Клемент Хол

В глубинах океана

Хол Клемент

В ГЛУБИНАХ ОКЕАНА

Ocean On Top

Глава 1

Я никогда профессионально не консультировался с психиатром, да и не очень-то к этому стремился, но сейчас мне очень бы хотелось поговорить с одним из них. Не то чтобы я чувствовал, что схожу с ума, но когда вам есть что сказать — что-нибудь глубоко значимое, и вы хотите, чтобы ваши слова оценили, — для этого лучше подходит профессионал.

Существует термин, определяющий людей, которые не могут находиться на открытом пространстве, среди толпы, и есть слово, обозначающее тех, кто трясется от мысли оказаться запертым в замкнутом пространстве. Это достаточно распространенные болезни, но я не отказался бы поспорить, что никто никогда еще не страдал одновременно и от агорафобии, и от клаустрофобии, вместе взятых.

С таким именем, как у меня, я никогда не стремился к публичному признанию, и даже в дружеской компании я обычно борюсь с соблазном делать умные замечания. Но тогда мне хотелось, чтобы рядом был кто-то, способный оценить мои ощущения.

Возможно, мне просто хотелось, чтобы кто-то был рядом.

Звуки шторма больше не доносились до меня. «Пагноуз»[1] разломилась примерно в том месте, где и ожидалось. Она попала в шторм именно в том районе, где и предсказывало бюро погоды, и топливо у нее кончилось за пять минут до расчетного времени, но это даже я смог бы предсказать: Совету по энергии в этом смысле можно доверять — никаких запасов энергии сверх необходимого не уйдет на дно. Однако батареи еще не окончательно сели, и я постоянно проводил радионавигационную проверку, пока кораблик дрейфовал все ближе к точке, куда, собственно, он и должен был направляться. До места назначения было около полумили. Когда я заметил, что могу проскочить ключевую точку, я включил электрозапалы, и бедная маленькая «Пагноуз» начала разваливаться пополам.

Ни для чего другого эта лодка не предназначалась, и я не успел привыкнуть к ней, как это могло бы произойти с другими людьми, но все же само зрелище мне не особенно понравилось. Такое решение казалось ненужной тратой ресурсов. Однако я не стал долго над этим размышлять. Я нырнул в капсулу, задраил люк и позволил событиям идти своим чередом. К настоящему времени, если верить датчикам статистического давления, капсула и я были уже на глубине восьмисот футов.

Было очень, очень тихо. Я знал, что капсула движется сквозь воду, поскольку глубина увеличивалась примерно на два фута в секунду, но ничего не слышал. Обломки лодки уже исчезли — плавучие рассеялись по поверхности Тихого океана, а тяжелые пошли ко дну быстрее меня. Если бы что-либо твердое ударилось о ту часть погибшего суденышка, где я сейчас находился, я бы удивился и встревожился одновременно. Тишина — это хорошие новости, но все же я чувствовал себя не в своей тарелке.

Я однажды побывал в космосе, проводя бесцельное расследование на одной из исследовательских станций Совета по термоядерному синтезу — там было точно такое же полное отсутствие звуков. Мне тогда это не понравилось; мне казалось, что вселенная намеренно дразнит меня, пока не придет время смахнуть мои бренные останки. Теперь тишина также раздражала меня, но ощущение было другим — мне казалось, что кто-то внимательно наблюдает за мной, стараясь определить, что у меня на уме, и решает, когда ему вмешаться. Конечно, в данном случае психиатр не смог бы существенно помочь мне, потому что за мной и в самом деле кто-то мог наблюдать.

Год назад в этих водах исчез Берт Вельштраль. Десять месяцев спустя здесь же пропал Джои Элфвен, лучший в мире инженер и подводник. Они оба были моими друзьями, и меня не на шутку встревожило их исчезновение.

Шесть недель назад за ними последовала Мари Владецки. Для меня ее исчезновение было гораздо большей потерей. Мари, конечно, не была следователем — Совет в лице нынешнего босса, имя которого я сохраню в тайне, считает, что женщины не могут быть достаточно объективными, — но это не означает, что она не могла быть любопытной. Кроме того, Джои ее интересовал настолько же, насколько сама Мари интересовала меня. Когда она субмарину Совета с Папеэте, она, по сути дела, не нарушила ни одной буквы закона, но уж точно возмутила его дух. Она никому не сказала, куда направляется, и в последний раз вышла на связь между Питкерном и Оехо, в тысяче миль от места, где сейчас тонул вместе с обломком «Пагноуз»; но все, кто знал Мари не испытывал никаких сомнений относительно того, где ее в первую очередь следовало искать.

Босс оказался достаточно человечен для того, чтобы выбрать меня для разведки. Поначалу я собирался именно так и поступить — взять субмарину и посмотреть, что из этого получится, но разум победил. Исчезновение Берта могло быть случайностью, хотя у нас уже были некоторые подозрения относительно региона вокруг острова Пасхи. То, что Джои пропал в пределах полудюжины миль от того же места, предположительно могло быть и совпадением — морю время от времени удается обставить человека. Однако после пропажи Мари только тупица отправился бы в этот район, если б смог этого избежать.

Поэтому я сейчас и находился в тысяче футов под поверхностью Тихого океана, в нескольких тысячах футов от его дна, замаскированный под обломок кораблекрушения.

Я не знал точно, на какую глубину мне предстоит спуститься, чтобы достичь дна. Моя последняя ориентировка на поверхности была вполне точной, и я прекрасно изучил контур дна к северу от Рапануи, но не был уверен, что опускаюсь строго вертикально. Течения вокруг острова не слишком похожи на гладкие, ровные стрелки, изображенные на мелкомасштабной карте Тихого океана.

Конечно, можно было воспользоваться эхолокатором, но чтобы не впасть в искушение, я не оставил на борту никаких излучающих устройств, кроме ламп дневного света; но даже их я не собирался включать до тех пор, пока хоть в какой-то мере не уверюсь, что нахожусь в одиночестве. Лучшей политикой для меня было видеть, но не быть видимым самому. А уверен я буду лишь тогда — если вообще смогу быть уверен, — когда опущусь на самое дно и достаточно долгое время проведу за прослушиванием.

Пока я смотрел на датчик давления, сообщавший мне, как увеличивается слой воды надо мной, и на сенсоры, которые дали бы мне знать, если кто-то неподалеку воспользовался бы сонарным устройством. Я не смог бы сказать, хочу ли я получить какой-то сигнал или нет. Если мои приборы проявят активность, то будет прогресс; тогда я буду знать, что рядом, внизу, находится кто-то, кому здесь не следует находиться, — с другой стороны, такой же разновидности прогресса добились и остальные трое.

Однако слишком беспокоиться об этом не стоило, потому что обломок разбитого судна в пятнадцать-двадцать футов длиной на индикаторе сонара покажется именно тем, чем он и является, а капсула скорее всего не будет заметна. Ясное дело, одних специалистов по сонарным устройствам обмануть труднее, других — легче.

Я, конечно, мог выглядывать наружу. Капсула была снабжена иллюминаторами, и парочка из них смотрела в ту сторону, где раньше располагалась корма «Пагноуз». Через них я даже временами что-то видел. Фосфоресцирующие искорки проплывали вверх, а люминесцентные полосы, недостаточно яркие для того, чтобы определить их цвет, иногда проносились мимо и исчезали во тьме, а порою целыми минутами висели перед иллюминатором, как бы отмечая местоположение тех загадочных и любопытных существ, что пытались заглянуть внутрь. Меня так и подмывало — не слишком сильно, но все же подмывало — включить свои фонари, чтобы посмотреть, что там такое.

Мой обломок медленно опрокидывался. Меня заверяли, что этого не произойдет — вес распределен так, что острый нос всегда будет указывать вниз, и когда я ударюсь о дно, капсула останется наверху, — но жаловаться теперь было некому. Сделать с этим ничего было нельзя, и я уже начал раздумывать о том, как мне придется выворачиваться, если капсула приземлится в донный ил или на твердую скалу, а обломок окажется наверху. Маневренность капсулы была очень ограниченной. Если меня накроет останками корпуса, будет недостаточно просто сбросить балласт для того, чтобы капсула вынесла меня назад к поверхности.

Повлиять на движение капсулы, перемещаясь внутри нее от стенки к стенке, я никак не мог. Внутренний диаметр этого крохотного аппарата был всего около шести футов, и то большую часть пространства занимала закрепленная аппаратура.

Некоторые из моих друзей были склонны решать проблемы, ничего не предпринимая до самого последнего момента. Большинство из них я пережил. Как только я заметил, что обломок опрокидывается, мне потребовалось пять секунд на то, чтобы обдумать возможные действия. Я не мог отцепиться от обломка прямо сейчас, потому что правильная, почти сферическая форма капсулы привлечет внимание любого наблюдателя, вооруженного хорошим сонаром, — правда, до сих пор такой наблюдатель не проявил себя. Я мог также включить огни, чтобы рассмотреть дно перед тем, как упасть на него, и тогда, может быть, я успел бы отделиться вовремя. Однако это шло вразрез с моими намерениями остаться незамеченным. Я мог продолжать опускаться на дно в надежде что независимо от того, опрокинется капсула или нет, я окажусь в безопасном положении по отношению к обломку, — то есть ничего не предпринимать. Это означало, что мне, может быть придется бороться за свою жизнь с законами природы — а их переубедить труднее, чем большинство оппонентов-людей.

Первые два варианта означали… что же, может быть, Берт, Джои и Мари были еще живы. Я потянулся к тумблеру. Однако его не коснулся. Внезапно я увидел дно. По крайней мере, эта поверхность выглядела так, как и должно выглядеть дно. Оно располагалось в ожидаемом направлении — я еще в состоянии был различать верх и низ — и казалось плоским. И оно было видимым.

Глава 2

Конечно, я этому не поверил. Я крайне консервативный человек, который даже беллетристику предпочитает реалистичную, и для меня это было уже чересчур. Когда я был молодым, я бросил читать «Марракотову бездну» потому, что там описывалось светящееся океанское дно. Я понимаю, что Конан Дойл никогда не бывал на дне океана и свет ему понадобился для нужд повествования, да и требования насчет реалистичности изложения у него были не слишком высокие, но меня это все равно растревожило. Я знал, что он был не прав по причине, известной каждому, — дно просто не может светиться.

Но сейчас оно светилось.

Вращающийся обломок уносил меня наверх, в сторону от света, и у меня было время решить, верить своим глазам или нет. Я все еще мог читать датчики. Датчик давления показывал глубину четыре тысячи восемьсот восемьдесят футов; быстрая поправка по самописцу термографа увеличила отсчет еще сотни на две. Несомненно, я должен был находиться вблизи от дна, где-то на северных отрогах гор, вершинами которых являются острова Рапануи.

Капсула мягко перевалила через верхнюю точку и снова пошла вниз, так что в поле моего зрения опять оказалось дно. Хотел я верить своим глазам или нет, но они настаивали на том, что в этом направлении был свет. Подо мной разливалось мягкое желто-зеленое свечение — именно такое используется в световых эффектах для создания впечатления подводного мира. Поначалу оно казалось равномерным и однородным; затем, несколько раз перевернувшись через голову и оказавшись на две сотни футов ниже, я обнаружил в нем наличие определенной структуры. Его рисунок состоял из квадратов, углы которых были слегка светлее остальной площади. Система квадратов покрывала собой не все — видимое мне дно; край освещенной области находился почти прямо подо мной, и она простиралась в том направлении, которое я считал севером, хотя мой компас при переворотах показывал не очень хорошо. В противоположном направлении расстилалась обычная для больших глубин тьма, успокаивающая и пугающая, — что было уже вполне реально.

Две вещи я осознал практически одновременно. Во-первых, стало ясно, что я приземлюсь довольно близко к краю освещенной области, кроме того, я со всей очевидностью понял, что она собой представляет. Второе открытие меня крайне возмутило, и в течение трех-четырех секунд я ничего не соображал от ярости, так что чуть не потерял возможность рассказывать впоследствии эту историю.

Освещение было искусственным! Хотите верьте, хотите нет.

Я понимаю, что нормальному человеку это трудно себе уяснить. Расходовать киловатты электроэнергии на то, чтобы освещать наружное пространство — и то уже плохо, но иногда это является досадной необходимостью. Но безнравственно тратить колоссальное количество энергии на то, чтобы освещать морское дно… что же, как я и сказал, я был настолько разъярен, что в течение нескольких мгновений ничего не соображал. Моя работа приводила меня к контактам с людьми, которые бездумно транжирили энергию, воровали ее и даже злоупотребляли ею; но это было что-то совершенно немыслимое! Теперь я уже опустился ниже и видел гектары освещенной поверхности, простиравшиеся к северу, востоку и западу, постепенно исчезая из виду вдали. Гектары морского дна, освещаемые устройствами, подвешенными в нескольких футах над уровнем дна и видимыми только как черные точки в центре более освещенных областей. По крайней мере, кто бы ни отвечал за эту бесхозяйственность, у него все же было какое-то понятие об экономии — он пользовался рефлекторами.

Затем я подавил свою ярость, или, возможно, страх сделал это за меня. Внезапно до меня дошло, что я нахожусь всего в нескольких десятках ярдов над прожекторами. Я падал не на прямо них, а немного южнее. Я не могу сказать, что таким образом мое падение совершалось благополучно. В данной ситуации не было ничего благополучного, потому что наблюдение за медленным вращением обломка «Пагноуз» и моей спасательной капсулы позволило мне определить, что открытая часть корпуса окажется внизу.

Даже не говоря о том, что я не смогу ничего увидеть из-под обломка, лишаюсь возможности как-либо передвигаться — например, вернуться на поверхность. На этот раз я все же воспользовался приборами управления.

Поскольку вся конструкция устройства была связана с идеей охранения тайны моей миссии, сборщики системы отделения использовали пружины вместо электрозапалов. Я подождал, пока обломок не окажется между мной и огнями, и нажал кнопку. Толчок был таким легким, что на мгновение меня охватила тревога не попал ли я в еще худший переплет, чем предполагал? Потом свет огней проник сквозь иллюминаторы, прежде закрытые корпусом судна, и я успокоился. Пружины отбросили капсулу в сторону, и я увидел останки «Пагноуз» на фоне свечения. Разделение ненамного замедлило наше падение; обломок погружался теперь чуть быстрее меня. По крайней мере, хоть что-то получилось, как было запланировано; обломок упадет первым и не похоронит меня под собой.

Я, конечно, не предполагал увидеть, как он ударится о дно. И, разумеется, я никак не ожидал наблюдать то, что при этом произошло.

Ровные пространства морского дна обычно илистые. Можно называть эту субстанцию по-разному, но обычно это ил. Коралл, песок или другой твердый материал вы можете встретить на мелководье, скальный монолит — иногда на склонах, но на ровных местах вы обычно встречаете нечто среднее между обычной грязью и верхней парой дюймов придонного осадка стоячего пруда. Когда туда падает что-нибудь тяжелое и твердое — даже если падает мягко, — вы не можете ожидать, что дно обеспечит этому предмету значительную поддержку. Вас это, может быть, удивит, но вы ни за что не станете ожидать, что на морском дне что-то может подпрыгивать.

Должен признать, что обломок «Пагноуз» не подскочил, но все же повел себя весьма странно. Я все прекрасно видел. Он ударился об освещенную поверхность в тридцати-сорока ярдах от края и вдвое дальше от меня; коснулся ее, как и ожидалось, а затем погрузился. Однако не возникло никакого взбаламучивания мелких частиц — того медлительного всплеска, который вы наблюдаете, когда что-либо погружается в ил. Вместо этого нос судна погрузился в эту ровную поверхность почти полностью, и округ него возникла круговая волна, распространившаяся во все стороны от точки падения. Затем обломок мягко поднялся, открывшись взгляду почти наполовину, и погрузился снова; и все словно в замедленной съемке. Три или четыре раза он так поднимался и опускался, пока окончательно не успокоился, и каждый раз вокруг него возникали концентрические волны, распространявшиеся ярдов на десять.

К тому времени, когда обломок наконец утвердился на дне, остановилась и моя капсула. Я почувствовал, как она ударилась обо что-то твердое — я мог бы поспорить, что о скалу, и выиграл бы. Затем капсула покатилась — очень, очень медленно — по направлению к свету. Я не мог четко видеть поверхность, на которой находился, но было ясно, что это твердый склон, по которому в течение двух-трех минут я прикачусь к обломку, если срочно не предприму какие-либо меры. К счастью, кое-что я в силах был сделать.

Капсула была снабжена опорами — мы называли их ногами, — шестифутовыми телескопическими стержнями из металла, которые выбрасывались при помощи пружин и втягивались обратно соленоидами. Я выбросил четыре ноги в направлениях, которые считал подходящими для данной ситуации. Качение прекратилось, и впервые у меня появилась неподвижная наблюдательная платформа. Естественно, я сосредоточился на области, доступной для обозрения.

Теперь я находился ниже уровня таинственных светильников. Казалось, они были подвешены к линиям передач на расстоянии ярдов двадцати друг от друга, с такими же промежутками между линиями. С моей стороны это было только предположение, потому что никаких подпорок или поддержек я не разглядел. Эта догадка возникла из-за регулярности расположения ламп. Хотя то обстоятельство, что обломок упал как раз на линию между двумя лампами и не потревожил их, скорее свидетельствовал против моей гипотезы. Я не слишком удивился тому, что на освещенной поверхности ничего не росло и не перемещалось, хотя, конечно, для меня не явилось бы неожиданностью, если бы я, напротив, заметил вокруг какие-либо следы или норы.

По меньшей мере, я не удивился бы им, если бы не видел приземления обломка «Пагноуз». Это зрелище совершенно ясно показало, что поверхность, которую я видел перед собой, морским дном не является. Она была скорее похожа на резиновую пленку, натянутую наподобие палаточной крыши над всем, что находилось футов на десять ниже меня по склону. Обломок прогнул ее, но не проткнул, а крыша оказалась достаточно прочной для того, чтобы удерживать сравнительно небольшой вес металла и пластика.

Из этого можно извлечь пользу, подумал я. Я не имел ни малейшего понятия, зачем нужно было тому, кто находится под этой удивительной крышей, освещать наружное пространство, но если только ткань не была совершенно непрозрачной, они не могли не заметить тень от обломка и образовавшийся прогиб. Значит, люди выйдут, чтобы выяснить причину, и я смогу их видеть, не зажигая света и не выдавая своего местоположения. Мне нужно было только увидеть человеческие существа, нелегально находящиеся на дне Тихого океана, и приблизительно оценить энергетические растраты, которые я уже начал подсчитывать в уме. Большего для моего доклада не требовалось; а уж после него сюда будет направлена крупная контрольная экспедиция которая и довершит все остальное. Никто не ждет от меня, что я арестую группу людей, достаточно большую для того, чтобы построить такое сооружение, да и мои амбиции не простирались так далеко. Мягко выражаясь, капсула недостаточно маневренна для того, чтобы послужить полицейской машиной; я не мог арестовать даже проплывающую мимо креветку. Все, что мне было нужно, — это хорошенько рассмотреть рабочую субмарину, или глубоководный костюм, или хотя бы робота с дистанционным управлением — любое оборудование, говорящее о том, что в данном месте производятся какие-то работы — один трезвый детальный осмотр, и я готов был сбрасывать балласт.

Разумеется, я не стал бы делать это слишком поспешно по двум немаловажным причинам. Оператор сонара вполне мог не обратить внимания на тонущий предмет, приняв его за обломок кораблекрушения или даже за мертвого кита, но он не может относиться с таким же пренебрежением к объекту всплывающему. Мне придется потратить некоторое время на то, чтобы оценить степень опасности. То, что до сих пор я не заметил никаких признаков сонирования, было, конечно, прекрасно, но это ни о чем не говорило.

Была и другая причина воздержаться от чрезмерной спешки, но в то время я о ней не знал и узнал лишь спустя несколько часов.

У меня нет привычки все время поглядывать на часы. Я знал, что у меня еще большой запас времени для работы в капсуле, и не очень беспокоился о том, сколько его уже прошло. Когда, наконец, дала о себе знать вторая причина, я не удосужился посмотреть на часы, а потом в течение многих часов мне было вообще недосуг вспоминать о таких вещах, как время. Я говорю это потому, что не могу точно сказать, как долго я проторчал в капсуле, ожидая, пока что-нибудь произойдет. Могу только гарантировать, что я просидел там несколько часов — время, достаточное для того, чтобы успеть заскучать, отсидеть ногу, испытать раздражение и почти увериться в мысли, что под крышей поблизости никого нет. Предположение о том, что может найтись субъект, которому просто наплевать, когда обломки валятся ему на голову, не стоило даже и рассматривать; если хоть один человек заметил обломок, то он наверняка что-либо предпримет по этому поводу.

И все же пока никто ничего не предпринимал, и поэтому вокруг никого не было видно. И если никого не было под тканью, я вполне мог бы посмотреть на нее поближе. А может быть, даже заглянуть внутрь.

Опасные мысли, приятель. Не позволяй всем этим растранжиренным киловаттам ударять тебе в голову. Ты только глаз — отвлеченный наблюдатель; если ты не вернешься обратно с информацией, то какие бы геройские подвиги ты ни совершил, все будет проделано впустую, а «пустые траты» — термин в Совете такой же ругательный, как и «профанация».

Хотя все же это было бы соблазнительно. Никакого движения — никаких признаков присутствия человека, если не считать огней и самой палаточной крыши, а также почти никаких следов любого другого вида жизни. Никаких звуков. Никакого сигнала от датчика облучения на сонарных частотах. Почему бы мне осторожно не подкатиться к краю ткани и не изучить ее поближе?

Лучший ответ на этот вопрос, разумеется, состоял в том, что так стал бы действовать только полоумный идиот. Однако по мере того, как шло время, мне пару раз приходило в голову, что мое бесполезное сидение здесь тоже не является актом проявления человеческого разумения. Если уж я собираюсь действовать как дурак, то почему бы мне действительно не сделаться дураком? Не знаю, откуда берутся такие мысли; может, мне действительно стоит проконсультироваться с психиатром.

Не знаю, насколько я был близок к тому, чтобы поддаться этому порыву. Я знаю только, что раза три я чуть-чуть не втянул опоры, но все три раза так и не решился это сделать.

Первый раз меня остановило какое-то движение — оказалось, что это акула приличных размеров. Это было первое крупное живое существо, которое я видел с тех пор, как достиг дна; на некоторое время мои мысли отвлеклись. Следующие два раза, когда я собирался было начать движение, меня останавливало воспоминание об акуле; она исчезла — так не слышала ли она что-нибудь, чего не мог слышать я, и вдруг это ее отпугнуло? Из внешних датчиков у меня был только детектор сонарных частот, но не было детекторов низких и звуковых частот.

Я понимаю, что все вышесказанное не дает мне права называться гением или хотя бы более или менее компетентным оператором. Мне бы даже хотелось располагать необходимым временем чтобы немного подредактировать свои воспоминания перед тем, как рассказывать эту историю. Если уж я вынужден оправдываться в этом своем решении, то сначала вам надо дать мне шанс выглядеть нормальным взрослым человеком. Но в данный момент я могу только выдать один из стандартных ответов типа «посмотрим, что бы вы сделали на моем месте». Как бы текли ваши собственные мысли, если бы вы находились в практически беспомощном состоянии внутри шестифутового пластикового пузыря на глубине мили от поверхности океана, — вы уверены, что вы это знаете? Если нет, сделайте милость — оставьте вашу критику на потом, пока я не закончу.

Наконец подошло время рассказать о второй причине того, почему я не стал сбрасывать балласт слишком поспешно. Мое внимание все еще было приковано к обломку, так что я не заметил, откуда появился новый объект. Поначалу я увидел его краем глаза и подумал было, что это нарисовалась еще одна акула; но потом до меня дошло, что это человек, так что я добыл все нужные мне доказательства. Прекрасно. Как только фигура исчезнет из виду, я смогу отправляться на поверхность.

Нет, никоим образом не смогу. Мне нужно убедительное свидетельство, а если мои глаза не могут меня убедить, то как же мои слова смогут убедить кого-то другого? Я видел просто человека, и с ним было все в порядке.

Четырехдюймовый полифазный гидрокостюм с соответственно укрепленными конечностями способен выдержать давление воды на глубине мили, равное тонне с четвертью. Человек в таких доспехах будет только отдаленно напоминать человеческое существо и сможет передвигаться лишь весьма неуклюжей походкой.

Однако плавать он не сможет, если только он не погружен в океан ртути; эта же вполне человеческая фигура плавала.

Фигура появилась в некотором отдалении слева, причем она появилась в освещенном пространстве весьма неожиданно, будто бы спустилась из темноты наверху. Она плыла по направлению ко мне и обломку и, очевидно, никуда не спешила. По мере того как она приближалась, детали становились яснее; и яснее всего было то — даже яснее того факта, что это была женщина, — что на ней не было тяжелого гидрокостюма. Она была облачена в обычный легкий гидрокостюм для холодной воды того типа, который носят аквалангисты, а балластом служили кольца, надетые то там, то здесь на талию и конечности, хотя обычно балласт прикрепляется к поясу. Я повторяю — по сути дела, мне и самому себе пришлось это повторить неоднократно — то, что на ней было надето, не было глубоководными доспехами. Легкость движений пловчихи явно указывала на то, что ее одеяние практически не стесняло движений — а именно таким и должен быть костюм аквалангиста.

Она, похоже, не заметила мою капсулу, что было уже некоторым облегчением. Даже обломок она заметила только тогда, когда оказалась в двадцати ярдах от него. Она очень медленно плыла вдоль края крыши с видом человека, совершающего послеобеденную прогулку, не более того. Затем она резко изменила направление и направилась прямо к носу «Пагноуз».

Здесь что-то не сходилось. Все местные обитатели должны были бы броситься на поиски этого обломка, а не натыкаться на него случайно. Я ожидал, что люди снизу хотя бы вышлют рабочую группу.

Что же, в этом странном месте происходило много такого, чего трудно было ожидать. Хватит разрабатывать рабочие гипотезы, приятель, у тебя для этого еще мало данных. Просто наблюдай (я даже не обращаюсь к себе по имени).

Поэтому я наблюдал. Я смотрел, как эта особа описала круг около разбитого носа, нырнула внутрь, выбралась назад, проплыла над обломком. Затем она сняла с пояса предмет, оказавшийся фонарем, и снова полезла внутрь. Это меня слегка встревожило — прикрытие для моей капсулы не было рассчитано на подобное инспектирование. Там ведь есть и зажимы, и пружины расцепления…

Она снова появилась, без заметных признаков возбуждения, и в этот момент до меня дошло еще кое-что. Это была мелочь по сравнению с тем, что я уже видел, — вернее, поначалу казалось мелочью, но по мере того как я размышлял, становилось все более грандиозной загадкой.

Костюм глубоководной жительницы, как я уже сказал, был совершенно обычным костюмом аквалангиста, если не считать круглого шлема и балласта. За спиной у нее был небольшой резервуар, верхним краем касавшийся шлема и, по-видимому, соединенный с ним, хотя я не видел никаких трубок. Все это казалось вполне резонным. Но поражало то, что от него не поднималось никаких пузырьков.

Вообще-то я знаком с системами регенерации и знаю, что для них требуются химикаты — смеси перекисей щелочных металлов, которые реагируют с водой, выделяя кислород, и поглощают двуокись углерода. Я знаю их достаточно хорошо, чтобы понимать, что в такие устройства кроме контейнера с химикатами и смесителей входит еще что-то вроде «легкого» — воздушный мешок или баллон переменного объема, с давлением, равным давлению окружающей среды, причем химикаты располагаются между ним и собственными легкими пользователя. Выдыхаемый воздух должен куда-то деваться перед тем, как его снова можно будет вдыхать. Это «легкое» должно иметь объем, достаточный для того, чтобы вобрать весь воздух, который пловец может выдохнуть на одном дыхании, — другими словами, его объем должен быть равным или почти равным объему полностью заполненных легких пловца. В данном случае я не видел никакого мешка, а резервуар на спине был далеко не таким большим, чтобы вместить такой мешок. Поэтому было похоже, что данное устройство не снабжено химическим регенератором кислорода; и если только здесь не было микроскопического насоса, отбиравшего воздух со скоростью выдоха пловчихи и под огромным давлением загонявшего его в другую часть этого небольшого резервуара, при выдохе непременно должны были бы появляться пузырьки. Я не видел никакой причины, зачем нужно было создавать такую систему регенерации воздуха, но и пузырьков я тоже не видел. Меня давно уже волновал вопрос, какую смесь газов она использовала для дыхания — при таком давлении смесь с половиной процента кислорода уже выжгла бы ей легкие; также я не мог себе представить, чем можно было его разбавить. Даже гелий на такой глубине становится достаточно растворимым, чтобы затянуть декомпрессию на многие часы.

На мгновение мне пришло в голову, что люди, может быть, живут под таким давлением постоянно и дышат почти чистым гелием с малой долей процента кислорода; но даже если это было так, то я все равно не понимал, почему снаряжение девицы не выделяло пузырьков. Если предположить, что в целях экономии гелий нужно было сберегать, то здесь возникают такие технические проблемы, которые, по моему мнению, просто невозможно разрешить полностью.

Нет. Ни одна из этих гипотез не годится. Продолжай наблюдать. Факты пока состоят только в том, что она, похоже, живет и совершенно нормально перемещается в закрытой системе при Давлении окружающей среды, достаточном — если отбросить старые суеверия о том, что человеческое тело превратится в лепешку, — для того, чтобы спутать все биофизические и биохимические процессы, включая газодинамику.

Однако наблюдать было больше практически нечего. Девица пристегнула фонарь к поясу, в последний раз оглядела обломок и поплыла своей дорогой. Она не стала возвращаться путем, которым приплыла, а двинулась дальше, вправо от меня, слегка удаляясь от освещенной области. Через несколько секунд она исчезла, хотя я понимал, что пока она не могла уплыть далеко.

Похоже, она решила отправиться за помощью, чтобы снять обломок с крыши. Когда она вернется — об этом можно было только гадать. Вход мог находиться как в нескольких сотнях ярдов отсюда, так и в нескольких милях. Первое казалось более вероятным, но я не стал бы рисковать своими деньгами, если бы мне предложили пари.

Я рисковал только своим будущим.

Она вполне могла разглядеть оборудование, к которому крепилась моя капсула, и ей не нужно было быть большой актрисой, чтобы не показать вида, что у нее возникли какие-то подозрения. Если она заметила, что перед ней не простой обломок, и доложила об этом, то те, кто придет вместе с ней, будут интересоваться всей окружающей местностью. Наружному чехлу капсулы специально была придана слегка неправильная форма, чтобы она не казалась объектом явно искусственного происхождения, но этим нельзя одурачить того, кто действительно будет искать. Может быть, мне стоило бы перебраться подальше отсюда. Меня не слишком волновала личная безопасность. Я думал, что смогу смотаться отсюда, когда мне будет угодно, но хотел увидеть как можно больше до того, как это станет необходимым.

Я убеждал себя следующим образом.

Передвижение представляет собой крайне медлительный процесс; капсула конструировалась не для путешествий. Ног у капсулы было две дюжины, а запасов энергии у меня хватит, чтобы несколько тысяч раз втянуть их, противодействуя выпускающим пружинам (хотя это был спорный аргумент), но все же я не родился морской каракатицей. У меня была некоторая практика по перемещению капсулы под водой, но ее оборудование было предназначено для того, чтобы выбрать наилучшую позицию для наблюдений, а не скрываться от преследователей. Если меня найдут, единственным моим реальным выходом будет сбросить балласт и всплывать. Но такая операция была необратимой, поэтому я не хотел прибегать к ней, пока ситуация не станет критической. Все еще оставалась надежда, решил я, более точно определить, что же происходит здесь, внизу.

Может быть, во мне взыграла храбрость или просто проявился мой врожденный оптимизм.

Глава 3

Я начал приводить в движение «ноги» капсулы, надеясь на то, что поблизости не было приборов, которые могли бы зарегистрировать импульсы прямого тока при включении и выключении соленоидов их обратного хода. Во время практики я обнаружил, что могу взбираться на склоны с наклоном в пять — шесть градусов, если поверхность будет достаточно жесткой, чтобы обеспечить упор моим «ногам». Однако на пределе этой величины хождение было довольно рискованным. Если я потеряю равновесие и покачусь по склону, придется очень быстро манипулировать нужными конечностями, чтобы остановить падение. У сферической капсулы довольно значительный момент инерции. Из-за неправильной формы аппарата некоторые позиции, естественно, были более устойчивыми, другие — менее. В тот момент я думал, что мне следовало бы потратить больше времени на тренировку, однако я успокаивал себя мыслью, что босс все равно не разрешил бы мне транжирить лишнюю энергию.

Я взобрался вверх по склону на тридцать-сорок ярдов, сделав всего одну ошибку, стоившую мне потери расстояния, и в это время появилась компания, которую я ждал.

Группа была небольшая — всего четверо. Одним из ее членов, вероятно, была уже знакомая мне девица, другими, по-видимому, мужчины, хотя с такой, более удаленной, позиции судить было трудно. Один из новоприбывших тянул на веревке какое-то приспособление — футов трех длиной, цилиндрическое по форме и чуть больше фута в диаметре. У него была небольшая отрицательная плавучесть, что было вполне понятно, — эти люди стремились к тому, чтобы отвязавшиеся или потерянные предметы не всплывали на поверхность.

Компания окружила обломок, и двое из них начали вытягивать из цилиндра веревки. Они прикрепили их к выступающим частям обломка, в то время как третий вытянул с другого конца цилиндра что-то похожее на тяжелую сеть со сдутым баллоном внутри. Когда были привязаны все веревки, он нажал что-то на цилиндре, и баллон начал медленно надуваться. Подводный вес обломка был небольшим, и вскоре баллон приподнял его с крыши. Тогда все четверо направились к дальнему концу обломка и, быстро работая ластами, начали его толкать.

Им потребовалось несколько минут на то, чтобы увести его с гладкой поверхности и убрать из освещенной области. Я решил было, что больше они ничего не станут делать, но ошибся. Когда крыша была уже вне опасности, они повернули и стали толкать груз в том направлении, куда поплыла девица после того, как нашла обломок.

Это могло создать для меня определенные затруднения. Может быть, они хотели взять этот обломок как сувенир, но не исключено, что они намеревались провести более тщательное исследование, в лучших условиях, при лучшем свете, может быть, даже в воздушной среде. Что бы там ни было, пока они интересуются этим обломком, кто-то, вполне вероятно, может наткнуться на крепления капсулы. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы они просто стащили обломок со своей крыши и забыли о нем, Но теперь мне нет прощения за то, что я не последовал за ними. Уж если подумать, то мне действительно следовало попытаться локализовать вход или один из входов в это сооружение.

Они плыли не слишком быстро, но все равно я, перекатываясь в своей капсуле, перемещался гораздо медленнее их. Я снова пожалел, что капсула не снабжена нормальными средствами передвижения, но главный аргумент против этого заключался в том, что чем больше капсула будет похожа на субмарину, тем ее труднее будет замаскировать. Я и тогда не был полностью убежден этим аргументом, а сейчас охотно продолжил бы дискуссию. Теперь оставалось только надеяться, что удача придет ко мне позднее, а покуда выждать, когда пловцы утащат свой груз на приличное расстояние, и катиться в том же направлении.

Может быть, я не разъяснил еще все тонкости, сопряженные с качением капсулы. Сам принцип должен быть понятен: мне просто надо нажимать кнопки, отпускающие «ноги» в направлении, противоположном направлению моего движения. Может быть, вам еще не приходило в голову, что такой способ передвижения означает, что панели управления, оборудование жизнеобеспечения и прочие закрепленные предметы оказываются то справа от вас, то слева, то сверху, то снизу. Бывали моменты, например, когда мне очень трудно было не приземлиться задницей на всю панель управления «ногами». Как я уже говорил, «ноги» предназначены не для путешествий, а для позиционирования и выбора оптимальной высоты, а также для того, чтобы капсула произвольно не покатилась по склону. Вероятность того, что возникнет необходимость в перемещении, не рассматривалась начальством, или же эта проблема была сочтена второстепенной.

И все же управление капсулой отвлекало меня от мрачных мыслей, обуревавших меня во время погружения. Сейчас было более вероятно, что я попаду под нежелательное наблюдение, но мне было некогда об этом думать. Пловцы исчезли из виду. Ни слева, ни справа от меня в освещенной области не было видно ничего достойного внимания. Дно под собой я различал не очень хорошо, так что в каком-то смысле я двигался на ощупь — хотя это слово не совсем подходит, поскольку в этом случае подразумевается, что вы ощупываете путь впереди себя. Но я ничего не мог ощупать; я только мог ощущать, намного ли продвинулся мой экипаж или же он не продвинулся вообще. Если он не продвигался, мне приходилось гадать, какие еще «ноги» выпустить или втянуть. Было бы гораздо легче, если бы у меня хватило смелости включить собственное освещение, чтобы лучше видеть дно, но не такой уж я дурак. Местное население включало пловцов, и у меня не было в запасе молитвы, при помощи которой я мог бы определить, находится ли кто-либо из них поблизости или нет. Когда начиналась вся эта заваруха, мы думали только о субмаринах и сонарах. И аппаратура для их отслеживания у меня имелась.

Склон был не очень-то ровным. Дважды я неуправляемым образом прокатился вперед на несколько ярдов, когда мне встречались углубления в почве. Один раз мне показалось, что я застрял серьезно — я не мог продвинуться ни вперед, ни назад, ни туда, где предположительно был спуск к огням. В качестве последнего средства я попытался двинуться в гору, в сторону от огней, но в результате оказалось, что это совсем не в гору: опять потеряв контроль над капсулой, я провалился в яму, из которой вообще не видел огней — только слабое свечение над краем, через который я только что перевалил. Чтобы выбраться из этой дыры, мне потребовалась куча времени и раздражающе большие энергетические затраты.

