали. Да и мало какой маг смог бы вам помочь, разве что знаток накров, к тому же разбирающийся в строении человеческого тела. Вы даже не надеялись, вот что особенно печально. Если бы в ком-то из вас теплилась надежда, я бы это почувствовал и, возможно, вёл себя осмотрительнее... А, что обманываться? Таким же олухом и был бы, только сомневался бы больше.

— Ты любила его? Сильно?

Тень улыбки падает на искусанные тревогой губы.

— Как можно не любить своего отца, господин?

— Запросто. Я, например, к своему питаю... Что ты сказала? Отца?! Мэнсьер был твоим отцом?

— Да, господин. Вы этого не знали?

— К сожалению.

Откуда я мог знать? Пусть история любвеобильного старикана, заимевшего ребёнка от служанки, известна всему городу, но у меня просто не было времени её услышать! А ведь если знать заранее... Фрэлл!

Мариса удивлённо проводила взглядом вязание, которое полетело прочь.

— Я думала, вы знаете. Вы подошли прямо ко мне и...

С силой провожу ладонями по лицу и сцепляю их в замок. Вот же олух! Надо же так опростоволосится... А уж какое впечатление произвёл, наверное, на зрителей, уверенных, что действую, обладая всей возможной и невозможной полнотой сведений... Мрак. Да, в Вэлэссе мне больше показываться не стоит. Прохода не дадут. Очевидцы расскажут своим знакомым, те своим, и дальше, дальше, дальше. Ах, какой замечательный Мастер! Ах, как легко он узнал тайну мэнсьера! Ах, как умело он... Тьфу.

— Не печальтесь, господин, — девушка робко касается моего плеча. — Отец умер спокойно и счастливо. Если бы он успел, то поблагодарил бы вас.

— Он успел, — цежу сквозь зубы, и Мариса, к счастью, не разбирает слов.

Всё благостно и мило, так почему же мне на душе тошно? Почему, глядя на беззащитный изгиб тонкой шеи, я вспоминаю шелест благодарности по песку двора и нахожу в нём насмешку?

Потому что кто-то оказался расчётливее меня.

И этот «кто-то» вовсе не мой противник.

Белобрысая малявка, именуемая Пресветлой Владычицей, твои проделки? Уверен, что да. Провела меня по нужной тропке и бросила прямо в сплетение событий, не позволив найти кончик нити! А если нет возможности распутать узлы, их приходится рвать — это всем известно. Вот и я... рванул. Фрэлл, ведь можно было избежать жертв! Мне бы хоть капельку времени... Хоть один лишний день. Разве многого прошу? Нет, нет и нет. Но не было ни минуты на раздумья: я попросту не мог медлить. Потому что яд, растворённый в воде и крови, не согласился бы обождать, пока соберусь с мыслями. Да, пожалуй, по-другому быть не могло. И на мне нет вины за смерть старика и волнения его юной дочери. Но почему тошно-то так?!

Впрочем, мои переживания мир не интересуют: я должен работать.

— Скажи мне, милая, как давно эта нехорошая штучка обосновалась на твоём теле?

Мариса вздрогнула, наверное, вспоминая прикосновение накра, и, немного помедлив (но вовсе не из стеснительности, а чтобы дать как можно более точный ответ), сообщила:

— В Праздник Середины Зимы.

— Как это произошло? Постарайся припомнить все подробности, хорошо?

— Да, господин.

Девушка сложила руки на коленях, как примерная ученица, и начала свой печальный рассказ:

— Отец... он никогда не выделял меня из прислуги. Конечно, все знали, но... Он не хотел, чтобы мне завидовали, и потому был так же строг, как и со всеми остальными. Но иногда он дарил мне подарки. Маленькие и совсем простые, вроде ленты для волос. Отец всегда сам их выбирал, и для меня они были дороже всего на свете. А в середину зимы... Отец уехал прямо перед праздником, по каким-то делам, и я думала, что долго не увижу его, но утром, в самый канун, когда я проснулась, на подушке лежал маленький мешочек, а в нём — кулон на шнурке. То есть, не кулон, а...

— И ты сразу его надела?

Мариса смущённо опустила взгляд:

— Да, господин. Я решила, что отец вернулся, и это — его подарок. А потом...

— Накр пришёл в движение, верно?

— Д-да, — невольно содрогнулась девушка. — Как паук, побежал по мне... И на каждой лапке — острые коготки. А когда остановился, эти когти впились в кожу и...

— Было больно?

— Я не сразу почувствовала, потому что...

— Тебе было страшно. Понимаю.

— Да, страшно... И стало немного трудно дышать. Грудь как сводило...

— Можешь не продолжать, если тебе не хочется: действие этого накра мне известно. И когда же мэнсьер узнал о случившемся?

— Отец уже знал. Из письма, — со скорбью в голосе ответила Мариса. — И часа не прошло, как он вернулся. А я...

Она замолчала, но картина зимнего утра накануне праздника и так стояла у меня перед глазами.

...Старик, бросивший все дела и заботы после известия о грозящей его последнему и самому любимому ребёнку опасности, задыхаясь и еле держась на ногах, распахивает дверь, вваливаясь в комнату. Но надежда, за которую он цеплялся весь путь домой, надежда, что время ещё есть, что непоправимое не произошло... Надежда разлетается осколками, когда он видит в глазах девушки слёзы стыда и отчаяния. Старик сжимает дочь в объятиях, слушая её сдавленные рыдания, а сам не может даже дать волю своему горю, потому что этим только усилит боль. Нет, надо оставаться спокойным и твёрдым, только так. И искать способы избавиться от напасти. Искать, несмотря ни на что...

— Из письма, — задумчиво повторил я. — Ты знаешь, что в нём было написано?

Мало вероятности, конечно, но вдруг мэнсьер проговорился? В конце концов, их тайна была одной на двоих, и отец мог быть с дочерью предельно откровенен.

— Я пока не очень хорошо читаю, господин, хоть отец и желал, чтобы я научилась. Лучше, если вы сами прочтёте.

И на моих удивлённых глазах девушка достала из рукава сложенный вчетверо листок.

Тоненький пергамент, хранящий тепло тела, к которому был прижат, развернулся и поведал мне много интересного. Признаюсь, я еле сдержался, чтобы не сразу углубиться в чтение, а для начала изучить вид и характер написания букв.

Магии в письме не ощущалось, да и, судя по всему, не должно было ощущаться, потому что ровные строчки вышли из-под пера человека, привыкшего писать бесстрастно и внимательно. Линии одинаковой толщины, равномерное нажатие, оставившее еле заметные ямочки на пергаменте, чётко выдержанный наклон — всё говорило о том, что писано сие произведение было под диктовку или с черновика, и не самим автором, а тем, кто зарабатывает себе на жизнь составлением документов и перепиской. Злоумышленник не хотел оставлять лишние следы? Браво! Хорошо, когда противник умён: умный человек редко совершает глупые ошибки, а вот попробуйте состязаться с дураком... Проиграете. Не верите? Ну-ну.

Что ж, несмотря на все ухищрения противной стороны, несколько деталей я уже знаю.

Первое. Я столкнулся с деяниями человека опытного и умелого, а значит, достаточно взрослого. К сорока годам или больше.

Второе. Он не лишён чувства юмора и любит доставлять людям страдания, то есть, вполне нормален. Не относится к категории болезненно упёртых в одну-единственную идею, и это плюс. Для меня, поскольку фанатизм более сложен в понимании, чем простые человеческие мотивы.

Третье. Мой противник — искусный чародей, следовательно, не мог остаться незамеченным.

Скажете, мало? Не соглашусь. Очень и очень много. А теперь, собственно, приступим к чтению.

«Доброго здравия и благополучия почтенному господину и чадам его! Да пребудет дом ваш полной чашей, а вверенный вам город — садом, приносящим плоды! Осмелюсь отнять несколько мгновений вашего драгоценного времени, чтобы предупредить, предложить и предостеречь. Колодцы Вэлэссы постигла беда, и вода в них потеряла приятственный для языка вкус, но вблизи от города есть чудесный источник, способный удовлетворить потребности всех жителей. Только не советую вам самому пить из него, если желаете сохранить себя и свою жизнь в целости. Но совершенно не буду против, чтобы все прочие пользовались той водой. Понимаю, что как правитель города, вы пожелаете уберечь людей от беды, и поэтому предпринял кое-какие действия в отношении одного из ваших детей. Самого любимого, разумеется! Думаю, девочка уже получила мой скромный подарок, и он занял подобающее ему место... Не советую пытаться его снять — не получится. Также не советую рассказывать кому-либо об этом письме и его содержании, потому что как только ваши уста покинет хоть одно слово, связанное с моим маленьким секретом, ваша дочь умрёт, быстро и надёжно. Впрочем, если город вам важнее, чем одна юная жизнь, можете поступать, как сочтёте нужным.»

Простенько и понятно, не так ли? Этот негодяй мне уже нравится: изъясняется вежливо, почти ласково, но за каждой строкой чувствуется бесстрастная угроза. Мол, я вас предупредил, изложив все «за» и «против», теперь решайте сами, на свой страх и риск, а я, так и быть, посмотрю, что у вас получится. Без удовольствия, конечно, а только ради пополнения копилки наблюдений. Замечательный противник! Просто великолепный! Хотя бы потому, что я начинаю понимать, как к нему подступиться.

* * *

В открытое окно робко заглядывало утро, жаркое и мутное от марева, поднимающегося над не успевшей остыть за ночь и вновь нагревающейся в лучах беспощадного солнца землёй. Ни ветерка. Вот ведь, подлость со стороны природы: ну да, месяц Первых Гроз уже начался, а там и лето не за горами, но где грозы-то? Хочу дождь. Очень хочу. Эй, небо, ты собираешься поплакать или нет? Смотри, если само не захочешь, я тебя до слёз доведу! Понятно?

Поговорив с небом, я отошёл от окна. По-моему, меня не услышали. Ну и пусть. Обещание дано и будет выполнено, а если оно кого-то не устраивает, претензии надо высказывать вовремя.

— Вижу, вы вернули себе силы, Мастер? — Спросил появившийся на пороге комнаты Льюс.

Хорошо, что я копался в сумке, укладывая завершённое вязание: если бы у меня под рукой оказалось что-то, не представляющее ценности, оно отправилось бы прямиком в сторону открывающейся двери, потому что после разговора с Марисой, моя персона стала почитаться слугами ещё больше, и покоя от любопытствующих не стало совсем. А если учесть, что каждый норовил до меня дотронуться либо поклянчить помощи в решении своих проблем, ещё трёх дней мне хватило, чтобы озвереть. Совершенно.

Да я — просто старая развалина, если приходится так долго поправляться после не особенно какой активности... Хотя, почему это «не особенно»? Много всего было сделано. Даже с лихвой. И без передышек, что представляет наибольшую опасность. А поскольку тратил я свои собственные силы, которые разрушением магии не очень-то и восстановишь, мне могли помочь только время и покой, потребные для того, чтобы Пряди Пространства, проходящие через меня, вернули моему телу утраченное. Печально, но факт: я не подлежу изменениям извне. С одной стороны это ценное достоинство, а с другой — большое неудобство: был бы, как все, давно уже проглотил пару-тройку магических зелий и бегал бы, как молодой олень! Хм. Ну и сравнение... Мне больше подходит другое животное, и тоже рогатое, помимо всего прочего. Хотя, после неоценимой помощи этого самого животного, носящего гордое имя «Пешка», надо признать, моё отношение к козлам существенно изменилось.

— Да, милорд. Простите, если доставил вам хлопоты.

— Вы оказали мне услугу, плату за которую я пока не могу себе представить, — серьёзно сказал герцог. — По сравнению с ней мелочи, стоящие нескольких монет, смешны и никчёмны. Вы спасли мне жизнь.

— Кстати, о жизни: как вы себя чувствуете, милорд?

— Вашими стараниями — прекрасно! Простуда почти прошла, а всё прочее...

— Позвольте мне самому взглянуть.

Я прижал палец к голубому ручейку на запястье Льюса. Тук, тук, тук. Ритм становится для нас общим, и алое Кружево предстаёт передо мной во всём великолепии.

Действительно, дела обстоят неплохо: бледных капель почти не осталось. Пройдёт ещё несколько дней, а ещё лучше — месяц, и кровь молодого человека вернёт себе свои прежние качества. Радостное известие, ничего не скажешь.

— Да, милорд, вы почти здоровы.

— Благодаря вам, — настойчиво повторил герцог, заставив меня устало вздохнуть:

— Не считайте себя обязанным.

— Но...

Я взглянул в серые глаза человека, мучительно выбирающего одну из двух манер поведения: господина или друга.

Очень знакомая картинка. Мой любимый выбор, который невозможно и сделать, и не сделать.

Искусство отношений — великое искусство. Качели. Положенная на стёсанный чурбак доска. Так весело поочерёдно взлетать вверх и возвращаться вниз, когда сердце от восторга прижимается к рёбрам... Но если один из двоих покидает качели, веселье уходит, и остаёшься на земле в ожидании и поисках нового партнёра.

Строить отношения всё равно, что качаться на качелях. Необходима взаимосвязь, не обрывающаяся ни на мгновение. Необходимо знать, чем живёт и дышит тот, кто стоит напротив вас. Необходимо движение, попеременно меняющее вас местами. Не в реалиях жизни, а в ваших собственных глазах. Оказываться ниже или выше, но не ставить это в заслугу себе или в вину партнёру, очень трудно. Но если удаётся этому научиться, для понимания друг друга уже не понадобятся слова. Заманчиво? А как же! Только не следует забывать, что отношения — обоюдоострый клинок, способный ранить и вас, и того, что напротив, причём ранить одновременно и одинаково сильно.

Отношения между слугой и господином не менее сложны в исполнении, чем дружеские, кто бы и что бы ни утверждал по этому поводу. Эти две роли имеют слишком чёткие границы, чтобы пренебрежительно относиться к их совмещению. Как мозаика: каждый кусочек должен попасть на своё место, и только тогда взгляду открывается прекрасный рисунок. Если же попытаться втиснуть фрагмент туда, куда он не помещается, можно сломать и его края, и нанести непоправимый вред окружению. Господин отдаёт приказы, слуга их исполняет. Но это лишь одна сторона Зеркала, а ведь есть ещё две.

Господин и слуга должны заботиться друг о друге сильнее, чем это может быть заметно, и преданность одного не возникнет без верности другого, а черта между их правами обязана оставаться незыблемой, хотя обязанности, по сути, одни и те же: служить и защищать. И господину в этом смысле частенько приходится тяжелее, чем слуге. Поэтому я и не хочу заводить «придворных», предпочитая совмещать в себе и господские чудачества, и трудности слуг.

Перед Льюсом возникла примерно такая же проблема: хоть я с самого начала строго распределил наши роли, но последующими действиями слегка вышел за рамки своей. Совсем чуть-чуть, однако этого оказалось довольно, чтобы герцог почувствовал неладное и погрузился в сомнения. Да, Мастера стоят особняком в общей иерархии, но никакие заслуги не позволят им подняться на одну ступеньку с сильными мира сего. По очень простой причине: разница целей. Мастер никогда не преследует выгоду, ни собственную, ни чужую. Соответственно, и не извлекает её из удобных моментов, потому что не нуждается в ней. Посему, например, с точки зрения Мастера, власть и её атрибуты — прах, не представляющий интереса. Но нельзя сказать, что они не пользуются властью. Пользуются, и ещё как! Вот только берут её взаймы и возвращают по первому требованию и с большими процентами. Так что, Мастер — желанный гость в кругах власть имущих. Другое дело, его нелегко туда заманить.

Есть и ещё одно правило, соблюдаемое неукоснительно. Мастер не привносит в свои действия личную симпатию, а если не может удержаться, то старается свести её влияние до почти незаметной величины. Но Льюс наверняка почувствовал, что в этом деле у меня есть свой интерес, и немалый. Нехорошо. Стыдно. Попробовать выкрутиться? Но ни в коем случае не лгать!

— Я сделал то, что мог и должен был сделать, милорд. Если мне при этом удалось кому-то помочь, негоже требовать награду за случайное совпадение.

— Случайное?

Кажется, он разочарован. Почему? Я бы радовался, если б так легко отделался от долга.

— Вы хотите думать иначе? Не нужно. Фантазия — целительная вещь, но не стоит увлекаться лекарствами: можно заболеть и от них.

Герцог усмехнулся:

— Правду говорят: с Мастером бесполезно спорить.

— Разве мы спорим? Вы изложили свою точку зрения, я свою, спор же предполагает отстаивание уверенности. Вы уверены? Если да, можем, и правда, поспорить.

Улыбка Льюса стала печальнее и вместе с тем озорнее, остро напомнив мне его покойного младшего брата.

