Элизабет Адлер

Тайна

МОИМ СЕСТРАМ ДОРОТИ И ИРЕН.

МОЕМУ ЗЯТЮ ПИТЕРУ,

А ТАКЖЕ МОЕМУ ОТЦУ И КЕНУ С ЛЮБОВЬЮ

«Небеса от всех живущих прячут книгу судеб».

Александр Поп. «Опыт о человеке»

«Конечно, в жизни каждого случаются такие совпадения, повороты и перемены, которые обычно подпадают под категорию Случайности, но в конечном итоге, после более пристального изучения, оказываются не чем иным, как рукой Господней».

Сэр Томас Браун. «Religio Medici»

ПРОЛОГ

Мужчина был высок, белокур, определенно красив, с развитой мускулатурой, из тех, кто хорошо смотрится как в одежде, так, вероятно, и без нее. Свою машину, взятый напрокат белый «линкольн», — не «феррари», и даже не спортивный «джип чероки», что можно было бы ожидать от человека с такой холодностью, даже высокомерностью в манерах — он припарковал у зала прилета в аэропорту Сан-Франциско и нетерпеливо взглянул на часы. Вечерний рейс из Гонолулу приходился на довольно позднее время и оставлять машину больше, чем на несколько минут, было рискованно. Его могли заметить, затащить в дорожную полицию, выписать штраф. Он прошел в зал прилета и посмотрел расписание рейсов на табло. Самолет приземлился пять минут назад.

Снова оказавшись на улице, он прислонился к машине, засунув руки в карманы, и принялся наблюдать за выходом. Он улыбнулся, когда наконец увидел ее. Мягкие волосы цвета темной меди разлетелись по плечам, когда она покрутила головой в поисках стоянки такси. Она даже не заметила его, не услышала его шагов, когда он подошел сзади. Он услышал, как прервалось ее дыхание, когда она почувствовала быстрый укол в руку. Испуганные карие глаза узнали его, и он улыбнулся в ответ. Она упала в его объятия почти беззвучно, и он без труда затащил ее на заднее сиденье машины.

Быстро накинув на нее одеяло, он скользнул на водительское сиденье и пристроился в ряд автомобилей, ползущих в сторону города. Он дернул плечом и зажег сигарету. Что за черт, у него была прорва времени. У него действительно было время на убийство.

Спустя сорок минут он припарковал машину на Бэттери, вышел, открыл заднюю дверцу и взглянул на девушку. Он пощупал ее пульс и поднял веки. Готова. С ней проблем не будет. Он столкнул тело на пол, прикрыл одеялом и запер машину. Потом закурил сигарету и повернул не спеша за угол, к Иль Форнао.

В пивном баре было полно народу. Дул резонировал о стены. Он проложил дорогу к стойке и заказал порцию «карта бланка» и маленькую пиццу с моццареллой, анчоусами, оливками и каперсами. В ожидании заказа он просмотрел результаты баскетбольных матчей в «Игземенере». Под пиццу пропустил еще кружку пива. И поскольку всегда был падок на сладкое, заказал себе «тирамйзу».

— Десерт просто божественный, — улыбнулась ему сидящая рядом молодая женщина. — Я сама никогда не могу отказаться от него, — добавила она, отпив свой коктейль.

У нее были рыжие волосы до плеч, и ей было почти столько же лет, сколько той девушке, которую он оставил в своей машине в бессознательном состоянии, оглушенную наркотиками. Он пожал плечами и попросил счет.

— Иногда можно себе позволить.

Она явно приглашала его, но он отвернулся и направился к кассе у двери. Он спиной чувствовал ее вопрошающий взгляд, затем услышал ее смех и заметил пренебрежительное пожатие плечами, последовавшее за этим. Она была хорошенькой и не привыкла, чтобы ей отказывали. Просто сегодня вечером ей попался никудышный мужик.

Он открыл машину, приподнял одеяло, закрывавшее девушку, еще раз посмотрел на нее. Она по-прежнему была без сознания, поэтому он забрался на водительское сиденье и вырулил на полосу, ведущую в Имбаркадеро. Он отлично знал то место, куда сейчас направлялся, но было еще рано — слишком много машин, слишком много людей, слишком много света.

Он медленно ехал по городу, пару раз покружив вокруг одного и того же места, наконец повернул на север, проехал мимо элегантных особняков, площадки для игры в гольф и выбрался туда, где дорога бежит по краю глубокого, поросшего лесом оврага.

Он остановил машину и вытащил тело девушки. Она повисла на нем, и он проклинал эту мертвую тяжесть, пока нес ее через лес до маленькой прогалины на краю оврага. Здесь он остановился. Туман рассеялся. Ущербная луна озаряла камни, чахлые деревца и бурлящий далеко внизу поток, прокладывающий себе путь по дну оврага. Мгновение он колебался, подумав о лежащем в кармане пистолете. Но нет, все должно выглядеть как несчастный случай. Остается только этот вариант.

Он поставил девушку на ноги. На секунду задержал ее в своих руках, пока искал точку опоры. Потом, используя весь свой вес, столкнул ее в пропасть.

Она не издала ни звука.

Луна зашла за тучи. Вновь опустился туман, закручиваясь вокруг него призрачными клубами, пока он силился расслышать звук упавшего тела. Облегченно выдохнув, он повернулся и зашагал через лес к машине, а потом медленно поехал сквозь густой туман назад, в роскошный номер-люкс самой респектабельной гостиницы города.

Глава 1

Фрэнко Махони, следователь по особо важным делам из полицейского управления Сан-Франциско, нетерпеливо наблюдал, как люди из службы пожарной охраны карабкались по склонам Митчелского оврага, подбираясь к телу девушки. Ее почти не было видно, только нога в красной босоножке и рука, застрявшая между ветвей подлеска, который остановил ее падение, но не смог спасти ей жизнь. Теперь она лишь очередная жертва в незавершенном списке убийств. Все это он видел и раньше, а сейчас ему нужно работать. Он должен найти ее убийцу.

Он взглянул на часы. Было восемь утра. Только что закончилась его смена, и он с завистью подумал о счастливчиках, которые усталой походкой направлялись домой или завтракать в ресторанчик на Брэннене, обсуждая ночное происшествие или просто ругаясь от души, чтобы дать волю своим чувствам. Ночь была напряженной: очередное убийство в переулке из-за наркотиков; поножовщина в убогой комнатке сданного в аренду дома, где крови из крошечного тела китайца вытекло столько, сколько не бывает в лавке мясника; труп неизвестного мужчины, выброшенный на шоссе — его несколько раз переехали, прежде чем обнаружили и выяснили, что мужчина был застрелен. Звонок, сообщающий о девушке в Митчелском овраге, поступил в 7.34. Это была его очередь, ему привалило такое счастье в конце смены. Иногда по ночам он спрашивал себя, правильно ли он поступил, став полицейским.

Фрэнк вздохнул, поглядев на прогалину у края оврага. Там суетились ребята из служб пожарной безопасности и здравоохранения, специалисты судмедэкспертизы, лаборанты и бригада телевизионщиков, вдобавок здесь было свалено все снаряжение: тросы, лебедки, веревочные лестницы, носилки, кислородные подушки, медикаменты и телекамеры. Мокрая, заросшая травой полянка превратилась в море грязи.

У него было достаточно времени до прибытия спасательных служб, чтобы осмотреться и сделать вывод, что никаких следов борьбы здесь нет, а теперь исчезли и все остальные следы, потонули в этой грязной луже.

Несколько полицейских, опустив глаза в землю, прочесывали подлесок, но Махони нутром чувствовал, что они и не надеются что-нибудь найти. Здесь не будет ни оторванных пуговиц, ни пустых гильз. Ни одной хорошей зацепки.

Попытка воссоздать картину убийства была явно обречена на провал. Он усмехнулся, извинив себя за этот каламбур. «У Агаты Кристи был по крайней мере хоть один хороший отпечаток ноги, — подумал он завистливо, — а мне оставили только тело».

Как только прибыли спасательные службы, мертвому телу стали оказывать особое почтение. Все должно замереть в ожидании, пока его приведут в порядок, даже если это противоречит действительности. Женщина в овраге все еще сохраняла свои права на человеческое отношение, хотя, быть может, и в последний раз. Потом она станет очередной бедняжкой Джейн с биркой на ноге в холодном стальном ящике городского морга, пока медицинский эксперт не отдаст тело на растерзание жрецам науки. Или пока какой-нибудь обезумевший от горя родитель или скорбящий — а может, и не скорбящий — родственник сообразит, что тети Фло, или сестры Джолин, или кузины Пеги Сью что-то давно не видно, и не начнет поиски.

Махони неохотно повернулся лицом к телекамерам и коротко поведал о том, что знал: тело женщины было обнаружено ранним утром случайным человеком, который выгуливал своих собак. Нет, этот человек вне подозрений. Нет, пока он никого не подозревает. Спасибо и до свидания.

Фрэнко Махони работал в полиции четырнадцать лет, семь из них — детективом в дежурной бригаде по чрезвычайным происшествиям. Он считался одним из лучших специалистов и был известен как следователь, который не проиграл еще ни одного дела. Однако сколько бы ни прошло лет, Махони всегда помнил одно нераскрытое убийство. Ночью, лежа в постели, он прокручивал в голове факты, свидетельские показания, и иногда что-то срабатывало. Он сумел разгадать несколько убийств, «убранных» в дальний ящик с отметкой «нераскрытые», благодаря простому упорству, тяжелому труду и интуиции.

У него был нюх на убийц. «Я их как будто чую. Они пахнут тухлятиной, ребята. Вот, собственно, и все», — сказал он как-то телевизионщикам, с удовольствием снимавшим его: у Махони было чувство юмора, и он всегда рассказывал им хорошую историю. Кроме того, он неплохо смотрелся на экране. Идеальный суперсыщик.

— Ее поднимают, — крикнул начальник спасательной команды.

Фрэнко смотрел, как осторожно вытягивали наверх веревочные носилки. На своем веку он видел столько убитых, что сбился со счета. Как всякий полицейский, он знал, что единственный способ сохранить рассудок — мысленная дистанция между ним и жертвой. Если жертвой оказывался ребенок, это было выше человеческих сил, а если убитой оказывалась молодая женщина, как, например, эта, — очень тяжело.

Наверное, ей было двадцать четыре. Ее лицо распухло до невероятных размеров — сплошная масса лиловых подтеков и синевато-багровых пятен в тех местах, где была содрана кожа. Около носа и ушей запеклась кровь (при падении она разбила череп), ее медно-красные волосы также были запачканы темной, свернувшейся кровью. «А ведь, возможно, она была красивой, — с горечью подумал он, — веселой, свободной». Вплоть до той ночи, пока какой-то подлый ублюдок не отобрал у нее жизнь.

— Господи, у нее пульс. Она жива!

Врачи склонились над носилками, ставя ей капельницу, надевая кислородную маску, укладывая на мешки с песком ее разбитую голову. Они быстро расстегнули и стянули с нее брюки, задерживающие кровообращение, вызвали прилив крови к плечам и голове, потом завернули ее в сверкающую шоковую фольгу.

— Минутку, — Фрэнко уставился на двойной пунктирный ряд ранок вдоль правого предплечья девушки. — А это что?

Санитар присмотрелся к пунктиру.

— Черт возьми, Махони, это следы зубов. По-моему, собачий укус. Крупная псина.

Махони шел за санитарами, пока они несли девушку через лес к ожидающей скорой, а потом быстро погрузили ее в машину.

— Вы думаете, она выкарабкается? — спросил он. Врач пожал плечами:

— Не знаю, сможем ли мы поддержать в ней жизнь, чтобы довезти до больницы.

Махони со вздохом отправил своего подчиненного в травматологический институт Сан-Франциско.

— Подежурь у операционной, — приказал он. — Дай мне знать, если она очнется.

Теперь это было уже не его дело. Он расследует убийства. Ему нужно мертвое тело, для того чтобы выполнять свою работу.

— Мы больше не нужны, Махони, — сказал Пит Престон из судмедэкспертизы, садясь в машину. Его работа также начиналась после смерти.

— Сейчас — нет. Пит, — ответил Махони, — но я спинным мозгом чувствуют здесь будет убийство. — Он вздохнул, освобождаясь от утренних впечатлений. — Как насчет чашки кофе?

Глава 2

Фил Форстер проснулась, как обычно, в 7.30 в своей одинокой квартире на Пэсифик Хайте. Ей не нужно было выключать звонок будильника, потому что сам будильник ей был не нужен. В этом заключалась одна из сторон ее тренировки. Она научилась спать урывками, когда у нее было десять свободных минут, и вставать в одно и то же время.

«Семь тридцать, — подумала она, направляясь в ванную. — Странно, как быстро идет время, и забавно, что мне кажется, будто сейчас только шесть тридцать». Она остановилась и окинула взглядом свое эффектное жилище: огромные окна с видом на залив Сан-Франциско, книжные полки, привлекающие внимание картины и скульптуры молодых американских художников. Она с удовольствием подумала о старых шелковых коврах, покрывающих светлые паркетные полы, об оборудованных по последнему слову техники ванных комнатах и кухне — кругом сталь и галоген, белое, серое и черное.

Многим ее дом из-за нарочитого отсутствия ярких цветов казался бездушным, но Фил считала, что ковры, произведения искусства и книги вносили сюда живую ноту. Все остальное было просто фоном, необходимыми предметами быта: ими нужно пользоваться, а не выставлять напоказ. «Просто, но со вкусом», — как одобрительно сказала бы какая-нибудь бабушка. И все куплено на ее собственные деньги.

Одевалась она в том же строгом стиле: одноцветные элегантные вещи от японских дизайнеров. А блестящие черные волосы, затянутые в шиньон, светлая кожа, красная помада и глубокопосаженные удивленные голубые глаза привлекали к ней внимание на телевидении и книжных презентациях, проходивших по всей стране. Фил успешно практиковала как врач-психиатр, кроме того, она написала несколько популярных книг по психиатрии, расходившихся миллионными тиражами. «Доктор Фил Форстер: Супружество». «Доктор Фил Форстер: Климакс». Детская ревность. Развод. Наркотики, алкоголь, насилие в семейных отношениях. Вам стоит только назвать свою проблему, а доктор Фил все раставит по местам и научит, как решить или избавиться от нее.

Она приняла душ, обдумывая предстоящий день: утром занятия со студентами в Центральной больнице Сан-Франциско, которые она вела бесплатно, днем — консультации в Университете Калифорнийского медицинского центра, потом прием пациентов с четырех тридцати до семи тридцати. Автомобильные пробки но пути домой. Душ, потом стаканчик красного вина.

А после, завернувшись в пушистый белый халат, высвободив волну черных волос из тугого шиньона, очистив лицо от косметики и дежурных улыбок, она сядет ужинать. Одна. В который раз.

Пока же она сушит волосы, попутно смотря утренние новости по телевизору. Политические скандалы, дорожно-транспортные происшествия, погода… еще несколько сообщений. Очередное убийство. Симпатичный следователь сообщил, что жертвой убийства стала молодая женщина, обнаруженная в овраге случайным прохожим, который выгуливал своих собак.

Фил завороженно смотрела, как камера выхватывает спасателей, спускающихся на дно оврага к телу девушки, которое наполовину скрыто густыми зарослями кустарника. Они прикрепили к нему ремни и начали вытягивать наверх. Она заметила медно-рыжие волосы, безжизненную белую руку, ногу в красной кожаной босоножке.

Она вздохнула и выключила телевизор, испугавшись собственного извращенного любопытства. За годы, проведенные на работе в больнице, она достаточно насмотрелась на мертвые тела, но сейчас в этом зрелище было что-то непристойное. Девушка выглядела такой беззащитной, а телекамеры так нагло фиксировали ее последние секунды…

Вчера вечером она была жива, вероятно, проводила время с друзьями, гуляла, болтала, может быть, ужинала, танцевала. Фил чувствовала, что она наверняка была чьей-то «малышкой». А сегодня ее мать узнает страшную правду.

— Черт, — выругалась Фил. Она включила фен и посмотрела на себя в зеркало ванной. Жизнь могла быть отвратительной, как считали многие ее пациенты, но все-таки это лучше, чем то, что случилось с бедной девушкой.

Она высушила волосы, затянула их назад так сильно, что заболела кожа, потом уложила их в узел на затылке. Быстро оделась. Она носила изящное шелковое белье: у нее была худощавая фигура, и ее формы не нуждались в корсетах и лайкре. Кроме того, шелк был ее прихотью, роскошной тайной, скрывающейся за строгим черно-белым фасадом, который она демонстрировала миру. Иногда она делилась своей тайной, но в последнее время — не слишком часто. Фил пожала плечами, застегивая жакет черного брючного костюма. Что поделать, работа прежде всего. К тому же безбрачная жизнь имеет свои преимущества.

Приблизив лицо к зеркалу, она тщательно обрисовала рот красной «Паломой». Без яркой помады ее губы выглядели мягкими и беззащитными. Бархатный красный цвет символизировал вызов. Она была женщиной, с которой нужно считаться. Женщиной на вершине профессионального успеха. Женщиной, которая знала, чем у нее занята каждая минута дня. Даже если иногда, подумала она с болью, ее ночи казались слишком пустыми.

Она надела ониксовые клипсы, оправленные в золото. Никаких других украшений, только мужские часы, достаточно большие, чтобы можно было узнать который час, не поднимая руки; достаточно большие, чтобы ее пациенты не подумали, что она следит за временем.

Она собрала черную замшевую сумочку, нашарила ключи и в последний раз проверила свой костюм.

Прихватив большой черный портфель с бумагами, которые могли понадобиться в этот день, она спустилась на лифте, села в машину — аккуратный черный «лексус», такой же строгий, как и она сама. Включила мотор и окунулась в реальный мир: машина поехала по направлению к Центральной больнице Сан-Франциско на Потреро Хилл.

Было только 8.20 утра, а прием пациентов начинался в 9.00, поэтому она отправилась в буфет за чашечкой кофе, которое не смогла выпить дома после показа мертвой женщины по телевизору. Пройдя немного по коридору, она передумала. Итальянец в кафе на углу варил более крепкий кофе — отличный датский напиток.

Оказавшись на улице, она услышала сирену скорой и повернулась, чтобы посмотреть. Санитары уже выскочили из машины. Секундой позже они бежали с носилками, придерживая трубку капельницы, прикрепленную к руке пострадавшей, в сторону ждущих врачей и медсестер.

Тело пострадавшей было обмотано сверкающей шоковой фольгой. Ее голова была зафиксирована на носилках, с двух сторон ее поддерживали подушки с песком. Фил бросилось в глаза разбитое, мертвенно-бледное лицо, плотно закрытые глаза, перепачканные кровью рыжие волосы. Девушка из оврага.

— Так, значит, она не погибла, — удивилась она. Потом, вспомнив восковой цвет ее лица, добавила мрачно: — Пока не погибла.

В одну минуту датский кофе как-то потерял все свое очарование. Она повернулась и пошла обратно в больницу, опустив голову, думая о молодой девушке, о родителях, которых вызовут к ее постели, о ее шансах выжить. Было ясно, что у нее серьезная травма черепа и Бог знает еще какие повреждения, внутренние и внешние.

«Бедная, бедная девочка», — подумала Фил печально.

Встряхнувшись, она проглотила чашку кофе из автомата и отправилась по сияющим чистотой коридорам в свой рабочий кабинет.

К 12.30 Фил осмотрела восемь пациентов и уже проголодалась. Собирая свои бумаги и папки и засовывая их в черный портфель, она подумала о цыпленке под томатным соусом и свежем сандвиче с базиликой или фокачьей. У двери Фил заколебалась, нерешительно поглядывая на телефон. Она все еще не могла выбросить из головы образ девушки, найденной в овраге. В течение всего утра ее неотступно преследовало одно и то же видение: нога в легкомысленной красной босоножке; разбитое лицо, бесцветное, как лунный камень; окровавленная голова. Дрожь пробежала по ее телу, она бросилась из кабинета по коридору в травматологический центр.

Дежурная сестра улыбнулась, узнав ее.

— Вы имеете в виду девушку, доставленную в восемь двадцать две утра, — уточнила она, отвечая на вопрос Фил. — Спасатели решили, что она мертва, увидев ее на дне оврага, но, когда ее вытащили, у нее прощупывался пульс. Ребра сломаны, возможно внутреннее кровоизлияние, в двух местах пробита левая височная кость. Врачи сразу приняли меры, и пока что она жива. — Медсестра оторвалась от своих записей. — Думаю, они сделают для нее все возможное и невозможное, — сказала она ободряюще, потом вдруг поинтересовалась: — А вы ее знаете?

Фил покачала головой:

— Я увидела спасательные работы в утренних новостях. И теперь она не выходит у меня из головы.

— Я представляю, — сказала медсестра с чувством. — Жалко, что вы не знаете ее, потому что мы так и не установили ее личность. Полицейские сейчас, наверное, прочесывают овраг в поисках сумочки или каких-нибудь других вещей. Но пока она остается безымянной, насколько мне известно.

— Может быть, следует поместить ее фотографию в газеты, — предложила Фил, все еще думая о матери, не подозревающей, что жизнь ее дочери на волосок от смерти. Наверняка материнское прикосновение, звук ее голоса, просто ее присутствие в той же комнате помогли бы выжить. Неожиданно Фил показалось необычайно важным разыскать, привезти ее сюда.

— Никаких фотографий помещать не будут, — сказала медсестра, — неподходящий вид. Ее даже родная мать не узнает.

Фил вздохнула с сожалением, поблагодарила медсестру и пошла прочь. Глупо лезть не в свое дело — ведь она даже не знает этой девушки. И все-таки Фия надеялась, что девушка выживет. Напрочь забыв о сандвиче с фокачьей, она медленно пробивалась через поток машин к Университетскому медицинскому центру.

Потом Фил принимала своих пациентов и только один раз поймала себя на том, что отвлеклась. Она почувствовала облегчение, когда последний больной, записанный на семь часов, не явился, и только по дороге домой вспомнила, что за весь день не съела ни крошки.

— Ничего удивительного, что ты пребываешь в прострации, — выговорила она сама себе, потому что чувствовала себя виноватой в том, что не работала с полной отдачей. Она вырулила на Сэнсам, снова свернула на Имбаркадеро и поставила машину на свободное местечко прямо перед Иль Форнао.

Как обычно, ресторан был набит битком.

— Я могу посадить вас в баре, доктор, — сказала хозяйка. Фил часто заглядывала сюда после работы, когда чувствовала себя слишком усталой, чтобы думать, из чего приготовить ужин, и все здесь хорошо ее знали. — Тут есть тихий уголок, где вас никто не побеспокоит.

Хозяйка провела ее к свободной табуретке в глубине бара и вручила меню. Фил заказал стаканчик красного вина. На стойке лежал экземпляр «Хроники». Первую страницу газеты занимала фотография — спасательные службы на дне Митчелского оврага. «В овраге найден труп неизвестной женщины» — гласил заголовок. Она с удивлением прочитала его, но потом вспомнила: сначала все думали, что девушка мертва. Может быть, завтра, если более важная информация не вытеснит эти новости, газета восстановит ее среди живых. И если к тому времени она не будет мертва.

Фил накручивала на вилку спагетти, думая о возвращении домой, в пустую квартиру, и вдруг вспомнила, что сегодня ей исполнилось тридцать семь лет!

Повинуясь внезапному порыву, она заказала бокал шампанского, а потом тут же пожалела об этом. День рождения, который, празднуют в одиночестве, — это не настоящий день рождения.

Она пробежала глазами газету, остановившись на завлекательной статье о путешествии в Париж. Париж. Само это слово звучало как обещание: весна, цветущие каштаны, столики кафе под сенью деревьев, прогулки по Сене. Красивый мужчина в твоей постели, горячий, крепкий кофе для двоих на следующее утро… Облако грез в дождливый вечер Сан-Франциско.

Она снова тоскливо вздохнула. Вспомнила, между прочим, что в этом году в Париже должна проходить конференция психиатров. Может быть, она найдет время поехать туда. Почувствовав себя лучше. Фил попросила счет, припудрила нос и добавила мазок красной «Паломы» на губы.

Когда она встала, чтобы уйти, женщина сидящая рядом, повернулась и улыбнулась ей. Ее огненные волосы были рассыпаны по плечам, и Фил подумала, почувствовав внезапную острую печаль, о девушке, находящейся между жизнью и смертью в реанимации Центральной больницы Сан-Франциско.

Она позвонила в больницу из машины. Нейрохирургическая операция прошла успешно, но девушка оставалась в коме. Доктора еще не были уверены насчет последствий мозговой травмы. Пройдет время, прежде чем они узнают, чего можно ожидать.

Фил медленно ехала домой, а по щекам ее текли слезы. Она вспоминала то, о чем не хотела вспоминать, то, от чего, как хороший психиатр, пыталась освободиться: страх, и чувство вины, и безутешное горе… Теперь, из-за полумертвой рыжеволосой девушки, лежащей в больнице, все это нахлынуло на нее снова.

— Дура, — сказала она себе строго. — Ты просто невыносимая дура, Фил Форстер.

Глава 3

Девушка летела по темному туннелю, все быстрее и быстрее, к яркому пятнышку света. Ей был необходим этот свет, очень необходим, хотя то, с какой скоростью ее несло к этому свету, не имело никакого значения — расстояние не уменьшалось. Но она знала, что должна достичь этого источника света: она принадлежит ему. «Быстрее, — сказала она себе, — быстрее, лети к нему…» — потом она начала падать. О Боже, она падала, скользила вниз, раскинув руки. Ветер свистел в ушах, она падала в пропасть, из которой — она знала — не будет возврата.

— Нет, — закричала она, — нет, нет, нет…

— Все нормально, золотце, все хорошо. Только не беспокойся.

Она попыталась открыть глаза, но на веках, казалось, лежала какая-то тяжесть. Лететь по туннелю навстречу яркому свету было бессмысленно. Она умерла.

— Я не хочу быть мертвой, — закричала она в ужасе, — я не хочу…

— Да ты не мертвая, малышка, — мягко сказала медсестра, — ты просто в больнице. С тобой произошел несчастный случай, но ты скоро поправишься. Не беспокойся ни о чем.

Девушка не поверила ей. Она знала — пропасть ждет ее.

— Тогда почему я не могу открыть глаза? — хрипло прошептала она.

— Ты откроешь глаза, солнышко, обязательно откроешь. Только потерпи немного. Лежи спокойно, отдыхай. Сейчас придет доктор.

Она тихо лежала, вбирая в себя окружающие ее звуки: тихое гудение аппаратуры и электронные сигналы, шорох накрахмаленного хлопка и мягкий стук резиновых подошв по комнате. Она могла также осязать: пахло больницей-дезинфекцией и мылом. И еще чем-то сладким — нежный цветочный запах, до боли знакомый. Такой тонкий, такой приятный, такой… родной. Но она никак не могла вспомнить, чем же это пахнет.

Она разочарованно повернула голову на подушке и задохнулась от боли, которая, словно горячий нож, пронзила основание черепа и отдалась где-то в голове.

— Лежи спокойно, солнышко, — медсестра уложила ее обратно на подушки. — Вот уже и доктор идет, — добавила она с облегчением.

Раздался звук быстрых шагов, потом холодная рука коснулась ее. И мягкие пальцы стали измерять пульс.

— Ну, юная леди, мы очень рады, что вы к нам вернулись. — У доктора был решительный, подчеркнуто жизнерадостный, ободряющий голос.

— Почему это? — спросила она каким-то новым, хриплым голосом. — Вы думали, что я умру?

Он засмеялся приятным легким смехом, и она почувствовала, что ее собственный рот растягивается в улыбке.

— Мы делаем все возможное, чтобы хорошенькие пациентки не умирали у нас на руках, — пошутил он.

— Бабник, — прошептала она и снова услышала его смех. — Правду, — попросила она, — пожалуйста, скажите мне правду.

Она чувствовала, что он колеблется. Потом он сказал:

— Произошел несчастный случай. Вы были ранены. Сломаны ребра, повреждена селезенка — нам придется удалить ее…

— Моя голова, — настаивала она, — что случилось с моей головой?

— Глубокие ранения черепной коробки в двух местах. Мы прооперировали вас, все зашили. Голова как новая.

— Тогда почему, — спросила она жалобно, — я не могу открыть глаза?

Он поднял ей левое веко, и в глаз ударил луч света. Луч отдался где-то в глубине ее мозга и пробудил воспоминание о дневном свете и солнце. Может быть, она и вправду выбралась из того темного туннеля.

— Вы на самом деле существуете? — все еще не веря, прошептала она.

Он взял ее руки в свои. Это были сильные, надежные, человеческие руки.

— Вы в Центральной больнице Сан-Франциско. Вы лежали в коме почти три недели. Вы живы, все в порядке. Теперь вам нужно только поправляться. И не беспокойтесь насчет своих глаз. Очень скоро вы откроете их, сможете всех нас увидеть. А пока отдыхайте. Может быть, попозже мы еще поговорим. Тогда вы скажете нам, кто вы.

— Кто я?

— Позже, — сказал он, — сейчас не думайте об этом. Она услышала его удаляющиеся шаги, разговор шепотом между ним и медсестрой, потом дверь закрылась. По наступившей тишине она поняла, что осталась одна.

Он сказал «несчастный случай». Три недели в коме. Сан-Франциско. Значит, она жила в Сан-Франциско? С минуту она размышляла над этим. Расплывчатые образы Телеграфного Холма, здания «Трансамерика», моста Золотые Ворота пронеслись в ее голове. Она торжествующе сказала себе: «Ты и вправду знаешь этот город». Но она не знала этой больницы, не знала, где она находится и что с ней случилось, из-за чего она попала сюда.

Несчастный случай. Она взвесила это слово, представляя себе автокатастрофу, мерзкий скрежет металла о металл, высокий и резкий звук разбивающегося стекла, запах жженой резины, но все это было как фильм без героев. Эта сцена ничего не говорила ей. Она не могла вспомнить ничего подобного. Она вздрогнула. Может быть, это и к лучшему, что не могла.

Доктор говорил о мозговых повреждениях, операции головы… Когда она беспокойно повернула голову, боль снова прошила ее зигзагом снизу вверх, и она застонала. А потом внезапно догадалась. Она не могла открыть глаза, потому что у нее было разбито лицо. Ее заставляют лежать неподвижно, поэтому она не видит, в какое ужасное, лишенное лица месиво она превратилась…

Она попыталась поднять руку, желая ощутить ее, потрогать пальцами раны, но рука была прикреплена к иглам и трубкам, капельнице и аппаратуре.

Слезы отчаяния потекли у нее из-под закрытых век, собираясь в горячие, соленые дорожки на щеках, попадая в уши. «Как ребенок, — подумала она, — который плачет в темноте и зовет свою маму, только здесь нет мамы».

— Мама? — позвала она довольно громко на всякий случай. Но она знала, что ее мама не здесь. Попыталась представить себе ее, и ничего не получилось. «Вот странно, — озадаченно подумала она, — я могу вспомнить, как выглядит «Трансамерика» и мост Золотые Ворота, но не помню лица собственной матери. Я даже не помню, как ее зовут. А как меня зовут?» Она поискала ответ в темных провалах своего мозга. Ничего не нашла. Там была пустота, и еще туннель, грозящий затянуть ее обратно — прочь от света, от памяти. Прочь от жизни.

— Теперь ты быстро пойдешь на поправку, солнышко, — голос медсестры нес в себе улыбку. — Может быть, завтра мы сможем отцепить тебя от всех этих трубок и аппаратов. А может быть, если будешь хорошей девочкой, получишь немного мороженого на ужин.

— Я не люблю мороженое, — ответила она машинально.

— Ладно, тогда охлажденный йогурт. Ты ведь любишь йогурт, правда?

Правда? Она не могла вспомнить, единственное, что она помнила, — она не любит мороженое.

Паника заставила ее открыть глаза. Веки поднялись медленно, как театральный занавес над тусклыми декорациями, но свет все равно ослепил ее. Постепенно комната приобрела очертания. Кто-то склонился над ней, свет над его головой напоминал нимб.

Это было лицо мадонны. Бледная кожа, темные волосы, красные губы, дружелюбная улыбка. Она почувствовала прохладную руку на своем лбу и услышала, как мадонна сказала:

— Добрый день. Рада, что ты наконец очнулась. Я — Фил Форстер.

Девушка уцепилась за ее руку, как за спасательный круг.

— Фил, — прошептала она, — вы должны знать меня. Скажите мне, кто я.

Глава 4

Махони откинулся на спинку вращающегося кресла в скромной комнатушке на четвертом этаже здания окружного отделения полиции, сосредоточившись на том, что он только что прочитал о девушке, найденной в Митчелском овраге. Информации было немного, но она была достоверной. Многочисленные ранения, в частности два глубоких повреждения черепной коробки, возможно, нанесенных тупым предметом. С другой стороны, она могла получить эти раны, пока ее ударяло о скалы.

Еще эти собачьи укусы. Очевидно, она подняла правую руку, чтобы защититься от нападения. Собака была крупная, это уж точно. «Мы склоняемся к тому, что кусал ротвейлер, доберман-пинчер или собака похожей породы, — сказали ему эксперты, — но не пит-буль. У них разная хватка. К тому же пит-буль так просто не отпустит».

Может, какой бродячий ротвейлер напал на нее? Загнал ее на край оврага? Может быть, она автоматически шагнула назад, в пропасть. Он покачал головой: нет, он так не думал. Там, где была такая собака, был и человек. Натравлял ли он на нее собаку? Может быть, он задумал изнасиловать ее, а потом убить? Он устало пожал плечами. Мир полон ненормальных. Все возможно.

Он еще раз перебрал в уме все детали. Девушку до сих пор не опознали. В больнице круглосуточно дежурил полицейский. Поскольку сегодня Махони ничего от него не слышал, он сделал вывод, что девушка до сих пор в коме. Ситуация «выкарабкается-не выкарабкается» не изменилась.

Он подумал о самоубийстве и решил, что совершить его таким образом трудновато. Если вы хотите броситься с высокого места в Сан-Франциско, не следует выбирать для этого Митчелский овраг.

Нет, все-таки это явное убийство, и если бы не кустарник, задержавший и остановивший ее падение, если бы не чудеса современной нейрохирургии, то получилось бы классическое «убийство», даже не «попытка». Но только Бог знает, как сложно доказать «попытку» убийства. Скорее всего она будет сведена к «нападению при отягчающих обстоятельствах» — это ему было слишком хорошо известно. В том и другом случае девушка оказывалась проигравшей. Или она теряла жизнь, или теряла возможность отправить нападавшего в места заключения на приличный срок.

Он оттолкнул кресло и подошел к автоматической кофеварке. Взял свой черный кофе без сахара. Попробовав его, Махони подумал, что оно явно разбавлено, но потом решил, что при том количестве кофе, которое он выпивает каждый день, он давно уже стал бы дряхлым кофеманом, будь это кофе покрепче.

Махони был крупным мужчиной тридцати девяти лет, помешанным на физкультуре: он проводил все свое свободное время в тренажерном зале или бегая за городом. Неоднократный участник марафонского забега в Сан-Франциско, он планировал попробовать себя и в Нью-йоркском марафоне. Может быть, он пробежит его в следующем году, если у него будет достаточно времени для тренировок, а также если он сможет избавиться от своей привычки к кофе. Все-таки страсть к кофе была намного лучше, чем итальянские привычки его матери, которая пила граппу в немыслимых дозах и все равно держалась на ногах. Или склонности его ирландской родни, привычки его отца, который мог петь «Голуэйскую гавань» после долгой ночной попойки, не перевирая слов.

Он прислонился всем корпусом к стене, отхлебывая кофе и наблюдая за ранней вечерней суматохой в полицейском участке: двенадцать одновременно звонящих телефонов, первый пьяница в кутузке, выкрикивающий ругательства, допрос черноглазого мужчины, какая-то чета отчаянно просит помочь найти их сына-тинэйджера, дело о поджоге, молодой человек, обвиняемый во вредительстве. Он подумал о том, что для того, чтобы быть полицейским, нужно иметь ангельское терпение, а этому вас не научат в полицейской школе. Иметь терпение и никогда не делать скоропалительных выводов. «Потому что, дорогие мои, — размышлял он, направляясь к своему столу, чтобы снять телефонную трубку, — все в этом мире на самом деле не так, как кажется».

— Да? — Махони откинулся назад, задрав ноги на стол, и, зажав трубку между плечом и ухом, отхлебнул кофе.

— Доктор… как вы сказали? Она здесь? О'кэй, скажите ей, что я буду рад с ней встретиться.

Он еще раз взглянул на свои записи. Доктора Форстер пригласил нейрохирург для помощи в реабилитации неизвестной девушки. Правда, он не знал, что этот доктор — женщина. Он вздохнул, внезапно сообразив, что это за женщина. Привлекательная и преуспевающая. Знаменитая. Только этого как раз и не хватало в загруженный предсубботний вечер для разгадки совершенно безнадежного самоубийства. Он был в числе тех немногих, кто никогда не видел ее по телевизору и не прочитал ни одной книги. Махони не мог понять, какой теперь от нее толк. Если девушка выйдет из комы, доктор Форстер постарается оградить ее от лишних вопросов. А ему нужно было расспросить пострадавшую как можно скорее, прежде чем она забудет все, что еще помнит.

Он решил заставить доктора Форстер немного подождать. Устроить леди-психологу маленькую проверку характера: сможет ли она остаться хладнокровной или начнет разыгрывать мисс Высокомерную Знаменитость, снизошедшую до бедняги-полицейского.

Фил приехала в участок прямо из больницы. Нейрохирург сообщил ей, что Махони рвется поговорить с девушкой, как только она выйдет из комы. Фил хотела объяснить полицейскому лично, что этого не следует делать. По крайней мере, сейчас. Она мерила шагами коридор, с интересом поглядывая через стеклянные двери на царящий внутри организованный хаос. Все это немного напоминает больницу: неожиданный срез реальной жизни, который вытряхивает тебя из твоей среды — защищенного и тщательно спланированного существования.

Она нетерпеливо взглянула на часы. Черт возьми, где этот человек? Она ждала десять минут и уже была вымотана. Может быть, это после того, как она увидела, что девушка, возвращается к жизни, как пловец, который выныривает из глубины. И сразу словно гора с плеч свалилась. А потом пришло новое волнение и мрачные предчувствия, когда она поняла, что девушка не помнит даже своего имени. Как бы то ни было, она благодарна Богу за то, что девушка жива, что функционируют хотя бы ее двигательные рефлексы и что она в здравом уме, хотя, понятное дело, и несколько подавлена.

— Мисс Форстер?

Она обернулась и встретила взгляд голубых ирландских глаз Фрэнко Махони. «Неулыбающиеся глаза», — заметила она про себя. Фил протянула ему руку:

— Надеюсь, я не помешала? Я хотела поговорить с вами о неопознанной пострадавшей. О девушке из оврага.

Его взгляд стал твердым.

— Она в сознании? Я просил сообщить мне, как только она придет в себя.

— Я здесь, чтобы сообщить вам именно это, мистер Махони.

— Следователь, — поправил он.

— Следователь Махони, — со вздохом сказала она. Фил подумала, что с ним будет нелегко общаться. К тому же его можно было счесть красивым, если вам нравились высокие шатены с легкой небритостью.

Шесть футов четыре дюйма или около того, широкие плечи, узкие бедра и непременная пушка в кобуре. У него были густые волосы, слегка волнистые, затянутое в форму крепкое тело, прямой нос, сильная челюсть, большой добродушный рот и морщинки вокруг ярко-синих глаз, как если бы он очень часто улыбался. Сейчас в это трудно было поверить. Фил не смогла бы так много заметить, если бы они не смотрели друг другу в лицо.

— Она пришла в сознание только час назад. Я разговаривала с нейрохирургом, и он согласен, что сейчас слишком рано начинать допросы. Она все еще в очень плохом состоянии. К тому же подавлена.

Махони раздраженно вздохнул:

— Мисс Форстер…

— Доктор Форстер.

Его глаза насмешливо смотрели на нее.

— Доктор Форстер. Поймите, мы имеем дело с неудавшимся убийством. Моя задача — найти виновника преступления. Найти убийцу.

— Девушка не убита.

— Потенциального убийцу, — нетерпеливо поправился Махони.

— А моя задача — помочь ей вернуть здоровье. Душевное здоровье, следователь Махони. Кроме значительных телесных повреждений, она получила серьезную психическую травму. Если, как вы предполагаете, это был не несчастный случай, если кто-то действительно пытался убить ее, то вы можете представить себе, что она переживет. Пытаясь вспомнить…

— Пытаясь вспомнить?

— Совершенно верно, господин следователь, пострадавшая не может вспомнить даже собственного имени.

— Господи.

Он тяжело опустился на стул, не обращая внимания на Форстер. Она холодно смотрела на него. Нагнувшись к столу. Фил одарила его одной из своих самых обворожительных улыбок.

— Простите, следователь Махони, но это ради ее же блага. Представьте, если бы эта девушка была вашей женой или вашей дочерью. Вы бы не стали принуждать ее к воспоминаниям о том, что случилось, пока она не пережила шок. — Фил печально развела руками. — Эта девушка страдает реактивной амнезией, потерей памяти о тех событиях, которые предшествовали травме. Всему виной, очевидно, повреждения черепной коробки, но я уверена, что повлияла еще и психическая травма, полученная в результате нападения. Часто в таких случаях память возвращается сама по себе. Может быть, завтра она все вспомнит, может быть, она захочет поговорить об этом, захочет выяснить правду. Если нет, я попытаюсь помочь ей. А вы пока потерпите. Пожалуйста.

Он вздохнул:

— Ладно. Раз вы так говорите. «Времена меняются, — сердито подумала она, — во не мужчины. По крайней мере не все».

— Думаю, вы правы, — нехотя признал он. — Но поймите, я так же заинтересован в этом деле, как и вы, доктор Форстер. Некто попытался убить ее. Если она умрет, я буду обязан передать этого человека в руки правосудия, а для того, чтобы сделать это, мне нужна ее помощь.

— Так что вы знаете о ней? Кроме приблизительного возраста и того, как она выглядит?

— Я могу рассказать вам в двух словах. Знаю немного. Когда ее обнаружили, на ней были «ливайсы» и белая футболка. Неподалеку нашли синий кашемировый свитер и босоножки.

Фил вспомнила красную босоножку, одиноко болтающуюся на носке девушки. Она вздрогнула:

— Совсем никаких украшений? Часы, обручальное кольцо?

— Только серьги с жемчугом.

— Жемчуг настоящий? Он кивнул.

— Мелкий, но настоящий, так мне сказали. Тем не менее она могла купить его где угодно. То же самое с джинсами и футболкой. На кашемировом свитере нет ярлыка, а босоножки французские. Дорогие, так же как серьги и свитер, но их можно купить у нас в любом хорошем универмаге. Или даже во Франции, как мне кажется. Никакой сумочки. Мы тщательно обыскали овраг. Больше там ничего не было. Нет и среди пропавших никого, кто бы подходил под ее описание. Не встречались такие отпечатки пальцев. Не появлялся никто из ее знакомых.

— Тогда скажите мне, Махони, почему вы думаете, что кто-то пытался убить ее?

Он посмотрел на нее долгим сердитым взглядом и произнес медленно и с расстановкой, как будто объяснял ребенку:

— Овраг находится достаточно далеко, поэтому нужна машина, чтобы туда добраться. Никакой машины рядом с местом происшествия найдено не было. Она не жила в этом районе, значит, она не могла просто выгуливать там собаку. Ее привезли туда, а потом сбросили. Или, скорее, столкнули с края.

— Ее не изнасиловали, — Фил знала это из медицинского заключения. Он пожал плечами.

— Может быть, она не захотела уступить, и парень пришел в бешенство. Такое бывает. Гораздо чаще, чем думают, — прибавил он мрачно.

— Значит, никаких зацепок?

— Ничего, кроме собачьего укуса. И того, что она сама может нам рассказать.

— Это снова возвращает нас к тому вопросу, почему я здесь, — Фил одарила его улыбкой и немного кокетливо пожала плечами.

— Пусть так и будет, — сказал он внезапно, вставая и заканчивая беседу. — В вашем распоряжении сорок восемь часов. Потом мы будем вынуждены принять меры.

Он проводил ее до двери.

— Спасибо за сотрудничество, — сказала она с сарказмом, пока он открывал дверь.

Махони смотрел, как она шла по коридору, отметил ее длинные, стройные ноги и легкое покачивание бедер под черным костюмом.

— Эй, Форстер, — позвал он. Фил поколебалась, потом медленно обернулась.

— Доктор, — сказала она ледяным тоном.

— Именно. Так вот, док. Здесь есть маленький итальянский ресторанчик недалеко от больницы. После того как я поговорю с девушкой, мы могли бы пойти туда. Перекусили бы, а? Обменялись информацией?

Фил рассмеялась в ответ на такую самоуверенность.

— Что вы говорите, спасибо за приглашение, следователь Махони, — произнесла она медовым голосом. — Я должна подумать, и, может быть, я «приму меры».

В девять часов утра Фил с цветами в руках пришла в больницу. Вею ночь она гадала, что могло случиться с этой девушкой и кто она, беспокоясь о том, почему никто не приходит и не спрашивает о ней. Ее мать не начинала розысков пропавшей дочери, не появлялся ни любовник, ни муж. Не видно было ни знакомых по работе, ни подруг. Словно она была невидимкой — она здесь, но ее никто не видит.

Правда, все субботнее утро она держалась молодцом. Пришла в сознание, сидела и ела. Было ужасно смотреть на ее бритую голову с синими шрамами, пересекающими кожу черепа, и на все еще разбитое и опухшее, но, несомненно, красивое лицо.

— Молодец, молодец, — сказала Фил, улыбаясь с неподдельным удовольствием, — сегодня ты прямо ожила.

Она наклонилась и поцеловала девушку в щеку, положив большой букет цветов ей на колени.

— Это тебе.

Глаза девушки засияли от радости. Она взяла цветы и поднесла их к лицу.

— Мимоза, — прошептала она, — какой бесподобный запах. Я чувствовала его, когда впервые очнулась. Это вы, наверное, приносили их?

Фил заметила, что она узнала цветы, но ничего не сказала. Она села у кровати и взяла предложенную медсестрой чашку чая.

— Как дела у вашей подопечной? — спросила она, улыбнувшись медсестре.

— Лучше, чем ожидали вчера вечером, доктор. Вы сами видите, она пошла на поправку.

— Прошлой ночью я была в туннеле, — девушка в отчаянии посмотрела на Фил. — Я думала, что я, наверное, умерла. Было так темно и страшно. Я не могла убежать. А потом я все падала, просто падала и падала в пропасть, откуда, я знала, никогда не выберусь.

— Ладно, теперь ты выбралась, как видишь, и все это только плохой сон.

— Фил, — девушка встретилась с ней глазами, — что со мной случилось?

Фил колебалась, но она знала, что должна сказать правду.

— Это был не совсем сон, ты и вправду упала. На дно каменистого оврага. К счастью, твое падение остановили заросли на склоне. Там росло очень много кустов. Они и спасли тебя.

Девушка озадаченно опустила глаза.

— Может быть, это как раз то, что я помню — это падение… Я думала над всем этим, пыталась вспомнить. Теперь могу. То есть, я могу вспомнить Сан-Франциско — здания и мост. Но не помню, где я живу. Я помню вкус охлажденного йогурта и что я не люблю мороженое. Я помню, что люблю красный цвет, но не знаю, было ли у меня красное платье. Я помню запах мимозы, но не могу сообразить, где я чувствовала его раньше. Я помню вас, со вчерашнего вечера, и нянечек, и докторов, но не могу вспомнить никого из моей прошлой жизни.

Она подняла на нее огромные испуганные карие глаза и спросила:

— Что же мне теперь делать?

Фил ободряюще похлопала ее по руке:

— Хорошо, теперь послушай меня. Ты только несколько часов назад вышла из комы, и только три недели прошло после травмы и операции. Тебе совершенно не нужно решать сейчас такие грандиозные проблемы, поэтому перестань волноваться на этот счет. Скоро ты все вспомнить. А пока сосредоточься на чем-нибудь попроще. Подумай о книгах, которые ты читала, о музыке, которую ты любишь, о любимых картинах, об одежде, которая тебе нравится.

— Мне нравится, как одеваетесь вы.

Фил засмеялась. Была суббота, и на ней была не деловая одежда: черные джинсы, черные замшевые туфли, белая сорочка и черный кожаный жакет.

— Особенно ремень. От Таксона? Фил взглянула на нее. Ремень был сделан здесь, в Америке, — черная кожа и серебряная пряжка с бирюзой.

— Санта-Фе, — обрадованно сказала она. — Ты попала в самую точку.

— Кажется, да, — девушка выглядела удивленной, и Фил засмеялась.

— Смотри-ка, память уже возвращается, — утешила она.

— Это только видимость, — сказала девушка. — То все куда-то пропадает, то появляется. Как с мимозой и ремнем.

— Так все и должно быть. Но я заболталась, мне пора идти. Я не хочу утомить тебя и свести на нет все наши успехи.

— Фил!

Фил вопросительно взглянула на нее.

— Почему вы пришли навестить меня? Вы же меня не знаете?

Фил замялась. Она не хотела говорить, что видела ее по телевизору. Но была и другая причина, которую Фил не открыла бы никому. Она сказала:

— Я была в больнице, когда тебя привезли. Заинтересовалась тобой. Я психиатр и работаю здесь, в Центральной, три дня в неделю.

Девушка кисло улыбнулась.

— Психиатр. Значит, я в надежных руках. А вы, доктор, получили еще одну идиотку, которой нужно вправлять мозги. — Внезапно ее глаза удивленно расширились. — Доктор Фил Форстер, — выпалила она. — Это вы. Знаменитая Форстер.

— Вот видишь, ты вспомнила.

— Да, вспомнила, — откликнулась она, довольная собой. — И есть еще кое-что, чего я точно никогда не забуду: ваше прекрасное лицо, улыбающееся мне, когда я вышла из этого жуткого туннеля.

Ее золотисто-карие глаза излучали благодарность, и Фил с трудом сдержала свои эмоции.

— Я рада, что пришла. — сказала она тихо. — Увидимся позже, милая.

— Фил! — девушка окликнула ее, когда она была уже у двери. — Еще только одна просьба. У Тебя есть зеркало? Я хочу увидеть, как я выгляжу. Я пока не встаю с постели, а в этой больнице, похоже, ни у кого нет даже маленького зеркальца.

Фил не решалась. Она знала, что это опасно. Во-первых, потому, что девушка только несколько часов назад вышла из комы. Во-вторых, у нее были сплошные синяки и ссадины, а с опухшим лицом и бритой головой она выглядела как пугало. И, в-третьих, она могла неожиданно узнать себя и вспомнить, что с ней произошло. Для этого было слишком рано. Мог наступить сильный шок.

— Может быть, завтра я принесу тебе зеркало, — пообещала она, помахав на прощание.

Глава 5

— Ты молодая, — говорил девушке доктор Нидман на следующее утро, — и сильная, как лошадь. Чтобы тебя убить, просто разбить твой котелок недостаточно.

— Но лошадей пристреливают, не так ли? — неожиданно всхлипнула она. — А меня сбросили с обрыва.

Нидман вздохнул. Следователь Махони позвонил ему рано утром и настоял на беседе с девушкой. Вот почему она была так удручена.

— Не верь всему тому, что говорят тебе полицейские, — сказал он с усмешкой. — Может быть, ты просто шла там и упала. В конце концов, кому придет в голову уродовать такую красивую девушку?

— Я не знаю, — просто сказала она. — Я даже не знаю, кто я. Если б знала, может быть, я поняла, почему кто-то хотел убить меня.

Раздался стук в дверь, и вошла Фил Форстер. Ее сверкающие гневом глаза встретились с глазами Нидмана.

— Я слышала, что здесь побывал Махони, — сказала она рассерженно. — Он спрашивал у вас разрешения на беседу с больной?

— К сожалению, да. Он сказал, что давал вам сорок восемь часов и что с каждым часом его работа только усложняется. Теперь, когда больная пришла в себя, может сидеть и реагировать на окружающий мир, он сделал вывод, что теперь мы можем помешать правосудию. Мне пришлось согласиться, хотя я и не одобрял его действий.

Фил раздраженно фыркнула. Она сунула девушке сумку и поцеловала ее в щеку.

— Это тебе, наведешь марафет, — сказала она и повернулась к Нидману. — Сегодня она посмотрит на вашу работу.

Нидман засмеялся и встал, чтобы идти.

— Прошу прощения за такую стрижку, — сказал он своей пациентке. — Но, что касается штопки, я в этом деле собаку съел. Через пару месяцев и не вспомнит, что тебе ставили заплаты.

— О, хорошо, если бы так, — вздохнула девушка и они рассмеялись.

— Во-первых, нам нужно заменить эту больничную рубашку на что-нибудь более приличное, — сказала Фил. — Нянечка поможет тебе переодеться, а я вернусь через минуту.

Девушка проводила ее удивленным взглядом. Потом открыла сумку и развернула сверток из белой тонкой бумаги. Она заулыбалась от удовольствия, когда увидела бледно-розовый шелк и кружева.

— Какая прелесть, — приговаривала она, поглаживая прохладный, гладкий материал, — какая красота.

Фил стояла у телефонного автомата в холле и, набрав номер полицейского участка, с нетерпением ждала, пока Фрэнко Махони не снял трубку.

— Вы поторопились, Махони, — сказала она, когда он наконец ответил, — вы даже не предупредили о том, что «принимаете меры», как мы договорились.

— Я обсудил этот вопрос с дежурным хирургом, — ответил он холодным тоном. — Он дал мне «добро». Естественно, если бы он был против, я бы не стал этого делать.

Фил заскрипела зубами. Этот высокомерный тип, вполне возможно, нанес непоправимый вред ее пациентке.

— О чем вы ее расспрашивали, черт вас возьми? Почему вы не позволили мне, по крайней мере, присутствовать там?

— Ладно, ладно, я ведь не бездушная скотина. Я был мягок. Я ни на что не напирал, клянусь вам. Спросил только, что она знает, и она ответила: «ничего». Тогда я спросил, как ее зовут, и она ответила, что не знает. Я не мог решить, говорит ли она правду или просто водит за нос. Что вы на это скажете как специалист?