Я даже не решался непристойно ругаться, чтобы излить свои чувства. Проникновение звука из воздуха через пластик в воду и из воды сквозь шлемы и газ в человеческие уши, возможно, и было незначительным, но оно не могло быть нулевым. К тому же звукопроводящие устройства способны снижать порог проходимости между средами. Я не осмеливался и слова сказать.

Как только я выбрался из этой изобретенной дьяволом ямы, я остановился, в полном виду огней и крыши, и попытался подвести итоги.

Мои запасы энергии были крайне низки. Я не мог знать о том, находится ли вход под крышу в трех сотнях или в трех тысячах ярдов отсюда; первое было вероятнее, поскольку девице не потребовалось много времени, чтобы сплавать за помощью; но, с другой стороны, она могла встретить своих приятелей по пути. Я не знал ничего такого, что могло бы подсказать мне определенную линию поведения или хотя бы дать возможность пойти на рассчитанный риск. Не было никакой возможности что-то рассчитывать.

Тем не менее, мне нужно было собрать побольше сведений. Я уже немного остыл после своей первоначальной реакции — я теперь удостоверился в том, что видел, и понимал, что смогу убедить в этом других, но ценность имеющейся у меня информации с точки зрения Совета будет не очень-то и велика. Если полицейское подразделение прибудет сюда, чтобы разобраться в происходящем, то им нужно знать, откуда начать. Совершенно логично было бы начать от входа. Конечно, сомнительно, что этот тент сможет выдержать вес субмарины. Однако, судя по площади, которую покрывает эта ткань, маловероятно, что прорыв будет осуществлен в стратегически важном месте.

Может быть, мне лучше всего отбросить игру в прятки и включить освещение. Я тогда буду видеть, куда иду, что исключит излишние затраты энергии, и у меня будет больше возможностей добраться до входа раньше, чем запасы энергии иссякнут окончательно и произойдет автоматический сброс балласта. Если же меня заметят, то пловцы, несомненно, приблизятся ко мне, так что я смогу хорошенько рассмотреть их глубоководное снаряжение перед тем, как убраться отсюда.

По натуре я человек осторожный, поэтому довольно долго обдумывал эту идею перед тем, как ее осуществить. Конечно, было много негативных моментов. Из того, что я видел только пловцов, нельзя было сделать вывод, что субмарин у глубоководных обитателей вообще нет. И если они все же были, то я мог никогда не вернуться на поверхность. Но на этот риск я пошел уже тогда, когда только затевал эту поездку. Некоторое время я обдумывал все доводы «за» и «против». Затем, почерпнув решимость из мысли, что возможностей у меня остается немного, я включил один из фонарей.

Да, разница ощутимая. Как я и предполагал, дно в основном было скальным и очень неровным — неудивительно, что мне непросто было эффективно использовать свои «ноги». Теперь, когда я видел, что делаю, я возобновил движение и, как я и надеялся, смог передвигаться гораздо быстрее и с меньшими затратами энергии. Передвижение и в этом случае было непростым делом — поскольку я перекатывался с боку на бок, по мере качения мне приходилось переключать как свет, так и «ноги»; но все равно такое улучшение воодушевляло.

Теперь я стал замечать вокруг себя множество мелкой живности — креветок и их родичей, — которых я раньше не различал. Они исчезали с пути, даже не отвлекая меня. Попадалась также какая-то растительность, хотя если подумать, насколько далеко эти растения находились от любого источника естественного света, становилось понятно, что это могли быть лишь примитивные формы типа губок. Как я понял, они не мешали, но и не облегчали качение.

Однако за возможность лучше видеть свое ближайшее окружение мне пришлось платить тем, что я хуже видел отдаленные объекты. Группа пловцов могла бы захватить меня врасплох, но то, что произошло на самом деле, было еще менее предсказуемо. Я потерял ориентацию.

Не полностью и не в смысле ориентации по сторонам света. Я все еще видел освещенную область слева от себя, хотя и не так хорошо, как раньше; компас еще работал, когда оказывался в правильном положении; но мое ощущение верха и низа, зависевшее скорее от моего вестибулярного аппарата, стало меня подводить, когда дно перестало быть горизонтальным.

Это изменение, должно быть, происходило постепенно, иначе я заметил бы его в пределах той небольшой области, которую видел хорошо. Но я проглядел его совершенно; внезапно я оказался на скалистом склоне, гораздо более крутом, чем все, которые я пересекал раньше. Не успел я понять, что происходит, как капсула чинно покатилась влево; а когда до меня дошло, никакие «ноги», выбрасываемые в направлении качения, уже не давали никакого эффекта.

Это было совсем не похоже на скатывание с горы в бочке; движение было медленным и грациозным. Я бы, пожалуй, с достаточной легкостью мог продолжать стоять в рост внутри капсулы, если бы не сосредоточился на панели управления. Но от этого не было никакой пользы — с таким же успехом я мог бы заботиться о собственном комфорте. Некоторые из «ног», конечно, немного замедляли движение капсулы, но остановить путешествие они не могли. Я беспомощно катился в сторону освещенной области, пока не закатился на тент крыши. В течение нескольких секунд я безуспешно пытался распределить свое внимание между верхом и низом.

Над собой я впервые ясно видел огни. Это были обычные лампы высокого давления на возбужденном газе — крупнее, чем все приборы подобного типа, используемые для освещения крупных объектов, которые я когда-либо видел; однако в них не было ничего необычного. На них было трудно смотреть из-за их ослепительного света, поэтому я снова не смог разглядеть, на чем они держатся.

Когда я посмотрел вниз, мое воображение подверглось более значительным испытаниям, несмотря на то что на нем уже начинали возникать мозоли. Мне уже было известно, что удивительная ткань отличается необычайной прочностью и эластичностью, — я видел, как она реагировала на падение носовой части «Пагноуз», у которой наверняка то там, то здесь были острые углы. Мне также было известно, что в нормальном состоянии она непрозрачная или, в лучшем случае, полупрозрачная. Я понимал, что участок ткани под моей капсулой окажется натянутым. Но мне никогда бы не пришло в голову, что при натяжении эта ткань становится прозрачной.

Глава 4

Когда движение капсулы полностью прекратилось, я увидел под собой обычное морское дно — скальный грунт, сходный с тем, по которому я только что катился. Сначала я подумал, что что-то резко остановило меня перед самой крышей, но, выглянув последовательно в несколько иллюминаторов, я понял, что это не так. Я закатился на крышу ярдов на пятьдесят от края, и капсула погрузилась в нее почти наполовину. Из иллюминаторов выше этого уровня я видел огни наверху и гладкую ткань внизу; из нижних иллюминаторов я видел внизу скальный грунт с участками ила, а повыше — зеленовато-белый, равномерно светящийся потолок — очевидно, это была ткань, подсвеченная с обратной стороны. Значит, ткань действительно была полупрозрачной; но тот участок ткани, который соприкасался с нижней частью капсулы, никаких препятствий для зрения не представлял. С этой стороны несколько «ног» были выпущены, и ткань, казалось, обволокла и их, растянувшись до незримо-тонкого слоя, но «ноги» ее все же проткнули, иначе я сейчас бы не висел на этой крыше. Кто-то, должно быть, проделал необычайно тонкую работу по молекулярной архитектуре, подумал я, — что показывает, что набор самых диких и ложных предпосылок ведет иногда к правильному выводу.

Но зачем вообще нужен этот тент? Морское дно под ним с виду ничем не отличалось от того, что находилось выше по склону. Внизу не было видно ни следов присутствия человека, ни искусственных сооружений. Я не видел также живых существ, а я смотрел очень внимательно — мне пришло в голову, что кто-то мог решиться на такие траты энергии ради того, чтобы выращивать пищевые растения при помощи искусственного света. Такая гипотеза по крайней мере не шла вразрез с их презрением к общепринятым этическим нормам экономии энергии; люди, которые тратят все эти киловатты на освещение океана, вероятно, не станут беспокоиться и о том, что превышают свои полномочия на владение земной поверхностью ради того, чтобы выращивать горчицу или что-либо подобное. Морское дно — это, вероятно, единственное место на Земле, где можно выкинуть такой трюк без опасения быть схваченным возмущенными соседями, не говоря уже о Совете по энергии. Единственной досадной несостыковкой реальности с этой новой теорией, если не считать мое естественное нежелание верить в существование таких безнравственных людей, состояло в том, что я не видел никаких насаждений. Кроме того, я не имел никакого представления о том, какой вид растительных культур можно выращивать на дне моря. Без сомнения, такие виды существуют; а если их и не существует в природе, то всегда можно обратиться к генной инженерии.

Более насущный вопрос состоял в том, что делать дальше. Тридцать секунд напряженной работы доказали мне, что я могу сколько угодно выбрасывать и втягивать свои «ноги», пока не сядут все батареи, но капсула при этом даже не пошевелится. Им просто не от чего было отталкиваться; до дна отсюда не дотянуться. Я попытался раскачивать капсулу, перемещая собственный вес. Мне удалось таким образом поворачивать капсулу, но «берег» от этого ничуть не стал ближе. Было похоже на то, что единственный вид свободы передвижения, который у меня оставался, — в вертикальном направлении.

Это меня слегка огорчило. Я планировал оставить у входа, если бы я его нашел, небольшой сонарный транспондер,[2] который послужил бы маяком для субмарин полиции.

Если я сброшу его здесь, это будет иметь мало смысла, поскольку его заметит первый же абориген, проплывающий как над тканью, так и под ней. Если бы я располагал временем для тщательного обдумывания и предвидением какого-нибудь героя приключенческих книг, я мог бы сбросить транспондер тогда, когда понял, что потерял контроль над капсулой; но я этого не сделал, и уже не имело смысла расстраиваться по этому поводу.

Я мог бы подождать, пока меня не обнаружат и не понесут куда-нибудь, а затем попытаться незаметно сбросить прибор по пути — но это уже скорее смахивало на то, будто я собирался поставить мировой рекорд по оптимизму.

И все же я не мог примириться с мыслью, что мне придется возвращаться на поверхность, не выполнив ни одной из поставленных передо мной задач, — а так приятно было бы это сделать, несмотря на то что все уже казалось безнадежным. Пока ты жив и здоров, безнадежных ситуаций не бывает.

Поэтому я остался. В любом случае всплывать пока смысла не было. Кислорода у меня оставалось достаточно, к тому же я еще лелеял надежду на то, что смогу раздобыть какую-нибудь полезную информацию до того, как они — кто бы ни были эти «они» — меня обнаружат. Эту надежду мне удавалось сохранять почти шесть часов.

На этот раз появилась не девица, а мужчина, который вполне мог принадлежать к той же самой группе. Насколько мне удалось разглядеть, на нем было надето точно такое же снаряжение для плавания. Когда я впервые его заметил, он плыл прямо ко мне над крышей, приближаясь с той стороны, в которой, по моим соображениям, располагался вход. Несомненно, он меня видел, вернее, видел мою капсулу. Жаль, что я не заметил его раньше — было бы интересно и даже полезно знать, нашел ли меня случайно проплывавший мимо пловец или здешние обитатели намеренно прочесывали район, в котором мог быть найден обломок кораблекрушения. Однако к незнанию тоже можно отнестись философски. Я смотрел, как он проплыл надо мной.

Он должен был без всяких хлопот распознать капсулу. Несмотря на то, что снаружи к ней приделано множество нестандартного оборудования, это обычная глубоководная спасательная капсула вроде тех, что вы найдете на любой субмарине, — сфера из силиконовых волокон и высокопрочного полимера, способная противостоять давлению морской воды на глубинах до двух миль. Она достаточно легкая для того, чтобы плавать, но та оснащенная всевозможным снаряжением модификация, в которой я сейчас находился, была снабжена еще и балластом. Не считая «ног» и оборудования для управления ими, у меня были фонари, транспондеры, различные датчики и несколько свинцовых плит, размещенных так, чтобы центр плавучести как можно точнее совпадал с геометрическим центром сферы. Всю разницу в плавучести давал свинец — без него, даже учитывая все остальное оборудование, я стал бы всплывать.

Пловец перестал грести руками, проплыл у меня над головой, затем, замерев, опустился рядом с капсулой. Теперь я видел его лицо сквозь шлем — по сути дела, сам шлем был едва заметен, и пловец выглядел так, как если бы он был с непокрытой головой. Никогда раньше, за все пять лет работы на Совет, я не встречал этого мужчину, но постарался хорошо запомнить его черную шевелюру, разрез глаз и тяжеловатую форму квадратного лица. Если я еще когда-либо встречу его, то узнаю сразу. Меня он, предположительно, видеть не мог — мои смотровые иллюминаторы были маленькими, а свет внутри — выключен. К тому же он не выказывал никаких признаков удивления, которых можно было бы ожидать от него, если бы он знал или хотя бы догадывался, что внутри находится живой человек.

Он приблизился, чтобы потрогать оборудование моей капсулы — приблизился настолько, что я уже не мог видеть, чем он занят. Я говорил себе, что он не может причинить мне никакого вреда, особенно если учесть, на какие рабочие нагрузки была рассчитана моя капсула, но все же мне было бы гораздо спокойнее, если бы его руки были постоянно у меня на виду. Несомненно, он проверял на прочность разные вещи — на меня даже накатывала дрожь запертого в клетке цыпленка, когда он дергал за что-то особенно сильно.

Он снова отдалился и дважды обплыл вокруг капсулы, не отводя от нее глаз. Затем он опустился на ткань тента и прижал к ней голову, будто бы собирался пробить ее лбом.

Я не осмеливался перемещаться слишком быстро и не мог выглянуть в нижний иллюминатор, чтобы посмотреть, растягивается ли ткань под его шлемом достаточно для того, чтобы он мог смотреть сквозь нее, — все-таки его шлем намного меньше моей капсулы. Очень осторожно, чтобы не сотрясать капсулу слишком сильно, я опустился вниз, но к тому времени, когда я добрался до одного из нижних иллюминаторов, он уже успел встать — по крайней мере, я видел только его тень на ткани. Тень меня не обманула. Он удалялся в том же направлении, откуда приплыл.

На этот раз мне не пришлось долго расслабляться. Он вернулся с напарником чуть меньше чем через восемь минут. Его напарник тащил цилиндр — тот самый, который уже использовался для перемещения обломка, или похожий на него. Первый пловец тоже что-то нес, но я не мог понять, что это такое. Оно было похоже на беспорядочно смотанную веревку.

Однако когда он завис над капсулой и встряхнул своей охапкой, оказалось, что это грузовая сеть, и он тут же начал оборачивать ею капсулу. Очевидно, при первом осмотре он решил, что для веревки на его находке недостаточно зацепок. Не могу винить его за это, но в тот момент мне очень захотелось, чтобы он не приходил к такому умозаключению. Я не знал, насколько прочная у него сеть, но если в ней не было производственных дефектов, она, судя по всему, могла удержать внутри себя и мои свинцовые балластные пластины. Если сеть будет обернута вокруг капсулы с балластом, то в дальнейшем не будет никакого смысла его сбрасывать. Настала пора исчезать, и я уже потянулся было к кнопке сброса балласта.

Затем у меня возникла другая мысль. Предположим, они еще не догадались, что внутри кто-то есть, — тогда, сбросив пластины, я выдам свое присутствие. Это означало выпустить кошку из мешка, и, что бы я потом ни делал, я уже ничем их не удивлю. Поэтому мне следует попытаться предпринять что-либо еще, лишь бы они не оборачивали меня сетью, пока я снова не окажусь над скальным грунтом и не смогу благополучно сбросить транспондер. В этом случае терять мне, похоже, было нечего, поэтому я одновременно выпустил все «ноги».

Ни по одному из пловцов «ногами» не попало, но это их очень напутало. Пловец с сетью в тот момент касался капсулы, и они могли решить, что он случайно нажал устройство, освобождающее пружины. Тем не менее, вернувшись к своему занятию, ни один из них не выказал никакой спешки, а они непременно заспешили бы, если бы догадались, что внутри находится человек. Они просто продолжили работу — стали прикреплять к капсуле подъемное устройство, как будто бы это был обычный обломок кораблекрушения. Теперь, с выпущенными «ногами», капсула была чрезвычайно удобна, чтобы привязать к ней веревки, а обернуть ее сетью в новой конфигурации было бы очень трудно или просто невозможно. Так что все обернулось к лучшему.

Технология транспортировки осталась той же, что и раньше. Полагаю, что цилиндр был снабжен химическим газогенератором, если принять во внимание давление, которое приходилось преодолевать баллону при расширении. Но это была просто мимолетная мысль. Гораздо интереснее было наблюдать, как пловцы начали толкать меня к краю тента еще до того, как моя капсула полностью освободилась от ткани. Похоже, мои дела шли в гору — всего два человека, скальный грунт приближался — нет, не спеши, может быть, они сразу подведут тебя к входу, который ты так стремишься найти. Дождись исхода ситуации, приятель. Убрав руку с панели управления, я скрестил пальцы на удачу.

Как и в случае с обломком носа «Пагноуз», капсулу отвели от крыши и потащили дальше параллельно ее краю. Пловцы двигались медленно — даже если бы груз ничего не весил, надо было преодолевать сопротивление воды, так что мы путешествовали больше пятнадцати минут. Я искал глазами вход, полагая, что он будет выглядеть как прорезь в ткани, но на деле все оказалось по-другому.

Через четверть часа мои носильщики снова повернули в сторону от освещенной области и направились вверх по склону, который, как я и предполагал, все еще находился справа от нас. Сотни через две ярдов в этом новом направлении мы оказались на краю впадины, примерно такой же, как та, в которой я сам чуть было, не застрял несколько часов назад, но больше по размеру. Центр котловины был освещен даже ярче, чем крыша тента, а вход располагался в самой середине освещенного пространства.

Я не очень-то хорошо его рассмотрел, поскольку приходилось действовать слишком быстро. Мельком я заметил шахту с гладкими стенками, футов сорока в диаметре; по краям ее спускалось вниз около двух десятков лестниц. Свет исходил в основном из какой-то точки внутри шахты, располагавшейся вне моего поля зрения. Между мной и провалом шахты плавало более дюжины людей, и именно эта сцена заставила меня действовать. Если бы меня окружила целая школа плавания, то мои шансы незаметно сбросить транспондер устремились бы к нулю. И, не тратя более времени на размышления, я сбросил балласт и один из транспондеров одновременно. Тут же я понял, что, возможно, совершил ошибку, так как любая из свинцовых болванок способна раздавить этот небольшой прибор в крошку, и, когда я почувствовал, что капсула рванулась вверх, сбросил еще одну машинку. Я надеялся, что падение балласта отвлечет эту компанию, — и, как я обнаружил позднее, оказался более чем прав.

Я слышал, как свинец ударил о скалу. Очевидно, то же самое услышали и пловцы вокруг шахты. Чтобы обнаружить источник шума, им потребовалось несколько секунд. Человек судит о направлении на источник звука, исходя из временной разницы между моментами прихода звуковой волны в два его уха. Но, поскольку в воде скорость звука выше, рядом находилась проводящая звук скала, а сами они были в шлемах, им непросто было определить, откуда донесся шум. И когда они все же направились в мою сторону, то это произошло потому, что один из носильщиков стал подавать им сигналы фонарем.

Два моих первоначальных компаньона цеплялись за мои «ноги» — вернее, за «ноги» капсулы, я хотел сказать. Им, конечно, не по силам было меня удержать. Пара почти невесомых человеческих тел не заменит несколько тонн свинца. Но все же они цеплялись за меня и вели за собой других.

Это меня поначалу не беспокоило, поскольку даже всех присутствующих не хватило бы, чтобы меня удержать, а если бы народу было столько, что они могли бы утащить меня на дно, им всем не за что было бы уцепиться. Единственное, что меня тревожило, так это соображение, что где-нибудь поблизости у них могли быть рабочие субмарины с внешними манипуляторами. Но даже от них я мог бы спастись, если они отложат свое появление еще на несколько минут. Как только я исчезну из виду, им придется охотиться на меня с сонаром, а я уже почти уверился в том, что посылать сонарные волны у местных жителей категорически не принято. Эти чертовы волны распространяются очень далеко, и их легко распознать. Я до сих пор не имел понятия, что на уме у этих людей, но они явно находились на нелегальном положении, следовательно, секретность, была одним из их безусловных приоритетов.

Пловцы, которые держались за меня, вскоре должны были отцепиться. Не существует ни одной подводной дыхательной системы, которая позволила бы человеку подняться со скоростью три фута в секунду на несколько сотен футов без того, чтобы у него не начались проблемы с декомпрессией. Меня не интересовало, какой газовой смесью дышат эти оригиналы; существуют законы физики, и человеческие тела обязаны им подчиняться.

Находящиеся в отдалении пловцы поворачивали назад, и в этот момент мне пришла в голову мысль: я вижу их на фоне блекнущего освещения шахты. Также я видел, хотя и не слишком четко, сигналы, посылаемые в их сторону одним из моих попутчиков. Похоже, у него еще оставалась надежда задержать меня; может быть, поблизости действительно находилась субмарина, и он стремился продержаться рядом со мной подольше. Однако если она не появится немедленно, то он проиграет эту игру, потеряв заодно и жизнь.

Довольно близко я увидел второго пловца, кувыркающегося между капсулой и светом; мой второй пассажир, должно быть, не удержался. Когда же отвалит первый? Его фонарь еще светил, но сейчас от этого вряд ли мог быть какой-нибудь толк. Я едва различал шахту, а снизу его фонарь наверняка не был виден. Очевидно, он это понял, потому что через несколько секунд огонек погас. Я думал, что он последует за своим напарником, потому что здесь ему делать было больше нечего, но он, похоже, мыслил по-другому. По всей видимости, у него были другие идеи, и за одну из них, с его точки зрения, стоило побороться. Мне же она совсем не нравилась.

Двухслойный материал, из которого изготавливают глубоководные капсулы, металлом не является и сильно отличается от любого металла своей эластичностью, но, как и любой из них, производит звук при ударе. Я не знаю, чем мой наездник начал стучать по корпусу капсулы, но шум при этом он производил немалый. Поскольку я находился внутри, могу это засвидетельствовать. Ритмичный — один удар в секунду — стук отдавался в капсуле, бил меня по ушам и путал мои планы. Этому типу не нужен был фонарь — любая подводная лодка могла выйти на нас, находясь за многие мили отсюда, если она располагала минимумом следящего оборудования.

Никаких соображений насчет того, как остановить его, у меня не было.

Глава 5

Конечно, я мог попытаться действовать «ногами». Так я и сделал. К этому времени стало уже так темно — свет от шахты и тента превратился в едва заметное свечение, — что мой противник мог даже и не знать, что я вообще что-то делаю. Если бы он держался за одну из «ног», то я мог бы создать ему неудобства, втянув ее, а затем поставить ему синяк, выбросив ее снова, но, похоже, ничего подобного у меня не получилось. Я несколько раз проделал эту операцию с каждой «ногой», но ритм стука ничуть не изменился.

Я попробовал перемещать свой вес, чтобы заставить капсулу качаться. Это сработало, но моего пассажира не потревожило. Да и почему это должно его потревожить? Пловца мало беспокоит, в каком положении он находится в воде, а моего пассажира, пребывающего в полной тьме, это должно было волновать еще меньше. Единственным, кто здесь волновался, был я сам.

Но почему же этот парень жив, находится в сознании и к тому же так активен? Мы уже поднялись более чем на тысячу футов, и его костюм из-за разницы в давлении уже должен был раздуться, словно воздушный шар, как бы плотно он ни прилегал внизу. Если этот тип стравливал газ через клапан, чтобы держать постоянным объем вдоха-выдоха, то у него возникнут проблемы, когда он станет спускаться обратно. Да и вообще, независимо от конструкции его костюма и состава дыхательной смеси, к этому времени он уже должен был стать совершенно беспомощным от эмболии.

Однако простой и грустный факт, совершенно не зависящий от того, что по моим представлениям должно было случиться, состоял в том, что мой противник все еще находился в полном здравии, а я не имел никакой возможности от него избавиться.

Гении из Совета, разрабатывавшие мою миссию, ничего подобного предусмотреть не могли. Я ничуть не сомневался, что вскоре должна была подойти какая-то субмарина, чтобы забрать меня, — я не мог найти никакого иного разумного объяснения тому обстоятельству, что этот тип так настойчиво вцепился в меня. Конечно, всегда можно рассмотреть и неразумные предположения — например, что он решил пожертвовать собственной жизнью ради того, чтобы убедиться, что я все-таки не добрался до поверхности, но и в этом случае что-то все-таки должно здесь появиться. Может быть, торпеда или… что-то. В идее самопожертвования я лично сомневался. Множество людей готовы жертвовать собой ради идеи, которую они считают достаточно значительной, но я никогда не встречал нарушителя закона, который бы действовал подобным образом. В особенности мне не случалось встречать готового идти на жертвы растратчика энергии. Ключевое слово в работе с этими людьми — эгоизм; в каждом выискивай Большого Босса.

Ну ладно, наплевать на психологию. Что же теперь делать? Мой дружок снаружи, может быть, стал уже живым трупом, но все еще ведет свою широковещательную передачу. И почему я не выбрал для спуска рабочую субмарину? Снимаем этот вопрос — пустая трата драгоценного времени на ненужные размышления. Как же мне заставить его слезть или, по крайней мере, прекратить стучать?

Задача плохо сформулирована. Я не могу заставить его делать что-то. Он снаружи, я внутри, и с такой разницей в давлении мы никогда не заключим друг друга в объятия. В таком случае, как мне убедить его слезть или хотя бы перестать шуметь? Пока я не начну с ним общаться, я не смогу его ни в чем убедить. Это очевидно.

Я включил свет, как внутри, так и снаружи. К счастью, это привлекло внимание моего гостя; стук на мгновение прекратился. Затем он возобновился, но стал не таким равномерным, и я мельком заметил, как он перебирается в положение, более удобное для того, чтобы заглянуть в иллюминатор. Я отстранился от иллюминатора, чтобы он мог хорошо меня видеть, и некоторое время мы смотрели друг на друга. Стук снова прекратился.

Это был тот человек, который нашел капсулу. Я не специалист по чтению мыслей, но по выражению его лица я понял, что до него только сейчас дошло, что в капсуле кто-то есть, и это открытие его и удивило, и встревожило. Он снова застучал по капсуле, но в более регулярной манере. Через несколько секунд я заметил, что он стучит каким-то кодом, которого, впрочем, я не понимал.

Жестами я попытался дать ему понять, что его стук бьет мне по ушам, но он только пожал плечами. Если его и волновала проблема моего комфорта, то в его списке приоритетов она находилась далеко не на первом месте. Он закончил свое кодированное послание и снова стал стучать с регулярными интервалами. Он не казался рассерженным — не хмурился, не грозил мне кулаками и не предпринимал иных агрессивных действий; но также он и не относился ко мне как ко вновь обретенному другу. Я ясно, без всяких искажений, видел сквозь шлем его лицо, но не замечал на нем никаких признаков реальной заинтересованности. Некоторое время я пытался заставить его отвечать на мою жестикуляцию, но он не обращал на нее внимания. Я хотел было написать ему записку, которую он мог бы прочитать сквозь стекло иллюминатора, но не знал, какими языками он владеет. Мне удалось найти несколько клочков бумаги в карманах, однако оказалось, что писать нечем, поэтому моя идея провалилась. В конце концов я плюнул и выключил весь свет. Незачем было помогать ему наводить на себя субмарину.

Никаких практических планов мне было больше не изобрести, поэтому я задался вопросом о том, каким образом этот человек все еще жив. Только за то время, пока свет был включен, мы поднялись на несколько сотен футов, но из его костюма не вышло ни единого пузырька. Я уже начал сомневаться в том, действительно ли у него снаряжение равного с окружающей средой давления. Трудно было предположить, что нечто настолько тонкое и в особенности гибкое может быть глубоководным скафандром, выдерживающим огромное давление. С другой стороны, свойства ткани тента свидетельствовали о том, что кто-то значительно продвинулся в научных исследованиях в сфере молекулярной архитектуры. Я не специалист и не берусь утверждать, что такое снаряжение невозможно создать, но желал бы иметь хотя бы отдаленное представление о том, как оно делается.

Сейчас, конечно, мне немного неловко из-за этого. Но ведь человек в течение почти целых пяти минут находился прямо передо мной в полный рост, на расстоянии всего в несколько футов, и был прекрасно освещен, а я упустил самое главное, причем не в том, что я видел, а в том, чего я не видел. По крайней мере, в этой своей ошибке я не одинок.

Стук продолжался. Он был не таким громким, чтобы вызывать болезненные ощущения, но раздражал. Что-то вроде китайской пытки водой. Тому типу снаружи это было, наверно, без разницы, но я находил некоторое утешение в мысли, что ему для создания этого шума все-таки приходится трудиться. Кроме того, меня радовало еще и то, что он стучал уже довольно долго, а помощь так до сих пор, не пришла.

Две тысячи футов — это менее половины расстояния до поверхности, но для моего пассажира такая перемена давления должна была быть невообразимой. Я же находил мало утешения в том, что оставил позади такую толщу воды; даже вдвое больше и то было бы недостаточно. Наверху меня не ждала ни полицейская эскадра, ни даже одинокое судно. Капсула была снабжена только автоматическими передатчиками, посылающими сигнал о помощи, но они даже не начнут функционировать, пока я не окажусь на поверхности — что было довольно сомнительно. Может быть, в нескольких милях и находилось судно Совета — поскольку в план не входило, что я буду добираться до острова Пасхи вплавь на двух половинках своей капсулы после возвращения на поверхность, — но это судно не могло оказать мне непосредственную помощь. Может быть, шторм еще не кончился, и они не разглядят меня даже на расстоянии в пятьсот ярдов. Но если и разглядят, вряд ли смогут помочь, если только у них нет на борту специального спасательного оборудования, что казалось мне достаточно сомнительным. Даже небольшой шторм в океане — и то серьезная помеха, и никто не станет рисковать, вылавливая из волн скачущую на них глубоководную капсулу.

Хотя в этом был и свой плюс. Если я все же доберусь до поверхности, то подводной лодке будет не так-то просто меня захватить. Мой передатчик будет уже работать, и если — просто если — судно Совета окажется поблизости, то мои преследователи цредпочтут держаться в отдалении. С другой стороны, также вероятно и то, что, независимо от наличия свидетелей, они постараются взять меня любой ценой из-за того, чего я успел насмотреться у них внизу. Но все же ради собственного спокойствия я предпочел придерживаться первой версии. Поскольку я цивилизованный человек, то только намного позже мне пришла в голову мысль, что если им не удастся меня захватить, они могут просто пробить в капсуле дыру и позволить мне утонуть.

Может быть, я и выкручусь. Шли минуты. Каждая из них, казалось, тянулась целый год, но они все же шли. И каждая сотни на две футов приближала меня к штормовым волнам, если они все еще были штормовыми. Я не побеспокоился о том, чтобы ознакомиться с прогнозом погоды перед погружением, а внизу я пробыл немало часов. Я не обладаю иммунитетом к морской болезни, но сейчас я надеялся на то, что волнение на море будет немалым. Пускай даже меня изрядно укачает, это, возможно, заставит моего приятеля снаружи отцепиться от того, к чему он так плотно прильнул. Следовало сохранять надежду на такой исход дела.

И все же сначала мне нужно было добраться до этих волн, а до них оставалось еще полмили. Стук продолжался. Если бы я находился сейчас где-нибудь в другом месте Земли, к этому времени я бы предпочел китайские пытки каплями. Я старался отключиться от опостылевшего звука и сосредоточить внимание на других вещах — на датчике давления, например: не колеблется ли слегка его стрелка, реагируя на волнение далеко наверху… или на вопросе еды. Если наверху волнение, от еды мне лучше воздержаться.

Я лихорадочно метался от одного иллюминатора к другому, тщетно пытаясь заметить приближающуюся подводную лодку; однако первым ее заметил именно мой пассажир.

Глава 6

Я понял, что произошло, когда равномерный стук внезапно вновь сменился сложным кодовым посланием, но прошло еще полминуты, пока я заметил приближающийся свет. У меня был не слишком широкий угол обзора из одного иллюминатора.

Поначалу я видел только свет — одиночная искорка на космически-черном фоне, — но относительно того, что она собой представляет, не могло быть никаких сомнений. Она двигалась немного ниже и в сторону от нас. По мере того как она становилась все ярче, ее курс менялся. Очевидно, она приближалась по спирали, сохраняя постоянный угол между направлением на звук и курсом, чтобы рулевой мог иметь представление о расстоянии до источника звука.

Даже когда она приблизилась, я едва смог ее различить, потому что ее главный прожектор был направлен прямо на капсулу, а рассеянного света было слишком мало, чтобы видеть что-либо рядом с этим ярким сиянием. Такое освещение, очевидно, не понравилось и моему пассажиру, потому что он простучал очередное кодовое послание, и субмарина, остановившись в тридцати ярдах, выключила большой прожектор. Вместо него вспыхнуло с дюжину малых фонарей, которые осветили все вокруг, но ни один не был направлен в нашу сторону, так что я смог рассмотреть новоприбывшего гостя достаточно хорошо.

Эта подводная лодка отличалась от всех субмарин, которые я видел раньше, однако имела со многими из них общие черты, так что я мог кое в чем разобраться. Небольшая субмарина, на одного-двух человек, не скоростная, но вооруженная большим количеством внешних манипуляторов — тут были и суставчатые захваты, крюки, кошки, зонды, и что-то похожее на струйное землеройное устройство. Одна из моих надежд умерла быстро — существовала вероятность, что у маленькой субмарины не хватит отрицательной плавучести для того, чтобы утащить мою капсулу обратно на дно, но у этой субмарины были здоровенные поплавковые камеры; следовательно, она снабжена и соответствующим балластом. Ко всему прочему добавилась еще одна проблема. Если она меня зацепит, то, вне всяких сомнений, сможет утащить меня на дно, и мне трудно было себе представить, как я смогу увернуться от этого захвата. Единственное, чем я мог обороняться, так это мои «ноги».

Я не знал, насколько они окажутся эффективными, но держал пальцы на панели управления, полный решимости не упустить ни единого шанса. Даже сейчас, когда наступило время боевых действий, я уже не так нервничал, как в ту минуту, когда субмарина только появилась в поле моего зрения.

Первый выпад оператора субмарины состоял в том, что он решил подняться над моей капсулой и опуститься на нее сверху. Очевидно, у него была немалая склонность к показухе, потому что трудно вообразить себе менее действенный способ потопить круглый объект. Пусть повозится, решил я, но мой пассажир, казалось, не огорчился. Должен признать, однако, что оператор субмарины знал свое дело. Пловец взмахом руки указал ему его место, расположив капсулу под центром плавучести субмарины, и мы пришли в соприкосновение. Мой датчик давления уверенно показал, что всплытие сменилось движением вниз.

Я подождал несколько секунд в надежде, что мой наездник перейдет в субмарину, но он не собирался этого делать, и мне пришлось продемонстрировать ему свой прием. Это было достаточно просто — проще, чем катиться по морскому дну, поскольку поверхность лодки была гораздо ровнее. Ничего особенного мне и не нужно было делать — небольшое отклонение от ее центра тяжести придало моей капсуле момент, отреагировать на который оператор не смог бы из-за недостаточной скорости человеческой реакции, а его оборудование — по причине нехватки быстродействия. Поскольку его вес был достаточным для того, чтобы преодолеть мою подъемную силу, то он съехал с меня, и я снова стал подниматься.

К сожалению, вскоре я снова убедился, что мой наездник все еще был со мной. Его стук раздался через несколько секунд после того, как я вывернулся. Его приятелю, очевидно, потребовалось некоторое время, чтобы выровнять свою машину; кувыркнуться с лишней парой тонн отрицательной плавучести — это проблема для любой подводной лодки, но он оклемался достаточно быстро. У него уже не было настроения устраивать показательные выступления — он сделал выпад раскрытым захватом.

Я включил внешние огни — отчасти для того, чтобы осложнить ему действия, и отчасти для того, чтобы самому лучше видеть. Дело становилось непростым для нас обоих — ему необходимо было найти что-то, за что могла бы ухватиться механическая рука, а мне нужно было перемещать вес собственного тела и развернуть капсулу таким образом, чтобы «нега» оказалась в нужном положении для совершения того, что я задумал.

В первый раз я застал его врасплох — он и представить себе не мог, какими возможностями обладают эти «ноги». Может быть, он даже не знал, сколько «ног» я могу задействовать, хотя они были достаточно хорошо различимы снаружи. Он очень точно рассчитал скорость всплытия, хотя я мог немного мешать ему, поворачивая неправильный по форме корпус своей капсулы разными сторонами к лодке. Вертикальная скорость друг относительно друга у нас практически равнялась нулю. Он медленно приближался, вытягивая механическую руку в направлении одного из выступов на моем корпусе, — я точно не знал, что было у него на уме. Я чуть качнул суденышко, чтобы расположить свою «конечность» в одну линию с захватом, и, когда он оказался футах в двух от меня, с максимальной силой выстрелил «ногой».

Пружина была сильной. Не забывайте, что «ноги» предназначены для того, чтобы поддерживать аппарат на склоне в любом положении, причем даже с полным комплектом балласта на борту. Конструкторы могли бы сообщить вам, какой по силе толчок выполняла «нога». Я не могу этого сказать, но зато я это почувствовал. Субмарина и капсула отлетели друг от друга, как перышки. Линия толчка прошла не точно через центр моей малютки, так что капсула здорово раскрутилась. Подводная лодка не крутилась. Очевидно, для нее удар оказался более центрированным, или же на этот раз оператор быстрее справился с приборами управления.