— Пожалуй, не будем тратить время зря, тем более что я пришёл не только затем, чтобы справиться о вашем самочувствии.

— Вот как? Немного обидно, милорд, впрочем, так и быть, эту обиду я переживу.

Герцог недоумённо сдвинул брови, но, оценив шутку, качнул головой:

— С вами нужно быть осторожнее в словах, Мастер!

— Не только со мной, милорд. Вообще, это полезное умение — правильно выбирать слова для выражения мыслей и намерений. Думается, вы им вполне владеете, просто позволяете себе слабину, если собеседник не представляет угрозы. Верно?

Льюс шумно выдохнул:

— Ну что с вами будешь делать? Всё-то вы знаете наперёд! Хотя... Если угадаете причину моего визита, клянусь: до конца жизни буду почитать вас, как первого мудреца на свете.

Ответив на подмигивание хитрым прищуром, я лениво зевнул:

— Великий труд, можно подумать... Сто против одного, что «полоса отчуждения» снята, и капитан Егерей Хигил ждёт не дождётся встречи со мной, чтобы доложить о своих достижениях и узнать мои. Ну как, угадал?

Потрясённое лицо Магайона было красноречивее слов, но он всё-таки нашёл в себе силы кивнуть.

— Не переживайте так, милорд: я просто выбрал из нескольких возможных причин самую правдоподобную и самую серьёзную. А это чародейство того рода, что доступно всем без исключения.

Если серые глаза и поверили мне, то не до конца. А ведь я сказал чистую правду и не прибегал к ухищрениям вроде того, чтобы прислушаться к эху Пространства с целью определить наличие действующих заклинаний. Просто предположил.

— Что ж, не будем заставлять капитана ждать, потому что это не в его и не в наших интересах. Но раз уж мы твёрдо отказались от спора, милорд, должен кое-что вам сказать. Я остался в пределах действия «полосы» не потому, что желал предупредить городские власти. Просто мне стало известно, что в городе находитесь вы.

Льюс сузил глаза, переваривая услышанное, потом его губы дрогнули, но я поспешил предупредить переход разговора на новый виток:

— Никаких вопросов, милорд!

* * *

Бородатый Егерь ожидал нас во внутреннем дворике резиденции мэнсьера, под сенью сливовых деревьев, которые, благодаря щедрому поливу и тщательному уходу уже развернули свои кроны, надёжно защищая от палящего солнца, и дружно приступили к цветению. Лишь в нескольких местах дворика, там, где листва была недостаточно густой, мраморные плиты покрылись сыпью светлых пятнышек. Наверное, в пасмурную погоду это место выглядело мрачновато, но в приближении солнечного полдня представлялось наиболее подходящим для времяпрепровождения.

Хигил, соблюдая этикет, ради следования которому даже полевая одежда была заменена более нарядной (в частности, имелась массивная перевязь, щедро украшенная полированными серебряными бляшками... впрочем, они скорее предназначались для пускания «зайчиков» в глаза врагу, нежели для услаждения взоров), коротко поклонился, когда мы с герцогом подошли к расставленным полукругом каменным скамьям.

— Вы так и не присели, капитан? — Удивился Льюс.

Егерь, чуть недовольно поморщившись, ответил:

— У меня нет времени на отдых, милорд.

— Правильно! — Подхватил я. — А сидение ведёт к расслаблению мышц, и потребуется снова вводить их в нужное напряжение, чтобы действовать по-прежнему эффективно! Рад вас видеть в добром здравии и в хорошем расположении духа, капитан.

— Не настолько хорошем, чтобы... — Начал было Хигил, но осёкся, бросив короткий взгляд в сторону герцога.

— Полагаю, вы можете совершенно свободно говорить при его светлости: милорд Магайон не менее нас с вами заинтересован в полезных сведениях, поскольку город, который постигла беда, находится в его управлении.

Капитан взял настороженную паузу, но всё же согласился:

— Вы правы, Мастер. Потребуется вмешательство на всех уровнях.

— Поэтому не будем медлить. Итак, что вы можете сообщить?

Егерь куснул губу, забавно встопорщив усы.

— Все эти дни госпожа Нэния посвятила изучению...

— А кстати, где она? Думаю, ей было бы проще самой рассказать о своих находках и потерях, не так ли?

— Она... опаздывает, — чуть смутившись, ответил капитан.

— Я не опаздываю, я задерживаюсь! — Весело поправила лекарка, быстрым шагом пересекая дворик. — Вечно вы путаете!

Круглые глаза Нэнии возбуждённо блестели, но в чертах лица прочно обосновалась тревога, из чего можно было заключить: есть и хорошие новости, и плохие. Как и Хигил, принарядившись для визита к герцогу, женщина сменила рабочую куртку на тугой корсаж, оттенявший талию, в другое время не слишком заметную, потому что широкими бёдрами лекарка похвастать не могла. Зато сейчас представала в весьма выигрышном свете, особенно подняв волосы вверх и заколов шпильками, оставляя несколько прядей скользить по длинной шее: Льюс отдал должное этой женской уловке, проводив одну из прядей заинтересованным взглядом. Ой-ой-ой. Если Хигил не углядит, могу поспорить, Нэния испробует свои чары на молодом человеке, притягательном для неё не только титулом, но и цветом волос: почему-то брюнетки сходят с ума от блондинов и наоборот. А если герцог всё правильно поймёт и подыграет, сказавшись ещё не совсем выздоровевшим, капитан точно останется с носом. Хм-м-м-м... Заманчиво всё это пронаблюдать в действительности, а не в воображении, но, боюсь, меня снова отвлекут дела.

— Вы обворожительны, госпожа! — Кланяясь, я коснулся губами кончиков пальцев любезно поданной руки и шепнул: — Будьте осторожнее со своими играми.

Она услышала и улыбнулась ещё ослепительнее.

— А вы всё так же изысканно вежливы, Мастер!

— Стараюсь изо всех сил, но мои потуги меркнут в сравнении с вашим очарованием.

Хигил кашлянул и правильно сделал, потому что обмен комплиментами грозил затянуться до неприличия:

— Господа, мы собрались здесь, чтобы обсудить дела, а не...

— Получить удовольствие от общества красивой дамы? — Судя по деланно небрежному тону, Льюс принял предложенные правила игры. — Отчего же, капитан? Одно другому не помешает.

Егерь хмуро прищурился, правильно оценив герцога, как вероятную помеху на пути к сердцу лекарки, но мне тоже порядком надоели приятные колкости:

— Шутки в сторону, господа. Что вам стало известно о болезни?

— Я плотно занималась исследованиями, Мастер, и выяснила, что...

— Подождите! — Я порылся в сумке и достал лист бумаги, на котором записал свои выводы. — У вас есть, что к этому добавить?

Нэния пробежала глазами по строчкам и изумлённо посмотрела на меня:

— Каким образом вы смогли всё это узнать?

— Есть способы, — уклончиво ответил я. — Итак, дополните список?

Лекарка неуверенно качнула головой:

— Основные позиции те же самые, что и по результатам моей работы. Единственное, что я не заостряла внимание на обезвреживании воды, а занималась поисками борьбы с последствиями отравления, в этом вы меня обошли: никогда бы не подумала, что достаточно кипячения!

— А как насчёт этой самой «борьбы»? Есть хорошие новости?

— Я нашла... то есть, мы нашли, вместе с вашим учеником, который во многом мне помог, — поправилась Нэния, — Средство, которое уничтожает отравленную кровь.

— Это же замечательно!

— Да, но... — Она сжала губы.

— Помогает не всегда?

— Всегда, однако... Вы не поняли, Мастер: оно уничтожает. И отраву, и кровь. Человека можно напоить этим зельем, и оно будет работать сродни нагреванию, но по завершении действия общее количество крови резко уменьшится, и если заражение было сильным, то...

— Грубо говоря, больной будет совершенно обескровлен?

— Да, — горько признала лекарка.

— Так в чём проблема?

— Как это, в чём? Я же сказала, что...

— Если количество крови уменьшится, значит, надо его восстановить в прежних размерах, вот и всё.

— То есть?

— Почему бы не влить в сосуды больному кровь от здорового человека? Вам это не приходило в голову? Конечно, потребуется кое-какое обеспечение, в том числе и магического характера, но не настолько уж это прихотливый процесс. Разве что, надо будет подбирать людей с похожим составом крови, дабы не возникло воспаления.

Нэния округлила глаза ещё сильнее и примерно с минуту после того, как я закончил изложение одного из известных узкому кругу учёных принципа лечения, молчала, пожирая меня жадным взглядом.

— Вы даже не представляете, что только что сказали, Мастер... Это же... Это — великолепное решение!

— Оно принадлежит не мне, госпожа. Но мы рассмотрели только одну сторону проблемы. Помните вскрытие? У мертвеца произошли изменения и в других частях тела. Как быть с этим?

Женщина беспомощно пожала плечами:

— Моё средство уничтожает и заражённые ткани, но... Их-то не восстановишь так же просто, верно?

— Да, никоим образом, — вздохнул я.

К сожалению, основной закон существования мироздания — клятое равновесие, а оно не предполагает появление чего-либо осязаемого и жизнеспособного на пустом месте: обязательно нужно чем-то воспользоваться. Так дом складывают из брёвен или камней, но если не вырос лес или не нашлась скала, можно хоть проклинать, хоть остервенело молить богов о чуде, ничего не получится. Суровый закон, но при этом не ограничивающий возможности, как бы странно ни звучало сие утверждение. Взять, к примеру, пока незнакомого мне некроманта: он наверняка лишь использовал знакомые предметы по-новому. Но каких результатов достиг! Молодец. И будет ему от меня за все «достижения» глубокое уважение и непременное развоплощение. Любым способом, отнимающим жизнь и стирающим даже саму память о ней.

Итак, кровь можно очистить, и этот факт, подтверждённый двумя независимыми сторонами, вселяет некоторую надежду. Особенно приятно, что Нэния нашла способ справиться с отравой доступными средствами, и мне не придётся тратить собственные силы для спасения чужих жизней. Я ведь не каменный и не железный, мне позволено жить, но поставлено условие: платить за свои капризы самому. Скольких удалось бы вылечить? Десяток, сотню? Не больше, уж точно: возня с герцогом, правда, наложившаяся на уже имеющуюся усталость, здорово подорвала моё здоровье. И кто-то завидует такому могуществу? Глупцы. Разрушая, я прежде всего разрушаюсь сам. А поскольку созидание мне не подвластно, остаётся лишь ждать, пока мир вокруг снова станет равновесным и своим возвращением к привычному ходу вещей исцелит и меня.

— Правильно ли я понял, господа? — Льюс решил, что пора и ему принять деятельное участие в беседе. — Заболевшего можно спасти, если поражена только кровь?

— Да, можно, — ответила Нэния. — Мы с Мастером не видим в этом трудностей.

— Но, как вы сказали только что, болезнь затрагивает не только кровь? Поражаются и другие части тела?

Я кивнул:

— К великому сожалению, милорд: кровь, изменяя свои свойства, разносит отраву по всему телу. Полагаю, что первыми удар на себя принимают мышцы, а потом уже и прочие ткани. Если так, есть небольшой шанс для тех, кто болен не слишком сильно. Думаю, они с радостью откажутся от некоторого количества мышечных волокон, чтобы остаться живыми.

Магайон горько скривился, представляя себе описанную ситуацию:

— Да, пожалуй. Наверное, я тоже согласился бы... Даже отрезать руку или ногу, лишь бы не умирать. Постыдное желание, правда, Мастер? — Добавил молодой человек, заметив неодобрение на лице Хигила.

Я скорчил в адрес капитана не менее гнусную рожу:

— Нет, милорд. Неправда. Желание жить само по себе не может быть постыдным или благородным, потому что оно естественно для любого живого существа. Конечно, в жизни каждого из нас возникают моменты, когда мы перестаём ощущать, каким драгоценным даром обладаем, и стремимся его потерять, но... Слабость духа проходит, и вот тогда появляются страх и стыд. Минуту назад готовые принять смерть, мы вдруг видим, как глупо себя вели: могли совершить ошибку, исправлять которую пришлось бы другим. Не надо стремиться умирать, но точно так же не надо и цепляться за жизнь зубами и ногтями вопреки здравому смыслу, потому что, изменив самому себе, можно возненавидеть тяжким трудом выцарапанные у судьбы годы. Касательно вас, милорд, хочу сказать: ваша жизнь вам не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Поэтому не обращайте внимания на чужие моральные устои: вы хотите жить, потому что чувствуете ответственность за другие жизни, вверенные вам. Может быть, полностью не понимаете разумом, но ощущаете сердцем... Помните об этом, милорд. Особенно, когда раздумываете, жить или умирать.

Льюс улыбнулся. Очень печально, но очень светло:

— А как насчёт вас, Мастер? Вы тоже испытываете подобные чувства?

— Уже нет.

— Не понимаю... — Разочарованное удивление в серых глазах.

— Моя пора опираться только на чувства прошла, милорд. Теперь я прежде сверяюсь с разумом, и уже только потом обращаюсь за советом к сердцу.

Вот, сказал ерунду и сам в неё поверил. На мгновение. Это я-то пользуюсь умом? Интересно было бы посмотреть со стороны: зрелище, могу поспорить, презабавнейшее. Обычно ломлюсь наугад через густые-густые кусты, не видя перед собой дороги, а всего лишь смутно предполагая, что она есть. Где-то там. То есть, должна быть, потому что мне так хочется... Эгоист несчастный. Только ветки в стороны летят и обломки чужих судеб.

Зачем сейчас притворяюсь мудрым и всезнающим? Желая потешить самолюбие? Опять заигрался, примерив новую маску?

«Не смеши меня, любовь моя... Ты просто занял надлежащее место и стараешься ему полностью соответствовать...» — Мягко пожурила Мантия.

А почему на этом самом «месте» я чувствую себя неуютно?

«Потому что ты впервые его занял... Даже самое удобное кресло должно приспособиться к заднице, чтобы обе стороны остались довольны...»

Хочешь сказать...

«Сначала намни ямок по себе, а потом даже перестанешь замечать, где сидишь...»

А кресло на мне ямок не намнёт, а?

«Куда же без этого? Непременно намнёт... Так супруги, вступившие в брак по расчёту, притираются друг к другу, постепенно лишаясь острых углов и выпирающих граней, чтобы в конце концов стать единым целым...»

А мои родители... Тоже притирались?

Мантия мерзко хохотнула.

«А как же! Столько чешуи стёрли, что щеголяли целыми пролысинами... Но, любовь моя: оставь их радости и невзгоды им, а сам занимайся своими!..»

Как пожелаешь, драгоценная.

«Это не пожелание... Это приказ. Чувствуешь разницу?..»

И немалую. Всё, возвращаюсь.

Пауза в беседе оказалась достаточно небольшой, чтобы остаться незамеченной: герцог вздохнул.

— Удастся ли мне этому научиться?

— Почему бы и нет? Научитесь. И скорее всего, против своей воли, но такие знания, как правило, самые надёжные!

— Почему?

Кажется, я буду удивлять его каждым своим наблюдением. Но право, так нельзя: чувствую себя каким-то нелепым учителем.

— Потому что вбиваются силой! Если позволите, милорд, перестанем испытывать терпение Егерей: не знаю, как госпожа Нэния, а доблестный капитан порядком устал уже от наших заумных рассуждений. Не так ли?

Хигил не ответил, предоставив право взять слово своей подчинённой.

— Вы не правы, Мастер, — покачала головой лекарка, заставив локон поменять местоположение. — Всё, что было сказано, было сказано не зря. И капитан со мной согласится, хотя и не признаётся в этом вслух.

— По какой причине? — Полюбопытствовал герцог, и я, предчувствуя назревающую шутку, обидную для Егеря, поставил блок:

— Милорд, мы слишком отдалились от действительности, а она такова: в Вэлэссе, скорее всего, не менее половины жителей больны. Степень отравления для каждого из них не установлена, и этим следует заняться, как можно скорее, потому что минута промедления может стать убийственной... Те, у кого поражена только кровь, будут вылечены под руководством госпожи Нэнии. Те, кто болен серьёзнее, будут решать свою судьбу сами: рисковать или умирать.

— Мастер... — Лекарка подняла на меня задумчивый взгляд. — Если можно перелить кровь от одного человека другому, не означает ли это, что можно и...

— Поделиться другими вещами? Можно. Только где найти желающих расстаться с частью себя? Не всякие ткани и органы могут быть удалены у человека без причинения ему большого ущерба. Да и...