— Конечно, она не водит вас за нос? Девушка была травмирована… Она не может вспомнить, потому что подсознательно не хочет вспоминать. Она запихнула все это в какой-то дальний уголок своего мозга с пометкой «не трогать». И, по моему мнению, она не будет добровольно вспоминать. До тех пор, пока не произойдет что-то такое, что встряхнет ее память.

— И что тогда?

— Что тогда? — Фил задумалась. — Ну что ж, кому-то придется быть рядом и собирать вместе куски воспоминаний, вот и все.

Произнося это. Фил знала, что этим кем-то станет она.

Повесив трубку, она медленно побрела обратно, в палату своей пациентки.

Та сидела на постели и улыбалась, одетая в новую розовую ночную рубашку. Девушка смотрела на Фил, ожидая реакции.

— Теперь ты получше выглядишь, — одобрила Фил. — Я подумала, может быть, это единственный раз в твоей жизни, когда ты одета в розовое. — Она улыбнулась. — Когда волосы отрастут, вернешься к синему цвету.

— Она чудесная. Спасибо вам. Но вы не должны были… То есть, я хочу сказать, я ведь никто для вас.

— Неправда. Ты много значишь для нас всех. Тебя привезли к нам всю израненную, и мы вернули тебе прежний вид. И раз уж речь зашла об этом, готова ли ты посмотреть на себя?

Понимающие глаза девушки встретились с глазами Фил.

— Я на самом деле так плохо выгляжу? — прошептала она, внезапно испугавшись.

— Конечно, не великолепно, — мягко сказала Фил. — По правде говоря, твое лицо опухло и сильно разбито, но нет никаких серьезных повреждений. У тебя все тот же нос, с которым ты родилась; глаза на том же месте; ты не потеряла ни одного зуба. Другими словами, нет ничего такого, что не поправит время и отросшие волосы. Просто приготовься увидеть на своей голове шрамы. И то, что на ней нет волос.

Фил поднесла зеркало. Девушка посмотрела на себя долгим взглядом. Слезы брызнули из ее глаз.

— Не бери в голову, — ласково произнесла Фил.

— Но я не знаю ее, — прошептала она в ужасе. — Я не знаю эту девушку.

Фил взяла салфетку и вытерла ей слезы.

— Скоро узнаешь. Я помогу тебе снова найти себя. Я обещаю. В любом случае ты выглядишь на самом деле совсем не так, как сейчас.

Ей показалось, что она разговаривает с ребенком. Внезапно ей тоже захотелось плакать.

— Почему вы так добры ко мне? — спросила девушка, уткнувшись головой в прохладную ладонь Фил. — Я никто. Ничто. Пустое место. Вы не должны быть такой ласковой со мной; вы занятая, преуспевающая, знаменитая женщина. Почему вы заботитесь обо мне?

— У меня золотое сердце, — шутя сказала Фил.

— Нет, не только это. Тут что-то другое, верно? Фил кивнула.

— Почему вы не скажете мне? Теперь уже девушка держала ее руку. Фил почувствовала, как сдавило грудь и напряглись мускулы шеи. Ее голос дрожал, когда она произнесла:

— Возможно, когда-нибудь скажу. Когда тебе будет получше. — Она взяла себя в руки и строго сказала: — Я забыла, кто есть кто. Ты — пациентка, я — врач-психоаналитик. И я здесь для того, чтобы помочь тебе. Ни для чего другого.

Они посмотрели друг на друга. Фил сдержала слезы и потянулась за салфеткой.

— Если ты все еще согласна, чтобы я была твоим доктором, у тебя наверняка не все в порядке.

— У вас тушь потекла, — мягко сказала девушка.

— Она-то всегда выдаст слезы!

Они улыбнулись друг другу, а потом Фил встала и крепко обняла ее.

— Я просто думала, что тебе будет нужен кто-то рядом, — сказала она. — Почему бы не я?

— Мне кажется, что лучше друга не найти. — Их глаза встретились. — За исключением, может быть, моей мамы, — с тоской прибавила девушка.

Глава 6

«Странно быть человеком без имени», — думала девушка, рассматривая свое лицо в зеркале неделю спустя. Странно, но, с другой стороны, безопасно. В конце концов, если никому неизвестно кто она, значит, некому пытаться убить ее. И почему вообще кто-то захотел ее убить? Что вызвало в неизвестном человеке такую злобу, такую жестокость?

Она принялась разглядывать ряд красных шрамов на руке, куда, как сказали врачи, ее укусила собака. Это она помнила. Кусала крупная собака.

Ротвейлер или доберман. «Знаете ли вы кого-нибудь с такой собакой?» — спросил ее следователь Махони. Она только покачала головой, а потом, задохнувшись от боли, подняла руки.

— Простите меня, — сказал Махони, и она увидела искреннее участие в его теплых голубых глазах. — Я не хотел сделать вам больно. Но, скажу по секрету, мы — доктор и я — должны разобраться с вами. Я обязан выяснить ваше прошлое, а она — обеспечить ваше будущее. Все, что нам нужно, — это маленькое усилие с вашей стороны.

— Я стараюсь, — ответила она, отчаянно роясь в пустоте своего мозга в поисках хотя бы одного завалявшегося воспоминания. — Все, что я могу сказать, — это то, что вы выглядите не так, как должен выглядеть сыщик.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки.

— Кожаная куртка — это просто маленькая хитрость, чтобы одурачить преступников, заставить их поверить, что я — один из них.

— Да они вам никогда не поверят, — улыбнулась она в ответ. — Вы слишком обаятельны для злодея.

— А вы и представить себе не можете, какими «обаятельными» могут быть многие злодеи. Это помогает им охмурять красивых девушек, таких, как вы, например, и проникать в их дом. Или назначать им свидание.

Она поняла, что он закидывает удочку, и ей искренне хотелось, чтобы он что-нибудь подцепил на крючок.

— Вероятно, я не из тех девиц, с которыми знакомятся в баре и которые тут же соглашаются ехать с парнем к нему домой, — сказала она с сомнением в голосе. — Вы на самом деле думаете, что я была такой дурой?

— Нет, я так не думаю. Но вы чертовски красивы. Кто знает, может быть, кто-то следил за вами.

Махони так ничего и не добился, и она услышала, как он вздыхает, опустив глаза в желтый блокнот, в котором не было ничего, кроме нескольких нацарапанных строчек.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я действительно хочу вам помочь. Я хочу выяснить, кто я. Может быть, я этого не помню, потому что чувствую себя так в большей безопасности. Раз неизвестно, кто я, никто не захочет убивать меня.

Он развел руками и встал, чтобы уйти.

— Расскажите об этом доктору Фил, — посоветовал он, — это скорее по ее части. Хотя вот еще что. Когда мы вас нашли, вы были очень легко одеты — слишком легко для Сан-Франциско в начале марта. На остальной территории страны еще не стаял снег, кроме нескольких теплых мест. Может быть, вы только что приехали из более теплого климата? Из Мексики? Может быть, из Флориды? Гавайи? Я проверял авиарейсы, но вы представить себе не можете, как много женщин путешествует в одиночку по этим курортам и как много самолетов летает туда каждый день. Мы проверяем отдельно каждый рейс, но если вам вдруг сегодня приснится, что вы летите в самолете, сообщите мне подробности. Я сэкономлю массу времени.

Махони весело подмигнул ей, открывая дверь, и она не смогла удержаться от смеха, хотя это и причинило ей боль.

Она по-прежнему не узнавала своего лица. Она по-прежнему не могла вспомнить, чтобы она садилась на самолет. И она не узнала свои вещи, когда ей показали их.

Она в ужасе отпрянула, увидев запачканную кровью футболку и свитер, но потрогала красную кожаную босоножку и прочитала пришитый внутри ярлычок: «Стефан Келиан, Париж». Она чувствовала пристальный взгляд Махони, когда нерешительно проводила пальцем по ярлычку.

— Париж? — сказала она, спрашивая свою память о том приятном эмоциональном всплеске, который она ощутила. Но не получила никакого ответа и разрыдалась.

Пришла Фил и решительно выдворила Махони из палаты.

— Негодяй, — бросила она ему вдогонку, выглянув в сверкающий больничный коридор.

— Дайте мне шанс, док, — возопил он, возвращаясь назад и заламывая руки. — Я простой, неотесанный работяга.

— О-о! — у Фил не нашлось слов, а девушка перестала плакать и улыбнулась, взглянув на ее перекошенное от гнева лицо. Именно в эту встречу Фил предложила провести сеанс гипноза.

— Мы сделали уже все тесты, попробовали буквально все, — сказала Фил, — и, честно говоря, никакого результата. При реактивной амнезии, такой, как у тебя, часто помогает гипноз. Но готова ли ты к такому испытанию?

— Готова ли узнать правду, вы это имеете в виду? Так будет лучше или хуже?

Фил доброжелательно кивнула:

— И лучше, и хуже. В любом случае я хочу, чтобы ты знала — ты можешь рассчитывать на мою поддержку. Что бы ни случилось.

— Я знаю.

За то короткое время, пока они были знакомы, их отношения переросли в дружбу. Одна женщина стремилась освободиться от своего прошлого, другая — найти его.

Настал день эксперимента. Фил проскользнула в дверь, неся огромный букет мимозы.

— Это первое, что всколыхнуло твою память, — сказала она, расставляя цветы на столе. — Может быть, сработает.

Она опустила занавески и села напротив кровати в затемненной комнате.

— Ты нервничаешь? — спросила она, успокаивающе похлопывая девушку по руке. Та кивнула. — Не надо. Расслабься. Освободи свою память и слушай мой голос.

Девушка сделала так, как ее просили. Голос Фил был низким, убаюкивающим, ритмичным. Глаза девушки закрылись, и она перенеслась в другое время — так далеко, так давно…

— Где ты сейчас? — ласково спросила Фил. Девушка изумленно вздохнула:

— О, это очень красивое место, просто чудесное. Я люблю это место больше всего на свете.

Она говорила тонким, почти детским голосом.

— И где же это?

— Далеко-далеко. Да, да, это очень далеко отсюда. Там так хорошо…

— Ты знаешь, где это? Девушка запнулась.

— Где… кажется, я… нет, я не увидела. Фил поняла, что она потеряла ориентацию, и быстро сказала:

— Расскажи мне, что ты видишь в этом красивом месте.

— Я вижу ребенка, сидящего на ступеньках великолепной розовой виллы. Я слышу, как поет множество птиц. Я ощущаю прохладу мрамора под ногами и тепло солнца на лице. И о-о… Я чувствую запах мимозы…

Слышу только звуки птичьего пения и шелест высоких деревьев… и еще что-то…

Фил придвинулась ближе. Вместо безмятежного счастья на лице девушки отразился ледяной ужас.

— Что это? — настойчиво спросила Фил. — Ты можешь рассказать мне, ты можешь доверить мне свою тайну…

— Звуки шагов по гравию. Кто-то идет сюда по аллее. Все ближе, ближе… Огромное темное облако зависает надо мной, душит меня, загораживает розовую виллу и свет… Остался только запах мимозы…

Слезы текли по ее щекам, и Фил с минуту молча — смотрела на нее.

— Бедная девочка, — прошептала она, — знаешь ли ты, кто шел по аллее?

Девушка помотала головой, продолжая беззвучно плакать.

— Этот ребенок — ты?

Она снова мотнула головой:

— Я не знаю. Я совершенно не знаю, кто это.

— Ты знаешь, сколько ему лет?

— Non. Je ne connais pas.

Фил удивленно заморгала.

— Ты отвечаешь мне по-французски. Ты свободно говоришь на этом языке?

— Oui. Cest la meme pour moi, francais ou anglais.

— И ты можешь сказать мне, где ты научилась так хорошо говорить по-французски?

— Я… я не знаю.

Она снова расстроилась, и Фил задала последний вопрос:

— У тебя французское имя?

— Имя? У меня нет имени… Я не знаю…

— Ладно. Не расстраивайся. Я только хочу, чтобы ты запомнила все, что рассказала мне о розовой вилле. Теперь можешь просыпаться. Ну же, открой глаза. Посмотри на меня.

Глаза девушки распахнулись. Она подняла руку и потрогала свои мокрые щеки.

— Слезы? — удивленно сказала она. — Почему я плакала?.

— Peut-etre vos memoires sont triste?

— Triste? — Она удивленно уставилась на Фил. Потом сказала: — Боже, я разговаривала с вами по-французски. Что все это значит, Фил? — Ее взгляд умолял. — Пожалуйста, расскажите мне.

Фил пересказала все, что услышала от нее о вилле.

— Ты помнишь что-нибудь подобное? Девушка сердито кивнула.

— О, я думаю, что да.

— Не падай духом. Мы делаем успехи. Можно сказать, что это — настоящий прорыв.

— В самом деле? Вы так думаете? — Она выглядела так трогательно, радуясь этому крохотному лучику надежды, подаренному Фил. — Я назвала вам свое имя?

Фил засмеялась:

— Нет, пока нет. Но мы не можем все время называть тебя «неизвестной». Почему бы нам не пойти дальше и просто не выбрать имя? Любое имя, какое тебе понравится. Вспомни всех прославившихся рыжеволосых красавиц.

— Беатриче, — задумчиво сказала девушка немного погодя. — Ну, знаете, Данте и Беатриче. Она достаточно знаменита. К тому же я что-то не чувствую себя Ритой Хэйворт или Елизаветой Первой.

— М-мм, Беатриче… Би. Звучит неплохо. А как насчет «Французской», ведь это первое, что ты вспомнила?

— Би Французская. Би Френч. Великолепно, — она засмеялась, польщенная, отбрасывая на время свой страх, рожденный незнанием того, кто она такая. — Может быть, теперь я снова буду кем-то, а не безымянным пустым местом.

Глава 7

Прошло две недели. Было семь часов вечера, когда Махони закончил свое дежурство. Как обычно, на три часа позже.

— Ты ведь делаешь это только для того, чтобы мы выглядели как последние сволочи, — жаловался детектив Валентине Бенедетти. — Почему ты не можешь заканчивать вовремя, как все остальные?

Бенедетти был высокий мужчина с красным лицом, животом любителя пива и плоскостопием — все эти атрибуты стали несчастьем его жизни и постоянной темой для шуточек в полицейской дежурке. Он был также известен тем, что отрабатывал минимум часов. Непонятно как, но у него это получалось. Хотя за сверхурочное время платили дополнительно.

Они сидели в баре на Хэнрене, пытаясь решить дневные проблемы за кружкой пива.

— Почему ты пьешь эту разбавленную мочу вместо настоящего пива? Что ты за полисмен такой в конце-то концов, Махони?

— Усталый полисмен, Бенедетти, вот кто я. Я провел четыре часа в суде, пытаясь прижать одного негодяя, взятого за ограбление собственной бабушки. Очистив квартиру, он привязал ее чулками к кровати. Надо же, какая неожиданность, она умерла. Он уверял, что невиновен. Привязал ее просто ради шутки, по его словам. Тот факт, что чулки были завязаны на шее и бабка задохнулась на его глазах, ничего не значил. Он устроил целый спектакль. Сказал, что ему только девятнадцать лет, что он обожал старушку, она ему вместо родной матери была. То, что он сделал, — это так, детская шалость, а на самом деле он хороший мальчик. Притащил кучу свидетелей. Таких бесстыжих лжецов ты вряд ли когда-нибудь встречал. Ему дали два года условно и пятьдесят часов исправительных работ. Боже мой, Бенедетти! Задумывался ли ты когда-нибудь, зачем ты в полиции?

Они молча осушили свои кружки, размышляя над недостатками американской судебной системы. Бенедетти заказал еще две порции, и бармен прокатил их по стойке вместе с блюдцем, полным соленого печенья.

— Ты в курсе, что там случилось с девушкой из Митчелского оврага? — спросил Бенедетти, отхлебывая «Будвайзер». — Я знаю, что она не умерла, и это теперь не твоя забота, просто интересно, всплывет ли когда-нибудь на поверхность тот бандит. Ну, ты понимаешь, вдруг он вернется и попробует убрать ее еще разок — если она вспомнит, кто он такой, и расскажет копам?

Махони покачал головой:

— Последние две недели совершенно безрезультатны. Мы ничего не получили после проверки авиарейсов, никакой информации в розыске пропавших без вести, никаких отпечатков пальцев. Никто не приходил, не спрашивал о ней, и, насколько я знаю, она все еще в больнице — раны на голове пока не затянулись. Правда, есть одна интересная штука — собачий укус. В этом районе масса больших домов, и во многих из них живут сторожевые собаки. Я их проверил, но неожиданно оказалось, что все они — милые домашние зверушки. В ночь, когда было совершено нападение, все они сидели по своим уютным квартирам, окруженные заботой, лаской и мясными консервами. По крайней мере, так заявляют их хозяева, и нет никакой возможности доказать обратное. Хозяева — сплошь почтенные граждане, отцы семейств и столпы общества.

Он криво усмехнулся.

— Но мы-то с тобой знаем достаточно об этих столпах общества, не так ли, Бенедетти? Мы знаем, что никогда нельзя судить о человеке по одежде и количеству денег на его банковском счете. Потому что на самом деле он просто человек.

— Как ты и я, — мрачно откликнулся Бенедетти, заказывая еще пару пива. — Только у нас нет кругленькой суммы на банковском счете.

Махони протестующе поднял руку.

— Мне хватит, приятель. Я собираюсь пойти позвонить в больницу. Может быть, я успею нанести визит моей юной незнакомке, пока они не закрыли на ночь. Спасибо за пиво.

Он пробрался сквозь толпу к платному телефону, набрал номер больницы, назвал себя и попросил дежурного переключить его на этаж, где лежала девушка.

— Пациентка сейчас спит, детектив Махони, — сказала ему медсестра. — Но вот доктор Нидман только что закончил обход. Хотите поговорить с ним?

— Да, благодарю вас.

Нидман подошел к телефону, его голос звучал немного обеспокоенно.

— Я вас не задержу, сэр, — быстро сказал Махони. — Просто хотел узнать, как дела у пострадавшей из Митчелского оврага.

— А, вы имеете в виду Би Френч, — устало отозвался Нидман.

— Простите? Би Френч? — Махони почти кричал на Нидмана. Никто не позаботился о том, чтобы связаться с ним и сообщить, что девушка вспомнила, кто она. — Значит, это ее имя?

— Не совсем. Она его придумала вместе с Фил Форстер. После того, как доктор Форстер провела с ней сеанс гипноза и выяснила, что она свободно говорит по-французски, они, по-видимому, решили, что это подходящее имя.

Махони почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Вот черт, эта Форстер лихо его обставила: загипнотизировать девушку, не сказав ему ни слова. Бог знает, что еще она выяснила, кроме того, что девушка говорит по-французски. Он просто кипел от злости. Это была первая настоящая зацепка, и он узнал о ней самым последним.

Махони поблагодарил Нидмана, повесил трубку и взглянул на часы. Было почти восемь тридцать.

Он прошел к стоянке, автоматически обратив внимание на группку недорослей, слонявшихся по тротуару. Они быстро растворились в темноте. Он узнал пару лиц. Вряд ли они затевали что-то хорошее, болтаясь тут под дождем, но он был не при исполнении и к тому же спешил. Сегодня вечером молодцы могли расслабиться.

Его черный «мустанг» с откидным верхом завелся с одного раза, и он еще пару секунд наслаждался, слушая его приятный стройный гул, а потом сорвался с места, заставив взвизгнуть резиновые покрышки.

Фил Форстер жила на очень красивой улице в самом красивом доме на Пасифик Хайте. Махони припарковался в стороне и обвел взглядом подъезд под изящным козырьком, привратника в форме и великолепно ухоженный фасад. Он присвистнул. Док Фил держала марку.

Засунув руки в карманы джинсов, Махони двинулся к входу. Привратник подозрительно косился на него, пока он не махнул своим значком, потом поспешно, пропустил. Махони вошел в мраморный холл, покрытый чуть ли не километровым восточным ковром, с огромными зеркалами в позолоченных рамах, в которых отражались хрустальные вазы с живыми цветами, античные консоли и глубокие мягкие кресла. Он подумал о том, какой должна быть ежемесячная квартплата у этого доктора.

Он ждал, пока привратник позвонит доктору Форстер и выяснит, желает ли она его видеть.

— Можете подняться наверх, — сказал он наконец Махони с неохотой. Он не привык встречать полицию в своем тихом и роскошном гнездышке. — Квартира 10-Б.

Махони осторожно прошел по восточному ковру к лифту, обитому деревом. Он проверил в зеркале, как он выглядит, пока лифт бесшумно взлетал наверх. Он пригладил назад волосы, отряхнул капли дождя с кожаной куртки и подумал, что он скажет докторше по поводу Би Френч. Он все еще был вне себя от злости.

Дверь в квартиру 10-Б была открыта, и Махони вошел. На Фил был просторный белый махровый халат, никакой косметики, а черные волосы свободно падали на плечи. Она сидела на черной тахте и выглядела усталой и измотанной. Фил взглянула на него, но ставать не стала.

— Чем обязана такой чести, Махони? — спросила она. — Или в полиции не считают, что для визитов уже немного поздновато?

Он выдержал ее взгляд, кипя от злости.

— Какого черта вы не оказали мне, что собираетесь гипнотизировать девушку? Почему вы не сообщили мне о результатах? Почему, черт побери, я последним узнал, что происходит с Би Френч?

Ее сапфировые глаза стали темными, как черный янтарь, от неожиданной вспышки гнева.

— Как вы смеете на меня кричать? — она тоже повысила голос. — Разве вы не говорили, что это дело вас больше не касается? Во всяком случае, пока девушка не умерла. Уж тогда бы вы развернулись вовсю. Гениальный, обаятельный коп, любимец прессы, раскрывающий очередное убийство. Вынуждена разочаровать вас, Махони, но девушка не умерла. Она очень даже жива, и теперь я о ней забочусь. Не вы.

Он стоял над ней, не вынимая рук из карманов. Его глаза смотрели прямо в глаза Фил, пока он тихо говорил:

— И что же, вы думаете, сделает наш убийца, когда он обнаружит, что Би все-таки жива? Что ему не удалось ее убить? Вы же такая умная, док. Скажите.

Кем бы он ни был, он хочет, чтобы она была мертва. Как обычно говорят? «С первого раза не получилось — попробуем снова»? Будьте уверены, док, он попробует.

Пораженная, она молча глядела на него. Он подумал о том, какой беззащитной она вдруг стала с помертвевшим, посеревшим лицом.

Махони отвернулся, бегло оглядев сдержанно роскошную, безупречно чистую квартиру. Все сияет, везде порядок, все вещи на своих местах. Он снял свою черную кожаную куртку и бросил ее на кресло, которое выглядело так, как будто на нем никогда не сидели, а потом прошел на отделанную сталью и гранитом кухню, сверкающую чистотой.

Он открыл холодильник, проверил его содержимое, потом начал опустошать кухонные шкафы.

— Какого черта вы там делаете? — ее голос дрожал от возмущения и усталости.

— А вы как думаете, что я делаю? Готовлю ужин, поскольку вид у вас не слишком энергичный.

— Готовите ужин? Я вас об этом не просила. Я даже не просила принести мне воды! Он насмешливо улыбнулся:

— Знаете, в чем тут дело. Фил Форстер? Вы весь день сидите не отрываясь от стула. Или лежите на диване. Вам бы повкалывать, позаниматься физическими упражнениями, побегать. Заставить каждую клеточку работать на себя. Напрячь мозги.

— Так, как это делаете вы, я полагаю, — она соскочила с дивана и угрожающе перегнулась через перегородку из черного гранита, которая отделяла комнату от кухни.

Он поднял глаза от нашинкованных помидоров.

— Вы думаете, что я невежественный уличный мальчишка, не так ли? Парень, который прошел трудный путь, пока не стал детективом? Вы так считаете? Вы правы. И это было нелегко. — Он выразительно пожал широкими плечами. — Университет в Беркли, где я хватался за любую работу, чтобы хоть как-то прокормиться. Диплом с отличием по английской литературе. Моя тема была связана с восприятием американцами европейских поэтов-романтиков в свете сегодняшних межличностных контактов. Я был на втором курсе аспирантуры в Стэнфорде, когда решил, что хочу быть полицейским, а не профессором. — Его глаза холодно смотрели на нее. — Теперь вы знаете, кто я такой, док.

Фил молча смотрела на него. Он закатал рукава рубашки, пока резал помидоры, и тихо насвистывал арию из «Травиаты», название которой она не могла вспомнить. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Простите, — сказала она. — Я просто чертовски устала. Был такой длинный день. Длинная неделя, месяц, год… В любом случае, вы не правы. Я в этом тоже кое-что понимаю.

Он бросил овощи в кастрюлю, плеснул туда оливкового масла, потом, скрестив на груди руки, прислонился к перегородке, с серьезным видом ожидая ее рассказа. Но внезапно бледное лицо Фил стало замкнутым и жестким от болезненного воспоминания, которое она не собиралась ему доверять. По крайней мере, сейчас.

— Я так занята чужими проблемами, что у меня не остается времени, — наконец произнесла она, в замешательстве тряхнув головой. — Не остается времени на себя. Я беру работу на дом.

Он обвел взглядом прохладное, безупречно обставленное помещение.

— Да. И я это вижу. Квартира выглядит так, как будто вы забыли, что здесь нужно жить.

Махони снял с полки бутылку красного вина и посмотрел на этикетку.

— Приличное питье, — одобрил он, наливая ей полный бокал. — Моя итальянская мамочка любила повторять мне, что стакан красного вина добавляет румянца девичьим щечкам и жару их сердцам. Я всегда верил, что так оно и есть.

Она улыбнулась и отпила, с усталым видом уставившись в бокал.

Он пересек комнату и просмотрел ее коллекцию компакт-дисков. Вскоре чистый голос Каллас, поющей арию из «Нормы», полетел по чопорным молчаливым комнатам, как освежающий ветерок.

Спустя пятнадцать минут она сидела напротив него за кухонным столом перед тарелкой спагетти с благоухающим соусом из свежих помидоров.

— К сожалению, не смог найти хлеба, — сказал он, разливая вино по бокалам. — Кроме одной засохшей корки недельной выдержки. Похоже, вы не слишком большой любитель хлеба. Бережете фигуру, а?

— Неправда, — возмутилась Фил. — Я обожаю фокачью, и лепешки на оливковом масле, и дрожжевой хлеб. А о фигуре я и не думаю. Слава Богу, нет необходимости. Пока.

Махони улыбался, глядя, как она щедро накручивает на вилку спагетти и пробует их. Фил слишком поздно поняла, что его приманка сработала.

— Просто я не так уж часто ем дома, — сказала она, оправдываясь. — Обычно бывает уже поздно, и я просто перехватываю что-нибудь по дороге домой.

— Так почему же вы не сделали этого сегодня?

— Я была слишком уставшей, чтобы думать об этом, — честно призналась она.

— Или слишком одинокой, — сказал он, попивая свое вино и глядя на то, как она ест.

Фил быстро взглянула на него, но ничего не сказала. Махони встал, чтобы переставить компакт-диск. «Он ходит на подушечках пальцев, так делают спортсмены, — подумала она. — Гибкий, как пантера. С той лишь разницей, что эта пантера охотится в джунглях городских улиц». Потом она вспомнила, что он говорил об убийце, и внезапно испугалась за Би.

Махони вернулся и сел напротив нее, положив локти на стол, отпивая вино и глядя, как она ест.

Она разделалась со спагетти и удовлетворенно вздохнула:

— Все было просто чудесно. К тому же это первое домашнее блюдо, которое я ела в этом году. Она откинулась назад, и они посмотрели друг на друга.

— Что вы хотите от жизни, Махони? — спросила она с неожиданным любопытством. Он рассмеялся над ее вопросом.

— О, стать в один прекрасный день комиссаром полиции. А может быть, дослужиться до майора. Как любой энергичный полицейский. И?

— Что и?

— И что вы хотите от жизни, док?

Она сделала пространный жест рукой, показав на роскошную обстановку, бесценные ковры, произведения искусства.

— Что еще может желать женщина? — сказала она, словно защищаясь. — У меня все есть.

— И это очень заметно, док, — сказал он, резко вставая и надевая свою куртку.

Фил взглянула на него. Он не сказал этого, но она знала, о чем он подумал. Может быть, ей хотелось, чтобы рядом был любимый мужчина, дети, счастливая шумная семья, может быть, собака или даже две…

Черт, что она делает, позволяя этому романтичному любителю опер, помешанному на тренажерах полицейскому лезть в ее личную жизнь? У нее все в порядке все на своих местах. Ведь так?

— Вы устали, — сказал он, подавая руку. — Спасибо за ужин. И компанию. Давайте мне знать, что происходит с Би.

Было странно слышать новое имя девушки из уст Махони.

«Воскресение», — подумала Фил, закрывая за ним дверь.

На следующее утро ее ждал доктор Нидман.

— Наша пациентка чувствует себя хорошо, доктор Форстер, — сказал он. — Достаточно хорошо, чтобы ее выписать. — Он поднял глаза от своих записей. — Вопрос только, куда выписать? Я так понял, по разговору с детективом Махони, что расследование зашло в тупик, да и вы, похоже, также потерпели неудачу, поэтому мне абсолютно неясно, что с ней делать. Я не могу поместить ее в психиатрические отделение, потому что у нее нет никаких умственных отклонений, кроме потери памяти. С другой стороны, что с ней будет, если мы просто выкинем ее на улицу?

Фил подумала о Би, о ее стриженой голове и ужасных шрамах, о том, что она ничего не знает о себе, не знает даже, что с ней случилось. Она представила ее на улице, предоставленную собственной судьбе, и вспомнила о том, что говорил Махони предыдущей ночью: если убийца узнает, что она жива, он может повторить свою попытку. Возможно, он уже узнал об этом из газет. Может быть, он только и ждет того момента, когда она выйдет из больницы…

— Би может остаться со мной, — быстро сказала она. — В конце концов, я одна ответственна за ее реабилитацию.

Густые брови Нидмана удивленно взметнулись вверх.

— Но это ведь не совсем из чувства долга, доктор Форстер?

— Мне она нравится, — защищалась Фил. — Мы не только доктор и пациентка, мы стали друзьями.

— Вижу, вижу. Что ж, она красивая молодая женщина, и, что касается меня, я рад вашему предложению. Это поможет решить мою дилемму. Так я намечаю выписку на следующие выходные, если вы не против?

Фил отправилась к Би поделиться хорошими новостями.

— Прошло уже шесть недель, — сказала она. — Тебе должно быть, надоело разглядывать эти стены, поэтому ты можешь переехать и пожить у меня. По крайней мере, это более приятное зрелище, хотя вкусную еду гарантировать не могу.

Она подумала об изысканных макаронах Махони и улыбнулась. Би была в восторге.

— Поверьте мне, все, что угодно, будет лучше больничной еды. Но вы это серьезно. Фил? Впускать к себе совершенно постороннего человека — это такое испытание…

— Эй, эй, что ты говоришь? Совершенно постороннего человека? Давай не будем забывать, что теперь я знаю тебя лучше, чем кто-либо. К тому же ты мне нравишься. И будет очень весело, если у меня появится соседка. Я не имела такого удовольствия со времен колледжа, — она рассмеялась, оглядев голые больничные стены. — Кроме того, нам не нужно будет бороться за то, кому первым идти в ванную.

Этим вечером Махони пришел снова, удивив Фил. На этот раз у него был подарок: очаровательный кремово-шоколадный сиамский котенок. В ручищах Махони он выглядел крохотным, н совершенно уверенным в том, что его полюбят.

— Я решил, что в этом доме слишком одиноко. Кошка займет вас, убережет от сосредоточенности на своем внутреннем мире. Считайте, что это терапевтическое средство. Но не наделайте ошибок: кошки этой породы держат себя наравне с людьми. Вы должны делать то, что она скажет. Она хочет играть, вы будете играть. Она хочет есть, вы готовите ей еду. Она хочет поласкаться, крошка, вы терпите ее ласки. Поэтому скажите мне прямо сейчас, док, если вы не готовы ко всему этому, и я заберу ее обратно к хозяйке.

— Кто же хозяйка?

Огромные голубые глаза крошечного котенка заглядывали ей в душу.

— Моя тетя София из Сакраменто.

— Вы проделали такой путь до Сакраменто, чтобы взять для меня котенка?

У него был бесстрастный вид.

— Я решил, что вам нужен кто-то, о ком можно заботиться. Вам это наверняка поможет: волей-неволей вы будете думать о ком-то еще, кроме себя. Пусть даже это будет маленькая кошка.

Она с укоризной посмотрела на него.

— Вы хотите, чтобьгя стала более «человечной». Он усмехнулся.

— Я так и думал, что вы скажете это. Как бы то ни было, ее зовут Коко. Шикарная малышка, по-моему. Как вы.

— Это очень трогательный подарок, Махони, — осторожно сказала Фил. Котенок вскарабкался на ее плечо, потыкался мягким мокрым носом ей в шею, запутался лапами в волосах. Она засмеялась. — Ваша тетя София определенно знает, что делает.

— Значит вы хотите ее оставить? — Он явно беспокоился. — Помните ей нужна любовь и забота. Фил окинула его скептическим взглядом.

— Думаю, у меня этого достаточно, несмотря на ваши подозрения. А что я могу подарить вам взамен?

— Может, сводите меня в ресторан как-нибудь? Она улыбнулась, прижимая к груди котенка.

— Вы много запросили, Махони. Кроме того, у меня скоро будет соседка.

— Я в курсе. Я разговаривал с Нидманом. Когда?

— На выходные. Я решила, что если она будет жить здесь со мной, то я смогла бы с ней работать. Еще я вспомнила, что вы говорили об убийце, и подумала, что здесь она будет в безопасности. До тех пор, пока не вспомнит, кто она. К тому же у нее нет денег, хотя, она, возможно, наследница.

— Один шанс из тысячи, но я уже давно на своем опыте понял, что нельзя пренебрегать какой бы то ни было возможностью. Этой малышке нужен лоток с опилками, док. Лучше, если вы поставите его как можно быстрее, чтобы она знала, куда ходить. Тогда у вас не будет с ней никаких проблем.

— Я слышу речь специалиста.

— О да, я специалист в трех областях. Кошки, опера и приготовление блюд спасают меня от излишней задумчивости. Ладно, я пошел. Мне нужно быть в суде через полчаса. До скорого, док. — Он задержался у двери. — Кстати, я добрался до наших французских коллег в паспортной и миграционной службах. Если Би — француженка, мы скоро узнаем, кто она.

Глава 8

Би чувствовала себя любителем, играющим в игру под названием «жизнь». Она знала, как справляться с повседневными проблемами, помнила даже, какую музыку она любила и как готовить. Ничего сверхизысканного, но готовила она вполне сносно и помнила рецепты, большинство из которых были французскими. Она вспоминала знакомые лица телеведущих, имена авторов, чьи книги ей нравились, фильмы, которые она любила. Но она не знала, где она видела прежде эти лица, где она читала эти книги или в каких кинотеатрах и в каких городах она смотрела эти фильмы.

— Не беспокойся об этом, — говорила ей Фил. — Все придет постепенно. Помни, что сейчас тебе нужно отдыхать и набираться сил. Я хочу, чтобы ты пришла в форму и снова наслаждалась жизнью.

Хотя голос Фил звучал очень убежденно, Би совсем не была уверена в том, что память к ней вернется, поскольку всякий раз, когда она пыталась мысленно погрузиться в прошлое, она натыкалась на одну и ту же пустоту. Казалось, ее мозг закрывало то самое черное облако, которое нависло над пригрезившимся ей ребенком, сидящим на ступеньках розовой виллы. Она была убеждена, что это только греза. Если бы эта вилла существовала, она бы ее вспомнила. И если бы она была этим ребенком, она бы знала, кто она такая.

Би не говорила об этом Фил, которая все еще считала, что это был серьезный прорыв. Конечно, тот факт, что она говорит по-французски так же свободно, как и по-английски, — это замечательное открытие. У нее был хороший парижский выговор, судя по заключению экспертов, но она не помнила, чтобы ей доводилось побывать в Париже. Французский язык был единственной четкой чертой из ее прошлого. Но все-таки он не принадлежал настоящей памяти, он был частью подсознания, тем, что было вмонтировано в «компьютерный» отдел ее мозга, тем, что никогда не пропадает, как умение говорить.

Фил же сказала, что это дорогое приобретение, которое впоследствии может принести пользу, хотя она отказывалась объяснить, каким образом. Как бы то ни было, Би не хотела думать об этом «впоследствии». Она вообще не хотела думать ни о чем, кроме настоящего.

Она жила у Фил уже месяц и редко покидала квартиру, но в этот вечер Фил объявила, что берет ее с собой в поход по магазинам. Би не знала, хочется ей этого или нет. Мысль о переполненных универмагах и людях, косящихся на ее стриженую голову, о том, что нужно будет что-то выбирать, идти по улице, есть в ресторане — эта мысль ужаснула ее. Би пугала реальная жизнь. Ей нравилось жить здесь, в прекрасных апартаментах Фил. Здесь было просторно, светло, прибрано. Безопасно.

Махони позвонил снизу, извещая о своем приходе. Он завел привычку появляться здесь время от времени. «Проверить кошку», — говорил он.

— Навестить Фил, вы хотите сказать, — уточняла Би, дразня его. Она веселилась, видя его замешательство. — Ладно уж, проходите, следователь Махони. Я не могу вас упрекнуть, она, — роскошная женщина. Просто сказочная. И великодушная.

— И по совместительству большая заноза, — с ухмылкой закончил Махони, позволяя котенку вскарабкаться по его ноге, цепляясь когтями за джинсы. Он сгреб его в охапку и посадил на свою огромную ладонь, с которой котенок оглядывался с гордым видом победителя.

— И, в конце концов, откуда вам знать, может быть, я, заявляя, что пришел навестить Коко, на самом деле пришел проведать вас? Вдруг вы все вспомнили и просто скрываете это от меня.

— Я не скрываю, — серьезно сказала Би. — Я действительно не могу вспомнить даже элементарных вещей. Даже… — она колебалась, и гримаса страха исказила ее лицо, — даже того, кто пытался меня убить.

Хлопнула дверь. Фил впорхнула в квартиру, вернувшись пораньше, чтобы взять Би и отправиться за покупками. С тех пор как у нее поселилась Би, жизнь Фил целиком переменилась. Она, убежденная отшельница, держащая свои эмоции при себе и ставящая свое уединение и независимость превыше всего, делила теперь жилище с жертвой неудавшегося убийства и сиамской кошкой… Больше того, ей это нравилось. Ей нравилось, когда есть кто-то, кому можно крикнуть «привет», придя домой, чувствовать аппетитные запахи, доносящиеся из кухни, и смотреть, как Коко летит на всех парах, едва касаясь когтями полированных половиц, чтобы поприветствовать ее. Она даже была не против кошачьей шерсти на своем черном пиджаке.

Каким-то образом в течение этих двух недель они помогали друг другу. Фил, похоронившая себя в работе и таким образом закрывшая на замок свои чувства и свое прошлое, и Би, девушка без всякого прошлого, с будущим, над которым нависла угроза.

Фил крикнула «привет» и бросила свой плащ на софу, вместо того, чтобы аккуратно повесить его на место, как она сделала бы пару недель назад. Сегодня Фил намеревалась начать реабилитацию Би. У нее были на этот счет особые планы. И после ужина и похода по магазинам она собиралась рассказать, что же это за планы.

Фил вздохнула, увидев рядом с Би Махони.

— Только не это — опять вы, Махони, — съязвила она. — Как же без вас обходятся в полицейском управлении? Или вы как раз сейчас раскрываете преступление века?

Махони преувеличенно, громко вздохнул, и Би усмехнулась, наблюдая за их пикировкой. Он скрестил руки на груди и процитировал мелодичным голосом:

И если госпожа твоя во гневе,

Возьми ладонь ее, пускай в ней зреет

Гроза, а ты смотри в ее глаза…

Потом он торжественно произнес:

— Док, кому-то придется сказать, что агрессивность вам не идет. Сдается мне, что Суинберн нашел правильный ответ.

— Я не ваша «госпожа», поэтому не цитируйте мне европейских поэтов, Махони. И если вы здесь из-за того ужина, который я вам обещала, то простите, но у меня уже назначена встреча.

Махони улыбнулся.

— Ага. Би говорила мне. Покупки и ужин. К сожалению, не могу к вам присоединиться. Я просто зашел, чтобы убедиться, что вы правильно обращаетесь с Коко. И сказать, что с паспортными и миграционными службами ничего не вышло. Все француженки возраста Би, въезжавшие в страну раньше нее — раньше несчастного случая, — найдены. Правда, я еще прорабатываю несколько тысяч женских имен, занесенных в таможенные декларации всех авиарейсов в Сан-Франциско, совершавшихся за неделю до этого. Проверяется каждое имя и человек, носящий его. Мы также сделали запрос о частных самолетах. В тот вечер их было приличное количество. Из Мехико, Баджи, Палм Десерт и с Гаваев. Всеми ими управляли их владельцы, и ни на одном из них не было женщин.

Би выглядела удрученной; она очень надеялась, что он найдет ее имя в списках авиалиний.

Махони ободряюще похлопал Би по плечу и сказал:

— Я должен идти, иначе я не успею раскрыть преступление века и упущу свой шанс стать майором.

Фил держала котенка, и он остановился, чтобы почесать ему за ухом.

— Вы хорошо выглядите, док, — сказал он с улыбкой.

— О, благодарю вас, Махони, — она снова перешла на сарказм. — Но я не уверена в том, что нуждаюсь в ваших сомнительных комплиментах.

Он засмеялся и пошел к двери. Она обернулась, почувствовав его взгляд.

— Право, не знаю, — сказал Махони значительным тоном, — то ли от того, что вы все время сидите, — а я вас предупреждал, — может быть, из-за домашних пирожков, но ваша попка как будто увеличилась в размере.

— О-о, — выдохнула она, пока он, смеясь, захлопывал дверь. — Негодяй.

Дверь снова открылась, и он просунул голову с видом шокированного человека:

— Док, док, что это вы, в самом деле, так грубо выражаетесь. Вы должны спросить себя, что это может значить…

— Ах вы, вы… — заорала она, а он снова исчез, продолжая смеяться.

Би тоже смеялась, и Фил невольно присоединилась к ней.

— И почему он мне нравится? — спросила она, обращаясь скорее к самой себе. — Это же самодовольный шовинист.

Но Махони заставил Би засмеяться, и она была рада этому. Ее протеже была готова к своей первой прогулке, и Фил окинула ее критическим взглядом, Она осталась довольна тем, что увидела.

Мягкие волосы Би цвета меди отросли, наконец-то скрыв безобразные шрамы. Теперь они трогательно обрамляли лицо, делая ее похожей на юную Одри Хепберн. Ее бархатные, светло-карие глаза были на два тона светлее волос. Ее кожа уже не отливала мертвенной бледностью, как лунный камень, а приобрела оттенок свежих сливок. Конечно, она была все еще слишком худа. Кости резко выпирали под кожей, и можно было разглядеть все позвонки, сухожилия ее длинной шеи, все выступающие косточки запястий и лодыжек. Но по сравнению с тем, что было месяц назад, она выглядела прекрасно.

На ней была рубашка и джинсы, которые ей купила Фил, и Фил знала, что она с удовольствием это оденет. Она была права. На высокой, стройной фигуре Би хорошо выглядела любая одежда.

Они обошли всё отделы готовой одежды в магазинах и все молодежные бутики, и, несмотря на протесты Би, Фил настояла на том, чтобы у нее была одежда на все случаи жизни — от обычного времяпрепровождения до коктейля.

— Но куда я буду одевать все эти шикарные вещи? — спрашивала Би, пока они пробивались к своей машине, нагруженные сверх всякой меры фирменными пакетами.

— Как раз об этом я и расскажу тебе после ужина, — живо откликнулась Фил. — И если когда-либо две женщины и заслуживали хороший ужин, то это как раз сейчас. Мы доблестно выдержали битву у прилавков, особенно ты, и вышли из боя с трофеями. Теперь нужно это отпраздновать.

Фил заказала столик в «Старс», и Би облачилась в новый красновато-коричневый жакет из мягкой замши поверх футболки и джинсов. Она вдела в уши янтарные серьги, на покупке которых настояла Фил, и подкрасилась помадой «Прйскриптив Хэвенэ», которую рекомендовала продавщица.

— Видела бы ты себя, — восхищенно сказала Фил, пока они усаживались на свои места в ресторане. — Все присутствующие уже свернули себе шеи.

— Я думаю, что они смотрят на вас.

Би осторожно огляделась.

— Как чудесно, — сказала она с удовольствием. — Но я бы хотела, чтобы вы не тратили на меня все эти деньги. Фил. Конечно, я обещаю, что верну долг. Когда-нибудь. Когда найду работу.

— Как раз о работе я и хотела с тобой поговорить. Би в изумлении смотрела на Фил, пока та заказывала бутылку вина и изучала меню.

— За тебя, милая Би, — сказала Фил, поднимая свой бокал. — За твое выздоровление и за нашу дружбу.

— Это я должна поблагодарить вас. За все. За то, что вы дали мне крышу над головой, за эти красивые вещи, — произнесла она, посмотрела на Фил благодарным взглядом и прибавила тихо: — За мой рассудок.

— Пришло время начинать второй этап выздоровления, — сказала Фил. — Возможно, это предложение немного испугает тебя, но так мы достигнем сразу двух целей. И та, и другая очень важны для тебя.

Би в волнении смотрела на нее. Она не хотела ничего менять, она хотела только, чтобы все продолжалось так, как сейчас.

— У меня есть подруга, — начала Фил. — Милли Ренвик. Она богата, как Рокфеллер, и немного не в себе, к тому же самая жизнерадостная особа из всех, кого я знаю. Она живет в Нью-Йорке и ищет личного секретаря — кого-то, кто мог бы сопровождать ее на встречи, звонить по телефону, отправляться с ней в путешествия. Ей просто нужна подруга, насколько я знаю Милли. Это старая мегера, но только на первый взгляд. Так или иначе, она планирует поездку в Париж. Поскольку ты говоришь по-французски, а Милли не может произнести ни слова даже ради спасения своей жизни, кому это место подойдет больше, чем тебе?

Внутри Би что-то сжалось от внезапного приступа страха. Она не хотела ехать в Нью-Йорк, она боялась ехать в Париж.

— Я хорошо знаю Милли, — сказала Фил. — Я помогла ей преодолеть пару личных драм и попыталась избавить ее от чувства вины, появившегося из-за того, что у нее так много денег и она живет в свое удовольствие. Хотя, поверь мне, она раздает столько же денег, сколько тратит. На свете нет более щедрой и отзывчивой женщины, чем Милли Ренвик. Но предупреждаю тебя — она оригиналка. Никто не поступает так, как Милли.

— Я хотела бы, чтобы ты одна съездила в Нью-Йорк и познакомилась с ней. Сделай все сама. Если ты собираешься когда-нибудь снова вернуться в этот мир, настало время попробовать, — сказала Фил и внимательно взглянула на Би: — Ну? Что ты скажешь?

Несмотря на свои страхи, Би знала, что Фил права. Она улыбнулась немного печальной улыбкой.

— Значит, вот для чего все эти красивые вещи?

— Милли помешана на нарядах, и она бывает только в самых лучших местах: лучших ресторанах, лучших отелях, лучших тусовках. Это ведь неплохо, Би, не так ли?

Они вместе рассмеялись, а потом Би сказала:

— Вы говорили, что есть две причины считать, что работа у Милли — это хорошее предложение. Какая же вторая?

Их взгляды встретились.

— Я хочу, чтобы ты была подальше от Сан-Франциско. Подальше от опасности. Глаза Би потемнели от страха.

— Вы хотите сказать… Вы думаете, что он вернется за мной? Он может попытаться снова? Эта мысль не раз приходила ей в голову.

— С Милли ты будешь в безопасности, — заверила ее Фил. — Никто не узнает тебя и не узнает, что с тобой случилось. Скоро ты будешь в Париже. А это совсем другое дело. Я подумала, может быть, во Франции ты начнешь вспоминать.

— И что тогда? — в ужасе прошепгала Би. — Что будет, если я вспомню, кто я? И кто попытался убить меня?

— Все, что тебе нужно сделать, — это позвонить мне, и я буду там, — пообещала Фил. — Ты можешь рассчитывать на меня. Я приглашена участвовать в медицинской конференции в Париже через месяц. Это почти скоро. И теперь мне есть, к чему стремиться — увидеть Париж, тебя и Милли.

Она сообщила Би, что заказала ей билет на Нью-Йорк на четверг. Осталось только два дня.

— Так что у нас нет времени передумывать, — сказала Фил твердо, зная, какой пустой покажется квартира без Би. Ей было больно терять ее, но она была уверена, что поступает правильно.

Фил сфотографировала Би перед отъездом — высокую и элегантную в новом брючном костюме цвета зеленой мяты, прижавшую к груди котенка обеими руками, как делают маленькие девочки. Она натянуто улыбалась, в глазах застыло беспокойство, но Фил решила, что Би выглядит потрясающе красивой. Она купила серебряную рамку и поставила фотографию на столик рядом со своей кроватью. Так, как будто это была фотография ее собственной дочери.

— Не принимай Милли всерьез, иначе ты не выдержишь с ней и дня, — такими были ее последние слова, когда она сажала Фил на нью-йоркский самолет. Вскоре Би поняла, почему Фил это сказала.

Глава 9

Манхэттен застыл под проливным дождем и ураганным ветром. Автобусы и машины сгрудились перед поломанными светофорами. Поймать такси было невозможно. Би пришлось идти пешком десять кварталов до здания на Пятой авеню напротив Центрального парка, где находился ее будущий работодатель. Несмотря на это, она умудрилась не опоздать и прибыла вовремя, промокшая до костей.

Апартаменты Ренвик занимали целый этаж. Когда Би вышла из лифта, Милли собственноручно распахнула перед ней двери.

— Что это вас задержало? — осведомилась она, торопливо идя по роскошному позолоченному холлу в не менее пышно обставленную комнату и повелительно маня Би за собой. — Вы опоздали. Надеюсь, это не входит в ваши привычки? Чертов дворецкий только что уволился, экономка на прошлой неделе сбежала, прихватив с собой мои лучшие украшения, а на кухне работает новая филиппинка, которая едва-едва понимает по-английски. Нет, я просто сойду с ума!

Она была миниатюрной, пухленькой, с золотистыми кудряшками. На ней было вишневого цвета платье с бесчисленными оборками и туфли на высоком каблуке. Большой рот был щедро напомажен, ресницы покрыты толстым слоем туши. На руках, изуродованных артритом, сверкали большие перстни с разноцветными камнями. Она была похожа на многоцветный взрыв — этот стиль был придуман ею лично.

Фил предупреждала Би, что Милли Ренвик — богатая, избалованная дама неопределенного возраста.

Она сказала, что Милли гораздо больше лет, чем та согласна признать. Рассказы о ее прошлом варьировались в зависимости от требований момента и состава аудитории. Она представляла себя то осиротевшей наследницей известного старинного рода, то одаренной деловой женщиной, то везучим игроком, то несчастной богатой девочкой.

Цепкие глазки Милли на долю секунды задержались на лице Би.

— Ну, — скрипуче произнесла она, — если мне и доводилось видеть, чтобы кто-нибудь нуждался в работе, так это вы. Не мешало бы вас подкормить.

— Она вытрясла сигарету из измятой пачки «Мальборо». Не замечая изящной золотой зажигалки на стоящем рядом столике, Милли вытащила из кармана дешевенькие спички и прикурила. Потушив спичку, она затянулась с жадностью истинного курильщика.

Она изучала промокшую молодую женщину, капли с одежды которой портили китайский шелковый ковер. После приступа кашля Милли саркастически поинтересовалась:

— Чем Фил нынче занимается помимо психиатрии? Службой помощи животным?

Задрав подбородок, Би повернулась и независимо направилась к дверям.

— Думаю, мне лучше уйти.

— Ох, ради Бога! — Милли нервно стряхнула пепел в большую хрустальную пепельницу, до краев набитую вымазанными помадой и докуренными до самого фильтра окурками. — Нельзя жить со мной, будучи столь ранимой. Снимайте пальто и эти ужасные мокрые туфли и присаживайтесь. Сюда. Поближе к огню. Расскажите мне о себе.

Она одарила Би столь неподдельно теплой и обаятельной улыбкой, полуизвиняющейся, полузаговорщицкой, что Би сделала все, как было сказано. Ей еще предстояло поближе узнать Миллисент Ренвик. Сию минуту вы обожали ее — через минуту видеть не могли. Сейчас она была добра — через секунду могла стать невыносимой. Точь-в-точь как маленькая девочка с кудряшками на лбу из стихов для детей.

Би послушно сняла свои промокшие туфли и мокрое пальто и пристроила их на мраморном полу в холле, где они не могли ничего испортить. Затем она вернулась в библиотеку и осторожно присела на краешек дивана, обтянутого парчой.

Любопытные глазки Миллисент, похожие на ягодки черной смородины, уставились на нее.

— Ну? — спросила она нетерпеливо. — Фил в общих чертах рассказала вашу историю, но не всю.

— Мне почти нечего рассказывать. Произошел несчастный случай. Хотя полиция подозревает, что это не случайность. Они думают, что кто-то пытался меня убить.

Би убрала со лба мокрую прядь, демонстрируя Милли шрам у себя на голове.

— Сейчас я здорова, — заверила она, горя желанием получить работу. — Единственное… Единственная проблема в том, что… я ничего об этом не помню. И я не помню, кто я.

— И полиция не помогла?

— Никто, соответствующий моему описанию, не был объявлен пропавшим без вести. По-видимому, никого не волнует, жива я или умерла. Кроме Фил. И, конечно, детектива Махони.

Милли задумчиво затянулась в последний раз, затем потушила сигарету среди кучи окурков в хрустальной пепельнице.

— Так… так… Женщина без прошлого, — сказала она, посмотрев на Би, и, улыбнувшись, загадочно добавила: — Превосходная компаньонка для женщины без будущего. Можете немедленно приступить к работе. Принесите мне пачку сигарет из моей комнаты. Затем мы выпьем чаю. Скажите филиппинке на кухне, чтобы заварила «Эрл Грей» на двоих. Да не слишком крепкий, а то я ее убью. И сандвичи. Копченый лосось и салат с яйцом. Нормальные сандвичи, не сухари. Она знает, какие мне нравятся. Потом позвоните и наймите мне нового дворецкого. Я не люблю сама открывать двери.