Оператор субмарины оказался упрямым типом. Когда капсула перестала вращаться, он приблизился и снова попытался провести тот же прием — примерно с тем же результатом. Мой пассажир, все еще висевший на мне, на этот раз разгадал мой незатейливый прием. Он слегка отстранился от корпуса, чтобы освободить руки, и секунд десять размахивал ими каким-то сложным манером, который мне ничего не говорил; затем он вернулся и вновь вцепился в капсулу мертвой хваткой.

Субмарина снова приблизилась, как и в предыдущие два раза, и я попытался приготовиться к очередному удару «ногой». У моего противника, однако, были иные планы. От центра капсулы он находился дальше меня и потому мог придать ей гораздо более сильный вращательный момент. Также он видел расположение «ног» на корпусе, и когда я перемещался внутри, чтобы подвести одну из них для удара по захвату, он мне успешно противодействовал. Этот человек был слишком умен, чтобы непосредственно бороться со мной, хотя это ему, вероятно, удалось бы. Напротив, он позволял действовать мне, а потом прилагал небольшое добавочное усилие, так что я или перебирал, или уходил в сторону от нужной позиции. Я три раза пытался выровняться в линию с приближающимся захватом и выстрелил немного мимо цели, когда субмарина еще только собиралась войти в контакт с капсулой. «Нога» скользнула по захвату, придав капсуле небольшое вращение, но не попала ни во что твердое, чтобы оттолкнуться от субмарины. Хуже того, у оператора субмарины появилась возможность захватить саму «ногу»; он счел, что она представляет собой наилучшую мишень из всего, к чему он примерялся раньше. Крепко сжав захват, он снова стал снижать плавучесть.

Это оказалось ошибкой с его стороны, хотя и мне помогло не настолько серьезно, насколько могло бы. «Нога» не была достаточно прочной, чтобы противодействовать подъемной силе капсулы. Она оторвалась, и субмарина вновь исчезла из виду во тьме подо мной. Я поспешно выключил огни в надежде на то, что мой пассажир потерял опору и свалился при толчке. Даже если это случилось, все равно он не мог оказаться достаточно далеко для того, чтобы потерять меня. Через несколько секунд стук возобновился, а еще через некоторое время огни субмарины приблизились настолько, что мое затемнение стало бессмысленным. Я снова включил внешний свет, чтобы лучше видеть противника перед новым раундом нашего спарринга.

Теперь у него возникла идея подкрасться ко мне со стороны обломанной «ноги», так что мне приходилось поворачиваться проворнее, чтобы ввести в действие другую «ногу». Мой плавучий паразит со всей изобретательностью сотрудничал с нападающим, и в какой-то момент я испугался, что они меня зацапают. Оператор субмарины отличался достаточной догадливостью, чтобы не пытаться снова хватать меня за «ногу», и ему удалось успешно увернуться от нескольких моих выпадов. Он приблизился, чтобы уцепиться за какую-то деталь на моем внешнем покрытии, но поспешил и промахнулся. Ему пришлось отойти для повторной попытки… и в это время я реализовал еще одну тактическую разработку.

Я знал, где находится пловец. Хоть я видел его и не целиком, этого было вполне достаточно не только для того, чтобы определить его местоположение на корпусе, но и для того, чтобы предугадать, куда он станет толкать в следующий раз. Я стал поворачивать капсулу в направлении, противоположном его усилиям, но так, чтобы он не сразу это заметил. Мой прием сработал, и хотя мне не удалось достичь быстрого вращения — с таким малым рычагом мне было не добиться большего, — учитывая вес капсулы, этого было вполне достаточно. В школьном курсе физики — казалось, с тех пор прошли сотни лет, — моим коньком была механика. Я не мог рассмотреть задачу количественно, потому что не знал ни своей угловой скорости, ни момента инерции капсулы, зато одним нажатием на кнопку решил ее качественно. Когда захват приблизился снова, я переместился внутри капсулы, чтобы начать маневр. Парень хотел провернуть свою обычную штуку, толкая меня в сторону, так что «нога» прошла в точности через нужную мне точку. Или он забыл, чему его учили насчет гироскопов, или стал уставать. Я прицельно ударил по центру захвата, и мы снова разлетелись. Если бы я сидел за штурвалом подводной лодки, это дело мне давно бы уже опостылело.

Нападавший был намного терпеливее меня. Очень скоро мы сцепились снова.

На каждой из стадией нашей дуэли я выигрывал сотни три-четыре футов. У меня было неприятное ощущение, что все мои приемы могут кончиться еще до того, как из этих приращений составится расстояние до поверхности. Если у него хватит терпения повторять одни и те же маневры, то, несомненно, он скоро меня выдоит.

Однако он не стал так поступать. Похоже, он решил, что захват, в конце концов, не самое подходящее орудие. Вернувшись в очередной раз, он уравнял скорость не на одном уровне со мной, а немного выше. Замигал небольшой огонек, очевидно, передавая кодовое сообщение, и мой кессонноустойчивый друг, отпустив капсулу, поплыл к субмарине. Почти тут же он вернулся, таща за собой линь.

Мои противники, очевидно, решили, что человеческие руки искуснее механических. Поначалу я не беспокоился. С наружной стороны капсулы не было ничего, кроме «ног», к чему можно было бы привязать веревку, но уже было наглядно доказано, что они недостаточно крепки. За несколько часов до происходящего, на дне — нет, вы только подумайте, это случилось меньше часа назад — мой приятель нуждался в грузовой сети, чтобы обернуть ею капсулу. Если у него здесь нет такой сети, все будет прекрасно. К несчастью, она у него была. Больше и тяжелее той, что на дне, — вероятно, поэтому он и не захватил ее с собой. Подплыв к капсуле сверху, он стал вытягивать линь и выволок сеть сквозь один из люков субмарины. Он подтянул ее к себе и стал расправлять таким образом, чтобы моя капсула, всплывая, попала в нее.

В первый раз он промахнулся без всяких усилий с "моей стороны — просто не успел развернуть ее вовремя. Я воткнулся в сеть, когда она была развернута лишь частично. Ее вес был смещен на одну сторону, поэтому я автоматически выкатился из-под нее и продолжал подъем. Мне и пальцем не пришлось пошевелить.

Подводная лодка тоже, разумеется, поднималась, поэтому сеть, сложившись, потащилась за ней снизу, размотав линь на всю длину. Оператору пришлось подтягивать ее с помощью механизмов, и пловец держался за детали на моем корпусе, пока они не начали кампанию сначала.

Таким образом было выиграно еще несколько сотен футов.

В следующий раз они предусмотрительно растянули сеть намного выше надо мной. В раскрытом виде она даже менее маневренна, чем капсула, и, используя неоднородность формы своей оболочки, я целенаправленными покачиваниями изменил направление всплытия, оказался у края сети и вывернулся, как и в предыдущем случае. Что им нужно, так это еще пара пловцов, решил я.

Однако, как оказалось, одного было вполне достаточно. Они снова подтянули сеть кверху, выровняли субмарину на некотором расстоянии надо мной, настроили ее плавучесть так, чтобы она поднималась лишь чуть медленнее капсулы, а затем оператор выбрался из лодки и присоединился к пловцу. Каждый из них взялся за угол сети, и с субмариной в качестве третьего угла они образовали широкий треугольник, центр которого им удавалось удерживать надо мной. Я попытался отклониться в сторону субмарины, в которой, похоже, не было никого, кто смог бы реагировать на мои маневры. Но это не сработало. Пловцы слегка сдвинулись в том же направлении, позволив сети провиснуть в мою сторону.

В следующий миг сеть сомкнулась вокруг меня, и я не имел представления, куда нужно двигаться, даже если бы и был в состоянии это сделать. Пловцы покинули свои позиции и начали дружно связывать сеть внизу.

Если им удастся закончить это дело, мне конец. Я внимательно наблюдал за ними, стараясь разглядеть край сети или какой угодно признак того, что с одной стороны она тяжелее, чем с другой. У Меня возникла мысль, как можно прервать их работу, и выиграть время, чтобы присмотреться повнимательнее, и, боюсь я с лихвой использовал свой шанс.

Один из пловцов, подтягивая свой угол сети, оказался вблизи от капсулы и слегка ниже нее. Может быть, это был оператор субмарины — освещение было хорошим, но у меня не было времени присматриваться, — а он не был настолько хорошо знаком с расположением «ног», как его напарник. Во всяком случае, бедняга оказался на линии выброса «ноги», и я его угостил.

Мое намерение, если оно у меня вообще было — а я, по сути дела, сделал это не раздумывая, автоматически, — состояло в том, чтобы убрать его с дороги и попытаться выпутаться из сети. Я не собирался наносить ему серьезные увечья. Однако диск на конце «ноги» попал ему в правый бок и наверняка сломал несколько ребер. Он отлетел в сторону, выпустив из правой руки линь, за который тянул, а из левой выронил какой-то инструмент неизвестного мне назначения. Пловец начал тонуть, исчезая из виду.

Второй оказался рядом с ним, когда тот еще не успел выйти из круга света. Раненый, очевидно, был без сознания; тело его совершенно обмякло, когда товарищ потащил его к субмарине. Я не смотрел особенно внимательно, отчасти потому, что уже жалел о содеянном.

Распутаться оказалось непросто. Ребята уже успели завязать несколько узлов, и, похоже, я в них застрял. Мне удалось сделать полуповорот, переместив бывшее дно капсулы наверх, но мой маневр не принес никакой пользы. Ячейки сети при этом еще плотнее обхватили капсулу.

К этому моменту я уже был немного выше субмарины — как я уже говорил, они подогнали свою скорость всплытия так, чтобы она была только немного меньше моей, — и постепенно натянувшийся линь, связывавший меня с субмариной, заставил мою капсулу оказаться прямо над ней. Как я заметил, субмарина при этом накренилась, потому что линь крепился далеко от центра ее тяжести. Я смотрел беспомощно, но с надеждой, окажется ли веревка настолько прочной, чтобы потянуть меня вниз, когда они станут снижать плавучесть.

Я этого так и не узнал. Оставшийся невредимым пловец подтянул своего товарища к маленькому судну, открыл главный люк и с некоторым усилием втащил его внутрь. До сих пор мы все еще всплывали. Теперь субмарина набирала вес, и мой датчик давления снова начал отсчет в другую сторону. Однако субмарина, выровнявшаяся после того, как пловцы оказались в ней, теперь резко накренилась на корму. Вероятно, загрузить цистерны оказалось недостаточно для того, чтобы компенсировать направленную не по центру силу тяги линя. Доставить меня назад было, очевидно, важнее, чем возиться с выравниванием субмарины. Я ждал, скрестив пальцы, надеясь, что линь лопнет.

Линь не лопнул — лопнуло чье-то терпение. Может быть, пловец, которого я ударил «ногой», получил серьезную травму, хотя я надеялся, что это не так; но в чем бы там ни было дело, тот, кто вел субмарину, решил, что скорость сейчас важнее всего.

Внезапно он бросил линь, сеть и все остальное и через несколько секунд исчез. Наконец я оказался в одиночестве и продолжил свой путь наверх. Я словно почувствовал благословение свыше.

В то же время я испытывал большой упадок сил. Эта мышиная возня, если так можно выразиться, длилась не более десяти-пятнадцати минут, и, разумеется, физических сил при этом я затратил немного, но все равно чувствовал себя так, словно провел десять раундов по боксу с человеком на две весовых категории тяжелее меня.

Теперь я был в безопасности. Нет такой молитвы, при помощи которой они смогли бы найти меня без сонара, и поблизости, насколько я мог судить, нет никакого иного прибора, чьи волны могли бы отражаться от моего корпуса; к тому же, я не освещен — при этой мысли я поспешно отключил освещение. Мне оставалось подняться менее чем на две тысячи футов — это чуть больше десяти минут, если только тащившиеся за мной сеть и линь не слишком замедлят мое вознесение. Некоторое время я наблюдал за приборами и решил, что сеть и линь не мешают; затем заснул — впервые с тех пор, как покинул поверхность океана.

Глава 7

Меня разбудила сильная бортовая качка; шторм еще не прошел. Точнее, меня разбудила панель управления, углом заехавшая мне по голове.

Удар был недостаточно силен, чтобы расколоть один из этих двух предметов, но все же он был неприятным. Точно такой же была и вся ситуация. Подниматься и падать на пятнадцатифутовых волнах несладко и на устойчивом судне, но гораздо хуже проделывать это в почти сферическом контейнере без определенных понятий верха и низа. Я когда-то находился в свободном падении в космосе, что совсем не шутка, но я в любой момент готов снова подписаться на это вместо того, чтобы быть волейбольным мячом посреди пусть даже умеренного тихоокеанского шторма. При конструировании спасательных глубоководных кап-л специалисты не позаботились об одной вещи. Их идея состояла в том, чтобы благополучно всплыть, но не в том, чтобы комфортно чувствовать себя на поверхности воды. Единственное, что я мог сделать сейчас, это включить передатчик, посылающий сигнал бедствия, и стараться удержать свой желудок на месте.

Я не мог быть даже уверен, что кто-то его принимает — сигнал радиопередатчика, я имею в виду. Хотя вероятность того, что его все-таки принимают, была достаточно высока, поскольку моего возвращения, несомненно, ожидали. Но к тому моменту уже несколько вполне вероятных вариантов благополучного развития ситуации оказались несостоятельными.

Мне даже не удавалось уснуть. К счастью, у меня хватило ума не есть, когда некоторое время назад эта мысль пришла мне в голову, и я не мог осуществить то, чего требовал от меня желудок. Я был не в состоянии ничего делать. Положение было физически отвратительно настолько же, насколько первоначальный спуск под воду был отвратителен психологически.

Я жалел, что не узнал, сколько же времени продлится шторм.

Тогда я мог бы хоть как-то успокаивать себя, время от времени посматривая на часы. Однако я быстро понял, что на часы лучше не смотреть, потому что время, прошедшее после предыдущего «взгляда мельком», всегда окажется меньше ожидаемого. Как обнаружилось, мне следовало следить за некоторыми внешними датчиками, хотя их сигналы также не принесли мне никакой радости — и я также был не в силах что-либо изменить.

Никогда я не поверил бы в то, что избавление от этого бултыхания на волнах принесет мне не облегчение, а нечто худшее. Если бы кто-то мне сказал, что мне станет еще хуже, я придушил бы его из страха, что он меня убедит. К сожалению, он был бы совершенно прав. Конец наступил довольно-таки внезапно.

Первым шагом к полной остановке стало прекращение покачиваний. Капсула все также поднималась и опускалась, но, похоже, у нее возникли определенные верх и низ. Колебания в вертикальной плоскости также начали уменьшаться и, наконец, прекратились совсем. К этому времени датчик давления теоретически не мог сказать мне ничего нового, однако я все же на него посмотрел.

И оказался прав. Капсула снова погружалась.

Одного я мог не бояться — того, что я тону. Единственное пустое пространство, придававшее капсуле плавучесть, соответствовало пространству, в котором находился я. Если бы в капсуле возникла какая-нибудь течь, мне об этом сразу стало бы известно. Нет, меня утаскивали вниз, и, хотя в морях и водятся гигантские кальмары, я ни на секунду не усомнился в том, что они здесь не замешаны. Датчик сонарного облучения был темен и пуст, но я не мог знать, был ли он таким, допустим, около часа назад.

Могло быть только одно разумное объяснение. Я посмотрел вниз, не зная, чего и ждать, и ничего особенного не увидел; субмарина не побеспокоилась зажечь огни. Я включил собственное освещение, но увидел лишь натянутый линь, ведущий от сети, в которую я теперь был тщательно завернут, к темной форме внизу, на границе видимости.

Следует отметить, что линь оказался необычайно прочным для своей задачи; сейчас мы опускались гораздо быстрее, чем первоначально погружался я со своим балластом. Если владельцы этого каната были склонны доверять ему при таком натяжении, я не видел причин сомневаться в их суждении. Можно было и не надеяться, что он порвется. Подсчитав, что при такой скорости мы будем на дне минут через пятнадцать, я отбросил размышления на эту тему.

По крайней мере, теперь я мог подкрепиться. Я начал поглощать таблетку глюкозы со всем спокойствием, которое только смог себе внушить. Делать было нечего; они меня затравили.

Мы были еще в нескольких сотнях футов от дна, когда появилась вся компания. Приплыли еще две ярко освещенные подводные лодки. Это были рабочие машины, схожие с той, с которой я сражался несколько часов назад. Если они и поддерживали связь с буксировавшей мою капсулу субмариной, то никакие мои приборы не могли это определить. Скорее всего, поддерживали, потому что их маневры были полностью координированы. Сначала одна, потом другая из новоприбывших подводных лодок подошла ко мне, и при помощи захватов каждая навесила на мою сеть несколько пластин с крюками. Эти грузы сняли практически все избыточное натяжение с буксирного троса, не оставив никакой надежды, что в последний момент он все-таки порвется.

Затем из каждой лодки выбралось по пловцу, которые заняли свои посты рядом со мной, уцепившись за сеть, чтобы сберечь силы. На некоторое время я включил свет, но не мог узнать их лиц. Я подумал о том парне, которого сшиб «ногой», и о том, что его приятели думают обо мне, если я действительно серьезно его травмировал. Человеческое мышление иногда избирает множество обходных путей; за все время, что меня буксировали, я ни разу не подумал о том, как они могут отреагировать на мое появление на их секретном — по всей вероятности — объекте. Однако если бы я и подумал об этом, то, наверное, сказал бы себе, что если бы они действительно хотели меня прикончить, любая из субмарин могла бы расколоть капсулу, как грецкий орех.

Наконец, в свете моих огней появилось дно.

На этот раз оно не светилось. Сначала я подумал, что они потушили свою иллюминацию, но потом решил, что шторм отнес меня на некоторое расстояние и я мог оказаться далеко от тента. Здешнее дно было обычным морским дном, включая крабьи норы; я мог его рассмотреть, потому что, опустившись, субмарина смотала большую часть буксирного линя, оставив футов двадцать. Поэтому я смог рассмотреть и саму лодку, которая, как оказалось, была не той, с которой я недавно сражался. Прежде всего эта была примерно вдвое больше.

Однако по конструкции она ненамного отличалась от предыдущей. На ее бортах также было закреплено много оборудования — даже больше, чем у первой лодки. Предназначалось это оборудование для работы, но не для путешествий. Даже без моей капсулы на хвосте она не смогла бы быстро перемещаться в придонном слое, судя по тому, как, я видел, она перемещалась. Я не сомневался, что мы движемся к входу — тому же самому, что я видел раньше, или — какому-либо другому, — и все время смотрел вперед, ожидая увидеть свет.

Как оказалось, мы направлялись к другому входу. Добирались мы туда часа два, что имеет, конечно, чисто академическое значение, поскольку я не знал, откуда мы начали движение. Эта шахта была меньше предыдущей, а освещенной крыши тента нигде поблизости не было видно.

Эта шахта была всего футов двадцать пять в диаметре — слишком мала для субмарины, которая тянула меня, и в самый раз для двух других. Шахта была вертикальной, идеально цилиндрической и шла вниз из неглубокой впадины, как и в предыдущем случае. Она была очень хорошо освещена, что позволило мне разглядеть множество деталей.

Множество лестниц вело от края шахты вниз. Сначала мне казалось, что там они исчезают из виду, но когда мы приблизились, я увидел концы лестниц, располагавшихся на противоположной стороне шахты. Шахта, очевидно, представляла собой дыру в крыше помещения глубиной футов в сорок. В шахте и рядом с ней находилось еще несколько пловцов, которые, похоже, дожидались нас. При нашем приближении они гурьбой направились к нам и собрались вокруг капсулы, в то время как тащившая меня субмарина опустилась на дно рядом с входом.

Моя капсула всплывала вперед и вверх, пока буксирный линь не натянулся вертикально. Один из пловцов дал сигнал, и сопровождающая субмарина навесила мне на сеть еще одну балластную пластину. Буксирный линь провис, и я начал опускаться.

Пловец опять подал знак, и большая субмарина сбросила буксирный линь. Несколько человек подняли его, другие взялись за сеть, и они потянули меня к шахте. Похоже, это был последний переход. Если они не будут настолько тупы, чтобы оставлять меня прямо под отверстием в крыше — а такого развития сюжета невозможно было бы ожидать даже от фантастической литературы двадцатого века, — то как только я окажусь внутри, у меня исчезнет даже минимальная возможность вернуться назад без их помощи и согласия.

Я чуть с ума не сошел. Не спрашивайте меня, почему я могу внезапно перепугаться до смерти, а через секунду быть снова спокойным и рассудительным. Просто я такой, какой есть, а если вам это не нравится, утешайтесь тем, что вам не приходится жить с таким складом психики.

Не помню, о чем я думал и что делал в течение этих нескольких минут, но если бы и помнил, скорее всего, не захотел бы никому об этом рассказывать. Суть была в том, что я обладал возможностями золотой рыбки в аквариуме, а это иногда раздражает человека, который, в конце концов, когда-то обладал возможностью некоторого контроля над окружающей действительностью.

Я немного успокоился, когда мы достигли края шахты. Там произошел инцидент, о котором я могу вам доложить. В створе шахты возникла некоторая пауза, и как субмарины, так и пловцы, как бы добавляя новое оскорбление к уже нанесенному, стали навешивать на мою сеть дополнительный балласт. Пловцы также сняли с крюков у начала лестниц что-то похожее на пояса для инструментов и застегнули их на талии, хотя я не мог понять, почему эти пояса стали нужны им внутри, а не снаружи. Поначалу я не видел никакого объяснения, а затем предположил, что инструменты могли им потребоваться для того, чтобы открыть мою капсулу. Но я решил об этом пока не думать.

Изнутри шахта еще больше походила на дыру в потолке. Помещение внизу оказалось больше, чем я предполагал, — около сотни футов по каждой стороне. Вход казался просто черным кругом над головой и по мере того, как я на него смотрел, смещался в сторону. Пловцы толкали меня по направлению к одной из стен.

На мгновение мне пришло в голову, что перекатываться по потолку было бы гораздо легче, чем путешествовать по морскому дну, но я отбросил эту мысль как не относящуюся к делу идею академического характера. Настроение у меня улучшилось, хотя все равно еще было неважным.

В конце концов, я до сих пор был жив и в какой-то степени выполнил свою работу. У одного из входов я сбросил транспондер, и вполне возможно, что он так и остался лежать необнаруженным. Мой сигнальный передатчик работал на поверхности в течение нескольких часов, и вероятность того, что меня услышали, была очень велика. В Совете поймут, что я сделал все от меня зависящее, и непременно решат проверить, что же со мной стало. Если они прочешут дно сонаром с высоким разрешением, то они вряд ли смогут пропустить гладкую поверхность тента, даже если транспондеры не сработают. Вообще, если учесть большую протяженность тента, кажется весьма странным, как это до сих пор его не заприметили при даже помощи обычного самопишущего глубинометра.

Следовало бы посерьезнее обдумать это, но мое настроение от таких мыслей снова бы ухудшилось. По сути дела, я мог быть уверен, что это сооружение найдут довольно скоро, даже если при этом не найдут меня.

В большом помещении не было никаких деталей, достойных упоминания. Я подумал было, что это переходной шлюз или вестибюль, ведущий к шлюзу, но у большого туннеля, выходившего в это помещение, не было никакой двери. На стенах располагались более мелкие панели, которые могли быть шлюзами, — некоторые из них были достаточно велики, чтобы пропустить человеческую фигуру.

Пловцы потащили меня ко входу в туннель и втянули внутрь. Он был футов двадцати в диаметре, что более чем достаточно для капсулы, и освещался почти так же ярко, как и помещение, которое мы только что покинули. Я почувствовал, что опять начинаю раздражаться по поводу того, как эти негодяи распоряжаются энергией.

Также я недоумевал, где они ухитряются добывать ее в таких количествах. По работе я, естественно, натыкался на подпольных торговцев энергией, но они никогда так ею не разбрасывались даже для того, чтобы пустить пыль в глаза.

Мы продвинулись по туннелю примерно ярдов на двадцать и оказались в другом большом помещении. От него отходило несколько гораздо более узких туннелей — или, я бы сказал, шахт, — открывавшихся в полу; с первого взгляда я насчитал их штук восемь. У них не было ни крышек, ни дверей. Очевидно, большая часть сооружения была затоплена водой при внешнем давлении. Может быть, это была какая-нибудь горнорудная разработка. Если здесь добывали уран или торий, такие траты энергии можно было бы объяснить; в этом случае также было бы непрактично освобождать от воды все ответвления шахты, предназначенной только для подводных лодок.

Едва я успел сделать это умозаключение, как пловцы уже расположили мою капсулу на полу. Она слегка качнулась, и я выдвинул три «ноги», чтобы она стояла ровно. К счастью, все три прошли сквозь ячейки сети, не застряв в них. Выровняв капсулу, я стал смотреть на людей, собравшихся вокруг меня, ожидая, что они будут делать дальше. Все карты были теперь у них на руках.

Теперь я уже привык ко всему, но до сих пор не люблю вспоминать о том, что они сделали дальше и как это на меня подействовало.

Они сняли шлемы. На глубине целой мили под поверхностью океана, при давлении, превращающем металл в фольгу, они сняли свои шлемы.

Глава 8

Из всего того, что я уже рассказал, вам должно быть ясно, что я не психолог, хотя и читал кое-что по этому предмету. Мне говорили, что человек может категорически отрицать свидетельства своих органов чувств, если они резко расходятся с тем, в чем, по его мнению, он может быть совершенно уверен. Я даже встречал людей, которые считают, что именно эта способность не позволяет большинству из нас сойти с ума. До тех пор я сомневался в истинности обоих утверждений. Теперь я уже не так уверен.

Я видел, как вполне обычная картина морского дна сменилась видом помещения, где мы находились сейчас. Я не заметил ничего такого, что могло бы даже отдаленно походить на дверь, шлюз или клапан, который открывался бы или закрывался по мере нашего продвижения, а я специально старался фиксировать такие события. Значит, насколько я в состоянии был понять и принять существующее положение вещей, мы сейчас находились в помещении, заполненном морской водой при давлении, соответствующем глубине примерно в одну милю.

Я видел, как те же самые люди, которые окружают меня сейчас, плавали снаружи, в море. Я непрерывно, или почти непрерывно, смотрел на них, пока они втягивали капсулу внутрь, и все это время они также находились в воде под высоким давлением. На мгновение я забыл, мог ли я видеть их лица в окружающей капсулу воде с той же ясностью, что и сейчас, а если бы и вспомнил, не увидел бы в этом связи с настоящим моментом.

Я глядел, как они снимают шлемы, все еще находясь в воде под убийственным давлением. Нет, я не мог поверить во все сразу. Мне казалось, что я упустил какое-то ключевое обстоятельство, но не мог поверить, что мог бы заметить его еще совсем недавно. Шторм носил меня по волнам, и я, несомненно, упустил возможность определить, при помощи какой техники они меня нашли. Но я не впадал в бессознательное состояние ни тогда, ни позже. Я не был настолько одурманен бессонницей, чтобы проворонить основные происшествия. Пришлось допустить, что мои наблюдения были, в разумной степени, полными. Но поскольку, несмотря на эту уверенность, я совершенно не находил связей с реальностью, значит, существовало нечто такое, о чем я совершенно не имел понятия. Пришло время поучиться чему-то новому.

Мое будущее меня не слишком беспокоило: если бы местные жители собирались от меня избавиться, они могли это сделать раньше и с меньшими усилиями — и, как я уже говорил, я не мог по их поведению заключить, что они пытаются покончить со мной. Если вы считаете, что это не соответствует состоянию духа, в котором я находился несколько минут назад, то сами консультируйтесь с психиатром.

Воздуха в капсуле хватило бы еще дня на два. Предположительно, до этого времени мои новые знакомые будут вынуждены что-нибудь предпринять, чтобы вытащить меня отсюда. (Обдумывая эту проблему, я понял, что не могу сразу сказать, как будет выглядеть ее решение.) С какой стороны ни посмотри, следующий шаг был за ними. Возможно, это не давало повода расслабиться, но я почувствовал облегчение.

Они, очевидно, чувствовали то же самое — я имею в виду, не в смысле облегчения, а в том, что пора что-то предпринять. Они собрались в кучку между капсулой и входом и явно о чем-то спорили. Я не мог слышать их голоса, а через минуту-две решил, что они вообще не разговаривают, поскольку они невероятно много жестикулировали. У них, должно быть, чуть ли не всеобъемлющий язык знаков, подумал я. Разумное предположение, если учесть, что они проводили большую часть времени под водой, и особенно если их работа также в основном протекала на океанском дне. Здравый смысл не позволял мне допустить, что они все еще находятся в воде, и я не понимал, почему они до сих пор пользуются языком жестов.

Через несколько минут они, похоже, пришли к соглашению, и двое из них уплыли — да, именно уплыли — вниз по одной из маленьких шахт. Мне пришло в голову, что даже если в данных обстоятельствах они не могли говорить, то слышать-то они могли!

Поэтому я попробовал постучать по стенке капсулы — негромко, ввиду моих недавних неприятностей, связанных с этим способом общения. Было ясно, что звук они услышали, хотя у них и были проблемы с поиском направления на его источник; им потребовалось несколько минут, чтобы определить, кто стучит. Тогда они подплыли поближе и собрались вокруг капсулы, заглядывая в иллюминаторы. Я снова включил внутреннее освещение. Никто из них, казалось, не удивился тому, что увидел, хотя между ними опять завязалась долгая и оживленная беседа при помощи жестов.

Я попытался кричать. Крик неприятно отдавался у меня в ушах, так как большая часть звука отражалась от стенок камеры, но что-то должно было пробиться наружу. Так оно, наверное, и было — некоторые из пловцов отрицательно помотали головами, по-видимому, давая мне знать, что они меня не понимают. Это было неудивительно, поскольку я еще не пользовался словами. Я попробовал рассказать им, кто я такой — не называя своего имени, разумеется, — на каждом из трех языков, на которых, как считалось, я говорил свободно. Постарался сделать то же самое еще на паре языков, на хорошее знание которых я не претендую, но в ответ они только дружно качали головами, а двое-трое уплыли, решив, очевидно, что мой случай безнадежен. Никто из них не предпринимал попыток общаться со мной при помощи знаков или звуков.

В конце концов у меня запершило в горле, и я замолчал. В течение последующих десяти минут ничего особенного не происходило. Некоторые из присутствующих уплывали восвояси, зато другие прибывали. Жестикуляция становилась все более интенсивной — без сомнения, новоприбывших снабжали имеющимися на мой счет сведениями.

Многие из них были облачены в костюмы, похожие на те, что я видел на людях снаружи, но некоторые носили цветные одеяния. У меня возникло впечатление, что эта разница состоит в делении на «рабочие костюмы» и «белые воротнички», но я не смог бы объяснить, на чем основана эта идея.

Затем появилось несколько новых действующих лиц, одетых более экономно, нежели другие. С момента, когда они выплыли из туннеля, начали развиваться события. Один из пловцов пробрался сквозь собравшуюся толпу, приблизился к капсуле и тихо постучал по ней. Меня обрадовало, что кто-то из них стремится привлечь мое внимание, а не наоборот, но настоящее потрясение я испытал, когда узнал вновь прибывшего.

Это был Берт Вельштраль, исчезнувший год назад.

Глава 9

Он тоже меня узнал — в этом не было никаких сомнений. Хорошенько рассмотрев меня через иллюминатор, он изобразил широчайшую улыбку, снова постучал костяшками пальцев по капсуле, отстранился и поднял одну бровь с выражением, обозначающим что-то вроде «и что нам теперь делать?». Я решил, что ситуация оправдывает использование моих полусорванных голосовых связок, и возопил:

— Берт! Ты слышишь меня?

Он кивнул и сделал жест ладонью вниз, означающий, как я понял, что мне нет необходимости так орать. Это было большим облегчением. Я приглушил звук и после серии экспериментов убедился в том, что он слышит меня, если я говорю чуть громче, чем во время обычного разговора между людьми в нормальной воздушной среде. Я начал было забрасывать его вопросами, но он поднял ладонь, чтобы меня остановить, и начал изъясняться жестами. Он сжал себе пальцами нос, одновременно зажимая ладонью рот; левое запястье он поднес к глазам, будто бы глядя на воображаемые часы.

Я понял его достаточно ясно. Он желал знать, на какое время мне хватит воздуха. Я сверился с панелью управления, сделал небольшой арифметический подсчет и заявил, что воздуха мне хватит примерно на пятьдесят часов.

Затем он сунул палец в рот и поднял брови; я ответил знаком, чтобы поберечь горло, подняв наполовину опустошенную коробку глюкозных пилюль. Он кивнул, и его лицо приняло задумчивое выражение. Затем он в течение двух-трех минут объяснялся жестами с окружавшими его людьми, и их кивки головами были единственными знаками, которые я понимал. Они, похоже, пришли к консенсусу; тогда Берт махнул мне рукой и исчез в туннеле, из которого недавно появился.

В течение следующего получаса ничего не происходило, если не считать того, что толпа немного увеличилась. Среди новоприбывших были и женщины, хотя я не мог узнать среди них девушку, которую встретил снаружи. Все же я видел ее недостаточно близко для того, чтобы узнать в лицо. Однако некоторые из них точно не могли быть ею; очевидно, плавание не является настолько хорошим средством сохранения фигуры, как утверждают энтузиасты.

Затем вернулся Берт. Он принес что-то похожее на обычный отрывной блокнот, но когда он поднял его к иллюминатору, я увидел, что страницы там были не из бумаги. Он стал писать на верхнем листе при помощи стила, оставлявшего после себя следы. Затем он приподнял верхний лист, и линии исчезли. Игрушки такого типа я встречал еще много лет назад; очевидно, Берт усовершенствовал эту идею. Такой способ казался вполне пригодным, чтобы писать под водой, и я удивился, почему другие до него не додумались.

Ему приходилось писать крупными печатными буквами, чтобы мне было легче читать, так что даже с блокнотом наше общение продвигалось довольно скромными темпами. Я начал с вопроса, что все это означает, чем также не способствовал ускорению общения. Этот вопрос Берт сразу отверг.

«Некогда сейчас рассказывать тебе всю историю, — писал он. — До того как у тебя кончится воздух, тебе нужно принять решение — даже, по сути дела, часов за двадцать до критического срока. Это связано с тем, собираешься ли ты возвращаться назад».

Я был удивлен и не стал скрывать этого.

— Ты имеешь в виду, что мне позволят вернуться? Зачем тогда нужна была вся эта возня, чтобы притащить меня сюда? Я и так уже был на поверхности.

«Потому что твое решение и его детали повлияют на множество людей, и ты должен понимать, как обстоят дела на самом деле. Они не знали, что ты представитель Совета, пока я им этого не сказал, но и без того ясно, что, когда ты вернешься, твоя история дойдет до Совета. Важно именно то, что Совет узнает об этом месте».

— Если меня отпустят только в том случае, если я пообещаю, что ничего не скажу, то, как ты понимаешь, я не смогу этого сделать.

«Конечно, нет. Я бы тоже не смог. Но от тебя они ждут не этого. Они понимают, что ты не сможешь вернуться и ничего не рассказать; тогда не будет никакого рационального объяснения, где ты был и что делал все это время. Ты можешь рассказывать обо всем, что с тобой происходило, и обо всем, что ты видел. Они хотят, чтобы ты включил в свой рассказ еще некоторые вещи. Мы должны быть уверены в том, что ты твердо их себе уяснишь».

Я подскочил, когда он использовал это местоимение.

— Ты переключился, сказав «мы» вместо «они». Означает ли это, что ты сам предпочел остаться здесь, внизу?

«Да, означает», — ответил он кивком, а не пером. «На некоторое время, по крайней мере», — добавил он стилом.

— Значит, тебе удалось переварить мораль горстки людей, которые тратят впустую тысячи киловатт энергии только на то, чтобы освещать морское дно? Ты забыл свое воспитание, и почему…

Он резко потряс головой, перебив меня, и снова начал писать.

«Это совсем не так. Я понимаю, то, что ты видел, выглядит ужасно, но ведь и Совет позволяет пропадать впустую солнечному свету, падающему на Сахару. Может быть, перед тем как ты примешь решение, будет время объяснить тебе это подробнее, но если ты не видишь здесь физической аналогии, то какой же ты сотрудник Совета».

Некоторое время я размышлял над этим. Сравнение с Сахарой было вполне понятным. В Совете постоянно высказывались мнения, что огромное количество солнечной энергии там пропадает зря. Основная трудность для Совета, как всегда, заключалась в том, чтобы решить, стоит ли вкладывать энергию в какой-либо проект в надежде получить еще больше энергии. Уже десятилетиями считалось, что единственная надежда человечества заключается в изобретении метода синтеза ядер водорода, и большая часть средств направлялась на исследовании в этом направлении. Время от времени, однако, подаются и весьма толковые заявки на разработки в области солнечной энергии. Наиболее обнадеживающие иногда получают одобрение, и за время моей работы в Совете одна или две даже начали приносить прибыль.

Однако я не мог понять, каким образом естественный солнечный свет, падающий на пустыню, может сравниться с искусственным освещением морского дна, что я и высказал Берту.

Пожав плечами, он стал писать.

«Энергия добывается прямо из-под земной коры. Это чистое тепло, хотя его нельзя назвать вулканическим. Если не поддерживать циркуляцию рабочей жидкости и не отбирать от нее тепло, когда она возвращается, то рабочая часть системы расплавится. На самом деле ты недоволен тем — если ты вообще чем-то недоволен, — что жители нашей колонии не включаются в общепланетную энергетическую сеть и не соблюдают законы о рационировании энергии, как все другие люди. У них есть серьезные причины так делать, но некогда тебе их излагать — мне придется обратиться к истории и технике, а со всей этой писаниной рассказ займет целую вечность. Что мне нужно сообщить тебе — так это то, о чем тебе следует знать, если ты решишь возвращаться».