Ай-вэй, милая, понимаю, в каком направлении движутся твои азартные мысли! Но поверь, они так и останутся мыслями. Изъять у одного и вложить в тело другому — возможно. Осуществимо. Несомненно, эффективно. Только не в нашем случае: отравление затрагивает сразу все участки тела, потихоньку, помаленьку, но все. В противном случае я первый бы предложил искать выход из лабиринта именно таким путём. Кружево Крови можно пополнить, но как быть с Кружевом Разума? Чем восстановить его поражённые участки? Ничем. А если попросту их уничтожить, человек станет клекой, утратившим ощущения и возможность управлять собственным телом. Не говорю уже о прочих органах, при замене которых следует внимательнейшим образом следить за совпадением фрагментов Кружев, иначе сращивания не произойдёт... Как всё это грустно и гнусно.

— Нет, — тряхнув головой, словно изгоняя остатки печальных размышлений, сказал я. — Не получится. Для того чтобы вылечить одного, придётся убить другого, а это хоть и равный обмен, но лично мне не нравящийся. Впрочем, решайте сами, господа: я здесь правом голоса не обладаю.

— Но, Мастер... — Начал было возражать Льюс.

— Никаких «но»! Я вправе лишь рассмотреть все возможности и дать им оценку, а претворять задуманное в жизнь будете вы и только вы. Хотя бы потому, что один я не справлюсь.

— Но вы же не отказываетесь помочь, верно? — Настойчивая атака со стороны Нэнии.

— Конечно, нет, госпожа. Но я слишком хорошо знаю свои силы и потому понимаю: их недостаточно. Возможно, и объединённых усилий не хватит, чтобы спасти весь город, потому что... Учтите ещё одно, милорд: те, кто болен без возможности выздоровления известными нам способами, должны быть умерщвлены. Немедленно.

— Позвольте! Они умрут в любом случае, Мастер! — Взвился Льюс. — Зачем же причинять людям ещё и такую боль?

— Повторяю: умерщвлены. Немедленно. А трупы должны быть сожжены и развеяны.

— Что?! Да вы понимаете, что начнётся, если известить об этом горожан? Поднимется бунт!

— Почему?

— Конечно, вы же не знаете... — Герцог слегка понизил тон. — В этих землях не принято предавать тела огню: Вэлэсса хоронит своих детей в море.

Чудно. Трупы, опущенные в морские воды и растащенные на кусочки рыбами и прочими тварями, потом выловленными и съеденными другими людьми, в других местах... И толпа восставших мертвяков. Блестяще. А всё из-за нелепых суеверий.

— Милорд, послушайте меня внимательно. Трупы должны быть уничтожены. Полностью. Вызовет это протесты или нет, не столь важно. Важнее другое: если хотя бы один из отравленных попадёт в море, это может привести к распространению болезни за пределами Вэлэссы. По всем Шемам.

— Но ведь мы уже знаем, как...

— Лечить? Да. Но сумеем ли вовремя известить все места, где возможна вспышка мора? И главное: прислушаются ли к нашим словам люди? Не решат ли они, что всё это — пустые домыслы и страхи, появившиеся из ниоткуда? А многие подумают, что вы нарочно сеете слухи, чтобы извлечь из паники свою выгоду... Пока болезнь не распространилась за пределы города, её нужно уничтожить.

Льюс мрачно стиснул зубы.

— Я понимаю правоту ваших предложений, Мастер, но... Мне кажется, или вы не сказали всего, что должны сказать?

— Не кажется. Я настаиваю на решительных мерах не просто так. Трупы должны быть уничтожены, потому что после смерти они могут стать куклами некроманта.

— Как и любые другие трупы, — подхватил герцог. — Что в том такого?

— А то! Источник был отравлен с определённой целью: при жизни изменить людей таким образом, чтобы после смерти они стали послушными и дешёвыми слугами. Если не верите мне, спросите у госпожи Нэнии: она видела собственными глазами, что может произойти.

Лекарка кивнула.

— Более того. Если желаете, можно провести, так сказать, опыт, чтобы вы убедились в нависшей над нами угрозе.

— Это правда? — Переспросил Льюс, впиваясь взглядом в лицо женщины. — Покойник ожил?

Нэния, как ни пыталась сдержаться, вздрогнула, вспоминая прикосновение рук мертвеца, а я ответил:

— Не совсем так, милорд. Но он некоторое время двигался, и, что самое опасное, «поднятие» произошло только потому, что рядом с трупом всего лишь сработало слабенькое заклинание. А что может случиться, если некромант возьмётся за своих «кукол» всерьёз? Они, разумеется, уязвимы, но в отличие от живых людей не чувствуют боли и страха и могут просто завалить любое сопротивление своими телами. Вы хотите воевать с мертвяками? Я не хочу.

— Неужели нет способа, чтобы... — Магайон совершенно отчётливо мучился, стараясь принять правильное решение.

— На данный момент, нет.

— Но вы же сказали, госпожа, что ваше средство уничтожает отравленные ткани?

Лекарка кивнула, но не слишком уверенно:

— Да, милорд, однако... Как установил Мастер, в той же крови могут оставаться частички яда, но пока человек живёт, он сам сможет бороться и победить болезнь. Победить окончательно... А если просто накормить больного моим снадобьем, и он умрёт, не могу поручиться, что в его теле не останется следов яда. Поэтому Мастер прав: пока мы не можем быть уверены, мы вынуждены быть жестокими.

Льюс болезненно выдохнул:

— Вы понимаете, к чему это приведёт? Люди будут протестовать, возьмутся за оружие... Начнётся война.

— Если вы будете тверды, милорд, жертвы будут минимальны. Капитан, несомненно, окажет вам всяческое содействие в организации требуемых действий, но Егеря в город не войдут.

— Но...

— Просто не смогут: у вас свой долг, у них свой. Впрочем... Если трудности станут слишком большими, я, так и быть, кое в чём помогу.

— Что вы имеете в виду? — Глаза герцога сверкнули надеждой.

— Я могу определить, есть в теле человека яд или нет. С большой степенью уверенности.

— Но это же меняет дело!

— Только учтите, милорд: я не бесконечен. Помните, сколько сил у меня отняло ваше лечение?

Он слегка замялся, признавая справедливость моих слов.

— Да, я смогу осмотреть большое количество людей и, возможно, часть из них можно будет безбоязненно захоронить в море, не преступая традиции. А что делать с теми, кто не смог избавиться от яда? Вы не боитесь, что разделение на «достойных» и «недостойных» вызовет ещё большие разногласия среди горожан?

Льюс закинул голову назад, с отчаянием глядя на цветущую сливу.

— И как же поступить?

— Решайте, милорд. Я не буду ни настаивать, ни возражать против любого развития событий. Но если это как-то сможет вам помочь... Почему бы не распространить среди людей новую традицию?

— Какую же?

— Пустите слух, что пепел, развеянный над морем, быстрее станет частью вод и скорее поможет душам умерших обрести покой. Как правило, именно в такие глупости верится легче всего. К тому же... Насколько понимаю, снадобье госпожи Нэнии вызовет довольно мучительную смерть, и лучше предложить горожанам безболезненно и покойно уйти из жизни... Можно даже устроить что-то вроде праздника. И семьям тех, кто согласится с положением вещей и примет свою участь, следует выплатить какую-нибудь сумму. Не в ущерб казне, разумеется. Правда, возникнет риск выдачи здоровых за больных, чтобы обогатиться, но... Тут уж вы справитесь, милорд. Не так ли?

Взгляд герцога меня испугал, но только в первое мгновение, пока я не понял, что в серых глазах сияет счастье:

— Вы... Вы... Это самое верное решение из всех! И оно не станет губительным для города. Я не знаю, как и чем мне благодарить вас за... Нет, такую помощь невозможно оценить!

— Совершенно верно, милорд. Потому я и не беру денег за свои услуги. Разве что, вы примете меня в своём доме, когда мы снова окажемся в одном городе. Согласны?

— С радостью! — Заверил Льюс. — И всё же... Как вам всё это удаётся?

— Что именно?

— Находить спасение там, где его не было?

— Наверное, я просто люблю жизнь, милорд. И очень сильно её ценю.

— Я немедленно распоряжусь о том, что вы посоветовали... Уверен, всё получится!

Щёки Магайона горели румянцем азарта, который невольно передался и лекарке. Во всяком случае, когда герцог предложил ей вместе отправиться раздавать указания, женщина согласилась с таким рвением, что Хигил помрачнел окончательно.

— Не переживайте, капитан: она никуда от вас не денется, — я попробовал вернуть Егерю бодрое расположение духа, когда парочка, окрылённая общими целями, покинула дворик.

— Угу. Уже делась, — хмурый взгляд в одну точку.

— Вот что, капитан, я вам скажу... Увлечения могут сменять друг друга хоть каждый день, а привязанность остаётся надолго. Иногда на всю жизнь. Упадёт она в объятия этого молодого человека или нет, в сущности, нестрашно: они могут пройти вместе только несколько шагов по дороге Судьбы, но потом пути неизбежно разойдутся. А вот вам с Нэнией, похоже, идти вместе ещё долго.

— Думаете? — Печаль никуда не делась, но приобрела более светлый оттенок.

— Пока вы этого сами будете хотеть, вы будете рядом. Устанете друг от друга, что ж, такова Судьба. Но пока она ведёт вас по одному пути, пользуйтесь моментом!

Хигил провёл загорелыми пальцами по бороде.

— Мне никогда не сравняться с милордом или вот с вами по части словесных баталий, а женщины любят, когда им говорят красивые вещи.

— Но ещё больше они любят эти самые красивые вещи держать в руках... Если хотите, я поговорю с ней. Хотите?

Капитан задумался, взвешивая «за» и «против» моего щедрого предложения.

— Знаете, Мастер... Не надо. Я справлюсь. А то получится, вы взяли на себя все труды, а нам только и осталось, что принимать подарки. Нехорошо это, невежливо. Мы уж как-нибудь сами, если можно.

Я хлопнул Хигила по плечу:

— Самая лучшая новость за сегодняшний день! Вы гораздо умнее меня, капитан. Да-да, не спорьте! Ваше решение невероятно правильное. А значит, принесёт вам удовлетворение. Непременно! А теперь... Я бы предложил выпить по кружке эля, но мой кошелёк таких трат не осилит, а совесть их не позволит, потому что слишком много дел, чтобы предаваться праздности... Но когда всё закончится, обещаю: мы обязательно посидим в тихом уголке и поговорим. О глупости и о том, как бережно и любовно мы её лелеем. Идёт?

Усмешка Егеря спряталась в бороде:

— Договорились! А знаете... Я понял: самая нужная помощь это та, которую не принимаешь. Но она должна быть предложена, иначе ничего не получится. Верно?

Вот так. Человек, сведущий в материях более приземлённых, нежели я, оказался во сто крат мудрее. Обидно? Нисколько! Наоборот, почему-то чувствую себя довольным донельзя.

«Ты просто начал понимать толк в обучении...»

Но не я его чему-то научил, а он меня.

«Учиться ничуть не менее почётно, чем учить, любовь моя... И ничуть не менее трудно... Но любой труд, потребовавший много сил и принёсший радость своим осуществлением, стоит щелчка по носу, разве не так?...»

Ты права. И я согласен получать такие щелчки хоть по сто раз на дню!

«Не зарекайся: от этого нос быстро распухает, а поверь, тебя такое изменение внешнего вида не украсит...»

Не порти настроение!

«И не пытаюсь... Ты с этим делом справляешься сам и гораздо лучше меня...»

* * *

К дому Румэна и Юлеми я пробирался задворками, потому что на всех площадях и вообще просторных кусках улиц Вэлэссы привлечённый глашатаями народ начал скапливаться и обсуждать последние новости о предложении пройти осмотр у господских лекарей и в случае болезни излечиться безо всякой платы. Начинались разговоры, обсуждения, обмен мнениями — всё то, что создаёт и направляет отношения между людьми. Сначала кто-то придёт лечиться, польстившись на дармовщинку, потом узнает, что, возможно, излечению не подлежит и получит другое предложение: добровольно уйти за Порог, обеспечив своим близким кое-какой доход. Полагаю, денег, вырученных за продажу отравленной воды, вполне хватит для планов герцога. Вернее, моих планов, потому что придумывал, как выкрутиться из беды, я. На свою голову и все прочие части тела.

Девочка спала в своей комнатке и дышала так тихо, что казалось: этот сон из тех, что не прерываются никогда. Я провёл пальцами по сухому лбу Юли, убирая прядки волос, норовящие забраться в глаза. Холодный. В прошлый раз её кожа была куда горячее на ощупь, а это означает... Очень плохое предзнаменование.

— Она совсем ослабла, — сказал Мэтт, появившийся за моей спиной на пороге комнаты.

В голосе мага было немного чувств. Всего одно чувство, если быть точным. Скорбь.

Я достал из сумки обещанную мантию для куклы, завернул Пигалицу в золотистые кружева и положил рядом с головой Юлеми: когда проснётся, увидит и хоть немного порадуется.

— Я напоил её сонным зельем, чтобы она немного расслабилась, — продолжил свой горестный доклад Мэтт.

— Случались боли?

Выхожу вслед за магом в коридор, и мы обосновываемся в кухне — маленькой, светлой, но удивительно безжизненной комнате, словно чувствующей приближение беды и потому скорбящей вместе с нами.

— Возможно. Она отважная девочка и ни разу не проговорилась о том, как ей плохо. Наверное, не хотела печалить брата.

— В самом деле, отважная... Жаль, что эта отвага не может ей помочь.

Мэтт посмотрел на меня исподлобья:

— Ты уверен? Она... умрёт?

— Да.

— И ты так легко об этом говоришь?! — На лице молодого человека отразилось отчаянное негодование.

— А что остаётся? Никому на свете не под силу вернуть этой девочке здоровье. И не только ей, кстати: по улицам города ходит много заболевших и не способных выздороветь. Скоро Вэлэсса будет пылать кострами и днём, и ночью.

— Всё настолько опасно?

— Более чем. Может быть, по прошествии времени и удастся найти рецепт избавления от болезни, но как раз времени-то у нас и нет.

— Почему же? Проходит по меньшей мере несколько недель от момента заражения до наступления тяжёлых последствий, — возразил маг. — А то и месяцев! Что мешает немного подождать? Можно поставить «полосу» снова и...

— Послушай и постарайся не перебивать. Все горожане, которых нельзя вылечить найденным тобой и Нэнией способом, должны быть немедленно умерщвлены и сожжены. Знаю, что это жестоко, но поверь: если допустить слабину сейчас, в дальнейшем могут возникнуть гораздо большие жертвы.

Мэтт зло мотнул головой:

— Как у тебя всё просто! Больные? Подумаешь! Добить и сжечь! А что будут чувствовать их родственники? Друзья? Те, кто останется жив? Думаешь, они тебя простят?

— Я не нуждаюсь в их прощении.

— Да уж! Тебе вообще всё равно, что происходит вокруг! Решил раз и навсегда, и исполнил. Неужели все Мастера на самом деле такие?

Я прищурился.

— Откуда ты...

— Можно подумать, Егеря все поголовно хранили молчание! — Язвительно ухмыльнулся маг. — Да та же Нэния первая рассыпалась в восхвалениях! Ах, какой человек! Ах, какой Мастер! Сколько всего он знает и умеет! Ага, но лучше всего ты умеешь лгать!

— Я не лгал никому из вас.

— Конечно! — Интонации Мэтта становились всё более и более обвиняющими. — Ты просто утаил от нас правду. Но молчание сродни той же лжи, правильно? И ты должен это знать лучше всех!

— Хорошо, допустим, я виноват. Но в любом случае, не тебе меня в чём-то обвинять, парень! Я не стал рассказывать всего только потому, что...

— Не считал нас достойными доверия! — Торжествующе закончил за меня маг.

— Доверие, и правда, имеет большое значение, но не в том смысле, который используешь ты. Если бы вы сразу были поставлены перед фактом, что отправитесь в путь вместе с Мастером, что бы вы делали?

— Ну... — Пауза, вызванная неуверенностью.

— Вы бы полностью доверились моим суждениям! А это причинило бы куда больший вред, чем моя ненамеренная ложь!

— Неправда! Мы бы...

— Вы бы смотрели мне в рот и не пытались пользоваться собственными мозгами! И какой тогда прок в вашем обучении? Тебе не приходило в голову, почему Рогар до сих пор не допустил вас к экзамену? Потому что вы не умеете действовать без оглядки на Мастера. Да, он очень мудрый и умелый человек, но он не может вечно думать и принимать решения за вас: у него есть и своя жизнь, не так ли? А вы становитесь настоящей обузой, не делая принять пройденные уроки к сведению! Хотя бы пожалели своего наставника, если самих себя не жаль.