Милли взглянула на огромные наручные часы с бриллиантами.

— После этого наступит время выпить первый бокал шампанского.

Она закатила глаза и скривилась:

— Господи, почему я в свои годы считаю, что стакан шипучки, выпитый до обеда, — шаг по дороге к разложению личности? Мне ведь наплевать на разложение. Кроме того, меня погубит не алкоголь, а эти чертовы сигареты…

Би переехала в роскошные четырнадцатикомнатные апартаменты с видом на Центральный парк. Ее уютная бело-голубая комната была рядом с комнатой Милли.

— Достаточно близко, чтобы докричаться, если ты мне понадобишься, — весело сказала Милли. Она сидела на кровати Би, наблюдая, как та распаковывает вещи, и критиковала каждую вещь, которую Би доставала и вешала в шкаф.

— М-м-м, дорогая моя девочка, этот цвет не для тебя, — безапелляционно заявила она, разглядывая очередное полотняное платье в пастельных тонах. — Как тебя смогут заметить в чем-нибудь бежевом? Узнаю влияние Фил. Знаешь, я ни разу не видела эту женщину одетой иначе, нежели в черно-белой гамме. Признаюсь, меня это бесит.

Она улыбнулась и, выдохнув сигаретный дым, самоуверенно добавила:

— Я всегда убеждалась, что лучший способ привлечь внимание мужчин — это носить яркие цвета. Предпочитаю розовый. И, конечно, несколько бриллиантов получше. Но, наверное, после всего, что тебе довелось перенести, ты не хочешь привлекать к себе внимание. — Она сочувственно погладила руку Би. — Не беспокойся, дорогуша, с Милли ты в безопасности.

Би благодарно улыбнулась. Она уже поняла, что жизнь с Милли будет полна неожиданностей и перепадов настроения, но она знала, что под маской резкости Милли скрывает доброе сердце.

— Впрочем, кому нужны мужчины? — требовательно спросила Милли, держа в руках медного цвета свитер, прекрасно сочетающийся с волосами Би, и неодобрительно покачивая головой. — Я была замужем трижды, дорогуша. Первый раз — за игроком в поло. Затем, в период увлечения скачками, — за жокеем. И, наконец, за плейбоем международного класса. Скажу тебе честно, нет более скучных людей, чем плейбои. После него я решила, что трех раз мне достаточно. Брак не для меня. Не то чтобы у меня ничего не трепетало внутри, — ее темные глаза хитро блеснули, — но я больше ни за кого не выходила замуж.

Би рассмеялась вместе с ней. Милли нетерпелив сказала:

— Поторопись-ка, дорогуша. Переоденься. Мы отправляемся на ленч в «Ле Сирк». Надень самый приличный из этих ужасных бежевых костюмов, улыбнись пошире и приготовься насладиться лучшей кухней Нью-Йорка. И учти: тебе нужно есть блюда покало-рийнее — на твои кости надо нарастить немного мяса. Сегодня нам еще предстоит благотворительный обед в Уолдорфе. Будет выступать наш президент. Я подумала, что это может оказаться интересным и заказала столик. Там будет много тех, кому я хотела бы представить тебя.

При мысли об этом у Би екнуло сердце. Перехватив ее взгляд, Милли резко заявила:

— Разумеется, ты это сможешь. Я скажу всем, что с тобой произошел несчастный случай, и у тебя случаются провалы в памяти, — задыхаясь от смеха, она добавила: — В остальном ты совершенно нормальная молодая женщина.

На две недели Би окунулась в водоворот ленчей, обедов и благотворительных балов. Она даже привыкла к постоянному недовольству Милли по поводу ее скромных костюмов, незаметного макияжа и нелюбви к плотным обедам.

— Вы ведете себя совсем вак моя мать, — огрызнулась Би в один прекрасный день, отказываясь от десерта во время очередного ленча.

— Даже твоя мать не отказалась бы от десерта в «Лютеции». — Милли, как бы между делом глянув на Би, добавила: — Кстати, какой была твоя мать?

Нервный холодок пробежал по спине Би. Она невидящим взглядом уставилась на Милли.

— Я ведь только что сказала это? О моей матери? А теперь, когда я пытаюсь представить ее, вспомнить, как она говорит: «Кушай завтрак, а то ты не вырастешь большой и сильной», я ничего не вижу. Как будто у меня в мозгу возникает стена. А за ней — пустота.

Она в панике повысила голос, и Милли, успокаивая, потрепала ее по руке. Фил просила ее искать признаки того, что память возвращается к Би, но она не знала, до какой степени это может выбить девушку из колеи.

— Бедный ребенок, — ее тихий голос отличался от обычной звонкой трескотни. — Тебе, должно быть, безумно одиноко сейчас. Скажу тебе, что мне самой кое-что известно об одиночестве. Мы должны развеселить друг друга, правда? На следующей неделе мы поедем в Париж. Ничто так не радует женское сердце, как Франция.

Би надеялась, что Милли права.

Глава 10

Через несколько дней Махони позвонил Фил.

— Я звоню, как договорились, — уверенно произнес он. — Помните? Вы обещали пообедать со мной.

— В обмен на Коко. Я помню. И поскольку я отношусь к тем женщинам, которые всегда платят свои долги, Махони, называйте место и время.

Он чувствовал, что она улыбается.

— Завтра, — сказал он. — Где угодно, только не в «Макдональдс». Она засмеялась.

— Завтра, — согласилась она. — Заедете за мной в семь тридцать.

— Семь тридцать, — повторил он, удивляясь своему везению. Ему не верилось, что она сказала «да».

— И, Махони… поскольку это не «Макдональдс», постарайтесь раз в жизни выглядеть прилично. Ладно?

Он расхохотался и положил трубку.

На следующий день он позвонил в ее дверь ровно в половине восьмого. Открыв дверь. Фил замерла, разглядывая его модный темный костюм, белую рубашку, яркий красный галстук. Его темные волосы еще не просохли после душа, и на них виднелись оставленные расческой полоски. В его туфли можно было смотреться, как в зеркало. В одной руке Махони сжимал букет, в другой держал небольшой бумажный пакет.

— Выглядите, как полицейский, который притворяется достойным гражданином, — удивленно заметила Фил.

— Ага. Вы тоже не слишком по-деловому одеты, — парировал он и усмехнулся, видя, как она покраснела. Сегодня ее темные волосы не были, по обыкновению, затянуты в узел, а свободно падали на плечи. Как всегда, она была одета в черное. Это было полупрозрачное платье с низким вырезом и колышущейся свободной юбкой. От нее исходил запах лилий.

Восхищенно глядя на нее, он протянул ей букет.

— Вы благоухаете лучше, чем розы, — заметил он.

— Это «Беллоджия», — холодно сказала она. — Слегка старомодно, но такое уж у меня настроение сегодня. Спасибо за прекрасные розы.

— Они называются «Океана», — ответил он. — Мне показалось, что они похожи на садовые розы. Немножко старомодные. Как ваши духи. Я, как видно, сегодня в нужном настроении.

Цветы были розовые, с кремовым отливом. Их бархатные лепестки только начали раскрываться.

Он положил бумажный пакет перед котенком, который терся о его ноги и мурлыкал.

— А это для малышки Коко. Чтобы ей было, чем заняться, пока док в отлучке.

Они рассмеялись, глядя, как котенок, быстро разорвав бумагу, обнаружил там игрушечную мышку и, подбросив ее в воздух, прыгнул на нее.

Фил предложила Махони бокал шампанского.

— Прекрасный выбор, — сказал он, попробовав вино. — И необычный. «Лоран Перье» — хорошая старая фирма, и их «Гранд Сьекль» не уступает самым лучшим сортам.

Фил в изумлении уставилась на него.

— Кончатся ли когда-нибудь ваши сюрпризы, Махони? — спросила она. — Я бы не узнала «Гранд Сьекль» на вкус. Как вам это удалось?

Он небрежно пожал плечами.

— Это одна из тех вещей, которым учат в полицейской школе. — Махони довольно улыбнулся. — Это неправда. После колледжа я два года провел во Франции, некоторое время собирал виноград в Эперне. Там в любом баре или кафе подают шампанское, и я перепробовал все малоизвестные сорта. Это мне так понравилось, что я решил изучить все популярные марки. Я узнаю сорта, которые мне нравятся, а это — один из них. — Он снова пожал плечами. — Вот видите. Ничего загадочного. Мне просто повезло, что вы выбрали мой любимой сорт.

— Мне бы хотелось, чтобы обед готовили вы, — заметила она. — Здесь вам нет равных.

— В любое время, док, вам достаточно лишь свистнуть, и я буду здесь, испытывая ваше терпение своим итальянским репертуаром. Дикое грибное рисотто Марселлы Хазан, маленькие фарси Роджера Верже из Ниццы, суп-пасту и старомодная вегетарианская лазанья моей мамы. И лучшие десерты Рима.

— Тирамицу? — шутливо спросила она. Это было одно из ее любимых блюд.

— Терпеть его не могу, но, если хотите, док, приготовлю специально для вас.

— Не сегодня, — она взяла свой жакет. — Уже поздно. Махони поднял брови, увидев ожидающий их черный длинный лимузин. Когда шофер распахнул дверь, Фил насмешливо улыбнулась:

— Не думали же вы, что я позволю вам пить, а потом вести машину? Мне вовсе не хочется быть виноватой, если вас лишат очередного звания.

Он оглянулся, прежде чем усесться в машину рядом с ней.

— По крайней мере, лимузин черный, — нервно сказал Махони. — Если кто-нибудь из парней заметит меня, есть надежда, что они решат, будто я возвращаюсь с похорон, и не подумают, что я подрабатываю сутенером. Док, насчет лимузина мы не договаривались. Все, чего я просил, — пообедать с вами.

— И это вы получите, — спокойно отозвалась она. — Спорим, это будет один из самых лучших обедов, на которых вам довелось присутствовать. Хотя, возможно, и нет, — добавила она, вспомнив его спагетти. — Не возражаете, если я попрошу называть меня Фил, а не док. Только на этот вечер. Для такого случая Фил подходит больше.

Он серьезно кивнул. Они ехали на север, направляясь в Мэрии Каунти.

— Согласен, Фил. — Он пожал ей руку. — А я — Фрэнко. Знаете что? Мужчина очень быстро может привыкнуть к такой жизни. Красивые женщины, лимузины, роскошные обеды… Может, я уже умер и сейчас в раю?

— Не очень-то рассчитывайте, Фрэнко, — предостерегла она.

Этот майский вечер выдался необычайно теплым. Окна «Ларк Крик Инн» были распахнуты настежь. Пламя стоявших на столике свечей трепетало в легком ветерке. Фил и Махони пили превосходный калифорнийский напиток.

— Резковатое, но чудесное вино, — заметил Махони. — Как вы.

— Спасибо, Фрэнко. Скажите, почему ваши комплименты всегда двусмысленны?

Он преувеличенно глубоко вздохнул:

— Не знаю. Фил. Наверное, вам нужно подвергнуть меня психоанализу и выяснить, какие у меня проблемы с психикой.

— С вашей психикой нет никаких проблем, — резко ответила она. — Все проблемы у вас в голове. Она просто распухла от внимания прессы. — Фил заинтересованно наклонилась к нему. — Скажите, как вам это удается? Раскрывать все эти таинственные преступления?

— Тяжелая работа. Интуиция. Тщательное исследование фактов. Хорошее зрение — оно необходимо при осмотре места преступления. И плохая память, чтобы не вспоминать все ужасы, на которые успеваешь насмотреться за день. — Он скривился. — В том, чтобы быть полицейским, расследующим убийства, нет никакого шика, док. Все это выдумки журналистов.

— Тогда почему вы решили заниматься этим, вместо того чтобы поступить в академию?

— Мой прадед — ирландец был полицейским. Мой дед — итальянец и мой отец — тоже. Видимо, я не смог побороть гены.

— Или же вам хотелось сделать что-то хорошее, — тихо предположила она. — Помогать людям. Он засмеялся.

— Конечно. Согласен. Святой Фрэнко. В участке эта версия пройдет на «ура». Фил, дело в том, что я — обычный работяга-коп, который, по непонятной мне самому причине, любит ловить убийц и сумасшедших, которые считают, что могут строить из себя Бога и убивать. Просто так. Или за пять баксов. Или за то, что на них не так посмотрели. Ловить насильников, убивающих своих жертв, чтобы заставить их молчать. И деток, которые способны задушить бабку ее собственными чулками, чтобы забрать ее жалкие сбережения. Сто пятьдесят долларов, спрятанные под старым матрасом. А зачем они такому парню? Чтобы купить кроссовки «Найк» и дешевую кожаную куртку и произвести впечатление на девчонку своего приятеля. Тогда, возможно, он сможет купить ей немного кокаина, и, возможно, она с ним переспит.

Красивое лицо Фрэнко было печально. Фил в ужасе смотрела на него.

— Извините, — тихо сказал он, — но вы сами заговорили об этом.

— Я понимаю.

Он восхищенно посмотрел на нее. Ветерок шевелил пламя свечей, направляя свет прямо в лицо Фил. Ее плечи и грудь на фоне мягкого черного шифона казались сливочно-белыми.

— Вам надо носить красный, — легко сказал он, меняя тон, настроение и тему разговора. — Вам очень пойдет.

Она смущенно опустила глаза. Разговор внезапно перешел на личные темы.

— Красный цвет — для шлюх в Лас-Вегасе, — холодно заметила она. — Или для разодетых старух на круизных пароходах.

— Разве? — поддразнил он, не сводя с нее глаз. — А некоторые считают, что это — подходящий цвет для роз и открыток в день святого Валентина. Мне интересно, что думает по этому поводу хороший психиатр?

— Она думает, что в вашем возрасте вы все еще глупый романтик, Фрэнко Махони.

Они оба рассмеялись. Он подумал, как его привлекает ее холодная независимость. Они разговаривали, словно высекали друг из друга искры, и ели жареного цыпленка. Махони был готов поклясться, что этот цыпленок был выращен истинным знатоком своего дела и приготовлен талантливой бабушкой-поварихой.

— Я сам не приготовил бы лучше, — удовлетворенно вздохнув, признался он. — Ваш выбор был верен, доктор Фил. Вы знаете меня лучше, чем я думал.

— Это моя работа, — хитро улыбнулась она. — Еще я настаиваю, чтобы вы попробовали сливочную запеканку. Здесь она просто великолепна.

— Как прикажете, мадам. Целиком доверяюсь вам, — он рассмеялся, наслаждаясь этим вечером. — Я могу привыкнуть к роли мальчика-игрушки: лимузины, вина, обеды и прелестная компаньонка, которая за все платит. Хотя это, пожалуй, несколько экстравагантная плата за кошку.

— Не за всякую кошку. — Она протянула руку через стол и взяла его за руку. Он удивленно взглянул на нее. — Вы были правы в ту ночь. Вы правильно оценили мою глупую, эгоистичную жизнь, ограниченную рамками квартиры. Я бы никогда не решилась быть столь откровенной с собой. Может, я никогда бы не прекратила думать о прошлом и не повернулась бы к настоящему. Но благодаря вам, Коко и Би изменилась вся моя жизнь.

Он вопросительно поглядел на нее:

— Вы хотите рассказать мне об этом прошлом? — Фил отвела глаза и провела пальцем по лежащему перед ней ножу. Ее голос был так тих, что Махони, прислушиваясь, придвинулся к ней ближе.

— Я была замужем, — нерешительно произнесла она. — Мы оба были очень молоды. Мы оба были интернами в «Чикаго Дженерал». Наверно, это была самая загруженная работой больница в стране, особенно по выходным. По пятницам работы было не меньше. Люди выбираются погулять. Пьют, дерутся, убивают друг друга. Мы встретили друг друга в приемном покое. Множественные ножевые ранения. Он был из Стэнфорда, я — из Йейла. Стэнфорд и Йейл — соперники. Мы, естественно, влюбились друг в друга.

Она грустно улыбнулась, вспоминая свою молодость и любовь.

— Он принадлежал к старомодному типу мужчин. Хотел жениться, иметь детей. Ему нужна была жена, которая сидела бы дома и занималась только семьей. Ребенок родился почти сразу же. Девочка. Такая хорошенькая, такая милая, — Фил подняла глаза, светившиеся любовью к этому ребенку. — О, Фрэнко, знаете, многие дети все время плачут. Она никогда не плакала. Это была девочка — мечта с первого дня.

Семья моего мужа была богата, они обеспечивали его во время учебы в медицинской школе. Со мной все было иначе. Меня оставила мать, когда я была совсем еще ребенком. Я не помню ее. Отца у меня никогда не было. Когда ушла мать, меня, по решению суда, поместили под опеку. Между тремя и семнадцатью годами я сменила семь приемных семей. Все эти годы я так тосковала по матери! Даже сейчас… трудно привыкнуть к тому, что ты никому не нужна. Я решила, что с моей малышкой подобного не случится. Я бросила работу и стала образцовой матерью. Мы жили в симпатичном маленьком домике в Диарборне. Муж работал по восемнадцать часов в сутки и страшно уставал. Я все понимала: ведь раньше я работала там же. Я сказала, что мы должны отдохнуть как следует. Вдвоем.

Наступила бесконечная пауза. Фил молча смотрела на стол. Фрэнко ждал, боясь заговорить.

Наконец она сдавленно прошептала:

— Мы оставили ребенка в Сан-Диего у бабушки с дедушкой. Поцеловали на прощание. Она махала нам своей пухлой ручонкой и посылала воздушные поцелуи, когда мы отправились в Мехико. Синее небо, море. Полное спокойствие. Всего на одну-две недели…

Она посмотрела на него невидящими голубыми глазами, и Фрэнко понял, что рана в ее душе еще свежа. Он взял ее руку в свои. Ему хотелось обнять ее и пообещать, что все будет хорошо…

— Мы пробыли там два дня. Нам позвонили. Она заболела. Подозревали менингит. Рейсов не было до утра. И чартерных тоже…

— Не надо. — Фрэнко сжал ее холодные руки. — Не говорите об этом… Это слишком больно. Я понимаю.

Фил, казалось, не слышала его. В ее глазах блестели слезы.

— Она умерла прежде, чем мы приехали. Ей было всего два годика. Все, о чем я могла думать… Она, должно быть, звала: «Мамочка, мамочка…» А меня не было. Ее мамочки не было…

— О, Господи!

Фрэнко разделял ее боль. Он видел, как она стремится вновь обрести контроль над собой.

— Прошли годы, пока я смогла справиться с этим. Иногда я думаю, что это помогло мне в работе. Пройти через боль… Я пытаюсь не думать об этом, но, когда по телевизору я увидела Би, и они думали, что она мертва… Все вернулось. И я подумала о ее матери… как ей скажут, что… ее дочь мертва…

— Спасибо, что вы рассказали мне это, — просто сказал Фрэнко. Фил кивнула:

— Для моего мужа это тоже было тяжким испытанием. Он считал, что мы должны сразу же завести другого ребенка, но я не могла. Я вернулась в медицинскую школу, вернулась в больницу… Через пару лет мы развелись. Он теперь хороший врач… в Сан-Диего. Женат, четверо детей. А я — доктор Фил, занятая чем угодно, только не собой.

— Может, вам нужно как раз подумать о себе. Подумать не только о Би, но и о себе. Жизнь — для живых. Фил, и вы многое можете дать себе. Научитесь больше любить себя.

— Тогда, может, кто-нибудь еще сможет меня полюбить? — Она смогла улыбнуться. — Помните? Ледяная девочка? Ох, Фрэнко, я так не думаю. Я сама выбрала свой путь.

Он не сводил с нее глаз. Она была прекрасна. На длинных черных ресницах еще блестели слезы, нежные губы дрожали от боли, причиненной любовью и чувством вины, от которого она никак не могла избавиться. Он подумал, что под этой непроницаемой маской Фил Форстер таилась, пожалуй, самая ранимая женщина, какую он только видел. И одна из самых отважных, самых одиноких. Он знал, что когда-нибудь маска спадет.

Махони сжал ее руки и склонился над ними, целуя пальцы. Он надеялся, что, когда это случится, он будет рядом с ней.

— Ну вот, теперь вы знаете, какая я. Довольно о прошлом, — смахнув слезу, она лучезарно улыбнулась ему. — Поговорим о Би.

Она убрала руку из его пожатия и пригладила волосы.

— Давайте закажем сливовый пудинг, — предложила Фил. Он в очередной раз подивился ее отваге и поразился ее наивности.

Она рассказала ему, что Милли не оставляет Би ни на минуту, но Би это подходило: ведь она так и не знала, кто она.

— У нее в жизни образовался огромный пробел, — объяснила Фил. — Именно это и пугает ее. Она не помнит своего прошлого. Ничего из того, что создает личность: родителей, сестер, братьев. Школу и колледж, марши и футбол. Она не знает, какой была ее жизнь, и это сводит ее с ума. Мне кажется, что она старается не думать об этом, старается жить настоящим. Завтра они улетают в Париж.

— На мой взгляд, это лучше, чем сидеть в вашей квартире и ждать, когда к ней вернется память. Или когда убийца предпримет очередную попытку.

Глаза Фил расширились:

— Неужели вы думаете, что он попытается это сделать еще раз? — испуганно спросила она.

— Как я могу знать? — Махони беспомощно всплеснул руками. — Дело под официальным контролем, мы ничего не добились, и оно лежит в куче таких же таинственных нераскрытых дел. Считается, что это был случайный убийца и его жертвой мог стать кто угодно. Случилось так, что ею оказалась Би.

— И вы думаете так же?

Фил выглядела такой несчастной, что Махони захотелось обнять ее, заверить, что все в порядке, он найдет убийцу, и ей нечего будет бояться. Но он не мог этого обещать.

Он сказал:

— Нет, я с ними не согласен. Я думаю, что это была попытка преднамеренного убийства. Этот человек знал Би и по каким-то причинам хотел убрать ее. Мне нужно выяснить, что это были за причины. Но, если память Би не восстановится, на это мало надежды.

— Работа детектива — на пятьдесят процентов — рутина, и на пятьдесят — интуиция, — грустно добавил он. — Если она есть, то ты чувствуешь преступника, даже если он притворяется нормальным человеком. Прямым, порядочным, совсем как вы и я. Но, конечно, знаменитый доктор Форстер знает лучше, чем кто бы то ни было, что происходит в умах людей, в этих глубоких темных закоулках. Что прячется за внешним видом и обаянием. Люди, бьющие жен, измывающиеся над детьми. Убийцы. Они — обычные люди, как вы и я.

— Говорите о себе, — огрызнулась она. — И дайте мне знать, что за милый, симпатичный, обаятельный тип пытался убить Би. И почему!

— Я не сдамся, — сказал он. — Это я могу обещать. Туман нитями стелился по дороге. Они возвращались назад. Фил, прикрыв глаза, устало откинулась на спинку сиденья.

— А теперь, Махони, скажите, что идея насчет лимузина была плоха, — пробормотала она.

— Это была плохая идея, док, — послушно повторил он. Фил застонала.

— Я все еще жду, — добавила она.

— Чего?

Она склонила голову ему на плечо, и он нежно улыбнулся, глядя вперед, на залитые огнями башни города.

— Поэтических цитат, разумеется. Не замечала, чтобы вы упускали соответствующий момент. Или не находили слов.

— Вы правы.

Поразмыслив минуту, он поинтересовался:

— Как насчет этого?

Она прекрасна, словно час Ночной в краю, где звезды блещут. В ее лице, в сиянье глаз Бездонных тьма и свет трепещут…

— Байрон, — пояснил он.

— Знаю, — открыв глаза, она взглянула на него.

— Возможно, это банально, но уж очень подходит. Я хотел сделать комплимент хозяйке сегодняшнего вечера, которая прекрасна, словно ночь.

В ее глазах промелькнула улыбка.

— Спасибо, Махони, — шепнула Фил.

— Пожалуйста, зовите меня Фрэнко, — он нежно провел ладонью по ее руке.

Лимузин остановился у ее дома. Махони поспешно встал и, обойдя машину, распахнул перед Фил дверцу прежде, чем это успел сделать шофер. Он взглянул на откинувшуюся назад Фил. Под глазами залегли тени, помада стерлась. Он подумал, что она похожа на уставшую девочку. Взяв ее за руку, он проводил ее до дверей:

— Вам надо выспаться.

Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, вдохнув ее аромат:

— Спасибо, док, это было здорово. Я надолго запомню этот вечер. Она кивнула:

— Мне было весело с вами, Махони. Мне это понравилось. Он усмехнулся:

— Это моя работа, мэм. Рад служить.

— В следующий раз приготовите мне обед.

— Да, мэм. Конечно, док. Когда скажете. Она смотрела ему вслед, пока он шел к машине. Обернувшись, он посмотрел на нее, и она тихо сказала:

— Спасибо, Махони, за то, что выслушали меня. И за все, что вы сделали для Би. Я знаю, что если кто-нибудь и в состоянии найти убийцу, так это вы.

Он шутливо отсалютовал ей и процитировал:

Коль скоро не могу я стать любимым,

Чтоб наслаждаться светлых дней чредой,

Решил я стать злодеем и тираном

И ненавидеть праздный их покой.

— Шекспир. «Ричард Третий», — добавил он.

— Фил в притворном отчаянии закатила глаза и помахала ему на прощанье. Закрывая дверь, он видел, что она снова улыбается.

Шофер лимузина вздрогнул, когда Махони попросил подбросить его до старой городской тюрьмы.

— Хотел проверить, не спишь ли ты, — ухмыльнулся Махони. — Вези в Департамент полиции.

— Это там же?

— Разумеется!

Он хотел еще раз просмотреть дело Би. Махони был уверен, что где-то там кроется разгадка тайны.

Глава 11

Милли и Би остановились в номере Шанель парижского отеля «Риц». Предыдущие дни они провели у кутюрье на авеню Монтань, заказывая осенний гардероб для Милли, и в антикварных магазинчиках на Левом берегу, скупая все подряд. Милли, повинуясь минутному порыву, покупала все, что ей нравилось, и потом, обычно, жалела об этом.

— Мой отец, дорогуша, изготовлял в Питтсбурге трубы. До него этим же занимался дед, — сказала Милли, когда в один из вечеров они сидели в баре «Рица», наслаждаясь предобеденным коктейлем. Милли высматривала знакомых в толпе посетителей. — Именно поэтому я и могу позволить себе все это, — призналась она. — Папа сколотил кругленькое состояние, прежде чем погиб во время аварии на заводе. Он был еще молод, и моя мать осталась молоденькой вдовой с четырехлетней дочерью на руках и кучей денег. Мама была застенчива, друзей у нее было мало. Для ребенка такая жизнь была очень одинокой, — Милли вздохнула и отхлебнула кампари с содовой. — Может, оно и к лучшему, Би, что ты не помнишь о своем детстве. Возможно, оно было таким же безрадостным, как и мое.

— Не думаю, — возразила Би. — У меня нет плохих чувств по отношению к прошлому.

Она уже привыкла к внезапным неловким вопросам Милли, которая пыталась помочь ей, следуя инструкции Фил, пока, правда, не добившись успеха. Оказалось, что Би чувствует себя в Париже как дома. Французский она понимала так же, как и английский, и говорила на нем настолько свободно, что парижане льстили ей, принимая за свою.

Милли помахала знакомому напротив. Казалось, у нее находились знакомые везде, куда бы она ни направлялась.

— Может, это из-за моего провинциального викторианского воспитания, — сказала Милли, — но меня всегда тянуло к развлечениям и переменам. Я обожала людей, вечеринки, наряды, украшения. Ты знаешь, как я люблю яркие цвета и побрякушки. Когда я была девчонкой, я мечтала о красном шелке, а не о пурпурном бархате, мне хотелось иметь рубины, а не гранаты, и бриллианты вместо опалов. Мне нравились роскошные отели, где мы с мамой иногда жили на каникулах, их сверкающие люстры и шипучие вина, пузырящиеся в широких фужерах. С самого детства я предпочитала орхидеи чайным розам, сверкающие золотые браслеты — простым побрякушкам из слоновой кости. До сих пор помню, как мама говорила:

«Пока не съешь всю картошку и овощи, Миллисент, не получишь десерта». — Милли уничтожающе фыркнула. — Стоило ли удивляться, что я была коротышкой, пузатой, как тыква? И, знаешь ли, Би, — она наклонилась поближе и громко, доверительно прошептала: — Я ни разу до восемнадцати лет не надевала шелкового белья. Пока не умерла мать. У меня не осталось семьи, за исключением дальнего родственника в Огайо, который ни разу не пытался связаться со мной после того, как прислал мне письмо с соболезнованиями. Поэтому ни с кем, кроме себя, считаться мне не приходилось. — Она жестом попросила у официанта чек и поставила на нем свой пышный росчерк. — Но я не побоялась взять вожжи жизни в свои руки и погнать лошадок галопом. Нет, только не Милли Ренвик. Я унаследовала все, как ты знаешь, — продолжала Милли, сидя в машине, которую вел шофер. — Огромный дом в Питтсбурге, который я ненавидела, и всю эту мрачную роскошь — турецкие ковры, серебряные подсвечники. Вдобавок ко всему этому — пятьдесят миллионов долларов. Позволь заметить, Би, что в тридцатые годы пятьдесят миллионов были огромными деньгами. Особенно для молоденькой девочки. Я была наследницей. Хорошей партией.

При этой мысли она взвизгнула от смеха.

— Я уехала из Питтсбурга и поселилась в Манхэттене. Взяла номер в «Плазе», наняла человека, который знал в этом толк, и отправилась с ним за покупками. Купила себе новый гардероб. Оделась с головы до ног. Она томно вздохнула, погрузившись в воспоминания. — Все, начиная с белья, было из шелка, хотя атлас — тоже неплохо. Я хотела ярко одеться. Я заказала для старых маминых бриллиантов новую оправу у Бручче-латти и купила себе множество сверкающих разноцветных украшений: серьги, колье, браслеты, кольца, часы. Затем я отправилась к парикмахеру и через четыре часа вышла от него платиновой блондинкой, как Джин Харлоу. О, дорогуша, по ней тогда все сходили с ума.

Она с чувством потрепала Би по колену.

— Знаешь, я много лет не говорила об этом никому. Кроме Фил. Она сказала, что мне полезно выговориться, поэтому теперь я рассказываю это всем, кто хочет знать обо мне правду. Или почти правду, — признала Милли. — Но затем, милая моя девочка, я стала искать себе друга жизни. И нашла его в команде игроков в поло на Палм-Бич. Я купила себе великолепный дом — настоящий замок — и вышла замуж за красавца вдвое старше меня, капитана приехавшей аргентинской команды. Конечно, и без помощи Фил я понимала, что искала в нем отца. Мы прожили вместе недолго. Он был плох в постели, дорогуша, — доверительно прошептала она, заставив Би хихикнуть. — Я и сама не бог весть что представляла из себя в то время — новичок! — но я знала, что должно быть лучше, чем это. Иначе, с чего бы столько народу этим занималось?

Они приехали в ресторан… Милли уверенно вошла, за руку поздоровалась с метрдотелем, обратилась к официанту по имени.

— Я и не знала, что вы так часто бываете в Париже, — озадаченно произнесла Би. — Всюду, где мы бываем, вас знают.

— Это не только из-за моих красивых глаз, дорогая девочка, — проницательно заметила Милли. — Я даю потрясающие чаевые. Я могу себе это позволить. Деньги облегчают жизнь и делают людей счастливыми, так ведь?

— Неужели деньги действительно ничего не значат для вас? — удивилась Би.

— Не верь этому, дорогуша. Деньги для меня — все. Они доставляют мне массу удовольствия, и я рада, что могу его с кем-то разделить.

— Фил говорила, что вы делаете много добра.

— Неужели? Зря она это сказала. Все знают, что я игривая старая корова, транжирящая время и деньги для собственного удовольствия. Именно поэтому мы и оказались здесь, — сказала Милли и сделала заказ на двоих.

Би засмеялась, разглядывая ресторан. Милли сказала, что он — один из лучших в Париже, и, попробовав принесенные блюда, Би с ней согласилась. Ее поражала способность Милли одновременно есть и болтать без умолку.

— После Палм-Бич я переехала в Саратогу, — продолжала Милли. — Я всегда была очень неравнодушна к скачкам. И до сих пор их обожаю. Именно там я нашла себе второго мужа.

Погрузившись в воспоминания, Милли жевала фаршированного морского окуня — он был невысоким и тощим. Профессиональные требования. Хотя в той области, которая действительно имеет значение, он отнюдь не был мал. Могу сказать тебе, дорогуша, одной-двум вещам в постели ему даже удалось научить меня. Несмотря на то, что он всегда относился ко мне… чуть-чуть как к лошади. Я все время чувствовала, что он не прочь меня объездить оседлать, взнуздать, пройтись хлыстом, — а потом отвести в стойло, вычистить и накормить овсом. Конечно, подобные отношения не могли быть длительными, но на это я никогда и не рассчитывала. Я не хотела ничего «длительного» — мне было всего двадцать два, и я только начала узнавать, что такое жизнь и мужчины. Потом в моей жизни появился плейбой. У него был титул, и совсем даже не фальшивый. Он был третьим сыном в семье, и его брат был настоящим графом. Плейбой был самым красивым мужчиной, которого мне доводилось видеть. Этакое великолепное животное, обитающее исключительно на вечеринках.

Он умудрился побывать на всех значительных сборищах за последние двадцать лет. Я сочла, что он будет мне прекрасной парой: в это время я решила добиться известности, появляясь на всех значительных вечерах десятилетия. В духе Скотта Фицджеральда, понимаешь? Кстати, о Фицджеральде: я встречала его и его сумасшедшую жену в «Отеле дю Кап» вместе с Шанель. Встречала и Кокто, и этого наглеца Пикассо.

Милли вздохнула, вспоминая веселые деньки, проведенные на Лазурном Берегу.

— Тогда там ничего не было, кроме крошечных рыбацких деревушек, дорогуша. Все время сияло солнце, и «Отель дю Кап» был маленьким, но, тем не менее, самым шикарным местом на побережье. Тут меня ждал сюрприз: стареющий плейбой решил, женившись на юной наследнице, расстаться с веселой жизнью. Внезапно он разлюбил вечеринки. Ему захотелось стать деревенским помещиком и жить в огромном замке, окружив себя слугами в ливреях. Он даже задумал заняться политикой. Я сбежала так быстро, что он и глазом моргнуть не успел.

При воспоминании об этом Милли расхохоталась.

— Затем я вернулась в Штаты и купила апартаменты на Пятой авеню. Я сохранила за собой дом на Палм-Бич, хотя жила там редко. Я никогда не могла оставаться на одном месте, всегда где-то трава казалась зеленей, и я вечно путешествовала, пересекая океаны на лайнерах и круизных теплоходах, летая самолетами Пан-Ам. Вот были дни… — Им уже подали десерт и кофе. — А теперь скучные старые семьсот сорок седьмые, «конкорды» и еще частные рейсы через Гольфстрим. Теперь ты видишь, Би, почему меня все знают во всех великих отелях по всему миру. Они приветствуют меня с распростертыми объятиями, и, я надеюсь, эта симпатия искренна. Я знаю некоторых из них еще с тех времен, когда все мы были молоды: нам было около сорока. Я всегда щедра, они находят меня забавной и мирятся с моими эксцентричными выходками и требованиями. Как и ты, милая моя девочка, — она погладила Би по щеке.

Би просияла от счастья.

— Конечно, они искренне любят вас, — заверила она. — И спасибо за то, что вы рассказали мне о себе.

— Здесь кроется ловушка, — предупредила Милли, закуривая «Мальборо». — В один из ближайших дней я рассчитываю услышать в ответ историю твоей жизни.

Би, улыбаясь, пообещала, что постарается все вспомнить. Ей нравилась Милли Ренвик. Би понимала, что миллионы принесли ей недолговечное счастье и тяжкое одиночество, странствия по отелям и надежду, что теплые приветствия гостиничных менеджеров и метрдотелей объясняются не только тем, что им нравится получать от нее щедрые чаевые, но и искренней радостью от встречи.

— Возможно, все это потому, что мой отец погиб, когда я была совсем ребенком, — глаза Милли внезапно увлажнились. — Я всю жизнь тосковала по нему. Разговоры о Лазурном Береге навеяли на меня ностальгию. — Милли вытерла слезы и подняла на Би засверкавшие от этой мысли глаза. — Почему бы нам не отправиться туда завтра же?

— Но через две недели в Париж приезжает Фил, — возразила Би.

— Не сомневаюсь, что она будет по рукам и ногам связана этой конференцией психологов, которая займет у нее не только дни, но и ночи. Зато потом она может прилететь и присоединиться к нам в «Отеле дю Кап». Меня там знают. Относятся как к экстравагантной дочери.

Би знала, что спорить не имеет смысла. Если Милли что-то решила, переубедить ее было невозможно. «Отель дю Кап». Завтра.

Глава 12

Было начало июня, и Лазурный Берег оправдывал данное ему название: синее небо, тихое лазурное море и сверкающее солнце. Как и предсказывала Милли, штат «Отеля дю Кап» встретил ее, словно старого друга. Она проводила дни, спокойно играя в бридж с новыми знакомыми, в то время как Би, лежа у бассейна с видом на Средиземное море, покрывалась золотистым загаром.

Через неделю, изучая свое отражение в зеркале, Би нашла, что она изменилась, стала совсем другой. Она тряхнула головой, растрепав волосы так, что они стали похожи на лохматый медный венчик хризантемы. Волосы отросли настолько, что лезли ей в глаза и хвостиком спускались на шею, но Би решила не стричься. Она засмеялась от удовольствия. Ей так понравилось иметь волосы, что, возможно, она вообще не будет стричься.

Пока Милли проводила время в своем роскошном номере, Би по утрам бродила по уличным рынкам Антиба и Ниццы, зачарованно разглядывая прилавки, от которых поднимался аромат роз и лилий. Там были утренние свежие персики и абрикосы, баклажаны и маслины. Вместе с шикарными дамами Би гуляла по распродажам, где продавались полотняные жакеты и юбки с парижскими ярлыками, недорогие украшения и нитки сверкающих разноцветных стеклянных бус.

Потом она сидела в кафе на террасе, а все ее страхи превращались в мотыльков, танцующих в солнечных лучах. Мир бурлил вокруг, пока Би наслаждалась кофе со сливками и рогаликом с маслом. Больница, разбитая голова и человек, хотевший убить ее, были, казалось, за миллион миль от Би. Ее преследовал лишь ужас неизвестного ей прошлого, ночной кошмар, в котором она без конца падала в черный туннель и летела, летела…

Иногда она, дрожа, вскакивала с постели и бежала к распахнутому окну, чтобы посмотреть на темно-синее ночное небо и почувствовать, как свежий ночной воздух охлаждает разгоряченную кожу. Сердце переставало бешено колотиться, и она снова чувствовала себя нормально. Настолько нормально, насколько может чувствовать себя молодая женщина, не знающая, кто она. Но были ночи, когда красота и покой пейзажа не могли успокоить ее, ночи, когда ее охватывало отчаяние, и она рыдала, засыпая лишь под утро, измученная. Она не рассказывала Милли об этих ужасных ночах. Би не хотелось взваливать на нее груз своих проблем. А Милли, если и замечала ее бледность и припухшие глаза, молчала.

Би не хотелось беспокоить и Фил. Она решила, что ее новые друзья достаточно сделали для нее. Настало время ей самой управлять своей жизнью.

Милли взяла напрокат белый «мерседес» с откидным верхом, и они — машину водила Би — объездили все побережье и дальние холмы. Милли переполняли воспоминания о том, как все было «в те давние дни», когда она была почти девчонкой, обедала в ресторанах, танцевала, кокетничала, играла в карты.

— Тогда все было еще не испорчено, дорогуша, — Милли переживала приступ ностальгии. — Видела бы ты это, Би! Все эти города вдоль побережья — они были лишь маленькими рыбацкими деревушками. У старости есть свои преимущества, как мне кажется. Все, что ты увидел и сделал, — воспоминания. Их невозможно утратить.

Милли окунулась в беспорядочную светскую жизнь Ривьеры, встречая старых знакомых, заводя новых, присутствуя на презентациях и гала-концертах, обедах и вечеринках. Она искренне наслаждалась этим. Поскольку она могла позволить себе внезапные прихоти и капризы, Милли объявила, что намеревается купить где-нибудь на побережье дом, который ей приглянется.

Би старалась отговорить ее, уверяя, что об этом капризе ей еще придется пожалеть, но Милли была непреклонна, решив каждое лето проводить на Ривьере. «Как в старые времена», — сказала она.

Утром они отправились подыскивать дом, и Милли по этому случаю принарядилась. В своем зелено-розовом платье и розовой соломенной шляпе, под которой прятались желтые кудряшки, она напоминала толстенькую тропическую птичку.

Милли критически посмотрела на Би, одетую в темно-синие шелковые шорты и белую футболку.

— Ты всегда должна носить шляпку, Би, — строго, сказала она. — Поверь мне, если ты не будешь этого делать, к сорока годам пожалеешь. Твоя кожа будет похожа на кусок старой сумки.

Она расхохоталась, когда Би послушно надела бейсбольную кепку с надписью «Янки».

— Это не вполне то, что я имела в виду, дорогуша. Но тебе идет.

Би отвезла ее в крупное агентство по торговле недвижимостью в Каннах, и Милли сообщила холеному, застегнутому на все пуговицы агенту, что она хочет «что-нибудь высокого класса».

— Не пытайтесь показывать мне эти белые отштукатуренные коробки с мрамором и стеклянными дверями размером с почтовую марку, — предупредила она его. — Я хочу террасы, балюстрады, настоящие французские двери, арки и колонны. И вид на Средиземное море. Одним словом, класс, милый вы мой. Вот чего я хочу.

Агент, приподняв бровь, заверил ее, что фирма занимается лишь самыми лучшими домами.

Но через несколько дней, осмотрев несколько дюжин домов, «и Милли, и агент выдохлись и потеряли терпение.

— Оставлю это на тебя, — сказала она Би, вернувшись в уютный отель к столику для бриджа. — Ты прекрасно знаешь, что мне нужно, милочка. Найди нам что-нибудь посимпатичнее.

Следующие несколько дней Би разъезжала по побережью и осматривала дома, но не нашла ничего подходящего. Она была на холме в районе Ванса, когда заметила, что над горами собрались зловещие грозовые облака. Стояла удушающая влажная жара, и Би решила остановиться в кафе выпить чего-нибудь похолоднее.

Главная площадь небольшой деревушки была пуста. Единственный посетитель кафе, молодой мужчина, что-то писал, сидя на террасе.

Попивая прохладительный напиток, Би наблюдала за ним, думая, что же такое он может писать столь увлеченно. «Он почти красив», — решила она. Не слишком высокий, вьющиеся каштановые волосы растрепаны — видимо, владелец частенько запускает руки в свою шевелюру. У него было интересное худое лицо и рот, который, по мнению Би, в любовном романе описали бы как «красиво очерченный». Ему было немногим больше тридцати. Би пришла к выводу, что он, должно быть, писатель, и гадала, знаменит ли он и знает ли она его.

Она подскочила, когда потемневшее небо внезапно рассекла молния; послышался раскат грома, и на землю упали тяжелые капли дождя. Откуда ни возьмись налетел ветер и разметал бумаги молодого человека. Би подбежала и помогла собрать их, пока они не успели намокнуть. Он поблагодарил ее по-французски. По акценту Би узнала в нем англичанина.

Блеснула еще одна молния, и дождь полил ручьями. Би и молодой человек вбежали в кафе.

— Лучше переждать грозу здесь, — улыбнулся он ей. — Разрешите я куплю вам выпить в благодарность за спасение моего бесценного манускрипта.

Они сидели у потрескавшейся деревянной стойки, пили розовое вино. Он представился. Ник Ланселлис. Затем поинтересовался, откуда она.

Би уставилась на него. Такой обычный вопрос. Такой легкий для всех, кроме нее.

— Кажется, из Сан-Франциско, — сказала она наконец.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Вы не слишком уверены в этом?

— Нет, почему же, — смутилась она. — Конечно, уверена.

— Вы здесь отдыхаете?

— Вроде того. Предполагается, что я работаю, но это больше похоже на отдых.

Она рассказала ему о Милли, непрерывно играющей в бридж в «Отеле дю Кап», упомянула» что Милли хочет купить виллу, и она подыскивает по ее поручению что-нибудь подходящее.

— А чем здесь занимаетесь вы? — наконец спросила она.

— Собираю материалы для книги о преступлениях, совершенных на Ривьере с начала века до сегодняшнего дня. Преступления, совершенные под влиянием страсти, жестокость, великие ограбления, убийства. Раскрытые и нераскрытые, — он усмехнулся. — Вы не поверите, как их много.

Гром зловеще перекатывался над холмами. Ник посмотрел на часы и с надеждой поднял глаза на Би.

— Гроза закончится не скоро. Может, согласитесь пообедать со мной?

В кафе прибавилось посетителей. Ник и Би устроились за маленьким столиком у окна. Глядя на дождь, падающий на булыжник, которым была вымощена площадь, Би внезапно поняла, что в данный момент она наслаждается жизнью. Ник Ланселлис был приятным молодым человеком. Обед был роскошным и обошелся в семьдесят пять франков.

За супом он рассказал ей, что его мать была француженка, а отец-англичанин.

— Из одной «хорошей» семьи с громким именем и не очень большими деньгами, — улыбнулся Ник. — Я был слишком бедным в школе «для богатых» в Швейцарии. За мной не присылали вертолет, чтобы забрать, ни уик-энд покататься на яхте, и мне не приходилось летать на каникулы домой в личном самолете.

Поедая омлет, он рассказывал, что все, что осталось от некогда значительного семейного состояния, — старый особняк и несколько акров земли в Глочестере, — унаследовал его брат, а старый винный заводик неподалеку от Бордо с чудесным маленьким домиком достался ему, и он пытается усовершенствовать завод в соответствии с требованиями двадцатого века.

— Но прежде всего я писатель, — сознался он, когда подали мясо и жареную картошку. — Я начал с работы в местной газетенке и, после многих лет рабского кропания статей о деревенских выставках цветов и церковных праздниках, оказался в одной из национальных ежедневных газет. Затем я ушел оттуда и написал свою первую книгу о вине, потом издал путеводитель по Франции. Писал статьи о жизни в Европе для американских иллюстрированных журналов. И так далее…

Еды было так много, что на салат и сыр у Би не хватило сил. Она в изумлении наблюдала, как Ник проглотил свою порцию. Он сказал, что мог бы безбедно жить, если бы не приходилось все время вкладывать деньги в Черити (так он назвал свой винный заводик) — тратиться на новые крыши, современные стальные бродильные чаны и новое оборудование.

— Почему вы занимаетесь этим? — полюбопытствовала Би. — Зачем стараться спасти завод, если без него ваши финансовые дела только улучшаются?

Его красивые серые глаза приобрели серьезное выражение:

— Я чувствую себя обязанным сделать это. Ведь это место в течение двухсот лет принадлежало моей семье. Я должен привести его в порядок, чтобы следующее поколение могло его унаследовать, — улыбнувшись, он добавил: — Конечно, крыша проваливается, полы гниют, и, насколько я знаю, жучки основательно попортили стропила. Виноградник в тридцать гектаров лет двадцать простоял заброшенным. Но я решил восстановить былую славу этого места. Я хочу производить вино, соответствующее всем стандартам, и остаток дней прожить в настоящей роскоши. — Ухмыльнувшись, он признался: — Подозреваю, что в ближайшие двадцать лет этот завод будет тянуть из меня все деньги. Именно поэтому я и назвал его Шато Черити (Благотворительность).

Би засмеялась вместе с ним. Он был так весел и так твердо знал, чего хочет, что ей захотелось обладать такой же силой.

Они выпили кофе. Было уже поздно, но Би пригласила Ника вечером заехать в гостиницу на коктейль.

— Приезжайте, познакомитесь с Милли, — сказала дяа. — Я думаю, что вы понравитесь друг другу.

Би ждала его к половине восьмого, надев свое самое красивое платье цвета янтаря, которое прекрасно гармонировало с ее золотистым загаром. Мягкие рыжевато-медные волосы Би чуть вились; ее грустные карие глаза засияли, когда она увидела уверенно идущего в ее сторону Ника.

Его вьющиеся волосы были аккуратно причесаны. На нем был кремового цвета жакет, белая рубашка и джинсы. Би сочла, что он выглядит великолепно, но заметила критический взгляд Милли, направленный на Ника. Милли потребовала, чтобы он рассказал о себе.

— Ник не принес с собой автобиографии, Милли, — запротестовала Би. — Он пришел выпить с нами. Неужели нельзя поговорить о погоде или о чем-нибудь еще?

— Я никогда не разговариваю о погоде, — нетерпеливо возразила Милли. — Погода бывает либо хорошей, либо плохой, и на этом разговор заканчивается. Меня интересуют люди. Би рассказала мне о вашей книге, молодой человек. Я чувствую, что вам придется писать о некоторых моих старых друзьях. Все они, знаете ли, были бандитами. В преступлениях есть что-то восхитительное, — добавила она с удовольствием, передернув плечами, — хотя бедная милая Би и не согласится со мной.

Би предостерегающе посмотрела на нее. Ей не хотелось, чтобы Ник Ланселлис знал, что с ней случилось. По крайней мере, сейчас.

Милли нашла Ника столь занимательным, что ре шила, что он должен остаться на ужин.

— Так мило, что у Би появился молодой друг, — заявила она, заставив Би выразительно закатить глаза.

Милли действительно так считала. Она благосклонно взирала на молодых людей, размышляя, сколь оживленна и прелестна Би в простом платье янтарного цвета с ниткой зеленых и серебряных бус, купленной, как она знала, за несколько франков на рынке в Антибах. Такая девушка, как Би, не нуждается в пышных нарядах. Все, что бы она ни надела, выглядит на ней элегантно.

— Пригласи Ника снова, дорогуша, — громко сказала Милли, когда они прощались. — Мне нравится когда он здесь.

Би скорчила Нику гримаску:

— Боюсь, вы только что получили приказ, — хитро сказала она, провожая его до машины.

— Мне это подходит, — он явно был доволен. Остановившись, они неуверенно посмотрели друг на друга. Затем, наклонившись, он легонько чмокнул ее в обе щеки. — Завтра вечером, в то же время?

Она кивнула и помахала ему рукой, когда красная маленькая «альфа» с откидным верхом двинулась с места. «Это был хороший день, — подумала она, — лучший с тех пор, как произошло несчастье».

На следующий день агент по торговле недвижимостью сообщил ей об очередной вилле, старой и запущенной, на которой уже много лет никто не жил.

— Там есть все, что требует мадам Ренвик, — заверил он. — Стиль, элегантность и вид на море. Одна семья владела ей с 1920 года, с момента постройки. Несколько десятков лет здесь никто не жил, но продать ее решили только сейчас. Это настоящая драгоценность. Она расположена в уединении на холме. Но, предупреждаю, над ней придется поработать. — Он недовольно взглянул на Би и добавил: — Естественно, это отразится на цене. Можете сказать мадам Ренвик, что это просто находка.

По карте он показал Би, как добраться до этой виллы, и сказал, что там есть сторож, который ей все покажет.

После вчерашней грозы утренний воздух был свеж и приятен. Би опустила верх «мерседеса» и поехала по дороге вдоль побережья, затем повернула в сторону холмов, наслаждаясь поездкой, думая гораздо больше о Нике Ланселлисе, нежели о доме, к которому она направлялась. У нее не было никаких сомнений в том, что и эта поездка пройдет впустую. Она не могла понять, почему Милли так настаивала на покупке виллы, и почти желала, чтобы эта вилла ей не подошла и можно было прекратить поиски. Это всего-навсего очередной каприз, о котором Милли, разумеется, пожалеет, как только он исполнится.

Би проехала по пыльной белой дороге на самую вершину холма, мимо стены с облупившейся розовой штукатуркой. У больших железных ворот она остановила машину и позвонила в старый бронзовый колокольчик Она слышала, как он прозвенел. Глаза Би были устремлены на петляющую среди деревьев дорогу.

Никто не вышел. Она позвонила еще раз. Жара. Тишина. Вокруг никого не было. Ни одной машины, ни одного человека. Би ждала, прислонившись спиной к розовой стене. Стена была теплой. Би закрыла глаза, слушая, как стрекочут кузнечики, вздыхает ветер в верхушках старых кедров и жужжат, не умолкая, пчелы над цветами. Солнце припекало ее обнаженные руки. Пахло диким розмарином… Это место было таким диким и тихим, таким таинственным… Она чувствовала себя единственным человеком, оставшимся на этой прекрасной земле…

— Мадемуазель, меня предупредили о вашем приезде.

Открыв глаза, Би увидела сторожа. Это был тщедушный старик в ярко-синей рабочей одежде. Рукава рубахи были закатаны, и виднелись жилистые предплечья и руки, изуродованные десятилетиями тяжелой работы. С изборожденного глубокими морщинами лица на Би смотрели выцветшие голубые глаза. Он снял потрепанную соломенную шляпу и вежливо поклонился.

— Приятно вновь видеть здесь гостей, мадемуазель, — сказал он, идя рядом с ней по дорожке. Судя по его лицу, его обрадовало, что Би заговорила с ним по-французски. — Прошло много времени с тех пор, как сюда кто-то приезжал. Слишком много, — он глубоко вздохнул. — Кажется, прошла целая жизнь.

Гравий хрустел под ногами. Они повернули на другую дорожку, и Би увидела дом.

Она замерла на месте. Ноги отказали ей, и она не могла поверить тому, что предстало перед глазами. Сердце забилось так сильно, что Би почувствовала боль. Она не отрываясь смотрела на прекрасную розовую виллу. Высокие окна с выцветшими зелеными ставнями, большие двойные двери, распахнутые так, что был виден полутемный холл, и портик с колоннами и широкими мраморными ступенями.

Солнечный день померк. Би задрожала.