— Я так понимаю, что Джои и Мари решили остаться здесь? «Джои здесь вообще не было. Мари не верит мне, когда я ей об этом говорю, и продолжает спорить. В ее случае решение так и не принято».

— Но если Мари еще здесь и ее будущее не определено, то почему ты сказал, что мне надо принять решение в течение тридцати часов? Она здесь уже много недель. Очевидно, у вас есть условия, чтобы обеспечить нас.

«Никаких «условий» у нас нет. Они были созданы специально для нее, чтобы обеспечить ее воздухом и пищей. Она все еще живет в своей субмарине. Еще больше возни потребуется для того, чтобы поставлять припасы в твою капсулу, у которой нет ни воздушных клапанов, ни шлюзов. Кроме того, ты не в таком положении, как Мари, чтобы гонять людей ради собственного удобства».

— Почему?

«Потому что ты не привлекательная женщина».

На это мне нечего было ответить.

— Ладно, — вынужденно согласился я. — Давай мне тогда свое официальное заявление. Что я должен знать, если соберусь возвращаться?

«Тебе нужно довести до своего босса в Совете, что у нас здесь имеются действительно большие источники энергии…»

— Это я ему и так скажу.

«…и она не рационируется».

— Это тоже совершенно очевидно. Почему ты хочешь подчеркнуть именно эти моменты? Это наилегчайший способ заполучить полицейский рейд на свою голову.

«Поверь, этого не будет. Если бы Совет считал, что здесь прячется еще одна группа подпольных торговцев энергией, то ты был бы, конечно, прав; но пятнадцать тысяч человек — это не банда. Они представляют собой нацию, если ты еще помнишь такое слово».

— Без особой радости припоминаю.

«Ладно, не воспринимай этот термин как фазу исторического развития. Суть в том, что Совет замалчивал проблему в прошлом, и можно ожидать, что они опять так сделают».

— Замалчивал? Ты с ума сошел. С действующим энергетическим заводом, даже построенным нелегально, всегда делают одно и то же — включают его в общую энергетическую сеть. Мысль о том, что они могут позволить ему работать независимо, вне рационирования, кажется невообразимой.

«Почему, как ты полагаешь, ты никогда не слышал об этом поселении раньше? Оно здесь уже лет восемьдесят находится».

— Я бы предположил, что никто его раньше не обнаруживал. Это вполне вероятно. Дно Тихого океана — это не поместье на суше, обсчитанное вдоль и поперек.

«Его находили уже много раз. Несколько раз только за прошлый год, если ты забыл. Я слышал, что с тех пор, как это место было обустроено, о нем докладывали Совету как о законченном, действующем проекте. Однако из этого ничего не вышло».

— Ты имеешь в виду, что Совет знает, где это место находится, и все же позволяет мне идти вас искать, и…

«Ты мог и не знать точное местоположение. Мне неизвестно, знает ли что-нибудь об этом нынешний Совет; я не знаю, что стало с предыдущими записями, сделанными их предшественниками. В последний раз дело было закрыто пятнадцать лет назад».

— Ты знаешь точно, как установленный факт? «Объективно — нет. Но я читал доклады, которые кажутся достойными доверия. По квалификации я не историк-исследователь, и я не проводил профессиональное тестирование этих докладов. Но все это кажется мне вполне вероятным».

— А мне нет. Ты рассказывал об этом Мари?

«Да».

— И она этому верит?

«Она не верит ничему, что бы я ей ни говорил, после того как я сообщил ей, что Джои так и не появлялся здесь. Она называет меня грязным лжецом, предателем рода человеческого и аморальным мерзавцем и заявляет, что мы избавились от Джои, потому что он не купился на наше подлое вранье».

— Я мог бы с ней поговорить?

«Я бы дал тебе свое благословение, но я не знаю, как это устроить. Она далеко отсюда, потому что ее субмарина приплыла к другому входу. Не думаю, что было бы возможно дотащить туда твою капсулу, не вытаскивая ее снова в океан, но это займет больше того времени, что ты можешь себе позволить, и мне непросто будет найти людей для твоей транспортировки».

— А тот, кто здесь всем управляет, не мог бы он выделить команду?

«А как, по-твоему, нами управляют? Здесь нет никого, кто мог бы приказать человеку сделать то, что ты просишь, потому что это дело имеет целью твое удовольствие и удобство, но не общественную необходимость. К тому же, как я сказал, у нас нет времени».

Я поразмыслил над сказанным некоторое время. Замечание Берта насчет того, каким образом производится управление колонией, слегка меня удивило, но сейчас было не время углубляться в тонкости местной политики. Однако у меня возникло и более важное впечатление от его «речей» — если верить всему, что он говорит, то, похоже, для этих людей было бы лучше, если бы мы с Мари ушли. Почему же тогда нам предлагался выбор? Я спросил об этом Берта, но несколько косвенным образом.

— Что будут делать твои друзья, если я не вернусь наверх? Ты же понимаешь, что еще больше людей придут искать меня. Ничто не изменилось бы, даже если бы я не достиг поверхности и не включил передатчик, подающий сигнал о помощи. Хотя в Совете и так знают, куда я отправился и зачем.

Он снова пожал плечами.

«Никого не волнует, сколько людей спустится вниз. Если не придет сразу целая флотилия, мы всех их сможем выловить и предложить им тот же выбор, что и тебе. Как я уже говорил, это происходило достаточно часто».

— Но представь себе, что действительно придет целый флот и начнет рушить все эти лампы и этот тент — не знаю, как он там называется, — даже не тратя времени на то, чтобы разыскать Мари, меня или кого угодно другого? Рано или поздно такое случится, если люди будут и дальше пропадать здесь.

«Мне неведомы все соображения местного Комитета, — ответил он, — и я не знаю, думали ли они над этим вообще. Повторяю, достаточно много людей оставалось здесь, и Совет не проявлял особого беспокойства по этому поводу. Лично я думаю, что они просто отвлекли внимание публики от этой части Тихого океана вместо того, чтобы тратить энергию на оснащение флотилии субмарин для карательной экспедиции. Во всяком случае, об этом пусть у Совета голова болит. В настоящий момент важно то, что вы с Мари имеете выбор и должны сделать его по своей собственной воле».

— А что, если я откажусь присоединиться к вам?

«Как только тебе будет изложено все, что необходимо, мы просто отпустим тебя у того выхода, через который ты сюда попал. Ты не в таком положении, чтобы просто торчать здесь, отказываясь подниматься. Никаких проблем, — он указал в направлении выхода. — Но что касается лично меня, то я был бы рад, если бы ты остался — и Мари тоже, конечно. У меня здесь появилось несколько хороших друзей, но это не совсем то же самое, что старые друзья».

Подумав несколько секунд, я попытался поймать его взгляд через иллюминатор.

— Берт, а почему ты решил остаться здесь, внизу?

Он просто покачал головой.

— Ты хочешь сказать, что это слишком долго объяснять, или ты не хочешь мне говорить, или что-то другое? — настаивал я.

Он поднял сначала один палец, затем три, но так ничего и не написал.

— Другими словами, мне придется принимать решение самому, без всякой посторонней помощи? — Он энергично кивнул. — И Мари тоже? — Он снова кивнул.

У меня в голове вертелся только один вопрос, который мог бы помочь принять решение, и я задал его Берту.

— Берт, а ты мог бы вернуться назад, если бы передумал здесь оставаться? Или же то, что они сделали с твоим дыханием, — вещь необратимая?

Улыбнувшись, он снова взялся за стило.

«Мы дышим не водой; в этом утверждении содержатся две ошибки. Они действительно произвели необратимое изменение, но оно не очень серьезное. Я смог бы еще жить на поверхности, хотя переход к дыханию воздухом оказался бы очень длительным и сложным».

— Но ты же только что сказал, что ты не дышишь водой!

«Повторяю — не дышу».

— Но ты же сказал… — он поднял ладонь, чтобы остановить меня, и снова стал писать:

«Я не пытаюсь увиливать. Комитет по своей природе не является ни диктаторским органом, ни даже органом жесткой власти, но все они единодушны в том, что не следует обсуждать нашу жизнь здесь с кем-то, кто не сотрудничает с нами. Я и так уже, наверное, сказал больше, чем можно было бы с их точки зрения, и дальше забираться не собираюсь».

— А люди здесь когда-нибудь расходятся во мнениях с Комитетом?

«Нет. По всем вопросам население обычно единодушно с ним».

— Почему же ты тогда решился рассказать мне так много?

«Большинство из них не видели, что я пишу, никто из них не смог бы это прочитать, и никто из них не понимает твоих слов, произносимых вслух».

— Значит, здешний язык — это не…

«Нет», — не успел я назвать язык, как он оборвал меня взмахом руки.

— Почему бы тебе тогда не ослушаться мнения этого Комитета насчет предоставления мне информации, ведь тебе не о чем беспокоиться?

«Потому что я считаю, что они совершенно правы».

С этим трудно было спорить — я и не пытался. Примерно через минуту он написал следующее:

«У меня здесь есть работа, и мне пора идти, но каждые один-два часа я буду возвращаться. Если я действительно буду тебе нужен — постучи по стенке капсулы, но только не очень сильно, пожалуйста. Даже если никого не будет видно поблизости, что маловероятно, то тебя все равно услышат издалека, и кто-нибудь пошлет за мной. Обдумай это тщательно: мне бы хотелось, чтобы ты остался, но, конечно, только в том случае, если ты этого сам пожелаешь».

Берт положил блокнот рядом с капсулой и уплыл. Некоторые из собравшихся тоже отбыли, но по другим туннелям. Немногие присутствующие, по-видимому, появились недавно; это были те, кто еще вдоволь не насмотрелся на капсулу. Они, однако, не делали ничего такого, что бы меня интересовало или отвлекало, и я смог погрузиться в серьезные размышления. Подумать следовало о многом, а я иногда туго соображаю.

Никаких разговоров об окончательном решении, конечно, быть не могло. Разумеется, я вернусь, чтобы доложить о своей миссии.

Если я останусь здесь, то, как и сказал Берт, я просто передам эстафету другому следователю, но посылать сюда кого-то еще будет напрасной тратой энергии, независимо от того, какой трюк выдумает Совет, чтобы доставить его сюда. Также я не разделял уверенности Берта в том, что Совет не решится потратить несколько тонн взрывчатки, чтобы разнести поселение, если они его обнаружат и если у них будут основания полагать, что именно здесь погибли трое агентов Совета. Проблема заключалась не в том, возвращаться мне или нет, а в том, когда мне возвращаться; и это «когда» зависело от того, что и как скоро мне удастся сделать.

Чего мне действительно хотелось, так это войти в контакт с Мари. Также было бы ценно выяснить что-либо о Джои. Мне не хотелось думать, что Берт мог солгать о нем. Вполне возможно, Мари не хотела ему верить только потому, что не могла смириться с мыслью о гибели Джои в результате несчастного случая. С другой стороны, она никоим образом не была тупицей. Допустима вероятность, что у нее нашлись и другие причины не доверять Берту.

Джои, как и Мари, отправился на поиски в субмарине, рассчитанной на одного человека. Он мог обнаружить вещи, которые, с точки зрения здешних жителей, не должны были быть известны наверху. В конце концов, они стремились к тому, чтобы я и Мари — если мы решим вернуться — доставили информацию или, лучше сказать, пропаганду, предназначенную для блокирования любых действий Совета по дальнейшему исследованию этого места.

Но подождите минуту! Это было бы верно только в том случае, если Берт прав относительно попыток Совета скрыть правду о происходящем здесь.

Если же он ошибается — а моя заведомо предвзятая мысль о том, как Совет станет реагировать на мое сообщение, хоть немного похожа на правду, — то вопрос о подавлении просто не возникнет, и Совет снарядит крестовый поход к этим местам в течение суток после возвращения кто-либо из нас. Вряд ли это понравится Комитету, о котором говорил Берт. Может быть, в том, что он говорил, действительно есть сермяжная правда.

Но все равно могли существовать такие вещи, которые эти люди не хотели раскрывать независимо от того, обманывали они Берта по поводу Совета или нет. Можно было предположить, что Джои все же спускался сюда и был убит, хотя последнее не выдерживало никакой критики. Даже если Берт прав и Джои здесь не появлялся — я бы сказал, особенно если он прав, — то оставалась Мари, о которой следовало позаботиться. Избрав политику тупого упрямства, она никогда не уйдет отсюда по собственной воле, а наши хозяева не смогут просто выкинуть ее, как меня, оставив всплывать. Она сидит в подводной лодке. Конечно, после того как здесь появился я, они могут испортить лодку, оставив ее без балласта, и отправить нас всплывать вместе — может быть, следует этого подождать. Может быть…

Если вас запутал мой стиль изложения, то вы можете себе вообразить, как я себя чувствовал. И сможете представить еще лучше, если вспомните, что с тех пор как эти события произошли на самом деле, моя память произвела еще некоторую фильтрацию. Впечатлений у меня было через край. Я внезапно осознал, что я почти не спал уже целую вечность. Капсула — не самое удобное место для сна, но бывают времена, когда на мелочи можно не обращать внимания. Я заснул.

Глава 10

Согласно хронометру, я проспал добрых восемь часов. Проснулся я с убеждением, что не смогу ничего планировать до тех пор, пока не выясню, каким образом эти люди ухитряются так жить; что сделают со мной, если я соглашусь остаться, и, самое главное, о чем я должен позаботиться сам, если после того, как надо мной произведут соответствующую операцию, я все же решу уйти отсюда.

Берт ясно дал мне понять, что ничего не собирается рассказывать, но в то же время признал, что рассказал несколько больше, чем нужно, так что я мог попробовать разобраться самостоятельно.

Считается, что память у меня хорошая. Что в его словах могло содержать скрытый смысл?

Самым поразительным из его замечаний было отрицание того, что он дышит водой. Также в его фразе было какое-то замечание — какое же? — что «в этом утверждении содержатся две ошибки». Что бы это могло значить?

Выражаясь грамматически, самым очевидным выводом из первой фразы было то, что нас окружает не вода. Возможно ли это? И если это так, то существуют ли другие свидетельства?

Ответ положительный — на оба вопроса.

Многие жидкости не в состоянии хорошо перемешиваться с водой — в основном неполярные. Если упомянуть только знакомые нам, то это четыреххлористый углерод и все масла. Однако если мы имеем дело с такой жидкостью, она должна иметь ту же плотность, что и вода, или еще большую. Поэтому основные масла не годятся. И четыреххлористый углерод тоже, потому что он сильно ядовит. Плотность должна быть высокой, потому что между помещениями и океаном не было никакой двери или шлюза, а масло всплыло бы на поверхность Тихого океана и было бы давно замечено.

Исходя из этого, граница между водой и моей гипотетической жидкостью должна, вероятно, проходить у входа. Память подтвердила мое предположение.

Когда капсула достигла отверстия шахты по пути сюда, субмарины прицепили к ней дополнительный балласт — очевидно, это нужно было сделать, если новая жидкость плотнее воды, а капсула была нагружена только-только для того, чтобы в воде она немного тонула. Пловцы тоже добавили себе балласта — те «пояса с инструментами»! Конечно! Если бы это были инструменты, зачем же их надевать, возвращаясь с морского дна? Или же если наружное пространство использовалось только для прогулок, а инструменты могли понадобиться внутри, то почему бы их не хранить на рабочем месте? Будь в капсуле достаточно места, я бы лягнул себя за то, что не заметил этого раньше, — или, скорее, за то, что вовремя не уделил своим сомнениям должного внимания.

Ладно, сначала рабочая гипотеза. Мы находимся в нетоксичной жидкости, гораздо более плотной, чем вода. Мне кажется, я понимаю, почему это так, но не будем спешить.

А вот и моя вторая ошибка! Люди, как сказал Берт, дышат не водой — потому что они находятся не в воде и потому что они не дышат. Мне все еще было трудно поверить в это, но логические умозаключения шли своим чередом.

Основная идея была достаточно ясна. Если люди не дышат, то им не нужен газ в легких, если в легких нет газа, то перепады давления не будут их беспокоить. Что же, следует кое-что дополнить. Им придется заполнить жидкостью также область среднего уха и синусы. Если эта жидкость обладает примерно такой же сжимаемостью, как и вода (вопрос, почему бы не использовать воду, я отложил для дальнейших размышлений), тогда пребывание на различных глубинах практически не будет влиять на объем какой бы то ни было части тела.

Хотя некоторые детали здесь требуют уточнения. Если очевидно, что жить без дыхания достаточно удобно, то как они этого достигают?

Итак, зачем человек вообще дышит? Чтобы снабжать кровь кислородом. Чем можно заменить кислород? Категорически нечем. Элемент номер восемь — единственный окисляющий агент, который может быть задействован в метаболизме человека, причем слово «задействован» в этой связи подходит прекрасно.

Но должен ли кислород поступать в газообразном виде? Может быть, и нет. Если я ничего не забыл из школьного курса, для гемоглобина требуется молекулярный кислород, а не ионы оксидов, перекись или озон; но до того момента, когда кислород подводится к гемоглобину, может быть, подойдут и другие соединения. В форме какого-либо вида пищи или питья. Можно ли принимать что-либо через желудок, что бы выделяло молекулы кислорода? Конечно. Есть перекись водорода. Высвобождаемый кислород сначала получается не в виде двухатомных молекул, но быстро в них переходит. Я не мог себе представить, что кто-нибудь, если только он не сумасшедший, станет глотать таблетки перекиси водорода, по нескольким причинам. Но сама идея пока еще достойна рассмотрения.

Может ли кислород из желудка перейти в кровяной поток? Не напрямую, но он может идти тем же путем, что и остальные питательные вещества, в тонкую кишку и так далее. Насколько я помнил, поглощающая поверхность там гораздо меньше, чем в легких, но при таком давлении и на такой глубине это не будет серьезным препятствием.

Вторая рабочая гипотеза, следовательно, заключается в том, что эти люди едят или пьют что-то такое, что постепенно отдает кислород. Если в условиях высокого давления газ всегда остается в растворенном виде, то тело все равно будет индифферентно по отношению к перепадам давления. И мой пассажир, путешествовавший на корпусе капсулы несколько часов назад, мог оказаться в серьезной беде, если бы прошел со мной весь путь до поверхности.

А как насчет выведения двуокиси углерода? Никаких проблем. Наружу через легкие, как обычно, непосредственно в раствор, в окружающую жидкость. Может быть, именно по этой причине жидкость не была водой; они могли использовать что-то такое, что лучше впитывало двуокись углерода, хотя при сверхвысоком давлении подошла бы и вода. Конечно, когда все физиологические жидкости тела находятся под огромным давлением, проблема может заключаться не в простой растворимости, а в сложном ионном равновесии; вероятно, был необходим контроль за «ph». Как бы то ни было, действие несомненно шло внутри тела, и хотя сама идея как бы снижала различия между «внутри» и «снаружи».

Вышеизложенное наводило на мысль, что, если я предпочту остаться здесь, меня предположительно начнут подвергать действию высокого давления. С какого-то времени в процессе изменений мне начнут давать еду или питье, являющееся источником кислорода. Так оно и будет, насколько я понимал, если не считать моих синусов и среднего уха.

Возможно ли вернуться обратно к дыханию воздухом? Давление придется снова снизить. Источник кислорода в желудке — да, это будет проблемой. Если вещество все еще будет отдавать кислород, а давление станет приближаться к одной атмосфере… гм… Произвести очень точный расчет времени и завершить превращение в тот момент, когда источник кислорода в желудке выдохнется? Механическое вспомоществование, такое, как искусственное легкое, используемое в промежутке после того, как выдохнется внутренний источник, до мгновения, когда возобновится естественное дыхание? Как бы то ни было, мне трудно будет справиться в одиночку, если возникнет необходимость.

Во всяком случае, я теперь мог хотя бы приблизительно планировать, одновременно имея в виду, что моя гипотеза может быть совершенно несостоятельной. Мне она, однако, нравилась, и я чувствовал, что нужно будет только уточнить некоторые детали по мере поступления новой информации. Приятное ощущение, пока оно не разрушено.

В данных обстоятельствах, следовательно, лучше всего было бы сказать Берту, что я остаюсь, и как можно быстрее выбраться из капсулы, чтобы иметь возможность сделать что-нибудь полезное.

Я уже давным-давно выработал свои собственные моральные стандарты — принял свою личную присягу по отношению к Человечеству, — так что если перед тем, как принять меня, они потребуют от меня что-то вроде клятвы, проблем с совестью у меня не возникнет. Впрочем, может, и не потребуют: все эти вещи в значительной мере потеряли свой смысл по сравнению с теми временами, когда люди считали, что главная опасность для них заключается в противоречиях между политическими системами, а не в нехватке энергии. Различные ложи и сходные с ними частные группировки и поныне пользуются формальными присягами, но даже эти присяги уже не несут той смысловой нагрузки, которая вкладывалась в них раньше.

Я внезапно удивился тому, что мои мысли вдруг побрели в этом направлении. Возможно, мой план и был слегка обманным, но причина была уважительной, и моя совесть была достаточно чиста — так что я вернулся к непосредственным проблемам.

Детали, разумеется, придется оставить на потом. Мне нужно было изучить местную географию, особенно дорогу к подводной лодке Мари. Также следует выяснить, какая степень свободы мне будет доступна. Берт, похоже, приходил и уходил по собственному желанию, но все же он пробыл здесь целый год. Очевидно, мне придется каким-либо образом зарабатывать на жизнь, если выяснение нужных мне деталей и разработка плана доставки нас с Мари на поверхность займут много времени. Выяснение того, какая из посильных мне работ может быть нужна здесь, внизу, можно отложить на будущее.

Сейчас, следовательно, нужно было подождать Берта или послать за ним, чтобы сообщить ему свое решение. Подождать, может быть, будет лучше. Нет смысла притворяться чрезмерно жаждущим. Он сказал, что будет приходить часто, и наверняка уже был здесь, пока я спал. Так что вскоре он может решить, что я уже проснулся.

Я сидел и ждал, как обезьяна в зоопарке — или, скорее, как рыба в аквариуме.

Глава 11

Берт появился примерно через полчаса. Он заглянул в один из иллюминаторов, увидел, что я бодрствую, и взял блокнот для письма.

«Размышлял ли ты о чем-нибудь полезном?» — начал он. Я кивнул утвердительно.

«Отлично. Пришел ли к какому-нибудь решению?»

— Думаю, что так, — ответил я вслух. — Я… — я заколебался. Отчасти это была игра на публику, отчасти настоящая неуверенность. Я мог так ошибаться! Затем я выпрямился. — Я остаюсь.

Он, казалось, слегка удивился и снова стал писать. Не успел он закончить, как я предложил:

— По крайней мере, я останусь в том случае, если ты определенно ответишь мне на один вопрос.

Он стер написанное в блокноте и выжидающе уставился на меня.

— Ты действительно веришь — я не спрашиваю, знаешь ли ты, но просто веришь, — что этих людей можно оправдать в том, что они не включаются в энергетическую сеть и систему рационирования?

С обиженным выражением на лице Берт вывел: «Я говорил тебе, что ты сам должен сделать выбор. Я не собираюсь брать на себя ответственность».

— Я и намереваюсь сам сделать выбор, — возразил я, — но не при полном отсутствии правдивых сведений. Ты говоришь, что у тебя слишком мало времени, чтобы рассказать мне все, что я хотел бы знать, но я готов с этим поспорить. Меня интересует твое заключение — даже не информация, которую ты не должен мне предоставлять, но просто вывод — как сумма информации, которую я могу получить. Разве ты принимал решение, также ничего не зная, как и я сейчас?

Он отрицательно покачал головой.

— Тогда уж извини, если мой вопрос затрагивает твои моральные принципы, но я все же требую ответа.

С полминуты Берт задумчиво, хмурился, глядя на меня с некоторым сомнением. Я повторил вопрос, чтобы быть уверенным, что он его понял.

«Я действительно «верю», что их идея верна», — наконец написал он. Я кивнул.

— Ладно, я остаюсь. Сколько времени потребуется, чтобы вытащить меня из этой ореховой скорлупы?

«Не знаю, — он писал медленно, прерываясь для того, чтобы подумать. — Это не то, что ты назвал бы стандартной операцией. Мы больше привыкли к тому, что гости прибывают к нам в субмаринах, имеющих шлюзы или хотя бы какой-то люк. Я сообщу Комитету, и мы постараемся найти инженеров, у которых будет свободное время. Я уверен, что это можно сделать».

— Ты имеешь в виду, что это может занять много времени? А вдруг это продлится столько, что у меня не хватит воздуха?

«Тогда, я полагаю, что мы просто выбросим тебя за дверь. Если ты действительно захочешь, ты всегда сможешь вернуться сюда в субмарине, как Мари. Я пойду, начну действовать».

— Но почему ты не упомянул об этом раньше? Я думал… «О некоторых вещах и упоминать не стоит. Где в мире ты бы нашел оборудование для извлечения человека из глубоководной спасательной капсулы, когда она еще находится в условиях высокого давления? Подумай над этим».

Он положил свой блокнот и исчез до того, как я успел придумать достойный ответ.

По сути дела, когда он вернулся часом позже, у меня все еще не было ответа. Нет его и сейчас.

На этот раз Берт принес новости, рассеявшие мои опасения. Комитет, вернее, те из его членов, кого ему удалось разыскать, — а мне уже начинало казаться, что состав этого органа управления был достаточно текучим, и обычный способ действовать официально состоял в том, — чтобы завербовать в союзники некий кворум, — одобрили обращение по поводу предоставления мне гражданства без всяких возражений. Несколько инженеров группы заинтересовались проблемой, которую я собой представлял, и сразу же принялись за работу. Сейчас они как раз этим занимались и вскоре должны были что-то соорудить.

Это обнадеживало. Я и сам вроде инженера, хотя занимаюсь изобретательством только в связи с моей основной работой, а любая свежая идея, которая у меня возникает, натыкается обычно на глухую стену непонимания. В данном случае загвоздка была в самой процедурой. Я не мог себе представить, каким образом в жидкой среде, при давлении больше тонны на квадратный дюйм, можно производить такие, казалось бы, несложные и обыденные операции, как сварка, высокоскоростное сверление или что-либо подобное. Большинство инструментов, к примеру, снабжены высокоскоростными моторами; трудно себе представить, как они будут работать, если их движущиеся части будут погружены даже в умеренно вязкую жидкость; а при таком давлении как вы удержите жидкость от проникновения внутрь?

Конечно, если люди живут здесь в течение восьмидесяти лет, как упоминал Берт, то они должны изучить условия окружающей среды так же, как люди научились работать в космосе, хотя бы и методом тыкая. И все же мне хотелось понять, как они будут решать мой вопрос.

Детально я этого не узнал, но у них это не заняло много времени. Прошло около восемнадцати часов — весьма тоскливых — после того, как Берт сообщил мне вышеизложенные новости. Наконец он появился с командой помощников, и они принялись перемещать капсулу. Путешествие оказалось интересным. Мы выбрались наружу и на расстоянии полмили вошли через другой вход. Он был больше по размеру, и внутри вместо одного расходилось несколько больших коридоров, соединявшихся в главном помещении.

Некоторое время меня тянули по одному из них, и наконец мы оказались у двух первых настоящих шлюзов, которые я здесь увидел.

Первый был обычным, так что я едва на него взглянул; второй, круглый, по размеру едва мог пропустить мою капсулу. Он располагался в той же стене, что и меньший шлюз, ярдах в двадцати от него. Когда мы приблизились, двое пловцов открыли его, и капсулу завели внутрь. Стена, в которой была навешена дверь, оказалась в несколько футов толщиной, сама же дверь была не намного тоньше; я решил, что в отсеке за ней как раз и станут понижать давление.

Само помещение было достаточно большим. С одной стороны громоздились приборы, из которых я узнал только операционный стол с широкими привязными ремнями для пациента, и набор манипуляторов с дистанционным управлением, более тонких, чем те, которые я привык видеть на рабочих субмаринах. Большая часть комнаты, в которой расположили капсулу, была почти пустой, и она выглядела так, будто бы сама операционная первоначально была гораздо меньше. Имелись признаки того, что стена, не менее толстая, чем та, сквозь дверь в которой я прибыл, была разобрана; раньше она располагалась между местом, где я стоял, и операционным столом с приборами. Интересно было бы посмотреть на инструменты, при помощи которых была проделана эта работа.

Как оказалось, мое предположение было верным — меньшее помещение раньше служило операционной для превращения людей в «подводных жителей», и второй шлюз мог присоединяться к люку прибывшей в гости субмарины; открывался он, расходясь на две равные части.

Пока остальные пловцы покидали отсек, Берт писал мне инструкции.

«Когда мы уйдем и дверь задраят, здесь будет создано давление, равное одной атмосфере. Когда это произойдет, загорится зеленый свет, но ты и так это поймешь — тогда ты будешь в состоянии открыть свою капсулу. Когда сможешь выбраться, иди к столу и ложись. Закрепи ремни вокруг ног и тела. Будут ли твои руки свободными или нет — не важно. Когда ты прочно прикрепишь себя к столу, нажми сигнальную кнопку, которую ты можешь видеть отсюда. — Он указал мне на кнопку. — Как видишь, она в пределах досягаемости твоей руки. Контейнер с усыпляющим составом тебе доставит манипулятор. Выпей и расслабься. Пока ты в сознании, больше ничего сделать нельзя». — Почему?

«Тебя придется подключить к машине «легкие-сердце» во время переделки. Не тревожься. Это уже делалось много раз. Как только ты выйдешь из капсулы и ляжешь на стол, единственная проблема, которую ты для нас представляешь, будет решена. Хорошо?»

— Ладно, все ясно.

Он положил свой блокнот и выплыл через шлюз, который затем медленно закрылся. Я не заметил на шлюзе никаких замков, но он открывался в коридор, и замки не были нужны. Как только давление начнет понижаться, открыть его, учитывая его площадь, сможет только стихийное бедствие вроде землетрясения.

Я почувствовал, как заработали насосы; все вокруг задрожало, и вибрация легко проникла в капсулу. Некоторое время я пытался оценить работу, которую нужно было совершить, чтобы откачать содержимое помещения такого объема, действуя против давления на глубине одной мили; затем я стал думать о том, как поведет себя таинственная жидкость, заменявшая воду, когда давление снизится. Если у нее высокое давление паров, то после откачивания придется очищать от них отсек — хотя нет, не обязательно. Если подумать, вещество должно быть физиологически безвредным, так что, вероятно, на его пары можно не обращать внимания. Конечно, если, оно огнеопасно, с ним могут возникнуть проблемы, когда помещение начнут заполнять газовой смесью для дыхания, содержащей кислород. Что же, они разбираются в таких делах — их опыт насчитывает десятилетия. Мне об этом можно не беспокоиться.

Несмотря на наличие у местных техников огромных запасов свободной энергии, им потребовалось чуть ли не полчаса, чтобы откачать жидкость. Уровень ее медленно понижался, а поверхность, как казалось, оставалась ровной. Не наблюдалось ни кипения, ни еще чего-либо необычного. Это вполне могла быть и вода. Хозяева не стали возиться и откачивать ее до конца — на весьма неровном полу еще оставались лужи, когда зажегся огонек.

Я не потратил ни одной лишней секунды, покидая капсулу; я просидел там достаточно долго и только и мечтал выбраться. На мгновение я испытал боль в ушах, когда половинки капсулы распались; давление было подогнано не совсем точно, но разница оказалась не слишком болезненной. Как только я вылез, мои движения застопорились. Руки и ноги у меня свело судорогой, и некоторое время я был даже не в состоянии подойти к столу. Несколько минут я разрабатывал конечности и только затем смог предпринять следующий шаг.

Стол оказался достаточно удобным. Сейчас я бы счел удобным все, на чем смог бы растянуться, — даже каменный пол. Я закрепил широкие сетчатые ремни на талии и груди, затем, разумеется, обнаружил, что не могу дотянуться до ног. Мне пришлось развязаться, позаботиться о ногах, затем я снова укрепил ремни на туловище и, наконец, нажал сигнальную кнопку.

Как и было обещано, одна из механических рук тут же потянулась ко мне с наконечником от гибкой трубки, заполненной жидкостью, чтобы я мог пить лежа. Я последовал инструкциям — и это все, что мне удалось запомнить о самом процессе.

Глава 12

Я проснулся с относительно ясной головой. Я лежал на койке в маленькой комнате, где кроме моей было еще только две кровати и больше практически ничего. В комнате никого не было.

Кто-то снял с меня одежду, но она была сложена рядом с изголовьем кровати на каком-то гибриде корзины для белья и стойки для писем. На другом таком же сооружении висели шорты, которые носили многие мужчины из тех, кого я видел вокруг моей капсулы. После недолгого размышления я надел шорты — моя одежда не предназначалась для плавания. Поднявшись с койки, я встал на полу, хотя голова у меня полнилась каким-то странным ощущением.

Мне подумалось, что в данных обстоятельствах я и не должен ощущать никакого веса, помогающего мне стоять; предположительно, я был погружен в жидкость плотнее воды и, следовательно, плотнее моего тела. У меня возникла одна мысль. Покопавшись в карманах своей старой одежды, я нашел перочинный ножик и отпустил его в свободном падении.

Как я и ожидал, он пролетел мимо моего лица. Я стоял на потолке, кровати — тоже.

Я попытался сплавать за ножом, который остановился в двух футах от меня на полу — потолке. Это оказалось не так уж просто, хотя никоим образом не было невозможно. Стало ясно, почему люди, которых я видел, носили балластные пояса. Поскольку у меня нет пояса, мне придется идти пешком, если я захочу куда-нибудь добраться. Похоже, это было очень неудобно, поскольку жидкость была достаточно вязкой, хотя и не такой вязкой, как вода. Кроме того, архитектура строений не предназначалась для пешеходов: одна из дверей комнаты располагалась в стене и была вполне доступна; другая же была в полу — то есть в том полу, к которому сейчас была обращена моя голова и на котором лежал мой перочинный нож. В создавшихся условиях я решил ждать Берта или кого бы то ни было другого, кто принес бы балласт и ласты.

Это решение основывалось еще и на том факте, что я чувствовал себя не в своей тарелке, даже если не учитывать разногласий между моими глазами и вестибулярным аппаратом, которые никак не могли прийти к единому мнению относительно того, где верх и где низ. По сути дела, вестибулярный аппарат вообще не мог прийти ни к какому мнению, и мне внезапно пришло в голову, что над ним тоже была произведена какая-то хирургическая операция. Вряд ли там могли оставить какой-то воздух — или же это было возможно? Во всяком случае, насколько крепка кость и насколько полноценно окружен ею вестибулярный аппарат?

Я ощупал себя и нашел несколько участков на шее и вокруг ушей, где кожу покрывал гладкий хирургический пластик, но это ничего не доказывало. И так было ясно, что с ушами придется что-то сделать.

Желания дышать у меня не возникало; врачи, должно быть, уже загрузили мне запас кислородной пищи во время процедуры. Интересно, подумал я, надолго ли этого хватит?

Внезапно мне пришло в голову, что я нахожусь в полной власти любого, кто захотел бы эту власть употребить, потому что не имею ни малейшего представления, где брать эту «пищу». Мне следовало как можно скорее обсудить этот момент с Бертом.

Я попытался заставить себя дышать. Мне удалось медленно вытолкнуть жидкость из своих легких и так же медленно ее втянуть. Но это было больно, и у меня закружилась голова даже больше, чем от того, что я одновременно находился и вверх ногами, и в привычном положении ногами вниз. Жидкость вливалась в мое дыхательное горло; я ее ощущал, но позыва кашлять не возникало. Я до сих пор считаю, что это, должно быть, одна из самых тонких составляющих процедуры превращения, потому что здесь задействованы нервы и мышцы, отвечающие за кашель.

Наличие жидкости в моем дыхательном горле вызвало к жизни еще один вопрос. Конечно, говорить я не мог, но я также не знал знакового языка, который здесь, похоже, был общепринятым, — и даже не имел понятия, на каком из звуковых языков он основан. Следовательно, мне предстоит длительное обучение, если я собираюсь общаться с местными жителями. Может быть, лучше не тратить на это силы — если я смогу узнать от Берта все, что мне нужно, то уроки языка окажутся пустой тратой времени.

Впрочем, я мог слышать. Звуки казались немного странными, хотя некоторые из них напоминали гул высокоскоростных моторов и генераторов. Свисты, шумы — здесь присутствовали все категории звуков, которые только можно обозначить каким-либо словом, но все они немного отличались от их знакомых эквивалентов; и только один вид шума здесь отсутствовал совершенно. Здесь не было слышно человеческой речи, пронизывающей любую другую населенную часть Земли.

Судя по моим атомным часам, которые не были предназначены для работы на глубине, но тем не менее с честью выдержали это испытание, в течение часа никто ко мне не приходил. Большую часть этого времени я ругал себя — не за то, что решился на превращение, а за то, что не использовал время до начала операции, чтобы вытянуть побольше информации из Берта.

Потом появилась женщина, показавшаяся мне молодой и эффектной; тем не менее она вызвала у меня некоторую неприязнь. Это чувство, похоже, было взаимным. Жестом она предложила мне лечь на кровать и с видом знатока осмотрела мои повязки.

Когда она закончила, я попытался привлечь ее внимание к тому, что у меня не было балласта для плавания. Она, должно быть, меня поняла, потому что, уделив должное внимание моей жестикуляции, согласно кивнула; однако она ушла, не сделав для меня ничего полезного. Все же я надеялся, что она позовет Берта.

Как бы то ни было, он вошел следующим. Он не принес с собой лишнего балласта, но зато у него был блокнот для письма. Так было даже лучше. Схватив блокнот, я склонился над ним.