Ноздри тонкого носа гневно раздулись, показывая, что Мэтт разозлился, и не в последнюю очередь из-за того, что почувствовал справедливость в моих словах. Вряд ли понял умом: этому трудно научиться в одно мгновение, если раньше не пробовал. Но не почувствовать не мог. Хотя бы потому, что когда я злюсь и сам уверен в праведности своего гнева, то становлюсь весьма убедительным. Забивая собеседника эмоциями. Не слишком честный приём, но время от времени им просто необходимо пользоваться.

— А ты, значит, добренький дяденька, который согласился помочь наставить нас на путь истинный?

— Не добренький и не соглашался.

— Ну конечно! Скажи ещё, что тебя заставили!

— Отчасти. Принуждение имело место.

— Ну вот, ещё прикинься, что ты по-прежнему раб и...

— Вот что, дорогой мой: наша беседа потеряла смысл. Окончательно. Иди и ополоснись холодной водой, может, полегчает. А когда успокоишься и подумаешь над нелепостью своих обвинений, тогда и поговорим. Всё понятно? Или повторить? Для особо тупых?

Он едва не застал меня врасплох, наскоро, но довольно умело соорудив заклинание. Разумеется, оно само по себе не причинило бы мне вреда, как и любое творение чистой магии, но если бы я оставил борьбу с ним на откуп Мантии, боюсь, пух и перья полетели бы не только от брошенного в меня «нетопыря», но и от обиженного мага. А брать на душу грех убийства, даже совершённого в качестве самообороны... Неохота.

Из всех Щитов я выбрал отражающий, чтобы не переусердствовать с наказанием, и волшба, изменив направление движения на противоположное, обрушилась на незадачливого мага.

«Нетопырь» — простое, но эффективное заклинание, призванное обескровить противника путём выкачивания из его внутреннего Кружева запасённой Силы. Присасывается к ключевым Узлам, как правило, в области шейных позвонков и действует, пока не заполнит свои кармашки. В зависимости от фантазии, может или слегка ослабить мага, воспрепятствовав плетению заклинаний, или произвести более глубокую выемку Силу, чреватую нарушениями в Кружеве и способную привести к гибели.

По счастью, Мэтт не собирался меня убивать и соорудил не слишком прожорливые чары. Но и того, что получилось, хватило, чтобы прочувствовать всю глупость: молодой человек тяжело опёрся о стол и, задыхаясь, спросил:

— Как ты это делаешь?

— Легко и просто. Но на твоём месте я бы сейчас расслабился и позволил «нетопырю» насосаться до конца: всё равно эта Сила останется при тебе.

— Разве ты... — Потрясённый взгляд.

— Не буду забирать её себе? Конечно, не буду. Зачем?

— Но ведь...

— Я, может, и жестокий обманщик, но за чужим добром не охочусь. Своего хватает. Только впредь попрошу: не надо таких жестов. Потому что я могу и устать от ваших попыток выяснений предела моих возможностей.

Мэтт остался в кухне, «зализывать раны», а я вышел во двор. На солнышко. Погреть косточки, как любят говорить старики, поскольку совершенно закоченел в доме.

Как такое возможно? В воздухе разлит зной, и почти не продохнуть, а меня знобит. Словно на дворе не жаркая весна, а...

«В твоё сердце ступила поздняя осень...»

Такое бывает?

«С тобой же случилось?..»

Я не звал её.

«Конечно, не звал... Только она не нуждается в приглашении, эта госпожа...»

Какая госпожа?

«Та, что повелевает потерями и обретениями... Не грусти, любовь моя, не надо. Всё идёт, как и должно идти...»

Я не грущу, с чего ты взяла?

«Тебе зябко и неуютно даже под палящими лучами солнца, а это означает, что в твоей груди поселилась боль...»

Неправда!

«Я не буду спорить — не тот повод... Просто прими происходящее, как должное...»

Должное? Я подписал смертный приговор почти целому городу! Что мне теперь, гордиться своей жестокостью?

«Приговор приговору рознь, любовь моя... Убивая, тоже можно дарить жизнь... Подумай хотя бы о том, что твои действия обеспечат умирающих людей спокойным посмертием, а живых уберегут от опасности...»

Я думаю, думаю! Но легче мне не становится.

«И не будет легче... Не грусти, любовь моя... Хочешь, я спою тебе какую-нибудь милую песенку?..»

Прекрати кривляться!

«Тогда выбирайся из ямы сам...» — Мантия справедливо обиделась и замолчала.

Ну и пусть помолчит: без её сочувствия тошно, а с ним и вовсе невыносимо. Скоро начнутся смерти, вынужденные и хорошо оплаченные. Люди будут умирать весело и щедро. Это вполне достойный уход из жизни, но... Почему они вообще должны умирать вот так? Кто-то решил облегчить свою жизнь, обрекая сотни и тысячи на насильственный переход в мерзкое посмертие, и мне теперь приходится добивать их раньше, чем до трупов сможет дотянуться рука некроманта. Так кто же из нас настоящее чудовище, я или он? Наверное, мы оба хороши, каждый в своём роде. На свой счёт я и раньше не особенно сомневался, а вот мой нынешний противник пока вызывает вопросы. И будет вызывать. Пока сам не упокоится.

Скрипнула калитка, и я прикрыл глаза от солнца рукой, чтобы рассмотреть, кто пожаловал.

А, хозяин дома. Румэн. Суровый и сосредоточенный, а во взгляде... Ай-вэй, парень, не нравится мне твой взгляд!

— Здравствуй.

Руми буркнул в ответ:

— Здравствуйте... Мастер.

Ну вот, он тоже осведомлён. Очередная трудность в нелёгком деле установления искреннего доверия. Впрочем, сегодня я уже устал от пререканий и не буду ни злиться, ни обижаться.

— Какие новости в городе?

— А то вы не знаете, — досадливое пожатие плечами. — Сами же, наверное, и...

— Сам заварил кашу, да? Отпираться не намерен. Так о чём говорят люди?

— Герцог повелевает всем, кто болен, прийти к лекарям и вылечиться. А кому лечение не поможет, тому дадут денег.

— Замечательная новость, не находишь?

— Ага, — он почему-то шмыгнул носом. — Только это значит, что много людей помрёт, верно?

— Верно.

— А ещё говорят, что когда совсем слабнешь, то вылечиться уже будет нельзя, — продолжал рассказывать Руми подрагивающим голосом.

— И это верно.

— А Юлеми... она совсем слабенькая стала. Значит, она...

— Умрёт и довольно скоро.

Разумеется, он это понимал ещё по пути домой и понимал прекрасно. Но как и все мы, стремился до последнего спрятаться от правды. Убежать настолько далеко, насколько возможно. Только побег ничего не изменит, и я это хорошо прочувствовал на собственной шкуре: уж лучше встретить смертельный удар грудью, а не спиной — так ты хоть видишь, откуда пришла гибель.

Вслед за дрожанием голоса пришла очередь и тела: Руми всхлипнул и затрясся в рыданиях, тихих, почти беззвучных, но от этого более страшных, чем вопли плакальщиц.

Я обнял его и прижал к себе, не позволяя дрожи стать слишком сильной.

Так мы и стояли посреди двора, не произнося ни слова, а потом силы юноши иссякли, и рыдания сами собой утихли. Я повёл Руми в дом, чтобы напоить чем-то вроде зелья, от которого уснула Юлеми, и проходя в кухню, поймал взгляд Мэтта, постепенно справляющегося с последствиями применения «нетопыря». Враждебности в тёмных глазах мага уже не было, но вместо неё появилось нечто другое, пока непонятное, но не менее сильное. Надеюсь только, что не новая заноза, которых так опасается Рогар.

* * *

— Ну как, угодил?

Юлеми восторженно подтвердила:

— Такая красивая! Как у настоящей королевы.

— Я старался.

— А что ты ещё умеешь делать?

Девочка сидит в постели и теребит в руках куклу, складывая кружевную мантию каждый раз новыми складками и любуясь полученным результатом.

— Всякое разное. Честно говоря, списка не составлял.

— А сказки рассказывать умеешь?

Удивлённо переспрашиваю:

— Сказки? Почему именно их?

— Мама мне всегда рассказывала сказки, а я тогда засыпала. И сны снились... Красивые. А Мэтт меня всё время поит таким невкусным питьём, от которого и снов не бывает, а только темно и пусто, когда глаза закрываешь.

— Потому что это лекарство: от него сказочные сны и не должны сниться. Оно лечит.

— А я хочу сказочный сон! — Капризничает девочка.

— Хорошо, будет тебе сон... Только я сказок не знаю, зато знаю колыбельную. Могу спеть, если хочешь.

— Хочу, хочу! — Слабый, но довольный кивок.

— Голос у меня так себе, но другого в запасе нет, поэтому... Иди-ка ко мне на руки!

Усаживаю Юлеми у себя на коленях, так, чтобы её голова как раз оказалась у моего сердца.

— Но обещай, что постараешься заснуть, хорошо?

— Обещаю!

Она прижимается к моей груди, невесомая и прохладная, как осенняя ночь...

Когда Румэн успокоился и перестал заливаться слезами при одной только мысли, что его сестрёнка обречена на смерть, мы с ним поговорили. То есть, говорил я, а Мэтт, присутствовавший при разговоре, изображал внимание и понимание, чтобы юноше было не так одиноко. Выслушав всё, Руми долго молчал, но не бесцельно, а принимая решение. Единственно возможное. Если Юлеми должна умереть, пусть ей не будет больно — вот и всё, о чём меня попросили заплаканные глаза. И я обещал: больно не будет.

Мы не стали изображать веселье и устраивать праздник: так девочка скорее заподозрила бы неладное. Мы просто вели себя, как всегда. Хорошо ещё, Бэр и Хок остались с Егерями и не участвовали в общем «представлении», иначе Юли могла и уличить нас в обмане, потому что когда четверо взрослых людей делают вид, что ничего не происходит, а сами стараются не встречаться взглядами друг с другом, даже кроха поймёт: близится беда. А тревожить малышку в последний день её жизни было бы ещё худшим преступлением, уж точно не заслуживающим прощения...

Чуть на небе затеплится рассвет,

Ступит по краешку крыш,

Мать вздыхает: когда же всё успеть?

Скоро проснётся малыш,

Страхи оставит в ночи,

Тёмной, как злая гроза,

Солнца встречая лучи,

Смело откроет глаза

И улыбкой беспечной души

Озарит каждый миг суеты:

Скоро утро, и надо спешить

Позабыть и придумать мечты...

Медленные удары сердца постепенно подчинялись ритму песни, тягучему и переливчатому, а дыхание выправлялось, становясь если и не глубже, то размереннее.

Пустота такими же медленными и осторожными, как слова, шажками, двинулась внутрь тела ребёнка, поедая заражённые ткани и жидкости. Но чтобы Юлеми не чувствовала, как умирает, я первым делом отсёк от Кружева Разума те фрагменты, которые обеспечивают передачу ощущений, а потом уже сосредоточился на крови и всём остальном.

Девочка была необратимо больна: Кружево Крови почти полностью состояло из прозрачных ручейков, несущих отраву во все части тела, которые тоже были поражены более чем наполовину. Собственно, жить Юли оставалось немногим более двух недель, а может, и этот срок был только моей фантазией. Но даже чётко осознавая бесстрастную правоту фактов, я не мог отделаться от мысли, что убиваю...

Вспыхнут алым румянцем небеса

От колесницы огня.

Тени Судеб на призрачных весах

Встретят тебя и меня,

И поцелуями снов

Лягут на землю шаги,

А мать прошепчет одно:

Крепче себя береги!

По просторам бескрайних миров

Разбросав, как игрушки, людей,

Зачарованный жизнью-игрой

Тихо спит до утра юный день...

Чем меньше крови оставалось в маленьком теле, тем больше слабела девочка, погружавшаяся в вечный сон. Она не чувствовала боли, утонув сознанием в магии песенного ритма, который, впрочем, я не мог бы выдержать точно, если бы Мантия не пела вместе со мной, направляя мелодию.

Тук. Тук. Тук. Сердце билось через слог. А когда песня стихла, оно остановилось. Навсегда.

А вместе с ним замерло и сердце тени, которая была мной и не мной. Тени, которая покрывалом окутала тело девочки, провожая юную душу за Порог. Но не смогла отпустить одну и шагнула следом, держа доверчивую маленькую ладошку в своей руке...

Как личинки короедов проделывают извилистые проходы в древесных волокнах, так и Пустота, пожрав отравленные ткани, ничего не оставив взамен: тело ребёнка, лишённое крови и большой части мышц, почти ничего не весило. Завёрнутые в покрывало останки, потерявшие последнее сходство с Юлеми, были только прахом. Ничем, кроме него. А прах должно вернуть туда, где его место. В море.

Закат выдался тихим и покойным, как будто природа скорбела вместе со мной над безвременной кончиной. Впрочем, любая смерть происходит не вовремя, неважно, в юном возрасте или после долгих лет. Ниточка судьбы обрывается, больно ударяя по всем, с кем была связана, и сердца горько сжимаются, обвиняя мир в несправедливости. А что мир? Разве он виноват? Нити Гобелена не могут прирастать бесконечно, и чтобы родилось нечто новое, должно уйти устаревшее, отжившее свой век, гордо или бесславно. Но всё это легко сказать, приводя неопровержимые доказательства, зато когда сам сталкиваешься с нелепой, спровоцированной смертью, забываешь о мудрости и терпимости, наполняясь гневом.

Конечно, некромант не испытывал к Юлеми личной неприязни. Откуда? Мне почему-то кажется, если бы ему был важен результат проводимого опыта, дети вряд ли были бы затронуты. В самом деле, для чего могут понадобиться их тела, слабые, неоформившиеся, годные разве только на то, чтобы производить... Хм. А вот о разведке я забыл: маленькие люди редко вызывают подозрение у взрослых, чем легко воспользоваться при сборе информации. Не говоря уже о том, что ребёнка подпустит на расстояние удара даже опытный воин, если не почувствует угрозы. А если это будет ветеран, не успевший обзавестись семьёй и потому трепетно относящийся к детям... Страшно подумать, как могли бы развиваться события. Ведь если целью некроманта было месторождение «Слёз Вечности»...

Егеря — закалённые бойцы. Прошедшие огонь и воду по много раз взад и вперёд. Но что они предприняли бы, увидев не привычного врага, а малолетних крох? Поднялась бы у кого-то из них рука прежде, чем сопротивление стало бы бесполезным? Даже зная, что идущий к тебе ребёнок — убийца, трудно действовать без сомнений и колебаний. Потому что кроме знания необходимы ещё и чувства. Разум не всегда является хорошим помощником: иной раз тщательно выверенные суждения терпят поражения, столкнувшись с простотой и кажущейся нелогичностью ощущений. Видя перед собой врага нужно не знать это, а чувствовать, и вот тогда легко уничтожишь хоть гиганта, хоть карлика. Но если в твоём сердце нет нужных чувств... Разум способен лишь придать действиям окончательный вид, огранить их, как драгоценный камень, но всё начинается в сердце и только там.

Интересно, некромант предполагал нападение на егерские посты? Очень может быть, однако, увидев, что они, вопреки ожиданиям, не ослаблены, отложил атаку, а потом и вовсе понял, что она не состоится, поскольку город взят под контроль. Что ж, хоть в этом удалось нарушить его планы. Поздно, но всё же...

Сколько людей обречено на смерть? Сколько костров взовьётся в Вэлэссе в скором времени? И сколько горстей пепла будут рассеяны над сонным морем, смешиваясь с его лазурью? Да, они умерли бы всё равно, рано или поздно. Но это был бы их выбор либо усталость от прожитых лет, а не чужая прихоть! Не каприз взрослого ребёнка, вытащившего из сундука игрушки, а потом забывшего их за ненадобностью. Такое нельзя прощать. Волей наделено каждое из созданий этого мира, и преступно решать за других. Желаешь изменений? Начинай с себя. Но помни, что твоя воля однажды столкнётся со столь же сильной, целеустремлённой и бесстрашной, но — чужой. И вы уничтожите друг друга, если не признаете взаимное право на существование.

Я не мог спасти Юлеми. Своими силами — не мог. Отравленная плоть уже не принадлежала Кружевам девочки, становясь частью другого существа. Мне подвластны свободные Пряди Пространства, но только на Изнанке. Да, их тени следуют за моими руками и на Первом Уровне мироздания, вплетаясь в то, что я пытаюсь создавать: так покрывало, связанное для Кайи, смогло отразить магический удар, став Щитом. Но этого мало, чтобы творить. Любой из моих родственников способен на большее. Уверен, для Магрит не составило бы ни малейшего труда вернуть девочке украденную плоть и кровь. Всего-то и нужно, что придать свободному Пространству необходимые качества и свойства, а потом заполнить им зияющие раны. Очень просто. Я знаю, как это делается, каждый шаг, каждый вдох. Знаю, но не могу исполнить. И не смогу никогда. А никто из драконов не станет этого делать, даже если буду умолять, валяясь в ногах и обещая вечную покорность. Ведь создавая новую жизнь, ты всегда используешь для этого частичку своей. Крупицу, но невосполнимую, а потому — бесценную. Кто добровольно расстанется с таким сокровищем? Никто. И просить язык не повернётся. Я и не прошу.