Призрачный запах мимозы наполнил ее ноздри, хотя сейчас был явно не сезон для этих цветов. Пение птиц зазвучало в ушах, хотя птиц здесь не было. Может, это просто сочетание всех виденных ею за последние недели вилл с ее собственным воображением и тоской? Или она действительно видит перед собой дом из своего сна?

— Вот. Вилла «Мимоза», — гордо сказал старик. Он озабоченно поглядел на Би: — Вам плохо, мадемуазель? Пожалуйста, пройдите в дом. Солнце жарче, чем вам кажется. Неосмотрительно с вашей стороны ходить без шляпки… — сказал он и поспешил принести ей стакан воды.

Би осталась одна в холле. Волосы у нее на затылке были словно наэлектризованы, а руки покрылись гусиной кожей.

Этот дом был ей знаком. Она точно знала, как расположены комнаты: налево — столовая, направо — салон, а в дальней части дома находится длинная комната с множеством окон, ведущая на изогнутую террасу с видом на море. Полы из прохладного мрамора с розовыми прожилками. Прямо — изящная, витая лестница, которая вела наверх, в галерею.

— Перила лестницы сделаны из очень редкой породы дерева, — сказал сторож, протягивая ей стакан с водой. — Оно откуда-то из тропиков. Лестница была построена специально. — Ему очень хотелось, чтобы вилла ей приглянулась. — Как видите, все самое лучшее, мадемуазель.

Би медленно шла по дому, и ей казалось, что она только что шагнула в сон. Несмотря на то что штукатурка осыпалась, а старые обои отставали от стен и были все в пятнах, дом был прекрасен. Как и должен был быть. Она знала. Би вздрогнула, спрашивая себя, откуда она могла это знать. Какая шутка судьбы привела ее сюда? Может, во сне она видела будущее?

— Я работал здесь еще тогда, когда был мальчишкой, помощником садовника. У мадам Леконте. Вскоре она вышла замуж за иностранца, и они уехали за границу. — Он смолк, вспоминая. — Когда мадам вернулась, — продолжил он наконец, — она была беременна. Она хотела, чтобы ребенок родился здесь, во Франции, в доме, который она так любила. И это погубило ее.

Он глубоко вздохнул, погрузившись в воспоминания.

— Муж обожал ее. Я никогда не видел, чтобы мужчина так себя вел. Он обращался с ней как с хрупкой статуэткой из лиможского фарфора. И все зря. Через две недели после рождения ребенка она умерла. По спине Би пробежал холодок ужаса:

— Умерла? Почему?

— Упала, мадемуазель. С той самой драгоценной лестницы, которую он построил специально для нее. Иностранец, ее муж, уехал сразу же после похорон. Больше он здесь не жил.

Би вздрогнула, глядя на роковую лестницу. Она представила, как женщина катилась по ней на мраморный пол.

Несмотря на эту трагическую историю, дом не казался ей пугающим. Он был похож на заколдованный замок в сказке, защищенный высокими стенами, кедрами и соснами, кущами колючих роз и мимозами, в честь которых он был назван. Она подумала, что этот спящий замок, наверно, ждет принца, который вновь пробудит его к жизни.

Она вышла и села на мраморные ступеньки, закрыв глаза, пытаясь воскресить сон, представить себя тем ребенком…

Мраморные ступеньки холодят ноги… Небо зловеще потемнело, и она затаила дыхание, ожидая услышать скрип гравия под ногами.

Открыв глаза, она увидела, что солнце зашло за тучу, предвещавшую новую грозу. Она испуганно посмотрела на небо, услышав крики пролетавших над головой чаек, и вспомнила пение птиц в своем сне. Би тревожно повернулась к старику:

— Месье, а где певчие птицы? Он изумленно посмотрел на нее:

— Откуда вы знаете о них, мадемуазель? Певчих птиц здесь нет с тех пор, как в тридцатых годах снесли птичник. Бархатные карие глаза Би потемнели от страха.

— Итак, если птиц нет, — тревожно прошептала она, — как я могу их помнить?

Глава 13

— Конечно, это просто совпадение, — сказала Милли, встревоженно разглядывая Би. Они сидели в саду перед отелем, и Би только что рассказала о том, как нашла виллу «Мимоза», виллу из своего сна.

— Ты осмотрела столько домов, деточка, и они смешались у тебя в уме. У меня самой иногда бывает это весьма странное ощущение — чувствовать, что тебе знакомо место, хотя ты там никогда не была.

Би испуганно посмотрела на нее:

— Может, я была здесь раньше, Милли. Что, если я жила здесь раньше, до этого несчастного случая?

— Не будь смешной, Би. Агент сказал, что там никто не жил несколько десятков лет. И ты сама видела доказательства — все заброшено, обои отстают, штукатурка осыпается… — Представив все это, Милли передернула плечами. — Но ты говоришь, что это место очаровательно, — задумчиво добавила она.

— Это самая красивая вилла, какую я видела, — искренне сказала Би. — Она как таинственный дом, ждущий, когда его найдет кто-нибудь, кто будет любить его, заботиться о нем и уделять ему много времени.

— И денег, — добавила Милли.

Би с грустью кивнула:

— Много денег, я боюсь.

Они умолкли, глядя на Средиземное море, колышущееся, подобно расплавленному металлу под собирающимися штормовыми облаками.

— Может, ты видела будущее, а не прошлое, — произнесла через некоторое время Милли. — Возможно, Би, все дело в этом. Мой астролог — та самая знаменитость, о которой пишут в газетах и с которой советуются кинозвезды и президенты, — сказала мне, что так иногда случается. А она всегда права.

Би с надеждой посмотрела на нее. Милли удалось логически все объяснить. Би решила позвонить Фил и все ей рассказать. Фил завтра вылетала в Париж, через несколько дней она будет в Ницце. Тогда Би сможет показать ей виллу и рассказать о странном происшествии; она спросит, было ли это все проявлением тоски и ее потаенных желаний, или же это гораздо опаснее…

Ник заехал за Би, когда разразилась гроза. Припарковав машину у старого причала в Каннах, они, держась за руки и хохоча, побежали в кафе. Они сидели за столиком у окна, наблюдая, как дождь стучит по камням мостовой и сверкают молнии. Ник, усмехнувшись, сказал:

— У меня такое чувство, что мы уже делали так раньше.

Би удивленно посмотрела на него:

— Со мной это происходит второй раз за день, — призналась она. — Но на этот раз я знаю, что это реально.

Она грустно смотрела на него и думала, какие разные у них жизни. Ник знает, кто он и что с ним будет. Он не догадывается, что за беспечной наружностью Би Френч прячется неизвестная молодая женщина, которую преследуют ночные кошмары — темные туннели и безликий убийца.

Ник казался столь увлеченным, так сочувствовал девушке, которую он знал под именем Би, что ей хотелось остаться этой девушкой навеки. Но она знала, что этого ей не удается. Однажды ужас, оставшийся в прошлом, придет за ней. Би знала это. Ей казалось, что она предает Ника.

Внезапно она начала рассказывать ему о том, что случилось с ней в Сан-Франциско: как полиция подозревала, что кто-то хотел убить ее; как она потеряла память и под гипнозом ей приснился сон; как сегодня, когда она посетила виллу «Мимоза», сон стал явью.

— Милли думает, что я видела будущее, — дрожащим голосом сказала Би, боясь, что он сочтет ее сумасшедшей. — Но как насчет птиц? Как я могла знать о них, если никогда не была там?

— Бедняжка Би, — Ник старался успокоить ее. — Какая ужасная история с вами приключилась! Но не беспокойтесь, я уверен, что все уладится и вскоре вы все вспомните.

Би покачала головой. Она не верила в это.

— Сегодня я позвоню Фил, — в ее голосе зазвучала слабая надежда, когда она подумала об успокаивающем присутствии Фил. — Фил знает, что нужно делать.

Ника заинтересовала рассказанная сторожем история о гибели мадам Леконте.

— Это моя тема, — задумчиво произнес он. — Трагическая смерть в роскошной вилле на Ривьере. Когда это произошло, об этом, должно быть, писали на первых страницах. Вот что, Би. Завтра я пороюсь в газетных архивах, и мы посмотрим, что я найду. Если я узнаю о доме побольше, то, возможно, это поможет вам восстановить память.

На следующее утро Ник нашел, что искал. В архиве газеты «Матэн» в Ницце. В этой газете, датированной 5 октября 1926 года, на первой странице сообщалось о роковом падении мадам Леконте. Там говорилось, что она происходит из известной марсельской семьи и несколько лет жила на вилле «Мимоза». За две недели до несчастного случая она родила, и считалось, что причиной падения стало головокружение. Не упоминалось ни о расследовании, ни о муже. Просто констатировалось, что сегодня состоялось погребение.

В половине третьего Ник встретился в Антибах с Милли и Би. Они собирались осмотреть виллу «Мимоза», но Милли неожиданно сказала, что «слишком устала», чтобы ехать с ними.

— Я лучше тихо поиграю в бридж, дорогая, — сказала она Би. — Но ты должна поехать. Покажи виллу «Мимоза» Нику. Если она понравится и ему, мы ее купим.

Би недоверчиво посмотрела на нее:

— Вы не можете так поступить, Милли. Может, вам она совсем не понравится. Надо же хоть взглянуть…

— Я научилась доверять твоему вкусу, — беспечно сказала Милли. — Кроме того, для хорошей антикварной мебели, которую я накупила в Париже, нужен дом. Найди хорошего декоратора, дорогая, чтобы привести все в порядок. Скажи, что к завтрашнему дню все должно быть готово. Иначе я его уволю. Понятно?

— Знаете, Милли, вы опять подчиняетесь собственному капризу, — предупредила Би. — И, как всегда, потом пожалеете об этом.

Милли покачала головой. Светлые кудряшки затанцевали.

— О нет, дорогуша, об этом я не пожалею, — легкая таинственная улыбка тронула ее губы, и, помахав на прощание Нику и Би, Милли спокойно направилась к столу для бриджа.

— Это безумие даже для Милли, — нервно сказала Нику Би. Они ждали, пока сторож откроет ворота. — Я знаю, что она по-настоящему богата и может себе позволить удовлетворять все свои прихоти, но, — она пожала плечами, — она ведь даже не видела виллы.

— Очень дорогая прихоть, — Ник посмотрел через решетку ворот. — Ты представляешь, сколько здесь земли? И сколько здесь стоит один гектар?

— Нет. И она тоже не знает. Вот в чем дело. Милли ничего не знает об это месте. Зачем ей его покупать?

— Может, потому, что оно понравилось тебе? Би покачала головой.

— Нет. Она покупает виллу потому, что любит прошлое. Старая леди пытается вновь обрести молодость.

Глядя на Би, такую юную, красивую, на ее волосы, позолоченные солнцем. Ник подумал, что она неправа. Возможно, старая одинокая Милли Ренвик обрела в лице Би внучку, которой у нее никогда не было. Может, это было из-за несчастья, приключившегося с Би. Потеря памяти сделала ее очень одинокой и уязвимой. Ник готов был поручиться, что Милли старается порадовать Би и помочь ей вернуть память. Даже если это будет стоить ей целую виллу.

Они шли за стариком-сторожем, и, когда перед Ником наконец предстала вилла «Мимоза», он одобрительно присвистнул. Би не преувеличивала. Дом напоминал розовый свадебный торт. Террасы с колоннами, портик и мраморные балконы с балюстрадой. Но было видно, что дом заброшен — выцветшие зеленые ставни покосились, многие окна были разбиты, а в мраморе террас виднелись трещины. Огромные лужайки спускались вниз по холму к морю, и старые розовые кусты боролись за место под солнцем с захватчицей — бугенвиллией и медуницей, тамариском и мимозой.

Небольшой ручеек, мелодично журча, стекал из грота на холме над домом. Пустой каменный фонтан, украшенный наядами и дельфинами, терялся в высокой траве того, что некогда было бархатной лужайкой. Заросли древних серебристых олив поскрипывали и таинственно вздыхали под ветром, лениво волнующим лазурное море, окружавшее полуостров.

Ник взял Би за руку. Они смотрели на все это, и вилла заворожила их. Это было похоже на любовь с первого взгляда. Он уже видел в уме розовые стены, мягко светящиеся свежей краской, новые окна, в которых отражается закат, и старые ставни, широко распахнутые навстречу бризу. Он почти чувствовал запах свежескошенной травы и слышал шум воды в фонтанах.

Держась за руки, они вошли в холл и остановились, глядя на огромную витую лестницу. Ник, покачав головой, озадаченно нахмурился:

— Что-то здесь не так. Видишь, какая широкая лестничная площадка посередине? И еще одна почти на самом верху? Как мадам Леконте могла скатиться сверху до самого низа, как написано в газете? Она бы остановилась на площадке у поворота.

— Может, она упала с полпути, а газеты ошиблись. Знаешь, как это бывает.

— Интересно, — задумчиво произнес Ник. — Мне кажется, здесь кроется больше, чем видно на первый взгляд. Посмотрим, что расскажет сторож.

Старик ждал снаружи. Он срезал розу для Би. Цветок был крупным, с темными бархатистыми лепестками, и девушка благодарно улыбнулась, вдыхая старомодный, чуть мускусный аромат.

— Это был любимый сорт мадам Леконте, — с улыбкой пояснил старик. — Ей нравился запах. Но он мало знал о несчастном случае.

— Я не видел этого, месье, — сказал он. — Я был еще ребенком, учился в школе и жил в деревне вместе со своей семьей. Мы были бедны, и в свободное время я зарабатывал деньги, помогая садовнику.

Он задумался. Затем добавил:

— Сюда приезжал журналист. Он был очень молод, немногим старше меня. Он написал статью в «Матэн» в Ницце. Но одному Богу известно, жив ли он.

Секретарша в редакции «Матэн» очень помогла им. Она сказала, что, разумеется, журналист ей знаком. Все знают месье Маркана. Много лет, до самой пенсии, он был одним из лучших репортеров. Разумеется, он еще жив. Очень бодр. Обычно его можно найти в кафе «Маран Бле» в Антибах, где он ежедневно бывает утром на протяжении вот уже пятнадцати лет.

Аристид Маркан удобно устроился на своем привычном месте за столиком на террасе. Когда Би и Ник нашли его, он пил пасти. Знакомясь с ними, он легко вскочил, бросив галльский оценивающий взгляд на Би. Несмотря на возраст, он был красив и бодр и походил на аристократа в своей панаме, отглаженных белых брюках и темно-синем пиджаке. К тому же француз никогда не бывает стар настолько, чтобы не оценить молодую красивую женщину.

— Очень странно, что вы спросили об этом, — сказал он Нику, беря еще один стакан. — Вчера я думал о вилле «Мимоза». Услышал, что ее наконец решили продать.

— Одна наша подруга подумывает о том, чтобы купить ее, — сказал Ник, — но мы слышали, что там произошла трагедия.

Он рассказал месье Маркану, что он тоже журналист и пишет книгу о преступлениях на Ривьере.

— Я буду очень признателен, если вы снабдите меня какой-нибудь информацией, — добавил он и с надеждой посмотрел на старика.

— Там, на вилле «Мимоза», произошла странная история, — сказал месье Маркан. — Гораздо более странная, чем можно себе представить. Но с тех пор прошло столько времени, что это уже не имеет особого значения, и я могу рассказать ее вам.

Они подались вперед, нетерпеливо ожидая рассказа. Он медленно пил пасти, собираясь с мыслями.

— Тогда жизнь на Ривьере менялась, — произнес он наконец. — Люди толпами стекались сюда. Не только на зимние курорты в Ниццу и Канны, как в старые времена, но и летом на пляжи. Началось все с Шанель, когда она, загорелая, как юнга, приплыла сюда в 1922 году на яхте герцога Вестминстерского. Затем приехали американцы. Кол Портер, Мерфи, Фицджеральды и парижане из высшего общества. Наступила новая эра, эра солнечных ванн, пляжных пижам, широкополых шляп и крепких напитков. «Отель дю Кап» был тогда маленьким. В Антибах были лишь старые виллы. И тут внезапно появились эти шикарные молодые парочки с детьми и няньками. Они строили экстравагантные виллы, которые для них оформляли художники из Парижа. Голубые, белые и зеленые виллы, с прохладными мраморными полами и диванами, обтянутыми черным атласом. Возле новых бирюзовых бассейнов с видом на море они устанавливали огромные полосатые зонты, превращали каменистые холмы в прекрасные сады, сажали уже взрослые пальмы и тенистые деревья. Они хотели получить все и сразу. О, дорогие мои, — он погрузился в воспоминания, — вы и представить себе не можете, что это было, какие-были дикие, почти языческие времена. По-видимому, солнце сжигало людям мозги и освобождало их от всех запретов. Это была эра вечеринок на пляже, где все участники были обнаженными, эра танцев до утра в только что открытых клубах. Эра огромных выигрышей и проигрышей в казино. Эра бледно-розового вина и долгих ленчей на террасе «Отеля дю Кап».

В выцветших голубых глазах Аристида Маркана, глядевших на них, промелькнула тень сожаления.

— О, месье, — сказал он, — это было время любви и страсти, скрытой за зелеными ставнями окон, в долгие раскаленные летние дни. Но эта женщина, мадам Леконте, всегда была одна. Бесформенная дама неопределенного возраста в одиночестве обедала за столиком на террасе, а потом возвращалась, всегда одна, на свою виллу. Может быть, стоя под звездами на балконе, она тоскливо смотрела на луну в полуночном бархатном небе и жаждала любви. Хотя ее звали мадам Леконте, это было просто вежливое обращение, учитывающее ее богатство и возраст. Но все знали, что она еще девушка. За глаза ее звали старой девой.

Би задохнулась.

— Как жестоко, — прошептала она. Старик кивнул:

— Да. Но это были поверхностные люди, ведущие роскошную, поверхностную жизнь. Чтобы войти в их очаровательный круг, требовалось быть красивым или обладать стилем, талантом либо аристократическим именем, быть писателем художником или композитором, звездой музыкальной комедии, князем или герцогом. Недостаточно было просто иметь деньги.

Ник заказал еще пасти, и старик пил, рассказывая им, что мадам Леконте была дочерью марсельского уличного мальчишки, который благодаря собственной изобретательности и предприимчивости сколотил состояние на торговле оружием. Женился он поздно. Когда родилась дочь, назвал ее Мария-Антуанетта, потому что она была его маленькой принцессой. Образование она получила дома, и, говорят, он так обожал ее, что боялся отдать какому-нибудь мужчине. Жена его скончалась рано. Позже, когда он умер, Марии-Антуанетте было около сорока, и она осталась одна-одинешенька.

— Понимаете, она никогда не была хороша собой, — сказал месье Маркан. — Это была крепко сбитая женщина с темными, без блеска, волосами. Черные глаза прятались под густыми бровями, а узкое длинное лицо украшали ямочки, бывшие там совсем не к месту, как следы мочи на снегу, по выражению грубых уличных мальчишек. Разумеется, она не отдавала себе отчета в том, что некрасива. Ее все оберегали, а отец всегда говорил, насколько она прекрасна. Должно быть, она и в зеркале видела не свое лицо. Правду мадам Леконте узнала позднее, когда отец умер и она оказалась в одиночестве на вилле «Мимоза». Отец построил дом в 1922 году специально для нее, потому что она любила солнце и свежий воздух и не любила огромные апартаменты в Париже. Теперь она унаследовала все. В сорок лет старая дева оказалась богатой наследницей.

Помню, как я увидел ее впервые. У нее был нездоровый цвет лица и пышная полногрудая фигура матроны. Одевалась она в молодежном стиле 20-х годов, что ей совсем не шло. — Посмотрев на Ника, он добавил, выразительно пожал плечами: — Сказать по правде, месье, если бы одеть ее в крестьянское платье и черную шаль, она бы выглядела точь-в-точь как они. Никто бы и не догадался, что это богатая наследница. Затем в ее жизнь вошла любовь. Он был американец, красивый блондин, намного моложе ее. Все говорили, что он — охотник за приданым, но если он и был таковым, то не вполне обычного сорта. Или же молодой человек был очень умен. Когда они выходили вместе, он глаз с нее не сводил. Дажв не смотрел на вешающихся ему на шею юных кокетливых красавиц. Их всюду видели вместе, во всех модных кафе и клубах. Она купила новую лодку, и они катались в бухте, останавливаясь, чтобы искупаться или перекусить в маленьком ресторанчике на пляже. Он сопровождал ее по салонам и давал ей советы насчет одежды; заказал другие оправы для ее старомодных украшений. Он побудил ее купить машину, красный «бугати» с открытым верхом — тогда все хотели иметь именно такие, — с серой кожаной обивкой внутри, и она научилась водить.

Машиной всегда управляла она; его ни разу не видели за рулем, так что никто не мог сказать, что машину она купила для него. Казалось, он не брал у нее ничего. Кроме ее сердца. Он вернулся вместе с ней в Париж, — продолжал свой рассказ Аристид Маркан, — они поженились, и он увез ее к себе. Не помню куда. Так или иначе, через год она вернулась. Одна и явно беременная. Учтите, ей было за сорок, и все считали, что семью ей заводить уже поздно. Естественно, ходили сплетни. Помню, как слуги говорили, что она выглядит больной и бледной, что у нее глаза похожи на глаза испуганного животного, которого гонят на бойню в Марселе. Говорят, что эти животные знают, что обречены на смерть. Я сам видел однажды, как она выходила от своего врача в Каннах, и мне, юному и впечатлительному, показалось тогда, что она тоже это знает. Это было в ее темных, больших, пустых глазах. Смерть. Красавчик муж вернулся. Слуги говорили, что он вел себя как святой, был добр, внимателен, любил ее, осыпал цветами и подарками. Она избегала его. Одна гуляла в саду. Ела в одиночестве в своей комнате. Спала одна. Но, в конце концов, она же была беременна, а в ее положении нормально чувствовать себя усталой, рассеянной, выбитой из колеи… особенно для женщины ее возраста. Родился ребенок. Мальчик. Через несколько недель она упала с лестницы. Я оказался прав. Смерть уже отметила ее. — Месье Маркан пожал худыми плечами: — Грустная история, как вы и сказали. Да. Очень грустная.

Он умолк, задумчиво поднеся к губам стакан.

Би подавила вздох, сдерживая слезы.

— Здесь было что-то еще, — сказал Ник. — Что-то еще произошло. Маркан кивнул:

— У вас инстинкт журналиста. Все это было так давно, что не будет вреда, если я расскажу вам все. Тогда я был очень молод, был самым юным репортером. Поздним вечером я один сидел в редакции, печатая свои заметки: рождения, смерти, свадьбы, маленькие местные происшествия. Я еще не поднялся до событий в высшем свете и скандалов, не говоря уж о новостях. Меня посылали тогда, когда больше некого было отправить. Позвонил один из слуг с виллы «Мимоза». Несчастный случай. «Старая дева» погибла. Передо мной открывалась прекрасная возможность. Я бросился к своему велосипеду и, яростно крутя педали, покатил через спящий город, по дороге вдоль побережья и вверх по холму на виллу. Свет лился из окон первого этажа на лужайки и террасы. Все выглядело таким праздничным. Казалось, что идет вечеринка. Я позвонил и стал ждать. Никто не вышел. Позднее а узнал, что муж отправил всех слуг спать. От моего прикосновения дверь открылась. Я вошел в холл и увидел тело «старой девы». Она лежала лицом вниз на мраморном полу. Она была на некотором расстоянии от лестницы, и, помнится, я подумал, что кто-то передвинул тело, после того как она упала. Сердце у меня так и подпрыгнуло, когда я заметил, в какое липкое месиво превратился ее затылок. Вдруг из библиотеки вышел муж. На нем был шелковый халат. Он закурил большую сигару и спокойно дымил, глядя на тело. Я подивился его силе, ведь никогда не известно, как человек воспримет горе. Он прекрасно управлял своими эмоциями, и меня это восхитило. Когда он заметил меня, в его глазах полыхнул гнев. «Кто вы, черт возьми? — требовательно спросил он. — Убирайтесь. Как вы смеете вторгаться? Никому нельзя входить, кроме шефа полиции». Он угрожающе надвигался на меня, и я выбежал, извиняясь на ходу. «Не смейте сюда возвращаться», — крикнул он вслед. Но я был журналистом, напавшим на горячий материал, и я не собирался легко от него отказываться. Я спрятался в кустах под окном и стал ждать. Прибыл шеф полиции. Он вел собственную машину, вместо того чтобы ехать на служебной, и было видно, что одевался он в спешке. Он вошел и закрыл за собой дверь. Я смотрел в окно, напрягаясь, чтобы услышать, о чем они говорят.

Муж гостеприимно встретил шефа, улыбаясь, пожал ему руку. Щедро наливая бренди, рассказал, что случилось. Он не видел, как все происходило. Ему не спалось: он сидел и читал в библиотеке. Но он слышал ее крик и звук падения. Телесные повреждения выглядели очень заметно, зияющую рану на затылке требовалось объяснить. «Почему бы нам с вами не пройти в библиотеку и не обсудить это, может, выпить еще по стаканчику и выкурить сигару?» — сказал он.

Аристид Маркан умолк, и в его устремленных на Ника глазах отразился ужас, когда он сказал:

— Потом, месье, он сделал такое, от чего у меня кровь застыла в жилах. За время моей журналистской карьеры я видел множество жертв и убийц, но с такой черствостью не сталкивался. Тело Марии-Антуанетты находилось между ним и шефом полиции. Ее кровь и мозги были разбрызганы по белому мраморному полу. И ее муж наступил на ее голову так, словно это был ковер из шкуры тигра. Поверьте мне, месье, когда человек оказывается рядом с трупом, он старается держать дистанцию, обойти его, держаться за десять футов от тела. Он никогда, никогда на него не наступит. А ведь это была его жена! Я смотрел через окно, как они разговаривали, курили, попивали хорошее бренди. Они улыбались так, словно это был визит вежливости, словно его жена не лежала мертвой в холле. Я прокрался в дом и, пройдя на цыпочках, взглянул на нее еще раз. Я понял, что она не упала. В ее затылке была большая дыра, проделанная, я был убежден в этом, пулей. Шеф полиции вышел через час. На ступеньках они пожали друг другу руки. Тело увезли и положили в гроб. Расследования не было, шеф сказал, что это был несчастный случай. На следующий день ее похоронили, и все. Но я-то знал, что она была убита. И думал, что это — дело рук ее мужа.

Видя ошеломленные лица Би и Ника, Маркан пожал плечами:

— Вы можете счесть это диким воображением мальчишки. Тогда, как вы объясните, что шеф полиции, местный житель, никогда не владевший ничем, кроме скромной квартиры, внезапно рано вышел на пенсию под предлогом пошатнувшегося здоровья? Он купил себе великолепную виллу неподалеку от Марселя; у него появился красивый новый автомобиль в новом гараже, а на счету в банке — достаточно денег, чтобы провести остаток дней в роскоши.

Ник задал множество вопросов. Ему хотелось узнать имя мужа, откуда он был, что с ним стало. А ребенок?

Старик покачал головой:

— Я не знаю. Я сказал своему шефу о том, что видел, и он сказал, что я сошел с ума, и, если заикнусь об этом еще раз, он выгонит меня с работы. — Старик философски пожал плечами. — Вот так-то. Я был молод и делал карьеру… К тому же я ничего не мог поделать. Ничего не мог доказать. А сейчас это все лишь стариковская болтовня. Могу сказать, что муж уехал в день похорон. Своего сына, которому было всего несколько недель, он оставил на попечение няни-англичанки. Я помню ее имя. Нэнни Бил. Они жили одни в этой призрачной вилле, если не считать слуг. На побережье привыкли видеть большой серебристый «ролле» мадам Леконте, который вез их на прогулку в Ниццу или Канны. Помню, что няня была очень порядочной. Зимой она носила серый фланелевый плащ черные ботинки и забавную круглую английскую шляпку с полями. Летом она всегда надевала поверх синего платья накрахмаленный белый передник и ходила в шляпке того же фасона, что и зимняя, только соломенной, и безукоризненно белых туфлях. Она никогда не улыбалась, только здоровалась, кивая головой. Они были загадкой, хотя, подозреваю, слуги сплетничали о них, как всегда. Много лет спустя Нэнни Бил вернулась сюда. У нее был коттедж неподалеку от виллы, ниже по холму, и последние годы своей жизни она провела там, лелея розы. И, я думаю, свои воспоминания. Короче, месье, ее коттедж еще цел. Никто не ходит туда. Никто его не трогает. Насколько мне известно, там все осталось так, как было при ней. Может, там вы найдете ответы на некоторые вопросы.

Глава 14

Махони устало бежал по холмам Мэрин-каунти. Он двигался легко для такого крупного мужчины, хотя провел так уже три часа. Его спортивную майку пропитал пот, ноги были словно свинцовые. Он сердито подумал, что потерял форму, что был слишком занят, чтобы тренироваться. Нью-йоркский марафон теперь казался предприятием нереальным.

Вздохнув, он перешел на трусцу и, пробежав таким образом десять минут, сбавил темп до шага. Промокнув лоб не слишком чистым большим носовым платком, он наконец позволил себе присесть на удачно подвернувшийся камень, дыша медленно и глубоко. Вдали виднелись гигантские красные деревья леса Муир, на холме внизу пестрели дома. За ними лежал Сосалито, а дальше — широкая бухта, за которой светился оранжевым светом мост Голден Гейт.

Над горизонтом взлетал самолет, оставляя в небе слабый белый след, и Махони подумал о Фил Форстер, летящей в Париж. Он решил, что без нее в Сан-Франциско будет очень одиноко, и задумался над тем, что, черт возьми, означает эта мысль? Он ведь совсем недавно познакомился с ней.

Тот факт, что Фил позвонила ему в полицейский участок прошлым вечером и спросила, свободен ли он и можно ли ей зайти, не означал ничего. Он пообещал присмотреть за ее кошкой, и Фил хотела привезти ее, вот и все. Кроме того, она хотела поговорить насчет Би. Однако, черт возьми, эта женщина ему нравилась. Очень нравилась. Своими состязаниями в остроумии и тщательно скрываемой ранимостью она пробуждала в нем все лучшие и худшие стороны характера. Она считает себя очень крутой, замкнувшись в своем холодном, неподвижном мирке. Махони подавил вздох, вспомнив о прошлом вечере. «Готов биться об заклад, она была бы легкой добычей для какого-нибудь проходимца», — подумал он.

Махони жил в не слишком привлекательном районе, неподалеку от берега, в доме без лифта, с высокими потолками, кирпичными стенами и деревянными полами. Его квартира была на верхнем этаже, и он спустился вниз, чтобы встретить Фил.

— На тот случай, если вам страшно, — пояснил он, насмешливо улыбаясь.

— Я прекрасно могу позаботиться сама о себе, Махони, — холодно парировала Фил.

— Так все говорят, мэм, — ответил он, беря у нее корзинку с кошкой и идя вслед за Фил по лестнице.

— Если я услышу комментарии насчет моего зада, Махони, — сказала она через плечо, — то добьюсь, чтобы вас арестовали за сексуальные домогательства.

— Ну зачем же мне это, док? — грустно спросил он. — Кроме того, мне он кажется просто великолепным.

— Махони! — сверкнув глазами, она повернулась к нему, и оба они расхохотались.

— Вы глупец, — сказала она, входя в его квартиру.

— Ага, — согласился он. — Возможно, вы правы. Он налил ей стакан итальянского красного вина, пока она с интересом осматривала его жилище. Окна были распахнуты навстречу лучам заходящего солнца и океанскому бризу. Из колонок звучала опера Вагнера, а три кота — два сиамских и один откормленный полосатый, похожий на пухлую желтоглазую подушку, — собрались в кухне на столе, враждебно глядя на новенькую, которая все еще сидела в своей корзинке.

Квартира Махони состояла, строго говоря, из одной большой комнаты, разгороженной японскими ширмами обставленной совершенно разностильной мебелью. Здесь было несколько интересных антикварных вещиц и неплохих восточных ковров, явно приобретенных по случаю. Две стены занимали ряды книжных полок.

Фил заметила там научные работы по психологии преступников, переплетенные партитуры большинства известных опер, много поэзии, дюжину кулинарных книг старые номера «Гурмана», подшивки «Любителя кошек» за несколько лет и сотни детективных романов.

— Все для разносторонней личности, — сказала она и засмеялась, глядя на игрушки для кошек, занимавшие целый угол комнаты. Она восхитилась его стереосистемой, лучшей моделью Бэнга и Олафсена, и сказала, что считает интересными картины, большинство которых было просто прислонено к стене.

— Да, это все работы неизвестных молодых художников. Многие из них живут по соседству. Вот все, что я могу себе позволить. Это вовсе не означает, что они плохи, — добавил он. — Они мне нравятся, и каждую из этих картин я выбирал очень тщательно.

Фил провела рукой по скульптурке, вырезанной из дерева. Она была гладкой, с мягкими очертаниями.

— А, деревянные скульптурки, — смутился он. — Признаюсь, что сделал их сам.

— Ваши таланты бесконечны, так ведь, Махони? — спросила она, присаживаясь на табурет в кухне.

— Да, — он отбросил всякую скромность. — Могу это доказать. Кухню, на которую вы смотрите столь практически, я смоделировал и построил сам.

Она посмотрела на стальную ресторанную плиту, разделочные столы, медные сковородки, висящие над ними, и ряды венчиков, лопаток и смертельно выглядящих ножей.

— Какого черта вы стали полицейским, Махони? — спросила Фил. — Вы могли бы быть великолепным поваром. Разводить кошек. Быть скульптором. Поэтом. Профессором. Оперным певцом.

Взглянув на нее, он расхохотался:

— Все что угодно, только не опера! Вы еще не слышали, как я пою! Но вот поваром — может быть. Вот вам рецепт Роджера Верде — фрикассе из цыпленка со свежими травами — и, поверьте, этот человек знает, что он делает. Если бы я мог, завтра же поменялся с ним местами. — Он сбросил котов со стола и поставил на него тарелки. — Ресторан Верде как раз там, куда вы направляетесь. На юге Франции. Вы должны побывать там. Попробуете и скажите, как вам моя версия в сравнении с его.

— Может быть…

Она замялась, на минуту ей захотелось, чтобы он отправился с ней.

— Махони, сегодня мне звонила Би. Сказала, что она нашла виллу из своего сна, ту, о которой говорила, когда я ее загипнотизировала.

Он серьезно выслушал рассказ Фил о вилле и о женщине, которая умерла там. Она сказала, что вилла много лет была необитаема и что Би вспомнила певчих птиц, которых там больше не было.

— Как вы объясните это, Махони? — спросила она в конце.

— Логически существуют лишь два пути: либо Би бывала там раньше, либо кто-то рассказал ей об этом месте.

— Рассказчик был невероятно талантлив, если она запомнила все детали, запах мимозы, певчих птиц. — Фил взглянула на Махони. — Я не знаю, что ей сказать, — честно призналась она. — А бедная Би рассчитывает на мою помощь.

Махони сочувственно пожал плечами:

— Вы можете сделать лишь то, что можете.

— Черт возьми, ваши банальности не помогут ей вернуть память, — сердито огрызнулась она. Затем, извиняясь, взглянула на него: — Извините, я просто подумала, что, если вы найдете, кто на нее напал, мы узнаем, кто она.

— Курица или яйцо, — тихо произнес он. Встав, он сменил пластинку, налил еще вина, затем сказал: — Национальный Центр Анализа Преступлений и отделение поведенческого анализа ФБР составили психологический портрет убийцы Би. Я имею в виду предполагаемого убийцы. У них не было никаких доказательств, кроме метода преступления. Отсутствие использованного оружия указывает на то, что он — человек, предпочитающий, как говорится, не пачкать рук. Это должно было выглядеть как несчастный случай, не ради нее, а ради него. Значит, его волнует, что о нем думают в обществе, он заботится о своем имидже. Может, он очень известен. «Убийца в белом воротничке». Они считают, что ему около сорока или тридцать с чем-то, преуспевающий, привлекательный и обаятельный тип. Знающие его люди, вероятно, считают его милым, порядочным парнем.

— Но почему он хотел ее убить? Махони пожал плечами:

— Я лично считаю, что она представляла собой угрозу для него. Он не мог оставить ее в живых.

— Би представляла собой угрозу?

— Она знает о нем что-то такое, что угрожает его существованию. Он не может позволить, чтобы об этом стало известно кому-нибудь еще.

— Значит, вы не думаете, что это была стихийная попытка убийства и кто угодно мог оказаться на месте Би?

— Нет. Я так не думаю. Мне кажется, этот человек прекрасно знал, что делает. Вы не задумывались о следах укуса на ее правой руке? Как насчет такого сценария: Би встречает этого человека. Его собака выдрессирована, чтобы убивать. Он дает ей команду. Собака бросается на горло Би и убивает ее. Он, пристрелив собаку, объясняет, что она взбесилась. Он ужасно сожалеет о случившемся. — Глаза Махони неожиданно застыли. — Убийство посредством собаки. Это было бы первым преступлением такого рода. Ни оружия, ни грязи, правда, док? И ничего нельзя доказать.

Фил уставилась на него:

— Вы описываете социопата. Он обдумывает свои действия. Не чувствует угрызений совести. Ему все это кажется простым и логичным. Чем-то таким, что необходимо было сделать. Но зачем?

— Как раз этого-то мы до сих пор не знаем, док. Этого — и того, кем на самом деле является Би.

Позже Махони вез Фил домой. Она молча сидела рядом с ним, даже не отпуская шуточек насчет его «мустанга». Он знал, что она обдумывает все, что он сказал, и, когда они были возле ее дома, сочувственно посмотрел на нее. Затем, наклонившись к ней, взял ее за подбородок и чуть приподнял:

— Ну и ну, — пожурил он, — вы совсем не похожи на женщину, отправляющуюся в Париж, самый роскошный город Европы и столицу кулинаров мира. Забудьте, что я вам наговорил. Хорошенько повеселитесь. Передайте от меня привет Би. Скажите, что я занимаюсь ее делом. Я не сдамся.

Склонившись к нему. Фил легонько поцеловала его в губы.

— Спасибо, Махони, — открыв дверь, она соскользнула с сиденья. — Я буду думать о вас в Париже.

— Давайте, док, — он улыбнулся. — И не забудьте: Верде. «Мулин де Мужин». Думайте обо мне, когда будете есть этого цыпленка.

— Постараюсь, — она насмешливо улыбнулась.

Прошлой ночью Махони не ложился и мерил шагами квартиру, пока не настало время отправляться на ночное дежурство, думая, что же, черт возьми, ему предпринять в связи с делом Би Френч. Никаких доказательств, разумеется, нет. Даже ее одежда, проверенная в ФБР лазером на предмет отпечатков пальцев, ничего не дала. На ней не было никаких волокон, волосков или частиц идентифицируемых материалов, которые могли бы послужить ключом к разгадке.

Махони подумал, что потенциальный убийца Би Френч ускользнул от него. Единственный шанс схватить его представится тогда, когда он совершит очередное покушение.

Глава 15

Фил почти никогда не опаздывала. Она сидела на заднем сиденье лимузина, везущего ее в Международный аэропорт Сан-Франциско, и нервно поглядывала на часы. Ее беспокоила длинная череда машин, тесно — бампер к бамперу — и медленно проезжавших через Кэндлстик-парк. Море красных стоп-сигналов перед ней простиралось в бесконечность. Фил застонала. Ей бы надо было оставить больше времени, но она не могла не осмотреть последнего пациента; он был в отчаянии, и она, прежде чем уехать на неделю, дала ему совет. Он нуждался в ней.

«Беда в том, — подумала Фил, — что все они нуждаются во мне». Это была одна из причин, по которой она избрала карьеру психиатра: она отчаянно хотела вновь быть кому-то нужной. Тоска матери по ребенку не отступала, но работа заполняла какую-то тусклую пустоту в ее душе. Пройдя через собственную агонию и душевное смятение. Фил научилась чувствовать страдание своих пациентов. Хотя иногда это очень выматывало ее, особенно тогда, когда она уставала.

Прошлой ночью, закончив собирать вещи. Фил устало села на кровать, глядя на чемоданы. Если бы не мысль о ждущей в Ницце Би, о ее милом личике и тревожных карих глазах. Фил могла бы позвонить и отменить поездку.

Ей хотелось только одного: забраться в постель и провести там ближайшую неделю.

Но, конечно, она этого не сделала. Даже если бы Би не стала ей столь близкой подругой, она все равно оставалась бы пациенткой, и Фил чувствовала себя обязанной помочь.

Глядя на забитую машинами дорогу, она поморщилась.

— Мы успеем? — спросила она водителя, тревожно думая о времени отправления своего рейса.

— Все будет в порядке, как только мы выберемся за стадион, — пообещал он. — Не беспокойтесь, док, я доставлю вас вовремя.

Откинувшись назад. Фил закрыла глаза, думая о том, сколько раз она сама же говорила людям, что нет смысла беспокоиться из-за неизбежного. Что единственный способ справиться — примириться с этим. «Однако это не относится ко мне и пропущенным рейсам», — подумала она, чувствуя, как напряжен позвоночник. Господи, она не выносила промедлений и еще ни разу в жизни не опоздала на рейс.

Водитель оказался прав. За Кэндлстик-парком поток машин разделился надвое, и лимузин устремился к аэропорту. Подозвав носильщика, водитель торопливо выгрузил оба ее чемодана, пока она бежала к пункту контроля первого класса.

— Я опаздываю, — виновато сказала она, подавая свой билет.

— Посадка уже закончена, доктор Форстер, — сказал служащий. — Я позвоню и скажу, что вы здесь. Они не будут закрывать ворот до вашего прихода, — он с улыбкой протянул ей билет, — но вам лучше поторопиться.

— Благодарю, — схватив свою сумку, она быстро повернулась и чуть не упала, наткнувшись на стоящего за ней высокого блондина.

— Ox, — задохнулась Фил, ухватившись за него, чтобы не упасть. Глядя на него снизу вверх, она извинилась, про себя отметив, что незнакомец весьма привлекателен.

— Я опаздываю, — крикнула Фил через плечо, направляясь по проходу к воротам. — Я могу упустить свой рейс.

Когда она побежала, за спиной раздался его смех, и она раздраженно подумала, что хорошо ему быть таким спокойным: до его-то рейса, возможно, еще целый час. У ворот служащий аэропорта ждал ее, чтобы проводить до самолета. Наконец, совершенно без сил упав на сиденье, она обвела глазами пустой салон первого класса. «Хорошо, — подумала она. — Я здесь одна. Закрою глаза и немножко посплю. Тогда, может быть, после всего этого я и буду готова к конференции». Покачав головой, она вздохнула: международная конференция экспертов в избранной ею области — то, чему она должна бы радоваться, а не воспринимать приглашение как тяжелую повинность.

Посмотрев на часы. Фил удивилась, почему двери в салон еще не закрыты: рейс уже задержался на десять минут. Она поинтересовалась у стюарда, в чем причина задержки.

— Мы ждем еще одного пассажира, — ответил он. — Если хотите, могу предложить вам бокал шампанского.

Она покачала головой, раздраженно думая, что ей не нужно было бежать всю дорогу и гробить себя. Она услышала, как стюард приветствует запоздавшего пассажира, а командир приказывает закрыть двери салона. Когда опоздавший проходил мимо Фил, она недовольно посмотрела на него. Это был тот самый симпатичный блондин, в чьи объятия она упала во время контроля.

Когда он перехватил ее взгляд, его глаза блеснули.

— Извините, — он состроил подобающую случаю гримасу. — Я хотел сказать вам, что бежать ни к чему, но вы слишком быстро исчезли. Вы понеслись…

— Как летучая мышь из ада, — закончила она за него и покачала головой, смеясь над собой. — Ненавижу опаздывать.

— Я всегда считал это добродетелью. — Ее собеседник передал свой пиджак стюарду и сунул свой багаж в шкафчик. — Так или иначе, я должен извиниться за задержку вашего рейса. Особенно теперь, когда я знаю, как вы не любите опаздывать. Тем не менее у вас нет причин для беспокойства: сегодняшний попутный ветер домчит нас туда вовремя.

Он улыбался, глядя на Фил сверху вниз, и она с внезапным интересом подумала, что он хорош собой: высокий, стройный, с резкими чертами лица и светло-голубыми глазами за золотой оправой очков от Армани. Он был неплохо сложен, густые светло-русые волосы были аккуратно причесаны, и, вообще, он производил впечатление очень довольного собой человека. Фил задумалась, кем он может быть.

— Откуда вы это знаете? Насчет попутного ветра? — поинтересовалась она.

— Обычно я сам летаю на самолете, — он невозмутимо пожал плечами. — К сожалению, сегодня в последнюю минуту обнаружилась неисправность в электропроводке. А мне к завтрашнему утру необходимо быть в Париже. Поэтому я здесь, и именно поэтому ваш рейс задержан. — Он расхохотался глубоким приятным смехом и добавил: — Приношу свои извинения, — после чего прошел на свое место. Самолет побежал по взлетной полосе.

Усталость оказалась сильнее любопытства. Фил отказалась от еды, выключила свет и закрыла глаза, надеясь уснуть. Ей удалось лишь провалиться в беспокойную дремоту. Полет был на редкость неровным, и таблички с просьбой пристегнуть ремни горели все время. Фил выпила несколько чашек горячего чая, проглотила «Эдвил», спасаясь от головной боли, и еще раз взглянула на часы. Лететь осталось пять часов, но Фил этот срок показался вечностью.

Она встала, чтобы достать с полки над головой черную рабочую сумку, и заметила, что у ее попутчика включен свет. Присмотревшись, она увидела, что он что-то пишет на желтых листках. Она ехидно подумала, что он — настоящий сгусток энергии, умеющий пользоваться каждым моментом. Точь-в-точь такой, какой она сама всегда хотела быть.

Фил достала приготовленные для конференции бумаги и принялась их просматривать. Когда Фил оторвалась от своей работы, занимался рассвет, и ей принесли завтрак и апельсиновый сок. «Слава Богу, — подумала она, отложив бумаги, — мы уже почти на месте».

Париж скрывало дымно-серое облако, когда самолет начал снижаться. Фил кивком попрощалась со своим попутчиком, проходя мимо него к выходу. Он все еще складывал свои бумаги, и она подумала, что этот человек ведет себя так, словно весь мир обязан его ждать. «Может, так оно и есть», — думала она, обозревая хаос, как обычно царящий в аэропорту «Шарля де Голля». Ей пришлось очень долго ждать свой багаж, а когда он наконец появился, исчезли все такси, и она в одиночестве оказалась на улице, глядя, как барабанит дождь.

От усталости и напряжения у Фил дрожали колени, когда она увидела темно-синий «бентли» с шофером.

— Как видно, у вас сегодня неудачный день, — удивленно произнес чей-то голос, и, обернувшись. Фил увидела улыбку своего красивого попутчика.

— Я сама виновата. Нужно было договориться, чтобы меня встретила машина. — Она пожала плечами. — Думаю, скоро появится такси.

— В Париже-то? Когда идет дождь? — он усмехнулся. — Никаких шансов. Но я буду счастлив подвезти вас.

Фил посмотрела на него и перевела взгляд на огромный «бентли».

— Это ваша машина? — кивнула она в направлении автомобиля.

— Нет, компании. Мне нравятся более изящные и скоростные модели. Она засмеялась.

— В данной ситуации мне и эта кажется великолепной. Но я не хочу, чтобы ради меня вы отклонялись от своего маршрута. Я живу в «Рафаэле».

— Сначала в «Рафаэль», Адаме, — приказал он шоферу-англичанину. — Потом — домой.

Фил села на роскошное, обитое кожей сиденье и с улыбкой взглянула на своего спасителя. Их разделял целый акр сиденья, но она чувствовала присутствие этого мужчины, словно он касался ее.

«Должно быть, это влияние Парижа», — удивленно подумала она.

— Вы выглядите усталой, — сказал он сочувственно.

— Вы имеете в виду, что я выгляжу настоящей развалиной, — застонала она. — Я это чувствую. Все, что я хочу в настоящий момент, — это горячая ванна, прохладительный напиток и мягкая постель.

Когда машина плавно тронулась с места, их глаза встретились.

— Вероятно, мы должны представиться друг другу, — она протянула руку через разделявшее их пространство. — Я — Фил Форстер.

— Брэд Кейн.

Его ладонь оказался твердой и неожиданно холодной.

— Я прилетела в Париж на конференцию, — добавила она. — По психиатрии.

— Разумеется. Доктор Фил. Я должен был узнать вас. Приношу свои извинения.

— Не обязательно. Кроме того, я себя сейчас чувствую так, что наверняка не похожа на свою фотографию на обложке книги, — несмотря на одолевавшую ее усталость, она рассмеялась. Ей нравился этот красивый «добрый самаритянин».

Зазвонил телефон. Фил прикрыла глаза. Брэд взял трубку и быстро заговорил по-французски.

— Извините, пожалуйста, — обратился он к ней, — но я должен сделать несколько важных звонков.

Она откинулась назад, в полусне слушая успокаивающее, расслабляющее бормотание своего спутника по телефону, вяло гадая, кто он, чем занимается, и не с женщиной ли он так тихо и сексуально разговаривает по-французски. Фил с тоской подумала о ждущей ее в отеле постели.

Наконец они прибыли на место.

Когда она выходила из машины, он взял ее под руку и еще раз извинился за то, что всю дорогу разговаривал по телефону.

— Не знаю, что бы я делала, если бы рядом не оказались вы и не спасли меня от дождя, — сказала она, устало улыбаясь.

Он долго не сводил с нее глаз. Затем достал из кармана карточку со своим адресом и номером телефона и вручил ей.

— Позвоните мне, деловая женщина, — легко сказал он, — если в Париже у вас выдастся свободная минутка.

Взяв руку Фил, он поднес ее к своим губам и затем, с улыбкой помахав на прощанье, сел в машину и уехал.

«Как тот, кого я видела во сне», — через некоторое время думала Фил, нежась в горячей ванне. «Рафаэль» — один из маленьких парижских отелей — славился своей роскошью, отличным сервисом и умением хранить секреты. Вода была горячей, мыло превосходно пахло, «Эвиан» была со льдом, а постель окутала Фил крахмальными простынями, мягкими подушками и уютными одеялами. Несколько минут — и она уснула.

Через шесть часов Фил проснулась, перепутав время из-за перелета, и удивленно оглядела темную комнату. Тут она все вспомнила: Париж.

На часах возле постели было 18.30. Фил подошла к окну и отдернула шторы. Серые здания на другой стороне улицы потемнели, асфальт блестел. Она вздохнула, глядя на летящие мимо машины. Ее первый вечер в Париже. Она одна. Идет дождь.

Она приняла душ, подкрасилась и надела маленькое черное платье. Брызнула немножко своих любимых духов и спустилась вниз.

В баре Фил заказала стакан красного вина «Бруйи» и задумчиво принялась есть острые зеленые оливки, размышляя о предстоящем ей долгом вечере.

Быстрый осмотр зала показал, что большинство пришли сюда парами, а сидящие в одиночестве явно кого-то дожидаются. Фил охватило чувство одиночества, серое и тусклое, как небо над Парижем. Она затосковала по обычной деловой рутине, где не было места столь личным понятиям, как одиночество. Впервые за много лет ей не хватало чьего-нибудь общества.

Фил скрестила свои длинные ноги, стараясь выглядеть безмятежно, так, словно она тоже ждет друга. Она была в прекраснейшем городе мира, бастионе изысканной кухни, цитадели культуры, прибежище любовников. Она была одна.

Официант принес ей вино, слегка, как и подобает, охлажденное. Она пила вино, думая об искушающей ее карточке в сумочке — карточке с телефонным номером и адресом Брэда Клейна. Фил сказала себе, что не может позвонить ему. Он наверняка будет занят. У такого мужчины, конечно, есть дюжина подружек. Или — любимая женщина. Так или иначе. Фил была уверена, что он не сидит сейчас дома, поглощая, как она, свой обед в полнейшем одиночестве.

Она грустно смотрела, как бар постепенно наполнялся людьми, целующимися при встрече. Слушая веселую разноязыкую болтовню, она ощущала себя более одинокой. В отчаянии Фил вытащила карточку из сумки и принялась изучать ее.

Затем она быстро встала, отряхнула юбку и, пока не успела передумать, отправилась на поиски телефона.

Фил прислушивалась к гудкам, покусывая губу и нервничая, словно школьница перед первым свиданием. Она нетерпеливо постукивала карточкой по мраморной стойке. После десяти гудков она уже собиралась, со смешанным чувством облегчения и разочарования, повесить трубку, как вдруг он ответил.

— Мистер Кейн? — воскликнула Фил. («Дура! — выругала она себя, покраснев, — конечно же, это он».)

— Кто это?

Голос Бреда Кейна был далек и холоден, словно его ум занимали сейчас другие проблемы. Словно кто-то еще находился с ним в комнате.

— Это Фил Форстер. — Долгая пауза. Фил нервно прикусила губу: — Мы познакомились в самолете.

Она знала, что поступила глупо, затеяв все это, но теперь начатое необходимо было довести до конца.

Пауза казалась бесконечной. Наконец он заговорил, в его голосе мелькнула тень улыбки:

— С вашей стороны очень мило было мне позвонить. Я и не думал, что вы это сделаете.

— Не думали? — она засомневалась. Затем с гневом на саму себя спросила: — Зачем же тогда вы дали мне номер и просили позвонить?

— Считайте меня оптимистом, — ответил он, смеясь. — Вы мне понравились. Я подумал, что вы красивы и умны, и мне захотелось вновь увидеться с вами. Мне и сейчас этого хочется. Согласитесь ли вы сегодня поужинать со мной? Если, конечно, у вас нет никаких дел, — мягко добавил он, давая ей возможность отказаться.

Фил улыбнулась, неожиданно воодушевляясь.

— Ну, — она решила играть в ту же игру, — вообще-то я должна была встретиться с коллегой… Но сегодня — мой первый вечер в Париже и идет дождь. Да. Я согласна поужинать с вами.

— Великолепно. Потрясающе. Хотите посетить шикарный ресторан? Или настоящее французское бистро? Выбор за вами.

— О, я выбираю настоящее бистро.

— Неподалеку от меня есть одно. Мое любимое. Мне кажется, вам там понравится. Я могу заехать за вами, к примеру, в восемь тридцать.

Она взглянула на часы:

— Здесь ужасное движение. Я могу взять такси и приехать туда.