Мне случалось и раньше терпеть ограничения в общении, пользуясь только письменным словом, но это было еще в школе. В то время я испытывал хоть какой-то азарт, занимаясь в классе неположенными вещами, но теперь это только создавало неудобства.

Часа через два мы постановили:

— я что теперь полностью натурализованный гражданин колонии и могу ходить куда хочу и делать что хочу, если это не вступает в противоречие с интересами других;

— что мне не только разрешается исследовать устройства, вырабатывающие энергию, но и наоборот, от меня ожидается, что я ознакомлюсь с ними как можно скорее;

— что я могу посещать Мари, живущую в своей субмарине, когда мне заблагорассудится, и Комитет и все остальное население благословляет меня на дискуссии с ней;

— что я буду зарабатывать на жизнь фермерством, пока не продемонстрирую какой-нибудь другой и не менее эффективный способ содействия общему благополучию.

Это все. В прошлом я частенько вел с друзьями долгие беседы, а когда мой собеседник уже уходил, сразу же вспоминал множество вещей, которые хотел бы ему сказать; здесь же, внизу, такой тип беседы был не эпизодическим явлением, а закономерностью.

Суть не в том, что один человек забывал передать какую-либо мысль другому. Как правило, не было времени передать даже те мысли, которые так и рвутся с языка. Никогда в жизни я еще настолько не ценил дар речи. Если вы, дочитав этот доклад, сочтете, что некоторые ключевые факты мне следовало узнать раньше, чем они стали известны мне на самом деле, пожалуйста, не забывайте об этом осложнении. Я не утверждаю, что не должен был действовать быстрее, но все же прошу о некотором снисхождении по поводу моей нерасторопности.

Невозможность выразить свои мысли не просто раздражала; из-за нее я чувствовал себя просто дураком, каким никогда не выглядел раньше и надеюсь не выглядеть и впредь. Что действительно поражает, так это то, что многие люди, слышавшие мою историю раньше вас, уже смогли заметить, где я совершил ошибку.

Никакой склонности к фермерству я не испытывал, хотя мне и было любопытно, как можно заниматься им на морском дне. Мне очень хотелось ознакомиться с энергоперерабатывающим предприятием, но даже эту затею я решил на некоторое время отложить. Прежде всего я попросил Берта проводить меня к субмарине Мари. Кивнув, он отправился в путь.

По пути мы не «разговаривали». Может быть, Берт и был уже достаточно искусен в плавании, чтобы одновременно писать и читать при этом, как городская секретарша, разгадывающая кроссворд по пути на ленч, но я таким умением не обладал. Поэтому, плывя за ним, я просто поглядывал по сторонам.

Туннели были длинными и по большей части прямыми, но я не чувствовал в себе сил разобраться в этом лабиринте. Пройдет еще долгое, долгое время, пока я научусь находить здесь путь без посторонней помощи. Если здесь и существовало нечто подобное обычным уличным знакам, то я ничего похожего не заметил. На стенах были цветные узоры всевозможных видов, но я не знал, означали ли они что-нибудь или же были нанесены в декоративных целях. Все вокруг было ярко освещено.

Однако видел я не только туннели. Были здесь и большие помещения всевозможных конфигураций, некоторые из которых можно было принять за деловые центры, рынки или театры — в общем, за что угодно, что только ни придет в голову, когда речь идет о скоплении людей. Большие толпы я видел редко, но вокруг было изрядное количество пловцов, подтверждающее заявление Берта о численности населения колонии, — что неудивительно, если учесть, что здесь живет уже несколько поколений людей. Я постепенно привыкал думать об этом месте как о стране, а не как о подпольной организации, — стране, которая никогда не теряла своей суверенности, потому что не присоединялась к содружеству Энергетического Кодекса. Может быть, в этом и было все дело — эта страна могла существовать здесь дольше, чем существовал сам Кодекс. Не знаю, были ли они здесь раньше тех восьмидесяти лет, о которых упоминал Берт. Это тоже следовало выяснить.

Мне всегда непросто было оценить расстояние при плавании; кроме того, в некоторых туннелях при помощи насосов создавался искусственный ток воды, чтобы помочь движению. Поэтому я не знаю, сколько мы проплыли, пока добрались до субмарины. По сути дела, у меня до сих пор только отдаленное представление о размерах этой подводной страны. Во всяком случае, мы выбрались из узкого коридора, попав в большое помещение под входом в океан, проплыли под черным кругом, над которым простиралась целая миля соленой воды, сотни две ярдов проплыли по более широкому коридору и оказались у входа в отсек, где на полу стояла обычная рабочая субмарина Совета, нагруженная снаружи дополнительным балластом, так же, как это было и с моей капсулой.

Берт, задержавшись у входа, начал писать. Я читал, заглядывая ему через плечо:

«Мне лучше остаться снаружи. Она твердо уверена, что я Иуда Искариот, изменник и предатель в одном лице. Тебе не просто будет появиться перед ней прямо так, одному, без меня. Ты придумал какое-нибудь объяснение насчет того, почему согласился на трансформацию?»

Я кивнул, не считая нужным снова тратить время на изложение деталей, и взял блокнот и стило. Берт, казалось, ждал чего-то еще, но я взмахом руки попрощался с ним и поплыл к субмарине. Когда я обернулся, почти доплыв до нее, его уже не было видно. Только тогда я вспомнил, что мне скоро потребуется как обычная еда, так и, предположительно, кислородное питание, которое в данном случае может оказаться гораздо важнее. Я до сих пор не знал, где это все брать.

Глава 13

Подплыв к субмарине, я никого не смог рассмотреть сквозь иллюминаторы, хотя я и обошел ее по кругу. Очевидно, Мари спала. Я не знал, прилично ли будет ее будить, но в конце концов решил рискнуть и постучал по корпусу.

— Если это ты, Берт, то убирайся. Я занята размышлениями!

Голос был четким и понятным, но звучал совсем не как голос Мари. Не могу даже в точности описать, как он звучал. Голосовые связки человека создают обертона, которые обычно не проходят через среднее ухо слушателя, обладающее определенным, сопротивлением по отношению к различным частотам, — это одна из причин, почему собственный голос кажется незнакомым, если он прослушивается с записи. Однако еще большее различие возникает тогда, когда человек погружен в жидкость, которая переносит звук примерно с такой же скоростью, как и вода; причем жидкость эта находится по обе стороны барабанной перепонки. Как я и сказал, для точного описания эффекта, который при этом получается, у меня лично не хватает слов.

Я постучал снова. Во второй раз слова прозвучали не менее четко, но я обещал Мари никому не рассказывать о том, что конкретно она сказала. Обидевшись, я задубасил изо всех сил, насколько это позволяла вязкая среда. И совершил ошибку.

Человек легко может, перенести взрыв шашки динамита в сотне футов от себя. Этот грохот неприятен, но сам по себе не опасен. Если же человек проплывает на таком же расстоянии от равного количества взрывчатки, детонирующей под водой, то он вполне может погибнуть.

Мой кулак не обладал энергией заряда динамита, но если бы обладал, возможно, все обошлось бы для меня куда менее болезненно. По крайней мере, я бы тогда погиб легкой смертью. Хотя мои барабанные перепонки не лопнули, когда в них ударила звуковая волна, ощущения, надо полагать, различались при этом не намного. Я настолько долго отходил от последствий этого удара, что Мари за это время успела подойти к иллюминатору, узнать меня, пережить первоначальное потрясение от встречи и снова взять себя в руки.

Сейчас она утверждает, что, увидев меня, обрадовалась поначалу — это заняло примерно полсекунды. Она говорит, что громко назвала меня по имени, несмотря на то, что мое отношение к собственному имени всем известно. К тому времени, когда я снова оказался в состоянии воспринимать окружающее, никакой радости она не выказывала. Она смотрела на меня с яростью. Ее губы двигались, но из-за звона и гула у меня в ушах я пока не слышал слов. Я на мгновение прижал руки к ушам и знаком попросил ее притормозить, но ее губы продолжали двигаться.

Плюнув на сигнализацию, я занялся писаниной. К тому времени, когда я исписал весь лист, я уже начал различать ее слова. Мне стало понятно, почему Берт предпочел убраться подальше отсюда. Однако, как бы она ни была рассержена, у нее хватило здравого смысла, чтобы прерваться и прочитать написанное, когда я поднес блокнот к иллюминатору. Я тщательно спланировал фразы на основании того, что Берт рассказал мне об отношении Мари ко всем этим делам.

Я написал следующее: «Не говори ничего такого, что могло бы усугубить мое положение среди этих людей. Почему ты осталась здесь, внизу?» Моей целью было отвлечь ее внимание от того, почему я сам здесь очутился и почему, как было очевидно, пользуюсь всеми местными правами и привилегиями. Мои слова даже могли навести ее на мысль, что я здесь выступаю в качестве шпиона. Мне это частично удалось; по крайней мере, крепкие выражения прекратились, и она некоторое время подумала перед тем, как заговорить снова.

Затем она ответила:

— Я здесь для того, чтобы найти Джои. Он исчез здесь, внизу. Тебе это известно не хуже, чем мне. Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что с ним стало.

«А не имеет ли смысла подняться наверх, чтобы рассказать Совету об этом месте? — спросил я. — Тогда хорошо вооруженные люди могли бы спуститься сюда и добиться чего-нибудь конструктивного».

— Я думала об этом, — призналась она, — но когда Берт сказал мне, что я вольна вернуться и рассказать обо всем, что знаю, я уверилась, что тут скрыт какой-то подвох. Кроме того, я больше не беспокоилась о Джои, а они мне ничего о нем не говорили.

«Разве Берт не говорил, что ты можешь остаться, если захочешь?»

— Говорил. Это-то и возбудило мои подозрения. Как может приличный человек пойти на такое? Это была просто ловушка, чтобы потом не беспокоиться о том, что я вернусь наверх. Ведь очевидно — как только тебя переделают для дыхания водой, ты уже не сможешь отыграть назад.

Я чуть было не указал ей, что эта жидкость не была водой, и едва не спросил, что здесь, в ее представлении, было «очевидного». Затем я понял, что первый пункт к делу не относится, и она отбросит его, как пустую болтовню, а второй пункт опасен тем, что может встать вопрос, почему я сам согласился на трансформацию. Кроме того, если я начну спорить, то мне, вероятно, придется воспользоваться полученной от Берта информацией, а тут без ссылки на ее источник не обойдешься, — поэтому она, скорее всего, не станет мне верить.

Ты только подумай, внезапно испугался я, — в том, что изменения действительно обратимы, вплоть до того, что у меня есть возможность снова вернуться на поверхность, я могу полагаться только на слова Берта, и больше ни на что. Что же, если он ошибался или лгал мне, то теперь все равно слишком поздно. Я снова уже писал, пока эти мысли пролетали меня в голове.

«Но чего ты достигнешь, если будешь просто сидеть у себя в субмарине? И что ты вообще сделала за все эти шесть недель с тех пор, как мы виделись в последний раз?»

Последний вопрос она проигнорировала.

— Не знаю, что я могу предпринять, но если я уйду, то окажусь отрезанной от свежей информации. Я все еще надеюсь, что смогу что-нибудь вытянуть из Берта. Я уверена, что он знает, где Джои, хотя и отрицает это.

«Как ты можешь вытянуть из него что-либо, если ты не желаешь с ним разговаривать? Ты только что послала меня подальше, когда решила, что это Берт».

Она ухмыльнулась и на мгновение стала похожа на прежнюю Мари, которую я знал на Папеэте.

— Я просто думаю, что это наилучший способ поддерживать в нем стремление говорить со мной, — ответила она.

Мне была непонятна логика этого утверждения, но, с другой стороны, в Мари мне многое было непонятно, и она это знала.

«Что же, теперь я здесь, — писал я, — и независимо от того, дойдет ли дело до драки или нет, я, по крайней мере, могу перемещаться и что-то делать. С твоего одобрения я собираюсь посвятить свое время сбору информации, которую ты могла бы взять с собой наверх — полагаю, ты не собираешься проторчать здесь всю оставшуюся жизнь».

— Не собираюсь, но думаю, что этого можно ожидать, — ответила она. Не успел я прокомментировать ее ответ, как она продолжила: — Конечно, когда-нибудь мне придется сдаться, и я соберусь отправиться назад, но я знаю, что они избавятся от меня, как только я это сделаю. Предположительно, именно так они поступили с Джои, а я совершенно уверена, что это так. Если же я все-таки найду его живым, то от него будет зависеть, что я буду делать.

Она замолчала, и через мгновение, убедившись, что она закончила, я опять начал писать:

«Но ты бы хотела, чтобы я нашел его для тебя?»

Она на меня посмотрела, как мне показалось, с нежным и сострадательным выражением, хотя я не мог быть в этом уверен, глядя через иллюминатор. Она, несомненно, знала о том, как я к ней отношусь. Я никогда не делал из этого тайны, а если бы и пытался, то даже гораздо менее сообразительная женщина на ее месте и то разобралась бы, что к чему. Большинство девиц нашего отдела и в самом деле глупее, чем она, но и то они постоянно подшучивают надо мной.

Мари некоторое время молчала, и я решил, что от меня ждут продолжения. Я писал:

«Конечно, он — тоже часть моей миссии. Я спустился сюда для того, чтобы выяснить, что стало с вами троими. Теперь я знаю о Берте и о тебе, но мое задание выполнено не полностью. Мне еще много чего предстоит выяснить. Мне нужно раздобыть информацию о том, как функционирует это сооружение, каким образом они способны игнорировать закон рационирования энергии, и еще остается небольшой вопрос, который только что возник у нас в разговоре. Если ты так уверена, что они избавились от Джои и планируют сделать то же самое с тобой, когда ты соберешься уходить, то почему, как ты считаешь, ты еще жива? Они без всяких проблем могли бы проткнуть дыру в твоей субмарине и сэкономили бы много сил, потраченных на то, чтобы снабжать тебя пищей и воздухом».

— Над этим последним вопросом я думала, — ответила Мари, на этот раз без колебаний. — Когда я начала эту сидячую забастовку, я хотела проверить их… — она остановилась, увидев, что я начал писать.

«Не слишком ли ты рисковала своей проверкой? — спросил я. — Предположим, они бы ее не прошли. Разве ты дожила бы до того момента, когда смогла бы доложить о результатах?»

— Ну, нет, конечно. Меня тогда не очень волновало, что происходит со мной, но я все же думала, что у меня есть шанс вырваться отсюда и рвануть к поверхности, имея за душой какую-нибудь действительно важную информацию для доклада.

«Мари, твои мозги я всегда оценивал так же высоко, как и все другие твои качества, но последние несколько минут ты виляешь. Ты должна сама это понимать. Ты собираешься мне предоставить непосредственную информацию или же мне придется работать здесь даже в большем одиночестве, чем я мог надеяться? Повторяю — почему, как ты считаешь, они не убили тебя или хотя бы не уморили голодом?»

Я рисковал и понимал это, но моя уловка сработала. Она начала хмуриться, затем с видимым усилием взяла себя в руки, надув губы, немного подумала и затем заговорила спокойнее.

— Ладно. Я не доверяла никому из этих жидкодышащих снаружи и не уверена, могу ли я доверять даже тебе, — я был ей признателен за это «даже», — но все же я рискну. Я много думала потому что делать здесь больше нечего. Я нашла одно объяснение. Я не смогла придумать никаких других объяснений и не смогла обнаружить никаких недостатков в том единственном, что я нашла. Из него можно понять, почему они не убили меня и позволили тебе и Берту присоединиться к ним. Это объяснение наводит меня на мысль, что Джои, вероятно, жив, хотя и непонятно, почему он не пришел ко мне, как это сделали ты и Берт. — Она помолчала, затем продолжила: — Принцип очень простой, хотя и не помешали бы и более детализированные выводы. Это одна из причин, почему я тебе о нем рассказываю.

Она снова замолчала, затем жестко взглянула на меня.

— Мы им нужны, должно быть. Есть что-то такое, чего у них не хватает и что могут предоставить им Берт, Джои, ты, я или, возможно, любой человек с поверхности. Это единственный ответ, который имеет смысл.

Я поразмыслил над этим. О такой возможности я еще не думал, но сейчас не был готов принять ее версию как единственно разумную вероятность.

«А ты не думаешь, что им может нравиться их образ жизни — свобода от рационирования энергии — они, вероятно, так это называют? Что им просто нужны люди, рекруты, на общих основаниях? Такое происходило и раньше».

— Я знаю, — ответила она. — Но я не верю, что что-либо подобное имеет место в данном случае. Такие вещи могли происходить давно, во времена наций и политических партий, до того, как возникла необходимость создать Совет.

«Если ты считаешь, что мы переросли всякую политику, — решительно писал я, настолько быстро, насколько позволяло стило, — то ты не настолько бдительна, как я полагал, когда речь заходит о делах нашей конторы. И что такого неправильного в том, чтобы рассматривать эту кучку людей как нацию? Это то мнение, которое у меня сформировалось».

— Нацию? У тебя возникло короткое замыкание между ушами. Это просто еще одна группа растратчиков энергии. Их слишком мало, чтобы составить нацию.

«Ты знаешь, сколько их?»

— Конечно, нет. Я не в таком положении, чтобы иметь возможность их считать. Несколько сотен, я полагаю.

«Ты думаешь, несколько сот человек могли соорудить все это? Или хотя бы небольшую часть? Туннели тянутся, должно быть, на многие мили. От того места, где меня оперировали, я плыл досюда чуть ли не час, и тут целый лабиринт коридоров. Я еще даже издалека не видел их энергетические установки, но они должны быть огромными, чтобы обеспечивать все это сооружение светом, и, кроме того, снаружи есть большой тент — ты, должно быть, его видела. Как могут несколько сот человек произвести такую работу? На поверхности, в условиях неограниченного времени и при наличии обычных строительных механизмов — да, это возможно; но какие стандартные машины можно использовать здесь?»

Мари старалась меня перебить и раньше, но все же подождала, пока я закончу. Нет смысла пересказывать дальнейшие несколько минут разговора; в конце концов оказалось, что она не видела освещенной области на морском дне. Она заметила рабочую субмарину, когда прочесывала дно в поисках Джои, затем последовала за ней и оказалась у какого-то входа, расположенного, очевидно, далеко от тента. Видимо, таких входов у них было немало. Она не могла высказать никакого мнения насчет освещенного пространства, и у меня в конце концов начало создаваться мнение, что она не очень-то и верит моему рассказу.

Местные жители ее не захватывали. Она просто следовала за субмариной до входа, затем обнаружила, что у нее не хватает балласта, чтобы пересечь границу между жидкостными средами, и просто зависла там, перекрывая движение, пока ее не убрали с дороги, нагрузив балластом и отведя во внутреннее помещение. Женщины — забавные существа, обладающие интересными способностями. Я и сам не мог разобраться в том, верю ли я ей, но решил не делиться с ней своими сомнениями.

«Ладно, — наконец суммировал я в блокноте. — Мои задачи, похоже, состоят в том, чтобы найти Джои или надежную информацию о нем; найти специфическую, убедительную причину, почему они так стремятся к тому, чтобы мы к ним присоединились; раздобыть надежную информацию о размере и о населении этого места и, наконец, найти технические данные об их энергетической установке».

— Верно, — кивнула она. — Я не стану требовать от тебя, чтобы ты выполнял все эти задачи, ничего не говоря об этом Берту, потому что не могу каким-то образом воздействовать на тебя, чтобы заставить выполнить эту просьбу. Но я просто скажу, что сама я ему не доверяю.

«Я все еще не пойму почему. Он трансформировался, согласившись на эту схему существования при высоком давлении, но ведь и я тоже так сделал, и так понимаю, что мне ты все же решила доверять».

— Не напоминай об этом. Это аргумент против тебя. И все же я надеюсь, что в твоем случае это просто прикрытие. В конце концов, ты, похоже, веришь, что трансформация обратима, — судя по выражению твоего лица в тот момент, когда я сказала, что не верю в обратимость. Ради твоей же пользы надеюсь, что ты прав.

«Почему Берт не мог бы поверить в то же самое и не трансформироваться по тем же причинам?»

— Если это так, то почему он торчит здесь, уже целый год? Если он может вернуться, но не возвращается, значит, он что-то задумал. Если он не может вернуться, значит, он что-то задумал хотя бы потому, что заявил тебе, что возвращение возможно. Подумай над этим.

Я подумал, но мне не удалось найти никакого вразумительного ответа. Единственное, что я мог ей сказать, это: «Ладно, я буду осторожен».

Я собрался было покинуть ее, но услышал, как она зовет меня по имени. Раздраженно обернувшись, я увидел, что она, прижав лицо к иллюминатору, произнесла едва слышно, так что даже в погруженном состоянии едва мог разобрать слова:

— Ты хороший парень. Если бы не Джои…

Она прервалась, и ее лицо исчезло из иллюминатора. Я уплыл, прислушиваясь к стуку собственного сердца и пытаясь упорядочить свои мысли.

Глава 14

Снаружи, в коридоре, Берта не было, и я не осмелился пуститься на его поиски в одиночку. Но я все же помнил дорогу до ближайшего входа и отправился туда в надежде, что скорее всего он будет ждать меня там.

В большом зале находилось не меньше дюжины людей; другие плавали в темной воде наверху, но Берта среди них не было. Что касалось основной программы моих действий, то мне оставалось только ждать. Однако момент казался удобным для того, чтобы что-нибудь разузнать о местных условиях.

Я подплыл к границе раздела жидкостей и заколебался. Время от времени люди проплывали через эту границу. Перед тем как попытаться это сделать самому, решил сначала посмотреть, как это делают другие.

Это оказалось достаточно просто. Нужно было лишь уцепиться за лестницу, снять пояс с балластом, повесить его на один из многочисленных крюков, расположенных вдоль края шахты, и плыть вверх. Однако все, кто так делал, носили костюмы со шлемами, вероятно, для того, чтобы удерживать специальную жидкость во рту, ушах и так далее. Может быть, океанская вода вредна для легких, предположил я. Во всяком случае, без шлема за границу между жидкостями никто не высовывался, и я решил не рисковать, хотя и не видел, в чем тут могла заключаться опасность.

Я заметил, что некоторые из окружавших меня людей наблюдали за мной. На лицах одного-двух из них была написана озабоченность. Одна девица сделала мне какой-то жест, но я, разумеется, не понимал ее знаков. Она смотрела на меня какое-то время, затем, увидев, что я не отвечаю ей, выдала серию молниеносных жестов находившимся поблизости от нее людям и затем поплыла ко мне. Она указала на воду, потом на меня и вопросительно подняла брови. Суть ее вопроса угадать было несложно, хотя она сама привлекала гораздо больше внимания, чем ее сигналы.

Возможно, это была девушка, которую я видел снаружи, хотя я и не мог быть в этом уверен. В группе было еще несколько девиц, которые вполне могли оказаться на ее месте. У моей собеседницы были прямые светлые волосы, коротко постриженные для того, чтобы они не мешали надевать шлем для плавания. Ее рост был примерно пять футов и три дюйма, а вес вне воды был бы фунтов сто десять. На ней был купальник из двух частей, покрывающий не слишком значительную площадь ее тела, но все же защищал ее гораздо больше, чем бикини. Ее лицо было достаточно узким, и я не мог даже предположить, из какого региона Земли она могла бы происходить.

В ответ на ее вопрос, вернее, на то, что я счел вопросом, я стал медленно поднимать руку к водной поверхности, одновременно глядя на нее с вопросительно поднятыми бровями.

Она резко мотнула головой из стороны в сторону, крепко обняла себя руками и вздрогнула очень реалистично. Этот знак я тоже смог интерпретировать и отругал себя за свою забывчивость — ведь вода снаружи должна быть холодной. Эта информация была небесполезной; из нее следовал вывод, что жидкость, в которой мы находились, является плохим проводником тепла, иначе я бы давно уже ощутил прохладу, распространяющуюся от океанской воды всего в нескольких футах от меня. Конечно, эта жидкость не могла также быть и слишком плохим его проводником, иначе у нас бы возникла проблема отвода излишков тепла тела, как у стандартного космического скафандра. По сию пору я не воспринимал ни тепла, ни холода. Теперь же я пожалел о том, что у меня нет термометра; тогда я смог бы сделать численно значимые выводы.

Подняв палец, я ткнул им вверх, в направлении границы, при помощи поднятых бровей задавая девице тот же вопрос. Она пожала плечами, будто бы говоря, что палец мой и я могу делать с ним, что хочу, и я проткнул границу жидкостей.

Температура оказалась переносимой, но я понял, почему пловцы надевали костюмы. Я решил, что при необходимости смог бы вынести такую температуру в течение некоторого времени, но сейчас не видел смысла экспериментировать.

Я подумал, что гораздо полезнее было бы начать изучать метод общения, принятый у этих людей. Несмотря на заверения Берта и мои бесплодные попытки общаться через стенки капсулы, я подумал, что кто-нибудь из них мог быть хотя бы немного знаком с одним из тех языков, которые знал я. Я указал девушке на блокнот для письма. Она кивнула, искоса бросив взгляд на своих товарищей, плававших поблизости, и улыбнувшись им. Я написал короткую фразу на трех наиболее знакомых мне языках и показал ей.

Она вежливо и внимательно изучила написанное, затем улыбнулась и покачала головой. Я показал блокнот остальным — с тем же результатом. Затем они долгое время жестикулировали, беседуя между собой. Некоторые из них, включая девицу, выглядели так, будто рассмеялись бы, если бы это было физически возможно. Затем девица взяла у меня блокнот и стило и стала рисовать свои собственные знаки.

Стило мелькало очень быстро, но не выводило строк, как при обычном письме. С того места, где я завис в жидкости, это было скорее похоже на рисование. Ей понадобилось, вероятно, секунд тридцать, затем она протянула мне блокнот, чтобы я полюбовался на него. И я действительно разинул рот.

То, что она изобразила, невозможно передать в деталях, хотя я мог бы выразить общую идею. В какой-то степени рисунок был похож на электрическую схему; он состоял в основном из отрезков прямых линий, большинство из них располагалось параллельно краям листа. Когда одна линия должна была пересечь другую, там иногда встречались крошечные промежутки; иногда пересечения обозначались точками; иногда они просто пересекали друг друга. То там, то здесь среди этого лабиринта располагались крошечные обозначения, невероятно сложные, если принять во внимание время, затраченное на их изображение. Ни одно из них не было похоже на известные мне электротехнические символы, но их вид оставлял Какое-то неясное ощущение того, что они должны быть мне чем-то знакомы. Все вместе представляло собой почти картину, оказавшую на меня завораживающее воздействие, — как будто я должен был знать ее смысл, но не мог извлечь что-то необходимое из глубин своей памяти. Я пытался интерпретировать рисунок в терминах электрической схемы, на которую он отдаленно походил, но так ничего и не добился. Я попробовал рассматривать его как один из тех трюковых рисунков, выполненных исключительно прямыми линиями, которые становятся «модерновым искусством» каждые несколько десятилетий, но тоже ничего не достиг. Мне пришлось покачать головой, как ранее это делала девица.

Я очистил лист и попытался писать еще на нескольких языках, которые знал плохо. Единственное, на что я надеялся, — это хоть на какую-то возможность узнавания с их стороны. Но ничего такого я не добился. Совсем ничего. Это было очень странно, поскольку я использовал около дюжины языков, на которых говорят не менее трех четвертей населения Земли, а некоторые из этих языков в той или иной степени знают образованные люди по всему свету.

На мою вторую попытку девица отреагировала следующим актом творчества. Ее новый рисунок отличался в деталях от первого, но был очень на него похож, и я также не увидел в нем никакого смысла. Если бы у меня был фотоаппарат, способный работать в таких условиях, я бы сфотографировал ее рисунки в надежде на то, что они имеют какое-то отношение к энергетическим установкам, хотя, если судить даже с самой оптимистической точки зрения, такая вероятность была весьма низка.

Однако мысль о картографии подвела меня к свежей идее. Я снова очистил блокнот и в центре изобразил схематичный рисунок, который должен был изображать помещение, в котором мы находились, затем ведущие от него различные коридоры и ангар, где находилась субмарина Мари. Девица поначалу не уловила мою мысль, но я подплыл к одному из туннелей, вход в который был обозначен на моей схеме, заглянул в него, чтобы определить, прямой он или нет, и продлил соответствующие линии на схеме.

Это, похоже, до нее дошло. Обменявшись знаками со своими друзьями, она посмотрела на меня с выражением «и что из этого?». Я вручил ей блокнот и стило и широким жестом обвел окружающее пространство, надеясь, что она поймет, что я хочу получить от нее карту этого места.

Я уверен, что собеседники поняли меня, поскольку их разговор на пальцах продолжался на этот раз гораздо дольше. Я надеялся, что они спорят только о том, каким способом предоставить мне эту информацию, а не о том, стоит ли это делать. Что мне больше всего хотелось бы, так это получить обыкновенный план поселения, а не чей-то схематический рисунок.

Спор — если они действительно спорили — был прерван появлением Берта. Я испытал огромное облегчение от того, что снова могу общаться, встречая понимание, но у Берта оказались другие намерения относительно меня. Он забрал у девицы блокнот и стило и очистил страницу, даже не взглянув на нее.

«Ты добился какого-либо сотрудничества от Мари или же она свалила тебя в одну кучу с остальными изгоями?» — спросил он.

«Полагаю, что прохожу испытательный период, — ответил я. — Ее ничто не сможет удовлетворить, кроме конкретной информации о Джои».

«Что же, мы не можем ничем ей помочь. Насколько я знаю, он здесь никогда не появлялся».

«И ты даже не замечал его субмарины поблизости?»

«Об этом не было никаких сообщений».

«А как насчет твоего сонара?»

«Мы им пользуемся только в совершенно особых обстоятельствах. Его слишком легко запеленговать. Мы хотим, чтобы мир узнал о нас, но нас устраивает передача только полной и объективной информации. Разве ты еще не представил себе всю картину? Мы не желаем, чтобы нас относили к растратчикам энергии, за которыми постоянно гоняется Совет, и ты прекрасно знаешь, какое представление возникнет у людей о нашей колонии, если у нас не будет возможности объясниться. Аналогичное представление сформировалось у Мари, и оно, похоже, ей очень нравится. Я просто думаю, достаточно ли будет простых объяснений».

«Достаточно, если люди поверят этим объяснениям».

Я не стал обращать его внимание на глубину моего замечания.

«Ты объяснял Мари истинное положение вещей в течение шести недель, но она не верит».

«Нет, не так. Мы беседовали в течение шести недель, но она не слушала. Это большая разница. Она отказывается обсуждать что бы то ни было, что не имеет отношения к Джои. Я думаю, что твоей величайшей заслугой — по отношению и к нам, и к Совету — было бы заставить ее уделить внимание правдивому описанию ситуации».

Секунд тридцать я переваривал его слова. Часть людей, находившихся здесь, когда появился Берт, теперь уплыли, но девушка и двое-трое других все еще смотрели на нас с интересом. Их очень интересовало то, что мы писали в блокноте, и они толпились, заглядывая через плечо пишущего или читающего. Девица, похоже, всегда получала самое удобное место. По сравнению с большинством регионов земной поверхности стандарты вежливости здесь казались слегка старомодными.

«Может быть, ты и прав, — написал я, наконец, попытавшись включить его пожелание в мою программу действий. — Но это, похоже, означает, что мне надо будет осмотреть все это сооружение своими собственными глазами, чтобы я мог заявить, что мои сведения — из первых рук».

«Именно так. Пошли. С таким заданием тебя, конечно, можно избавить от фермерства, но хотя бы посмотреть фермы тебе все равно придется. Кстати, я проголодался, а в твоем случае наверняка прошло гораздо больше времени с тех пор, как ты в последний раз прилично подкреплялся».

Я не имел ничего против и последовал за ним, когда он поплыл в один из коридоров. Девица и трое мужчин, обменявшись парой жестов, поплыли за нами.

Как и в предыдущий раз, писать и плыть одновременно казалось просто непрактичным, зато у меня осталось время поразмышлять. Однако я не смог использовать это время достаточно конструктивно, а о нашей прогулке могу сказать только, что она заняла минут пятнадцать-двадцать. Совершенно ничего интересного и, насколько я понимаю, важного не произошло, пока мы не достигли проема, не настолько правильного по форме, как те круглые или прямоугольные проходы, которые я видел раньше.

Свет с другой его стороны оказался слабее, чем в туннелях, но ярче, чем в океане с внешней стороны входов. Я следовал за Бертом, чувствуя обостренный интерес и стараясь угадать, что же я увижу.

Глава 15

Я не удивился, обнаружив, что внезапно оказался в нескольких ярдах над морским дном; я был снаружи.

Проем, сквозь который мы прошли, был прорезан в наклонной скальной поверхности — по сути дела, как я теперь видел, сам проход шел не горизонтально, а под углом к почве. Во время нашего путешествия я не осознавал, что плыву не только вперед, но и вверх.

Участок морского дна в нескольких ярдах подо мной простирался вдаль, насколько хватало взгляда. Оказавшись вне туннеля, я заметил, что дно освещалось достаточно хорошо. Подняв глаза, я увидел футах в пятидесяти светящуюся поверхность тента. Казалось, что дно могло находиться в пяти футах, а не в пяти тысячах футов от поверхности. Оно было покрыто растительностью.

Я не узнал ни одно из растений, но это было естественно. Если бы я родился до того, как генная инженерия стала прикладным искусством, я, возможно, изучал бы описательную биологию или естественную историю, но я родился позже. Здешняя растительность предположительно была создана для того, чтобы обеспечивать пищей местное население, а свет предназначался для растений.

Такое объяснение было неплохим оправданием энергетических трат, не хуже того, что привел мне Берт. Только однажды, несколько лет назад, я попробовал натуральную пищу, конфискованную у растратчика, и тогда я начал его понимать. В течение многих недель после этого мне по нескольку раз в день пришлось повторять про себя свой кодекс чести. В конце концов мне, конечно, удалось вернуть себе нормальное, здоровое презрение к людям, припрятывающим энергетические ресурсы, чтобы обеспечить себя удовольствиями, недоступными для всех нас, но это обошлось мне ценой невероятных усилий.

Берт и другие спустились на дно, поделенное на неравные прямоугольные участки с различными растениями на каждом из них. Вокруг находилось довольно много народу. Некоторые из них, похоже, ели, другие работали. Что у них была за работа, определить было трудно, отчасти из-за расстояния, отчасти из-за того, что о фермерстве я знал не больше, чем любой другой человек, никогда не сталкивавшийся с этим делом.

Мои компаньоны теперь рвали с растений круглые зеленоватые плоды и грызли их. Девушка вручила мне плод и, явно развлекаясь, наблюдала, как я осмотрел плод со всех сторон и откусил кусочек на пробу.

Мне трудно было определить, нравится он мне или нет. По вкусу он сильно отличался от обычных водорослей, выращенных в резервуарах, и также не был похож на тот запретный вкус, который я помнил уже многие годы; но все же он был неплохим. Я откусил еще кусочек и, решив, что он мне нравится, слопал плод целиком. Девушка показала мне, как снимать эти плоды без чрезмерных усилий — их нужно было сворачивать определенным образом, чтобы надломить жесткий черенок, — и, оставив меня в покое, сама съела несколько штук.

Затем она позвала меня кивком головы и отвела к другому участку, где росли другие плоды. В течение последующей четверти часа я вполне насытился.

Я подумал о том, являются ли какие-либо из этих растений источниками кислорода. Это было возможно, поскольку все они были зелеными и, предположительно, во всех шел процесс фотосинтеза. Однако я не видел, чтобы от них шли какие-нибудь пузырьки, а ведь пузырьки постоянно выделяются в резервуарах, где выращиваются пищевые водоросли. Я решил, что о кислороде беспокоиться нечего; у друзей Берта не было причин лишать меня кислорода, чтобы убить таким окольным и неудобным способом. У них и так было достаточно возможностей это сделать.

Мне внезапно пришло в голову, что я все чаще думаю о Берте, как о местном жителе. В байки о подсознательном, я, по большей части, не верю — мне все это кажется сродни астрологии, алкоголю и прочим оправданиям неповоротливости мышления и некомпетентности, но по мере того как я осмысливал события последних нескольких часов, мне все больше и больше начинало казаться, что изменение моего отношения к нему было оправданным. Берт, казалось, и сам считал себя скорее местным жителем, чем сотрудником Совета, выполняющим определенное задание, и, вероятно, я, сам того не сознавая, подсознательно воспринимал это.

Например, следовало обратить внимание на то, какие слова он выбирает. Обычно я больше внимания уделял смыслу его слов, а не выражениям. Теперь, задумавшись об этом, я вспомнил, что он постоянно употреблял в своей речи местоимения «мы», «нам» — местоимения, которым не место в мыслях добропорядочного сотрудника Совета, особенно если он действительно был уверен, что никто не сможет прочесть того, что он пишет.

Может быть, в словах Мари и был какой-то резон.

Я искоса взглянул на него. Он ел вместе с остальными, но, казалось, принимал мало участия в беседе, которую едоки продолжали вести при помощи незанятых рук.

По сути дела, я не очень-то виню себя в том, что не смог тогда заметить ничего по-настоящему значительного. Наоборот, это меня успокоило; такое положение дел вполне соответствовало его уверениям в том, что он не очень хорошо знает местный язык.

Но после еды я вновь ощутил беспокойство. Берт охотно сопровождал меня куда угодно, куда я выказывал хотя бы малейшее желание отправиться. Он убедительно отвечал на все задаваемые вопросы. Например, о крыше тента. Когда я написал в блокноте этот вопрос, его лицо внезапно стало странного пурпурного оттенка; когда прилив крови прошел, он написал:

«Осторожнее. У тебя в легких жидкость, поэтому смех может убить тебя. Когда тебя трансформировали, у тебя вырезали ключевой нерв, отвечающий за рефлекс кашлянья, но ты все еще можешь рассмеяться, если не будешь осторожным».