Где-то там, в складках покрывала на груди Юли спала и Пигалица, уродливая куколка в золотистой мантии. Надеюсь, за Порогом они будут вместе: девочка и её любимая игрушка. Точно, будут. Если я хоть что-то понимаю в посмертии, Юлеми будет счастлива. Может быть, уже счастлива, летя навстречу матери и отцу. Но пока останки не будут преданы морю, встреча не состоится. Прости, малышка, что заставил тебя ждать. Я уже исправляюсь, смотри...

Ноша казалась такой лёгкой, что, зайдя в воду по пояс, я запоздало испугался: ведь не утонет же, будет болтаться наверху и привлекать внимание. Надо было хоть пару камней подобрать... Но свёрток, как только расстался с моими руками, чуть покачиваясь на незаметных глазу волнах, поплыл прочь, медленно и плавно погружаясь в тёмную зелень закатного моря, над которым вместе с сумерками сгущался туман. Пять гребков, десять, двадцать... Совсем исчез из вида, то ли утонув полностью, то ли заблудившись в розовато-пепельной мути. Прощай, Юлеми. И прости нас всех, пожалуйста. Если бы я мог... Как мерзко сознавать, что спасение возможно, но не придёт! Как это... Нет, не больно. Противно. Все усилия бесполезны: я смог только предотвратить новые смерти, но большая часть обречённых оказалась неподвластна мне.

Пресветлая Владычица, почему? Чем они провинились перед тобой? За какие прегрешения ты оставила их без своей защиты? Ведь они молились тебе, наверняка, молились! Но ты не слышала их. Или не желала слышать? Признавайся, мерзавка!

— Слышала, не слышала... Какая разница?

В двух шагах от меня над тёмной водой выросла светлокосая головка.

— Так слышала или нет?

Девчонка фыркнула, всплыла выше, разлеглась на глади моря, как на ковре, задумчиво черпая ладошкой воду.

— Если бы ты знал, сколько всего я слышу каждый день... Уши устают. Хочешь, поменяемся местами?

— Не уходи от ответа! И не предлагай заведомо неисполнимых вещей. Тебя просили о помощи?

Глаза, совсем чёрные, насмешливо прищурились.

— Хочешь знать правду?

— Хочу.

— Нет.

— Что значит «нет»? Ты не ответишь или же...

Она поболтала пальчиками, взбивая пену.

— Не просили.

— Этого не может быть!

— Может. Давай, всё же, ты попробуешь встать на моё место? Представь, о чём просят люди?

— Ну... О помощи.

— О да! — Весёлый, но слегка горчащий смешок. — Но они никогда не уточняют, в чём именно нуждаются. «О, Всеблагая Мать, даруй мне долгую жизнь, а моему дому защиту и процветание!» Это разве просьба?

— Чем же она плоха?

Девчонка перевернулась на спину, заложив руки за голову и принятой позой напомнив мне Ксаррона.

— Она неконкретна. Нельзя решать за другого, что ему лучше, а что хуже. Верно?

Насмешливое подмигивание.

— Да, но...

— Если я буду исполнять просьбы по своему разумению, люди придут в ужас.

— Почему?

— Например, долгие годы. Видишь ли, поскольку каждая вещь со временем изнашивается, и людские тела также приходят в негодность. Я могу даровать жизнь сверх срока, но её придётся проводить в безнадёжно одряхлевшем теле. Это приятно? Мне думается, нет. А ты как считаешь?

Я куснул губу.

— Хорошо, я понял. Ты требуешь прямой и точной просьбы, ограниченной узкими рамками.

— Конечно.

— Но разве никто из заболевших не просил у тебя исцеления?

Она пожала острыми плечиками.

— Просили. Многие.

— Так почему же...

Девчонка перевернулась на живот и подплыла совсем близко.

— Не прикидывайся дурачком! Надо было просить об изгнании болезни или её уничтожении. Согласен?

Я разочарованно качнул головой.

— Так просто...

— И так невыполнимо, — закончила мою фразу девчонка. — Как и должно быть. Хочешь поспорить?

— Нет.

— Точно?

— Здесь не о чем спорить.

— Вот именно! — Победно провозгласила она.

— А мою просьбу ты сможешь исполнить?

— Смотря какую, — хитро изогнулись тонкие губы маленького рта.

— Очень простую.

— Излагай.

— Помоги мне уничтожить источник этого зла.

Она помолчала, что-то перебирая в уме.

— Источник, говоришь... Что ж, сам напросился. Изволь! Ты его уничтожишь.

— Когда?

— Когда найдёшь.

— Но ты ведь знаешь, где его искать, верно? Так подскажи!

— Э, нет! — Шутливо погрозили мне пальчиком. — За один раз я исполняю только одну просьбу.

— За один раз? Значит, когда мы встретимся снова...

— Ты снова сможешь о чём-нибудь попросить. Если всё ещё будешь нуждаться в МОЕЙ помощи!

Звонкий смех рассыпался серебряными монетками по глади моря, поднимая рябь. Пресветлая Владычица, малолетняя мерзавка с русыми косами и чёрными, как ночь, глазами, исчезла. Но в отличие от Пустоты оставила о себе память: волна ударила мне в грудь. Нетерпеливо, упрямо. За ней пришла вторая, ещё сильнее и неукротимее. Я покачнулся, делая шаг назад и...

Нырнул под воду с головой, но всего лишь на один вдох, потому что чья-то твёрдая рука уверенно ухватила меня за рубашку и потащила к берегу.

* * *

Мэтт угрюмо кинул в костёр ещё несколько мотков сухих корней кустарника, обжившего прибрежные скалы, и спросил:

— Собирался утопиться?

— С чего ты взял?

Разложенная на камнях одежда медленно, но верно подсыхает в тепле огня, отражённого низкими сводами и стенами маленького грота, в котором мы укрылись от надвигающейся бури. Должно быть, штормить будет до самого рассвета, но это значит: погода изменится, и вместе с ней изменится и жизнь Вэлэссы. А может быть, и жизнь кое-кого ещё.

— Забрёл в воду почти по горлышко, да ещё и волн дождался. Между прочим, следующая уж точно накрыла бы тебя с головой и по камням протащила!

— Наверное.

Не спорю, протягивая ладони навстречу язычкам пламени. Маг неразборчиво ругается.

— Что-то случилось?

— Ничего.

— Так чем ты недоволен?

Молчание. Слишком долгое, чтобы быть настоящим ответом на мой вопрос.

— Ладно, не хочешь говорить об этом, скажи другое. Зачем ты пошёл за мной?

В тёмных глазах пляшут отсветы костра и светлячки недоумения, словно Мэтт считает: я и так всё знаю, но нарочно строю из себя простачка.

— Я спрашиваю совершенно серьёзно, без цели обидеть тебя или посмеяться над тобой. Мне нужно это знать.

— Просто так, — неохотно буркает маг.

— Просто так ничего не происходит. Любое событие имеет причину своего происхождения, правда, иногда она прячется слишком глубоко, чтобы быть очевидной. Ну же?

Упрямо отвернувшаяся светловолосая голова.

— Пойми, это не из любопытства! Я и так наделал кучу ошибок, в том числе и в отношении тебя... Больше не хочу ошибаться. Ты против?

Весёлое потрескивание хвороста. Гул моря, в очередной раз атакующего берег в бесплодной попытке отвоевать некогда утерянные просторы.

— Послушай, Мэтт. Наверное, мне нужно извиниться за наш последний разговор... Признаю, вспылил. Да, у меня были причины для дурного настроения, но я не должен был вымещать свою злость на тебе. Если сочтёшь возможным, прости.

Я вижу его профиль с упрямо заострившимся носом и плотно сжатыми губами. О чём сейчас думает молодой маг? С какими демонами борется в своей душе? Не узнаю, пока мысли не будут доверены словам, а значит, вынужден ждать, терпеливо и покорно.

Но долго ждать не приходится:

— Тогда и ты... прости.

— За что?

— Я кричал, что ты ни о ком не думаешь и ни за кого не волнуешься.

Беззаботно улыбаюсь:

— Возможно, так оно и есть.

— А ещё врёшь всё время.

— И это может быть верным.

— Ну зачем ты это делаешь?!

Наконец-то он снова смотрит мне в глаза, отчаянно и непонимающе.

— Что я делаю?

— Зачем ты прячешь свою боль? Ведь она есть в тебе, и её много, правда?

Настаёт мой черёд отвести взгляд. На мгновение.

— Есть. Но я не хочу, чтобы она стала болью ещё для кого-то.

— А разве не говорят: надо поделиться своими бедами, чтобы они уменьшились?

— Говорят. Но это не всегда возможно. И уж точно, не всегда помогает... — Стоп. Кажется, я расковырял искомую занозу. Теперь нужно её извлечь. — Но пробовать нужно. Ты пробовал?

— Вот ещё! У меня нет таких бед, чтобы...

— А я чувствую, что есть. Признаёшься?

— В чём я должен признаваться? — Мэтт переходит из нападения в оборону.

— В своих заблуждениях.

— У меня нет заблуждений!

— Позволь не согласиться. Есть. И наверняка, глупые.

— Да какое ты имеешь право...

— Никакого.

Маг осекается, растерянно хлопнув ресницами.

— Но...

— Я просто высказываю своё мнение. Оно не обязано быть правильным и подходящим для тебя. Но оно может помочь тебе изменить своё. Если пожелаешь, конечно.

Могу предположить, что его гложет. Уже догадываюсь. Но если он услышит своё горе в моём изложении, не поймёт и не простит. Нет, не меня, а само горе.

— Я...

Жду, глядя на покрывающиеся вуалью пепла веточки. И буду ждать хоть целую вечность: если я не смог спасти одну жизнь, то другую, находящуюся в моих ладонях, уже не упущу.

— Я видел, как она умирала.

Понятно. Подглядывал за мной и Юлеми. Мальчишка... Впрочем, ему это, похоже, пошло на пользу.

— Я видел твоё лицо. Оно... Ты словно был с ней у самого Порога, а потом шагнул за него. Почему?

— Малышку кто-то должен был проводить, чтобы ей не было страшно и одиноко.

— Но почему ты?

— Потому что ничем другим я помочь не мог.

— Я не об этом! — Отчаянный возглас. — Зачем ты открыл своё сердце ради...

— Такой мелочи, как умирающий ребёнок? В самом деле, зачем? Ни выгоды, ни удовольствия... А ты не допускаешь мысли, что с открытым сердцем легче жить, чем запираясь на засовы?

— Нет! — Почти выкрикнул Мэтт. — Не легче! Я тоже...

— Открыл сердце как-то раз, но не тому человеку. Понимаю. Так бывает. Но глупо обижаться на зимние холода, когда знаешь: будут и страстная весна, и знойное лето, и щедрая осень. Не надо переносить разочарования в будущее. Оставь их прошлому.

— Но это так трудно!

— Знаю.

Я потянулся и потрогал рубашку. Почти сухая. Скоро можно будет одеться. Хоть наступившая ночь и тёплая, а спать на ворохе сухих водорослей всё же приятнее в одежде, нежели голышом.

— И как же быть?

— Позволить времени всё расставить по местам... Наставница была твоей первой любовью, да?

Мэтт молча кивнул.

— В каком возрасте ты поступил к ней в обучение?

— Мне как раз исполнилось двенадцать.

— И сначала ты видел в ней мать, а потом, когда чуть повзрослел, начал находить в её снисходительности и опеке совсем другие оттенки чувства. Верно?

— Да. Она была... очень доброй. То есть, мне казалось, что она добрая и ласковая. Она...

— Позволяла собой восхищаться, и ты не смог устоять.

— А ты бы смог? — Испытующий взгляд с другой стороны костра.

— Нет, — я вспомнил Магрит. — Собственно, я тоже был безумно влюблён в свою наставницу. И сейчас влюблён, хотя знаю, что она не совершенна.

— Но она не предавала тебя!

— Это как посмотреть. Она знала, через какие трудности мне предстоит пройти, но никоим образом не предупредила. Даже не намекнула... И когда я упал носом в грязь, не подала мне руки, а спокойно ожидала, пока сам смогу подняться на ноги. Но я всё равно её люблю.

— Она ведь не желала твоей смерти?

— Честно говоря, не поручусь до конца. Она предполагала и такой исход, но была рада, когда обошлось без жертв. Возможно, и твоя возлюбленная испытала бы облегчение, узнав, что ты остался невредим.

— Неправда! — Мэтт зло скривился. — Ей было плевать на меня. Она ловко управляла моими мыслями и желаниями, но как человек, я для неё не существовал.

— Быть может. Не знаю. Но что тебя больше гложет: её предательство или собственная глупость?

— Я не...

— Хорошо, скажу иначе: собственная наивность. Подумай хорошенько. От этого выбора многое зависит.

— Разве?

— Не веришь? Поясню. Перед тобой открываются два пути. Если ты будешь снова и снова злиться, вспоминая, как тебя предали, то со временем почувствуешь желание отомстить, предав кого-то другого. Мол, пусть он или она страдают так же, как страдал я. Но если ты примешь свои недостатки и поймёшь, почему они привели к такому печальному исходу, ты сможешь их побороть. Ну, хоть частично. Поэтому выбор трудный, но необходимый. Чего ты хочешь? Уподобиться своей наставнице или...

— Тебе?

— А я здесь причём?

— Ты... Ведь там, во дворе у лекаря, ты защитил меня от «молота», да?

Улыбаюсь:

— И что?

— Почему ты так поступил? Мы же не были друзьями, да и вообще товарищами.

— Разве для спасения чужой жизни непременно надо быть другом?

— Но ты рисковал неизвестно ради чего!

— Хм... Допустим, риска не было. Как тогда ты воспримешь мои действия?

— Ну... — Он задумался, потирая пальцами подбородок. — Не знаю.

— А между тем, всё очень просто. Однажды я уже спас тебе жизнь, а такие подарки назад не принимаю. Как бы мне ни пытались их вернуть.

Мэтт расширил глаза, вспоминая.

— Спас? Когда? Я был при смерти только один раз, после...

— Схватки с оборотнем.

— Да, но... Я ничего не помню об этом. Знаю только, что каким-то чудом остался жив.

— Ну, положим, не чудом, а нелёгким трудом, к тому же... Ты ринулся меня защищать и попал под удар, а я не мог не оказать ответной любезности.

— Как всё это случилось? — Жадный блеск в тёмных глазах.

— Я не буду рассказывать, извини. С тем событием связано слишком много грустного. Для меня лично. Не имеющего касательства к тебе. Просто знай: в тот раз ты открыл своё сердце не зря, поэтому и в будущем не старайся прятаться от мира. Да, будет трудно и больно, но оно того стоит. Правда. Но ты так и не ответил, почему пошёл за мной.

— А тебе это нужно? Ты и сам знаешь ответ.

— Это нужно тебе. Так почему же?

— Я... испугался. Что ты не вернёшься из-за Порога.

Я посмотрел на бледное лицо, черты которого искажались отсветами пламени и тенями.

Испугался. Да, так оно и было. Но испугался не за меня, а за себя. Побоялся, что своими словами и действиями послужил причиной происходящего. А может, просто хотел успеть извиниться и не принимать на свою душу грех расставания без прощения. Есть ли разница? Для меня — никакой. Для него... Пусть решает сам. И выбирает сам.

— На этот счёт не тревожься: я всегда возвращаюсь. Особенно, когда меня не ждут.

* * *

В окно общего зала трактира «Острый киль», в котором я проводил время в ожидании новостей, стучал дождь. Уже второй день подряд. Мелкий, плотный, надоедливый, но приятно прохладный. Жара ушла. А вместе с ней прекратился и штиль: паруса кораблей в порту снова дрожали под ласками ветра и готовы были заключить его в свои объятия.

Тихо, но неуклонно Вэлэсса забывала о своих горестях. Исцелённые горожане праздновали, безнадёжно больные отбывали в мир иной, тоже не шибко печалясь, потому что оставляли своим родным солидный «выкуп». Маги и лекари думали над тем, как очистить воду в городских колодцах, Егеря вернулись к охране вверенного объекта, что несказанно обрадовало Хигила и вызвало искреннюю, но светлую грусть у Нэнии, трогательно попрощавшейся с молодым герцогом, принявшим на себя всю тяжесть управления Вэлэссой. Собственно, я всё ещё прозябал в городе именно поэтому: ожидалось явление Навигатора, а на общем собрании было решено, что кроме меня никому больше не стоит рассказывать о недавних событиях. Раз уж я был их непосредственным и активным участником, то мне и карты в руки. Ничего не имею против: всё равно, должен дожидаться, пока привезут посылку для «милорда Ректора», потому что если не доставлю Ксо упомянутую безделушку, он меня... Нет, не прибьёт. Но и крепче любить тоже не станет.