— Раз так, почему бы сперва не зайти ко мне выпить? У вас есть адрес?

Облегченно улыбнувшись, она кивнула:

— Да.

— Тогда в восемь тридцать, доктор Фил Форстер, — он засмеялся. — И напомните, чтобы я спросил: Фил — это Филлис? Или Филомена? Или «филодендрон»? Или «философия»?

«Или дура», — подумала она, улыбнувшись, и положила трубку.

Глава 16

На Елисейских полях образовалась пробка. Шофер такси, многословно ругая погоду, своих сотоварищей-шоферов и французские правила дорожного движения, въехал на тротуар, обошел дюжину других машин, чьи водители судорожно сигналили друг другу. Он быстро свернул направо в боковую улочку, несколько раз повернул и выехал на авеню Мак-Мэхон, которая оказалась такой же забитой. Изучив обстановку он недовольно пожал плечами:

— Это займет по меньшей мере двадцать минут. Вам бы лучше пройти пешком.

Фил взглянула на свои элегантные черные замшевые туфли и на залитый дождем асфальт. Ливень перешел в моросящий дождик, больше напоминающий туман. Она тяжело вздохнула. В конце концов это всего-навсего туфли, пусть даже они и стоили целое состояние.

Шофер объяснил, как добраться до нужного ей места. Фил затянула потуже пояс своего черного шелкового плаща, раскрыла зонтик и зашагала к углу Мак-Мэхон, надеясь, что правильно перевела указания таксиста.

Авеню Фош — широкая, красивая улица, на которой росли деревья и стояли фешенебельные дома, — оказалась длиннее, чем думала Фил. После быстрой десятиминутной ходьбы она подошла к дому Брэда запыхавшись, промокнув и с опозданием. Консьерж в униформе спросил, как ее зовут, сверился со своим списком и проводил Фил к лифту. Металлическая кабина, поскрипывая, подняла ее вверх.

Брэд Кейн уже ждал ее. Он был еще красивее, чем она помнила: высокий, стройный, светловолосый. На нем был элегантный темно-синий кашемировый пиджак, голубая рубашка, расстегнутая на горле, выглаженные джинсы и дорогие ковбойские сапоги. Она с улыбкой подумала, что он выглядит как парень с рекламы Ральфа Лорена.

Его глаза скрывали очки в золотой оправе. Он направился к Фил, приветливо протянув руки.

— Моя бедная малышка, — произнес он по-французски, увидев, как она промокла. — Париж попытался утопить вас. Идемте, надо позаботиться о вас.

Фил, потрясенная увиденным, думала, что он, должно быть, очень богат. Его дом напоминал дворец: акры полированного паркета, огромные ковры, мебель с позолотой, прелестные венецианские зеркала, сверкающие люстры. Идя за хозяином через холл. Фил заметила на одной стене огромное полотно Рембрандта… а это наверняка Ренуар… а это, может быть, Коро?

— Идемте, — резко сказалгон и, взяв ее за руку, повел через гостиную, по коридору, в спальню. Фил застыла на пороге.

— Быстро, снимайте туфли, — сказал он, — и чулки. Она тупо уставилась на него. Он подошел к столику возле кровати и нажал кнопку звонка. Затем, повернувшись и взглянув на нее, рассмеялся:

— Все в порядке. Я не собираюсь соблазнять вас. Я всего-навсего попрошу моего слугу высушить их. В конце концов, не можете же вы весь вечер сидеть с мокрыми ногами.

Фил знала, что краснеет, и понимала, что он смеется над ней. Она сердито подумала, что не чувствовала себя такой дурой с тех пор, как ей было семнадцать лет.

Он указал на ванную:

— Там вы найдете тапочки и полотенце. Фил отправилась в ванную, закрыв за собой дверь. Она сняла колготки, пригладила волосы и прижалась горящими щеками к прохладному полотенцу.

Махровые шлепанцы оказались ей велики, и Фил глядя на свое забавное отражение в зеркале — сексуальное черное платье в сочетании с яркими пушистыми шлепанцами, — криво улыбнулась. Глубоко вздохнув, она взяла себя в руки и, шаркая шлепанцами, отправилась на поиски Брэда.

— Привет, — стоя в дверях, она нерешительно улыбнулась. — Извините, я опоздала, но движение… и дождь…

— Это не имеет значения, раз вы здесь. — Их глаза встретились. — И такая же красивая, какой я вас помню.

Молодой азиат в белой униформе стоял за ним, держа в руках ее мокрые туфли.

— Дайте Франсуа свои остальные вещи, — сказал Брэд. — Он их высушит.

Фил так и сделала. Франсуа исчез. Брэд подвел ее к креслу и попросил сесть. Она выполняла все, удивляясь своей покладистости: обычно приказывала она. Фил поражалась, насколько легко она перешла к своей новой роли подчиненной и насколько это оказалось приятным. Она молча смотрела, как, взяв полотенце, Брэд опустился перед ней на колени. Он снял тапочки, затем, взяв ее правую ногу, принялся нежно вытирать ее.

Взглянув на Фил, он улыбнулся:

— Знаете, немногие женщины могут похвастаться красивыми ступнями после долгих лет хождения на высоких каблуках и тесной обуви. Но у вас прекрасные ноги. Изящные, гладкие, красивые. Тонкие, грациозные, словно у породистой лошади.

Увидев его на коленях перед собой, держащим ее ногу. Фил испытала такое эротическое напряжение, что задрожала.

«Дура, — яростно выговаривала она себе, надевая шлепанцы и идя вслед за Брэдом в огромный зал. — Ты здесь всего пять минут и уже дважды успела подумать, что он хочет тебя соблазнить».

— Садитесь, дорогая доктор Форстер, — с этими словами он подвел ее к обтянутому роскошной тканью дивану напротив пылающего камина. — Пока вы будете греть свои прелестные пальчики, я попытаюсь возместить нанесенный дождем ущерб и налью вам выпить.

Шампанское уже стояло в серебряном ведерке на столике сбоку.

— За счастливую случайность, — он поднял свой бокал и пристально посмотрел в глаза Фил, — благодаря которой мы вместе оказались в самолете. И за то, чтобы я снова увиделся с вами.

— Судя по всему, вы много времени проводите в самолетах, — заметила она, вспомнив их разговор.

— Мои дела вынуждают меня много путешествовать. Она аккуратно скрестила ноги и осторожно пригубила шампанское:

— А чем вы занимаетесь?

— Вы удивитесь, когда я вам скажу, — он улыбнулся. — Я — владелец одного из самых больших животноводческих ранчо в Америке.

Фил в изумлении расхохоталась:

— Я представляла себе настоящих ковбоев совсем не такими.

— Сейчас я не ковбой. Но был им. И даже теперь, если надо, могу. Когда я был мальчишкой, мне очень нравилось ездить верхом и сгонять скот в стада. Теперь все это — цифры и проценты, налоги, полезные площади, правительственные субсидии и лобби, и еще миллион проблем. Но, наверное, я до сих пор люблю это. Или, по крайней мере, люблю землю. И традиции. Ранчо Канон создал мой дед. Когда он умер, ранчо унаследовал мой отец, а теперь им владею я. Ему всего три поколения, и оно не может считаться старейшим в Америке, но это ранчо — одно из немногих все еще остающихся в одной семье.

— Это великолепно — любить свое дело. И себя в нем.

— Я действительно люблю его. Страстно. Можете назвать это смыслом моей жизни.

Когда он посмотрел на нее, его глаза стали жесткими:

— Я никогда не расстанусь с Канон, хотя, видит Бог, мне неоднократно предлагали сделать это. У меня было много великолепных деловых предложений. Особенно от японцев. Но я никогда не позволю, чтобы наша семья потеряла Канон. Никогда. Скорее я умру.

— А когда вы умрете, кто его унаследует? Его лицо хранило загадочное выражение:

— Конечно же, мой сын.

Фил грустно подумала, что она могла бы и догадаться, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой: он женат.

Пригубив шампанское, она спросила так равнодушно, как только могла:

— И сколько ему лет?

Откинув голову, Брэд расхохотался:

— Нисколько. Ноль. Он должен родиться в будущем. Для этого я должен найти себе жену. Превосходную жену, — блеснув глазами, он наполнил ее бокал. Его неожиданный переход от столь серьезного настроения к поддразнивающе-игривому удивил Фил. — Расскажите мне о себе, — требовательно сказал он.

— Обычно вопросы задаю я, — смутилась она. — Теперь не уверена, что мне это нравится. — Но вам ведь нечего скрывать?

— Я обнаружила, что большинству людей есть что скрывать. Возможно, даже вам и мне.

Она начала рассказывать о своей работе, о своей занятой жизни.

— Мне вечно приходится бежать куда-то, — призналась Фил, устало вздохнув. — Из телестудии — к пациентам в больницу, к своей писательской работе. Признаюсь, что это путешествие в Париж было предлогом хотя бы на неделю избегнуть рутины. — Она засмеялась. — Я чувствую себя, как прогуливающая школьница.

Появился Франсуа с ее туфлями, которые выглядели как новенькие. Она обулась, и они отправились за угол, в бистро «У Жоржа».

Когда они шли, Брэд обнял ее за плечи и привлек к себе, прикрывая своим зонтом. Приноравливаясь к его широкому шагу. Фил чувствовала тепло его тела, его близость.

От нежного интимного касания руки, лежащей на ее плече, по всему телу Фил пробежал восторженный трепет, и она чуть отстранилась, боясь, что он почувствует это. Она сурово сказала себе, что ведет себя точь-в-точь как подросток во время первой поездки в Париж, но затем неожиданно поняла, что это сравнение ее не задевает, и улыбнулась. Она наслаждалась собой так, как ей давно не приходилось, и чувствовала себя юной и беспечной.

Бистро было переполнено. Лампы золотисто светились над столами, накрытыми белыми скатертями, вкусно пахло едой, и слышались тихие беседы по-французски, которые Фил не понимала. Это создавало ощущение изолированности, как будто они с Брэдом Кейном остались одни.

Фил была взбудоражена вином и авиапутешествием. Казалось, что реальный мир со всеми его заботами остался позади.

Она чувствовала себя женственной, чувственной, тонко воспринимала все детали. И в то же время нервной, менее уверенной в себе. Но Брэд Кейн был внимателен, обаятелен, красив и сексуален. А она была в Париже, была свободна. Сегодня «У Жоржа» жизнь казалась просто замечательной.

Брэд сделал заказ и принялся рассказывать Фил о своем идиллическом детстве на Гавайях, о родителях, о том, как он жил дикарем в собственном убежище на острове. О роскошном доме в Даймонд Хэд и о тысячах акров земли на Большом Острове.

Идеальный мир, который он описывал, очаровал Фил. Он так отличался от тех тревожных семейных историй, которые ей приходилось слышать на работе, что Фил подумала о том, насколько Брэду повезло.

— Мой отец научил меня любить Канон, — сказал Брэд, и она подумала, что его чарующий голос столь же глубок и нежен, как красное вино, которое они пьют. — Он рассказал мне историю Гавайских островов, поведал, как семья Кейнов тяжко трудилась почти целое столетие, чтобы заработать все, что мы имеем сейчас, сколько пота, труда и тревог потрачено на то, чтобы сделать Канон тем, чем он является теперь. Я впитывал слова отца, словно губка. Он заложил во мне систему ценностей. Он учил меня, что главное в жизни — имя Кейнов, ранчо Канон и наше состояние. Ничто иное не имеет значения. — Он честно взглянул в широко распахнутые сапфировые глаза Фил: — Именно поэтому я так много путешествую. Мне приходится делить свое время между сферой наших интересов в Европе и ранчо на Гавайях.

— Расскажите мне о вашем отце, — попросила Фил. Ее очень интересовала жизнь Брэда. — Похоже, у него был очень живой характер.

Он засмеялся.

— Да. Джек Кейн был крутым мужиком. Сильно пил. Он никого не считал своим настоящим другом, потому что никому не доверял. Но женщины им восхищались. Он был высок, спортивен, красив. Ездил верхом лучше любого ковбоя. Когда я был ребенком я смотрел на него, и мне казалось, что, летя на лошади, он составляет с животным одно целое. Он жил ради Канон.

— А ваша мать?

Глаза Брэда стали жесткими.

— Моя мать была избалованной и своенравной женщиной. Но необыкновенно красивой. Это была та прелесть, что ударяет в сердце мужчины, словно отравленный дротик. Мой отец не переносил, когда другие мужчины осмеливались взглянуть на нее. И в то же время изменял ей.

— Она знала об этом?

— Думаю, да, — ответил он, мрачно глядя на свой бокал. Одним глотком он допил вино. Затем, словно сообразив, что рассказал слишком много, он легко добавил: — Я не должен забывать, что беседую с психиатром.

Он жизнерадостно улыбнулся, и эта очередная перемена настроения озадачила Фил.

— Через секунду вы уложите меня на свою кушетку, и я узнаю, что во мне полно комплексов и фобий, о которых я даже не подозревал.

Усталость медленно ползла по позвоночнику Фил. Руки и ноги внезапно отяжелели, глаза стали слипаться. Зевнув, она извинилась, а он быстро сказал, что сам во всем виноват, и они оба утомлены перелетом.

Садясь на мягкое кожаное сиденье его черного «феррари». Фил сонно подумала: «Что же еще, кроме «феррари», может быть у такого человека?»

Возле отеля он остановил машину и взглянул на Фил:

— Не могу припомнить, когда мне в последний раз было так хорошо, — тихо сказал он. — Спасибо, доктор Фил.

Представляя, как его губы коснутся ее губ, она посмотрела ему в глаза.

— Мы должны повторить это, — он поцеловал ее руку. — Можно я позвоню вам?

— Я занята на конференции, — с сожалением сказала Фил. — И во вторник я улетаю на Ривьеру.

— Запомню, — произнес он. Она помахала ему вслед.

Следующим вечером, когда она вернулась с конференции, в номере отеля ее ждало множество белых тюльпанов и фрезий, к которым прилагалась записка от него:

«Поужинаем сегодня? Пожалуйста, скажите «да».

Недолго думая. Фил отменила деловую встречу и позвонила ему.

— Я поведу вас в один из самых хороших и старых ресторанов Парижа, — пообещал он.

Фил очень долго размышляла, что ей надеть, и наконец остановила свой выбор на очень женственном коротком кружевном черном платье. С улыбкой вспомнив разговор с Махони о красном, она воткнула в волосы красную розу и надела серьги с бриллиантами и рубинами. Взглянув на себя в зеркало, она увидела другую женщину, нежную и живую. «Сексуальную женщину, — Фил признала это со вздохом, — не имеющую ничего общего с усталостью или отчаянием». Это была женщина, которую она долго прятала в себе.

Внизу, в баре, Брэд восхищенно посмотрел на нее:

— Американец во мне сказал бы, что вы выглядите на миллион долларов, — галантно целуя ей руку, произнес он. — Но сегодня я говорю, как француз: вы выглядите потрясающе, — последнее слово он произнес по-французски.

Он повез ее в «Ле Гранд Вифур». Фил показался божественным огромный залй стиле рококо с позолоченными зеркалами и огромными цветочными панно. Блюда были великолепными, вино — непревзойденным. Брэд Кейн ухаживал за ней так, словно она была неким драгоценным оранжерейным цветком. Фил чувствовала, что буквально расцветает от его тонких комплиментов, и, улыбаясь, вспомнила, как заявила Махони, что она — ледяная девушка». Махони не поверил ей и, как она теперь поняла, оказался прав. Она чувствовала, что тает под теплым взглядом Брэда.

Он оказался великолепным хозяином и очень внимательным спутником. Он рекомендовал ей блюда, которые, как ему казалось, могли ей понравиться, заказал красное вино, зная, что она его любит, обратил ее внимание на знаменитостей, которые присутствовали в зале. Брэд знал историю этого роскошного старого ресторана и много случаев из парижской жизни, которые и не преминул рассказать Фил, чтобы развлечь и позабавить ее. У него это получилось просто прекрасно. Фил была очарована.

Когда принесли кофе, он, улыбнувшись, тихо произнес:

— Кажется, я разговаривал за двоих. Как насчет вас. Фил? Расскажите мне о своей жизни. Фил Форстер. О вашей восхитительной работе.

Она с сожалением вернулась в мир реальности:

— Это действительно восхитительно, — признала она, — исследовать, как работает человеческий ум. Вы бы удивились, узнав, сколько внешне обычных людей проживает в своих фантазиях жизнь, полную безумств, услышав от весьма преуспевающих людей, что их жизнь полна отчаяния и сомнений. Я лечу депрессивных маньяков, не видящих смысла жить, и социопатов, совершающих ужасные преступления и ничуть не раскаивающихся. Мне приходится видеть детей, над которыми надругались, озабоченных подростков, замученных молодых матерей, жаждущих расправиться со своими детьми. — Она покачала головой, грустно глядя в свой бокал. — Иногда, возвращаясь домой вечером, я думаю, есть ли в этом мире, включая меня, психически здоровые люди.

— Но вам приходится брать на себя их проблемы, — сказал он. — Так не должно быть.

— Да, конечно. И я стараюсь не делать этого. По вечерам я стараюсь расслабиться, забыть об этом. Выпить стакан вина, послушать музыку, почитать книгу. У меня есть лишь одна пациентка, с которой я лично очень близка. У нее утрачена память.

— Разве трудно восстановить чью-то память? Неужели такими больными не занимаются их родственники? Брат, муж, мать, наконец?

— Не в этом случае. Девушка потеряла память в результате несчастного случая, и пока что ее никто не забрал. — Фил улыбнулась. — Я говорю о ней, словно о потерянной вещи.

— В каком-то смысле так и есть.

— По-видимому, это правда. Все же я пока не в состоянии вернуть ей память. Сейчас я стараюсь помочь ей примириться со своей жизнь, войти в нее. Я нашла ей работу у одной своей подруги. Поэтому мне и нужно на следующей неделе отправиться в Антибы, чтобы увидеться с ней.

— Проверить, как продвигается эксперимент? — спросил он, на взгляд Фил, слишком цинично.

— Не такой уж это клинический случай. Моя пациентка — совсем юная девушка. Мне бы очень хотелось помочь ей. — К Фил вернулась былая уверенность в себе.

— Попали, доктор, — он улыбнулся, извиняясь. — По-видимому, я просто не воспринимаю людей, у которых не в порядке мозги. Сломанная нога, — он выразительно пожал плечами, — это мне понятно. Но сумасшествие? Никогда не пойму.

— Мои пациенты — не сумасшедшие, — запротестовала она. — Просто у них проблемы…

Он засмеялся и взял ее за руку. Повернув ладонью вверх, нежно поцеловал и, глядя на Фил, произнес:

— Я думаю, что вы очень добры, доктор Фил Форстер. Настолько же добры, насколько прекрасны.

В его светло-голубых глазах светилось желание. Она мгновенно забыла работу, убийства и Би. Она видела лишь его глаза, чувствовала лишь его прикосновение. Неожиданно от желания у нее перехватило горло.

Она вышла из ресторана, почти не замечая вежливо раскланивающихся с ней официантов. Они молча ехали к Брэду, не касаясь друг друга, но каждый ощущал присутствие другого. Он поставил машину в гараж, и, держась за руки, они пошли к лифту.

Пока они ждали лифт, он обнял ее и принялся нежно целовать ее лицо, глаза, шею. Приехал лифт. Оттуда вышла модно одетая немолодая пара. Вышедшие удивленно посмотрели на обнимающуюся парочку, но Фил их даже не заметила.

Когда они оказались в лифте, руки Брэда скользнули под плащ Фил. Он крепко прижал ее к себе, целуя. Она дрожала от удовольствия, ей хотелось, чтобы этот поцелуй не кончался. Когда лифт остановился, Брэд подхватил ее на руки и понес к себе, не прекращая целовать.

Они вместе упали на огромный роскошный диван, все еще поглощенные друг другом. Наконец он оторвался от ее губ. Откинув с лица ее спутанные волосы, он вопросительно взглянул в ее глаза и прочел там ответное желание. Приподняв ее за подбородок, он снова прижался к ее губам так, словно пил вино. От губ Фил жар перекинулся на ее грудь, живот, ноги. Она застонала от счастья.

Взяв ее за руку, он повел ее в спальню. Лампы отбрасывали слабый свет на огромную кровать. В камине, украшенном орнаментом, мерцало пламя. Шелковистые мягкие ковры в золотисто-розовых тонах устилали темный паркет. Ставни скрывали ночь за окнами. Они были в своем собственном мире, там, где Фил давно не доводилось бывать. Может, даже никогда.

Он повернул ее спиной к себе и расстегнул черное кружевное платье. Высвободив руки. Фил позволила платью упасть на пол. Через минуту оба они были обнажены.

Они стояли, глядя друг на друга. Затем он протянул руку. Она доверчиво подала ему свою. Он притянул Фил к себе, и они стояли так, дрожа, прижавшись друг к другу. Она в экстазе запрокинула голову, когда он принялся целовать ее горло и грудь. Затем они оба опустились на постель. Он целовал и ласкал ее живот, пока она не застонала, вздрагивая. Лишь тогда он вошел в нее.

Брэд оказался требовательным любовником. Она и не подозревала, что способна на такое… Обхватив его ногами, она снова и снова достигала прежде казавшейся немыслимой вершины.

Прошло уже много времени. Они лежали усталые, молчаливые, их тела продолжали подрагивать…

Брэд оперся спиной о подушки, закинув руки за голову. Посмотрев на Фил, он тихо сказал:

— Я не чувствовал себя так с тех пор, как мне было четырнадцать лет.

Фил улыбнулась ему, не до конца придя в себя. Она лениво ждала рассказа о первой любви, о какой-нибудь девочке-школьнице и о первом поцелуе, от которого у Брэда-подростка земля поплыла под ногами.

Но он неожиданно резко произнес:

— Мне было четырнадцать, и секс очень интересовал меня, хотя на практике я ничего не знал. В один прекрасный день я отправился покататься на велосипеде, и у меня спустилось колесо. Это случилось рядом с домом одного из отцовских приятелей, и я направился туда, рассчитывая получить помощь.

Двери были открыты, но никого не было. Я заглянул в холл, но он был пуст. Я обошел дом вокруг, рассчитывая найти хозяина на теннисном корте или в бассейне. Окно гостиной было распахнуто настежь, и оттуда доносились звуки. Я остановился послушать. Это были какие-то странные, необычные крики. Что-то заставило меня быть осторожным. Я на цыпочках подкрался ближе и заглянул в окно.

Я увидел женщину, лежащую обнаженной на огромном ковре из золотистого меха. Эти звуки издавала она. Ее ноги были закинуты на шею мужчины; он приподнимал ее под ягодицы, буквально пожирая ее. Она стонала и вскрикивала. Ее глаза были закрыты, а лицо искажено страстью.

Брэд молча уставился в потолок. Фил ждала, что будет дальше. Через некоторое время он сказал:

— Это было мое первое знакомство с сексом. Результаты не заставили себя ждать. Я, застыдившись, поспешил убраться восвояси, но уже никогда не мог забыть эту сцену. Она неизгладимо запечатлелась в моем мозгу, и, клянусь, мне еще ни разу в жизни не приходилось заниматься любовью, не вспомнив ее.

— Могу себе представить, — понимающе заметила Фил. — Первое твое знакомство с порнографией.

— Более того, — Брэд встал и, не одеваясь, подошел к окну. Взяв со стола пачку «Жиган», он вытряхнул одну сигарету и закурил. Глубоко затянувшись, он выдохнул едкий дым, задумчиво глядя в окно на освещенный дворик. Наконец леденящим голосом он произнес:

— Мужчина был друг семьи, которого я знаю всю жизнь. А женщина, которую он самозабвенно «пожирал», была моя мать.

Глаза Брэда были ужасающи пусты. Фил знала, что заглянула ему в душу, но у нее не находилось слов, чтобы успокоить его. Она ничего не могла сказать своему любовнику. Если бы она была врачом, а он — пациентом, если бы между ними была необходимая дистанция, она сумела бы найти нужные слова, чтобы увести его от горьких воспоминаний. Но здесь все было иначе. Лежа нагой в его постели, вспоминая, как они занимались любовью, она могла сказать только:

— Мне очень жаль.

Он невесело пожал плечами:

— Ребекка была такой. Не знаю, как отец справлялся с ней все эти годы. И зачем. Мой отец был красивым мужчиной. Ему все удавалось. Мать была аристократкой, принадлежала к высшему обществу. А он был всего лишь сыном владельца ранчо. Брэд снова передернул плечами. — Должно быть, они подходили друг другу. Я никогда не разговаривал об этом с отцом. И никогда никому не рассказывал о том, что увидел. — Он подошел к ней и легонько поцеловал ее в щеку. — Я не должен был рассказывать даже тебе. Прости.

Она, разумеется, простила, но была шокирована. Мгновенные переходы Брэда Кейна от мрачности к веселью беспокоили ее.

Затем он снова повеселел и повел ее завтракать в кафе «Флор». Позже они отправились за покупками на Рю дю Шерш-Миди и бродили по книжным лавчонкам на берегах Сены. Фил совершенно забыла о конференции, ради которой она прилетела в Париж. Брэд был красив, обаятелен и интересовал ее. К тому же они настолько привлекали друг друга в сексуальном отношении, что Фил казалось, что жар, исходящий от их тел, когда они бессовестно целуются у входа в магазин или просто смотрят в глаза друг друга, чувствуют даже прохожие. Их настолько тянуло друг к другу, что им никто не был нужен. Фил не думала ни о Би, ни о Милли. Ни о Фрэнко Махони. Она думала лишь о Брэде.

Дни они проводили в ее спальне, закрыв окна, вечера — в романтических сумрачных бистро, а ночи, великолепные ночи — в его квартире. Они сбрасывали одежду, только войдя, и наслаждались прикосновениями и поцелуями друг друга. Однажды Брэд, даже не раздеваясь, схватил ее и, прижав спиной к стене и подняв на руки, яростно овладел ею. Фил вскрикнула от боли, но он не остановился, пока они, сплетясь, не соскользнули вместе на пол, полусмеясь-полурыдая. Они занимались любовью везде — в постели и на ковре перед камином в гостиной, в душе, когда их тела были скользкими от пота и мыльной пены.

В понедельник вечером Фил наконец пришла в чувство и вспомнила, что на следующее утро собиралась лететь в Ниццу. Они были в апартаментах Брэда, где только что занимались любовью. Когда она сообщила ему о своем решении, он, стоя у окна, лениво курил «Житан».

Он молча уставился на нее, затем, отвернувшись, взглянул на крыши домов.

— Отмени поездку, — холодно потребовал он.

— Не могу. Я обещала.

— Твои обещания значат для тебя больше, чем я?

— О, пожалуйста, Брэд, не будь ребенком. Ты ведь знаешь, что это не так. Я предпочла бы остаться с тобой.

— Тогда почему бы тебе не отменить поездку? Можно договориться, что приедешь когда-нибудь в другой раз?

Фил, смеясь над его недомыслием, покачала головой. Его отношение ей втайне льстило. Она села в постели, подтянув простыню к подбородку, отбросила назад свои длинные темные волосы. Ее тело было все еще влажным от пота после жарких занятий любовью.

— Брэд, пожалуйста, — вкрадчиво сказала она. — Речь идет о моей пациентке. Той самой, что потеряла память. Это очень серьезно, и я не могу нарушить данное ей обещание.

— Как хочешь, — резко сказал он. Она с ужасом смотрела, как он направился в ванную, захлопнув за собой дверь.

Услышав, как из душа полилась вода. Фил задумалась, почему он не может примириться с тем, что у нее есть важные дела. Он должен знать, что она предпочла бы остаться с ним. Фил со вздохом призналась себе, что ее поведение безответственно. Разумеется, Брэд примирится с ее отъездом, когда узнает, что она уезжает лишь на несколько дней.

Он молчал, когда они спускались в лифте вниз, в гараж.

— Я вернусь в пятницу, — оказала Фил, когда они подъехали к отелю.

Его голубые глаза были пусты. Она стояла на тротуаре, нежно улыбаясь ему, но он уехал, не проронив ни слова.

Слезы застилали глаза Фил, когда она одна шла в отель.

В ее комнате звонил телефон. Она подбежала, схватила трубку, думая, что это Брэд, и радостно произнесла:

— Да?

— Проверка, док, — весело произнес Фрэнко Махони. — Хотел убедиться, что вы справляетесь с этими хитрыми французиками, а заодно сообщить, что Коко прекрасно устроилась здесь, в кругу своих сородичей. Вам, док, не стоит слишком задерживаться вдали от дома, а то она, того и гляди, не пожелает возвращаться.

Голос Фрэнко Махони звучал чисто и искренне, за сотни световых лет от Парижа и непредсказуемых перепадов настроения Брэда Кейна.

— Спасибо за то, что согласились присмотреть за ней в мое отсутствие, Фрэнко, — грустно сказала Фил.

— Никаких проблем, док.

После длительной паузы он ласково спросил:

— Скажите, у вас все в порядке? Не говорите, что вам докучают лягушатники.

— Французы, а не лягушатники, — автоматически поправила она. — Нет, нет, все в порядке. Я просто устала. Знаете, перелет и все такое…

— Я знаю, что завтра вы увидите Би. Хотел передать ей большой привет. Скажите, что я все еще занимаюсь ее делом. Может, если она что-нибудь вспомнит, я сам примчусь к вам, — полушутя добавил он.

— Я позвоню вам, Махони, и все расскажу, — устало произнесла Фил. — Кстати, уже поздно. Я собираюсь спать.

— Да, и об этом я тоже хотел вас спросить. Почему вас не было до четырех утра? Они до смерти умотали вас на этой конференции, да?

Он звонил каждый час и был встревожен.

— Правильно, Махони, — ответила она. — Спокойной ночи. Поцелуйте за меня Коко.

— Будет сделано, — лаконично сказал он.

Глава 17

Художник по интерьеру, которого Милли вызвала из Канн, шел по вилле «Мимоза», прикидывая, что необходимо сделать, чтобы здесь можно было жить. Би ждала его на ступеньках снаружи, глядя в пространство, погрузившись в свои мысли.

Она увидела приближающуюся к ней маленькую красную машину с откидным верхом и узнала в ней машину Ника.

— Милли сказала мне, что вы здесь, — весело произнес он. — Залезайте! Мы поедем в коттедж Нэнни Бил. Глаза Би расширились.

— Неужели? Но откуда вы знаете, где он находится?

— Я освежил память старого месье Каркана стаканчиком пасти в «Кафе дю Маран Бле». Он вспомнил, что это неподалеку от виллы. Надо спуститься вниз по дороге, и после небольшого поворота мы увидим не сколько домов. Он сказал, что мы поймем, который дом ее, потому что он выглядит по-английски.

Они ехали по длинной извилистой дороге, пока не увидели несколько домиков на склоне холма. Маленький коттедж был огорожен изящной изгородью, за которой виднелся садик, заросший розами, дельфиниумом и маргаритками.

— Верно, — английский садик, — расхохотался Ник.

Хотя в домике никто не жил, он не выглядел заброшенным. Сад цвел, краска казалась свежей, и, по всей видимости, за розами хорошо ухаживали. Ник и Би заглянули в окно и по чистоте, царившей внутри, поняли, что за домиком кто-то присматривает.

Ник ушел расспросить соседей. Би осталась ждать его. Она села на шершавую деревянную скамейку в тени вьющихся растений, представляя себе, как престарелая английская леди ухаживала за своим чудесным садиком, как она сидела здесь по вечерам, наблюдая игру света над морем в закатный час. Возможно, леди размышляла о прошлом и о маленьком мальчике, которого оставили ей на воспитание.

Ник вернулся, узнав, что кто-то еженедельно приходит поработать в саду и прибрать в коттедже. Сосед сообщил ему, какое агентство этим занимается, и Ник решил, что, если они поторопятся, им удастся застать кого-нибудь в агентстве, прежде чем начнется двухчасовой французский ленч.

Они быстро поехали в соседний поселок. Би осталась в машине ждать Ника. Он долго не возвращался, и она уже начала нетерпеливо поглядывать на часы. Когда Ник наконец появился, он радостно помахал ей ключом.

— Пришлось пустить в ход все мое обаяние, — ухмыльнулся он, — и предложить в качестве гарантийного обеспечения не только мой счет, но и саму жизнь. Только после этого сей дракон в образе агента согласился расстаться с ключом. Мне еще удалось заставить ее сказать, кто платит за труды садовнику. Оказалось, что некий фонд под названием фонд Нэнни Бил через банк в Лондоне. Платежи поступают очень аккуратно, раз в квартал, и леди-дракон вовсе не жаждала, чтобы этому соглашению что-нибудь помешало. Но, когда я сообщил ей, что я — писатель, и заявил, что я могу упомянуть ее в своей книге о жизни на Ривьере, она стала податлива, как воск. Моментально отдала ключ и даже улыбнулась. Ох уж эта жажда славы!

Ник рассмеялся.

Они чувствовали себя взломщиками, когда открыли дверь коттеджа и вошли внутрь. Казалось, что Нэнни Бил все еще живет здесь.

Обстановка напоминала декорации к старомодному английскому фильму. Большое старое виндзорское кресло-качалка стояло у камина. Рядом находилась кушетка, обтянутая цветастой тканью. На ней лежали вышитые вручную подушки. На полу лежал веселенький красный коврик, на верхней полке дубового бюро стояло множество детских фотографий в серебряных рамках. Круглые очки в черепаховой оправе, принадлежавшие Нэнни Бил, покоились на раскрытом романе Диккенса «Дэвид Копперфильд», словно она сама их так оставила. В шкафу висел ее серый фланелевый плащ, рядом с ним — несколько простых платьев. Ее приличные туфли — черные зимние и белые летние — аккуратно выстроились внизу. На полке лежали круглые шляпки с полями, темно-синяя и соломенная, точно такие, как описывал месье Маркан.

Довольная, Би тихо вздохнула, оглядываясь по сторонам. В коттедже все было простым, но на редкость уместным. Узкая кровать из вишневого дерева с плотным белым покрывалом, тарелки на кухне и пустые хрустальные вазы были хорошего качества, но явно принадлежали женщине, которая благодаря своей работе всегда жила жизнью других и не смогла выработать собственный стиль. Коттедж Нэнни Бил говорил о том, что у его хозяйки было лишь то, что необходимо. И этого ей было достаточно.

Би осторожно села в кресло Нэнни.

— Нэнни Бил, Нэнни Бил, — шептала она с надеждой, тихонько раскачиваясь в нем. Она легко провела по страницам книги, дотронувшись до очков так, словно это прикосновение могло чем-то помочь. — Я чувствую, что знала вас.

Би напряженно вглядывалась в фотографии на бюро, надеясь, что они помогут что-нибудь вспомнить, но они были сняты много лет назад. Там были изображены очень «английские» дети в накрахмаленных белых платьицах и жестких матросских костюмчиках, сидящие в повозках, запряженных пони, на фоне огромных английских особняков. Или же дети с юбочками, подоткнутыми в панталоны, возившиеся на солнцепеке у моря и запечатленные для потомков где-нибудь во Фринтоне или Маргейте.

Би не хотелось вторгаться в личную жизнь Нэнни Бил, но Ник попросил ее не глупить:

— Если кто и знал что о «старой деве» и ее муже, то только эта женщина, — заявил он, роясь в шкафчиках и ящичках, набитых белыми носовыми платками, кружевными воротничками, накрахмаленными белыми передниками и хрустящими полотняными простынями. Нэнни Бил все содержала в идеальном порядке. Он улыбнулся, представив, как она поучает своих юных подопечных, внушая им, что нужно быть аккуратными и чистенькими, заставляет их чистить зубы и всегда иметь в кармане чистый носовой платок.

Би с надеждой следила за его поисками, но пока что ему удалось найти лишь несколько старых чеков из продуктового магазина и прачечной. Здесь не было ничего важного, он обыскал все, даже старый металлический ящик в кладовой.

Скрестив руки на груди. Ник прислонился к двери, ведущей в спальню.

— Ну где же старая леди могла прятать свои тайны? — спросил он. Затем его глаза встретились с глазами Би, и Ник усмехнулся. Отправившись в спальню, он приподнял матрас и засунул туда руку. Нащупав что-то, он вытащил свою находку.

— Есть! — с триумфом крикнул он Би. Это оказался большой конверт, набитый бумагами. Они вытащили их и сели за кухонный стол, глядя на документы, письма и маленький серебряный ключик. Некоторые письма были из Англии (всевозможные адреса с «Мэнор» и «Холл») и содержали блестящие отзывы о великолепном характере мисс Нэнни Бил, ее здравомыслии и абсолютной преданности своему делу и детям. Там же были два письма, написанные твердым почерком по-французски. Би и Ник восхищенно уставились на них. Письма, касающиеся приема на работу мисс Нэнни Бил, были написаны Марией-Антуанеттой Леконте.

Нэнни Бил писала мадам Леконте, предлагая свои Услуги по уходу за еще не родившимся ребенком.

«Мне бы хотелось попробовать работать в другой стране», — писала она аккуратным круглым почерком женщины, чье образование, как она сообщала мадам «ограничилось приходской школой и завершилось в возрасте тринадцати лет, когда я устроилась на службу в ближайшее оксфордское поместье. Но я долго общалась с детьми, мадам Леконте, я имею большой опыт, — писала она в конце, — вы, я уверена, согласитесь, что для того, чтобы смотреть за детьми, лучшее образование — опыт».

Мадам Леконте немедленно ответила на письмо по-английски, предлагая няне работу. Она написала что ребенок, которого она ждет, для нее — все. «Он значит для меня больше, чем жизнь», — писала она.

Прочитав эти грустные строки, Би подняла глаза:

— Месье Маркан был прав, — сказала она, вздрогнув. — Мария Леконте знала, что она обречена.

— Интересно, — произнес Ник, — неужели уже тогда она считала, что муж способен убить ее? Если это так, то почему же она ничего не предприняла?

— Готова спорить, ей мешала женская гордость. Вспомни, ведь она была «старой девой», жалкой, простенькой женщиной, вечно одинокой, вечно вдали от толпы, несмотря на свое богатство. Все эти годы она служила мишенью для шуток, над ней издевались даже уличные мальчишки. А этот красивый молодой парень перед всеми разыгрывал роль любящего мужа. Возможно, она надеялась, что заблуждается на его счет.

— А вот еще кое-что, — сказал Ник и взял в руки документ с официальной розовой печатью. — Смотри-ка, Нэнни Бил даже взяла на себя труд заверить его у нотариуса.

Их головы почти касались друг друга, когда Ник и Би вглядывались в слова, написанные Нэнни Бил:

«Я должна записать это для тех, кому это когда-нибудь понадобится.

Все ясно. Я поняла это сразу, как только увидела мужа. Он женился на бедной Марии-Антуанетте Леконте ради ее денег. Зачем бы еще такой красивый и безжалостный молодой человек связался с такой женщиной, как она?

Мадам Леконте попросила меня приехать работать у нее за три месяца до рождения ребенка. «Чтобы привыкнуть к этой стране и ее климату», — пояснила она. Но я чувствовала, что ей нужна компания. Несомненно, это была самая одинокая женщина из всех, что мне доводилось видеть.

Я познакомилась с мадам незадолго до ее смерти, но успела понять, что она — женщина добрая, умная и ласковая, несмотря на то, что она не могла похвастать хорошим происхождением и «прекрасным вкусом» моих предыдущих работодателей. У меня не было сомнений, что ребенок значит для нее все. И я не сомневалась, что мадам не доверяет своему мужу.

Мадам дала мне письмо, которое она написала своему еще не родившемуся ребенку. Я должна была передать ему письмо, «если что-нибудь случится и я умру раньше», — сказала она с таким пустым выражением темных глаз, будто знала, что случится всего через несколько недель.

Мадам Леконте оставила мне деньги и самое драгоценное из своих сокровищ — ребенка, который для нее был дороже любых денег. Она просила меня пообещать, что я позабочусь о ребенке. Конечно, я обещала. Какая женщина отказала бы другой в такой просьбе?

Мадам Леконте, со своей стороны, была очень щедра. Она сказала, что я никогда наг буду нуждаться в деньгах. Она купила мне этот коттедж и учредила трастовый фонд, обеспечивающий меня до конца моих дней.

Когда произошла трагедия, я находилась в детской, на втором этаже. Я слышала звуки голосов, а потом громкий хлопок, вроде пистолетного выстрела. Я испугалась, но от шума проснулся малыш. Он заплакал, и прошло несколько минут, прежде чем я, прижимая его к себе, выбежала в галерею.

Я была потрясена ужасной сценой в холле. Мадам Леконте лежала лицом вниз на мраморном полу, и мне с перепугу показалось, что решительно все вокруг залито кровью.

Из библиотеки вышел ее муж. «О, Господи, что за несчастный случай», — вскричал он, на мой взгляд, слишком театрально. Собрались слуги. Они глазели на неподвижное тело мадам. «Уходите. Убирайтесь отсюда», — закричал он на нас. Его взгляд был злым. Мы разбежались.

«Нечто ужасное», чего так боялась мадам Леконте, наконец произошло. Несмотря на то, что он назвал это несчастным случаем, в глубине души я знала, что он убил ее.

Бедняжку мадам похоронили на следующий же день. Сразу после похорон ее муж уехал в Париж, чтобы поговорить с юристами. Он не вернулся. Я была назначена единственным опекуном маленького господина Жана Леконте, которого я ласково звала Джонни.

Я обещала мадам, что защищу ее сына. Я хранила данное ей слово на протяжении пяти лет, и мы мирно жили на вилле «Мимоза». Но когда случилось то, чего я больше всего боялась, я не смогла справиться с противником».

Би, даже не читая, знала, что написала Нэнни Бил дальше. Она видела это в окружающей ее мозг тьме; она чувствовала это совсем как тогда, во сне…

…Июнь. Утро. Половина восьмого. Птицы уже успели поприветствовать рассвет и теперь притихли. Ни ветерка — ничто не тревожит застывшую гладь бассейнов. Ничто не нарушает тишины. Дворецкий, почтительно поклонившись, распахивает двери перед маленьким темноволосым мальчиком, бегущим в портик и вдыхающим воздух с жадностью выпущенного на прогулку щенка…

Это был маленький, темноволосый мальчонка пяти лет от роду, худенький, с тонкими руками и ногами и умными темно-карими глазами. Он не был похож на своего светловолосого, голубоглазого красавца отца; не унаследовал он и его здоровья. Нэнни Бил, не забывая о долге перед его матерью, буквально кутала его в вату и держала подальше от других детей, чтобы ребенок ничем не заразился. И, не забывая о его богатстве и его блестящем будущем, она одевала его с головы до ног в шелка, словно маленького лорда Фаунтлероя.

Нэнни была его другом, а дворецкий, шофер, горничные и садовники — приятелями. Шкафы в детской были набиты всеми играми и игрушками, которые только можно было вообразить, но у их хозяина не было друзей — детей, с которыми можно было бы поиграть. Самой ценной для него вещью, самым лучшим другом был игрушечный пес по имени Фидо. Нэнни Бил сказала, что живая собака слишком грязна, у нее много блох и каких-то ужасных «микробов».

Они жили так, сколько он помнил себя, и ребенок был счастлив и доволен жизнью, ибо ничего другого не знал. Он был — центром своей крошечной вселенной.

Он сидел на мраморных ступеньках, чувствуя их холод сквозь тонкие шелковые шорты, и, счастливый, осматривал свои владения. В его сердечке жила надежда, чистая, как утренний воздух, что этот день будет не таким, как предыдущий. В его мирке дни ничем не отличались друг от друга. Он смотрел на лужайки и сквозь гигантские кедры на лазурное море внизу. Он слышал скрипучие крики павлинов рядом с розарием и чувствовал запахи цветов, различать которые научил его садовник. Его любимым цветком была мимоза, давшая имя вилле, но ее сладким запахом можно было наслаждаться лишь весной.

Щебет желтых и голубых канареек и веселые крики попугаев доносились из серебряного птичника. Нэнни рассказывала, что давным-давно дедушка построил этот птичник в подарок маме ко дню рождения. Вода приятно журчала в красивом фонтане во дворе, звенел ручеек в маленьком гроте на холме.

Это был его мир, его королевство.

Тут раздался новый звук — звон бронзового колокольчика у ворот. Мальчик, заинтересовавшись, поднял голову, заслонив глаза от солнца.

Гравий заскрипел под чьими-то ногами. К мальчику шел человек. Высокий, красивый мужчина. Солнце золотило его светлые волосы. Мужчина остановился у нижней ступеньки и посмотрел на мальчика. Тот слышал, как бежит по холлу Нэнни Бил. «Вот странно, — подумал он, улыбнувшись чужаку, — Нэнни никогда не бегает, она считает, что это несолидно».

Его учили никогда не разговаривать с посторонними, но он, доверчиво улыбнувшись, сказал: «Я — Джонни Леконте. А кто вы, месье?» Мужчина холодно смотрел на него, отмечая бледное личико ребенка, его хрупкость и шелковые одежды. Наконец он совершенно равнодушно произнес: «Я — твой отец», — и продолжил, обращаясь к Нэнни Бил: «Соберите его. Я заберу его с собой», словно это был не ребенок, а какой-то пакет с вещами.

Нэнни в ужасе вскрикнула. Мальчик обернулся:

«Куда мы поедем, Нэнни? Куда?»

Он с тревогой вглядывался в ее испуганные глаза. «В страну язычников, — простонала она. — На край света».

Ужас, которому нет названия, охватил мальчика словно черное облако опустилось над ним, отсекая это чудесное утро, пение птиц, ласковый воздух и солнечный свет. Отсекая мальчика от его мира.

«Я любила этого ребенка, — писала Нэнни, — у намеревалась сдержать слово, данное мадам, так же как и она выполнила данное мне обещание. Мое сердце ныло при одной мысли об этом путешествии, но я не могла допустить ни за что на свете, чтобы мой маленький мальчик остался наедине с этим злым человеком. Долг есть долг. К тому же меня интересовало, зачем по прошествии стольких лет ему понадобился сын.

Так началось самое ужасное путешествие в моей жизни. На итальянском лайнере, который вышел из Марселя и отправился в Америку, мы с Джонни жили в крошечной каютке третьего класса. Отец же путешествовал в первом классе, словно лорд, не обращая на ребенка никакого внимания. Когда посреди Атлантического океана лайнер попал в шторм, я не могла даже встать с койки, и бедняжка Джонни оказался предоставлен самому себе. Затем — Нью-Йорк и бесконечное — путешествие на поезде через эту ужасную, огромную Америку. Нам с мальчиком приходилось спать сидя, но я уверена, что отец наслаждался в отдельном купе.

Мы прибыли в Сан-Франциско и направились в роскошный отель. Месье Леконте быстро вылез из машины, но когда я собиралась последовать за ним, грубо захлопнул дверь и сказал, что мы должны на следующем же корабле отправиться в Гонолулу. Одни.

Доки кишели грубыми, злыми людьми, но я не могла показывать свой страх при Джонни, а он, благодарение Богу, был слишком заинтересован происходящим вокруг, чтобы бояться. Наш корабль оказался старым, ржавым корытом, чья команда состояла из ужасных язычников-китайцев, ни слова не говорящих по-английски. Путешествие казалось бесконечным, и я думала, что зеленые волны поглотят нас во время очередного шторма. Еда, которую нам подавали, была странной, языческой и непригодной для нас. Мы с Джонни были вынуждены питаться одним вареным рисом.

Как только мы прибыли в Гонолулу, нас немедленно посадили на другой корабль, поменьше, который должен был отвезти нас на остров, которым владел отец Джонни. В его царство».

На этом записки Нэнни Бил резко обрывались. Би и Ник смотрели друг на друга, горя желанием узнать, что же было дальше. Они тщательно просмотрели все бумаги, но больше ничего не нашли.

Внезапно отчаявшись, Би беззвучно разрыдалась. Ник, успокаивая, нежно обнял ее:

— Бедняжка Би. Но кое-чего мы все-таки достигли. По крайней мере теперь понятно, что означает ваш сон, — убрав ей волосы со лба, он продолжил: — Хотя ума не приложу, откуда вы это знали.

— Не понимаю, — всхлипывала она. — Я не просто читаю слова, написанные Нэнни Бил, они звучат у меня в голове; страх этого ребенка прячется у меня в сердце… Я чувствую себя так, словно все, что ему довелось пережить, произошло со мной. Я не перенесу этого, Ник. Мне страшно.

Глава 18

Желтые кудряшки Милли были аккуратно причесаны. На ней было желтое, шелковое платье, на груди сверкала россыпь желтых бриллиантов, а губы были покрыты свежим слоем ярко-розовой помады. Она сидела за столиком на террасе «Отеля дю Кап», дожидаясь, пока Фил и Би приедут из аэропорта. Но она не думала о своих друзьях. Она думала о телефонном звонке. Рано утром ей позвонил юрист из Огайо.

— Какой дьявол звонит мне в два тридцать утра из Огайо? — сонно проговорила Милли, ища очки и напяливая их на нос, словно очки могли помочь ей лучше понять, о чем говорит звонящий.

Поверенный заявил, что он звонит уведомить ее о смерти кузена Ренвика, о котором давным-давно не было ни слуха ни духа. Кузен и его жена трагически погибли в автомобильной катастрофе. Двое маленьких детей остались сиротами. В завещании кузена былой сказано, что их единственной родственницей является Г Милли. Он назначал ее опекуншей детей.

Пока что, сообщил поверенный, о детях заботятся. Если Милли откажется от роли опекунши, их поместят в приют и, возможно, со временем (как надеется юрист) усыновят.

— Нет, черт возьми, — ужаснулась Милли. — Родственники есть родственники, даже если я не знала о них до этого момента.

— Бедняжкам нужен дом, — сказала она поверенному. — Купите все, что им необходимо, и пришлите мне счет. Мне нужно некоторое время, чтобы с этим разобраться. Пока же передайте им, что тетя Милли любит их и ждет не дождется того момента, когда мы встретимся, чтобы у них было все — игрушки и любовь.

Она повесила трубку, потрясенная, но втайне обрадованная перспективой в свои годы стать «матерью». В глубине души Милли сознавала, что поступила правильно.

«Конечно же, все сочтут это моим очередным капризом, — сказала она себе через несколько часов, засыпая. — Но, как всегда, в моем безумии есть система».

Она все еще сидела на террасе, мечтательно глядя на море, когда услышала, как кто-то окликнул ее по имени. Она улыбнулась своей старой подруге Фил и новой подруге Би, идущим прямиком к ней.

— Вот наконец и ты, милейшая Фил, — сказала она, прижимая руки к своей пышной груди. — Ты, как всегда, великолепно выглядишь, несмотря на этот вечный черный цвет. Ты не вдова, дорогая моя девочка. Пора от него отказываться.

— Не ты первая мне это говоришь, — Фил рассмеялась, вспомнив Махони.

Милли, держа Фил на расстоянии вытянутой руки, пристально посмотрела на нее.

— М-м-м… — продолжила она. — Не уверена, что мне нравятся эти темные круги у тебя под глазами.; Или же ваши «психические» конференции проходят по ночам, или же здесь кто-то замешан. Ради тебя, детка, я надеюсь, что это «кто-то». Тебе бы это не повредило.

Они улыбнулись. У них не было секретов друг от друга. Фил знала о Милли все, что только можно было, а Милли, в свою очередь, знала все о ней.

— Уверена, что Би уже рассказала тебе все новости, — сказала Милли, величественно плывя к «своему» столику на террасе и повелительно махнув рукой Фил и Би, чтобы те не отставали. — Кажется, в конце концов мы чего-то добились, хотя я не уверена, что точно понимаю, чего именно. Это по твоей части. Фил. Она заказала чай.

Я приготовила для вас обеих сюрприз. Би и Фил выжидающе уставились на нее, а Милли, наслаждаясь моментом, засмеялась.

— Нипочем вам не догадаться, какой, — поддразнила она.

— Не хотите же вы сказать, что пошли и купили квартиру в Монте-Карло? — с подозрением спросила Би.

— Нет, конечно. Я ведь уже являюсь гордым обладателем виллы «Мимоза». Большего и желать нельзя.

— Ну, давай, Милли, — нетерпеливо произнесла фил, — не томи нас.

— Я собираюсь стать матерью, — Милли взвизгнула от смеха, увидев, с каким недоверием подруги смотрят на нее. Затем она рассказала о телефонном звонке из Огайо.

— Их зовут Скотт и Джулия Ренвик. Девять и семь лет. Вам не кажется, что имена просто превосходны? Этот нахальный поверенный спросил, когда я буду дома, чтобы он мог отправить их самолетом в Нью-Йорк. Хотелось бы мне посмотреть, какая у него была рожа, когда я сказала, что «дом» теперь прямо здесь, на Ривьере. «Они могут приехать сюда и посещать местную школу», — сказала я ему. — «Если она достаточно хороша для принцессы Каролины, то сгодится и мне». Кроме того, — тут Милли сочувственно прижала руку к сердцу, — я подумала, что бедным крошкам после всего, что с ними произошло, будет полезно сменить обстановку. Но я предупредила его, что неделю или две им придется подождать. Пока не закончатся работы на вилле.

— Неделю или две? — слабо проговорила Би, вспоминая виллу, совершенно ободранную, пустую, как скорлупка, и кровельщиков, плотников и маляров, работающих не покладая рук. Там, где должен был быть новый бассейн, зияла огромная яма, а садовники все еще выкапывали сорняки и укладывали слой свежего дерна.

— Ну, может, чуть подольше, — согласилась Милли. — Но я позвонила этому надутому дизайнеру по интерьеру и потребовала, чтобы он пошевелился. На все про все дала ему один месяц. В конце концов, — тут она умоляюще поглядела на Фил, — не могу же я заставить этих бедных ребятишек жить в гостинице. Это после долгого путешествия и всего, что выпало на их долю! Им нужен нормальный дом, и он у них будет. Представьте, меня, Милли Ренвик, в роли матери! После стольких-то лет. — При этой мысли Милли вновь зашлась смехом. — Этого не удалось добиться ни одному из моих никчемных мужей. Я всегда говорила, что во всем виноваты они.

Судьба Скотта и Джулии Ренвик стала основным предметом обсуждения за ужином, и лишь позднее, когда они остались одни, Би смогла показать Фил «документ» и письма Нэнни Бил.

Фил сказала, что Махони считает, что кто-то рассказывал Би о вилле.