«Что же смешного в моем вопросе?»

«Ну, я понимаю, откуда у тебя могла возникнуть идея о том, что это место накрыто тканью, но я заверяю тебя, что никто не стал бы заниматься такой возней. То, что ты видишь, — просто граница между жидкостями».

«Почему же она здесь не выглядит такой же, как у входов, — здесь она полупрозрачная, а там — прозрачная? И вообще, зачем вам нужны отдельные входы?»

«Входы мы постоянно расчищаем. Площадь над фермами слишком велика — несколько квадратных миль. Мусор из океана все время садится на дно, а мусор с ферм всплывает наверх. Часть всего этого мусора — хорошо, что совсем небольшой его процент, — обладает плотностью больше плотности воды и меньше плотности жидкости, поэтому он собирается на границе раздела сред. По сути дела, здесь выращивается много живой материи, хотя, к счастью, это материал моноклеточный. Если бы его было больше, нам бы пришлось расчищать границу раздела, а это непростая задача».

Я знаю, что мне следовало спросить его тогда, почему же лампы расположены в воде, а не в слое жидкости, чтобы быть ближе к растениям. Это была просто одна из вещей, которую я не сделал. Если бы он ответил, то я потом не испытал бы немалого замешательства, хотя я до сих пор не уверен, что именно он бы мне сказал. Думаю, что Берт сформулировал бы ответ в соответствии со своими намерениями, насколько я теперь могу судить о его побудительных мотивах.

Когда я упомянул об энергетической установке, он сразу же двинулся куда-то, в то время как группа зрителей тащилась за нами. Я задал себе вопрос, были ли они охранниками, секретными агентами или просто любопытными бездельниками, но не стал тратить много времени на его обдумывание. Не было никакой возможности определить это наверняка или хотя бы сделать разумное предположение. Во всяком случае, самым интересным пунктом повестки дня сейчас был завод по выработке энергии.

Через некоторое время мы приблизились к первой большой закрытой двери, которую я увидел после выхода из капсулы. Она была точно такой же, как та, через которую втащили в операционную мою капсулу. Берт сделал несколько знаков сопровождавшим нас людям; они завели между собой долгий разговор, но он не стал ждать, пока они закончат. Он начал с того, что открыл маленькие запоры в стене туннеля и достал костюмы, похожие на те, которые использовались для выхода в океан, в комплекте со шлемами.

«Зачем они нужны? Из-за температуры?» — спросил я, когда он жестом пригласил меня надеть костюм.

«Нет. Ты, наверное, еще этого не обнаружил, и ради твоего же блага надеюсь, что не обнаружишь, но поскольку мы погружены в жидкость, мы очень чувствительны к интенсивным звуковым волнам».

Я не стал перебивать его, чтобы рассказать о собственном опыте, но сразу же понял, что он говорит абсолютную правду.

«Энергетическая установка очень производительна, но нам не удается избавиться от остаточных шумов — а этого достаточно для того, чтобы убить незащищенного человека. Бери костюм и убедись, хорошо ли ты застегнулся».

Я повиновался. У меня возникли некоторые проблемы — обращаться с этим одеянием оказалось не так просто, как казалось на первый взгляд. Одна из пряжек острым концом врезалась мне в ладонь, и я подумал, что у них плохой технический контроль, если он пропустил такую неудачную конструкцию. Капли крови, ярко-красными шариками поднимавшиеся вверх от раны, выглядели немного странно, но порез оказался незначительным. К тому времени, как Берт наложил повязку, кровотечение уже остановилось.

Он очень тщательно проверил мой костюм на герметичность, особенно соединения на запястьях и на шее у шлема. Остальные; тоже оделись и осматривали друг друга. Затем жестами, доступными даже для моего понимания, они оповестили об окончании проверки, и Берт повернулся к двери.

Он набрал код на диске сбоку, и огромный створ — достаточно большой, чтобы вместить рабочую субмарину, — легко открылся. Он жестом пригласил нас внутрь, подождал, пока все прошли, затем закрыл портал за нами. Меня снова поразило то, что он вел себя не просто как человек, знакомый со здешним оборудованием, но должностное лицо, обладающее авторитетом. Каким образом, всего за год, агент Совета мог войти в такое доверие к этим людям? Агент Совет, который, из всех людей Земли, должен был первым вступить в борьбу с ними и с их образом жизни? Может быть, он поддерживал с ними контакт еще до того, как исчез из нашей жизни год назад? А вдруг Мари права? И если она права, то во что я ввязываюсь? Я полностью доверился Берту Вельштралю, когда впервые увидел его здесь, внизу, и по большей части, отверг утверждения Мари как заявления женщины, чуть ли не впавшей в истерику от горя. То, что ее Джои — хотя на самом деле он ей никогда не принадлежал — так сюда и не добрался, казалось вполне вероятным. С одноместной субмариной в Тихом океане может приключиться множество всевозможных неприятностей, так что она исчезнет без следа.

Теперь я уже серьезно усомнился в словах Берта. Хотя моего внимания требовали другие вещи.

Глава 16

Я впервые оказался в туннеле, который явно был наклонным — вес моего балластного пояса, когда я обратил на него внимание, позволял мне довольно легко определять, где верх, а где низ. Мы перемещались вниз, под углом градусов в шестьдесят. Осветительные лампы — единственные четко различимые детали на стенах — пролетали мимо с такой скоростью, что было ясно, что нам помогают насосы; вода в туннеле определенно стремилась вниз. Я подумал, что если на обратном пути нам придется плыть против течения, это окажется невозможным. Им придется или изменить направление потока воды в туннеле, или мы воспользуемся другим.

Я не замечал никаких изменений температуры, хотя знал, что мы собираемся осматривать тепловую машину. Возможно, эти люди вполне серьезно относились к потерям энергии, когда речь шла о различных видах утечек, снижавших эффективность машины, независимо от того, что происходило с этой энергией в дальнейшем.

Я не мог оценить глубину, на которую мы опустились, когда достигли отсека управления. Несомненно, это были сотни футов, а может быть, и тысячи, или даже миля. Позднее я видел карты этих мест, но странное чувство масштаба у аборигенов до сих пор приводит меня в замешательство. Комплекс располагался достаточно глубоко и представлял непреодолимое препятствие для любых средств борьбы с давлением методом грубой силы, таких, например, как глубоководное снаряжение.

Помещение было достаточно большим, так что заднюю стену было едва видно. Жидкость — полагаю, что мог и забыть об этом упомянуть, — слегка рассеивала свет, так что предметы, находившиеся дальше пятидесяти ярдов, казались как бы окутанными дымкой.

Между тем отсек управления оказался на удивление обыденным. На одной из стен была изображена паутина линий, в которой я узнал распределительную сеть. Ниже располагалась другая паутина, признать которую было труднее; она явно была ориентирована вертикально, и я предположил, что это схема движения рабочей жидкости от источника тепла глубоко внизу к конвертерам и теплоотводам наверху. Тепловая машина любого вида работает по основным законам термодинамики, и ее диаграммы просто обязаны походить на диаграммы родственных ей устройств, будь то паровая турбина или термопара.

Вдоль линий обеих диаграмм располагались индикаторы, по большей части обычного типа, в виде шкалы со стрелкой, а также переключатели и реостаты. Ничего таинственного здесь не было — с первого взгляда это и можно было принять именно за комнату управления энергетическим предприятием.

Тридцать или сорок пловцов, одетых, как и мы, в костюмы и шлемы, висели в нескольких футах от контрольной стены, сосредоточив на ней все свое внимание. Это меня слегка удивило. У панели управления такого размера я ожидал увидеть меньшее количество операторов. Если все они требовались для ручного управления установкой, то это еще один минус, указывающий, как и острая пряжка, на низкий уровень технической компетенции этих людей. Я надеялся, что плохая координация их действий может вылиться в досадную неприятность, но дело не дойдет до катастрофы. Несомненно, в электрической распределительной сети были предохранители, а в жидкостной системе — защитные клапаны, но все же эта толпа операторов придавала всему предприятию какой-то оттенок примитивности. Я задумчиво наблюдал за ними. Люди, что прибыли с нами, смотрели с такой же заинтересованностью, что и я; у меня возникло впечатление, что они тоже никогда здесь раньше не бывали. Что же, это было вполне возможно. Все население вряд ли могло состоять из инженеров-электриков.

В этом все же было что-то непонятное, потому что я знал, что Берт не энергетик. У него, как и у меня, было общее инженерное образование. Мы, несомненно, нуждались в нем, чтобы отслеживать всевозможные энергетические траты. Каким же образом он мог обладать здесь властью и авторитетом?

Повернувшись, он сделал пару жестов сопровождавшим нас людям. Затем он написал мне:

«Не приближайся, чтобы не отвлекать этих людей. Больше половины из них — практиканты».

Это слегка прояснило ситуацию.

«Вы здесь, похоже, серьезно относитесь к образованию», — ответил я.

«Еще бы. Вскоре ты поймешь почему. Плавай, где хочешь, и осматривай, что хочешь, — ты достаточно разбираешься в этом, чтобы мне не следить за тобой, как за всеми остальными. Только не мешай операторам».

Я кивнул. В течение получаса я именно этим и занимался — осматривал всю панель управления как можно детальнее. С течением времени я понимал в ней все больше, причем этому способствовал, как ни удивительно, тот факт, что шкалы и контрольные переключатели обозначались обычными цифрами. Я не ожидал ничего подобного после того, как увидел их письменность.

Однако, к сожалению, числа на приборах находились в гордом одиночестве — к ним не добавлялось никаких единиц вроде вольтов или мегабаров. Несмотря на это, положение датчика на диаграмме, образующей контрольную панель, обычно помогало уяснить его назначение. Меньше чем через час я почувствовал, что вполне разобрался в этой системе.

Десять шахт вели вниз — к теплопоглотителям у источника тепла, являвшегося, предположительно, карманом магмы. Детали самих поглотителей не были ясно обозначены на схеме, но об установках, работающих на вулканическом тепле, я и так знал вполне достаточно. Однажды мне пришлось расследовать растрату энергии на Яве. В качестве рабочей жидкости там использовалась вода; на панели управления установки можно было с легкостью найти приборы, отвечающие за перегонный куб, в котором дистиллировалась морская вода, электролитические устройства, выделявшие из оставшейся соли щелочные металлы, и ионно-инжекционную подачу.

Конвертеров было десять, и все они выходили в обычный конденсор, который, похоже, охлаждался наружной морской водой. Конденсор не служил предварительным подогревателем для куба, и это показалось мне неэкономным. Без указания единиц на датчиках я не мог определить общую вырабатываемую мощность, но похоже, что она определялась в мегаваттах.

Я не замечал звука, о котором предупреждал Берт, — из-за костюма, вероятно. Воспользовавшись случаем, я слегка ослабил манжету на запястье между рукавом и перчаткой. Звук был: тяжелый гул, как у огромной органной трубы и, вероятно, обязанный своим возникновением той же физической причине. Он не был болезненным, но я не сомневался, что снять защитный костюм полностью было бы неумно. Я подумал, насколько близко мы находились к паровым тоннелям, которые и являлись источником этого гула. Мне также стало интересно, как же их обслуживают, но на тот момент мне пришлось обойтись без деталей.

Люди, прибывшие со мной и Бертом, держались подальше от панели управления, видимо, согласно его указаниям. Некоторое время они наблюдали за происходящим, но постепенно, судя по движениям рук, занялись беседой друг с другом. Они напоминали мне школьников, потерявших интерес к кино. И я снова удивился тому, что Берт мог отдавать приказания и даже выступать в качестве гида.

Сам он по прошествии нескольких минут перестал обращать на них внимание. Он махнул мне рукой, и я интерпретировал этот жест в том смысле, что он вернется через некоторое время. Он исчез из виду, а я продолжил исследование панели управления.

С этого момента девица со своими компаньонами по большей части таскалась вслед за мной, хотя они и не подплывали к панели и операторам так близко, как я. Похоже, моя персона интересовала их больше, чем проблемы инженерии. Я оправдал бы такой интерес со стороны девицы, а мужчины, видимо, просто ее сопровождали.

Наконец, я решил, что сделал все возможное, и начал думать, куда девался Берт. Спросить об этом я не мог — блокнот он забрал с собой, да и все равно бесплодность этого метода уже была доказана. Если бы среди моих спутников оказался хоть один, не присутствовавший во время предыдущей попытки, я, возможно, попробовал бы снова поэкспериментировать, но отсутствие принадлежностей для письма стало скорее не помехой, а вызовом. Свободное время вполне можно было использовать для того, чтобы начать знакомиться с местным языком жестов.

Я отплыл к дальней от панели стене — остальные следовали за мной — и начал что-то вроде урока языка по стандартному методу, описанному в художественной литературе. Я указывал на разные вещи, пытаясь добиться от них выражения соответствующих смысловых эквивалентов в виде жестов.

Было бы преувеличением сказать, что из этого ничего не получилось. Я даже не был уверен, поняли ли они, чего я от них требовал. К этому времени вернулся Берт. Мои компаньоны производили множество движений кистью и пальцами в мою сторону и по отношению друг к другу, но я не мог сказать, были ли это названия предметов, на которые я указывал, или символы тех действий, которые я производил. Вероятно, я упускал множество незначительных движений и жестов, но я ни разу не выявил ни одного движения, которое повторялось бы достаточно часто, чтобы его можно было воспроизвести. Такого разочарования я не испытывал с тех пор, как… ну, в течение нескольких часов, по крайней мере. Может быть, в течение целого дня или больше.

Когда Берт наконец вернулся и увидел, что происходит, его снова охватил приступ «почти-смеха».

«Я тоже пытался так делать, — написал он наконец, — когда еще только появился здесь. Я считаюсь хорошим лингвистом, но продвинулся в этом совсем чуть-чуть. Не хочу показаться предубежденным, но не думаю, что этот язык можно изучить, если не начать с самого детства».

«Но ты, похоже, кое-чему научился».

«Да. Примерно пятидесяти основным символам, как я полагаю».

«Но ты же беседовал с этими людьми. У меня возникло впечатление, что ты указывал им, что делать».

«Да, я беседовал, но очень неловким образом. Мои несколько дюжин жестов включают в себя основные глаголы, но даже их я не могу воспроизводить хорошо. Три четверти этих людей не понимают меня вообще — и эта девушка из тех, кто понимает лучше всего. Их я понимаю только в том случае, если они очень медленно выполняют знакомые мне жесты».

«Тогда каким же образом ты оказался в таком положении, что можешь указывать им, как себя вести? И как этот факт соотносится с твоими словами о том, что здесь никто никому ничего не может указывать?»

«Может быть, я не так выразился. Здешнее правительство не слишком авторитарно, но пожелания Комитета обычно выполняются, по крайней мере, если это хотя бы отдаленно связано с техническим обслуживанием этого сооружения».

«Комитет наделил тебя какими-то полномочиями? Почему? И означает ли это, что Мари права, утверждая, что ты предал Совет и человечество и перебежал на сторону этих растратчиков?»

«По одному вопросу за раз, пожалуйста, — поспешно написал он. — Комитет не наделял меня какими-то особыми полномочиями. Как один из его членов я просто вношу свои предложения».

Я взял у него блокнот и очистил страницу, все время стараясь поймать его взгляд. Наконец, я написал:

«Опять будем препираться? Мои глаза, можно подумать, тоже меня обманывают».

Он ухмыльнулся и повторил свое предыдущее предложение. Я посмотрел на него с таким видом, что он мгновенно взял себя в руки и продолжал писать.

«Я не собираюсь, — он жирно это подчеркнул, — оставаться здесь, что бы там ни думала Мари, и независимо от того, что я говорил тебе раньше. Извини, мне пришлось тебе лгать. Я здесь, чтобы выполнить задание; что будет после того, как я его выполню, мне неведомо. Как тебе прекрасно известно, ты находишься в таком же положении. — Мне пришлось кивнуть в знак согласия. — Я включен в Комитет по причине моих лингвистических способностей и опыта вообще».

Это его замечание было настолько трудно понять, что я не успел даже прочитать следующую фразу, и мне пришлось его остановить, когда он собирался стереть написанное.

«Насчет этого места у меня имеется кое-какая информация, и я не собирался тебя ею беспокоить, но теперь изменил свое мнение. Я все тебе покажу, и ты сам сможешь решить, использовать ли этот аргумент для того, чтобы заставить Мари предпринять какие-либо действия. Пошли. Я хочу познакомить тебя с главным инженером по оптимизации обслуживания сооружения».

Он поплыл; я последовал за ним; остальные потащились за нами. У меня не было желания разговаривать, даже если бы это было возможно. Я все еще пытался вычислить, каким образом человек, говоривший на местном наречии хуже двухлетнего ребенка, смог добиться положения в обществе по причине своих лингвистических талантов.

Вы это, несомненно, уже поняли, потому что я обо всем пытался рассказывать откровенно. Однако для меня все это было уже чересчур. Я настолько отставал от фактического положения вещей, что меня иногда поражало что-то такое, чего вы, вероятно, уже ожидали. Из дальнего конца отсека управления мы перешли во что-то похожее на офисное помещение. Там, свободно паря перед установкой для чтения микрофильмов и не обращая ни малейшего внимания на окружающих, пребывал мой хороший друг Джои Элфвен.

Глава 17

Когда я его увидел, во мне что-то перевернулось. В течение нескольких лет Берт был моим хорошим другом, как и Джои. Я ему верил. А Мари, надо признать, не доверяла ему и пыталась убедить меня в своей правоте, но я принял это за простую мнительность.

Я был поражен, когда несколько минут назад Берт признался в своей лжи, но я все же не отказался бы выслушать его объяснения. Я даже готов был поверить, что в первый раз неправильно его понял.

Но он также заявил мне — написал простыми словами, в значении которых ошибиться было невозможно, — что ничего не знает о Джои и считает, что Джои никогда в этих местах не появлялся.

Так что Берт Вельштраль врал мне беспардонно и нагло, как пресловутый сивый мерин. Он знал, что Джои находится здесь. Ему было прекрасно известно не только местонахождение Джои, но и его род занятий. Зачем же он лгал мне и Мари? И почему, соврав мне, он предъявлял теперь очевидное доказательство того, что он — лжец? Может быть, у Мари сложилось неблагоприятное впечатление о нем потому, что она заметила нечто, ускользнувшее от моего внимания?

Но совершенно точно я знал только одно — какие бы объяснения ни предложил мне Берт, ему придется привести мне достаточно веские независимые свидетельства перед тем, как я ему в чем-то поверю. И с настоящего момента это касается всех его заверений.

Мои размышления были прерваны, когда Джои оторвался от своего экрана и заметил меня. По выражению его лица можно было понять, что Берт также ничего не рассказывал ему обо мне. Он казался явно изумленным и даже обрадованным. Подплыв ко мне, он энергично пожал мне руку и, по-видимому, так же был огорчен невозможностью нормально поговорить, как и я. Он огляделся, вероятно, в поисках блокнота для письма, но Берт уже строчил в нем. Он поднял блокнот, чтобы мы оба могли прочитать написанное.

«Джои, мы знаем, что в последующие несколько часов ты будешь занят, но ничего, если я предоставлю тебе нового помощника, как только он завершит свое первое задание?»

Я оценил его такт, выразившийся в том, что он не назвал меня по имени, и решил более внимательно выслушать его извинения, когда он соблаговолит мне их принести. По краткой ухмылке Джои я понял, что он тоже это отметил; несколько недель, проведенных вдали от нашего отдела, не изгладили из его памяти мое хроническое отвращение ко всем уменьшительным именам и прозвищам, привитое мне родителями.

«Буду очень рад, — написал он. — Проверь его как можно быстрее, Берт. Он нам очень нужен».

Он хлопнул меня по плечу со всей живостью, которую ему позволяла окружающая жидкость, еще раз улыбнулся и вернулся к своему монитору.

Я бы не отказался поговорить с ним еще, но уже начинал понимать, что долговременное пребывание здесь отбивает у человека всякую охоту к пустопорожним разговорам. Я мог бы назвать немало людей, которые бы порядком выиграли, переехав сюда на жительство. Я махнул ему рукой, чего Джои не заметил, и поплыл за Бертом обратно в отсек управления.

Я уже собирался было задать ему несколько резких вопросов, но поскольку блокнот был у него, при данных обстоятельствах я все же не решился прервать чужую речь. Он остановился и начал писать, едва я только проплыл в дверь.

«Мне не хотелось, чтобы ты узнал о Джои до своей беседы с Мари, — писал он. — По сути дела, я только сейчас решился на это. Я не думаю, что она должна знать, что он здесь, и вполне уверен, что ему не следует знать ничего о ее местонахождении».

Я схватил блокнот.

«Почему? Мне это кажется грязным умыслом по отношению к ним обоим».

«Если она узнает, что он здесь, она захочет остаться».

«А что здесь плохого? Ты хотел, чтобы я остался, утверждал, что она гораздо привлекательнее меня, а я и не спорил».

«Ей не следует оставаться потому, что единственной причиной для этого будет Джои, а ты не хуже меня понимаешь, что это не принесет ей никакой пользы. Ты знаешь, что ему на нее наплевать. Не забывай, он сам захотел остаться здесь. Если она узнает о нем и останется, для него это будет лишняя головная боль. А мы не можем себе этого позволить — его работа слишком важна для нас. Если он начнет отвлекаться или вообще решит сбежать наверх, это будет катастрофой».

«А почему он не должен знать о ней?»

«По тому же набору причин. Он поймет, из-за чего она притащилась сюда, и это будет ничуть не лучше, чем если бы она обхаживала его лично. Он никогда мне этого не говорил, но я думаю, что он остался здесь отчасти из-за нее».

«Ты имеешь в виду, что он исчез намеренно? Что он и раньше знал об этом месте?»

«Да нет. Он попал сюда так же, как я и Мари. Просто заметил рабочую субмарину, не принадлежащую Совету, и стал ее преследовать».

Я подумал. В его рассказе был резон; об отношении Джои к Мари ходили такие же байки, как и о моих чувствах к ней.

Но Мари стояла на своем, хотя многие пробовали ее разубедить. А сам Джои был не таким человеком, который мог бы послать подальше влюбленную девушку, хотя так было бы лучше для нее и для него. Он винил бы себя в том, что недостаточно старался в нее влюбиться.

«Но зачем ты врал мне?» — наконец спросил я.

«Потому что ты собирался к Мари, и я надеялся, что ты уговоришь ее возвратиться на поверхность. Извини, что я так говорю, но если бы ты знал, что Джои здесь, ты бы, наверное, не смог убедить ее в обратном. Я не умаляю твоего актерского таланта, но тогда ты мог бы и не поверить мне, что это необходимо».

«Я и сейчас в этом не уверен. Я до сих пор не знаю, что это за такая важная работа у Джои, в которой, как предполагается, я должен ему помогать».

«Это верно. Тогда лучше продолжим твое образование. На очереди библиотека».

«А эти телохранители, или кто бы они там ни были, все время будут нас сопровождать?»

«Трудно сказать. Это не охранники, просто им интересно. Ты должен быть польщен».

«Я и польщен. Никогда раньше не чувствовал себя знаменитостью».

Удивительно, но факт — насколько трудно выразить иронию при помощи письменной речи. Берт, по-моему, ничего не понял. Он поплыл в направлении туннеля, по которому мы прибыли, и остальные двинулись за ним.

Как я и предполагал, поднимались мы другой дорогой — или лучше сказать, другой трубой, — и течение в ней, как я опять же и думал, несло нас вверх.

Как обычно, путешествие не оживлялось разговорами, хотя на этот раз оказалось не таким скучным — девица плыла со мной вместо того, чтобы плестись в хвосте вместе с остальными. И, как всегда, я не смог определить, сколько времени мы плыли.

Не представляю, как здесь управляли течением. Оно утащило нас вниз по одному проходу, вознесло в то же самое помещение по другому, но при этом в самом помещении было спокойно. Берт открыл большую дверь, мы сняли костюмы, и он снова повел нас вперед.

В этом месте мы потеряли свой эскорт — я немного удивился и даже огорчился из-за этого. Они повернули в какой-то туннель в нескольких ярдах от того места, где мы оставили костюмы, — без сомнения, им временами тоже надо было работать. Я постарался хоть в какой-то мере выкинуть их из головы и последовал за Бертом.

С этого момента мне труднее вести развернутое повествование, не впадая в утомительное перечисление. Библиотека есть библиотека, даже если она перевернута вверх ногами. Книги были самыми обычными по виду и форме, а может, также и по содержанию. Пленки и карты ничем не отличались от обычных. Как и человеческое тело без балласта, они были склонны всплывать кверху. Стулья и столы располагались на потолке, вешалки для балластных поясов под — вернее, над — стульями. Однако не все освобождались от поясов; многие читатели парили перед экранами для чтения или с книгами в руках, не снимая балласта.

Изображения на экранах были того же рода, что девица нарисовала мне в блокноте, — двоюродные братья электрических схем. Понаблюдав в течение нескольких минут за читателями, я пришел к выводу, что они не «читают» в прямом смысле этого слова, но пользуются другой техникой. Они читали не по строчкам и не по абзацам; их глаза не двигались вперед-назад или вправо-влево, как у обычного читателя. Их глаза бродили по каждой странице беспорядочно, как у человека, рассматривающего картину.

Что неудивительно, подумал я. То же самое происходило бы и со мной, если бы я рассматривал схему какой-нибудь проводки. Я постепенно приходил к пониманию ситуации, хотя, возможно, с точки зрения некоторых, и слишком медленно. Раньше я никогда не думал об инженерных схемах как о языке общения.

Берт некоторое время спокойно плавал туда-сюда, очевидно, предоставляя мне возможность самому ознакомиться с местом. Наконец он позвал меня в дальнюю часть помещения. Там стояли незанятая установка для чтения пленок и довольно большой стеллаж с книгами. Секунды две мне потребовалось для того, чтобы осознать, что они написаны на обычных языках — китайском… урду… латинском… английском… русском… Я смог признать их все, хотя на некоторых из них не читал.

Берт снова начал писать.

«Книги расскажут тебе всю историю гораздо быстрее, чем я в состоянии что-либо изложить. Теперь тебя уже не удивит, что до нас это поселение находили многие люди, и не только сотрудники Совета. Колония была создана еще до того, как возник Совет. Многие из прибывавших оставались. Некоторые из этих книг были привезены переселенцами, другие — написаны непосредственно здесь. Именно содержащаяся в них информация убедила меня в том, о чем я тебе рассказывал, — о попытках войти в контакт с Советом и так далее.

Ты можешь пробыть здесь сколько угодно времени — важно, чтобы ты имел представление о картине в целом. Я вернусь, когда придет время еды».

Он положил блокнот под стул — хотя это не совсем правильное выражение, потому что блокнот плотнее жидкости, так что сами решайте, как это понять, — и уплыл. Мне, похоже, делать было нечего, кроме как приступить к чтению.

Нет, сейчас у меня нет этих книг и лент. И я знаю, что Берт лгал. Но, поверьте мне на слово, книг было слишком много для того, чтобы предположить, что он сам изготовил их за то время, что находился здесь. Большинство из них были рукописными, хотя некоторые напечатаны на машинке. Чтобы просмотреть книги на известных мне языках, я потратил целых восемнадцать часов.

Хотя мне не следует говорить «целых», потому что Берт приплывал за мной, чтобы отвести перекусить, и, кроме того, я спал. Нет смысла описывать все бытовые детали, хотя некоторые из них были весьма необычными по причине окружающей обстановки. Я постараюсь свести к минимуму описание картины, в конечном итоге сложившейся у меня в голове.

Глава 18

Поселение действительно уже существовало к тому времени, когда Совет еще только был основан. За несколько десятилетий до рационирования отдельные политические институты, существовавшие в то время, один за другим приходили к пониманию того огорчительного факта, что энергетические ресурсы человечества и в самом деле кончаются. Делались судорожные попытки избежать или, по крайней мере, отсрочить последствия этого явления, не вызывая раздражения общественности — или, вернее, не создавая условий для общественной самодеятельности.

Мои исторические познания довольно слабы, но я вроде бы помню, что это был период всевозможных «программ спасения», определяемых циничными политиками тех лет как административные попытки получить ребенка за месяц, оплодотворив девятерых женщин. Вы, должно быть, помните о некоторых проектах, таких, как, например, гидроэлектрический туннель от Средиземного до Мертвого моря, дамбы в Мессине, Ки, Оре и Арафуре, термопара в Вальпараисо, вулканические клапаны в Бандуне и Акурейре. Некоторые из этих проектов оказались осмысленными и даже разумными, остальные запечатлелись в памяти как яркие примеры неуправляемого политиканства.

Вы знаете и о последствиях — диспуты о том, как распределять получаемую энергию, привели к дюжине локальных войн, которые, в свою очередь, вызвали такие затраты энергии, что все «программы спасения» вместе взятые не смогли бы возместить их даже в течение человеческой жизни. И вы знаете о том, что в результате был создан Совет по энергии и принят закон о рационировании.

В течение этого периода разногласий несколько наций попытались построить секретные энергетические комплексы: с одной стороны, для того, чтобы об этом не прознали жадные соседи, с Другой стороны, чтобы обеспечить себя энергетическими ресурсами на случай вооруженных конфликтов. Большинство этих «секретных» предприятий были тайной только для широкой публики. Некоторые из них проработали по несколько лет и после того, как началось рационирование. Предполагается, что последний из энергетических комплексов был обнаружен и включен в общепланетную сеть много десятилетий назад.

Но здесь находился еще один.

Вот так просто — почти.

Я не обнаружил записей о том, какая страна ответственна за его создание. Но я не очень-то и старался их найти. Название ее для меня почти ничего не значило бы, поскольку я родился более чем на полстолетия позже того времени, когда названия стран превратились просто в географические ярлыки, — точно так же, как не значило бы для Авраама Линкольна, умершего за сотню лет до образования этой страны.

Вероятно, это была страна, достаточно маленькая для того, чтобы опасаться соседей, и достаточно большая для того, чтобы обладать высокоразвитой промышленностью. Технология проживания под водой, которую мне так эффектно сейчас демонстрировали, не могла быть продуктом побочных или даже краткосрочных целевых исследований. Проект разрабатывался в течение очень долгого подготовительного периода. Имея некоторое представление о тех временах, я до сих пор не могу не поражаться тому, как это дело удалось сохранить в тайне, хотя, зная мораль и нравы того времени, можно представить себе шаги, предпринятые для соблюдения секретности.

Во всяком случае, станция была построена и введена в действие до того, как Совет и рационирование стали реальностью.

Не забывайте, что проект был тайным. Иначе и быть не могло. О нем могла знать только горстка людей, не считая нескольких тысяч постоянных жителей. Когда наступило время рационирования и все источники энергии стали общенародными, эта горстка тихо и просто ушла от мира, порвав с ним все связи. Возможно, для этого потребовалось некоторое насилие, но я предпочитаю верить, что самым неприятным аспектом этой операции могла быть только необходимость перемены места жительства.

Во всяком случае, на дне Тихого океана внезапно возникла новая нация, состоящая примерно из пятнадцати тысяч жителей. Она была прекрасно обеспечена производящими и синтезирующими предприятиями, и энергии у нее имелось в избытке. Пятнадцать тысяч человек. Как позднее заметила Мари, пятнадцать тысяч аристократов — и более пятнадцати миллиардов голодранцев.

Или, точнее, пятнадцать тысяч тех, кто снимал сливки.

Большинство отчетов, которые я читал, выражали мнение или по крайней мере намекали, что поначалу подразумевался далеко не столь полный разрыв отношений с поверхностью. Всем заинтересованным лицам должно было быть очевидно, что небольшое население колонии будет недостаточным для поддержания высоких технологий; также было неоспоримо ясно, что жить в таких условиях без высоких технологий невозможно. Основатели колонии, вероятно, собирались сохранять интеллектуальный, а, возможно, и физический контакт с остальным человечеством, поскольку трудно представить, что они смогли бы производить абсолютно все необходимые им материалы и продукцию.

Все же, они не сохранили эти контакты. Не смогли. Возможно, они смогли бы сохранить их даже перед лицом неожиданного кризиса, если бы любые контакты не были тайными. Но вместе два эти фактора разорвали все связи.

Неожиданный кризис можно было бы предвидеть, если бы станция до разрыва проработала дольше, чем несколько лет. Возможно, тогда существовал бы резерв времени, чтобы накопить опыт, здраво оценить ситуацию и сделать необходимые выводы. Но опыт пришел позже.

Технологическая культура должна быть грамотной: по крайней мере, пока не найдется эквивалентная замена учебникам и справочникам. Думали ли вы когда-нибудь о проблеме преподавания какого-либо фонетического языка, например, английского или русского, человеку, никогда в жизни не слышавшему живого слова, и который сам, с другой стороны, не в состоянии издать ни единого звука?

Ладно. Я понимаю, что высококвалифицированный специалист сумеет это сделать. Но что вы предпримете, когда никто во всей колонии не способен к устному общению, а вы хотите научить молодое поколение читать «Математическую подготовку к курсу физической химии» Фаррингтона Дэниэла? Вы и сами не специалист. И все ваши соседи в одной лодке с вами. Дети играют вокруг сами по себе и, возможно, общаются при помощи каких-то знаков, но каким образом эти знаки, изобретенные ими для коммуникации в узком кругу, применить для объяснения векторного анализа?

И все же с каждым новым поколением вам необходимо готовить какое-то количество компетентных инженеров и техников, иначе все население вскоре погибнет во тьме и холоде океанских глубин.

Не знаю, что придумали бы вы, но эти люди сделали упор на картинки. Не имею понятия о деталях. В книгах приводились разные версии, но я подозреваю, что это просто предположения авторов. Для такого шага нужна большая решимость, некоторая доля паники, высокий общий уровень интеллекта и немного удачи. В конце концов, получилось так, что внуки «первых поселенцев» стали пользоваться высокоэффективным письменным языком, развившимся, как я и подозревал, из инженерных схем и диаграмм — то есть таких вещей, при помощи которых легче всего продемонстрировать подрастающему поколению связь между символом и опытом. Язык жестов стал производным от письменного языка, где жестовые модели заменяют собой рисованные символы, примерно таким же образом, как наши фонетические письменные языки являются производными от устных эквивалентов. Сами подумайте над деталями; я до сих пор не компетентен в этом вопросе.

Однако, я уверен, что детям, никогда не слышавшим произнесенного слова и выросшим на языке в основном пиктографическом, с вспомогательным кодом в виде жестовых символов, не так-то просто будет овладеть устным языком, выраженным письменным кодом символов фонетических.

Я не говорю, что это окажется для них непосильной задачей. Интеллектуально развитый и решительно настроенный человек способен вершить великие дела. Но я утверждаю, что лишь очень и очень немногие из таких людей сочтут, что на это стоит тратить время и силы. Большинство людей, даже если они и развиты, не любят быть решительными.

Ни один из тех немногих, кто все же пойдет на это, не сможет быть уверен в своем умении пользоваться языком — у них никогда не будет шанса проверить свои знания, если они общаются только друг с другом. Это будет похоже на клуб по интересам, в котором решили изучать санскрит, имея только книги. Трудности возникнут даже с тем, чтобы соотнести технический текст с оборудованием, которое он предположительно описывает. Если будет выбор, использовать ли оригинальный учебник по обслуживанию машин, написанный знаками, на самом деле обозначающими звуки, которые они никогда не слышали, или воспользоваться обозначениями, которые сделали технологи, досконально изучившие данные машины, — что из этого дети выберут для выполнения домашнего задания?

Конечно, с течением времени оригинальные учебники никуда не денутся. К несчастью, по мере того как идут годы, они становятся все более и более бесполезными. Детям нужны современные тексты, но против этого существуют два возражения.

Во-первых, очевидно, что современный текст они не смогут прочитать. Во-вторых, для обслуживания машин, изготовленных чуть ли не в прошлом столетии, современные учебники будут пригодны не более, чем инструкция к токарному станку с электрическим приводом была бы полезна изготовителю каменных топоров за тридцать тысяч лет до нашей эры.

А машины, построенные так давно, хоть и работают, но уже не очень хорошо. Их все чаще приходится настраивать, ремонтировать и даже заменять детали; даже если бы удалось прочитать оригинальные инструкции, в них нельзя найти такие сведения. В записях технологов, разумеется, об этом тоже не говорится.

Следовательно, персоналу станции нужны помощники с суши: инженеры, которые могли бы выполнить необходимые работы, не пользуясь никакими пособиями, или специалисты, которые могли бы доставить современные книги и разъяснить их содержание местным техникам.

Другими словами, эти люди нуждаются и в Джои, и в Берте, и в Мари, и во мне. Им нужен любой, кого они смогут заполучить из внешнего мира. Им это жизненно необходимо. Гипотеза Мари оказалась абсолютно верной. Такие люди уже многие десятилетия приходят к ним с поверхности — люди, чьи заметки помогли мне понять все это. И выживание подводных жителей зависит от того, смогут ли они и дальше заполучать помощников сверху.

Это навело меня на следующую мысль.

Достаточно легко поверить, что определенный процент тех, кто попал сюда случайно или же был тайно «рекрутирован», согласился остаться здесь по собственной воле. Но гораздо труднее поверить в то, что соглашаются на это все без исключения. А что же происходило с теми, кто не соглашался?

Я видел две вероятности. Одна из них — это судьба, которой опасалась Мари, когда говорила о том, что будет, если она попытается улизнуть. Другая вероятность — утверждение Берта о том, что людям позволяют вернуться на поверхность с условием, что они расскажут или доложат Совету о своем приключении.

Но Берт — отъявленный и законченный лжец. С другой стороны, он и сам может ошибаться.