— Ещё эля принести, Мастер?

Смуглянка в туго затянутом корсаже, на котором в складках рубашки покоилась пышная грудь, склонилась ко мне. От подавальщицы вкусно пахло молоком: должно быть, совсем недавно кормила младенца.

— Спасибо за заботу, милая. Чуть позже.

Она игриво задела меня широкой юбкой и вернулась в кухню, а я горестно вздохнул.

Надо, как говорят натуры цельные и простые, «делать ноги» из Вэлэссы. Каждая собака уже знает меня в лицо, как я ни прятался и ни отнекивался. Нет, не поймите превратно: в известности есть свои неоспоримые преимущества! Например, мне теперь ничего не стоит найти приют в любом из домов этого города, начиная от резиденции правителя и заканчивая последним из портовых кабаков. Правда, при этом придётся строить из себя умудрённую жизнью персону и важно кивать, выслушивая восхваления в свой адрес. Впрочем, когда надоест, всегда можно найти Гарсена или Богорта, а лучше их обоих разом, и провести время в тёплой и непринуждённой обстановке. Кажется, меня звали на рыбалку, а маг даже брался обеспечить хорошую погоду... Или я что-то путаю? А, не важно: пусть это целиком и полностью мои фантазии, уверен, они будут поддержаны и претворены в жизнь. Главное, вовремя о них упомянуть.

— Мастер?

Опять ко мне посетитель? До каких же пор?! Я же слёзно умолял трактирщика избавить меня от общения с «благодарными жителями города»! Нет, один всё же прорвался... И что ему надо?

Юноша в скромной, похожей на форменную одежду. Мокрый до нитки.

— Что вам угодно?

— Меня прислали из Управы, Мастер. С сообщением. Вы справлялись о прибытии некоего корабля, верно?

— Да, — я уже собрался встать, но юноша упредил мои дальнейшие действия, положив на стол продолговатый футляр.

— Человек, которого вы ожидали, не прибыл, но капитан передал письмо от него.

Видимо, на моём лице чётко прочиталось разочарование и кое-что ещё, потому что посыльный начал пятиться к входной двери.

— Вы торопитесь?

— Я должен возвращаться на службу, — он ухватился за малоприятную обязанность, как за спасительную соломинку.

— Сначала сходите на кухню и согрейтесь... чем-нибудь. Скажете, что я просил о вас позаботиться. Ничего не имеете против?

Неуверенно дрогнувшие в подобие пожатия плечи.

— Ступайте, ступайте!

Юноша поспешил выполнить мой приказ и, судя, по раздавшимся с кухни весёлым возгласам, его и впрямь там согреют. Особенно если «Мастер просил».

Письмо, говоришь? Стало быть, «гостинца для милорда Ректора» я не получу. Обидно. Почитать, что пишут? Почитаем.

Вынуть пробку, затыкавшую футляр, было не легче, чем открыть бутылку с вином, но я постарался, надеясь, что содержимое сего сосуда будет для меня полезнее, чем горячительное, и уж много познавательнее — наверняка.

Ровные, но довольно небрежно рассыпанные по листу пергамента строчки выдавали человека, не привыкшего стеснять себя в чём бы то ни было:

«Заранее извиняюсь, дорогой друг, что обманул твои ожидания и заставил попусту проделать столь долгий путь: клятая погода подвела. Кто знал, что штиль затянется почти на месяц? Я сидел на месте до последней минуты, пока мог, но дела, знаешь ли, ждать не любят. Поэтому нижайше прошу твоего прощения, но вынужден сообщить: отправляюсь обратно. А ту штуковину, что обещал доставить, оставляю у доверенного лица, которое умеет с ней обращаться. Если выдастся оказия, отправь своего человека в Антрею, на...»

Охохонюшки. В Антрею? Да это, судя по рассказам Паллана, другой конец земли. Ну, почти. Если смотреть отсюда. И что прикажете делать? Мотнуться туда? Вот ещё! У меня достаточно других обязательств. Точнее, недостаточно причин, чтобы бросить всё и пытаться добраться до нового места назначения.

Если бы ещё можно было связаться с Ксо, объяснить ситуацию и послушать, что он скажет...

— Господин, вас ждут.

О, сам трактирщик добрался до моего столика.

— Кто?

— Господин Управляющий сказал, что у вас назначена встреча... Так вот, наверху всё готово.

Наверху? Что за бред? «Всё готово». К чему?

— Хорошо. Спасибо за известие.

Наверху... Не в той ли комнате, где я познакомился с весёлой парочкой? Сейчас узнаю.

Да, именно она. Только из всей мебели — ширма, перегораживающая полкомнаты, и две женщины, застывшие, как статуи, по обе стороны от полотняной загородки.

Суровые, статные, со спокойно-бесстрастными взглядами. Одеты неброско, по-мужски. Оружия на виду нет, но скорее всего, имеется. А в складках рубашки на груди у каждой... Очень хорошо знакомый мне знак: у самого такой есть, если, конечно, мьюри не утащили в свои кладовые. Ладошка-растопырка, некогда подаренная Юджей.

Ну надо же! Йисини, собственной персоной. На самом, что ни на есть, Западе. Это может означать только одно: мне снова довелось столкнуться с Белой Фалангой — единственной из групп Дочерей Йисиры, которые могут быть родом из любого места Четырёх Шемов, потому что и путешествовать им приходится ко всем пределам мира. Сопровождая Навигаторов.

Теперь понятно, почему я проснулся посреди ночи с головной болью, а потом не мог снова заснуть, пока не выпросил у трактирщика эля, сдобренного ромом. Навигатор прибыл, воспользовавшись, разумеется, Порталом, потому что слишком ценен, чтобы, как все прочие смертные, передвигаться обычным способом. Правда, на мой взгляд, построение пространственных коридоров настолько неблагодарная и трудная задача, а перемещение по ним сопряжено со столькими неудобствами, что проще и приятнее пользоваться лошадью, каретой, кораблём или, наконец, своими собственными ногами. Если вкратце описать действия магов-пространственников, занимающихся возведением Переходов, то больше всего подойдёт фраза: «тыканье пальцем наугад». Потому что как бы точно ни было известно местоположение конечной точки Перехода, необходимо правильно сопрячь её характеристики с точкой начальной, потому что, являясь принадлежностью одной линии, они должны и описываться по одним правилам. К сожалению, об этом не помнят или не хотят помнить, поэтому пользоваться Порталами — рискованное занятие. Достаточно сказать, что если Переход возводится для значительной персоны, по меньшей мере, сотня «добровольцев» должна пройти через него с целью доказать, что всё сделано на совесть. Но это только трудности, связанные с чисто физическим воплощением Портала. А каково приходится тем, кто им пользуется?

Во-первых, перед перемещением на большое расстояние настоятельно рекомендуется очистить желудок и всё прочее от остатков еды и питья, дабы оные остатки не подверглись искажениям, что весьма вероятно, потому что частью тела они уже не являются, следовательно, ведут себя в соответствии со своими представлениями о мире. Если, конечно, эти представления у них есть...

Во-вторых, после перемещения требуется несколько долгих часов, чтобы тело пришло в состояние покоя. Маги справляются с этим, насильственно останавливая колебания Пространства внутри себя, но так то маги. А все остальные вынуждены ждать, пока буря уляжется.

В-третьих, необходимо точно рассчитывать количество перемещаемых особей и их качества такие, как вес, скажем: многие Порталы в целях экономии Силы изначально и создавались для перемещения только ограниченных объёмов материи.

В-четвёртых... Будет время, расскажу всё подробно, хотя лично меня пространственные коридоры не увлекают. Ввиду полнейшей бесполезности.

Итак, Навигатор. Легендарная профессия. Насколько знаю, эти люди собирают в своей памяти и сознании мельчайшие детали происходящих событий, чтобы, воссоздав разрушенную мозаику, определить причины и предсказать последствия, дабы можно было найти способ избежать напрасных и случайных жертв.

Любопытно, как он выглядит? Какой-нибудь сморщенный старичок или старушка, гордые своим величием или напротив, уставшие от него ещё много лет назад? Заглянул бы за ширму, да боюсь, йисини неправильно меня поймут и окажут сопротивление моим действиям. Что ж, буду придерживаться общепринятых правил, хотя... Чем здесь пахнет? Знакомый аромат.

— Навигатор слушает тебя, — церемонно произнесла женщина по правую руку от меня, и в интонациях послышалась небольшая угроза. Вроде того, что раз уж пришёл и знаешь, зачем, не тяни время.

Я коротко поклонился — ширме и обоим стражницам по очереди. Знаю, конечно. Только о чём мне рассказывать? И с какой степенью подробности? Хорошо, представлю, что делаю доклад «милорду Ректору»: так и лишнего не расскажу, и важных деталей изложу достаточно.

— Город, именуемый Вэлэсса, подвергся нападению со стороны некоего злоумышленника. Установить личность не представляется возможным, поскольку из всех свидетельств имеется только письмо, вручённое покойному ныне мэнсьеру, а оно написано рукой писца либо под диктовку, либо с черновика. На основании текста, способа изложения и отправления можно заключить, что злоумышленник — персона взрослая, вполне отдающая отчёт в своих действиях, умелая и опытная, чётко рассчитывающая каждый шаг. Само нападение состояло в отравлении единственного источника питьевой воды, которым пользовались горожане. Состав яда неизвестен и требует определения с помощью сведущих в этом деле людей. Действие яда выражается в изменении свойств крови и тканей тела, приводящем к смерти. Признаками отравления являются слабость, вялость движений и мыслей, с постепенной потерей всех ощущений, как-то: обоняние, осязание, слух, зрение и прочие. От момента заражения до смерти проходит в среднем два месяца, в зависимости от количества потреблённой отравленной воды эти сроки могут колебаться от трёх недель до полугода. Установлено, что на первой стадии отравления, когда изменения затрагивают только кровь, человека можно спасти, применив лекарство, уничтожающее заражённую жидкость, и возместив нехватку крови переливанием здоровой. Когда начинают меняться мышечные ткани, в некоторых случаях также можно применить означенный способ, если уничтожение больной плоти не скажется на здоровье и дальнейшей жизни пагубно, а также, если человек решится на такие меры. Во всех прочих случаях единственным выходом остаётся смерть, и я взял на себя смелость настаивать на её немедленном применении по отношению к безнадёжно больным.

— Причина? — Глухо прозвучало из-за ширмы.

— Причина моей вынужденной жестокости состоит в том, что умершие по завершении полного изменения тела люди в своём посмертии становились рабочим материалом для некроманта. Собственно говоря, изменения и были направлены на то, чтобы как можно лучше подготовить трупы к поднятию. Подробную механику процесса может изложить любой сведущий маг, которого привлекут к расследованию. Мои же выводы основываются на случайно произошедшем событии, тем не менее не оставляющим сомнений в грозящей опасности.

— Какова роль мэнсьера?

— Покойный управитель города оставался таковым до самого конца. Несмотря на жестокий шантаж, он сделал всё возможное, чтобы ограничить распространение отравы. Например, ввёл паи на продажу воды, что резко сузило круг её потребителей, потому что бедняки не могли приобретать привозную воду, а сами могли доставить для себя очень небольшое её количество.

— Это оправдание?

— Это признание заслуг. Я понимаю, что как человек, облечённый властью и сознающий её тяжесть, мэнсьер должен был бы поставить в известность герцога Магайона и других высокопоставленных лиц, но не сделал этого, поскольку тревожился за жизнь своей несовершеннолетней и незаконнорождённой дочери.

— Этого достаточно для предательства?

— Более чем. Но повторюсь: мэнсьер не предал свой город. Он искусно растянул время, прикрываясь получением прибыли от продажи воды. Возможно, именно эта задержка позволила мне обнаружить угрозу и устранить её источник.

— Есть и другой?

— Некромант, собирающий себе армию мертвяков, всё ещё неизвестен, а значит, опасность не уменьшилась.

Какой дразнящий аромат, всё-таки. Неужели это...

— Навигатор выслушал тебя, — возвестила стражница слева, но я остался стоять на месте, чем вызвал её неудовольствие:

— У тебя есть, что ещё сказать Навигатору?

— Нет... То есть, да. Один вопрос. Я чувствую некий запах, который... Скажите, это случаем не дабаррские дыни?

— А что, если так? — С некоторым интересом осведомились из-за ширмы.

— Знаменитые дабаррские дыни, вываренные в меду и обсыпанные мелко нарубленными и обжаренными в сладком масле орехами? Дыни, сочащиеся нектаром, от которого руки становятся приторно-липкими? Дыни, которые мужчинам продают за серебряную монету штука, а молодым красавицам уступают за одно лишь созерцание того, как они облизывают свои тонкие пальчики?

— Будем считать, что ты прав. Однако чем вызван твой вопрос?

Я виновато улыбнулся:

— Простите мою дерзость, но... Мне очень хочется снова их попробовать.

— Снова? — Глухо дрогнул голос.

— Моя юность прошла в жарких объятиях благословенного Юга, и любовь к тамошним сладостям, похоже, никак не хочет уйти из моего сердца.

За ширмой помолчали всего полвдоха, а потом радостно воскликнули:

— Ай-тай, какой хороший мальчик! Иди сюда!

И я, подмигнув нахмурившимся йисини, отправился посмотреть на Навигатора.

* * *

Не старичок и не сморщенный. Да и не старушка: женщина, чей возраст близок в лучшем случае к пятидесяти годам. Крупная. Нет, даже большая. Почти огромная: и ростом на голову выше меня, и во всех остальных пропорциях превосходит. Значительно. Но движется, встав из россыпи подушек на низком ложе и подходя ко мне, несмотря на видимые излишества плоти, плавно и уверенно, и это наводит на мысль, что под округлыми линиями скрываются совсем не нежные мышцы.

Волосы чёрные, не тронутые сединой: или бестрепетно жила или подкрашивает, не желая признавать успешные атаки времени. Заплетены в несколько толстых кос, сколотых на затылке. Кожа светлая, но как и у любой уроженки Юга, тёплого жёлто-розового оттенка, даже на взгляд бархатистая. Над верхней губой волосинки еле заметных «усиков». Черты лица в молодости, должно быть, обладали необыкновенной тонкостью, а сейчас смягчили свои очертания, став одновременно величественными и уютными. А глаза... Честно слово, раз утонув в этих сливовых озёрах, перестаёшь замечать любые недостатки их обладательницы! Смешливые, добрые, мудрые. Глаза человека, который знает, что в мире нет совершенства, но именно за это и любящий мир.

Свободные белые одежды, полное отсутствие украшений. Впрочем, зачем они Навигатору? Навигатор сам по себе бесценное сокровище. Драгоценный камень, который любая, даже самая изысканная оправа только испортит.

Женщина отметила моё промедление и тепло, но чуть грустно улыбнулась:

— Что, разочарован? Ожидал увидеть юную красотку, а нашёл старую мымру?

Я посмотрел на Навигатора, собирая все впечатления воедино, а потом выбрал из памяти подходящие к своим ощущениям строки:

Кому-то по душе весенний горький мёд,

Кому-то — летних дней безумный хоровод.

В саду мирских утех пересчитав тропинки,

Я с радостью вкушу от осени щедрот!

Она качнула головой ещё на первых словах, но не решилась меня остановить, пока не отзвучала последняя строчка.

— Тебе знакомы стихи Иль-Хайина?

— Я прошёл много дорог, h’anu. И время текло быстрее, когда вместе с ним утекали в Вечность волшебные строки непревзойдённого поэта.

Иль-Хайин. Бродяга, мечтатель, воин и поэт, за неполные сорок лет проживший столько жизней, что их хватило бы на десяток людей. Взрослый мальчишка, раздавший своё сердце по кусочкам и ничуть не скорбящий об этом. Весельчак и философ, испивший вина во всех хирманах Южного Шема и за его пределами. Отважный защитник, смертельно раненый вражеским лучником во время осады Раккеша. Но говорят, что сама Тихая Госпожа Шет заслушивалась его стихами и не решилась отнять у мира это сокровище, а потому и по сей день поэт-мудрец бродит по пыльным дорогам Юга, веселя сердца и смущая сомнениями души...

— Тот, чьи уста легко рождают жемчужины, рассыпанные Весёлым Странником, чист помыслами, — торжественно заключила Навигатор. — Каковы бы ни были принятые тобой решения, они не будут оспорены.