— Это единственное логическое объяснение, — заметила она. — И тот же человек рассказывал тебе историю о том, как отец вернулся за ребенком. Поэтому ты ее помнишь.

— Раз так. Фил, почему я столь сильно чувствую это? Откуда это ужасное чувство, что я сама сижу на ступеньках и вижу, как рушится мой мир?

— Может, это был близкий тебе человек?

— Ты имеешь в виду человек, которого я любила? Но как можно забыть человека, которого так сильно любишь?

Фил покачала головой:

— Мой тебе совет, Би: не оглядывайся назад. Живи будущим. Прошлое само позаботится о себе. Когда-нибудь все само всплывет в голове, так же как запах мимозы в больнице, и ты все вспомнишь. Вспомнишь, кто ты такая.

Карие с медным отливом глаза Би в отчаянии глядели на Фил. Только Фил могла знать, как ужасно не знать, кто ты, и почему кто-то пытался тебя убить. Несмотря на то, что она понимала правоту Фил, Би жаждала узнать, что случилось с Нэнни Бил и маленьким Джонни Леконте, оставшимся на острове со злодеем отцом.

Ник заметил, что в газетной статье о смерти Марии-Антуанетты ее мужа постоянно называют месье Леконте, и он отправился в «Кафе дю Маран Бле», чтобы найти журналиста Маркана и спросить, знает ли тот, почему муж взял фамилию жены.

— Иностранец принял фамилию Марии-Антуанетты потому, что так было завещано ее отцом, — пояснил Маркан. — Отец сказал, что если Мария-Антуанетта когда-нибудь сменит фамилию, то потеряет права на наследство. Конечно, он пытался сделать так, чтобы она не вышла замуж. Ему была ненавистна мысль о том, что он может потерять дочь, пусть даже после смерти, и он решил, что, по крайней мере, она сойдет в могилу, нося его имя. Все, как видите, из-за наследства. И я уверен, что иностранец вернулся за своим сыном по той же причине, — добавил месье Маркан. — Поймите, друг мой, во Франции все еще действуют наполеоновский закон о наследовании, по которому муж не может получить всего имущества супруги. Прежде всего идут дети. В случае с Леконте оставался один ребенок, Джонни, и он автоматически наследовал половину состояния матери. Иностранец наследовал вторую и выплачивал налоги. Кроме того, у Леконте была недвижимость. Вилла «Мимоза» и квартира в Париже составляли лишь малую ее часть, и туда была вложена уйма денег. По закону, муж не мог продать ее сразу. Ему было необходимо дождаться восемнадцатилетия сына. Тогда недвижимость могла быть продана, а деньги поделены между ними.

— Я думаю, что когда иностранец понял, что обойти французские законы о наследовании ему не удастся, он вернулся и забрал сына как залог будущих доходов. Этот человек много тратил, — задумчиво произнес месье Маркан, — я готов спорить, что за пять лет он истратил большую часть своей доли наследства. Денег у Марии-Антуанеты оказалось меньше, чем он рассчитывал. Должно быть, ему понадобились деньги мальчика.

Ник позвонил в Лондонский банк и договорился о встрече на следующее утро с управляющими «Фондом Нэнни Бил».

— Может, теперь мы узнаем, что произошло с маленьким Джонни Леконте на далеком острове, — с надеждой сказал он провожавшей его в аэропорт Би.

Глава 19

Когда Фил через несколько дней вернулась в Париж, ее комната в гостинице выглядела так, словно туда вторгся продавец цветов. На каждом столе стояли душистые букеты, а на подушке лежала гирлянда из белых орхидей в гавайском стиле — леи. Там же была записка: «Я по тебе соскучился. Прости, пожалуйста. Брэд».

Она разделась, приняла прохладный душ и, обернув орхидеи вокруг шеи, позвонила Брэду:

— Спасибо за экстравагантную встречу, — улыбаясь, сказала она.

— Это была еще и попытка попросить прощения. Я не надеялся, что ты позвонишь. Я не заслужил этого. Мне кажется, я просто ревновал.

Покачав головой. Фил вздохнула:

— Но Брэд, ты ведь знал, что я собиралась не на свидание с другим.

— Я ревную ко всему, что отнимает тебя у меня. Повинуясь неожиданной вспышке прежней холодной независимости, она поинтересовалась:

— Разве это не безрассудно?

— Да. Но я безрассуден… когда дело касается тебя. Она засмеялась, дотронувшись до орхидей у себя на груди, и услышала, как он облегченно вздохнул, когда она пригласила его к себе.

Через полчаса она, обнаженная, если не считать орхидей, распахнула перед ним дверь. Волосы дымным облаком спадали ей на плечи. Фил размышляла, не изменились ли ее чувства к нему: ведь в разлуке у нее было время все обдумать. Но он был все так же обаятелен, хорош собой и самоуверен, как и раньше. Он медленно обвел ее взглядом, затем, недоверчиво покачав головой, сказал ей, что он — самый счастливый из всех живущих мужчин. Подхватив ее на руки, он отнес ее в постель.

Утром Фил отменила вылет домой и все встречи, назначенные на следующей неделе в Сан-Франциско. Она сдала номер в отеле и поселилась у Брэда.

Целую неделю они почти не выходили из дома, лишь иногда выбирались в бистро на углу или гуляли, держась за руки, по бульварам, не отрывая друг от друга глаз, в которых то и дело вспыхивало желание.

Фил ни о ком больше не могла думать. Она знала, что первый раз в жизни ведет себя безответственно, но ничего не могла поделать с этим. После долгих лет затворничества «ледяная девушка» стала чувственной женщиной, женщиной, чье тело восторженно откликалось на любовь Брэда.

И все же она понимала, что, хотя ей прекрасно знаком каждый дюйм его тела, человек этот остается для нее тайной. Брэд Кейн для нее чужой, они знакомы лишь несколько дней.

Иногда у нее появлялось чувство, что их занятий любовью ему мало, что он хочет идти дальше, к тем опасным играм, играть в которые она не желала. Как психиатр. Фил отчетливо сознавала, что в нем таятся скрытые чувства, желания, побуждения. Необоснованная вспышка ревности по поводу ее поездки уже это продемонстрировала. Но она была так увлечена им, что не обращала на это внимание. Она убедила себя, что не желает анализировать поведение своего любовника, а хочет лишь наслаждаться моментом.

Однажды, когда после занятий любовью они лежали, измученные, на постели, Брэд принялся рассказывать о своей семье.

Он сказал, что его дед, Арчер Кейн, был американским авантюристом. Арчер в тринадцать лет ушел из дома и отправился на Запад.

— Мой дед искал золото, копал уголь, собирал фрукты, работал на ранчо, делал все, что только может прийти в голову, — гордо сказал Брэд, улыбаясь. — В конце концов он оказался в Сан-Франциско, откуда и отплыл на Гавайи на судне, перевозившем на Большой Остров лошадей и коров. Ему было всего девятнадцать, когда он встретил свою будущую жену.

Фил повернулась к нему и, опираясь на руку, восхищенно слушала рассказ о невесте Арчера.

— Ее звали Лаилаи, что по-гавайски означает «Изящная». Она была любимой дочерью благородной гавайской семьи. Они с неохотой дали согласие на ее брак со светловолосым чужестранцем, да и то лишь после того, как семнадцатилетняя красавица пригрозила, что умрет, если ее сердце будет разбито. — Мой дед рассказывал, — продолжал Брэд, — что бракосочетание было очень пышным, как и подобает девушке с положением и достатком Лаилаи. Празднества и танцы длились четыре дня. Подавали луалу и печеную свинину, лососину «помиломи», гупий, галлоны «пои» и много чего еще. На невесте был ярко-голубой саранг, гирлянды из великолепных перьев, орхидей и мальвы. Венок из душистых цветов пакалана украшал ее блестящие черные волосы, спускавшиеся, по словам деда, ниже колен, словно переливающийся водопад.

— Арчер был очень красивым мужчиной. На нем была яркая цветастая рубаха, тоже увешанная множеством гирлянд. В качестве свадебного подарка он преподнес своей прелестной невесте ожерелье из жемчуга — некрупного, говоря по правде, но очень красивого цвета.

Брэд рассмеялся и разрушил волшебное очарование своего рассказа, цинично вставив:

— Неизвестно, где Арчер взял деньги для столь ценного подарка — все знали, что он не из богачей. Но они были простыми гавайцами и, в отличие от Арчера, понятия не имели о закоулках и улицах, куда может отправиться мужчина, чтобы за ссуду в несколько сотен долларов заложить свое будущее, и даже душу.

Арчер был сообразительнее, чем они: в обмен на жемчужное ожерелье он получил остров. Он был мал, но находился у побережья Мауи. Семья невесты владела им еще со времен короля Камеамеа. Это был их свадебный подарок молодой чете. Они надеялись, что Арчер сколотит там состояние, выращивая ананасы и сахарный тростник.

После того, как четырехдневные празднества завершились, жених и невеста отплыли на свой остров в каноэ. Часть пути их сопровождали сотни ярко украшенных каноэ гостей, певших традиционные прощальные песни «алоху». Дед рассказывал, что это было восхитительное зрелище. Он говорил, что и в самом деле почувствовал себя королем.

Вскоре аромат их венков из мальвы был поглощен резким соленым запахом Тихого океана. А когда другие каноэ повернули к родным берегам, Арчер увидел, что у его жены, машущей на прощание родным, слезы навернулись на глаза. Он нетерпеливо заставил ее повернуться и смотреть на их остров, на их будущее. Гавайское бракосочетание утомило ее. Арчер уже подсчитывал прибыли, ждущие его, когда он засеет остров и снимет урожай.

Брэд понимающе усмехнулся:

— Таким был мой дед Арчер. Я думаю, ты сочтешь его прагматиком.

— Я считаю, что это был жесткий человек, — сказала Фил, думая о романтичной юной невесте, такой прелестной и такой грустной: ведь ей пришлось оставить любящих родных.

— Верно, — согласился Брэд. Повернувшись к ней, он улыбнулся. — Тебе не скучно? Я столько раз слышал эту историю. Это часть семейных преданий Кейнов, передающихся из поколения в поколение.

— Нет, нет. Рассказывай дальше. Она уютно свернулась в его объятиях, уткнувшись лицом в его шею. Ей нравился его запах, его кожа, его мягкий голос.

— Тогда я расскажу тебе о нашем острове. Это сердце нашей семьи, ее душа, можно сказать. Если, конечно, она у нас есть. — Он резко, цинично рассмеялся. — Представь, как жадно вглядывалась Лаилаи в свой остров, скалистые очертания которого выступали из океана. Она увидела, что он мал, всего двенадцать миль в ширину и, может, лишь семнадцать в длину. У северо-восточной оконечности острова волны яростно бились о высокие отвесные скалы. Там были опасные подводные течения, способные за несколько секунд затянуть неосторожное каноэ в глубь океана. Но тихий юго-восточный берег был обрамлен пляжами с песком, белым, словно тальк. Там росли пальмы, морской виноград и всевозможные цветы.

По центру острова, словно позвоночник, бежала цепочка маленьких конусообразных гор вулканического происхождения. Разделив восточную и западную части острова, они задерживали идущие с Тихого океана штормы и дожди, выпадавшие на западе. Пологие горные склоны густо заросли гибискусом, и его красные, желтые и оранжевые цветы оживляли их. Лаилаи подумалось, что они похожи на гирлянды-ожерелья на шее Пеле, богини вулканов. Она была уверена, что дух богини витает здесь, ожидая нужного момента, чтобы появиться снова.

Западная сторона островка, за горами, была изрезана глубокими ручьями и перекатывающимися водопадами. Там росли высокие деревья, увитые лозами и лианами. Свободные пространства поросли густой травой, среди которой попадались участки, залитые блестящей черной лавой, которая много лет назад вытекла из вулканов и застыла, образовав каменную реку, тянущуюся до самого океана.

Более нежная восточная часть острова была бы пустынна, если бы какой-то древний исследователь не разбросал семена растущих в его родном краю сосен.

Эти невысокие деревья защищали долину от яростных лучей солнца. В их тени превосходно росли травы и плодовые деревья, питаясь водой, которая в изобилии стекала со склонов после дождей.

Ступив из каноэ на землю острова, юная Лаилаи схватила своего светловолосого красавца мужа за руку. Она оглядела извилистый белый пляж, высокие пальмы, яркие цветы на горных склонах и конические горы вулканического происхождения, похожие на груди богини Пеле. От счастья она даже вздохнула. «О, муж мой, — тихо молвила она, — мы должны назвать его Калани-небеса, ибо он такой и есть».

Фил взглянула на Брэда. В ее глазах стояли слезы. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и глядел на потолок так, словно видел там этот божественный остров.

— Это самая романтическая история, которую мне довелось слышать, — прошептала Фил.

Скептически посмотрев на нее, он встал и налил стакан бренди. Он предложил и ей выпить, но она отказалась.

— Не думал, что женщина с научным складом ума будет так потрясена мыльной оперой, — насмешливо сказал он. — На самом деле романтика уже закончилась. Арчер Кейн получил, что хотел. Он был доволен и горд: он обладал своей землей. Первым делом он организовал гавайцев — безработных островитян — помочь ему построить небольшой дом из камня и дерева коа с крышей из пальмовых листьев.

Первый год он напряженно трудился, но урожай был плох. Арчер был нетерпелив и зол. Он думал, что остров заложит краеугольный камень в его состояние, но оказался неправ. Тогда он отправился в Гонолулу и принялся гулять со шлюхами на побережье, стараясь забыть свои проблемы. Он все еще был там, когда, через год с небольшим, ему рассказали о его жене.

Слуги видели, как Лаилаи надела свой свадебный саранг, на шею — гирлянды из мальвы и вплела в волосы ароматные цветы плюмерии. Бушевал яростный шторм, вздымая огромные волны. Лаилаи одна вышла в море в своем каноэ в эту ураганную ночь… — В светло-голубых глазах Брэда была тайна. — Больше ее не видели, — тихо закончил он.

— О, Господи, — прошептала Фил. — Бедная девочка. Она покончила с собой?

Брэд безразлично пожал плечами:

— Дед говорил, что не знает. Конечно, семья Лаилаи во всем обвиняла его. Они сказали, что он разбил ее сердце. Арчер не присутствовал на похоронной церемонии, но слышал, что ее семья прокляла его и его потомков навеки. Он лишь рассмеялся и заметил, что принадлежащий ему теперь остров Калани важнее всех их проклятий. — Попивая бренди, Брэд холодно улыбнулся Фил: — Вот так Калани стал краеугольным камнем состояния Кейнов.

Когда Фил смотрела на Брэда, разгуливающего по комнате, как беспокойная кошка, по ее спине пробежал холодок. Ее озадачивало, что он не видит ничего дурного в действиях деда. Единственное, что для него и для Арчера было важным — это остров и его значение для их благосостояния.

— Неужели тебе не жаль эту бедную девочку? — сердито воскликнула она.

Брэд удивленно взглянул на нее.

— Все сложилось неудачно, — тихо согласился он. — Но давай посмотрим на это так: если бы Лаилаи не умерла, мой дед не достиг бы того, чего достиг, и, возможно, до конца дней своих остался бы бедным фермером, выращивающим сахарный тростник. — Подняв стакан, Брэд расхохотался. — И что бы тогда произошло со мной? — требовательно произнес он. — Я влачил бы жалкое существование на крошечном гавайском островке и от неудовлетворенности жизнью все чаще и чаще прикладывался к бутылке, как какой-нибудь герой Сомерсета Моэма. Ох, прекрати. Фил, все это было очень давно. Я не могу позволить себе выплескивать эмоции по этому поводу.

— Твой дед тоже не мог себе этого позволить, — сердито огрызнулась Фил.

— Ты говоришь глупости.

Фил завернулась в простыню и сидела в постели, обхватив коленки руками.

— Не надо было мне рассказывать об этом. Но я думал, что история тебе понравится.

Фил вспомнила описание острова и поняла, как много это место значит для Брэда.

— Оно понравилась мне, — призналась она. — И я знаю, что тебе просто нравится быть циничным. Ты любишь Калани, правда?

Он присел рядом с ней, нежно гладя ее по волосам. — Это место, где я чувствую себя самым счастливым, — признался он, нежно касаясь губами лица Фил. — Когда-нибудь я отвезу тебя туда, чтобы ты смогла сама оценить Калани.

Фил улыбнулась, когда он обнял ее. Она уткнулась лицом в его шею, нежно целуя его, чувствуя под языком шероховатость кожи. Фил подумала, что у каждого в семье есть своя «черная овца», и в семье Брэда это — Арчер Кейн.

На следующую ночь Брэд рассказал ей еще одну семейную историю, которая потрясла ее до глубины души.

Он говорил о своем детстве, о том, как на каникулах он дикарем носился по острову. Дом, некогда построенный его дедом, превратился в огромный летний дом с большими залами, которые охлаждались вентиляторами под потолком, и натянутыми между пальмами гамаками. Зелень моря сочеталась с зеленью кустарников и маленьких зеленых саламандр, похожих на драгоценные камни. Он говорил о пламенно-красных птицах и аквамариновом подводном мире, который, словно елочные украшения, расцвечивали яркие маленькие рыбешки.

В голосе Брэда слышалась улыбка. Затем его настроение внезапно резко изменилось, он напрягся:

— Моя мать ненавидела остров, — резко сказал он. — Она никогда не приезжала туда. Ей нравились Даймонд-Хэд или Сан-Франциско, где у нее была квартира. Ей нравилось ходить по магазинам, у нее были полные шкафы одежды. Она редко пускала меня в свою комнату, говорила, что я путаюсь у нее под ногами. Она, смеясь, выгоняла меня, но я знал, что она делает это всерьез. Конечно, я всегда хотел быть рядом с ней. Я любил ее. Она была моей прелестной, драгоценной, обожаемой мамочкой. Мне было всего шесть лет. — Он взглянул на Фил, и его голос снова стал нежным. — Она всегда спала долго, — сказал он, — и я прокрадывался по утрам в ее комнату, чтобы взглянуть на нее, пока она спит. Под глазами у нее была размазана тушь, на губах — следы помады, но она была так невинна, когда спала.

Иногда я прятался в ее шкафу среди пакетов с одеждой и ждал, пока она проснется, чтобы устроить ей сюрприз. Я сидел на полу, глядя наверх, на фантастический мир цветного шифона и тюля, представляя, как я рассмешу ее.

Однажды утром я пробрался в шкаф и спрятался там, глядя на яркие голубые, зеленые и красные платья — она любила яркие цвета. И тут я увидел ботинки. Они были большими, из коричневой кожи, превосходно начищенными. Я знал, что они не могут принадлежать моей матери. У них были светлые, блестящие подметки. Они висели надо мной.

Я поднял глаза выше и увидел ярко-красные носки. Я улыбнулся. Я знал лишь одного человека, который носил такие носки. Он часто навещал мою мать, и мне сказали, что его зовут дядя Вахоэ. Я взглянул на серые фланелевые брюки и, смеясь, выбежал из своего укрытия. «Дядя Вахоэ, — спросил я, — вы что, тоже решили поиграть в прятки?» — Голос Брэда стал хриплым: — Я отодвинул в сторону шуршащие вечерние платья и посмотрел на него. Вокруг его шеи была веревка. Он свисал с перекладины. Голова была вывернута под неестественным углом, лицо было фиолетовым. Из раскрытого рта высовывался черный распухший язык, а глаза выкатились, как у жабы.

Брэд обхватил голову руками. Фил с ужасом смотрела на него, не осмеливаясь вставить слово.

Через некоторое время он поднял голову. Закурив, тихо продолжил рассказ:

— Секунду я стоял, пораженный ужасом, а затем побежал за матерью. Она сидела на постели, держа на подносе завтрак.

— Что ты здесь делаешь? — раздраженно спросила она. — Ведь я запретила тебе входить сюда без разрешения?

Я уставился на нее. Несмотря на испуг, я думал, как она прекрасна — высокая, темноволосая, с миндалевидными глазами. У нее было сильное, крепкое тело, и она очень сексуально двигалась, рассчитывая каждое движение своих изящных бедер. «Почему дядя Вахоэ у тебя в шкафу?» — спросил я, ухватив ее за руку. Она стряхнула мою руку; она читала письмо и почти не слышала меня. «В шкафу?» — равнодушно переспросила она. «Он такой смешной, он висит там на перекладине, — пояснил я, — и напугал меня». Она оторвалась от письма. Письмо было от него. Он предупреждал, что покончит с собой из-за того, что она порвала с ним. Она прогнала его, и он не мог этого вынести.

Она побледнела. Затем закричала. Прибежали слуги. «Ужасный мальчишка! — закричала она на меня. — Что ты наделал? Это ты во всем виноват!» — Брэд тупо посмотрел на Фил: — Мне было шесть лет. Но большую часть жизни в самоубийстве дяди Вахоэ я винил себя.

Затянувшись, он зло потушил сигарету. Потом, обняв Фил, занялся с ней любовью. Если это можно было назвать «любовью». Фил не была уверена, что Брэд сознавал в этот момент, кого он держит в своих объятиях. Она закрыла глаза, не желая видеть его лицо, не желая видеть, как он страдает. Через несколько минут все было кончено.

— Я не должен был рассказывать тебе этого, — хрипло сказал Брэд потом. — Но в тебе. Фил Форстер, есть что-то такое, что заставляет человека раскрывать свои тайны.

Глава 20

Сложив руки на груди, Махони прислонился к стене комнаты полицейского участка, наблюдая, как его напарник, Бенедетти, допрашивает подозреваемого в убийстве. Его привели в четыре часа утра, а сейчас было уже десять. Бенедетти выходил из себя: его дежурство давно должно было закончиться, а тут пришлось возиться с человеком, который — это они знали точно — убил девушку, расплющив ее между своим автомобилем и стеной.

Подозреваемый — маленький, похожий на хорька мужичонка лет тридцати с редкими волосами, скошенным подбородком и крошечным лбом, не оставлявшим много места для мозгов, — говорил, что его и рядом не было, когда все это произошло. Он был с друзьями в клубе на Норт-Бич.

— В каком клубе? — снова спросил Бенедетти. — С какими друзьями? Ради Бога, мужик, дай передохнуть, если не нам, то хотя бы себе. Мы знаем, что ее убили твоей машиной. Твоя девушка была там, твой автомобиль был там, а ты говоришь, что был в каком-то мерзком клубе где-то на Норт-Бич, и не можешь вспомнить его название. Был там с какими-то чертовыми приятелями, чьих имен не знаешь. Друзья, да? А ты даже не знаешь, как их зовут?

Подозреваемый упрямо затряс головой, неотрывно глядя в пол.

— Я уже сказал вам: кто-то, должно быть, взял мою машину.

Бенедетти в изнеможении посмотрел на Махони. Он занимался этим уже два с половиной часа и ничего не добился. Девушку нашли у стены на улице, раздавленную так, что все кишки наружу, но, если им не удастся заставить это дерьмо признаться, все сойдет ему с рук. Ведь у них не было свидетелей, а убийца, несмотря на то, что мозги у него были размером с горошину, многому научился на улице и знал, что свидетелей нет. Он был прав: за рулем автомобиля мог находиться кто угодно. Но они знали, что это был именно этот человек.

— Почему бы тебе не передохнуть? — предложил Махоии. — Дай мне поговорить с мистером Захарией. Бенедетти кивнул и устало отодвинул свой стул.

— Оставляю это на тебя, Махони, — сказал он, направляясь к двери.

Система была стара как мир: сперва жесткий подход, словесная атака на подозреваемого, пока он либо не признается, либо не запутается во вранье, которое в конце концов затянет его на дно. Но этот тип оказался твердым орешком. Он не сломался. Теперь наступила очередь Махони выступить в роли «своего парня».

— Ты выглядишь так же паршиво, как я себя чувствую, Захария, — произнес Махони. — Как насчет тога, чтобы выпить по чашечке горячего кофе?

Не поднимая глаз, Захария кивнул.

Махони вышел в коридор и вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, содержимое которых напоминало кофе. По крайней мере, напиток был горячим. Один стаканчик Махони поставил перед Захарией.

— Сигарету?

Махони достал непочатую пачку «Мальборо».

По-прежнему не поднимая глаз, Захария взял одну сигарету. Махони удовлетворенно отметил, что у него дрожат руки. Махони не курил, но прикурил сигарету, чтобы составить компанию подозреваемому. Несколько минут они сидели молча.

— Пейте кофе, мистер Захария, пока он еще не остыл, — мягко сказал Махони. — Ночь выдалась тяжелой, так ведь?

Захария тупо кивнул и отпил кофе.

— Слушай, парень, — сказал Махони через некоторое время, — у меня самого возникали проблемы с женщинами. Они могут довести тебя до психушки. — Он глубоко вздохнул. — У меня была девушка — потрясающая красотка, парень. Сам знаешь, мы, полицейские, работаем, как на заводе: сверхурочные, посменная работа. Выяснилось, что, когда я работал по ночам, она тоже «работала» с мужем своей лучшей подруги. Понимаешь, что я имею в виду? Им просто нельзя спускать с рук таких вещей, правда, Захария? Я могу сказать, что это очень ранит мужскую гордость.

Захария промолчал.

— Вот что я скажу, Захария, — легко предложил Махони, — ты, должно быть, умираешь от голода. Почему бы мне не послать кого-нибудь за пирожками? А потом поговорим. Ты сможешь рассказать мне о ней. — Он глубоко вздохнул. — Готов спорить, что она была настоящей сучкой, судя по ее виду. Они просто не понимают, когда им попадается хороший парень, чтобы приглядывать за ними.

Захария осторожно взглянул на него, затем кивнул.

— Правда, она была настоящей сукой, — злобно проговорил он.

Махони сочувственно улыбнулся:

— Она тебе изменяла, парень? Правда?

Захария кивнул. Теперь его руки так дрожали, что он с трудом удерживал стаканчик. Махони откинулся на спинку стула, глядя на подозреваемого, ожидая, когда тот «сломается». Он видел, что этот момент близок.

Принесли пирожки. Захария проглотил один, не поднимая глаз.

— Возьми еще, — предложил Махони. — Они почти такие же вкусные, как те, что готовила моя мама-итальянка.

Захария взял еще один пирожок и, жуя его, принялся излагать свою версию происшедшего: какой она была сукой, как он присматривал за ней, покупал ей одежду, продукты…

— Героин, — предположил Махони, думая о воспаленных язвах на руках девушки. Он понимал, что у нее были реальные шансы умереть в ближайшее время от заражения крови, слишком большой дозы наркотиков или СПИДа. А ей было всего девятнадцать лет. Махони так сильно ненавидел ублюдка, сидящего перед ним, что его удивляло, что подозреваемый не чувствует этого.

— Она была наркоманкой, — признал Захария.

— А откуда у нее брались на это деньги, приятель? — сочувственно улыбнувшись, поинтересовался Махони.

Захария небрежно пожал плечами:

— Она была шлюхой. Все они такие.

— Да, парень, эти женщины такие, — проговорил Махони. — Готов спорить, что она не отдавала тебе деньги, как должна была, так?

— Ага. Правда. Но сучка выкидывала этот фортель чересчур часто! — Захария неожиданно взорвался от злости.

— Слушай, Захария, — сказал Махони, наклоняясь через стол поближе к подозреваемому и глядя ему прямо в глаза. — Может, у тебя и были причины сбить ее. Ты думаешь, что она это заслужила. Давай договоримся, парень. Ты знаешь, что ты это сделал, и мы это знаем. Размышляя логически, этот факт обойти нельзя. Но ты расскажешь мне, как это все произошло, а я изо всех сил постараюсь помочь тебе. Может, мы найдем смягчающие обстоятельства. В конце концов, ты сам сказал, что она тебя спровоцировала, разве не так? Я имею в виду, она работала на тебя и отказалась отдавать деньги. Она знала правила, но она предпочла швырять деньги на героин.

— Да, — устало согласился Захария. Он сидел, надувшись, и Махони понимал, что он обдумывает услышанное. Краем глаза он видел наблюдающего через окно Бенедетти, но не сделал условного знака. Он ждал, пока Захария заговорит.

— Вы обещаете вытащить меня? — сказал наконец Захария.

Махони развел руками и тихо сказал:

— Захария, ты же знаешь, что я не могу этого обещать. Но, если ты расскажешь нам правду, я обещаю тебе честное слушание дела и сделаю для тебя все, что в моих силах. Может, найдутся смягчающие обстоятельства, срок будет уменьшен…

— Да. В конце концов она сама на это напросилась, — с яростью сказал Захария. — Долго напрашивалась… Сам знаешь, парень, как это бывает…

Махони сделал знак Бенедетти, и через пару минут тот вошел со стенографисткой. Бенедетти принес Захарии еще один стаканчик кофе, включил магнитофон. Махони подтолкнул поближе к заключенному пачку «Мальборо».

— Рассказывай, парень, — устало сказал Махони, — чтобы мы смогли все уйти отсюда и выспаться.

В два часа Махони должен был присутствовать в суде: разбиралось типичное для воскресного вечера домашнее убийство. Несколько месяцев назад женщина застрелила своего мужа, пока он спал пьяным сном в грязной норе, которую они называли своим домом. Когда Махони прибыл туда, трое детишек младше семи лет сидели, забившись в угол в другой комнате. Чтобы не видеть происходящего, они с головой накрылись грязным одеялом. Дети были покрыты ссадинами. Мать сидела в поломанном кресле-качалке, тихо, беспомощно плача. На коленях у нее лежал пистолет. Полицию вызвали соседи. Махони вошел первым.

Она мрачно поведала ему, что муж частенько колотил детей, а недавно она обнаружила, что он подвергает их сексуальному насилию. Женщина тупо глядела на Махони. На ее лицо было страшно смотреть: синяк под глазом, окровавленный рот, выбитые зубы. Он много лет бил ее, но, когда дело дошло до детей, она не выдержала. Соседи подтвердили рассказ женщины, и, когда Махони увидел, как она возится с детьми, он преисполнился сочувствием к ней. Он был уверен, что суд разделит его чувства, и надеялся, что судья не будет слишком строг.

После дачи свидетельских показаний он подождал окончания суда, а затем отправился в городской морг, чтобы переговорить с медэкспертом. Тот должен был вскрыть раздутый труп, вытащенный из воды накануне, и определить, нет ли на нем следов пуль или признаков того, что жертву сначала оглушили, а затем сбросили в воду. Хотя, возможно, утонувший, будучи в подпитии, свалился сам.

После этого Махони зашел в бар Хэнрэна и встретил там некоторых коллег, которые заскочили в бар после дежурства выпить пива и потрепаться о событиях прошедшего дня. Усевшись, он заказал светлый «Бадвайзер».

— Никто никогда не думал над тем, почему мы занимаемся этой работой? — устало спросил он. — Мы что, мазохисты? Или что?

— Насчет «или что» ты, пожалуй, прав, — мрачно отозвался кто-то. — Кто, кроме кучки придурков, согласится этим заниматься? Жена жалуется, что не видит меня целыми неделями. Я вхожу в дом, и собственные дети смотрят на меня как на незнакомца. Я говорю им:

«Эй, я же ваш папочка. Знаете, это тот парень, который ходит на работу и приносит деньги». — «Да уж, — говорит жена, — большие деньги». Господи, Махони, ради чего все это?

Махони подумал о Захарии, надежно сидящем за решеткой в двух кварталах от них, и о том, что смерть девятнадцатилетней девушки не осталась неотомщенной лишь потому, что они с Бенедетти выполнили свою работу. Он подумал о чувстве облегчения, отразившемся этим утром на лице женщины, когда судья отметил тот факт, что она подвергалась оскорблениям и защищала своих детей. Он приговорил ее к одному году условно, и она вышла из зала суда на свободу в окружении детей. Махони был готов спорить, что в первый раз за долгие годы она могла высоко держать голову, не опасаясь удара в лицо.

— По-моему, это хорошая работа, — довольно улыбнулся он. — Когда выдается хороший день.

— Ты выглядишь так, Махони, словно этот день затянулся. Что ты тут делаешь? Я думал, что на этой неделе у тебя ночное дежурство.

— Ага. Я просто забыл уйти домой.

Усталость вдруг нахлынула на него волной, как только он вспомнил, что не спал уже двадцать четыре часа. Попрощавшись с приятелями, он медленно направился домой, чтобы поспать хотя бы несколько часов перед очередным ночным дежурством.

Он стоял под мощной струёй душа, обливаясь сперва горячей, а затем ледяной водой, стараясь вернуть силы, когда прозвенел звонок. Махони вышел из-под душа и, обернувшись полотенцем, подошел к переговорному устройству.

— Да? — сказал он.

— Махони? Это Фил Форстер.

Он совершенно забыл, что она оставила у него на автоответчике сообщение о том, что она вернулась из Парижа и, зайдет забрать кошку, если он не позвонит и не отменит встречу.

— Поднимайтесь наверх, док, — сказал он. — Но предупреждаю: я не одет. Вы сможете это вынести?

— Постараюсь, Махони, — едко ответила она.

— Я скучал по вас, — сказал он, когда она вошла, столь же прелестная, как и прежде. Может, даже лучше.

— Это новое? — спросил он, восхищаясь красным кашемировым блейзером, надетым поверх белой футболки.

— Я купила его в Париже.

— Как вижу, вы последовали моему совету. Насчет цвета.

— Откуда вы знаете, что я последовала именно вашему совету? А не чьему-нибудь еще? — она иронично улыбнулась. Прибежала Коко, мяукая, как все сиамские кошки, слишком громко для своих скромных размеров. Фил подхватила ее и прижала к себе.

— Осторожно: шерсть, — предупредил он. — Она линяет, как сумасшедшая.

— Плевать. Я по ней соскучилась.

— А я? А по мне вы не соскучились, док? — он ухмыльнулся, поправил полотенце.

— Как видно, ваш вкус в одежде не улучшился, Махони, — язвительно сказала она. — Вы так и не знаете, как нужно одеваться при даме.

— Вы застали меня врасплох, док. Я работал допоздна и забыл о вашем сообщении. — Низко наклонившись, он провел ее в комнату. — Я сожалею, доктор Форстер. Пожалуйста, будьте как дома, а я попытаюсь привести себя в более приличный вид.

Фил подошла к окну. Оно было распахнуто, дул вечерний ветерок. Она облокотилась на подоконник и смотрела на большой корабль, возможно, лайнер, пересекающий темную гавайь. Его огни сверкали, как звезды. Два загадочных сиамских кота Махони сидели по углам подоконника, принюхиваясь к ветерку, ласкавшему их мех. Толстый полосатый кот довольно посапывал на спинке кресла, свесив лапы, словно леопард, отдыхающий после еды на дереве. Прекрасный голос Паваротти, поющего старые итальянские песни, плыл в ночи, и что-то вкусное томилось на большой стальной плите. Улыбнувшись, Фил повернулась к Махони. Ей здесь нравилось. Она словно была дома.

На Махони были синие спортивные шорты, футболка с надписью «Махоначис Джим» и старые кроссовки.

— По крайней мере, синий цвет идет к моим глазам, — сказал он, перехватив ее удивленный взгляд. — Не жалуйтесь, Фостер. Сегодня жарко, и, кроме того, я устал. — Подойдя к плите, он проверил, готовы ли спагетти. — Кстати, насчет усталости: уж не тени ли у вас под глазами, док?

— Такие же, как и у вас. — Она упрямо выдвинула вперед подбородок. — Я только что с одиннадцатичасового парижского рейса. Как вы прикажете мне выглядеть? У меня, по крайней мере, есть на это причина.

— У меня тоже, — заметил он, — но о ней не будем распространяться. М-м… На минуту мне показалось, что я ревную. Подумалось, что, возможно, вы встретили другого парня…

Она вздохнула, отказываясь «заводиться».

— Спасибо, что присмотрели за моей Коко, Махони. Не согласитесь ли вы взять ее, всего на несколько дней в конце недели.

— Конечно, — не задавая вопросов, он налил ей вина и принялся раскладывать спагетти. Они сели за стол. Он передал ей кусок сыра пармезан и терку.

— Вам не интересно узнать, куда я поеду?

— Конечно. Куда вы поедете, док?

— Ах, оставьте это.

Она была непоследовательна.

— Очень вкусно, — через некоторое время признала Фил.

— Извините, сегодня нет никаких гурманских штучек. Только чеснок и свежий пармезан.

— И домашние таглиателли. Он покачал головой:

— Это работа Форно. Лучше, чем мои. Так расскажите же о Би. Ее встреча с виллой «Мимоза» выглядит грандиознейшей случайностью в жизни.

— Верите ли вы в судьбу, Махони? — спросила она.

— Да. А еще я верю в совпадения. Если бы не случайности, я не поймал бы столько убийц. Вы бы удивились, увидев, сколько «совпадений» обнаруживается, когда пропускаешь улику через компьютер. Как писал сэр Томас Браун в «Религии Медичи»: «Разумеется, в жизни каждого существуют связи, повороты и происшествия, кои до поры до времени считаются случайными, но, будучи под конец тщательно рассмотренными, оказываются ни чем иным как делом рук Господа». — Он усмехнулся. — Для меня совпадения и случайности — норма жизни, док.

— Я предпочитаю называть это судьбой. Кстати, вы можете поразмыслить еще над одним убийством. Она рассказала ему историю Марии-Антуанетты Леконте и ее мужа и то, свидетелем чему был старый француз-журналист.

Махони доел и откинулся на спинку стула, попивая вино.

— Знаете, а вы очень красивая женщина, — сказал он без всякой связи с предыдущей беседой.

— Махони! — Ее сапфировые глаза не отрывались от него, и он усмехнулся. — Черт возьми, Махони, я вам толкую о важных вещах. Об убийстве.

— Да, — устало согласился он. — Но сейчас я немного могу сделать. Это было очень давно и не на моем участке. Гораздо важнее то, что произошло с ребенком.

— Через пять лет отец явился за ним. Мы думаем, что это было сделано для того, чтобы наследство не ускользнуло от него. Хотя он не мог получить его, пока мальчику не исполнится восемнадцать.

— Или если мальчик не умрет раньше. Она удивленно посмотрела на него:

— Об этом я не подумала.

— Куда он увез его?

— На Гавайи. Не знаю, на какой остров. Махони пожал плечами.

— Это было давно. Тогда там были свои законы. Произойти могло все что угодно. Как звали мужчину?

— Из-за наследства он взял имя жены. Ее отец в своем завещании поставил это условие. Его все называли «иностранец». По-видимому, его настоящего имени никто не знал.

Махони вздохнул:

— Не зная имени, я ничего не могу проверить. Вокруг Гавайев может быть сотня островков. Он очень легко мог исчезнуть, не оставив следа, особенно в те дни. Так исчезали многие. Скажите, а иностранец получил остатки наследства?

— Мы еще не знаем. Хотя Ник работает над этим.

— Ник? — Махони поднял брови. Фил расхохоталась.

— Я забыла вам сказать: у Би появился друг. Она описала Ника и сказала, что Би счастлива с ним, хотя тайна виллы не дает ей покоя.

— Мне это кажется хорошей новостью, — сказал Махони. — По крайней мере, убийца, кажется, не попал на след Би.

— Как вы думаете, Фрэнко, эти убийства связаны между собой? — нахмурилась Фил, тревожась за Би.

— Док, я не ясновидящий. Мне не с чего начать, я не знаю даже имени. Теоретически, по законам случая, они могут быть связаны. Держите меня в курсе всего, что удастся узнать Нику и Би. Может, я найду там что-нибудь имеющее смысл. Хотелось бы, чтобы это все не происходило столь давно. Я занимаюсь тайнами настоящего, док. Я не имею дела с прошлым.

— Странно, — сказала она, — я много лет не думала о Гавайях. И тут за один месяц они всплывают в связи с двумя разными событиями. Я встретила парня, который живет там. — Она застенчиво улыбнулась. — Туда я и направляюсь на следующей неделе. Он пригласил меня отдохнуть.

— Парень, так? Неужели мне все-таки придется ревновать, Форстер?

Она быстро подумала о сумасшедшей ревности Брэда, затем, взглянув на Махони, рассмеялась. Махони такой прямой, что, пожалуй, разложил бы все свои проблемы рядом со спагетти, чтобы обсудить их и во всем разобраться. Совсем не как Брэд, у которого масса тайных мыслей, о которых она, возможно, и понятия не имеет.

— Вы встретились с ним в Париже? — спросил Махони.

— Вообще-то нет. Я познакомилась с ним в самолете.

— Значит, какой-то француз вскружил вашу маленькую трезвую головку? — он шутливо улыбнулся, и она покраснела. — Не беспокойтесь, док, — сухо сказал Махони. — Я не буду играть в полицейского и задавать вопросы.

— Мне нечего скрывать, — защищалась Фил. — Он американец. У него квартира в Париже. Его зовут Брэд Кейн.

— Брэд Кейн, — Махони задумался. — Где же я слышал это имя раньше?

— Возможно, вы слышали о ранчо Канон. Это одно из крупнейших ранчо в штатах.

— Он его владелец? Она кивнула:

— На следующей неделе я буду там.

— Вам повезло.

Махони подумал о синем небе, пляжах и лучах солнца, покрывающих великолепное тело Фил бронзовым загаром. Может, я все-таки ревную.

— Я пришлю вам открытку. — Она взяла свою сумочку и Коко. — Ох, я и забыла. У меня есть для вас подарок.

Она протянула ему пакет с провансальскими травами и баночками всевозможных специй.

— Из бутика «Мулин де Мужин», — пояснила она. — Я добралась-таки туда. Только не спрашивайте, как мне удалось пройти мимо собак, натасканных на наркотики. Я была уверена, что в аэропорту меня арестуют за незаконный ввоз…

— Они разбираются, — заверил он, нюхая душистые пакетики с травами. Ему было приятно, что она подумала о нем. — В следующий раз я поведу вас обедать в «Мулин», — пообещал он. — За свой счет.

Фил засмеялась. Он проводил ее до машины.

— У вас далеко идущие планы, Махони.

— А вы разве еще не поняли, что я всегда строю далеко идущие планы, — спросил он, глядя на нее через окно машины.

Фил высунулась и легонько поцеловала его.

— Знаете что, Махони? Вы милый, — сказала она. Махони слышал, как она смеялась, уезжая. Подавив вздох, он взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Недолго осталось спать. Ну и черт с ним, он вполне может явиться на ночное дежурство пораньше.

Глава 21

Самолет Брэда, изящный «Гольфстрим IV», стоял на взлетной полосе «Сан-Франциско Интернэшнл». Его моторы были уже разогреты. Команда из четырех Человек встречала единственную пассажирку — Фил.

— Мистер Кейн извиняется, что не смог прибыть, мэм, — сообщил стюард. — Обычно он любит сам вести самолет, но сегодня у него слишком много деловых встреч.

Внутри самолета было просторно. Удобные кресла стояли вокруг маленьких столиков. В хвосте находилась небольшая каюта, в которой кресла складывались, образуя комфортабельную постель. Там же была маленькая, но превосходно оборудованная ванная. Стюард вручил Фил последние номера всех журналов и подборку новейших романов. Он предложил ей бокал шампанского и сказал, что до Гонолулу им лететь пять часов.

— Надеюсь, путешествие не причинит вам неудобств, мэм, — улыбнулся он.

Фил была уверена, что он прав.

В Гонолулу ждал вертолет, чтобы доставить ее на ранчо Канон, в дом Брэда. Они низко летели над пляжем Уайкики, затем поднялись выше над горами, и у Фил захватило дух от развернувшейся перед ней картины: черные скалы и изумрудный океан, брызжущий пеной. Облетев Даймонд-Хэд, они приблизились к дому Брэда. Фил изумленно смотрела на него. Она лишь сейчас начинала понимать, насколько богат Брэд Кейн. Сверху особняк Кейнов выглядел огромным. Он простирался через пышные зеленые сады пальм к самому подножию гор.

Брэд ждал на лужайке. Как только вертолет сел, он побежал навстречу. Он схватил Фил в объятия, и его красивое лицо озарилось улыбкой:

— Господи, как я скучал! — Он прижал ее к себе.

— Вот, — гордо махнул он рукой. Фил повернулась, глядя на длинный низкий дом, череду павильонов в гавайском стиле, соединенных скрытыми переходами. — Он не слишком изменился со времен дедушки Арчера, — пояснил Брэд, — только увеличился в размерах.

Они поднялись наверх по ступеням, подальше от палящего солнца, в тенистую прохладу комнат. Убранство дома было простым: полы светлого мрамора, скромные светлые портьеры, интерьер выдержан в светло-зеленых тонах огурца и мяты. Темные древние гавайские сундуки и массивные столы соседствовали с современной мебелью и яркими абстрактными картинами.

Слуги-китайцы были одеты в белые костюмы и мягкие черные тапочки, в которых можно было совершенно беззвучно передвигаться по мраморным полам. Когда Брэд вел ее по дому. Фил заметила, что они не улыбаются и отводят глаза подавая напитки.

Первым делом Брэд показал ей свою гордость и радость — три картины Хакни. Затем он повел ее в галерею к огромным полотнам Роско и туда, где висели изящные кувшинки Моне. Там же, в гостиной, находилось множество работ Эдварда Хоппера, О'Кифи и других современных художников, неизвестных Фил. Наконец Брэд привел ее в строгую столовую и показал семейные портреты.

— Это — Арчер.

Брэд встал перед портретом очень красивого мужчины с золотистыми волосами и жесткими голубыми глазами. Он был изображен сидящим очень прямо в большом кожаном кресле с высокой спинкой. Руки были крепко стиснуты. Фил подумала, что портрет вполне может потрескаться: такое исходило от этого человека напряжение.

— А это Шантал, моя бабка, — произнес Брэд. Фил посмотрела на портрет:

— Я не слышала о ней.

— Шантал О'Хиггинс, — горько заметил Брэд. — Полуфранцуженка, полуирландка. Еще услышишь.

Фил сочла Шантал, серебристую блондинку с капризным ртом и недовольным видом, красавицей.

— А это Джек, мой отец, — сказал Брэд. Портрет Джека, в отличие от остальных, не был формальным. Он сидел верхом на вороном жеребце. На его красивом лице играла веселая улыбка, и он являл собой превосходный образчик богатого, самоуверенного, молодого владельца ранчо.

— Он не соглашался позировать, — объяснил Брэд. — Художнику пришлось рисовать его в движении. Это — его любимый конь Вулкан. Жеребец соответствовал своему имени. Насколько я знаю, он убил одного человека.

— Убил?

— Да. Сбросил. Была вечеринка, и один парень хвастался, что может ездить верхом на ком угодно. Ну, Джек и посадил его на Вулкана. — Брэд беспечно засмеялся. — Урок пошел ему впрок.

Фил вздрогнула, подумав о том, кем надо быть, чтобы устроить такое, зная, что лошадь опасна.

— А вот моя мать, — тихо сказал Брэд. — Ребекка. Она была изображена на портрете в полный рост и столь же прелестна, как ее описывал Брэд: нежное овальное лицо, голубые миндалевидные глаза и волнистые черные волосы. Она призывно улыбалась. Облегающее шифоновое платье, зеленое, как воды Нила, было перехвачено под грудью лентами из атласа в стиле ампир, оставляя грудь полуоткрытой. В одной руке Ребекка сжимала букет кремовых лилий, а вторую свободно положила на спинку кресла. В портрете Ребекки сквозило богатство и непреодолимая чувственность: богатая обивка кресла, шифон, атлас, блеск изумрудов и бриллиантов, сама кожа изображенной женщины. Создавалось впечатление, что художник чересчур близко знал ее, что у них был роман.

— Она очень красива, — сказала Фил. Брэд пожал плечами и отвернулся:

— Да. Вот и вся семья.

— Как? Ни братьев, ни сестер, — поддразнила она.

— Их можно не брать в расчет, — резко заявил он, выходя под лучи солнца.

Было очень жарко и влажно. Фил пожаловалась, что боится растаять на солнцепеке. Они отправились купаться.

Бассейн шестидесяти футов длиной был полон синей морской воды и, казалось, переливался в бесконечность, за вершину гор. Фил нырнула, поплыла, затем, перевернувшись на спину, принялась созерцать облака, сгущающиеся в голубом небе.

— Грозовые тучи, — нахмурился Брэд. — Надеюсь, завтра будет хорошая погода. Я хотел показать тебе ранчо.

Он оказался прав. К шести часам над морем сверкала молния и остров утонул в струях дождя. Фил и Брэд, обнявшись, лежали на огромной кровати, которая была изготовлена для его матери более сорока лет назад из великолепного блестящего гавайского дерева коа. Прикосновение льняных простынь к прохладной коже казалось Фил очень чувственным, а губы Брэда, целующие ее, были еще чувственнее. Запах тропической зелени доносился из окна. Дождь настойчиво барабанил по крыше. Все казалось таким мирным. Но, когда они занимались любовью, Фил почувствовала то же напряжение, которое исходило от портрета, и удивилась, откуда оно.

На следующий день они встали с рассветом. На небе не было ни облачка. Брэд сам вел маленькую «сессну», когда они летели на Большой Остров. Фил сидела рядом с ним, завороженная открывшимся видом. Тихий океан напоминал волнующееся покрывало, сотканное из изумрудных и аквамариновых полос. Над песчаным дном вода была бирюзовой.

Потом они летели над пиком вулкана в центре острова, над лесами, каньонами и над бескрайними равнинами, где Фил могла видеть паниоло, ковбоев, сопровождающих верхом огромные, медленно бредущие стада превосходных хирефордских коров. «Более шестидесяти тысяч голов», — гордо поведал Брэд. Они пролетели над поросшими травой лугами, над плоским берегом, окаймленным черной застывшей лавой. Тут и там виднелись ярко-зеленые банановые деревья и гордые кокосовые пальмы, изумрудные лужайки для гольфа и розовые курортные отели.

Фил подумала, что пейзаж никак не назовешь нежным: в пенящихся морских волнах, которые кидались на острые черные скалы и, крутясь, уходили обратно в неизведанные глубины, чувствовалась жестокость. Темные, поросшие лесом, ущелья и необитаемые вулканические черные скалы выглядели негостеприимно. Но это был дом Брэда, его наследство, его любовь.

Брэд посадил крошечный самолетик и, пока тот катился по короткой посадочной полосе, повернулся к Фил.

— Добро пожаловать на ранчо Канон, — гордо улыбнулся Брэд.

Как только они вышли, к самолету подъехал джип.

— С возвращением, мистер Кейн, — произнес сидевший там гавайец, — на голове которого красовался большой белый «стетсон».

— Спасибо, Чарли. — Брэд пожал ему руку. — Доктор Форстер, это — Чарли Калапаани. Он управляет ранчо. Я хочу показать доктору Форстер ранчо, Чарли, — объяснил он, усаживаясь в джип.

От взлетно-посадочного поля они около десяти минут ехали по прямой, затем свернули на длинную аллею, вдоль которой росли огромные баньяновые деревья.

— Их посадил шестьдесят лет назад мой дед, — пояснил Брэд.

Они подъехали к простому деревянному дому, окрашенному в белый цвет и окруженному крытыми верандами. Внутри было темно. Крыша поддерживалась балками из полированного дерева коа. Это была олицетворенная история ранчо Канон, с мебелью, отполированной вручную, и дюжинами реликвий и фотографий ранчо и его первых работников.

— Арчер начинал на пятидесяти худших акрах земли. Там было полно оврагов, где мог потеряться скот. А через три года у него было уже три тысячи акров превосходной земли, — гордо рассказывал Брэд. — Каждый год он увеличивал свои владения. Так же поступал мой отец, и теперь ранчо занимает более трехсот тысяч акров, не считая земель в Техасе и Вайоминге.

Изучив предложенную ей карту. Фил сказала:

— Тебе теперь нечего покупать.

— О, я тоже добавил свою долю к наследию Кейнов, правда, в несколько иной манере. Но эти поля для гольфа и отели находятся на земле Канон, и я надеюсь, туризм внесет свой вклад в семейные сундуки Кейнов.

Фил усмехнулась, поддразнивая его:

— Значит, ты не только красавчик?

— Если бы ты думала так, ты была бы дурой, — неожиданно холодно сказал он. — Моя работа — это моя жизнь.

Выйдя наружу, он остановился и, прикрыв глаза рукой, посмотрел на огороженные загоны:

— Ты умеешь ездить верхом? — спросил он. При одной мысли об этом Фил расхохоталась:

— Брэд, я городская девчонка. На улицах Чикаго нет лошадей, если не считать тех, на которых ездят полицейские.

Он ухмыльнулся:

— Тогда возьмем джип.

Когда они тряслись на ухабах пыльных дорог, Брэд снова повеселел и сказал, что здесь более тысячи лошадей-полукровки, помеси и чистокровные арабы, — обитают в двух сотнях загонов; трубы нагнетают воду во множество резервуаров и хранилищ; часть склонов засеяна специальными травами и овощами, а выше, где выпадает больше дождей, растет роскошный дикий клевер.

Они смотрели, как перегоняют на свежие пастбища бесконечные стада скота, и Брэд рассказывал, как он периодически дает земле «отдохнуть» и восстановиться, поэтому на Канон лучшие мясные породы в стране.

Брэд познакомил ее с некоторыми ковбоями, которые работали на ранчо.

— Но хозяин здесь я, — твердо сказал он. — И я никому ни на минуту не даю забыть об этом.

Фил заметила, что точно так же мог сказать его дед.

— Конечно, он говорил так. И мой отец тоже. «Ты здесь хозяин, — говорил отец, — и ты должен напоминать об этом каждый день. Нужно, чтобы каждый, от последнего подсобного рабочего до управляющего, знал, что эта земля принадлежит тебе». Если кто-нибудь забудется, он лишится работы.

Они улетели вечером. Настроение Брэда менялось, по мере того как самолет летел все дальше через океан.

Солнце садилось, заливая все яростным оранжевым светом, когда показался Калани. Его вулканические скалы-близнецы четко вырисовывались на горизонте. Берег обрамляли высокие кокосовые пальмы.

В открытом джипе ждал слуга-китаец. Пока они ехали к дому, Брэд гордо показывал Фил свой любимый остров.

Здесь были загоны за белой оградой, где находились чистокровные арабские лошади, которых он разводил; призовой скот, бродящий по лугам; ухоженные тропические сады, окружавшие дом. Фил восхищалась красотой и совершенством всего, что ей довелось увидеть. В конце концов она поняла страсть Брэда к Калани. Это действительно был настоящий рай.