В книгах были ссылки на людей, появлявшихся здесь, но о которых в дальнейшем больше ни разу не упоминалось. Конечно, если они отказывались оставаться, то, в любом случае, упоминаний о них и не будет. Мне не хотелось думать, что к ним применялись особые меры. Я предпочел бы верить в то, что прав Берт. Но Мари вовсе не глупа, а мораль этого изолированного сообщества могла остановиться на уровне столетней давности. По сути дела, в некоторых отношениях так оно и было.

С меня было достаточно и того, что Мари все же могла угрожать опасность.

Прежде всего я был согласен с Бертом в том, что ее необходимо уговорить немедленно покинуть станцию. Более того, ее следует охранять, пока она не окажется на безопасном расстоянии отсюда. И охранять ее должен я. Это уже две задачи, первая из которых, похоже, была посложнее второй. Доводы Берта в пользу того, что она могла бы вернуться на поверхность на несколько недель, дали только тот результат, что она вообще перестала ему верить. Чего же тогда смогу добиться я?

Я считаю себя сравнительно неплохим инженером, я могу провести компетентное расследование, когда дело касается техники, как, например, в случае поиска мест утечки энергии. Но я не интриган, в старомодном значении этого слова, и в течение некоторого времени я не видел никакого выхода из создавшегося положения. И когда я, наконец, наткнулся на рабочую идею, это произошло так поздно потому, как мне кажется, что в моем мышлении она блокировалась двумя вещами — моим естественным нежеланием лгать Мари и еще большим нежеланием доставлять ей горе.

Не знаю, что конкретно помогло мне наконец пробиться сквозь этот блок. Внезапно мне стало ясно как день — если Мари остается здесь, пока верит, что Джои жив и может находиться рядом, то она, наверное, уйдет, если убедится, что он погиб где-то поблизости.

Мне эта идея не нравилась. Я не люблю врать, особенно людям, которые мне верят, и тем более мне не хотелось обманывать Мари. Я вырос из той поры детства, когда ложь кажется наилегчайшим путем избавления от всех бед; тогда хорошие учителя и понимающие родители помогли мне расстаться с этим заблуждением. Вот и сейчас мне пришлось много раз повторять самому себе, что я делаю это ради безопасности Мари, до тех пор пока я не утвердился в решении, что сделать это все-таки нужно.

Я предпочитаю умалчивать о том, как я убеждал себя, что ради безопасности Мари можно пренебречь тем горем, которое, вероятно, причинит ей такое известие. Но как только я убедил себя в его необходимости, план показался мне таким простым, что я поразился, как Берт не додумался до этого сам. В конце концов, он не обладал моей предубежденностью против вранья.

Глава 19

При первой же возможности я изложил ему свой план, и он недоумевал, как же ему самому не пришла в голову такая идея. Он решительно одобрил мою выдумку и даже нацарапал мне столько красноречивых комплиментов, что вполне мог заработать себе спазм правой кисти. Затем мы стали обсуждать детали.

Затея была достаточно проста. Субмарина Джои, разумеется, никуда не делась. Мы просто ее сломаем, скажем Мари, что нашли останки и, если нужно, покажем их ей. Несложно будет позаботиться и о том, чтобы остались в целости регистрационный номер и другие важные вещи, по которым можно опознать субмарину. Придя к общему мнению, мы отправились в док, где находилась лодка. Мы могли бы сразу же взяться за дело, но еще поплавали полчаса порознь, отрабатывая детали. Когда мы возобновили общение, оказалось, что наши проработки не совпадают, и нам потребовалось еще полчаса, чтобы утрясти разногласия. На все дела, включая время, потраченное Бертом на поиски людей, которые помогли бы нам с транспортировкой субмарины, ушло около шести часов. Наконец, мы были готовы выводить ее из дока.

Мы не пытались вести ее своим ходом, хотя это было возможно. После того как Джои трансформировался, лодку заполнили жидкостью при местном давлении. Мы подумывали о том, чтобы отвести ее к «операционной», соединить с переходным шлюзом и наполнить воздухом «дри давлении в одну атмосферу, но мне пришел в голову лучший выход.

Как и все глубоководные агрегаты, судно Джои было снабжено очень большими подъемными и балластными резервуарами. Первые еще действовали; наполнитель из них не вытек, если судить по нынешней плавучести лодки. Вторые же теперь, разумеется, были заполнены окружавшей нас жидкостью. Балластные цистерны проходили с двух сторон лодки, почти на всю ее длину, параллельно килю, и каждая из них подразделялась на четыре секции, разделенных переборками с клапанами и перекачивающими насосами.

Мы открыли все эти клапаны. Затем мы сломали замки на лючках для обслуживания, не открывая их полностью, чтобы жидкость могла просачиваться между внутренностью трюма и оболочкой секций. Теперь, при наличии достаточного времени, можно было продуть трюм вместе с балластными цистернами.

Наконец, мы стали готовиться к разрушению корпуса. Казалось само собой разумеющимся, что мы воспользуемся взрывными запалами, но я вспомнил, как звук действует на погруженного в воду человека. На станции их было не найти; ими никогда не пользовались.

Мы наконец решили и эту проблему — вернее, нам так казалось, — открыв все смотровые и межпереборочные лючки для ремонтных работ. Мы были теперь почти уверены, что если корпус прокачать, то он не выдержит давления и «схлопнется».

Немало времени мы потратили на то, чтобы изобрести способ включить продувные насосы дистанционно или снаружи. Наконец, кому-то из нас — но не мне — пришло в голову, что насосы можно спокойно включить и изнутри, а затем выйти и задраить люк. Давление не начнет падать до тех пор, пока корпус не будет отрезан от внешней среды.

Похоже, все было готово. При помощи навешенного балласта субмарина уже была доведена до почти нулевой плавучести, так что мы подняли ее и повели к ближайшему выходу. Всего нас было десятеро, и груз казался почти невесомым. Мы остановили субмарину под отверстием в крыше, подняли ее кверху до границы между средами и оставили там, пока сами облачались в костюмы и шлемы.

К ним я еще не привык. Я даже не успел спросить, зачем этот небольшой резервуар на спине — если помните, моя теория не смогла объяснить его наличия. Сейчас было некогда. Берт помог мне получше приладить оборудование, хотя большую часть времени я не понимал, что именно он делает. Три-четыре минуты ушло на то, чтобы отцепить внешний балласт, и субмарина вышла в море в последний раз.

Мы оставили у нее небольшую отрицательную плавучесть, так что некоторые из нас шли, поддерживая корпус, а остальные двигались вплавь, толкая субмарину сзади. Мы с Бертом не договаривались о том, где конкретно следует ее разместить; ясно, что подальше от входов, иначе нам трудно будет объяснить, почему ее не нашли раньше. С другой стороны, мы не сможем оттащить ее слишком уж далеко, поэтому мы волокли ее в течение часа, а затем поставили на дно.

Лично я не смог бы вернуться к входу, через который мы вышли, а если бы и стал искать, наткнулся бы на какой-нибудь из них только по чистой случайности. Берт и другие, однако, не волновались. Я предположил, что или они хорошо знают местность, или у них есть какая-то неизвестная мне навигационная схема. Единственный свет исходил от наших фонарей, образуя крошечный освещенный круг в беспредельной темноте Тихого океана. Мы были уже далеко от тента, как я до сих пор еще называл площади фермерского хозяйства. Я даже не знал, в каком направлении оно располагается, а если бы и знал, то без пользы для себя, поскольку у меня не было компаса.

Берт жестом указал мне на люк. Я открыл его и забрался внутрь. Чувствовал я себя неважно, но я утешался тем, что идея достаточно хороша.

Со своим делом я управился в одно мгновение — нужно было просто повернуть два переключателя. Задраив за собой люк, я присоединился к остальным.

Мы зарядили батареи субмарины, поэтому можно было не беспокоиться, что энергии не хватит на откачивание жидкости. Я весьма гордился тем, что не забыл об этом — цистерны были достаточно большими, а если добавить объем корпуса, то нагрузка на насосы оказывалась огромной. Однако не успел я добраться до всей группы, как вспомнил кое о чем таком, что не пришло в голову ни Берту, ни мне, и за что нам не могло быть никаких послаблений.

Если откачивать балластные цистерны при полных подъемных, то лодка станет приобретать положительную плавучесть. Естественно, она стала подниматься.

К счастью, поначалу она поднималась не слишком быстро. Мне удалось ухватиться за нее, открыть люк при помощи автоматики — я не смог бы сделать это вручную из-за уже возникшей разницы в давлении — и открыть клапаны сброса. К тому моменту, когда я снова выбрался наружу, лодка находилась уже на высоте пары сотен футов от дна. Пловцы собрались вокруг, освещая всю сцену фонарями; взглянув поверх корпуса, я увидел маслянистые потоки выливающейся подъемной жидкости. Скорость подъема падала, затем лодка остановилась и начала тонуть. Она приземлилась почти на том же месте, откуда и всплыла.

И мы ждали, ждали и ждали.

Наши помощники переговаривались между собой знаками. Мы с Бертом вообще не могли общаться, поскольку блокнот остался у входа, где мы одевались. Каждый из нас в точности знал, что думает другой, хотя по мере того, как проходило время, мы стали вопросительно поглядывать друг на друга.

К этому времени помпы наверняка должны были откачать весь объем. Внутри корабля должен быть чуть ли не вакуум.

Мы не обратили внимания на то, оставалось ли что-нибудь в воздушных резервуарах. Но при таком давлении это не играло никакой роли. Из балластных клапанов не выходило никаких пузырьков, но любое количество воздуха, освобождаемое из резервуаров, при таком давлении вполне могло уйти в раствор перед тем, как оказаться снаружи.

Проблема состояла не в том, какое давление внутри, нулевое или в несколько атмосфер, — вопрос был в том, что мы могли сделать, если корпус не желал поддаваться давлению. Внутри лодки давление так и будет оставаться низким еще долго после того, как у помп кончится питание, но даже это займет много времени, потому что сейчас они работают вхолостую. Учитывая общую надежность оборудования Совета, могут пройти еще месяцы, пока какая-нибудь микроскопическая протечка сравняет внутреннее давление с внешним так, чтобы можно было открыть люки. Не знаю, сколько времени мы могли бы просидеть тут без кислородной пищи, но, конечно же, не месяцы. По сути дела, мне будет трудно оправдаться даже за те три дня, которые прошли с тех пор, как я говорил с Мари в прошлый раз. Объяснить более долгий «прогул» будет еще труднее, а я не мог позволить себе снова встречаться с ней, не имея на руках готовой и убедительной информации о Джои.

Очень помог бы глубинный заряд; даже простого взрывного запала было бы, вероятно, достаточно. Корпус должен был быть совсем близок к разрушению после всего, что мы с ним проделали. К сожалению, взрывчатки у нас не было.

У меня не было никаких соображений, кроме того, что нам придется отвести субмарину назад, присоединить к шлюзу отсека, где обычно встречали таких посетителей, как мы, снизить давление до одной атмосферы, чтобы Берт или я могли войти внутрь и начать все сначала. Мне эта идея не нравилась. Я был уверен, что она не понравится и Берту, но ничего иного в этих обстоятельствах придумать не мог. Такую мысль трудно было бы передать при помощи жестов, да и с блокнотом это займет немало времени.

Мне удалось дать Берту понять, что нам следует вернуться к месту, где лежит блокнот, и устроить конференцию. Когда я попытался объяснить ему, что субмарину мы должны взять с собой, он решительно воспротивился. Через пару минут я перестал настаивать. Как я уже говорил, мне не очень-то нравился и весь план. Берт сделал несколько жестов остальным, и большинство от правилось с нами, а четверо устроились на ровном участке донной поверхности ярдах в двадцати от корабля и стали играть в какую-то игру. В любое другое время я бы ею поинтересовался.

— Плыть обратно налегке, разумеется, было гораздо легче — вернее, я хочу сказать, было бы легче. Но мы не доплыли.

Не знаю, насколько мы удалились за восемь-десять минут. Может быть, примерно на четверть мили. Я не самый хороший пловец в мире, но даже я не перерабатывал.

Этот сбой в наших планах, как и все остальные ляпсусы, мы должны были бы предусмотреть — но ни один из нас его не предусмотрел. Если бы мы были умнее, то не стали бы сидеть рядом с субмариной после того, как были включены балластные помпы. По всем законам природы происшедшее было совершенно неминуемо, и единственная причина, почему я не осознал это в первую же секунду после катастрофы, состояла в том, что я еще не пришел в сознание.

Глава 20

Если вы погрузитесь под воду и попросите приятеля стучать камнями друг о друга, начиная ярдов с двадцати-тридцати и постепенно приближаясь к вам, пока вы уже будете не в состоянии это выдерживать, то у вас может возникнуть некоторое представление о моих ощущениях.

Не знаю, как вам их описать. По сути дела, на несколько секунд я потерял сознание, поэтому, наверное, надо сказать, что я ничего не чувствовал. Какое-то ощущение все же наличествовало. Если вам дадут кувалдой одновременно по каждому квадратному дюйму вашего тела, то ощущение может быть сходным — я мог бы использовать это сравнение в качестве иллюстрации, если бы был уверен, что оно верно. Так что мне придется оставить этот труд на долю вашего воображения, подкрепленного, если желаете, предложенным выше экспериментом.

Удар подействовал примерно одинаково на всех нас. Прошло не менее минуты, если не больше, до того, как мы на всех парах поплыли обратно к месту, где оставили наших товарищей. Никто из нас не испытывал никаких сомнений относительно того, что произошло; и ни у кого из нас не было особого желания возвращаться.

Тем не менее мы спешили.

Я ожидал, что в том месте, где наши компаньоны занялись своей игрой, мы найдем четыре тела, но все оказалось не так просто. Насколько я мог судить, корпус субмарины оказался примерно там же, где и был. Но когда он сплющился, ударная волна подняла облако мути, так что наши фонари помогали нам мало. Мы держались вместе и кружили в этой взвеси во всех направлениях, исследуя каждый квадратный фут дна в поисках не только тел, но и их следов, которые могли быть скрыты оседающим илом. Чтобы заняться этим, нам не надо было и договариваться.

Одного из пловцов мы нашли полузасыпанным футах в пятнадцати от корпуса субмарины. Внешне он был цел, но я понимал, что он не мог остаться в живых. Ударная волна вышибла из нас дух на расстоянии в несколько сотен ярдов, а закон обратной зависимости от квадрата расстояния действует и под водой.

Остальных найти на дне мы так и не смогли, но как только ил сел, еще один пловец стал различим на высоте футов в двадцать; он всплывал очень медленно. От основания его шлема тянулась тонкая струйка маслянистых капель. Чтобы уравновесить отрицательную плавучесть более плотной, чем вода, жидкости, заполнявшей костюмы для плавания, они должны были включать в себя легкие материалы. Поэтому с потерей тяжелой жидкости человек неминуемо должен был начать всплывать.

Отсюда становится понятным, почему мы не смогли найти еще двоих. Вероятно, утечка у них шла быстрее. Я представил себе, как они всплывают где-то в высоте над нами, а вниз, на дно, падают капли жидкости, сделавшей возможной их странную жизнь. Я подумал о том, не поискать ли нам дождь из масляных капель, по которым мы могли бы определить их местонахождение, но не имел возможности объяснить эту мысль остальным, к тому же было ясно, что наши фонари слишком слабы для такого поиска. Очевидно, нас объединяла одна и та же мысль. Таща за собой два тела, мы направились к входу.

Я жалел о том, что из-за недостатка света не могу прочитать выражение на лицах наших компаньонов. Мне хотелось определить, как они относятся к двум чужакам, по чьей вине погибли четверо их товарищей. Не знаю, как Берт объяснил им наши дела; может быть, они считали, что мы проводим важные научные исследования или что-нибудь подобное. Я надеялся, что так они и думали. Мне и так было дурно от ощущения своей вины; не хватало еще, чтобы на нас ополчилось все население колонии.

Также мне хотелось бы знать, как чувствует себя Берт. Ведь жертвы могли оказаться и его близкими друзьями.

Я надеялся, что смогу разобраться во всем этом, когда мы доберемся до входа, но был разочарован. Когда мы вошли, возникло такое всеобщее возбуждение, что я был просто не в силах уразуметь, что выражают лица большинства из окружающих.

Я не понимал тогда, насколько условна их мимика; если вы не выросли в обществе, в котором приняты стандартные маски для выражения ярости, отвращения или других эмоций, то это ненадежный метод сбора информации. Эти люди могли ощущать ярость, грусть или презрение, но я не мог ничего определить. Они усиленно жестикулировали, когда мимо них проносили тела, также они «беседовали» с Бертом, и об их лояльности по отношению к нам я могу судить только по тому факту, что они не набросились на нас всей толпой. Я не был уверен в том, что такая ситуация продлится достаточно долго; может быть, здесь просто не оказалось никого из близких или друзей погибших.

Примерно через полчаса активность у входа стихла. Тела унесли, наши помощники уплыли по своим делам, а пловцы, которые постоянно толкутся у входов, не обращали на нас никакого внимания. Для некоторых из них это событие, может быть, тоже оказалось сенсацией — девица, которая оставила нас у энергетической установки, снова вернулась вместе со своими друзьями.

Наконец, Берт опять мог воспользоваться блокнотом. Я хотел бы многое сказать — я все еще был потрясен, чувствовал свою вину и сожалел о том, что мы наделали глупостей, — но проблемы общения останавливали меня. Бывают моменты, когда слова человека не поспевают вслед его собственным мыслям, но бывает и так, что ему не удается достаточно быстро добраться даже до блокнота для письма.

Я ожидал, что Берт скажет что-нибудь насчет происшедшего, поскольку в его выражениях я разбирался достаточно, чтобы понимать, что ему сейчас тоже очень хило. Но он писал только о деле.

«Это должно убедить Мари, если ее вообще что-то сможет убедить. Лучше всего тебе прямо сейчас идти к ней, сказать, что субмарина Джои найдена разбитой, и попытаться уговорить ее побывать там самой. Тогда, может быть, ей просто захочется плыть дальше. Если она не поверит и останется на месте, тогда нам придется притащить ей обломок. Это должно сработать. Если не сработает, не знаю, что мы будем делать».

«Ты мог бы перестать ее кормить».

Он взглянул на меня, подняв бровь.

«А ты смог бы?» — нацарапал он.

Я пожал плечами, хотя знал, что не смог бы. «Веди», — написал я. Он повел.

Безмолвные паузы во время переходов с места на место предоставляли мне прекрасные возможности для размышлений, и я увидел бы прорехи в той ткани умозаключений, которую так тщательно плел, если бы только соображал быстрее процентов на сто или около того. К сожалению, в последующие двадцать минут у меня не возникло ни одной новой мысли, и я только мусолил подробности того, что скажу Мари.

Ни одна из моих идей не была достаточно хороша. Я все еще чувствовал себя не в своей тарелке, подплывая к ее субмарине, — Берт, как всегда, остался в стороне. Я постучал по корпусу лодки. В целом это действие вполне соответствовало роли, которую я собирался играть.

Мари ответила почти сразу же; ее лицо появилось в переднем иллюминаторе. Приятно было наблюдать еще одно лицо, выражение которого было мне понятно, хотя оно поначалу было не таким, каким я хотел бы его увидеть. Оно слегка смягчилось, когда она меня узнала. Как и раньше, я не мог разобраться в интонациях ее голоса, но слова слышались вполне четко.

— Где ты был? Я уж думала, что они от тебя тоже избавились.

Я написал в блокноте ответ на основную часть вопроса: «Разузнавал всякие вещи».

— У Берта?

«Нет. Здесь есть библиотека, состоящая по большей части из рукописных книг, написанных людьми, попадавшими сюда в прошлом, — этого материала там чересчур много для того, чтобы Берт мог написать все это сам. В записях нет серьезных расхождений, и я считаю, что у меня сложилась достаточно полная картина всей нашей ситуации».

— Что ты узнал о Джои?

Я заколебался. Я не сомневался, что этот вопрос всплывет в начале разговора, и приспособил к нему всю свою систему лжи, но мне было тяжело лгать Мари. Я снова сказал себе, что это ради пользы дела, и начал было писать, но она, должно быть, заметила мои колебания — я никогда не считал себя великим артистом.

— Но ты же слышал о нем, так? Я кивнул.

— И он… он?

Она замолчала, глядя на меня сквозь армированное стекло. На это я тоже ответил кивком. Это было легче, чем писать откровенное вранье.

Я видел только ее лицо, но мог себе представить, что она сжала кулаки. Мне пришлось вздрогнуть оттого, что она, предположительно, заехала кулаком по корпусу, послав по помещению болезненную звуковую волну. Снова раздался ее голос.

— Я была права. Он не мог продаться. Он не мог отречься от всего, во что верит достойный человек, поэтому они его убили.

«Зачем им нужно было уничтожать его таким образом? — возразил я. — Гораздо легче было бы убить его внутри станции, а он должен был побывать там, когда они с ним беседовали, если дела шли так, как ты полагаешь. Они могли позволить ему задохнуться или умереть с голоду, когда его запасы кончились, — но они не стали так поступать с тобой, не забывай об этом. К тому же таким образом они бы не потеряли субмарину».

— Это очень просто. Они хотели, чтобы он погиб в море, в субмарине, так, чтобы это выглядело для тех, кто его найдет, как обычный несчастный случай. Меня удивляет, что тебе это не пришло в голову.

По крайней мере, он не сказала «даже тебе».

Я соображаю не так быстро, как Мари, и сам это прекрасно сознаю, но такая возможность все же пришла мне в голову и я успел подумать над ответом.

«Не говори глупости. Кто удивится или что-то заподозрит, если во время поисков вообще ничего не будет найдено? Дно Тихого океана — это множество квадратных миль, и еще больше кубических миль от дна до поверхности».

Как ни удивительно, но ей нечего было на это ответить, и в течение нескольких секунд она молчала. Затем она снова заговорила, оставив на время тему Джои, и попросила меня рассказать о том, что я узнал в библиотеке.

Глава 21

Это заняло немало времени, но я сделал все, что мог. Она внимательно читала каждую страницу, иногда молча кивая, иногда задавая вопросы после прочтения. Я отвечал на них в меру своих познаний.

Чуть ли не половина ее вопросов касалась того, в какой степени моя информация может зависеть от Берта. Прошло, должно быть, не меньше часа, пока мне удалось передать ей всю картину, которая сформировалась у меня самого.

Я закончил просьбой, которая являлась ключевым моментом всего плана.

«Мари, тебе надо вернуться назад и доложить обо всем. Что бы там ни говорил Берт, но Совет должен все знать. Мы с Бертом вернемся сами по себе, когда сможем, а тебе уже не нужно думать о Джои».

— Берт? С чего бы он стал возвращаться? Я знаю, что он останется. Он сам это признал. Ему нравится делать то, что хочется ему; о других он не думает. Он попытался убедить меня поступить так же, как он, грязная скотина. Именно потому, что он останется, я и прислушиваюсь к твоему предложению о том, чтобы уйти.

«Я не верю всему этому насчет него, — написал я. — Мне он тоже сказал, что остается, но он дал понять, что это не навсегда. Я счел тогда, что он присоединился к ним, чтобы узнать все, что нам необходимо знать, и вернется, когда — и если — сможет. Так же как и я».

— Я могу поверить, что таковы были твои мотивы.

Она снова замолчала на несколько минут, пока я прислушивался к стуку собственного сердца. Это были самые воодушевляющие слова, которые она когда-либо обращала ко мне, и мне стало еще хуже, когда я вспомнил о своей лжи. Мне пришлось повторить себе еще несколько раз, что все это делается ради ее безопасности. Но собственная безопасность Мари, похоже, не волновала. В течение последующих нескольких минут она достаточно четко дала это понять. Когда она заговорила снова, стало ясно, что она срочно подготовила новые планы.

— Ладно, — сказала она. — Я уйду, хотя до сих пор думаю, что они меня не отпустят. Устроят какой-нибудь несчастный случай. У меня, впрочем, есть идея, которая поможет получить ответ на вопрос, кто из нас прав.

Я вопросительно посмотрел на нее, но не стал ничего писать.

— Ты, похоже, веришь, что они хотят, чтобы я вернулась и обратилась к Совету, что ваша с Бертом трансформация может быть обращена и что вы снова сможете дышать воздухом, когда этого пожелаете. Верно?

Я кивнул.

— Ладно. Я не верю ни в то, ни в другое. Чтобы узнать это, плыви и скажи Берту, что я вернусь, если он вернется вместе со мной, в этой субмарине. Он сможет вернуться сюда снова, если захочет, но я больше поверю его сказке, если увижу, как он снова дышит воздухом, и я буду чувствовать себя в большей безопасности, если он будет со мной в этой лодке, когда я начну всплывать. Теперь можешь говорить, что моя мысль глупа, что это трата времени и усилий, и прочую белиберду.

Мне даже не было нужды в нормальной проводимости воздуха, чтобы заметить сарказм в ее тоне. Пожалуй, он выражался не столько в ее тоне, сколько в интонации. По крайней мере, я мог получить некоторое удовлетворение, удивив ее своим ответом.

«По мне, так это отличная идея, — написал я. — Найду Берта и изложу ему твое предложение. Но, полагаю, ты не примешь меня в качестве замены, если он предпочтет остаться подольше?»

Ее выражение слегка изменилось, но я не понял, что это значит.

— Боюсь, что нет, — сказала она. — Ты сможешь доказать свою точку зрения по поводу обратной трансформации, но как заложник ты не настолько ценен.

Это хоть как-то меня успокоило.

— Я собираюсь играть по своим правилам. Иди, найди Берта и узнай, что он скажет.

Я послушно уплыл. Берт на этот раз ждал у входа в помещение, улучшая свои познания в языке жестов с помощью наших давних приятелей — девицы и ее друзей, по крайней мере, двоих из них. Я не мог бы определить, который из них отсутствует.

Я свел все к одной фразе в блокноте и, приблизившись, показал ему:

«Мари утверждает, что вернется, если ты трансформируешься обратно и отправишься с ней вместе».

Он уставился на меня и смотрел чуть ли не полминуты, даже не потрудившись взять блокнот из моих рук. Затем внезапно схватил его и, не стирая, поплыл по туннелю к субмарине. Мы все последовали за ним. Он подплыл к переднему иллюминатору, где все еще виднелось лицо Мари, и показал ей блокнот с моей записью. Она посмотрела. Он указал на меня, на блокнот и взглянул на нее с выражением, которое мог понять любой, независимо от воспитания или культуры. Она ответила вслух:

— Именно так, Берт.

Он очистил страницу, озадаченно глядя на нее.

«Почему?» — написал он.

— Я, может быть, объясню позже. Ты возвращаешься?

Его ответ поразил Мари. Не представляю, что он сделал со мной.

«Несомненно. Потом я смогу возвратиться назад — здесь есть полезная работа. Но, может быть, действительно будет лучше, если я вернусь с тобой сейчас. Наверху нужно рассказать много такого, о чем у нас не 6ыло времени сообщать тебе».

Я решил, что таким образом он тактично намекает на ее отказ беседовать с ним в течение этих недель.

«Я мог бы разобраться в этом детальнее. — Он задумался и думал дольше, чем Мари читала эти фразы. Затем он продолжил. — Мы доведем твою субмарину до операционной — это легче, чем если ты сама будешь ею управлять — и подсоединим к шлюзу. Я войду в операционную, и там понизят давление. Серьезно возражать они не будут. Затем я пройду в твой люк, и мы сможем вернуться. — Он повернулся ко мне и добавил. — Хорошо?»

Я не был уверен, что это хорошо. Без Берта, насколько я понимал, ничего полезного я не смогу сделать. Без сомнения, девица и ее друзья, которые сейчас на нас смотрели, не дадут мне умереть с голоду, пока я не разберусь во всем сам. Они даже смогут отвести меня к Джои, если мне вообще предназначалось там работать. Но я не видел возможности быть полезным Совету при таких условиях. Надеюсь, вам и так ясно, что я никогда не собирался оставаться тут навсегда, как Джои. По крайней мере, в этом я Мари не лгал.

Выдвигать идею, что я могу вернуться с ними обоими, смысла не было. Мы не поместимся. Субмарина предназначена для одного человека, и даже Берту нелегко будет туда втиснуться.

Затем я вспомнил, что субмарина Берта все еще должна быть где-то здесь. Я схватил блокнот.

«Почему бы нам всем не вернуться? — писал я. — Твоя лодка тоже должна быть в исправности. Если Мари требует, чтобы ты находился в ее лодке, я мог бы воспользоваться твоей. Ты все равно сможешь вернуться сюда, или мы вместе вернемся, если этого требует работа».

Мне эта мысль казалась хорошей, и даже Мари, похоже, ее одобрила, но у Берта возникли некоторые вопросы. Должен признать, что он выступил по существу.

«В операционной могут обработать только одного человека за раз. Как только я пройду обработку, мы не сможем общаться во время твоей декомпрессии».

«Ты можешь объяснить им сначала всю программу. И вообще, я могу пойти первым».

«Я не уверен, что смогу так хорошо объясниться. Не забывай, что я не такой специалист в их верчении пальцами».

«Но почему я не могу пойти первым, а ты будешь указывать, какую субмарину подводить к шлюзу, и так далее, пока не придет твоя очередь?»

«Можешь, я думаю. Хотя сначала нам лучше проверить мою лодку. Она здесь уже давно, и ее использовали для разных работ. Флотационную систему уж точно надо проверять. Лично мне не хотелось бы рисковать, может быть, она не выдержит разницы давлений, но посмотрим. Лучше всего сначала все проверить».

Мари читала весь наш разговор и одобрительно кивала, так что мы отправились смотреть судно.

Он оказался прав. Подъемная жидкость вся вытекла. Система не использовалась месяцами, даже для переходов на незначительные расстояния, потому что здесь не было возможности изготавливать углеводород, легкость которого и послужила причиной его использования в флотационной системе. В местных лодках использовался твердый материал низкой плотности, как и в костюмах для плавания; чтобы использовать его для субмарины, потребовались бы серьезные переделки. Все решили, что и возиться не стоит.

«Я мог бы воспользоваться одной из местных лодок», — предложил я, когда ситуация стала нам ясна.

«И не пытайся, пока не изучишь их язык», — ответил он. Мне это показалось несерьезным. Субмарина есть субмарина, ты или разбираешься в них, или нет. Однако, заглянув в одну из них, я изменил свое мнение.

Я до сих пор не могу понять, почему они конструируют таким образом панели управления, ведь законы физики одинаковы как на дне моря, так и на его поверхности. Очевидно, различия в мышлении, связанные с их странным графическим языком, распространяются на большее количество аспектов восприятия жизни, чем об этом можно было бы судить с точки зрения простого здравого смысла.

Дело шло к тому, что этой парочке придется возвращаться без меня. Берт, казалось, был решительно на это настроен, да и я начал склоняться к тому же. Когда мы вернулись с новостями к Мари, она, однако, подала новую мысль. С тех пор я начал подозревать, что у нее на уме было нечто большее, чем просто стремление вытащить меня на поверхность, так же, как и в том случае, когда она настаивала, чтобы Берт отправился вместе с ней, но мне она ничего не сообщила. Видимо, потому, что у нее не было возможности поговорить со мной наедине.

— В моих цистернах лишней плавучести навалом, — внезапно заявила она. — Просто привяжите эту Бертову развалину к моим буксировочным крюкам, и мы сможем ее поднять. Вы говорите, что корпус достаточно прочный, чтобы выдержать давление, когда вы его снова откачаете.

Берт, казалось, был ошарашен — несомненно, потому, что сам до этого не додумался Во всяком случае, я так считал. Но он решительно согласился; на этом мы и договорились. Он пошел за помощью, чтобы переместить субмарины и договориться насчет операционной, а я воспользовался его отсутствием, чтобы написать Мари пару строк:

«Похоже, ты ошибалась насчет Берта. Он сразу пошел тебе навстречу, когда ты собралась подвергнуть его проверке».

— Я это заметила.

Я ждал дальнейших комментариев, но не дождался. Полагаю, мне следовало быть умнее, если я надеялся на что-то еще. Когда она все же заговорила снова, то на совершенно другую тему — вернее, я так подумал.

— Не забудь как можно тщательнее проверить места креплений на каждой из субмарин.

Я удивленно кивнул; проверка — это часть стандартной процедуры. И незачем специально об этом упоминать.

— И тросы тоже. Ты воспользуешься моими; они новее.

Я молча кивнул, удивляясь и слегка надеясь на продолжение. Все, что со стороны Мари звучало как заинтересованность в моем благополучии, давало мне достаточные основания для надежды. Я все еще на несколько миль отставал от хода ее мыслей, и лишь отчасти потому, что не начинал с таким багажом предубеждений. Я думаю, ей хотелось оставаться загадкой. Она решительно сменила тему, задав вопрос о людях, паривших в воде рядом со мной.

— Кто твои друзья? Не стала ли эта леди одной из причин того, что ты решил перестать дышать воздухом?

«Нет! — решительно написал я. — В жизни ее не видел до того, как трансформировался».

Я не мог понять, почему Мари смеется.

Не могу тебя познакомить, потому что никогда не слышал их имен. С их языком я и представить себе не могу, на что может быть похоже личное имя. Может, у них вообще нет имен».

Она улыбнулась в первый раз с тех пор, как мы с ней здесь увиделись.

— Тогда у тебя есть причины остаться. Нет, не спеши указывать мне на то, что до операции ты не знал об их языке. Я знаю, что не знал. Но теперь знаешь, и это для тебя серьезная рекомендация в пользу здешних мест.

Как ни странно, я об этом и не подумал. Хотя она была совершенно права. Мое имя, которое я не переносил, — единственная загвоздка в моей жизни, которая не могла последовать за мной сюда. Мари следила за выражением моего лица и, думаю, читала его как открытую книгу. Она рассмеялась еще громче. В данных условиях звук не совсем походил на смех, но он отличался от обычной речи вполне достаточно для того, чтобы мои спутники обратили на него внимание. Ничего не понимая, они смотрели то на меня, то на подводную лодку. Впрочем, девица снова улыбнулась.

В какой-то мере Мари была права. Если бы действительно по какой-то причине мне пришлось остаться…

Я решительно отбросил эту мысль. Куда Мари, туда — рано или поздно — и я.

Глава 22

Пока мы ждали Берта, наша компания довольно весело проводила время. Мы с Мари предприняли эксперимент по общению с девицей и ее друзьями, но для них имели смысл только самые элементарные знаки, и то не всегда. Мы даже попыталась передать им смысл фонетического алфавита — Мари произносила звуки, а я писал символы. Но все это было бесполезно.

Отчасти дело было даже не в том, что они выросли в других условиях; звуки, проходя через несколько сред, менялись настолько, что их иногда трудно было узнать. Например, звуки «п» и «с» звучали не настолько различно, насколько должны бы, и если их совместить в одном слове, например, «спать», то комбинация букв будет иметь только отдаленное отношение к комбинации произносимых звуков. Мы уже покончили с нашими попытками, когда появился Берт, и на этот раз ему даже Мари удалось убедить в том, что проблема коммуникации — это действительно проблема серьезная и трудная.

Мари даже не была уверена, стоит ли решать эту проблему вообще. Она уже начинала думать об этих людях, как о представителях отдельной культуры, а не как о преступниках, сбежавших из нашего собственного социума, но все же относилась к ним так, как, вероятно, почтенная леди середины девятнадцатого века, проживающая в Бостоне, относилась к каннибалам Южного моря, о которых ей рассказали миссионеры.

Но, по крайней мере, она была с ними вежлива.

Ее вежливость слегка поблекла, когда с плохими новостями вернулся Берт. Комитет, похоже, и слышать не желал о том, чтобы мы с Бертом отправились на поверхность одновременно. Любой из нас — да, но не вместе.

Я был поражен, не в состоянии соотнести это с моим представлением о ситуации. Мари нe стала говорить мне «А что я тебе говорила», но бросила на меня взгляд, не оставлявший никаких сомнений в том, что именно это она и хотела сказать. Это было нечестно, потому что ничего такого она мне не говорила. Может быть, ей так казалось, но она не говорила.

Может быть, этот взгляд заставил меня снова собраться и взять себя в руки. Я напомнил себе, что главной нашей задачей было доставить Мари на поверхность целой и невредимой. Когда она представит свой доклад, Совет, несомненно, наладит связь с этим поселением, независимо от того, что бы там ни думал Берт, и у меня будет много возможностей выбраться отсюда самому.

Как вы помните, я все еще не верил утверждениям Берта о том, что Совет игнорировал или скрывал более ранние доклады о существовании станции. Мое недоверие в основном базировалось на моих личных предубеждениях как давнего сотрудника Совета. Я просто не мог предположить, что наша организация может пойти на такой беспредел.

Поэтому мне казалось разумным, если они вернутся, а я временно останусь здесь. Я так и написал это в блокноте, без всяких задних мыслей, и Берт сразу же согласился со мной.

Мари, казалось, уже не испытывала такого воодушевления, как раньше, но, наконец, решила, что мой план приемлем. Берт сказал, что он сразу же отправится в Комитет, чтобы доложить об изменениях в ситуации, а также найдет помощь для транспортировки субмарины. Однако Мари возразила, сказав, что она сама поведет субмарину, в то время как кто-нибудь из местных будет плыть впереди и указывать дорогу. Берт мог сообщить проводнику, куда Мари собирается попасть.

Я немного удивился тому, что она была не против вести куда-либо субмарину без Берта, несмотря на принятый ею план, но потом понял, что с тех пор она могла придумать еще какую-нибудь хитрость. Я надеялся, что она пригласит к шлюзу меня вместо Берта, но она не выразила такого желания. И снова я ощутил, что она намного обгоняет меня в своих мыслях и планах. Мы подождали, пока Берт закончит объясняться с одним из пловцов, на что потребовалось не так уж мало времени. Затем парень двинулся по главному коридору, а Мари подняла свою лодку с пола и поплыла у него в кильватере — хотя это слово не совсем подходит, потому что никакого видимого кильватера за пловцом в данных условиях не наблюдалось, но вы понимаете, что я имею в виду.