— Я не смею этого требовать, h’anu: мной было совершено много других ошибок, не заслуживающих прощения.

— То, о чём ты рассказал мне, не нуждается в прощении. Но... ты хотел попробовать это?

Она протянула руку к стоящему рядом столику и достала из лакированной шкатулки кусочек лакомства.

— Так что же? Попробуешь?

Я сделал шаг вперёд. Сливовые глаза насмешливо скрылись за густым кружевом длинных ресниц. Чего вы ожидаете от меня, госпожа Навигатор?

Беру щепоть её пальцев своими и подношу ко рту. Аромат дыни бьёт в ноздри, кружа голову, а вязкая сладость обволакивает язык, который сначала осторожно, а потом всё смелее и смелее слизывает с чужой кожи сладкий сок.

— Ай-тай, какой внимательный мальчик: знает, как доставить старой женщине удовольствие! — Довольно щурится Навигатор, и я отвечаю:

Со вздохом, в котором всё же больше света, чем сумерек, она берёт ещё один ломтик дыни и теперь уже отправляет его себе в рот, дразняще облизывая пальцы.

— Не искушайте меня, h’anu, и не заставляйте забыть о разнице между нами!

— В чём же разница? Ты — мужчина, я — женщина, а боги не создают одно без другого, и значит мы — лишь половинки целого.

— В другое время я непременно сделал бы всё, чтобы снова и снова видеть улыбку в ваших глазах, h’anu, но я не принадлежу себе.

Она лукаво покачала головой:

— Ай-тай, какой совестливый мальчик, совсем как один мой знакомый. Только он не терпит сладости: ему бы с тобой повстречаться, да поучиться, как надлежит вести себя со зрелыми женщинами... Что ж, раз ты не можешь принадлежать себе, то на четверть часа я стану твоей госпожой. Нет, я не буду требовать сверх того, что уже получила, услышав давно забытые строки... Но если ты вспомнишь ещё несколько четверостиший Иль-Хайина, я буду твоей должницей. Всю оставшуюся жизнь.

— Неужели рядом с h’anu нет того, кто мог бы услаждать её слух?

— А кто усладит всё остальное? — Хохотнула Навигатор. — И что ты заладил: «h’anu», да «h’anu». С рождения я ношу имя Амира. Называй меня только так.

— Как пожелает прекрасная госпожа.

— Справьтесь у хозяина сего благословенного места, найдётся ли в его погребах вино моей родины, — велела она одной из стражниц, возвращаясь на подушки. — Я хочу вспомнить терпкую сладость Юга!

— Она всегда в вашем сердце, госпожа Амира. К тому же...

Каких бы щедрых благ ни принимал я в дар,

В больном плену каких ни побывал бы чар,

Для сердца моего, испившего все чаши,

Нет сладости иной, чем милых губ нектар!

— Ай-тай, ты смущаешь мой покой своими речами, мальчик! Как нехорошо!

— Говорят, что покой сродни смерти, а значит, лишь пока кровь в наших жилах кипит, мы живы.

— И она будет кипеть ещё сильнее, как только мы разогреем её вином... Да сколько же можно ходить?

* * *

Спустя час взамен означенной «четверти», я начал уставать от общества громогласной, неутомимой на выдумки и подозрительно развеселившейся Амиры. А её рассказы о каком-то «нехорошем мальчике», которого она покинула буквально несколько дней назад, существенно меня утомили. С одной стороны, и хорошо, что героем нашего разговора был кто-то неприсутствующий в нашей компании, но с другой, вести осмысленную беседу, не имея представления о её предмете... По меньшей мере, неудобно. Тем более что в какой-то момент мне стало искренне жаль неизвестного молодого человека, если он вынужден встречаться с Навигатором чаще, чем раз в год. Я мысленно молил о спасении из цепких лап гостеприимной Амиры, и оно пришло. Спасение. Точнее, пришли они.

Когда на пороге комнаты появилась уже заметно округлившаяся фигура Лэни (а узкий корсаж, надетый поверх платья согласно местной моде, только подчёркивал начинающую тяжелеть молоком грудь и выступающий вперёд живот), разговор прервался сам собой, потому что началась война взглядов.

Йисини, в чью обязанность входила защита Навигатора, насторожнено уставились на незнакомку, да и сама Амира не преминула удивлённо и с видимым интересом уделить своё внимание вновь прибывшей. А уж лицо волчицы, которое я видел совершенно чётко и ясно, и вовсе изобразило целое представление.

Полукружья бровей рассеянно приподнялись, лиловый взгляд надменно и медленно прополз с одной стражницы на другую, завершил свой путь на громоздкой фигуре Навигатора, кою осмотрел особенно тщательно, а потом упёрся в меня и...

Скромно потупив очи (что никак не сочеталось с настроением только что проведённой рекогносцировки), Лэни проворковала:

— Уделит ли господин мгновение драгоценного времени своей недостойной служанке?

— Конечно, — быстро ответил я, выбираясь из подушек. — Сейчас.

Волчица удовлетворённо кивнула, повернулась, гордо вскидывая подбородок, и вышла из комнаты, напоследок полу-фыркнув, полу-тявкнув и ухитрившись вложить в этот звук немаленькую порцию презрения, которое могло относиться в равной степени и ко мне, и к моему случайному окружению, но уверен: предназначалось именно вашему покорному слуге.

— Ай-тай, какой способный мальчик... Славную женщину выбрал, — протянула Амира, лукаво проводив взглядом удаляющуюся Лэни, а я почувствовал, как к щекам начинает приливать кровь.

— Она не моя женщина!

— А вот лгать нехорошо! Если бы она не была твоей, то не смотрела бы на тебя, как на свою собственность, — разумность и умение делать выводы не изменили Навигатору и после нескольких бокалов вина.

— Она не моя! — Интересно, с какой стати я оправдываюсь? Может быть, потому что злюсь? — Она всего лишь из моего Дома!

— Ещё скажи, что ребёнок в её чреве не имеет к тебе никакого отношения, — лукаво предложила Амира.

— И ребёнок...

Хм. Сказать, что совсем уж не имеет, не могу: в конце концов, с Боргом Лэни столкнулась исключительно благодаря моим скромным усилиям. Нет, спорить бесполезно и бессмысленно. Ещё сочтут трусом, не желающим принимать на себя обязательства... Впрочем, пусть думают, что хотят, а мне следует прежде всего выяснить, что заставило волчицу наведаться в Вэлэссу.

Под тихие смешки йисини я выскочил вслед за Лэни, но прежде чем наброситься на Смотрительницу с гневными расспросами, плотно прикрыл дверь комнаты, дабы избавиться от трёх пар любопытных ушей. А когда обернулся, понял, что быть гневным не получится: рядом с волчицей стояла Ирм.

Встретив мой растерянный взгляд, девушка радостно ойкнула и бросилась ко мне, путаясь в длинной юбке.

— Здравствуй, маленькая.

Она потёрлась пушистыми локонами виска о мою щёку и посмотрела на меня круглыми от восторга глазами:

— Так красиво! Ты всегда тут живёшь?

— Нет, маленькая, конечно, нет. Тебе не понравилось дома?

— Понравилось! Только тебя долго не было... — В прозрачном взгляде скользнула грустная тень. — Почему ты не приходишь?

— Я приду. Обязательно. Но немного позже, хорошо? А пока ты побудешь с Лайн’ой. Согласна?

Энергичный кивок.

— Но мне странно видеть тебя здесь... Что-то случилось? Ты заболела?

— Нет, всё хорошо! — Возразила Ирм. — Это не я, это Шани.

— Что с ней?

— Она... Грустит.

Кошка грустит? По какому поводу? Я вопросительно взглянул на Лэни, которая в ответ лишь ехидно улыбнулась и слегка повернула голову, предлагая мне посмотреть в указанную сторону.

— И не просто грустит, а заставляет грустить и всех нас заодно, — из сплетения теней в освещённую часть коридора величественно ступила королева.

Нет, её платье было самым простым из возможных и не потрясало воображение богатой вышивкой и обилием прочих украшательств: нежно-голубое полотно с едва различимым жемчужно-серым узором строго облегало точёную фигуру. Водопад туго заплетённых косичек лился не вниз, а вверх, вопреки всем законам и правилам — к макушке, где рассыпался брызгами прядок. Тёмная лазурь глаз смотрела холодно и недовольно, но за этот взгляд можно было отдать многое. Почти всё. Только не думаю, что Магрит сочла бы такое подношение достаточным.

— Чем же бедная кошка провинилась перед тобой, драгоценная?

Сестра поджала нижнюю губу и жестом, более подходящим бродячему фокуснику, вынула из-за спины правую руку, пальцы которой крепко сжимали пепельный загривок.

— Сам смотри!

Повелительным жестом Шани была водружена мне на руки и, словно очнувшись от жёсткой хватки, изобразила... Можно сказать, песню. По крайней мере, это было и не урчанием, и не мурчанием, а странным переливом мяуканья, в котором почти различались слова. А потом кошка крутанулась, всем телом вытираясь об меня. Я почесал дрожащее от удовольствия мохнатое горлышко. Песня и телодвижения повторились, став ещё нетерпеливее.

— Я не совсем понимаю...

— Если ты не заметил, наступила весна, — с лёгким нажимом в голосе произнесла Магрит.

— Это я знаю. Но...

— А весной у зверей наступает период, во время которого каждый ищет себе пару.

— О!

Понятно, у Шани началась течка. Но я-то здесь причём?

Прочитав в моих глазах незаданный вопрос, сестра заявила:

— Твой зверь, ты им и занимайся!

— То есть?

— Если она хочет стать матерью, обеспечь отца её детям!

Хм. Хорошо ещё, это всего лишь кошка... Вот если бы мне надо было в том же духе заботиться о всех остальных домочадцах, вот тогда я бы взвыл. Хотя и сейчас недалёк от обиженного воя.

— Но, драгоценная...

— Возражения не принимаются!

Быстрый взгляд, и Лэни, приобняв Ирм за плечи, ретируется, оставляя брата и сестру наедине. Если не считать кошки, конечно.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Почему бы не начинать с этих слов? А то получается всё наоборот: мы приветствуем друг друга перед самым прощанием.

— Поступая так, мы превращаем расставание во встречу, — улыбнулась Магрит. — Встречу с Судьбой.

— Тебя так утомила Шани, что ты искала меня?

— Почему ты не веришь? Кошка, оглушившая своими просьбами весь Дом, достаточная причина для раздражения.

— Для кого-то другого — да. А для тебя... Не поверю, уж извини.

Синие глаза теплеют.

— Я хотела тебя увидеть.

— Вот это уже похоже на правду!

— Происходит нечто нехорошее, Джерон.

— Знаю.

— События могут стать опасными.

— Уже стали.

— Не рискуй напрасно, хорошо?

— Ты тревожишься?

Голова сестры неуверенно качнулась из стороны в сторону.

— Немного.

— Всё будет хорошо.

— С тобой?

— И со мной — тоже.

— С тобой должно быть хорошо прежде всего, — полу-просьба, полу-приказ, но очень твёрдый.

— Будет.

— Обещаешь?

— Да.

— Поклянёшься? — Лукаво-настойчивый взгляд.

— Если хочешь. Клянусь. Теперь всё правильно?

Она пожала плечами:

— Тебе виднее... Будь осторожен.

Губы сестры подарил миг тепла моей щеке, а потом Магрит снова растворилась в тенях, уводя своих подопечных домой.

— Ай-тай, какая красавица! — Восхищённо зацокала языком Амира, увидев у меня на руках пушистый, но очень надоедливый и не прекращающий мяучить и тереться комочек.

Надо будет запомнить: верное средство вызвать умиление в женском сердце — явиться на свидание с очаровательным и желательно, маленьким зверьком.

— Да, красавица... Только страдающая от одиночества.

Не в пример мне, Навигатор сразу поняла причину печальных песенных завываний кошки и просияла:

— Вот бы её свести с Микисом, ах, что за детки бы чудные получились!

— Микисом? Кто это?

— Кот, конечно же! Ай-тай, непревзойдённый красавец!

Красавец? Я задумчиво взглянул на Шани, с остервенением трущуюся о мою грудь. Красавец, это хорошо: у «моих женщин» должно быть только самое лучшее.

— И где его искать?

— Да он живёт в доме у моего сладкого мальчика! Помнишь, я рассказывала?

«Сладкий мальчик»? Ах да, некто Рэйден. Но насколько я помню, его дом находится...

— В Антрее?

— В ней самой.

Тащиться за тридевять морей, чтобы устроить кошачью свадьбу?

Почему бы и нет! Тем более, гостинец для Ксо ожидает меня в тех же краях. Но как я доберусь до означенного города?

— Откуда тревога в ясных глазах? — Шутливо нахмурилась Амира, заметив отражение нелёгких дум на моём лице.

— Антреа — не самый близкий край, госпожа. До него нужно плыть.

— Неужели, не найдётся ни одного корабля, способного обогнуть Костлявый Нос?

— Может и найдётся, но... — В памяти всплыл летящий силуэт фессы, пришвартованной у западного причала. — Есть один корабль. Только его капитана в Антрею не пустят. Проштрафился.

— Даже с бумагой, на которой стоит печать Навигатора? — Игриво сверкнули сливы тёмных глаз.

Паллана, стряхивающего капли воды с плаща, я увидел сразу, как спустился на первый этаж. Капитан был хмур в полном соответствии с погодой, но всё же ответил на моё приветствие: надо же было чем-то скоротать время в ожидании рома, за которым отправился трактирщик.

— Как жизнь? В плавание скоро уйдёшь?

— Как найду товар или пассажиров, так и уйду, — проворчал Паллан, выжимая воду из промокшей косы.

— А меня с собой не возьмёшь?

— Ты же говорил, что не любишь качку?

— Говорил. И правда, не люблю. Только дела заставляют выйти в море. Вот я и подумал: почему бы не на твоей daneke?

Капитан подумал и кивнул:

— Хорошо, пойдём вместе. Ещё кого-нибудь подберём и...

— Никого больше брать не надо.

— Это почему? — Взгляд стал пронзительнее и подозрительнее. — Мне, знаешь ли, впустую судно гонять не с руки.

— А кто говорил что впустую? Я оплачу рейс.

— М-да? — Паллан недоверчиво хмыкнул. — Допустим... Куда хочешь отправиться-то?

— В Антрею.

— Нет, не выгорит! — Огорчённый взмах рукой. — Ты же знаешь: меня и на Внешний рейд не пустят.

Хитро подмигиваю:

— Даже с навигаторской виграммой?

— Что?! Быть того не может! Где взял? — Капитан едва не схватил меня за грудки.

— Ну, ещё не взял... Но госпожа Навигатор в эту минуту, возможно, подписывает сей документ.

— Так ты не шутишь?

— Нисколечко.

Пожалуй, первый раз в жизни я видел так близко от себя счастье в чужих глазах, беспощадное и проникновенное. Нет, вру. Второй: примерно так же радовался Борг, когда узнал об исцелении вверенного его заботам принца.

— Это же меняет дело! Прямо сейчас отдам парням распоряжение готовиться к отплытию! Нет, не сейчас... Сначала надо выпить! За удачу, хотя она так и так будет нам сопутствовать.

Позволяю себе удивиться:

— Почему?

— Начинать путешествие в дождь — хорошая примета.

— Для кого?

— Для задуманных дел. Да где ж пропал этот бездельник?! Если я сейчас же не глотну рома, разнесу этот притон по камешку!...

Я смотрел на человека, мечта которого легко и просто исполнилась, и думал: а сколько событий должны сплестись в клубок, чтобы свершилось то, о чём мне мечтается на грани между сном и явью, в те призрачные мгновения, когда душа, ещё не вернувшаяся в кокон тела, вбирает в себя весь мир? Да и достойны ли мои желания исполнения?

Впрочем, чтобы заслужить награду, нужно потрудиться. Чем я и займусь, когда капитан всё же оторвётся от кружки с ромом. Правда, подозреваю, к сему благословенному напитку придётся изрядно приложиться и мне, потому что вряд ли Паллан умерит пыл празднования до самого рейда Антреи.

Как писал Иль-Хайин?

Руку навстречу Судьбе протяни:

Будут и злые, и добрые дни,

Будут и встречи, и расставанья,

Главное, чтоб не кончались они!

И он был прав, мужчина, душой оставшийся мальчиком, а разумом обретший мудрость. Главное, чтобы жизнь продолжалась. И пока что она не думает завершаться — на радость одним, и к глубокому сожалению других.