Сам дом был простым, очевидно, к нему долгие годы достраивали части. Гладкие темные деревянные полы, белые стены. Простая мебель с островов и комфортабельные диваны, покрытые полотном песчаного цвета.

Комната Брэда напоминала монашескую келью. На отполированном деревянном полу даже не было ковра. Над большой кроватью, сделанной из дерева коа, была натянута противомоскитная сетка. Единственным предметом меблировки, помимо кровати, был деревянный стул. На невысоком сундуке из черного дерева стояла черно-белая фотография в рамке. Ребекка гордо смотрела прямо в объектив. Ее длинные волосы были гладко зачесаны назад и убраны на затылке. Прическу украшал цветок. Ребекка была в черном бархатном вечернем платье.

— Ей тогда, кажется, было около тридцати, — заметил Брэд. — Это было перед разводом.

Фил удивленно посмотрела на него: он не говорил о разводе. Но тут появился мальчик-слуга с сумками, и Брэд не стал уточнять.

Огромный доберман с горящими красновато-карими глазами, черный и блестящий, как мокрая застывшая лава, неожиданно вбежал в комнату. Фил, испугавшись, вскрикнула, отшатнулась, но пес, не обратив на нее внимания, кинулся к Брэду, восторженно и радостно повизгивая. Смеясь, Брэд погладил собаку и, почесав ей за ушами, тихо заговорил с ней по-гавайски. Он сказал Фил, что пса зовут Канои, по имени ранчо.

Увидев, что она все еще настороже, Брэд успокаивающе пояснил:

— О доберманах судят неверно. Это очень просто: у собаки должен быть только один хозяин. Они не слушаются никого, кроме своего господина. — Он погладил массивную голову пса, и тот преданно уставился на Брэда. — Видишь, какой он послушный? Безобиден, как ягненок.

Фил с дрожью, настороженно поглядела на собаку. Брэд обнял ее. Пес немедленно вскочил на ноги, злобно глядя на Фил. Она неожиданно вспомнила страшные шрамы Би и вздрогнула: такая сильная и крупная собака, если захочет, может в минуту разорвать человека на кусочки. Но, к счастью, когда Брэд не касался Фил, собака не обращала на нее внимания.

Пока Брэд разговаривал с управляющим конюшнями, Фил приняла душ и переоделась в простое длинное черное шелковое платье. Чтобы было прохладней, она высоко подобрала волосы и вплела в них красный цветок гибискуса. Затем она вдела в уши длинные хрустальные серьги в форме капель, надушилась «Беллоджией» и вышла на веранду ждать Брэда.

Влажный вечерний воздух обволакивал кожу. Вентиляторы на потолке овевали ее прохладным ветерком. Фил облокотилась на перила, вдыхая ароматы тропических растений и ночных цветов, слушая кваканье древесных лягушек и трели сверчков. Где-то в верхушках деревьев шуршали невидимые крылья. Она не слышала, как подошел Брэд, не знала, что он стоит и смотрит на нее, пока он не произнес:

— Ты даже не представляешь себе, насколько похожа на мою мать. С такой же прической и цветком, как любила ходить она.

В его голосе звучали неприятные ноты, и Фил удивленно оглянулась:

— Твоя мать была прелестна. Я воспринимаю твои слова как комплимент.

— Я заметил это сразу, как только мы встретились в самолете. Я обратил внимание на тебя еще в аэропорту. У тебя даже походка, как у Ребекки, тот же свободный, широкий шаг.

Фил улыбнулась:

— Ты захотел со мной встречаться из-за этого? Потому что я похожа на твою мать? Брэд расхохотался и обнял ее:

— Господи, нет, конечно. Мне никогда не хотелось снова видеть эту женщину. Я хотел увидеть тебя. Великолепную и умную доктора Фил, чья власть над мужчинами столь велика, что, я уверен, с ней разоткровенничался бы и король.

Прижав ее к себе, он вдыхал ее аромат.

— Что мне рассказать тебе сегодня? — прошептал «он в промежутке между поцелуями». — Может быть, о Ребекке? — предложила мучимая любопытством Фил.

Он покачал головой:

— Для начала я должен рассказать тебе о моей бабке, Шантал, первой и единственной, — сказал он и с горечью засмеялся: — Господи, вот умели же мужчины из рода Кейнов выбирать себе жен. Каждая — первоклассная сука.

Он отпустил Фил и стал мерить шагами пол. Собака сопровождала его, ни на минуту не оставляя хозяина. Фил облокотилась на перила и глядела на Брэда. Он заговорил:

— Это были двадцатые годы. Арчер был еще молод, когда он встретил Шантал. Она была моложе его. Имя О'Хиггинс ей не шло, но это имя означало деньги — большие деньги — на двух континентах. Шантал была полуирландка-полуфранцуженка, избалованная, непутевая наследница коньячного состояния О'Хиггинсов. — Брэд сердито взглянул на Фил. — Ты видела ее портрет, видела, как она была красива. Светлая блондинка с капризными голубыми глазами. У нее была молочно-белая кожа и чувственный рот. На сей раз Арчер влюбился без памяти. Я думаю, она тоже. В конце концов, Арчер был очень красивым мужчиной. Он хотел ее так же, как и она его.

Шантал сбежала с ним в Гонолулу, а потом Арчер привез ее сюда, на Калани. Она возненавидела это место. Господи, как она его не любила! Она была в шоке, когда увидела примитивный деревянный дом. Она ругала жуков, ящериц и ветер, разбивающий волны о скалы во время шторма. Она жаловалась, что от жары и влажности ее кожа стала походить на промокашку, и говорила, что слуги ленивы и медлительны. Она клялась, что многие девушки для ее мужа — не просто служанки. Возможно, она была права, и я думаю, несмотря на все свои жалобы, она любила Арчера, или, по крайней мере, жалела его.

Урожай у Арчера никак не удавался. Ананасы сохли, сахарный тростник портился, а большая часть земли поросла сорняками. Но он купил стадо породистого скота и привез хороших лошадей. Они бродили по западной части острова. За ними следили погонщики. Это было трудно, но скот процветал. Так Арчер открыл новые возможности этой земли.

Он сообщил Шантал, что хочет расширить свои владения, купить земли на главных островах, а для этого понадобятся ее деньги. Но с Шантал было трудно договориться. Она была беременна; скучала и капризничала. Наконец, после множества яростных споров, она согласилась на это, но выделяла ему деньги понемногу, доводя этим Арчера до бешенства. Все-таки ему удалось купить первую тысячу акров на Большом Острове.

Потом Шантал родила сына, Джека, и сразу же, как только смогла, бросила мужа и ребенка и отправилась в Сан-Франциско. Она сказала, что не хочет больше ни с кем из них встречаться. Вскоре Арчер услышал, что она с кем-то уехала. Тогда он развелся с нею.

Брэд улыбнулся Фил. Но в его глазах не было улыбки, когда он, пожав плечами, произнес:

— Вот какой была моя милая бабушка Шантал.

— А сын, Джек? Увиделся ли он с ней снова?

— Да, — мрачно произнес Брэд. — Через много лет и при таких обстоятельствах, о которых мне сейчас не хотелось бы говорить.

— Значит, Арчер воспитал Джека на острове один?

— Почти. Через некоторое время он снова женился. — Брэд засмеялся. — Он всегда говорил, что его вынудили сделать это. Ему нужны были деньги, чтобы купить еще земли на Большом Острове. Ему нужны были новые, выносливые породы скота, чистокровные лошади, хорошие работники. Он говорил, что у него были три страсти в жизни — его остров, ранчо и сын. Женщины шли в этом списке последними.

Видишь ли, женщин Арчер привлекал. Ему не приходилось охотиться за ними, они сами вешались ему на шею. Он говорил, что предпочитает покупать их в борделях Гонолулу и Сан-Франциско — меньше проблем и больше веселья.

Он отправился в Европу подыскивать скот, но он не был бы Арчером, если бы не искал одновременно и жену. Он был хорош собой и, если хотел, мог быть обаятельным, но он был крутым парнем и не переносил, если что-нибудь оказывалось на пути у него, когда он шел к цели. Тогда же ему нужно было состояние. Деньги.

Брэд восхищенно рассмеялся:

— Он женился на деньгах. Что еще оставалось делать крутому парню с блестящим будущим, но без денег?

— А что случилось с ней? — поинтересовалась Фил.

— Не выдержала. Вернулась домой и все. Через много лет Арчер преподнес Джеку сводного брата, о котором тот и понятия не имел.

— И что?

Брэд пожал плечами:

— Он скоро уехал. Братец, как я думаю, тоже не ужился на Калани.

— Может, он не ужился с Джеком? Ведь Джек был первым. А вы, Кейны, очень болезненно относитесь ж посягательству на вашу территорию.

— Джек ненавидел его, — резко проговорил Брэд. — И имел на это полное право. Но это длинная история, сейчас у меня нет настроения ее рассказывать.

Он мрачно отвернулся. Ужинали они в молчании. По-видимому, Брэд считал, что и так сказал слишком много. После ужина он проводил Фил до дверей ее комнаты и поцеловал на прощание:

— Ты, должно быть, устала, — отрывисто произнес он. — Иди спать.

Он прошел через холл, и она слышала, как, позвав собаку, он вышел в ночь.

Фил некоторое время подождала, затем босиком вышла на веранду, чтобы посмотреть на него, но Брэд уже исчез. Огромная луна заливала остров серебристым светом; и он казался еще прекраснее, чем прежде. Но Фил не замечала этого. Она думала, что за маской цивилизованного, обаятельного человека в Брэде скрывается очень сложная, непредсказуемая личность.

Она вернулась в притихший дом и остановилась у дверей комнаты Брэда. Дверь была открыта, лампа горела, но комната была пуста. Одолеваемая внезапно нахлынувшим любопытством, она вошла и на цыпочках подошла к сундуку из черного дерева. Фил взяла фотографию Ребекки и восхищенно вгляделась в нее. Брэд был прав: они действительно были похожи: большие, чуть удивленные глаза, крупный рот, бледное лицо и длинные черные волосы: «У тебя даже походка, как у Ребекки», — сказал он.

«Не стало ли это причиной того, что он увлекся мной?» — подумала она со страхом. Уж не поэтому ли он может рассказывать ей все о своем прошлом, выворачивая душу наизнанку?

Фил нервно огляделась. В комнате не было ничего личного, не было даже книги на тумбочке. Огромный гардероб был столь же безлик, как и спальня Брэда, и столь же опрятен. Все было на месте: аккуратные ряды пиджаков, рубашки в шкафчиках со стеклянными дверцами, ботинки, выстроенные в линеечку внизу. Фил провела рукой по ряду вешалок и зарылась лицом в мягкий твидовый пиджак, желая почувствовать прикосновение Брэда, его запах. Притянув к себе пиджак. Фил увидела смятую зеленую полотняную сумку, засунутую в угол.

Она выглядела старой и была здесь странно неуместна. Определенно, эта сумка была не из тех, которые носил Брэд. Фил в замешательстве смотрела на нее. Затем любопытство взяло верх, и она взяла сумку в руки. Внутри оказались беспорядочно скомканные женские вещи, косметичка, расческа, футболка, свитера…

Покраснев от стыда. Фил застегнула молнию и затолкала сумку обратно в угол. Она убеждала себя, что, разумеется, Брэд приглашал сюда других женщин. Почему бы нет? Он — интересный мужчина. Многие сочли бы за счастье побывать у него в гостях. И все-таки содержимое сумки совсем не походило на те изящные вещи, которые, по мнению Фил, должны были бы принадлежать подруге Брэда Кейна. Это были обычные, недорогие предметы туалета, обладательницей которых могла оказаться любая девчонка.

«Это не мое дело», — виновато убеждала себя Фил, торопливо возвращаясь обратно. Она вторглась в частную жизнь Брэда. Она ощущала свою вину, но никак не могла перестать думать о девушке, которая оставила здесь свою сумку.

Раздевшись донага. Фил забралась под простыню и долго не засыпала, прислушиваясь, когда вернется Брэд, надеясь, что он придет к ней. Но он не пришел. Фил наконец уснула. Засыпая, она думала о Ребекке, о прошлом, что так сильно тревожило Брэда, о Джеке и его сводном брате, который, неожиданно явившись, чуть не испортил тому жизнь.

Глава 22

Ник Ланселлис вернулся и сообщил, что ему не удалось узнать ничего о собственности Флоры Бил, за исключением того, что опека поручена Лондонскому банку, который дал распоряжение оставить коттедж в том виде, в котором он находится, навечно. Фондов для оплаты расходов на его содержание имелось более чем достаточно, и банк был уверен, что намерением владельца было превратить коттедж в музей или даже некое подобие святого места для паломничества и поклонения. Банкир сообщил, что имена и подробности являются конфиденциальной информацией и он ни в коем случае не намерен разглашать ее, конечно, за исключением тех случаев, когда это станет предметом разбирательства официальных органов или полиции.

— Итак, мы вернулись к тому, с чего начали, — мрачно сообщил Ник за ленчем Би и Милли. — Все, что у нас осталось, это тот ключ, который мы нашли в коттедже.

Он достал из кармана серебряный ключик и положил его на стол. Все трое посмотрели на него. Он был маленький, незнакомый, такой же как множество других ключей.

— Может, он от сундучка или чемодана? — предположила Би.

— Единственный чемодан, который мы нашли, валялся на чердаке, но он был открыт.

— А может, он от шкафчика? Ник покачал головой.

— Мы не нашли запертых шкафов. Нэнни Бил держала все секреты при себе. Хотя… — он задумался. — Помните, документ обрывается внезапно, на середине. Она не пишет, что случилось на острове, когда они прибыли туда. Нэнни не в силах была противостоять врагу — имеется в виду отец Джонни. Она не закончила рассказ, даже не написала: «На этом все» или «Конец».

— Ты хочешь сказать, что ключик открывает дверцу, за которой спрятаны ее остальные секреты? — спросила Милли.

— Да, я уверен в этом, — Ник вновь стал разглядывать ключ. — Смотрите, здесь выгравирован какой-то номер. — Он игриво посмотрев на Милли. — Ну-ка, скажите мне, где недоверчивая пожилая леди будет хранить свои секреты?

— В своем банке, конечно, — немедленно ответила Милли.

Он кивнул:

— Могу поклясться, что этот ключ от тайного сейфа. Нужно только узнать, в каком банке он находится.

Би разочарованно опустила голову:

— Их не меньше сотни на побережье. Ник таинственно улыбнулся им:

— Тогда я поиграю в детектива и постараюсь найти нужный.

Сразу после ленча Ник поспешил заняться новым делом, а Би решила проверить, как продвигаются дела на вилле «Мимоза».

Кухня и новые ванные комнаты были почти закончены, всюду толпились плотники, плиточники, маляры, штукатуры. Вилла все еще была погребена в кучах строительного мусора, но бассейн был почти закончен, и садовник с помощниками трудились над тем, чтобы привести прилегающую территорию в порядок.

Дизайнер Милли вновь перенес срок окончания работ, но на этот раз собирался действительно закончить к этому времени. Би с удовольствием подумала о том, что скоро можно будет привезти и поставить часть мебели, чтобы немного оживить интерьер.

Милли сначала собиралась пойти вместе с Би на виллу, но передумала и сказала, что неважно себя чувствует.

— Иди одна, моя дорогая, — сказала она, целуя ее на прощанье. — Вернешься и все подробно расскажешь.

Милли помахала Би на прощание и направилась к своему любимому месту на террасе, откуда было видно море.

Она позвала официанта и приказала принести ей стаканчик бренди, чтобы взбодриться. Удовлетворенно кивнув, она перевела взгляд на пинии и оливы, розовые и пурпурные бугенвиллии внизу и на искрящееся синее море. Она подумала, что из всех мест, где она путешествовала, это было ее любимым.

«Глупая, — подумала она с улыбкой. — Ты говорила так о всех местах, где побывала. И ты знаешь, что тут дело не в красотах этого места, а в тех людях, которые рядом с тобой. Раньше, когда ты была молода и легкомысленна, это были мужчины. А теперь, когда ты стала старой, с тобой рядом эта милая девочка Би. Она напоминает тебя, хотя ты никогда не выставляла напоказ свое одиночество и мнительность. — Всегда такая гордая, словно ничто не имеет значения».

Милли усмехнулась, подумав, что теперь это давно потеряло смысл, нечего об этом беспокоиться. Скоро приедут дети, и ремонт закончиться. Все должно получиться так, как ей хочется, так, как она все придумала и распланировала.

: Милли блаженно пила маленькими глотками бренди, глядя на Средиземное море. Морские птицы пронзительно кричали в вышине, солнце ласково грело ее обнаженные руки, нежный бриз мягко трепал верхушки пальмовых деревьев. Она вздохнула в истоме, поставила стакан и, удобно откинувшись, закрыла глаза.

Она уже спала, когда неожиданный спазм сжал ее сердце, как было уже не раз в последнее время. Только сейчас он был слишком сильным. Милли умерла с тихой улыбкой на устах.

— Нет, не верю, — закричала Би, когда ей сказали о смерти Милли. — Это неправда. Пожалуйста, скажите, что это неправда!

Сердце ее разрывалось от боли. Она повернулась к Нику, белая как полотно:

— Милли была моим другом, — прошептала она. — Она была такой хорошей, доброй, благородной. Когда я не знала, что делать, была напугана, она приютила меня и сделала частью своей жизни.

Би снова зарыдала, громко, захлебываясь:

— О, Ник, почему именно сейчас? Это несправедливо.

Он обнял ее дрожащие плечи. Ему нравилась Милли, он знал, что под ее экстравагантной внешностью скрывается доброта, и он тоже был шокирован, когда узнал о ее смерти. Ник боялся за Би: казалось, ее чувствительная душа не вынесет еще одного удара. Он прижал ее к себе, словно желая передать ей свою силу, поддержать ее.

Би продолжала что-то бессвязно бормотать о Милли, говорила, что должна позвонить Фил, которая была другом Милли. Ник мягко сказал ей, чтобы она не беспокоилась, он позвонит Фил и адвокату Милли в Нью-Йорке, он вообще все устроит. Но, прежде всего, он должен отвести Би в ее комнату и послать за доктором, чтобы тот дал ей успокоительные.

Адвокат Джон Хартли устроил так, чтобы похороны состоялись двумя днями позже. Он уведомил Ника, что не сможет присутствовать, но приедет в конце недели, чтобы уладить дела миссис Ренвик.

Дозвониться до Фил было невозможно. Ник оставил десяток сообщений на ее автоответчике, говорил, что звонит по поводу Милли Ренвик, что это важно, просил, чтобы Фил срочно перезвонила, но от нее не было ответа.

— Она, наверно, уехала, — сказала Би, огорченная тем, что Фил пропустит последнее прощание с Милли. День похорон был ясным и солнечным.

— Как хорошо, — грустно сказала Би, — Милли это понравилось бы.

Ник и Би были единственными близкими людьми на похоронах, если не считать официантов в белых рубашках и служащих отеля, толпившихся во дворе чтобы отдать последнюю дань уважения Милли Ренвик, не только потому, что она была великим человеком — они действительно любили ее.

Би положила огромный букет из розовых роз, любимых цветов Милли, и белых лилий на могилу. Минуту она стояла неподвижно, склонив голову. Потом она приложила кончики пальцев к губам и послала прощальный поцелуй. Ник мягко обнял ее и увел прочь.

Би не представляла себе, как сможет жить в отеле без Милли, и решила переехать на виллу «Мимоза», хотя еще не все было закончено.

Когда они уже сели в длинную черную похоронную машину, Би положила голову на плечо Ника и подумала, каким счастливым должен был стать этот день для Милли. И для нее. Она тоже собиралась поселиться в доме своей мечты, но теперь, без Милли, все как-то теряло смысл. Машина подъехала к огромным железным воротам, и Би открыла глаза, наблюдая, как они в тишине въезжают на гравий подъездной аллеи виллы «Мимоза».

А там, на ступеньках дома, сидели двое маленьких, бледных, испуганных детей.

— Это Скотт и Джулия Ренвик, — испуганно прошептала Би. Она совершенно забыла, что они должны сегодня приехать. Честно говоря, она вообще забыла о них.

К машине немедленно бросилась служащая «Эр Франс», торопясь поскорее избавиться от обузы. Она рассказала Нику и Би, что, когда никто не встретил ребят в аэропорту, она начала волноваться. У авиакомпании был адрес виллы «Мимоза», поэтому она решила привезти их сюда. Выполнив свои обязанности, служащая поспешно удалилась, прежде чем кто-либо смог что-то сообразить.

Би с тоской посмотрела на детей и обратилась к Нику:

— Что нам теперь делать? — прошептала она. Испуганные, с круглыми от волнения глазами, дети с тревогой наблюдали за ними. Они были похожи как две капли воды: одинаковые круглые физиономии, веснушки, голубые глаза из-под каштановых коротких челок. Волосы девочки стянуты резинкой в хвост. Мальчик держал сестренку за руку и молча ждал, что с ними будут делать дальше.

Скотти Ренвик вновь чувствовал, как к горлу подступает ком. Это означало, что ему нужно крепиться, чтобы не заплакать. Он с трудом сглотнул, наблюдая за мужчиной и женщиной. Он чувствовал, как маленькая, горячая ладошка Джули крепко сжимает его руку, и уговаривал себя сдерживаться ради нее. Разве ему не сказали тогда, на похоронах мамы и папы, что он теперь должен вести себя по-мужски и заботиться о сестренке? Он знал, что это правда. Их осталось теперь только двое в целом мире. Но этот мир оказался таким большим! Не то что их маленький городок, где они всегда жили, где все знали их и они знали всех. Женщина, которая стояла перед ними, не может быть их тетей Милли. Она ведь должна быть старенькой.

Скотти обнял за плечи и прижал к себе Джули, выжидая, чтобы взрослые что-нибудь сделали. Так всегда было. Люди что-то делали для них: устраивали им место для жилья, давали еду, сочувственно улыбались, заглядывая им в глаза.

«Счастливчики, — говорили они. — У вас есть богатая тетя, и она живет в теплой стране, на юге Франции. Вам просто везет, вы едете к ней на шикарную виллу».

— Да уж, — с горечью пробормотал он. — Действительно везет нам.

Рыжеволосая женщина улыбнулась им.

— Добро пожаловать на виллу «Мимоза», дорогие Скотт и Джули, — сказала она мягко. — Ник, дружище, мы ведь рады видеть их, правда? Бедняжки, вы так измучились. Пойдемте в дом, я покажу вам ваши комнаты. Милли специально приготовила их для вас.

Скотт взглянул, на Джули. Она была несчастной, хотя и пыталась скрыть свои чувства. Джули ни разу не плакала после похорон, а ведь раньше был такой плаксой. Да и он только иногда стонал сквозь зубы, как волчонок, не желая показывать, как ему плохо. И как он зол на всех, ведь мужчина должен быть свирепым. Зол на то, что погибли мама и папа, зол на них за то, что умерли и оставили их; и на себя — за то, что так мал и слаб и не может защитить Джули. Он злился, что не может вернуть все назад и сделать так, чтобы ничего не случилось и все они вчетвером так же жили бы в маленьком домике, окруженном перечными деревьями, которые роняли на землю бесконечные листья. Он даже обещал Богу, что не будет капризничать и уберет все эти опавшие листья, только бы мама и папа могли вернуться. Но было ясно, что Бог не вступает в такие сделки.

И вот он здесь, он и Джули, в этой чужой стране, где все говорят на непонятном языке, с этими двумя незнакомцами, в огромном доме, который называется вилла «Мимоза» и кажется ненастоящим, как в кино. И хотя все им улыбаются, они остаются чужими. А ему на самом деле так плохо. И одиноко.

— А вы — тетя Милли? — вдруг спросила Джули, подозрительно глядя на женщину.

Скотт немедленно пихнул ее локтем. Ну, разве он не приказывал ей молчать и ни о чем не спрашивать? Он сказал ей, что сам обо всем позаботится и они не останутся здесь. «Дай мне все устроить, и мы опять вернемся домой», — сказал он.

— Но, Скотти, где наш дом? — невинно спросила Джули, и он опять почувствовал тот ужасный комок в горле. Он не знал, что сказать. Он вообще уже ничего не знал. Ведь ему всего девять лет. Если бы жизнь могла идти так, как было до этого.

— Я — Би Френч, — сказала женщина и, наклонившись, поцеловала Джули в щеку. Она и к нему наклонилась, но он отпрянул. Ему надоели эти поцелуи незнакомых людей.

— А я — Ник Ланселлис. — Мужчина протянул руку, и Скотт неохотно пожал ее. — Мы — друзья вашей тети Милли, — сказал он. — Давайте войдем и все посмотрим.

Скотт вновь взял Джули за руку, и они вошли внутрь. Он с изумлением оглядел огромный холл. В нем не было мебели, грязные ботинки не валялись в углу, а на вешалке не висела одежда, как было у них дома.

— Здесь так пусто, и кажется, что никто не живет, — сказал он серьезным баском, который так смешил всегда его отца.

— Ваша тетя Милли специально для вас все переделывала, — мягко произнесла Би. — Она хотела закончить к вашему приезду, но мебели еще мало. Есть только на кухне и в спальнях.

— А еще здесь есть бассейн, — сказал Ник. — Не забывайте об этом.

— Бассейн? — усталые глазки Скотта загорелись интересом.

— Да, конечно, бассейн, — подтвердила Би. — И пляж неподалеку, и лодки, чтобы удить рыбу.

— Да? — Скотт устало повел плечами, недовольно глядя, как Джули бросилась к Нику и доверчиво взяла его за руку.

Она взглянула на него и невинно спросила:

— А где же моя тетя Милли?

Би предостерегающе взглянула на Ника, дав понять, что правда будет слишком сильным потрясением для этих измученных крошек.

— Я же сказала тебе, дорогая моя, — ответила она, — что тетя Милли не может быть сегодня с нами. Джули посмотрела на нее:

— Она умерла, да? Все нам так говорили, когда мама и папа умерли. Они говорили, что мама и папа не могут быть с нами.

«О Боже, — подумал Скотт, чувствуя все тот же предательский комок в горле. — А ведь Джули права. Нам так и говорили. Что с нами теперь будет? Все говорили, что наша единственная родственница… и никого нет… и в чужой стране… с этими людьми…»

Ник мягко сказал:

— Мне очень жаль, Джули. Но все будет хорошо. Мы с Би позаботимся о вас.

— Я позабочусь о ней, — проворчал Скотти. — Она ведь моя сестра.

— Би, у меня все волосы спутались, — сказала Джули, с трудом произнося слова, как всегда, когда она уставала или расстраивалась. — И так хочется в ванну.

Она сладко зевнула и стала взбираться вверх по лестнице за Би, все еще крепко держа руку Скотта.

— Я тебя предупреждал: молчи! — прошептал он ей, когда Би распахнула перед ними дверь в очаровательную розовую спаленку, всю разукрашенную и обставленную, как для принцессы.

— Милли знала, что тебе нравится розовый цвет, Джули, — сказала Би, когда девочка, восхищенно всхлипнув, бросилась к игрушкам, которые были рассажены у окна.

— А ты, кажется, любишь зеленый, — обратилась она к Скотту с улыбкой.

— Да мне все равно, — проворчал Скотт, упрямо вздернув плечи. Он повернулся и вышел, не обращая внимания на возбужденные крики сестренки, которая увидела большую красивую куклу на своей кровати с четырьмя столбиками.

Скотт почувствовал, что не может больше. Этот комок в горле уже не сдержать, слезы душили его, и он бросился вон из комнаты.

Но в коридоре он остановился — плечи напряжены, кулачки сжаты и засунуты глубоко в карманы. Ник видел, что мальчик плачет и пытается скрыть это ото всех.

— Лучше поплачь. Скотт, будет легче. Вы столько всего пережили. Сначала ваши мама и папа умерли, теперь вот тетя Милли.

— Ей-то что? — сдавленно пробормотал мальчик. — Она вообще нас не знала.

— Тетя Милли никогда не видела вас, но все про вас знала. И поэтому очень переживала. Она была пожилой леди, ты знаешь, но она сказала нам, что никогда не была матерью, а теперь собирается. Она так ждала этого. Скотт. Ей так хотелось быть с вами, заботиться о вас.

Ник обнял Скотта за плечи:

— Ты проделал долгий путь, сынок. Ты устал и, наверное, голоден. Как насчет того, чтобы нам пойти на кухню и найти какую-нибудь еду, а потом посмотреть бассейн?

Скотт шмыгнул носом. Не глядя на Ника, он поплелся за ним вниз и уселся за кухонный столик с опущенной головой. Ник открыл холодильник и, весело присвистнув, вынул пару упаковок.

— Ай, да тетя Милли! — сказал он довольно. — Она знала, что любят ее американские детки. Хот-доги и французская картошка.

Скотт поднял глаза с интересом, но ничего не сказал. Вдруг на кухню вбежала Джули и забралась на стул рядом с ним. Она крепко прижимала к себе зеленую плюшевую лягушку, молча наблюдая, как Ник и Би готовят еду.

Наконец они вынесли тарелки с едой на террасу, и все расселись за столом. Ник, не переставая, шутил, но Скотт и Джули молча глядели в свои тарелки. Ник с отчаянием посмотрел на Би и увидел, что в глазах ее стоят слезы. Он чувствовал, что она едва сдерживается. Сначала Милли, ее похороны, потом эти дети: слишком много потрясений.

— Смотрите! — вдруг воскликнула Джули. — Вон там. — показала она пальчиком.

Сквозь кусты с шумом пробралась большая собака и остановилась на краю лужайки, принюхиваясь и с надеждой глядя на них. Собака была с лохматой волнистой шерстью, неухоженная, печальная и голодная. В какой-то момент голод заставил ее забыть об осторожности, и, собрав остатки храбрости, она подобралась ближе к людям, почти прижимаясь брюхом к земле. Расположившись у ног Скотта и опустив голову на лапы, пес поднял большие печальные глаза и посмотрел на мальчика.

Скотт тоже смотрел на пса. Он видел в его глазах отражение своей печали. Ему вдруг так захотелось иметь эту собаку! Больше всего на свете, кроме одного, конечно: чтобы повернуть время вспять. Но этот пес был бродячим, и Скотт знал, что эти люди прогонят его со своей сказочной виллы. Собака никогда не будет его, и поэтому он не должен даже прикасаться к ней.

Наблюдая за псом, Би подумала, что он похож на маленьких племянников Милли. Они не сказали ни слова, но она видела мольбу в их голубых глазах и поняла, что есть, кажется, только один способ разбить лед в отношениях с ними.

— Ладно, псина, — сказала она, — давай входи. Скотт с воплем восторга вскочил со стула. Он бросился и прижал к себе пса. Комок в горле исчез, как по волшебству, и, видя, как пес лижет ему руки. Скотт вдруг почувствовал, что улыбается. «Я смеюсь, — подумал он, — я снова смеюсь». Он схватил Джули за руку и заявил:

— Он спит со мной.

— Нет, со мной.

— А я сказал, со мной.

— Вы же не можете его поделить пополам, — сказала Би.

— А как мы его назовем? — смеясь, спросила Джули, с восторгом наблюдая, как Скотт скармливает псу свои сосиски. Пес с благодарностью съел сосиски и уселся, скромно прося добавки.

— Он такой забавный, — со смехом сказала Би. — Может, назовем его Пуш?

Дети снова были детьми, а не маленькими, испуганными старичками, и она благодарила небо за этого пса. Взглянув на Ника, она поняла, что он думает о том же. Но что же дальше? Что будет со Скоттом и Джули Ренвик теперь, когда Милли больше нет?

Джон Хартли, поверенный Милли, приехал из Нью-Йорка два дня спустя. Он был пожилым седовласым человеком, и консультировал Милли в юридических вопросах уже не одно десятилетие.

— Миссис Ренвик последние годы страдала сердечной недостаточностью, — сказал он Би, — поэтому все, что можно было сделать, давно сделано. Она знала, что может умереть в любое время. Но она не отказалась от своих любимых сигарет, хотя знала, что ей это вредно.

Би вспомнила вдруг свою первую встречу с Милли на Пятой Авеню в тот дождливый день: «…Не алкоголь меня доконает, — говорила она, — а эти проклятые сигареты».

— Она написала вам письмо. Оно прибыло ко мне незадолго до ее смерти, — сказал Харли. Он подал ей конверт и, скрестив руки, уселся, терпеливо ожидая, пока Би прочтет его.

«Я знаю, мне недолго осталось жить, вот почему я проживаю остаток дней в удовольствиях, моя девочка. Думаю, я была счастливой женщиной: у меня было все, о чем я мечтала. А потом, как Божий дар, мою жизнь осветило твое появление. Ты была моей внучкой, которой у меня никогда не было, лучшим спутником, с которым жизнь стала интереснее, моим близким другом. Тем, кого я могла любить и баловать. А ты слушала мою бесконечную глупую болтовню и смеялась вместе со мной над моей простоватостью. Ты сделала мой мир гармоничным, я была бы просто одинокой старой женщиной, если бы не было тебя.

Я хотела, чтобы ты вновь обрела себя, пусть даже для этого тебе пришлось бы расстаться со мной. Я бы хотела, конечно, чтобы ты всегда была рядом, но я не так эгоистична, и, когда ты нашла виллу «Мимоза» и ее связь с твоим прошлым, мне стало ясно, как помочь тебе. Когда мои сиротки-племянники объявились и довершили картину, я поняла, что дам тебе будущее, если не могу вернуть тебе прошлое.

Я любила жизнь и наслаждалась ею, моя дорогая Би, поэтому не скорби обо мне слишком долго. Теперь я хочу сделать так, чтобы ты тоже наслаждалась жизнью. Мой поверенный позаботится об этом и уладит дела для тебя.

Твой лучший друг, вторая бабушка, Милли Ренвик».

Би печально взглянула на адвоката.

— Она была такой хорошей, — сказала она. — Настоящим другом.

— Да, она была прекрасной женщиной, — согласился Хартли. — Многие судили только по ее легкомысленной внешности. И никто не знал, как много добра она сделала — и все анонимно. А теперь, мисс Френч, позвольте огласить новое завещание миссис Ренвик.

Он откашлялся и взглянул на нее поверх очков:

— Миссис Ренвик хочет, чтобы вилла «Мимоза» была вашей. Она не оставила вам ее по завещанию, потому что приобрела ее уже на ваше имя. Она с самого начала дала понять, что хочет, чтобы этот дом был вашим и только вашим. Она сказала, что надеется, что этот дом принесет вам счастье.

Глаза Би расширились от изумления.

— Кроме того, миссис Ренвик оставляет вам сумму в пять миллионов долларов, потому что, как она сказала, хочет дать вам будущее, если уж у вас не было прошлого.

— Пять миллионов долларов…

— Да, именно. Но при одном условии: миссис Ренвик желает, чтобы вы приняли на себя ответственность за детей. Она просит, чтобы вы вырастили их так, словно они — ваши собственные. Миссис Ренвик тем самым пыталась показать, что у вас есть будущее. У вас будет дом, семья и достаточно денег, чтобы обеспечить образ жизни, к которому вы привыкли. Далее, помимо разнообразных пожертвований университетам, госпиталям и в различные фонды и завещания драгоценностей вам и доктору Форстер, двести пятьдесят миллионов долларов будет положено на счет детей. Скотта и Джули Ренвик.

В этот же день, после того, как поверенный уехал, Би рассказала Нику все новости.

— Милли жалела меня, ведь у меня нет прошлого, сказала она со слезами. — Она хотела дать мне будущее. — А теперь полюбуйся на меня, хозяйку виллы «Мимоза» и «мать» двоих детей, которые меня едва знают.

— И миллионершу, — сказал Ник упавшим голосом, — «мать» двоих супербогатых детишек.

— Господи, Ник, и что мне с этим делать? Ник взял ее за подбородок. Он приподнял ее лицо и ободряюще улыбнулся.

— Делай то, что всегда делала, — сказал он. — Позвони Фил. Она теперь, наверное, уже в офисе. Кроме того, предлагаю открыть бутылку шампанского и выпить за твоего лучшего друга и вторую бабушку, Милли Ренвик.

Би бесконечное число раз набирала номера рабочего и домашнего телефона Фил, но все время общалась с автоответчиком. В тревоге она позвонила в отделение полиции Сан-Франциско и попросила позвать к телефону детектива Махони. Фрэнко тут же поднял трубку.

— Да? — ответил он, отхлебнув из уже третьей по счету за последние полчаса чашечки кофе. Он удобно расположил ноги на столе и откинулся на стуле, лениво покачиваясь взад-вперед.

— Бог ты мой, Би Френч? Что случилось? И где, черт возьми, ты обретаешься? Так хорошо слышно, словно ты звонишь из холла.

— Я все еще во Франции, — ответила она, — на вилле «Мимоза». О, детектив Махони, — начала она жалобно, — тут Милли умерла, она оставила мне все эти деньги и этих детишек, и я просто не знаю, что делать. Я звонила Фил, но ее нет, я так беспокоюсь…

Махони снова сел прямо:

— Ладно, дорогая, не волнуйся. Просто расскажи мне все, и мы подумаем, что делать.

Она пересказала все, что случилось, и добавила:

— Я не могла дозвониться Фил и сообщить ей о похоронах, и она пропустила похороны. Я до сих пор не могу застать ее, и… ох, детектив Махони…

— Ясно. О'кэй, Би. Во-первых, не волнуйся о Фил. Я счастлив доложить, что она где-то с каким-то парнем, от которого без ума. Наверное, она забыла сообщить тебе об этом Мистере Гавайи, правда? Этот отъезд с ним был таким внезапным капризом, и она просто, видимо, осталась чуть дольше, чем предполагала. Она будет очень расстроена, когда узнает о Милли и о том, что пропустила похороны. Это большой удар, и Фил никогда не позволила бы себе отдыхать где-то, взвалив все на твои плечи.

— Ник был со мной, — сказала Би тихо. — Он помог.

— Прекрасно. Молодец Ник. Он тебе нравится, да, Би?

— Он хороший парень, — сказала она осторожно.

— Да-да, где я слышал это раньше? Слушай меня, дорогая девочка Би Френч. Милли, наверное, очень любила тебя, если сделала то, что сделала. Доверила тебе этих сироток. Она сообразила, что теперь вас трое, ты не одна. И, если я правильно понял эти интонации по отношению к Нику, даже четверо. Меня радует это число. Держи нос выше, девочка. Радуйся, что заслужила дружбу и любовь Милли, — он усмехнулся. — Ну и после такого наставления, я пожалуй, дам тебе номер телефона на Гавайях.

— О, спасибо, детектив Махони, — вздохнула Би с облегчением.

— Просто Фрэнко, — сказалч он, улыбаясь. — Я думал, мы теперь друзья.

— Лучшие друзья, — сказала она горячо.

— Звони, если я буду нужен, детка, — сказал он. — И, может, я окажусь рядом в нужный момент.

Махони положил трубку и взглянул на часы. Было почти семь. Он вновь поднял трубку и набрал номер на Гавайях.

— Калани. Добрый вечер, — немедленно ответил голос с азиатским акцентом.

— Да, добрый вечер. Я хотел бы поговорить с доктором Фил Форстер.

— Да, сэр. А кто звонит, как передать?

— Скажите, что это Фрэнко Махони.

Он водрузил ноги на стол и вновь откинулся назад.

— Кто это? — резко спросил мужской голос. Он понял, что это Мистер Гавайи собственной персоной, и вновь уселся ровно на стуле:

— Меня зовут Фрэнко Махони. Я хотел бы поговорить с доктором Фил Форстер.

— Доктор не может подойти к телефону. Хотите что-нибудь передать?

— Да. — Фрэнко поднял бровь: Мистер Гавайи, похоже, изрядный ревнивец. — Передайте, что звонил Махони. Пишется: М-а-х-о-н-и, — повторил он по буквам.

— Обычное имя, мистер Махони. Я догадываюсь как оно пишется.

В голосе его звучал яд, и Фрэнко нахмурился. Мистер Гавайи был не просто ревнивец, а невероятный ублюдок.

— Ладно, — резко сказал он, — попросите леди позвонить мне в любое время, днем или ночью. Это срочно. У нее есть мой телефон. Хорошо?

— Я передам, — холодно ответил мужчина, и связь прервалась.

Махони бросил трубку на рычаг.

— Господи, — пробормотал он, — док знает, как подбирать таких типов.

Засунув руки в карманы и глядя в пол, он поплелся через холл к кофеварке, и мысленно перебирал в памяти слова. «Да, он жуткий ревнивец», — решил детектив, наливая себе четвертую чашку кофе. И это только 19.10. Вечер будет долгим и бурным.

Он оказался прав. Первый звонок поступил немедленно: поджог в Тендерлоне. Огонь все еще не удается потушить. Найдены два трупа.

Он и Бенедетти быстро оказались на месте. Бенедетти за рулем полицейского «шевроле» со сверкающей и ревущей сиреной.

— Не знаю… — сказал Бенедетти с удовольствием, — иногда, знаешь, неплохо чувствовать себя полицейским.

Махони нахмурился, когда они в очередной раз проехали на красный свет и со страшным визгом шин завернули за угол.

— Да, пожалуй. Только, может, тебе не мешало бы пройти опять курсы водителей… Боже, да ты на дорогу смотри! Бенедетти расплылся в улыбке, глядя на партнера:

— Что это? Да ты, никак, трусишь, детектив?

— Ты сам подумай — с таким маньяком за рулем! Напомни мне, чтобы я попросил себе другого напарника, когда вернемся. Тогда я, может, еще поживу.

Они увидели блики пламени в нескольких кварталах впереди и подъехали к месту происшествия как раз тогда, когда с треском рухнула пылающая крыша.

— Боже, помоги им. Надеюсь, там внутри не было пожарных, — пробормотал Махони.

— Почти все закончено, — сообщил подошедший шеф команды пожарных. — Те двое были мертвы, все мои ребята — свидетели. Поджог, нет сомнения. Везде клубы пламени и запах бензина.

Он подал Махони кусок одежды.

Махони приказал:

— Положи это в пакет, Бенедетти. Мы проверим. Он внимательно осмотрел толпу зевак: поджигатели обычно возвращаются полюбоваться на дело рук своих. Это их триумф. Но сегодня удача не улыбнулась ему. Его знаменитое шестое чувство молчало. Ни один из толпы зевак не производил впечатления поджигателя.

— Номер раз, — сказал он Бенедетти. Они поехали назад, как вдруг — новое происшествие: нападение в баре.

— Эй, есть сообщение для меня? — спросил Махони.

— Нет, ничего, — ответил по радио дежурный.

— Сразу дай знать, если позвонит доктор Фил Форстер, — сказал Махони, — это важно.

— Будет сделано, — сказал дежурный офицер.

— У тебя новая подружка? — осведомился Бенедетти, пока они мчались по дороге в «Хот Трэш Бар». -А я думал, у тебя серьезно с этой итальянкой-цыпочкой. Как ее там?

— К твоему сведению, — обиженно сообщил Махони, — если женщине уже больше десяти лет, ее не надо называть «цыпочкой». А та юная леди, которой ты так бестактно интересуешься, иногда навещает меня. Естественно, когда у меня есть свободное время.

— Да, ты прав, в этом все дело. Свободное время. Они устают ждать тебя и находят дружка, менее занятого делами. Правда, некоторые из нас ухитряются довести дело до алтаря. Ты собираешься быть у Коннорсов в субботу?

— Как же я могу пропустить такое, — ответил Махони.

На аллее лицом вниз лежало мертвое тело, вокруг толпились любопытные, которых оттесняли двое полицейских. Жертва была схвачена на выходе из бара, после чего его притащили в аллею, где избили и отобрали бумажник. Несколько человек видели, как преступник убегал по аллее, даже описали его, но никто не видел, как он убивал. Никому не хотелось быть втянутым в дело.

— Все это мало поможет, — сказал Махони. Итак, к полуночи — погибшие в пожаре, нападение плюс ко всему четыре прочих случая, один из которых между жизнью и смертью. И вот уже вечность встает перед глазами скромного служащего полиции.

Он вяло набивал отчеты на компьютере, потягивая кофе с датским ликером, когда вдруг зазвонил телефон.

— Да? — ответил он устало.

— Махони? Это ты?

— Док, — он допил ликер и прижал трубку к подбородку, — конечно, это я. А ты думала, кто?

— Ты какой-то… усталый.

— Да ты тоже не очень-то радостно звучишь для леди, которая на отдыхе.

Он почувствовал, что говорит вольности, и подумал, есть ли в комнате этот Мистер Гавайи и подслушивает ли он их беседу.

— У меня все хорошо, — ответила она бодро. — Мне передали, что ты звонил.

— Я удивлен. Кажется, твой друг не в восторге от того, что тебе звонят другие мужчины. Что, волнуется?

— Ты говорил, что это что-то срочное, — сказала она, не обращая внимания на его издевку.? — Так и есть. Слушай, лучше присядь, док. Это насчет твоей подруги Милли.

Он рассказал о том, что звонила Би и что случилось с Милли.

Ему показалось, что в голосе Фил были слезы, когда она сказала, что никогда не простит себе, что не была там. Она сказала, что вернется в Сан-Франциско на следующий день и позвонит ему.

Махони задумчиво повесил трубку. Для спокойной, собранной леди она говорила слишком сбивчиво, натянуто. Прямо как этот мистер Гавайи.

Глава 23

Фил положила трубку и посмотрела на Брэда, который сидел напротив. Он курил и потягивал бренди. Доберман, напряженный, как натянутая струна, как всегда, расположился у его ног.

— Случилось что-нибудь? — невинно спросил он, глядя в ее укоряющие голубые глаза.

— Почему ты не передал мне, что звонил Махони? Если бы я не увидела его имя, записанное здесь, я и не узнала бы.

Он поморщился:

— Наверное, просто забыл.

— Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Ты не забываешь ничего и никогда. И помнишь историю своей семьи до мелочей.

— Ну, это другое дело, — сказал он нервно. — Это важно.

— А передать мне, что кто-то срочно просил позвонить, ты не считаешь важным?

— Ладно, что там?

— Ты не сказал мне ничего, потому что звонил мужчина.

— Я не хочу, чтобы тебе вообще кто-нибудь сюда звонил. Ты должна уважать мое право на частную жизнь. И не давать ему этот номер.

Она смотрела на него в растерянности:

— Но я же не могу просто исчезнуть. У меня есть пациенты, жизнь идет, случаются всякие вещи…

Брэд внезапно бросил сигарету и вскочил на ноги. Собака с лаем бросилась за ним. Он схватил Фил за плечи и сказал, глядя в глаза:

— Я уже говорил тебе: ничто не имеет значения, только ты и я. А ты не слушаешь меня. — Фил услышала, как собака тихо рычит. — Когда ты со мной, Фил, я чувствую, как поглощен тобой. Ничто не важно для меня. Как ты не понимаешь?

— Ты спятил, — сказала она, отталкивая его. Он схватил ее за руку и развернул лицом к себе.

— А, ты так думаешь? Что я сумасшедший? — Он горько усмехнулся. — Я, возможно, самое разумное существо из всех, что ты знаешь. По крайней мере, я знаю, что хочу от жизни, и сделаю все, чтобы получить это.

Внезапно выражение его лица изменилось, он мягко улыбнулся и провел рукой по ее щеке.

— Я хочу тебя, моя красавица Фил, — прошептал он, — моя богиня, мой исповедник. Только тебя.

Фил осторожно наблюдала за ним. Это было больше, чем просто любовный бред: он был без ума от ревности.

— Я улетаю первым самолетом рано утром, — холодно сказала она, высвобождаясь из его объятий.

— Но почему. Фил, скажи? — Он выглядел потерянным ребенком. — Ведь нам так хорошо здесь вдвоем. Ну, пожалуйста, не порти все. Не оставляй меня. Ты же видишь, — добавил он умоляюще, — как нужна мне, очень.

Фил колебалась: он, как оборотень, опять преобразился и теперь смотрел на нее глазами того очаровательного парня, которого она любила. Но тут она вспомнила Милли.

— У меня умерла подруга, — сказала она дрожащим голосом. — Я должна вернуться.

— Фил, прости меня. Я не знал.

— Ладно, все нормально. Теперь знаешь. Она оставила его и побрела в свою комнату. Она слышала, как он идет за ней, сопровождаемый доберманом.

Он остановился в дверях, с верным псом позади, и стал наблюдать, как она складывает вещи. Слезы от воспоминания о Милли тихо ползли по ее щекам.

— Я тоже полечу с тобой, — сказал он покаянно. — И поеду с тобой на похороны. А потом ты можешь снова вернуться сюда.

— Поздно, Брэд. Похороны уже состоялись. v — Тогда зачем тебе ехать? Она раздраженно нахмурилась:

— Это сложно объяснить. Из-за одной моей пациентки. Я должна поговорить с ней. Я ей нужна.

— Но ты и мне нужна, правда. Очень нужна. Фил перестала складывать вещи в чемодан и посмотрела на Брэда, стоящего в дверях. В его глазах была обреченность, и она поняла, что это правда. Фил допускала возможность ревности, но он переходит все границы. Она подошла к нему и положила руки на плечи.

— Глупый, ты зря ревнуешь, — мягко сказала она. — Ты же знаешь, что я бы осталась, если могла.

— Хотелось бы верить, — сказал он неохотно и притянул ее к себе. — Кто этот Махони, чей номер ты должна знать наизусть?

— Просто друг, — ответила она. Брэд сомкнул кольцо рук вокруг нее:

— Я не хочу, чтобы ты имела друзей, — прошептал он ей на ухо.

— Я не хочу, чтобы в твоей жизни был еще кто-то, кроме меня.

Его ледяной тон заставил ее содрогнуться. Позже в кровати она смотрела на спящего Брэда. Он лежал на спине, широко раскинув ноги и руки. Она подумала, что его бронзовое, мускулистое тело и шелковые светлые кудри напоминают ей юного греческого бога. Такой красивый, но какой-то беззащитный. Она вспомнила их борьбу и его угрожающее лицо совсем близко; он выглядел тогда совсем иначе, чем этот человек, невинно спящий рядом. Мысль об этом испугала ее. Впервые со времени знакомства она взглядом профессионала оценила его поведение. Фил открыла дверь в квартиру и крепко захлопнула за собой. Она поставила вещи на пол и бросилась на софу, с удовольствием растянувшись на ней.

Всего лишь несколько месяцев назад эта квартира была для нее крепостью, защитой от мира. Все было спокойно и тихо. Ее жизнь была однообразной рутиной, и это ей нравилось. Ну, может быть, слово «нравилось» не совсем подходит, но, в конце концов, она была хозяйкой своих чувств, даже если и не позволяла себе проявлять их.

А потом она сдалась, и вот теперь — в плену у этого сумасшедшего ревнивца, чьи сложности характера проявляются тем сильнее, чем больше он ревнует. Умер ее лучший друг, а она даже не присутствовала на погребении. А ее пациентка, которой она обещала помощь, вынуждена одна переживать этот кризис, хотя Фил обещала быть с ней в трудный момент.

Фил сердито нахмурилась. Ее упорядоченный мир разлетался на кусочки, и она это понимала. Пришло время взять себя в руки.

Фил подняла телефонную трубку и набрала номер Би. К ее удивлению, та говорила спокойно и расслабленно.

— Я пробовала позвонить тебе на Гавайи, но не могла пробиться, — сказала Би. — И еще я поговорила с детективом Махони, и он очень помог мне. Он такой милый. Фил, такой прямолинейный. Он помог мне разобраться в себе.

— Извини, что оставила тебя, — сказала. Фил. — Мне так жаль, что я не смогла сказать последнее «прости» Милли. Как я могла так глупо поступить, не сказать тебе, куда уезжаю…

— Ладно, все в порядке. Я тебя понимаю, и Милли, наверное, тоже. Кроме того, со мной Ник. Он как скала. Фил. На него можно положиться. Не знаю, что бы я без него делала. Он сейчас со мной. Помогает мне с детьми. Скоттом и Джули, — добавила она.

Они разговаривали о наследстве и детях еще некоторое время, и Фил сказала, что это типично для Милли. Она предложила прилететь и помочь Би, но та сказала, что с ней Ник и все в порядке.

— Только не забудь, что я обещала, — сказала Фил на прощанье. — Когда я буду нужна, я всегда рядом. Можешь рассчитывать на меня.

Чувствуя себя лучше. Фил направилась в ванную, оставляя по дороге одежду. Она встала под горячий душ, желая, чтобы вода смыла усталость и ее грехи. Она размышляла, что ей делать с Брэдом.

Угрюмый и молчаливый, он доставил ее на своем самолете с Калани в Гонолулу, но она настояла на том, чтобы долететь до Сан-Франциско на коммерческом самолете.

— Это почему? — гневно спросил Брэд. Она не сказала ему, но сама знала причину: она хотела вновь обрести независимость, прежде чем все зайдет слишком далеко и она полностью потеряет контроль над ситуацией. Она не могла позволить, чтобы Брэд Кейн стал доминировать в ее жизни.

В аэропорту она хотела поцеловать его, но он сердито отпрянул. Фил быстро повернулась и пошла прочь. Она чувствовала, что он провожает ее испепеляющим взглядом, но запретила себе оборачиваться. Если Брэд хочет, чтобы все было так, она в этих играх не участвует.

Фил вышла из душа, надела свою белую просторную рубашку и побрела на кухню, размышляя, почему квартира кажется такой пустой. Она улыбнулась. Как она могла забыть? Конечно же. Котики нет.

Она набрала домашний номер Махони, но он не ответил, тогда она позвонила на работу.

— Я вернулась, — сообщила Фил, внезапно взволнованная звуком его голоса.

— Вижу, — сказал он.

— Я звонила Би, — сказала она, — и, кажется, все поправила. Ведь меня не оказалось тогда, когда я была нужна ей.

— Ну, да, — холодно сказал он.

Фил с сомнением поглядела на трубку, отставив ее от уха. Какого черта Махони так разговаривает?

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Да. Просто неделя трудная. А ты что, планируешь опять ехать отдыхать?

— Эй, Махони, — пораженно сказала она, — да что случилось? Я думала, мы друзья.

Ответом ей было долгое молчание. Потом Фрэнко сказал:

— Я просто думал, что там Мистер Гавайи рядом с тобой. Вот и все.