Затем Берт уплыл договариваться с Комитетом.

Он уже почти исчез из вида, когда я вспомнил кое о чем и поспешил за ним. К счастью, сам он не очень спешил, иначе я его ни за что не догнал бы. Очень неудобно, когда ты не имеешь возможности кого-то позвать, чтобы привлечь его внимание.

Мне пришло в голову, что для этой цели у них должны быть какие-либо щелкающие или стучащие устройства. Потом я подумал, что, возможно, у них они есть, но я еще просто об этом не знал. Во всяком случае, я все же догнал Берта и быстро написал вопрос.

«Может, кто-нибудь должен известить Джои о том, что ты убываешь? Без тебя ему будет трудно, почти так же, как и мне».

Берт немного подумал, затем кивнул.

«Да, вероятно, так будет лучше. Думаю, ты мог бы сообщить ему об этом, пока я встречусь с Комитетом. Только Бога ради не проговорись ему, что Мари здесь».

Я принял возмущенный вид.

«Я попрошу одного из этих людей проводить тебя. Джои должен сейчас смениться, хотя он часто остается подольше. Во всяком случае, ты мог бы посетить его апартаменты, потом фермы и только потом отправиться в комнату управления».

Он повернулся к остальным и снова начал жестикулировать. Наконец, ему удалось передать им свои пожелания, хотя было ясно, что он не лгал насчет того, что знает язык жестов еще весьма слабо.

Я ничуть не огорчился, когда девица коснулась моей руки и пригласила следовать за ней. Мы все еще были не одни, но дела могли быть и хуже.

Берт, должно быть, передал им при помощи жестов именно что написал мне. Сначала мы посетили комнаты, которые явно были частным жилищем — по крайней мере, это стало ясно тогда, когда мы оказались внутри. Его дверь была одной из многих вдоль коридора. Девица использовала первый звуковой сигнал который я услышал с тех пор, как попал сюда, — она самым обычным образом, хотя и очень тихо, постучала в круглую панель рядом с дверью.

Безрезультатно прождав полминуты, она открыла дверь и вплыла внутрь. Очевидно, стандарты неприкосновенности жилища здесь были другими. Квартира была разделена на три главные комнаты, похоже, исходя из нужд практического использования — одна, скорее всего, предназначалась для сна, другая — для чтения и уединения, а самая большая — для приема гостей. Джои нигде не было; девица оставила апартаменты и повела нас в другом направлении. Недолгий путь привел нас к туннелю, ведущему к фермам. На этот раз я был внимательнее и не пропустил момента, когда уклон туннеля начал меняться.

Оказавшись на открытом месте, девица остановилась и стала оглядываться в поисках Джои. Пока она его искала, я попытался прикинуть площадь ферм, исходя из того, что мне было известно о численности едоков. Я решил, что мне нужно точнее оценить время, которое средний гражданин проводил за едой и между приемами пищи, чтобы получить сколько-нибудь значимые результаты.

Чтобы найти Джои, девице потребовалось минут пять поисков и расспросов. Часть этого времени я писал ему послание в блокноте, чтобы не терять времени, когда с ним встречусь. Я просто написал, что Берт отправляется на поверхность и что мне, как я понял, следует приступить к работе с Джои, как только он сможет меня использовать.

Элфвен кивнул головой, взял блокнот и написал:

«Ладно, через несколько часов мне нужно вернуться на работу. После еды я должен поспать. Ты найдешь дорогу к комнате управления?»

«Не уверен, но, похоже, у меня хороший гид», — ответил я.

Джои взглянул на девушку и снова кивнул.

«Хотелось бы как-то усовершенствовать наши методы общения, — написал он. — Без Берта нам придется тяжело. Почему он идет сам, вместо того чтобы послать тебя?»

«Похоже, он сможет сделать гораздо более полный доклад, — ответил я. — Я думаю, что он прав. Пока мы будем работать вместе, язык для общения будет нам не так уж и нужен».

Джои пожал плечами, давая понять, что он не совсем со мной согласен, но не считает нужным заводить споры. Он вернулся к еде.

Я сам перехватил бы несколько кусков, но спешил вернуться к Мари; я коснулся плеча девушки — она тоже ела — и указал на вход в тоннель, откуда мы прибыли. Мне удалось запомнить, в каком направлении он находится. Она кивнула и поплыла вперед. По крайней мере, некоторые знаки были понятны нам обоим, подумал я.

Нам потребовалось минут десять-пятнадцать, чтобы добраться до места, где мы оставили Мари. Ее там, конечно, не было; у меня возникло впечатление, что моя проводница забыла, что Мари отправилась в путь раньше нас, хотя, возможно, я и ошибался. Во всяком случае, она решительно погребла в том направлении, куда ушла субмарина, и еще через четверть часа мы добрались до места, которое я помнил, — это был коридор с большим шлюзом, через который ввели мою капсулу в день, когда я подвергся трансформации.

Имея лучшее представление о ситуации, я теперь обратил внимание на меньший из шлюзов. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он снабжен очень прочным выдвижным рукавом, который можно было легко подсоединить к входному люку любой рабочей субмарины.

Я слегка удивился, когда увидел, что лодки Мари здесь еще нет. Девица, похоже, тоже была удивлена. По крайней мере, она оглядывалась вокруг, будто бы не знала, что делать и куда плыть дальше, затем взглянула на меня, как бы ожидая дальнейших предложений.

Я мог только кивнуть; я был уверен, что это то место, которое нам нужно. Мне пришло в голову, что из-за размеров туннеля субмарине пришлось идти другим путем или даже выбираться наружу, но я не мог передать эту мысль своим компаньонам. По сути дела, они и сами могли бы об этом догадаться, ведь они знали это место лучше, чем я.

Первым появился Берт; его сопровождал человек средних лет, деловой на вид. Берт не стал мне его представлять, но использовал блокнот, чтобы объяснить, что это врач, который будет управлять системой «сердце-легкие» и прооперирует полости синусов и среднего уха, пока меняется давление.

Мы уже ждали минут десять, когда субмарина появилась со стороны выхода в океан. Почти в тот же момент к нам присоединился еще один пловец, прибывший с другой стороны. Я взглянул на него мельком, подумав, что это еще один техник, который будет нам помогать; но затем я закрыл глаза и попытался протереть их в надежде, что это мне привиделось.

Когда, однако, я снова открыл глаза, ничего не изменилось — это был все тот же Джои Элфвен. Мне пришлось признать, что режиссер этой сцены, кто бы он ни был, выполнил свою работу отменно.

Глава 23

Также мне пришлось признать, что нам следовало это предвидеть. Джои нельзя было говорить о наших планах, пока Мари с Бертом не оказались бы далеко.

Несомненно, Джои хотелось что-нибудь узнать у Берта перед его возвращением, и он, несомненно, знал, где его можно найти. Берт явно был ничуть не лучшим интриганом, чем я, но сейчас это мало успокаивало.

Не успели мы с Бертом ни о чем подумать, как Мари заметила Джои; ее субмарина резко обогнала проводника, и через секунду водяные струи закрутили нас, когда она резко остановилась перед нашей группой. Да, Мари заметила Джои. Вся ее вежливость по отношению к дикарям испарилась.

Уже некоторое время я слышал стук своего сердца и сердец окружавших меня людей, но до этого момента не осознавал, насколько он может быть громким.

Однако голос Мари оказался еще громче. Первыми ее словами оказались не те, которых я ожидал, но, как я уже признавал, она думала гораздо быстрее меня. Не всегда в том же и не всегда в верном направлении, но соображала она быстрее.

— Джои! — Это должно было быть возгласом восторженного приветствия, но даже странная акустика среды не помешала мне понять, что это было совсем не так. Трудно поверить, что девушка, настолько привязанная к кому-то, могла обращаться к предмету своей страсти голосом строгой тети, но сходство тем не менее было разительным. — Джои, ты давно узнал, что я здесь?

Джои оглянулся в поисках блокнота; я был рад отдать его ему и не спешил бы забирать.

«Не знал до этого момента», — написал он.

— А давно ли ты узнал, что Берт здесь?

«Несколько недель назад, точно не помню. Через день или два после того, как я сам здесь появился».

Я мог предположить, что произойдет дальше, но, к счастью для меня, я ошибся.

Мари не была техником. Конечно, она умела управлять субмариной в порядке своих обязанностей, но она была не очень хорошо знакома со всеми манипуляторами и устройствами, которыми оборудована рабочая субмарина. По этой причине я до сих пор не могу понять, каким образом она так точно скоординировала свой следующий ход. Один из небольших захватов выскочил из гнезда и прочно обхватил Берта за шею. И только когда он оказался достаточно закреплен, она дала волю словам.

— Грязный лжец! Скользкий трепанг! Мне следовало бы отвинтить тебе башку с твоей кривой шеи! Если б это было возможно, я бы придушила тебя, не сходя с места! Ты знал, зачем я прибыла и кого искала. Ты знал, что он здесь. Ты не сказал ему, что я здесь, а мне врал про него. Ты надул и второго, и он последовал за тобой!

Лично мне как-то не понравилась мысль, что у меня самого не хватило бы ума или инициативы, чтобы отвечать за свои действия, но я все же удержался от соблазна вмешаться и заявить, что эта часть плана была моей собственной. Я даже не возражал, когда она назвала меня одним из моих наименее приятных имен. Просто я позволил ее словам литься своим чередом.

Я больше не буду их цитировать; как я уже сказал, я обещал ей этого не делать. Мне было немного жалко Берта, потому что захват на его шее был, должно быть, крепким; но ведь Мари сама сказала, что в этих обстоятельствах смогла бы его придушить. Однако я уверен, что если бы и могла, то не стала бы этого делать. Кто угодно, но только не Мари.

Остальные, однако, весьма обеспокоились. Девица со своим постоянным компаньоном бросились на манипулятор и тщетно его дергали. Врач с таким же успехом пытался развести захват. Джои был умнее и не стал делать ни того, ни другого, но он жестикулировал и отрицательно тряс головой, требуя, чтобы Мари прекратила. Такая сцена должна была бы сопровождаться энергичной музыкой, воплями, кулачными ударами и звоном разбитого стекла — но она происходила в полной тишине.

Никаких воплей, которые здесь были невозможны; никаких кулаков, которые в этой среде не могли бы двигаться достаточно быстро; никаких приборов, достаточно хрупких для того, чтобы они могли разбиться среди грациозно мечущихся тел.

Именно Джои положил всему конец. Он все еще держал в руках блокнот и поспешно написал там как можно крупнее:

«ТЫ ЕГО УБЬЕШЬ!»

Он прижал блокнот к носовому иллюминатору так, что Мари ничего больше не могла видеть.

Ей потребовалось несколько секунд, но внезапно она пришла в себя и убрала захват. Лицо у Берта стало пурпурным, и он потерял сознание. Врач схватил его за запястье, как я подумал, чтобы пощупать пульс, но на самом деле он потащил Берта в, операционную.

Несколько мгновений я колебался, не зная, где мне следует быть, затем последовал за ними. Девица со своим приятелем двинулась за мной; проводник Мари остался с субмариной. Джои, казалось, тоже собирался отправиться за нами, но потом передумал.

В операционной Берта быстро привязали к столу, и врач занялся своим делом.

Строго говоря, это был не врач, и это было ясно даже мне. В сообществе численностью в несколько тысяч человек, отколовшемся от переднего края науки на время длительностью в три-четыре поколения, врачей быть не может. Однако он был чертовски хорошим техником и, к счастью, работал в своей области. Он прекрасно разбирался в работе аппарата «сердце-легкие» и представлял себе проблемы, связанные с дыхательной системой и системой кровообращения человека. В комнате находилась панель управления и вспомогательные устройства, вероятно, соединенные параллельно с удаленными аппаратами. Очевидно, эти системы предназначалась не только для снижения давления.

Меньше чем за минуту техник подключил Берта к системе, и цвет лица у него теперь возвращался к нормальному. Затем, уже неспешно, другие инструменты начали исследовать его горло.

Было очевидно, что Берт серьезно не пострадал, хотя его шея начала превращаться в один большой синяк. Не прошло и пяти минут, как врач — я буду называть его так, учитывая обстоятельства, — снял свое оборудование и сделал укол пациенту в плечо. В шприце, должно быть, содержался какой-то стимулятор, потому что Берт почти сразу же открыл глаза.

Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя. Затем он сфокусировал глаза на мне и по-настоящему покраснел. Он все еще был немного дезориентирован, потому что попытался заговорить. Боль в груди, когда он попытался сдавить свои наполненные жидкостью легкие, вернула его к реальности. Оглядевшись, он стал делать рукой пишущие движения. Врач, казалось, не возражал, поэтому я сходил за блокнотом, который все еще был у Джои.

Мне не пришлось перебивать разговор, чтобы забрать блокнот. Джои ничего не писал, а Мари ничего не говорила.

Во время кризиса в операционной они ничего друг другу не сказали — голос Мари мы бы услышали даже там, а в блокноте у Джои были те же три слова, что он написал несколько минут назад. Мари глядела на него через иллюминатор, а он смотрел куда угодно, но только не на нее. Я не стал задерживаться, чтобы проанализировать ситуацию; просто взял у Джои блокнот и вернулся к столу.

Врач привлек внимание Берта к трубкам капельниц, по которым шел обмен кровью между ним и аппаратом, но не стал мешать ему писать. Берт кивнул врачу и занялся письмом. Он справился быстро и вручил мне блокнот.

«Мне жаль, но я понимаю, когда мне ставят мат. Надеюсь, тебе повезет больше; хотя теперь, когда она знает, что Джои жив, я не стал бы на это ставить. Скажи ей, что она меня не убила, если, по твоему мнению, такая вероятность ее вообще интересует. Мне самому лучше ее больше не видеть».

Эти его слова открыли мне глаза. Внезапно я понял, почему Берт скрывал правду, почему скрыл от Мари, что Джои здесь, почему он мгновенно согласился вернуться на поверхность, почему не был со мной откровенен — и даже почему местный Комитет не хотел отпускать нас обоих.

Также я понял, что не могу критиковать его за все это. Против него нельзя было выдвинуть ни одного обвинения, которое не относилось бы в равной мере и ко мне. Единственная причина, почему я не наделал худшего и по тем же самым мотивам состояла в том, что я находился в ином положении.

Я не мог его винить, даже не мог упрекать. У меня у самого есть недостатки, но не такой уж я лицемер. Я мог ему только посочувствовать — ведь, как он и сказал, его шансы сошли на нет.

Мари, в конце концов, поймет, что Джои для нее — пустой номер, даже после открытия, что он, в конце концов, жив. Если она это уразумеет, тогда, возможно, она могла бы остановиться на мне.

Однако после того, что происходило в течение нескольких последних недель, и после ошеломляющих открытий последних минут она никогда уже не остановится на Берте. Я послал ему сочувственный взгляд, когда все это проносилось у меня в голове, но написать ему мне было нечего. Он ответил мне горькой усмешкой и взмахом руки отослал меня к двери. Остальные, кроме врача, вышли вслед за мной.

Глава 24

Однако в этот день мне предстояло еще кое-чему поучиться. Как только я вышел через огромный шлюз и меня стало видно из туннеля, меня встретил голос Мари. Несмотря на то что ее фразы были словно остро отточенные лезвия, в целом ее речь била по голове, как тяжелая дубинка.

— И откуда же ты взял идею о том, что эти люди получают кислород не через легкие? Если я убила Берта, то не слишком буду об этом сожалеть, но это твоя вина.

Даже у такого тугодума, как я, было время догадаться, что мне будет задан этот вопрос, но у меня не было возможности подготовить хороший ответ. Пока врач препарировал Берта, я делал то же самое со своей памятью. Было ясно, что моя теория кислородной еды не выносила критики, но я не мог найти лучшего ответа.

Все, что я мог сделать, так это повторить свои доводы в пользу этой теории. Я также заверил Мари, что Берта она, по сути дела, не убила. В письменном виде мои аргументы уже не казались такими убедительными, как тогда, когда я их обдумывал, — если оставить пока в стороне тот факт, что теперь они были явно ошибочными. Несмотря на это, Мари, казалось, постепенно успокаивалась, пока я писал страницу за страницей, давал ей прочитать, стирал и писал следующую. Должно быть, помогли вынужденные паузы.

— Признаюсь, раньше ты меня убедил, — сказала она, когда я разделался с писаниной, — сама не понимаю, в чем здесь ошибка. Джои, за время, пока ты пробыл здесь, ты узнал что-нибудь такое, что позволило бы тебе определить, в чем мы не правы?

«Думаю, да», — написал он. Сделав паузу, он расположился у иллюминатора так, чтобы Мари могла читать одновременно с тем, как он пишет. Я подплыл и расположился выше и позади него, чтобы читать вместе с ней.

«Ваша ошибка естественна. Вы правы в своих наблюдениях, что мы не дышим, если речь заходит о движении груди. Но, несмотря на это, мы все же получаем кислород из этой жидкости. Это отличная штука. Можно сказать, что ее молекулярная структура отдаленно напоминает структуру гемоглобина в том, что молекулы кислорода слабо связываются с поверхностью молекул жидкости. Не знаю, в каких количествах, но число очень большое. В жидкости нет порфириновых групп гемоглобина; много трудов разработчики потратили на то, чтобы сделать ее прозрачной для видимого света. Не могу по памяти нарисовать вам структурную формулу, но я ее видел. Она вполне понятна.

Теперь подумайте. Жидкий кислород обладает концентрацией примерно в четыре тысячи раз выше, чем газ, которым бы обычно дышим. Причина, почему мы должны дышать, состоит в том, что диффузия, в концентрациях морской воды, не обеспечит притока достаточного количества кислорода через дыхательное горло, чтобы обеспечить существование такого большого животного, как человек. Вы не можете жить в жидком кислороде, естественно, из-за проблем с температурой. Однако в этой жидкости концентрация почти свободного кислорода намного выше, чем в атмосфере. Тогда возникла другая проблема — работая над составом жидкости, они создали ядро молекулы с такой структурой, что она распадалась эндотермически при температуре ниже нескольких сотен градусов. Поэтому огонь при этом будет затухать от влаги. Но это побочный вопрос, а мы говорим о дыхании.

Когда молекулы этого вещества отдают свой кислород у вас в легких, близлежащие молекулы передают новый кислород молекулам, которые его потеряли, другие восстанавливают кислород у этих, и так далее. Это ситуация передачи по цепочке, но она описывается теми же уравнениями, которые используются для описания диффузии. Скорость переноса кислорода зависит от разницы концентраций у вас в легких и в окружающей среде, причем на той площади, на которой происходит диффузия, — то есть это очень небольшая площадь поперечного сечения вашего дыхательного горла. В данном случае концентрация кислорода вокруг нас достаточна для того, чтобы мы могли дышать путем диффузии через дыхательное горло. Не знаю, как насчет удаления двуокиси углерода, но думаю, что твоя теория здесь ближе к истине — она связывается в кишках путем перевода ее в нерастворимые карбонаты и удаляется в качестве твердого остатка. Как я и говорю, это кажется мне немного странным, и я мог неправильно понять то, что читал об этом. Когда у меня будет время, я постараюсь поглубже разобраться в этой проблеме. Я не физиолог, но это увлекательное чтение, особенно с точки зрения развития темы».

— Но зачем такое странное устройство? И менее эффективный носитель кислорода будет работать, если вы будете прокачивать в легкие его новые порции! Во всяком случае, именно поэтому мы и дышим! — Мари тогда не могла соображать в полную силу; даже я видел ответ на этот вопрос. Я взял у Джои блокнот — по сути дела, он сам протянул его мне с легкой ухмылкой на лице — и я занялся изложением собственных соображений.

«Чтобы прокачивать жидкость плотнее воды через дыхательное горло, потребуются неимоверные усилия, и, возможно, при этом будут возникать опасно высокие для легких давления. Я попробовал это сделать после того, как подвергся трансформации, и знаю, как это больно. Не удивлюсь, что таким образом можно разорвать легочные ткани. Это логическая цепочка: заполнить телесные полости жидкостью, чтобы уравнять наружное давление без серьезных изменений объема — но тогда ты не сможешь закачивать жидкость при помощи своего обычного дыхательного аппарата — поэтому тебе придется обеспечить высокую концентрацию свободного кислорода, чтобы в твое горло диффундировало нужное его количество. Очень просто, как только ты это поймешь. Хотя, Джои, каков первичный источник кислорода?»

«Именно тот, которого ты стал бы ожидать. Фотосинтез. На это и уходит большая часть произведенной энергии. Примерно три четверти кислорода поступает от водорослей с измененной генной структурой, которые живут на поверхности между океаном и дыхательной жидкостью. Остальное — от растений на фермах. Потери в океан невелики из-за благоприятного распределения».

Я снова взял блокнот.

«Что же, по крайней мере, я был прав в своих догадках относительно того, почему, опасен смех. И почему нужно исключать рефлекс кашлянья; и то, и другое может разорвать тебе легкие».

«Конечно, — согласился Джои. — Я не утверждаю, что знаю всю историю — даже Берт, который пробыл здесь дольше меня, вероятно, ее не знает. Не забывай, все, что мы могли узнать об этом, мы почерпнули из записей, и то из тех, которые оказались написанными на известных нам языках. Местные нам ничего подобного не рассказывали. Не только потому, что с ними невозможно беседовать на таком уровне — я уверен, что большинство из них и сами этого не знают. Сколько людей на поверхности, из произвольно взятых пятнадцати тысяч, окажутся врачами, или физиологами, или даже инженерами?»

«Поэтому мы им очень нужны, — вставил я. — Берт, должно быть, говорил вам об этом».

— Да кто станет верить Берту? — резко бросила Мари. Мы держали блокнот так, чтобы Мари могла читать записи даже в тех случаях, когда мы не обращались непосредственно к ней. Джои взял блокнот.

«Тебе лучше поверить. Вероятно, он был прав, когда говорил, что эти люди готовы почти на все, чтобы удержать здесь технически грамотных людей. За последние несколько недель я понял, что достаточно скоро на станции нужно будет проводить весьма обширные работы, иначе в последующие двадцать лет на поверхность придется мигрировать двенадцати-пятнадцати тысячам человек, которые потребуют своей доли в рационе энергии».

— И у них хватит наглости на это? — презрительно спросила Мари. — Они провели здесь всю свою жизнь, растрачивая энергию, которую им следовало направлять в общепланетную сеть, чтобы поделиться ею со всеми нами. Они похожи на старинных французских аристократов с их отношением вроде «пусть едят пирожные, если у них нет хлеба». Если не считать того, что аристократы были бы слишком гордыми для того, чтобы выпрашивать крошки у черни, когда их собственное богатство испарится.

«Моя первая реакция была такой же, — бесстрастно писал Джои. — Я прошел трансформацию по той же причине, что и Берт, и ты. — Он кивнул в мою сторону. — Я собирался разузнать как можно больше и представить доклад, чтобы Совет затем быстро цивилизовал это место. Однако к тому времени, как у меня накопилось достаточно информации для доклада, я понял, что это будет бессмысленно. Совет не станет ничего предпринимать».

«Берт тоже так утверждал, — вставил я. — Он говорил, что доклады Совету подавались и раньше, еще десятилетия назад, но из этого ничего не вышло».

Джои забрал блокнот.

«Я таких сообщений не встречал. Хотя мы с Бертом и не стали бы разыскивать одинаковый материал. Я считаю, что Совет просто ничего не сможет тут поделать».

— Почему не сможет? Посмотри, сколько энергии тратится впустую! — возразила Мари.

«Подумай: она не тратится впустую — не больше чем энергия, используемая растениями наверху для фотосинтеза, — по сути дела, даже гораздо меньше. Правда, что если ты разделишь всю энергию, вырабатываемую этим сооружением, на население, то у тебя получится цифра во много раз больше, чем размер рациона на человека наверху; но значительная часть этой энергии идет на освещение. Если ты уменьшишь освещение на значительную величину, то скорость фотосинтеза снизится до такого уровня, что на все население перестанет хватать кислорода. Если ты сократишь население, то все это оборудование, которое сейчас едва работает, развалится, и поселение придется закрыть.

Ты можешь критиковать решение, которое приняли предки этих людей три-четыре поколения назад. Я согласен, что по нашим стандартам оно было совершенно аморальным. Однако нынешнее население просто увязло в последствиях, и, по крайней мере, оно хотя бы не тянет энергию из планетарной сети. Они самодостаточны, если не считать их нужды в интеллектуальных знаниях. И мне кажется, что лично я должен остаться и помочь им. Что касается вас, то вы сделаете свой выбор».

Мари молчала секунд тридцать, погрузившись в размышления. Когда она заговорила снова, то, похоже, сменила тему.

— Почему Берт лгал мне? Ничего из того, что ты рассказал — а все это, по-моему, имеет смысл, — не объясняет его лжи.

Джои пожал плечами.

«Не имею понятия. Не забывай, он и мне не сказал, что ты здесь, и вообще о тебе не упоминал. Не знаю, что было у него на уме».

Как Джои, так и Мари перевели взгляд на меня. Посмотрев на меня в течение нескольких секунд, девушка заявила:

— Ладно, ты знаешь. Давай, выкладывай.

Я забрал блокнот, который мне протягивал Джои, и выразился кратко:

«Он лгал тебе по той же причине, что и я. Ему было безразлично, что ты доложишь Совету, но он не хотел, чтобы ты когда-нибудь узнала, что Джои жив. Он хотел, чтобы ты отправилась на поверхность, полагая, что Джои для тебя — только воспоминание; и он хотел вернуться вместе с тобой. Я бы сделал то же самое».

Джои взял блокнот после того, как Мари прочитала запись, стер страницу и написал: «Спасибо, приятель». Он показал эти слова только мне так, чтобы их не видела Мари, и сразу же стер. Если Мари это и заметила, она ничего не сказала. Может быть, она отвлеклась, потому что мои слова определенно ее поразили.

— Понятно, — сказала она не менее чем через две минуты молчания. — Это проливает новый свет на вещи. Он не так откровенен, как некоторые, я должна это признать. — Она помолчала еще несколько секунд. — Джои, я понимаю, что это твое личное дело, но не мог бы ты честно и откровенно сказать мне, почему ты решил остаться здесь?

Он ответил отрицательным движением головы.

— Или как долго ты собираешься оставаться здесь? Опять отрицательный ответ.

— Считаешь ли ты себя до сих пор сотрудником Совета? Он снова отказался отвечать на вопрос. Я был совершенно уверен, что Джои безразлично, будет ли Мари знать ответы на эти вопросы, особенно на первый; но именно на первый вопрос ему не хотелось отвечать самому. Насколько это было возможно для него, он и так попытался дать ей понять, что желает, чтобы она исчезла из его жизни. А Мари, как я уже неоднократно повторял, умнее меня, если только не считать одной загвоздки.

Она задумчиво смотрела на него после трех неудачных попыток вызвать его на откровенность; затем внезапно повернулась ко мне.

— А ты остаешься?

Естественно, я этого не знал. Единственное, что я мог сделать, это обратить вопрос обратно к ней: может быть, она обращалась со мной резче, чем обращался с ней Джои, но я был к этому готов — по крайней мере, я на это надеялся.

«А ты?» — написал я.

Нас всех окатила звуковая волна, хотя и не слишком болезненная; не знаю, стукнула ли она по чему-то кулаком или топнула ногой.

— Ты в состоянии сам принять решение, хотя бы на этот раз?

Это было нечестно, разумеется. Я вполне способен принимать решения, и Мари это знает. Она даже сама это признала. Я просто не люблю их принимать, не обладая нужной информацией. Она прекрасно понимала, какая информация мне нужна и зачем — и по той же причине она пыталась вытянуть сходную информацию из Джои.

Я честно сделал попытку принять решение, которое никак не было бы связано с Мари, но не смог.

Глава 25

На поверхности есть звуки и солнечный свет. До недавних пор я по-настоящему не ценил ни то, ни другое. Солнечный свет, изливающийся на деревья и озера, синее небо, красные и оранжевые закаты. Девичьи голоса, дождевые капли, смех и шутки.

Здесь — стук сердец, гул машин, звуки разнообразной деятельности, но кроме этого — тишина, ни музыки, ни голосов, ни даже звука поцелуя или щелканья пальцами.

На поверхности есть ограничения. Каждое действие рассматривается в соответствии с тем, какой расход энергии он может вызвать; ведь энергия есть жизнь. Если кто-то случайно замкнет батарею или вызовет возгорание, он чувствует себя не менее виноватым, чем викторианская девица, допустившая вольность со своим приятелем. Если вы воспользуетесь автомобилем, работающим от какого-либо источника энергии, то оправданием вашего поступка может служить только тот факт, что ваша жена умирает в больнице в пяти милях от вас. Воздушные или космические полеты допускаются только в непосредственной связи с добычей энергии или исследовательскими проектами.

Здесь, внизу, где количество энергии на человека лишь слегка больше, чем наверху, отношение совершенно другое, и это составляет всю разницу во взгляде на окружающий мир. Никто не обеспокоится и не обидится, если сосед потратил энергии больше, чем ему положено. Я не переставал дергаться всякий раз, когда в библиотеке читатель уходил на время, оставив гореть лампу на столе или не выключив проектор для чтения, — но никого вокруг это не волновало; никто этого даже и не замечал.

А почему здесь не может быть музыки? Правда, я здесь ее не слышал; пение тут явно было невозможным. Но струнные инструменты могли бы действовать. Их можно было бы модифицировать, и они смогли бы служить своему назначению. Электрические, конечно, были бы возможны. Если их нет, я смог бы их сконструировать.

И хотя здесь не было девичьих голосов, все равно были девушки. Всего в нескольких футах от меня находилась одна очень миловидная особа, и она смотрела на нас, будто бы зная, о чем идет речь.

Но здесь все было по-другому. Даже без ограничений в расходе энергии, заходящих так далеко, что это начинает волновать соседей, смог бы я спокойно прожить всю жизнь в таких условиях? Не слишком ли меня будет тревожить мысль о черном, бушующем океане между мною и всем тем, с чем я родился и жил наверху? Или, если я здесь не останусь, не слишком ли часто между мной и моей спокойной жизнью будет втираться мысль о том, чего я мог бы достичь здесь, внизу?

Я не мог найти ответы на эти вопросы. Даже если я пытался отвлечься от всех личностных факторов — не только тех, что были связаны с Мари, но также всех, которые хоть в какой-то мере можно назвать корыстными, — я все равно не мог.

Наверху у меня была постоянная работа в Совете. Эта работа была полезной и даже важной, и мне она нравилась. Хотя я мог бы заниматься полезной работой и здесь, и она наверняка мне понравилась бы. Вознаграждение, если снова посмотреть с точки зрения корысти, мало что значило и там, и здесь. С тех пор как было введено рационирование энергии, богатство как таковое стало бессмысленным, и здесь я не замечал признаков плутократии. Хотя, возможно, я их просто не заметил; я так мало знаю об этом месте.

Конечно, я мог бы узнать больше. Ни одно из решений не является необратимым. Единственная вещь, которую нельзя переиграть обратно, уже была со мной произведена — мой кашлятельный рефлекс отсутствовал, и мне всю жизнь теперь придется есть с осторожностью, независимо от того, где я буду жить — там или здесь.

Может быть, мне следует остаться, побольше узнать о здешней жизни, а там уж и думать о возвращении. В конце концов, нет никаких причин, по которым нельзя было бы поддерживать связь с поверхностью. Я поднял глаза и собирался было написать ответ Мари, но меня снова стали обуревать мысли.

Возможна ли какая-либо связь вообще? Джои указал на серьезные причины, почему Совет не хочет, чтобы сведения о станции распространились на суше, хотя он и выразился несколько по-другому.

Колония была местом, где рационирование энергии, каким бы реальным оно ни было математически, просто не являлось сознательным фактором жизни. Население, как это подчеркнула Мари, было похоже на группу французских аристократов в мире черни. Наверху общепринятая мораль требовала жесткого отношения к пользованию энергией, в то время как здесь в такой морали не нуждались; люди даже не поняли бы ее необходимости.

Если слишком много людей с поверхности посетят это место и сведения о нем распространятся достаточно широко, случится беда. Даже если новости будут опубликованы осторожно и разумно, что очень сомнительно, то множество людей из внешнего мира захотят или переселиться сюда, или построить еще больше сооружений, работающих на вулканическом тепле, чтобы «каждый мог получить больше». Уже забытое рассуждение «почему я не могу иметь столько же, сколько он» заставит людей требовать чего-то вроде современного эквивалента философского камня, если воспользоваться терминами тех времен, когда богатство выражалось в количестве металла, а не энергии.

Средний гражданин поймет, почему Совет никогда не станет строить сооружения, отнимающие энергию у неистощимого источника внутри Земли. Я не хочу показаться циничным, но я знаю, что есть одна вещь, на которую Совет никогда не согласится. Он никогда не сделает ничего такого, из-за чего рационирование энергии могло бы стать ненужным.

Но если отбросить цинизм, Совет совершенно прав. Принятое десятилетия назад решение о том, что единственная надежда человечества заключается в термоядерном синтезе, оказалось вполне разумным. Мы знаем, что решение этой проблемы состоит не только в инженерных деталях, как тогда думали. Слишком многие факторы этого процесса нестабильны по своей природе, если только их не удерживает, к примеру, как минимум масса небольшой звезды. Решим ли мы когда-либо эту проблему вообще — это только вопрос веры. Но если все же решим, для этого потребуются все наши усилия — максимум того, что может предложить человек.

А эти усилия прекратятся, едва лишь произойдет нечто такое, что поможет предотвратить истощение источников энергии. Человечество только и делало, что растрачивало ресурсы, пока угроза не оказалась буквально у порога. Если могучая вулканическая энергия отодвинет эту угрозу, то давление обстоятельств пойдет на убыль. И, оставляя в стороне несомненный обвал морали, который за этим последует, работы по термоядерному синтезу прекратятся. Они, может быть, и будут, продолжаться номинально, но работа остановится. Люди слишком небрежны; лучшие операторы энергетических комплексов начинают оставлять свет в помещении, когда выходят, только по тем соображениям, что это все-таки завод и энергии тут навалом.

Надо учитывать и то, что Совету иногда приходится предпринимать, чтобы бороться с таким отношением. Мне не следует рассчитывать на то, что мне позволят вернуться наверх, если я сейчас останусь здесь, а также на то, что мне позволят вернуться сюда, если я сейчас отправлюсь на поверхность. Мое нынешнее решение, каким бы оно ни было, безопаснее рассматривать как необратимое.

Но осознание этого факта ничуть не облегчило мою проблему, даже если отбросить в сторону политическую философию и мораль.

Существует ли какая-либо вероятность того, что Совет станет настаивать на включении станции в общую структуру и подключении ее к планетарной энергетической сети?

Никакой. Сам процесс подключения и так уже достаточно непрактичен. Если учесть ту небольшую долю энергии, которая затрачивается здесь на фотосинтез, и даже если местное население согласится на уровень рационирования энергии, принятый на поверхности, то пройдут еще десятилетия, пока окупятся энергетические затраты на подключение их к сети. Если они вообще окупятся.

Все это означало, что транспондеры, которые я с такими трудами разместил здесь, представляют собой усилие, затраченное впустую.

Итак — оставаться мне или нет? Хотелось ли мне жить здесь или все же при свете солнца? Я все еще не знал.

Я ощущал большой соблазн положиться полностью на решение Мари, но Мари не обнародовала свое решение.

Берта можно было не принимать в расчет — а что касается Мари, она никогда его и не принимала. Можно было подумать, что к этому времени она уже поняла, что Джои для нее — пустой номер.

Но почему бы ей не намекнуть мне об этом?

И она намекнула. Ей надоело ждать, пока я приду к какому-нибудь решению, и заговорила снова. Поначалу мне показалось, что она сменила тему разговора.

— Как вы думаете, что теперь будет делать Берт? Останется здесь или вернется? — спросила она.

Я был рад отложить на время вопросы, на которые не было ответов.

«Он уже пробыл здесь целый год, пока не начались все наши дела, — напомнил я, — Я не думаю, что в последние несколько минут у него возникнет непреодолимое желание изменить свое решение. Я так понимаю, что теперь у него еще меньше причин возвращаться».

Одновременно я вопросительно поднял брови, обращаясь к Джои. Он прочитал записку, как всегда, пожал плечами, затем кивнул. Комментарий Мари явился для нас откровением.

— Я бы так не сказала, — заметила она. — Кто-нибудь из вас должен сказать ему, что я его понимаю. Мне бы не хотелось, чтобы он слишком огорчался из-за всех этих недоразумений.

Я взглянул на Джои. Он посмотрел на меня и поднял одну бровь с той стороны лица, что была повернута в сторону от субмарины. Ни один из нас никогда раньше и не думал, что прощение может зависеть не от того, что человек сделал, а от того, почему он это сделал.

Я снова обратился к блокноту и написал:

«Если ты действительно так считаешь, то я ему скажу. Я остаюсь, чтобы помогать Джои, так что достаточно часто буду встречаться и с Бертом. Я лингвист не хуже него и, может быть, смогу как-то распутать эту отвратительную замену нормальной системы коммуникации».

Я предпочел не добавлять никаких комментариев насчет интересных для меня преподавательниц языка. Если Мари снова переменит свои намерения, хотя бы просто из ревности, то я никогда уже не смогу принимать какие-либо решения. И после кошмарного периода неизвестности, который этому предшествовал, было бы жалко упускать нынешнюю возможность.

Notes

1

Pugnose (англ.) — курносая, «курноска». (Прим. перев.).

2

Транспондер — импульсный приемопередатчик. (Прим. перев.).

Content

Клемент Хол В глубинах океана

Хол Клемент В ГЛУБИНАХ ОКЕАНА Ocean On Top

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Notes