Примечания

1

Орлиное Гнездо, Гильдия Навигаторов, Постоялый Двор, Егеря — наименования подразделений Тайной Стражи Четырёх Шемов. Поименованные службы занимаются каждая своим делом, не покладая рук и не снижая усердия. Впрочем, все их усилия направлены в большей мере на поддержание собственного достатка и укрепления негласной власти, чем на заботу о мире и порядке вокруг.

2

Найо — оборотни, способные принимать несколько обликов. Составляют Внутренний Круг Стражи Драконьих Домов.

3

Мьюр — в мужском роде, мьюри — в женском. Подвид домовых. Приставлены к хозяйству Драконьих Домов. Непревзойдённые повара и библиотекари. С другими «домашними делами» справляются довольно ладно, но не шибко любят ими заниматься. Например, если требуется подмести пол, лучше заняться этим самому. В противном случае вам предстоит в течение получаса дышать пылью и выслушивать скорбные причитания о «неуважении к чужим способностям и наклонностям».

4

Кайрис (kayrahiss) — оружие сабельного типа, с небольшим изгибом достаточно широкого лезвия. Заточка по одной стороне — полностью, по второй — на длину ладони или двух. Гарда может быть разных размеров, но с непременным условием: не должна мешать перехвату клинка лезвием вниз или вверх. Длина клинка — немногим более двух локтей, рукояти — чуть больше, чем для обычного «двуручного» оружия. Удары — предпочтительно рубящие, но можно и колоть.

5

«Странно это сознавать, но сам по себе артефакт не является предметом, наделённым самостоятельными чудесными свойствами, как, впрочем, и амулет. Основная суть артефакта — изменение окружающей его действительности при собственной неизменности, потому что как нельзя два раза войти в одни и те же воды, спешащие по руслу реки, так нельзя, изменившись, вновь стать прежним, и в этом состоит главная печаль и главная прелесть жизни. Если вам дорог закат, не торопитесь отворачиваться, пока последние лучи солнца не угасли, ведь он больше не вернётся... И артефакт искусственно оставлен в незыблемом состоянии, чтобы обеспечивать необходимое влияние. А достигать означенной цели можно разными путями, и о них подробнее говорят иные труды, чем этот. Главное, помните: любой, даже самый простой инструмент нуждается в умелых руках мастера, чтобы показать себя во всей красе. Так, любой неумёха извлечёт из натянутых струн звуки, но мелодию, пленяющую разум и душу, мы услышим только, если лютня попадёт к искусному музыканту...»

«Вечерние беседы у Очага Познания», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Архив

6

«Для достижения скорейшего результата многие маги при создании артефактов грубо вмешиваются в исходный материал, меняя местоположения и связи тех или иных Прядей Пространства. На практике это приводит к тому, что первое же использование артефакта в полную силу вызывает возникновение бесконтрольных Внутрипластовых Потоков в ограниченном Периметре. Поскольку Пространство может выравнивать свои свойства и постепенно возвращается к изначальному состоянию, всё, что находится в течение этого времени в Периметре Влияния, может претерпеть существенные изменения как на Глубинных, так и на Внешних Уровнях...»

«Чаши весов или Основы разумного», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

7

Шадды — песчаные кошки-оборотни. Глава Клана носит титул «шадд’а-раф».

8

Dan-nah — дословно, «хозяин». Слово происходит из Старшего Языка, а его истинный смысл теряется во мраке веков. Доподлинно известно лишь одно: этим титулом удостаивают только того, кто способен нести на себе груз ответственности за чужие судьбы, ибо быть «хозяином», значит не «властвовать», а «владеть».

9

Giiry — дословно, «малыш». Используется при обращении к нежно любимому чаду или просто, к кому-то нежно любимому.

10

На протяжении всей жизни оборотень совершает неисчислимое количество переходов из одного облика в другой, но только несколькие носят название Обращений: это — самое Первое, направляемое умелым наставником, и Второе (при неудачном стечении обстоятельств, Третье, Четвёртое... но не более одиннадцати), которое также происходит при участии и под управлением сведущего единокровца в том случае, если оборотень не может самостоятельно принять другой облик.

11

Дословная цитата из труда «Вверх по Ступеням Обращения», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

12

byer-rat — дословно, «второй родитель». Обычай, по которому можно получить право участвовать в судьбе того, с кем не связан родственными узами. Используется довольно редко, и в силу этого наделяется чрезмерно большим значением, тогда как на деле присвоение звания «второго родителя» означает лишь то, что заботы о здоровье и благополучии ребёнка возлагаются на кого-то, кроме отца и матери, которые, в свою очередь, эти самые заботы частично с себя снимают. Но не надо путать byer-rat с усыновлением, поскольку права передаются на ограниченное время для совершения какого-либо действия. В древности «вторым родителем» назначался, например, лекарь, которому поручалось лечение ребёнка. В таком случае, во-первых, родители не несут ответственности перед богами за возможную гибель своего отпрыска, а во-вторых, сам лекарь, исполняя роль «отца», с одной стороны, имеет полное право поступать, как подсказывает ему разум, а с другой — обязательно прислушивается к голосу сердца, дабы не навредить.

13

«Поскольку все Три Уровня существования теснейшим образом связаны между собой, при надобности провести определение возможностей своего противника можно и не погружаясь на глубинные уровни. Иногда бывает достаточно взглянуть на материальное воплощение: по пропорциям тела, степени тренированности мышечного корсета, плавности движений и другим, сугубо внешним признакам не составит труда понять, какими ремёслами владеет тот, кто стоит против тебя. В случае же, если речь идёт о существе, более сведущем в магии, нежели в общении с грубой силой, также не нужно торопиться достичь глубины: камешек, лежащий на дне ручья, виден нам и сверху, но если мы вознамеримся взять его достать, то и руку замочим, и время потеряем. Строение Кружева, определяющее магические и иные возможности противника, находит своё отражение на Втором Уровне, во взаимодействии со внешними магическими полями, и для опытного взгляда не составляет труда по напряжениям Нитей узнать необходимые подробности, не тратя лишних сил...»

«Наука побеждать или Искусство достижения цели», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал

14

Линн’д-ари — Глава Клана Лесных Кошек. По традиции и в силу особенностей природы, только линны женского пола могут менять свой облик, поэтому главенство в их семьях всегда принадлежит женщинам.

15

«Полагают, что кровные узы сильнее всех прочих, при этом забывая, что кровь — единственная из связей, не только не налагающая на её носителя дополнительные обязательства, но и существенно снимающая обязательства прочие. Недаром же говорят, что дети не в ответе за дела своих отцов, да и те всегда могут отнести неблагодарность детей на отзвук далёкого прошлого, когда отцы их отцов не гнушались разбоем и предательством... Узы же, возникающие между теми, кто не связан кровным родством, оказываются прочнее и долговечнее. Так, Узы Дарения соединяют Дарителя и Одарённого ответственностью за использование Дара, а Узы Долга требуют равного отзыва и у того, кому оказана помощь, и у того, кто её принял, иначе быстро превращаются в Узы Ненависти...»

«Вечерние беседы у Очага Познания», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Архив

16

h’evy — дословно, «дева», но в данном случае имеется в виду именно принадлежность к женскому полу и пребывание в детородном возрасте, а не собственно, предшествующая беременности невинность тела и духа.

17

F’yer — дословно, «старший». Используется при обращении к вышестоящим лицам.

18

«В том, что касается применения оберегов и иных магических практик для защиты души и тела, разные расы действуют по-разному. Так, например, люди предпочитают украшать свою одежду, иногда даже чрезмерно, заговоренными вышивками, полагая, что этим отпугивают злых духов. А вот эльфы, особенно в случаях, касающихся жизни и здоровья детей, напротив, избегают подобных мер. И эльфийская роженица никогда не наденет платье, если на нём есть или была хоть одна заговоренная строчка, потому что помимо свойства отгонять мелких сущностей, малейшая небрежность в исполнении может послужить уступом, на котором легко дождаться мига, удобного для нанесения удара...»

«Краткий толкователь традиций и верований», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал

19

«К прикладным вариантам применения портальных техник относится использование так называемого Зова, который, по сути своей является ничем иным, как закольцованным Порталом. Вызывающий строит несколько коридоров (конкретное число определяется количеством имеющейся Силы и мастерства заклинателя), которые свободно перемещаются в Пространстве до тех пор, пока на их пути не возникает объект, способный стать «излучиной» и повернуть коридор обратно. Как правило, особенности объекта и вносятся в рисунок Кружева, в те фрагменты, что ответственны за установление соответствия цели намеченной и достигнутой. Если Вызываемый соглашается проследовать в Портальный коридор (сильный и умелый заклинатель обычно не сомневается в результате, а вот тому, кто обделён материалами для строительства Портала, остаётся только надеяться и верить), на нём сосредотачивается вся остающаяся на тот момент Сила, коридор меняет своё направление, устремляясь в и исходную точку, к Вызывающему. Здесь существует опасность, что наведённый Портал не удержится в стабильном состоянии и захлопнется, обрекая Вызываемого на гибель, потому что Пространство, разорванное портальным коридором, будет стремиться затянуть свои раны. Другая опасность состоит в том, что поблизости просто может не оказаться того, кто пожелает ответить на Зов, и тогда все усилия (а они, поверьте, немалые) пропадут втуне. Поэтому Зовом пользуются либо уверенные в себе и своей удаче заклинатели, либо те, кому нечего терять...»

«Дорогами Плоти и Духа», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

20

«Перемещение в Пространстве всегда связано с воздействием на Пласты. Сущности имеют возможность пользоваться Межпластовыми Потоками, пронизывающими окружающий мир самыми причудливыми путями, либо создавать свои Потоки, часто именуемые Тропами, Создания же, лишённые доступа к Изнанке Гобелена, вынуждены использовать то, что имеют, но и этого, поверьте, иногда оказывается слишком много... Наряду с возведением Порталов есть и иной способ перемещаться на сравнительно небольшие расстояния, но затрачивая при этом и существенно меньшие усилия — двигаться по Смещениям Пластов. Суть процесса состоит в следующем. Любой Пласт Пространства неоднороден, что служит образованием внутри Пласта множества слоёв, стыки которых стремятся уравнять свои характеристики, и за счёт этого в целом Пласт — образование устойчивое и равновесное в каждой своей области, но ведь каждая область состоит из точек, количество которых может доходить до многих тысяч. А точки — самые удобные элементы для построения любых фигур... Умея видеть границы слоёв, можно, при известной ловкости, насильно сместить один слой относительно другого и, пользуясь тем, что свободное Пространство всегда восстанавливает своё исходное состояние, переместиться из нетронутого слоя в смещённый, чтобы, отпуская «привязь», изменить своё местоположение...»

«Дорогами Плоти и Духа», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

21

Дословно, «судья». Более древнее толкование звучит примерно так: «тот, кто ищет звезду во тьме ночи и тень меж солнечных лучей».

22

Kellyn — вежливое обращение к инородцу. Предполагает признание если не «права на существование», то, по крайней мере, «права на ответ», что само по себе более почётно, ибо тебя признают достойным того, чтобы с тобой говорить.

23

Дословно, «мой повелитель», «тот, кто имеет право мне приказывать».

24

«Близость Источников и основных линий Силы не может не сказаться на составе и свойствах земли и вод, текущих по ней и под ней. Так, например, предрасположенность к определённому виду стихийной магии напрямую зависит от того, в Периметре Влияния какого Источника Силы появился на свет маг и его предки на семь колен назад. Точно так же, целенаправленно помещая существо в определённые условия обитания, можно усиливать или ослаблять заложенные в его крови качества, однако придать ей качества ранее не существующие невозможно, не прибегая к проведению Изменения. Впрочем, если торопиться некуда, можно рассчитывать на то, что смешение родов, проводимое под неусыпным контролем, рано или поздно приведёт к желаемому результату...»

«Обходные Пути Бытия», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

25

«Если вам необходимо быть уверенным в том, что заклинаемый объект будет в точности следовать вашим указаниям (не желаниям, увы, потому что попросту не может их знать), требуется поддерживать Нити заклинания в одной и той же степени натяжения или, что гораздо точнее описывает суть, заботиться о том, чтобы поток Силы был неизменен в своей полноте. При этом не стоит думать, будто чем больше Силы направляешь по Нитям, тем надёжнее связь: важно не количество, а неизменность свойств, потому что любые колебания потока приводят к перемещению Нитей относительно Узлов, а ведь всем известно, что если согнуть стальную проволоку несколько раз в разные стороны в одном и том же месте, она сломается...»

«Советы и предостережения находящемуся в начале Пути», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный Зал

26

«Смерть как процесс перехода от бытия к небытию обычно проходит в несколько стадий, последовательность которых не всегда строго соблюдается. В частности, изъятие или, как говорят романтики, «отторжение» души может происходить и задолго до угасания тела, и вместе с ним, и через довольно продолжительное время после. Все зависит от, как это ни странно звучит, силы духа смертного создания. Так, объятое страхом существо умирает во много раз скорее, чем борющееся, пока остаётся хоть малейшая надежда. Но дольше всего можно оставаться на Пороге, приведя внутри себя страх и отвагу в такое равновесие, которое лишает смысла и жизнь, и смерть — пользуясь этим способом, отшельники Восточного Шема по несколько сотен лет пребывают в состоянии неизменного покоя, постигая суть мироздания... Что же касается Кружева, оно сохраняет свои свойства и накопленную Силу в течение нескольких суток после того, как тело расстаётся с душой, поэтому, лишая жизни мага, следует позаботиться о том, чтобы уничтожить его След на каждом из Уровней, в противном случае возможно искажение творящейся поблизости волшбы именно за счёт существования не ограниченного Периметром и неравновесного псевдо-Источника...»

«Тропы Серых Пределов», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий

27

«Морок — разновидность иллюзий, применяется для отвода глаз. Позволяет скрыть от взгляда как любой предмет, так и живое существо. Во втором случае используется более сложная структура заклинания, поскольку его действие не должно прерываться при малейшем движении укрывающегося. Самые простые мороки наносятся непосредственно на подлежащий укрыванию объект, и создают в прилежащих слоях Пространства либо искажение, либо полноценное отражение необходимого вида. Более сложный (и требующий более высокого мастерства) — так называемый, рассеянный морок, который воздействует не на укрывающегося (которому может мешать близость активных чар), а на зрителей, формируя подложную картинку непосредственно перед их глазами...»

Анналы, Раздел «Заклинания искажающие и заблуждающие»

28

Каждое из крупных поселений (чаще всего — город, хотя встречаются и исключения) заводит у себя Чародейскую Гильдию, существование которой скорее дань традиции, нежели насущная потребность. Гильдейские маги имеют право практиковать и брать учеников, однако прежде им надо заслужить одобрение Совета высшего учебного заведения (и по совместительству — главного рассадника магии) — Анклава, расположенного в сердце Четырёх Шемов, Саэнне. Помимо наблюдения за исполнением Кодекса и проникновения в суть волшбы первозданной и чистейшей, маги Анклава имеют недурную статью дохода за счёт того, что экзаменуют новичков и тех, кто желает получить либо свидетельство об изученных науках, либо разрешение на применение того или иного вида магии. Потому что даже для того, чтобы занять место деревенской ведьмы, надо прежде выправить нужную бумагу. Нарушителей карают «псари» — специально обученные и вооружённые агенты Анклава. (Подробнее см. «Уложение о чародействе и ликах его» (составлено под неусыпным надзором Его Магичества Анциуса Огнедержца, Саэннский Анклав, год 123 от окончания Долгой Войны), имеется в каждой Городской Гильдии и доступно для чтения за умеренную плату).

29

Виграмма — общеупотребительное название разрешительного документа; в данном случае — разрешение на ведение магической деятельности. Выдаётся представителем Саэннского Анклава.

30

Здесь и далее дословные цитаты из трудов «Тропы Серых Пределов», «Поднятие праха» и «Пепел против пепла», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий, Архив

31

«Считается, что растение, именуемое в народе полуденником, благодаря особенной нежности листьев способно распознать витающее в воздухе дыхание болезни, в результате чего обзаводится траурными каёмками. Трудно сказать, имеет ли этот факт логическую причину или же целиком и полностью остаётся на совести шутника, наделившего полуденник описанным «чудесным свойством», но в лекарском деле известны случаи, когда именно наблюдение за изменением окраски листьев этого растения позволило вовремя установить приближение мора...»

«Зелёный покров земли», Наставления по травничеству

32

Большинство городов Западного Шема находятся в ленных владениях знатных особ, но поскольку те предпочитают коротать время поблизости от королевского престола, надеясь поучаствовать в случайном дележе пирога власти, в крупные города эти господа назначают своих управителей — мэнсьеров, следящих за порядком и исполнением законов.

Content

Вероника Иванова
Право учить. Повторение пройденного

Часть первая Семья

Часть вторая И другие звери

Примечания