Фил с облегчением засмеялась:

— О, его нет. Он дома. Один. На своем острове.

— Прекрасно. А что ты делаешь сегодня вечером? У тебя свидание с кем-нибудь еще?

— Нет, ни с кем. И мне нечего делать. Конечно, если бы ты пригласил меня куда-нибудь… — Ей вдруг очень захотелось увидеться с ним. — Махони, — сказала она, нарушая неловкое молчание, — хватит издеваться. Назови время и место.

— У меня, — сказал он, — в восемь вечера. И оденься поизобретательнее. Мы идем на свадьбу.

— Не ты ли женишься?

— Нет, я жду, пока ты меня позовешь. А свадьба у моего коллеги. Я не участвовал в подготовке церемонии, но, так как это ирландско-итальянская свадьба, предполагается, что будет грандиозная пирушка и танцы всю ночь, и масса выпивки. Короче, в восемь.

Фил надела новое алое платье, короткое и облегающее, с открытыми плечами. Она убрала волосы и, за неимением живых цветов, воткнула в волосы алую шелковую розу. Свои загорелые ноги она обула в ярко-красные открытые туфли на высоком каблуке и накинула на плечи черный шелковый шарф. Взглянув в зеркало, она была удовлетворена. Вдруг Фил почувствовала подъем духа. Ей больше не хотелось думать о Брэде и его сумасшедшей ревности. Ей хотелось одеваться для Махони и быть с ним этим вечером.

— Ox, посмотрите на нее, — сказал Махони, открывая дверь. — Ты выглядишь как моя первая девчонка которую я еще школьником приглашал на свидания.

— Я решила, пусть лучше будет чуть ярко, но не скучно, — сказала Фил, поднимаясь по ступенькам.

— Вижу, ты приняла мой совет насчет цвета, — сказал он, улыбаясь. — Красный тебе очень идет. Правда. — Он внимательно разглядывал ее длинные загорелые ноги и округлые плечи, с которых соскользнул шарф. — Ты выглядишь потрясающе.

Фил с улыбкой покрутилась перед ним:

— Что, правда, хорошо? Ты велел одеться особенно, но я сомневалась…

Махони с восхищением смотрел на нее:

— Док, мой друг Коннорс сегодня женится. Но когда мой темпераментный ирландец увидит эту алую женщину, то может произойти самый быстрый в истории развод.

Фил засмеялась:

— Да ты и сам выглядишь сегодня превосходно, Махони. — Она пробежала пальчиками по шелковым пуговицам его смокинга. — Просто как звезда из ночного ток-шоу. Или кандидат в президенты? Или будущий майор?

— Ну, не на этой неделе, милая. Тут много дел было. Каждый год в это время одно и то же. Все дело в этой волне жары, от которой люди сходят с ума и начинают убивать друг друга. В городском морге больше тел, чем ты и я себе можем представить. И не одно — причина насилия.

Махони достал из шкафчика пару фужеров и бутылку шампанского из холодильника. Фил наблюдала за ним.

— Но твое тело в прекрасном состоянии, Махони, — сказала она с игривой улыбкой.

— Да, мне говорили, — спокойно сообщил он. Она заметила этикетку с маркой шампанского и пораженно спросила:

— Ты потратился на это из-за меня?

— Только самое лучшее, — ответил он, поднимая бокал в шутливом тосте. — Да, кстати, Коко спит со мной. Тебе не было так долго, что она почти забыла о твоем существовании.

— Да, но я-то ее не забыла, — смущенно ответила Фил.

— Итак? Что там с Мистером Гавайи? Она в замешательстве опустила глаза.

— Я пришла не за тем, чтобы обсуждать мою личную жизнь.

— Это почему же? Скрываешь что-нибудь?

— Махони! — сказала она, укоризненно глядя на него.

— Хорошо, хочешь, чтобы я говорил о нем? Думаю, он был холоден, просто как лед. Кроме того, груб и высокомерен. А еще ревнив, как черт, больше чем ему нужно было, — сказал он и добавил: — Или тебе.

— Махони? — вновь воскликнула Фил, вспыхивая.

Он поморщился:

— Ты же сама просила…

— Не просила! — Их глаза встретились, и она вдруг засмеялась. — Ох, черт, ты прав во всем. Он жуткий собственник и ревнивец. — Ее улыбку сменил обеспокоенный взгляд. — Знаешь, Махони, иногда меня задевает то, что он так ревнив.

— А у него есть причины? Фил покачала головой:

— Знаешь, что меня больше всего беспокоит? Он думает, что я похожа на его мать. И я действительно похожа.

Махони нахмурился, ничего не понимая:

— И что в этом плохого?

— Ничего, просто жутковато. Он ненавидел ее. Он рассказывал всякие жуткие истории о том, какой она была стервой, как она крутила со всеми мужчинами. Он сказал, что все знали об этом. Она даже довела одного парня до самоубийства.

Махони озадаченно присвистнул:

— Не нужно быть высококлассным психиатром, чтобы сделать определенные выводы.

— Да нет, он не такой, — сказала она, словно защищая его. — Большую часть времени он обаятелен, мил, чувствителен. Он красивый, современный, удачливый бизнесмен. Его ранчо — это вся его жизнь.

— Да, он просто ненавидит свою мать. — Теперь Махони был серьезен. — Слушай, Фил, если ты чувствуешь, что что-то не так, значит, так оно и есть. Доверяй своему шестому чувству.

— Ты считаешь, что он действительно думает о своей матери, когда ложится со мной в постель? — спросила Фил взволнованно.

— А почему бы тебе у него это не узнать?

— Я уже пыталась. Я спрашивала, действительно ли он так желает меня потому, что я похожа на Ребекку, но он только смеялся в ответ. Он сказал, что это не так. И мне пришлось поверить, Махони.

Фрэнко кивнул. Фил была женщиной, которая не доверяла людям без достаточных оснований. Но, хотя она и работала психиатром, она все же была женщиной и не желала признавать возможность того, что Брэд имеет какие-то извращенные мотивы заниматься с ней любовью.

— Так или иначе, но я оставила его. — Она нахмурилась. — В аэропорту он был вне себя оттого, что я не позволила ему проводить меня. Поэтому, мне кажется это конец.

Махони ухмыльнулся:

— Ну, тогда нечего волноваться. Фил все еще хмурилась.

— Ладно, рассказывай, что там еще у тебя, — сказал он.

— О, Махони. Я не позаботилась о Би.

— Да, правда. Но она, кажется, поняла тебя. Просто обстоятельства так сложились.

— Это непростительно. Кроме того, что она — моя подруга, она еще и мой пациент. Я безответственно поступила.

— Ладно, все мы просто люди.

— Я — врач! — воскликнула Фил, все еще злясь на себя. — Я обязана была быть там.

— Слушай, что теперь волноваться, — сказал он спокойно. — Все в порядке. Хватит рвать на себе волосы, ладно?

Фил подняла на него голубые глаза, полные слез.

— Я пропустила похороны Милли. Он сел рядом и обнял ее за плечи. Она положила голову на его руку, и он услышал, как она глотает слезы.

— Давай, детка, — сказал он, одобрительно кивая, — лучше выплакаться. Станет легче. Он услышал, что она вдруг усмехнулась сквозь слезы:

— О, Махони, прекрати.

— У тебя тушь потекла, — сообщил он.

— Ох, черт!

— Хорошее ругательство вроде «черт» всегда помогает расслабиться, — шутливо сказал он.

— Это ты черт, — сказала Фил, отпихивая его.

Махони рассмеялся:

— Узнаю мою девочку. Давай, соберись, док. Приведи себя в порядок. У нас впереди свадьба.

Церемония началась в четыре тридцать в банкетном зале «Хиберниан», и к тому времени, когда Махони и Фил прибыли (а это было около девяти), все уже было вверх дном, и все танцевали. Ансамбль, составленный из нескольких членов Секретного Федерального Отделения Полиции, вовсю распевал хиты «Бич Бойз», и половина зала подпевала им. На танцевальной площадке толпились люди, часть собравшихся оккупировала бар, а по стенам сияли лики римских богов. Ирландские и итальянские флаги, украшавшие церемонию, свисали сверху. Невеста, прекрасная, в платье из белого шелка с кружевами и трехметровой фате, стояла рядом с новоиспеченным супругом и родителями. Махони протиснулся с Фил сквозь толпу, чтобы поздравить молодых.

— Коннорс, старина, она наконец-то сделает из тебя порядочного человека, — сказал Махони, поздравляя коллегу. Он восхищенно взглянул на невесту:

— Я всегда говорил Коннорсу, что ты слишком хороша для этого старого пня. Ты выглядишь потрясающе, детка. Великолепная невеста.

Они рассмеялись, и он, взяв Фил за руку, представил ее.

— А это Филлида Форстер, известная под именем Фил, — сказал он.

Фил удивленно взглянула на него, гадая, откуда он мог узнать ее полное имя, и вдруг очутилась в медвежьих объятиях жениха.

— Боже, Махони, — сказал он восхищенно, — где ты нашел такую? Она слишком хороша для тебя, старина.

— А, вы доктор Фил! — воскликнула Сандра, невеста.

— Только не сегодня вечером, — сказала Фил. — Сегодня я — подружка этого старого пня. Они засмеялись, и Коннорс сказал:

— Обещайте мне танец, доктор Фил. Я буду счастлив в любое время доверить вам свою нервную систему.

Большинство мужчин из команды Махони сидели в баре. Бенедетти увидел их, толкнул локтем рядом сидящего парня и сказал:

— Гляди, Махони кого-то подцепил. Все как один обернулись, и ухмылки синхронно расползлись по их лицам.

— Что ты с ней сделал, чтобы заставить пойти с тобой, Махони? — лениво спросил кто-то. — Пинками гнал?

— Слушай, умник, — ответил Махони, — мы понимаем, что ты не знаешь, как вести себя с дамой, но мы простим тебя, если ты очень постараешься. Позвольте представить вам доктора Фил Форстер.

— Врач… — задумчиво сказал Бенедетти. — Могу я задать вам вопрос, мадам? Какого черта вы делаете в компании этого пройдохи Махони? Да половина наших из Секретного Бюро будут счастливы увести вас у него, когда пожелаете.

— Спасибо, ребята, — притворно скромно сказала Фил, придвигая стул и наслаждаясь обилием комплиментов от коллег Махони.

— Она принимается в наши ряды на сегодня, — сказал кто-то, прикалывая шутливую эмблему Секретного Бюро на платье Фил.

— Клинтон, — позвали бармена, — напиток для доктора Форстер.

— Итак, — сказал Бенедетти, придвигаясь ближе и тесня ее огромным, как пивная бочка, животом, — расскажите нам, как вам посчастливилось познакомиться с Махони.

— Это долгая история, — сказал Махони, — и слишком откровенная для ваших нежных ушей.

— Как насчет танца, док? — спросил кто-то. Он повел ее на площадку под звуки «Ла Бамбы» и танцевал до тех пор, пока кто-то другой не оттеснил его плечом.

Полчаса спустя Фил наконец удалось вернуться в бар. Она жадно выпила стакан воды и села, прижимая ладони к пылающим щекам.

— Ладно, ребята, все значит все, — сказал Махони, — Леди нуждается в пище.

Он взял ее за руку и повел сквозь толпу, поминутно останавливаясь, чтобы представить ее своим друзьям.

Столы в буфете ломились от всевозможной морской пищи, от тарелок с лазаньей, гноччи с сыром, павиолями, кабачковой парминьеной, тушеными помидорами, салатами, полдюжиной сортов различного хлеба и бутылок красного вина. Это представляло итальянскую сторону. Ирландия была представлена копченым лососем и галвейскими устрицами, «Колкэнноном» и содовым хлебом, «Гинессом» и «Пэдди». Столы были украшены флагами, трилистниками и розами, и гостеприимству не было предела.

Махони положил в тарелку Фил различные блюда, утащил бутылку вина и повел ее в тихий уголок.

— Готов поклясться, ты сегодня не ела, — сказал он, отправляя в рот устрицу.

— Да, так и есть, — сказала Фил, немедленно последовав его примеру.

Они жадно ели еще некоторое время, после чего она сообщила:

— Мне понравились твои друзья.

— Да, они хорошие ребята, — сказал он, улыбаясь, — и, думаю, они правы. Какого черта ты делаешь рядом со старой развалиной — полицейским вроде меня?

Их глаза встретились, и она сказала:

— Ну, во-первых, ты не старый. Или, если так, то выходит, что я тоже старая, а я не могу с этим согласиться. Во-вторых, ты вовсе не развалина, Махони. — Она протянула руку и слегка коснулась пальцами его лица. — Ты — звезда отделения.

— Ну да, любой покажется звездой рядом с Бенедетти и его пузом — пивной бочкой.

— И, в-третьих, ты хороший полицейский, Махони, я знаю это.

— Спасибо за комплимент, леди. Их глаза вновь встретились.

— Подожди минутку, — сказал он, встал и пробрался к оркестру.

Когда несколько минут спустя он вернулся, оркестр заиграл «Леди в красном».

— Это — наша песня, — сказал он, подавая ей руку. Свет стал приглушенным, и пары потянулись к центру зала, под огромный зеркальный шар, висевший под потолком. Махони крепче сжал ее в объятиях, и Фил счастливо улыбнулась.

— Ты прав, — прошептала она на ухо ему, — так похоже на школьный выпускной вечер. Я не танцевала медленные танцы вот так с тех самых пор.

— Тогда ты даже не представляешь, чего ты лишила себя, — прошептал он в ответ.

— Твои друзья смотрят, — сказала Фил.

— Давай дадим этим болтливым старым девам тему для сплетен.

Он еще крепче прижал ее к себе. Она откинула голову и посмотрела на него:

— Махони…

— Лучше Фрэнко. В конце концов такой интимный момент…

— Это я как раз и собиралась сказать… Точнее, я как раз думала, насколько права была Мэй Вест, когда сказала: «Это связка ключей у тебя в кармане, или ты просто рад меня видеть?»

Махони высвободил одну руку. Широко ухмыляясь, он вытащил наручники из кармана брюк.

— Извини, что вынужден разочаровать тебя, док. Но если тебе хочется, буду рад сделать все, что могу.

— О, Махони, — со смехом обвивая руками его шею, сказала она. — Я так глупо не веселилась с тех пор, как… да я и не помню, когда.

— Я тоже, — нежно сказал он, глядя вниз на ее темные волосы. — Говорили ли вам, Филлида Форстер, что вы чертовски привлекательная женщина?

— Как ты узнал мое полное имя? — спросила она. — Я никому не говорила.

— Ты забываешь, что я полицейский. Я привык знать такие вещи, как имена, даты, адреса и телефоны. — Он улыбнулся. — Это написано на твоих водительских правах.

Они еще долго танцевали, пока их не прервал жених, тяжело похлопав Махони по плечу. Фрэнко подхватил невесту, и Фил еще на час потеряла его из виду, пока танцевала с молодыми ирландцами-полицейскими и отплясывала тарантеллу с пожилыми папашами итальянских семейств. Вернувшись в бар, она изрядно повеселилась, слушая шутки и истории, окруженная обожателями. Она так была увлечена всем, что совершенно забыла о Брэде Кейне.

Ближе к полуночи детективы решили перебазироваться к «Ханрану», где было место их постоянных сборищ. Фил явилась туда в сопровождении лучших сынов Сан-Франциско и, идя по бару, поминутно оборачивалась на возгласы и свист:

— Эй, детка, сядь со мной.

— Иди ко мне, милая, ты много теряешь.

— Оставь этого Махони, я все то же делаю гораздо лучше.

— Ясно, — сказала Фил, шутливо склонив голову набок. — Теперь, ребята, я могу вам точно сказать, что вы самое большое сборище похотливых свиней из тех, что я видела в жизни.

Они загомонили и стали протестовать, и она подняла руку, прося тишины:

— Но, — с улыбкой продолжила она, — сегодня вы сделали мне самый большой комплимент, какой только можно сделать женщине. И я хочу сказать вам, что принимаю его.

— Ура, док, — заулыбались они, аплодируя и призывая выпить с ними.

Было уже три часа ночи, когда Махони наконец привез ее домой. Ее голова покоилась на его плече, и она недовольно раздумывала о неудобстве такого положения в «мустанге».

— Ради Бога, Махони, купи себе нормальную машину, — сонно посоветовала она.

— Ты смеешь критиковать мою гордость и источник удовольствия, — сказал он воинственно.

— Да я знаю, в чем твоя гордость и источник удовольствия, — прошептала она. — И не пытайся уверить меня, что это были наручники.

Он, улыбаясь, припарковал машину возле ее дома.

— Я не должен был знакомить тебя с моими буйволами, — сказал он. — Они развратили тебя.

— Может быть, это то, что мне нужно, — сказала Фил, потягиваясь. — Чуточку развращенности.

— Просто так, для остроты, — согласился он.

— Как мускатный орех или розмарин… — сказала она, пока он открывал перед ней дверь. Фил споткнулась и чуть не полетела вперед, выставив руки.

— Может, поможешь? — спросила она, улыбаясь.

Он протянул ей руки и обвил ее талию, пока они шли по ступенькам. Фил повернулась к нему, закрыла глаза и сонно сказала:

— Может, поцелуешь меня на ночь, Махони?

Он засмеялся и долгим поцелуем прижался к ее губам.

— М-м-м, — сказала она, — очень вкусно.

— Давай, провожу тебя в квартиру, док, — сказал он, когда она, зевнув, прижалась к нему. — Это был долгий вечер.

— Да уж, — согласилась Фил и добавила с широкой улыбкой: — И такой веселый. Я давно так хорошо не веселилась.

— Ну, я рад, — сказал он, беря у нее ключи и открывая дверь.

«Порше» Брэда Кейна был припаркован в полквартале от этого места. Он нагнулся вперед, наблюдая за тем, как они вместе входят в дом.

Он вынул сигарету из почти опустевшей пачки «Житана» и прикурил, жадно затягиваясь. Он знал, где ее квартира, и смотрел на окна: свет в конце концов погас, и он застонал от безысходности. Сигарета была яростно потушена. Как часто он видел Ребекку такой ветреной, игривой, и то, как она вела к себе мужчин. Все-таки Фил была слишком похожа на его мать.

Его глаза застыли на одной точке: он смотрел на окно, наклонившись вперед, напряженно ожидая.

Фил скинула туфли и прошла на кухню.

— Кофе?

Махони покачал головой:

— Может, просто стакан воды, док, и в постель? Утром будешь как новорожденная. Она счастливо вздохнула:

— Мне нравится быть такой, как сейчас.

— Ну и хорошо. — Он подошел и чмокнул ее в щеку. — Знаешь что? — серьезно спросил он.

— Что? — Ее глаза светились невинностью.

— Ты и в самом деле очаровательная женщина, — сказал он с улыбкой и направился к двери.

— Спасибо, Махони, — сказала она вслед. — До вечера.

Он помахал рукой и закрыл за собой дверь. Фил, улыбаясь, направилась в ванную, оставляя всюду вещи. А когда она уснула, улыбка все еще была на ее губах. И она не сняла макияж. Такого с ней не было уже долгие годы.

Махони заметил черный «Порше-938», припаркованный в полуквартале. Инстинкт полицейского подсказал ему, что машина была единственной на улице и в ней никого не было, над чем он автоматически продолжал размышлять. Когда он вскочил в свой «мустанг» и зажег огонек выезда, то увидел, что «порше» тоже трогается с места. Он подождал, пока машина проедет, чтобы записать номер и потом проверить его, просто на всякий случай. Но «порше» отъехал еще на полквартала и быстро свернул на соседнюю улицу.

Махони нахмурился: он сегодня не на дежурстве, и, кроме того, ему надоело ловить всяких хулиганов в дорогих машинах. Парень, наверное, был каким-нибудь дорогим частным детективом, следящим за неверной женой или мужем. В конце концов ему вовсе нет до этого дела.

Глава 24

Джули плюхнулась в бассейн вслед за Скоттом, послав фонтан брызг на Пуша, который метался по бортику, предостерегающе лая на них.

— Глупый пес, — воскликнула она, брызгая на него водой и смеясь от удовольствия, когда он стряхнулся, разбрызгивая воду. Она вновь завизжала, когда Скотти, выбравшись из бассейна, бросился в воду, чуть не задев Джули.

Она выплыла, смеясь и отплевываясь, и стала искать Скотти, чтобы отомстить ему. Она яростно замахала Би, которая сидела рядом с бассейном и смотрела на детей. Джули подумала, что Би — самая красивая женщина, и она хочет быть похожей на нее, когда вырастет.

Би засмеялась, когда Джули сказала ей об этом.

— Думаю, что это невозможно, моя милая, — произнесла она. Би всегда называет ее «моя милая», и Джули это нравится. Ник называет ее Жюли, и так ей тоже нравится.

— Мне кажется, по фотографиям я могу сказать, что ты будешь совсем как твоя мама. И это комплимент, мисс Джули, потому что твоя мама была очень красивой леди.

«Да, была, — подумала Джули тоскливо, положив подбородок на бортик бассейна и болтая в воде ногами. — Мама была красивее всех». Она вспомнила, как мама любила кататься на водных лыжах под ярким солнцем. Мама ненавидела эти холодные серые зимы в Огайо. Джули нравилось здесь, и она знала, что Скотти тоже нравится. Единственной вещью, которая все портила, было то, что он постоянно напоминал ей, что это временно. «Как каникулы, — говорил он. — Однажды они отправят нас обратно в Огайо, и мы останемся в каком-нибудь приюте». — «Нет, они не могут», — упрямо повторяла Джули, но ей все равно было больно. — А Скотти говорил: «Конечно, могут. Они ведь нам не родственники. Мы для них никто, Джули. Просто двое детишек, за которыми они пока присматривают. Они нам как временные няньки, вот и все».

Но она все-таки отказывалась верить. И ей вовсе не хотелось возвращаться домой, потому что дома как такового не было. Кроме того, ей не хотелось расставаться с Би.

Что-то ей подсказывало, что Би — не такая. Она тоже страдала — Джули чувствовала это. И еще ей нравилось то потихоньку возвращающееся к ней тепло, которое она вновь чувствовала в своем сердце. Иногда подолгу она не вспоминала о том, что случилось.

Джули пристально смотрела на Би. Она больше не хочет расставаться с ней.

А Би в это время думала о том, что Милли, наверное, поняла ее даже лучше, чем она сама себя понимала, ведь ей так легко удавалось ее новая роль. Она наблюдала за детьми, которые без устали гонялись друг за другом в воде. Они готовы резвиться часами. То тут, то там они окатывали водой Пуша, заставляя его лаять и танцевать на задних лапах в приливе восторга.

Откуда-то со стороны виллы послышались завывания газонокосилки и громкое ворчание новой экономки-португалки, которая переругивалась с зеленым африканским попугаем, Скотти упросил Ника купить его на прошлой неделе, когда они специально заезжали в магазин. Продавец сказал, что он говорящий и знает полдюжину разных песен. Но попугай тупо молчал все первые пять дней, пока пес не рявкнул на него, тогда он залопотал вдруг на чистом французском.

Вилла «Мимоза» возвращалась к жизни, и Би иногда так хотелось, чтобы Милли могла быть здесь и видеть это. Старое чувство тяжести исчезло, вместо этого появился свет и детские крики, музыка, лопочущий попугай и лающая собака. На террасе стояли ролики, в холле — велосипеды, повсюду валялись игрушки, футболки и пляжные полотенца, а из кухни доносился приятный запах чего-то вкусного.

Скотти и Джули Ренвик вновь были нормальными детьми, хотя были ночи, когда Би заходила проведать их и находила спящими вместе в кроватке Скотта со следами слез на щеках. Она относила Джули в ее кровать, и сонный ребенок поднимал ресницы и тяжелым, дремотным взглядом смотрел на нее, словно в самую душу. Она знала: Джули надеется увидеть свою маму, целующую ее на ночь.

— Это только я, — шептала Би, и девочка тяжело вздыхала, почти всхлипывала. Она крепко сжимала руку Би, и та сидела у ее кроватки и отводила влажные пряди со лба, пока девочка наконец не засыпала.

Скотт никогда не плакал, но иногда Би наблюдала, как он исчезал за холмом и шел по направлению к гроту. Она видела его маленькую, сгорбленную фигурку на камнях у моря и понимала, что ему нужно в одиночестве справиться со своей болью.

Би и Ник делали все, чтобы жизнь детей стала нормальной. Они пригласили французского учителя. После его визитов все обычно направлялись в Канны, или Ниццу, или Антибы и иногда завтракали в одном из кофе. Позже, после отдыха, они шли на пляж, или купались в бассейне, или Ник катал их на маленькой лодке.

Когда они пойдут в школу, Би надеялась, что им удастся забыть прошлое и вновь стать нормальными детьми. Но пока они все еще были замкнутыми и с трудом привыкали к новой жизни.

Би чувствовала, что прошла целая вечность с того ужасного времени, когда она не узнавала никого. И каждый день она благодарила Милли за свою новую жизнь. Но страх того, что она не знала, кто она такая и почему кто-то хотел ее смерти, все еще преследовал ее. Она постепенно избавлялась от навязчивого кошмара, в котором она падала в бесконечный черный туннель и, казалось, почти готова была получить ответ на все вопросы. Но, просыпаясь, она чувствовала, что ответ опять исчезал.

Пущ подкрался к ней сзади, весело помахивая хвостом. Пуш был просто божьим даром. Дети обожали его. Собака посмотрела на нее, умные карие глаза светились радостью и удивлением, что ее все еще не прогоняют.

— Мы с тобой живучие, старина, — сказала она, глядя его волнистую шерсть.

Она вспомнила о Нике, который разыскивал секретный банковский вклад Нэнни Бил и все еще надеялся найти его. В этот чудесный день жизнь казалась действительно хорошей. У нее есть дом, дети. Ник. Но прошлое все еще пугало ее. Она не хотела знать о той молодой женщине, которой она была раньше. Ей гораздо больше нравилось быть Би Френч. Ее преследователь не сможет найти ее здесь и закончить свое черное дело. Но были еще те долгие, одинокие ночи без сна, когда она вновь боялась всего.

Дети позвали ее подойти к пруду, визжа от восторга, когда Пуш помчался за ней, кругами носясь рядом, с глупейшим счастливым выражением на морде. Они играли в пруду в волейбол, покатываясь со смеху, когда зазвонил телефон. Би взяла трубку.

— Ник? — сказала она, улыбаясь.

— Как ты узнала, что это я?

— Это проще простого. Никто сюда больше не звонит. По крайней мере, в это время. Ты приедешь на ужин?

— Я буду к семи. Мы можем поужинать вдвоем. Без детей, я имею ввиду. Я должен с тобой поговорить.

— Конечно. Они ужинают в шесть. Они всегда голодные к этому времени. Но о чем ты хотел поговорить?

— Я нашел его, Би. Этот секретный счет Нэнни Бил. Мы были правы. Есть еще кое-какие документы. Я привезу их с собой. Ты должна прочитать их.

Положив трубку, Би подумала, что он необычно спокойно говорил, нисколько не ликуя по поводу находки. Она с тревогой подумала, что могло случиться;.

Когда Ник вернулся, дети бросились к нему, умоляя поехать кататься на роликах по террасным склонам или пробежаться к морю.

— Ну пойдем на рыбалку! — розбужденио упрашивал Скотти.

— Нет, лучше заберемся с велосипедами на вершину холма и потом скатимся вниз, — перекрикивала его Джули.

— Не сегодня, дети. — Ник потрепал Скотти по волосам и крепко обнял Джули, а потом отправил их из комнаты.

— Я должен кое о чем поговорить с Би. Они бросились на кухню, чтобы поболтать с Джасинтой. Ник посмотрел на Би.

— Достать это было непросто, — сказал он, вытаскивая из сумки несколько конвертов. — Мне пришлось обзвонить пятьдесят банков, каждый раз прикидываясь, когда они, подозрительно выслушав меня, заявляли, что ключ им не принадлежит. Я так глуповато хихикал и говорил: «Ах, я, старый болван, вечно забываю, где мои вещи».

Би улыбнулась:

— Пока наконец…

— Пока наконец я не нашел то, что мы искали. — Он разложил перед ней бумаги. — Это письмо Марии-Антуанетты ее сыну Джони. Уверяю тебя, это нужно прочесть.

Би с сомнением посмотрели на него:

— Ты действительно считаешь, что мы можем это сделать?

Она чувствовала себя так, словно нарушает тайну частной жизни умершей женщины, пытается узнать секреты, которые, вероятно, никто не должен был знать.

— Конечно. Ради тебя и меня. Ты веришь в то, что есть какая-то связь с твоим прошлым. А я хочу разгадать эту тайну и сделать ее сюжетом моей книги. Это же было много лет назад Би. Мы никому не причиним вреда, если прочтем это.

— Думаю, ты прав, — согласилась она, но ей все равно было тяжело. — Но Ник, я правда больше не хочу ничего знать о своем прошлом. Давай забудем об этом. Просто оставим это. Я так счастлива сейчас.

Ник нежно взял ее за руку.

— У тебя должна быть где-то семья. Родственники, которые ищут тебя, думают о тебе. У тебя была в прошлом целая жизнь, и ты должна узнать, какой она была, даже если ты не захочешь возвращаться в нее. Ты ответственна перед своей семьей и собой за свою жизнь.

Би кивнула и с неохотой принялась читать письмо Марии-Антуанетты. В конце концов. Ник прав.

«Мой любимый сын Жан.

Моим желанием было никогда не давать тебе прочесть это письмо. Но так получилось, что я никогда не буду с тобой, не смогу прижать к груди своего ребенка, следить, как ты будешь расти, считать твои дни рождения и помогать тебе преодолевать жизненные трудности. И, если мне не суждено быть рядом, когда ты станешь взрослым, я хочу, чтобы ты знал правду обо мне и твоем отце, Арчере Кейне.

Сначала я хотела бы рассказать тебе о себе, чтобы ты узнал свою мать немного лучше. Сплетники рады будут сообщить тебе, что я была некрасивой, я знаю, как они зло шутили надо мной. И хотя я делала вид, что мне все равно, мне было больно. Я ужасно хотела быть очаровательной и великолепной, как эти стройные красавицы, которых я видела в казино, кафе и которые никогда не снисходили до разговора со мной. Для них я была просто некрасивой и очень богатой женщиной, которую никто не любил. Я была так одинока.

Арчер Кейн понял это. Он был красивым мужчиной, ярким, блестящим, в противоположность мне, невзрачной и убогой. Он был для меня чем-то вроде юного греческого бога.

Он чувствовал себя на своем месте в этой ленивой, праздной атмосфере Ривьеры. Ему шла эта праздность, нравилось обилие доступных женщин, вина, денег. Но даже я знала, что количество охотников за богатством примерно равно количеству женщин, ищущих любовника, и поймать в сети богатую и красивую женщину было непросто. Такие женщины были большей частью старше и лучше знали жизнь, поэтому быстро вычисляли охотников за приданым. Для них любовная связь означала легкое веселье, несколько подарков, страсть в ночи и быстрое расставание.

Конечно, я заметила его. Как я могла не заметить? Он был красивым молодым американцем, всегда в центре внимания толпы на террасе «Отель-де-Пари», или в кафе, или в казино. Я видела, как он смотрит на меня, ловила его взгляд то здесь, то там, и он всегда вежливо улыбался и наклонял голову, узнав меня.

Теперь я знаю, что он выслеживал меня. Я была жертвой, которую он уже наметил. Ему было двадцать семь лет, а мне — сорок один. Я боялась людей, была застенчивой и стыдилась себя. Он был красив и легок в обществе и говорил, что имеет богатое ранчо на Гавайях.

Я знала о нем, все, но никогда не встречала ни его, ни его знакомых до тех пор, пока он не заговорил со мной в тот день. Я сидела за столиком кафе в Каннах, как всегда, одна. Я была в шляпе с широкими полями, как бы для того чтобы спрятаться от солнца, но, скорее, для того чтобы спрятать свое некрасивое лицо. Как мне объяснить тебе, как я стеснялась своего уродства? Ривьера была полна красивыми людьми, такими юными, стройными, шикарными, в роскошных туалетах, которые на мне выглядели смешно.

Я не знаю, как Арчер узнал меня, я была почти полностью скрыта шляпой, но я была очень рада, что он узнал меня. Более того, я была в восторге, когда он представился и попросил разрешения сесть рядом. Мы пили лимонад, и он рассказывал мне о своем ранчо. Я заметила, что люди смотрят на нас, и вспыхнула от гордости, что он выбрал меня.

Я думаю, он сразу понял, чтo я буду принадлежать ему телом и душой, но он ухаживал за мной очень обстоятельно. Он приглашал меня на обеды в лучшие отели, устраивал ленч на пляже, приглашал на танцы в «Отель-де-Пари». Хотя у меня был серебряный «роллс-ройс», он уговорил меня купить автомобиль последней марки, алый «бугатти» с откидывающимся верхом и мягкой серой обивкой внутри. Все завидовали, когда я проезжала мимо.

Он сопровождал меня в модные магазины и салоны, в которые я всегда стеснялась заходить, боясь, что там посмеются над моей полной, бесформенной фигурой. Он уговорил меня уложить по-новому волосы, попробовать макияж, массажи, различные духи. Арчер Кейн заставил меня любоваться собой впервые в жизни. Он знал, как соблазнить женщину.

Он был очаровательным, общительным, красивым. Прекрасный спутник жизни. Мы поженились несколько недель спустя, и это был грандиозный скандал в обществе. Я знаю, что говорили сплетники: «Он просто охотник за приданым, поймавший свою удачу, но какой ценой! Товар-то лежалый», — но меня это мало волновало. Я влюбилась, я была уверена, что он тоже любит меня.

Я была готова разделить с ним счастье где угодно, даже на том примитивном острове, куда он отвез меня. И даже тогда, когда я увидела, что знаменитое ранчо — не более чем несколько акров невозделанной земли. Но это должно было стать моим домом, моей новой жизнью с любимым, обожаемым мужем, и я охотно давала ему денег, чтобы он мог купить еще земли и развить хозяйство на Колони. И еще — без моего ведома — содержать гарем в Гонолулу. Потому что, жестко сказал он мне, его жена уродлива, стара и нежеланна.

Голубые глаза, когда-то смотревшие на меня с таким обожанием, теперь с отвращением избегали меня, забота стала жестокими издевками, и я скоро поняла, что он мил со мной только тогда, когда хочет попросить еще денег. И тут я узнала, что беременна.

Для меня это было подобно чуду. Мне сорок один год, и ты был моим первым ребенком. Я впервые была действительно счастлива с тех пор, как приехала на Калани. Я ничего не сказала Арчеру. Я хотела узнать, что будет дальше.

Однажды он явился ко мне с юридическими документами и потребовал, чтобы я их подписала. Он сказал, что по ним я получаю право распоряжаться половиной его ранчо, но я поняла, что тогда он сможет контролировать все мое состояние. Я отказалась подписать и наконец вынуждена была посмотреть правде в глаза.

Больная, разочарованная, с ребенком в животе, я оставила его. Я вернулась сюда, в мой старый дом, на виллу «Мимоза», которую мой дорогой папа построил для меня, когда я была еще его маленькой крошкой-принцессой, когда я еще верила — потому что он так часто говорил мне, — что я очаровательная девочка, и мир принадлежит мне. Он построил серебряную голубятню, чтобы я могла слышать голоса своих любимых птиц, и грот на холме над водопадом, и фонтаны, чтобы я могла слышать журчание воды. И сады он засадил моими любимыми мимозами, чей запах наполнял радостью мой день рождения каждую весну. Это был мой дом, а теперь он стал моим убежищем. Я рожу здесь своего ребенка и выращу его в покое и безопасности. Я не хотела больше видеть Арчера Кейна.

И вдруг он приехал. Он сказал, что из-за меня влез в долги и был вынужден заложить земли. Ему предстояло потерять все — его хозяйство, ранчо, даже остров, — если я не дам ему денег. Он обещал уехать, поэтому я дала ему деньги, но теперь уже было видно, что я беременна. Он сказал, что решил все же остаться. Чтобы быть рядом со мной, помочь мне. В конце концов, это ведь и его ребенок.

Мне было стыдно признаться себе, что какая-то часть моего существа хочет этого. Но все же я не могла доверять ему. Я не хотела иметь с ним дела. Однако он был моим мужем, и я ничего не могла поделать. Я отказалась, чтобы он был подле меня, и не хотела выходить с ним вместе, хотя он настаивал на том, чтобы сопровождать меня, чтобы везде появляться как счастливая пара. На вилле «Мимоза» он вел себя как джентльмен, как обожающий молодой муж подле более старшей жены. Он хорошо выдержал свою роль: даже не взглянул ни разу на другую женщину, когда я была рядом. А потом родился ты, мой милый сын.

Ты был таким беззащитным, крохотным. Я сама украсила для тебя коляску кружевами и ленточками, чтобы тебе было уютно. Я mat долго молила о тебе, и вот ты появился. И я любила тебя со всей материнской страстью.

Это были трудные роды, помни — я была немолода. Я все еще плохо чувствовала себя, когда твоей отец пришел навестить нас на следующий день. Он посмотрел на тебя в коляске, и на какое-то мгновение во мне проснулась надежда, что он полюбит своего сына и мы еще можем быть счастливы. Но я увидела его лицо и поняла, что ты для него — ничто. Он сказал, что ты даже не похож на него. Ты был Леконте, не Кейн.

А теперь, сынок, когда я пишу это письмо, тебе неделя от роду. Сегодня ты улыбался мне, хотя Нэнни Бил и сказала, что это была бессмысленная улыбка. Ты для меня — все на свете, и Арчер знает об этом. Я чувствую что-то, какое-то напряжение, близящуюся катастрофу, хотя он все еще играет роль любящего мужа. Я не доверяю ему, и на следующей неделе, когда окрепну и смогу спускаться вниз, я дам ему отпор. Я скажу ему, что намереваюсь развестись с ним на основании его бесчисленных измен. Я скажу ему, что он больше не получит от меня ни цента. А ты, мой милый мальчик Жан, унаследуешь все.

Вот почему я пишу это письмо, которое, я надеюсь, Нэнни Бил никогда не передаст тебе.

Арчер — опасный человек. Он беспощаден и безудержен. Я хочу, чтобы ты понял: если со мной что-нибудь случится — не важно, что он будет говорить, — это не будет несчастным случаем. И я никогда не покончу с собой. Ты слишком много значишь для меня. Я надеюсь, очень надеюсь все же, мой дорогой мальчик, что я буду рядом с тобой. И я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя.

Твоя любящая мать».

— Итак, иностранец действительно убил ее, — сказала Би, в ужасе глядя на Ника.

— И он ухитрился отмазаться. Но зато теперь мы знаем его имя: Арчер Кейн.

Ник посмотрел бумаги и сказал:

— Я хочу, чтобы ты прочла это позже. Это написано Джонни Леконте. Это история его жизни, рассказ о том, что произошло после. — Он колебался. — Я думаю, тебе лучше будет прочесть это, когда ты будешь одна, чтобы тебя не прерывали дети, собаки, попугаи или приготовление ужина.

Ник положил бумаги обратно в конверт и взял ее за руку.

— Давай погуляем с детьми, — сказал он, улыбаясь и пытаясь развеселить ее. — Купим им мороженое.

— Мороженое! — Дети ворвались в комнату, и Би засмеялась.

— У вас, наверное, антенны на ушках, настроенные на слова «мороженое», «картофель фри» или «Нинтендо».

— И Пуш пойдет с нами? — спросила Джули.

— Конечно.

Би посмотрела на детей, в футболках и шортах, с сияющими лицами, и почувствовала боль Марии-Антуанетты Леконте, которая так и не купила мороженое своему Джонни и не подарила ему собаку.

— А теперь мойте руки и переодевайтесь, — сказала она, улыбаясь при мысли о том, что чистые футболки будут немедленно вымазаны мороженым.

— Знаешь, что? — сказал Ник с улыбкой. — У тебя неплохо получается быть мамой.

Би смотрела на него, в эти ласковые серые глаза, милое лицо, всегда улыбающееся, видела его сильное, мускулистое тело. Ник помог ей, разделил ей проблемы, страхи о таинственном прошлом, ее горечь от смерти Милли и помог управиться с детьми. Их дружба стала чем-то более глубоким, и теперь она убеждена, что он хотел, чтобы она вспомнила свое прошлое еще по одной причине: он должен знать, был ли еще кто-нибудь в ее жизни, любовник или друг, кто-нибудь, кто ждет ее.

Она улыбнулась и поцеловала его.

— Это мое спасибо тебе, — сказала она, когда он обнял ее, — за все.

— Эй, хватит целоваться, — завопил Скотти с порога, и они со смехом бросились за ним вниз по ступенькам, где Джонни Леконте впервые встретился с отцом много лет назад, и эта встреча стала роковой.

Глава 25

Фил открыла ящичек, который доставили по специальному заказу, и в изумлении уставилась на его содержимое. Внутри было ожерелье из жемчужин размером с перепелиное яйцо с бриллиантовой застежкой, пара сережек с жемчугом и бриллиантами и кольцо. На карточке было написано почерком Милли:

«На память обо мне».

Она, улыбаясь, прижала карточку к щеке, и вспомнила, как Милли явилась в прошлом году в оперу в платье дикого розового цвета и этих жемчужных сережках. Как она может забыть ее?

Зазвонил телефон, и она рассеянно взяла трубку.

— Я видел тебя, — сказал Брэд. Его голос звенел от напряжения, и она в сомнении закусила губу.

— Брэд, мне кажется, будет лучше, если мы больше не будем встречаться, — наконец сказала она.

— Нет, Фил, прошу тебя. Я не хочу, чтобы мы расстались из-за этой глупой ссоры. Ну давай хотя бы обсудим это. Дай мне возможность извиниться.

— Где ты?

— Здесь, в Сан-Франциско.

Фил боролась с собой. Она понимала, что это — нечто большее, чем простая ссора, но она все еще была во власти этого странного притяжения. Брэд бывает такой милый, очаровательный, а вдруг она слишком жестока с ним?

Фил нахмурилась, поймав свое отражение в зеркале. Она выглядит как ведьма после этой пьянки с Махони и его коллегами. Но она поняла, что Брэд прав: надо дать ему возможность извиниться.

— Через час, — сказала она. — Тебе лучше будет приехать ко мне.

— Я знаю, где ты живешь. Я приеду, — голос его был радостным.

Фил стояла под душем и улыбалась, вспоминая Махони и свадебную церемонию. Много времени прошло с тех пор, как она так беззаботно веселилась, без условностей, без смущения. Просто хорошие люди славно проводят время. Каким-то образом это помогло ей справиться с чувствами по отношению к Брэду. Она быстро оделась в черные джинсы и белую футболку в полоску, стянув пояс ремнем с серебряной пряжкой и узорами. Она зачесала назад волосы и завязала их на затылке узлом, накрасила губы алой помадой и, в память о Милли, надела ее экстравагантные жемчуга.

Фил нервно меряла шагами комнату, ожидая Брэда. Ее шаги эхом отзывались в тишине, и ей хотелось, чтобы с ней была хотя бы Коко, но она все еще жила у Махони.

Фил как раз забылась в воспоминаниях о медленном танце с Махони прошлой ночью, когда вдруг раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Брэд с огромной охапкой белых лилий.

— Это тебе, — сказал он покаянно. Она улыбнулась ему:

— Ты не приходишь с пустыми руками, да, Брэд? Она отнесла цветы на кухню. Он с любопытством оглянулся.

— Итак, это твоя обитель, — сказал он. — А я все думал, как она выглядит.

— И что? — воинственно спросила она, скрестив на груди руки, словно защищаясь.

— Совсем как ты. Прохладно, умно, культурно и прекрасно.

— Спасибо.

Фил наблюдала, как он разглядывает ее дом. Он был в джинсах и голубой рубашке. Загорелый, мускулистый, он так же не на месте выглядел в ее квартире, как Торбредский скакун среди деревенских лошадок.

— Ты сегодня как ковбой, — сказала она.

— Я и есть ковбой, — сказал он, разглядывая картины. — Деревенщина.

— И гордишься этим. Даже бравируешь.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил он. — Я что, не могу гордиться своей семьей и нашими достижениями?

Фил подумала, что в конце концов большая часть состояний в Америке делалась именно грабежом. Разве не об этом повествуют все американские легенды?

— Думаю, ты прав, — сказала она. — По-своему.

— Мне нравится эта, — сказал он, указывая на маленькую картину маслом Дэвида Окстоби, изображающую зеленую английскую лужайку. — И эта. — Брэд посмотрел на картину Тинда, изображающую деревянный стул возле открытого окна и муслиновые занавеси, раздуваемые ветром.

Она была странной, неизъяснимой, и одной из ее любимых картин.

Брэд повернулся и посмотрел на нее:

— Я не привык извиняться, — сказал он. — Это так трудно.

Фил молча смотрела на него.

— Хочешь, чтобы я встал на колени? — запальчиво спросил он. — Тебе мало цветов?

— Цветы — это прекрасно, Брэд. Это очень удачная находка. Но ты что, действительно думаешь, что я прощу тебе твое поведение просто так? Без слов?

— Ты права. Это непростительно. — Он вдруг взял ее за плечи и притянул к себе. — Честно говоря. Фил, я сделал это только потому, что безумно люблю тебя. Я так схожу с ума по тебе, что мне просто невыносима мысль, что кто-то отнимет тебя у меня.

— Но никто не собирается отнимать меня у тебя. Просто срочно позвонил один знакомый…

— Ты с этим знакомым была вчера вечером? Фил отпрянула, в изумлении глядя на него:

— А ты откуда знаешь, с кем я была прошлой ночью?

— Я звонил тебе часами, но тебя не было. Я просто догадался, что ты с кем-то…

— Это не твое дело, Брэд, с кем я была. Больше не твое.

— Не говори так. Пожалуйста.

— О, Брэд, — сказала она слабо. — Ведь все было так красиво, по-особенному.

— Все будет так опять. — Он обнял ее, крепко прижал к себе, так, что она чувствовала, как напряглись его мышцы и все его сильное, большое тело. — Прости меня. Фил. Правда, прости. — Его голос звучал глухо. — Ну вот я и сказал. А теперь, пожалуйста, скажи, что ты простила меня.

Она чувствовала, что не в силах сопротивляться и уступает его возбуждающему, сексуальному напору.

— Я — деловая женщина, — торопливо сказала она. — Работа занимает все мое время. Я поступила безответственно, уехав отдыхать тогда, когда нужна была здесь. Я хочу вернуться к своей старой жизни, Брэд.

— Не отказывайся от меня. — Это был крик души, и она поняла это.

Улыбающееся, симпатичное лицо Махони вдруг возникло перед ней. Ее тело вспомнило ощущение его рук вокруг талии. Махони — шутник, насмешник, хороший друг. Махони — образованный полицейский, поэт, поклонник оперы. И богатый, красивый, гордый Брэд Кейн.

Фил вздохнула с облегчением. Теперь она вдруг почувствовала, что свободна от опасного влияния Брэда Кейна. Но глядя на его отчаянное лицо, она поняла, что должна расстаться с ним мягко.

— Я обещаю, что мы будем видеться. Но как и когда — решаю я.

— Я приму все, что ты скажешь, — прошептал он, — я буду есть крошки с твоей тарелки, целовать край твоей одежды, мне достаточно одного твоего взгляда.

Он нежно поцеловал ее в лоб, и она счастливо засмеялась, вспоминая, как с ним было хорошо. Может, все будет хорошо. Может, они останутся друзьями.

— Тогда поехали поедим, — сказала она легко.

— Куда захочешь, — произнес он торопливо, — на Луну, Венеру, Марс.

— Лучше в «Иль Форнасто», это за углом, — сказала она со смехом. — Я проголодалась и хочу пиццу.

Они заняли угловой столик у окна. Сделав заказ, Брэд вдруг взглянул на жемчужное ожерелье и холодно спросил:

— Кто тебе это подарил?

Фил почувствовала нотку ревности в его голосе:

— Брэд, это оставила мне моя подруга, та, чьи похороны я пропустила.

Он играл столовым ножом, не глядя на нее:

— Она, наверное, очень хорошо к тебе относилась, если оставила тебе такое дорогое ожерелье.

— Милли оставила в придачу еще серьги и обручальное кольцо с жемчугом. Они, конечно, слишком роскошны для того, чтобы носить их в пиццерию, но ожерелье мне нравится. Это дает мне ощущение какой-то близости к ней. Я даже помню тот последний раз, когда она надевала их. В прошлом году, в оперу. Мы смотрели «Кармен», и Милли была одета в вечернее платье цвета «розовый шок».

— Они должны приносить несчастье, — упрямо сказал Брэд.

— Милли была очень богатой женщиной, хотя, может быть, и не столь богатое как ты, — сказала она, ласково улыбаясь. — И она легко тратила деньги. Просто швыряла из направо и налево. Она любила помогать другим людям и сочувствовала каждому горемыке. Вот почему она взяла в секретари одну мою пациентку. Ту, что потеряла память, помнишь, я рассказывала. А потом Милли завещала ей миллионы и двух сирот на попечение. Она сказала, что хочет дать будущее девушке, у которой нет прошлого. Мне кажется, она поступила правильно, потому что Би выглядит очень счастливой.

— Эта женщина похожа на воплощенную добродетель. А девушке очень повезло, — жестко сказал Брэд.

— Милли Ренвик ни в чем упрекнуть, — зло сказала Фил. — Она просто знала, что нужно делать, и делала это.

Он оторвался от пиццы и тревожно взглянул на нее:

— Как ты сказала? Ренвик?

— Да, Миллисент Ренвик.

— Я где-то слышал это имя.

— Ты, наверное, просто читал о ней в колонках светских сплетен. Или в некрологах. Между прочим, она купила виллу на юге Франции и подарила Би. Называется вилла «Мимоза».

— Вилла «Мимоза»?

— Да. Это очень красивое место, хотя Би уверяет меня, что у виллы темное прошлое. Теперь вилла принадлежит Би, и она живет там с двумя детьми, Скоттом и Джули Ренвик, девяти и семи лет. Потому, мне кажется, жизнь ее удалась.

— Ты сказала, Би была твоей пациенткой?! А что с ней? — Брэд отпил красного вина и спокойно посмотрел на нее.

— Я же говорила, она потеряла память в результате несчастного случая. Она, правда, не помнит, что с ней произошло. Знаешь, все это странно, но так бывает.

— А память может вернуться к ней? Фил грустно вздохнула:

— Кто знает. Я очень надеюсь на это.

— Ты слишком близко к сердцу принимаешь жизнь своих пациентов, — нежно сказал Брэд. — Ты берешь на себя все их проблемы.

Она улыбнулась:

— Но и твои тоже.

— Ты имеешь в виду то, что я рассказывал о своей семье?

— Я думала, что помогла тебе.

Он перегнулся через стол и взял ее за руку:

— Фил, поедем со мной обратно на Гавайи. Ну, пожалуйста. Хотя бы на уик-энд. Ты нужна мне. Я должен поговорить с тобой.

В его голосе звучало отчаяние. В панике Фил подумала, что он может с собой сделать, если она скажет «нет». Но принуждать ее таким образом было все же не очень хорошо с его стороны.

— Не знаю, смогу ли… у меня так много дел здесь… — она колебалась.

— Это просто, — легко сказал он. — Я сам отвезут тебя на Гонолулу. Пожалуйста, Фил. Ты нужна мне. — Он крепко сжал ее руку. — Я никому и никогда не говорил этих слов. А тебе говорю. Поедем со мной, Фил. Я клятвенно обещаю привезти тебя обратно, в Сан-Франциско в понедельник.

Как она может отказать этой мольбе? Она слишком хорошо знала, что такое быть одной.

— Ох… Ну, ладно. Только никаких условий! — сказала Фил, мысленно надеясь, что поступает правильно.

Махони явно не понравилось, когда она позвонила и сообщила, что улетает на Гавайи на уик-энд.

— А ты уверена, что это нужно? — тревожно спросил он. — И это после всего того, что ты мне о нем рассказала?

— Он пообещал исправиться, Махони. Что я могла сделать? Мне правда кажется, что ему нужно поговорить, только поэтому я и еду. Я очень нужна Брэду.

Махони кивнул:

— Ладно, но все это очень уж похоже на уловку.

— Мы так здорово провели вчерашний вечер, Фрэнко, — нежно сказала Фил. — А ты хороший танцор.

— Это только один из моих талантов, — мрачно сообщил он. — Остальные я не собираюсь демонстрировать тебе.

Фил засмеялась:

— Только не говори, что ты будешь по мне скучать.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь? — ухмыляясь, ответил он, потом, вдруг сразу посерьезнев, добавил: — Слушай, Фил, береги себя, а? Этот парень кажется мне не совсем заслуживающим доверия.

— Не волнуйся. Он вполне здоров, как ты или я, если можно так сказать. Передай привет Коко. Я позвоню тебе, когда вернусь в понедельник.

— Ладно.

Он уже собирался положить трубку, как вдруг вспомнил:

— Док, а какая марка автомобиля у мистера Гавайи?

— «Порше 938». Черный. А зачем тебе?

— Да, просто так, — ответил он.

«Так-так, — сказал он себе, направляясь к кофеварке, — интуиция меня не подвела. Мистер Гавайи шпионил за ней прошлой ночью». Махони вспомнил, как Фил прильнула к нему, когда они поднимались по ступенькам в дом и как он обнимал и целовал ее. Он присвистнул, подумав о грозной ревности мистера Гавайи. Оставалось надеяться, что Фил знает, что она делает. А он попробует проверить, если выдастся свободное время, есть ли что-нибудь компрометирующее на Мистера Гавайи.

Глава 26

Дети были выкупаны и уложены. Они так шумели перед сном, что Би подумала про себя, как настоящая мать, что наконец, к счастью, наступила долгожданная тишина.

Было десять часов. Она была одна. Накрыв клетку с попугаем одеялом, она прислушалась, как он сонно бормочет, сидя на жердочке. Потом, взяв конверт с секретами семьи Леконте, Би отправилась на кухню, налила себе чаю и села за стол. Она смотрела на конверт. По некоторым причинам ей не очень хотелось узнавать секреты, которые в нем заключены.

Пуш шумно полакал из миски, потом улегся у ее ног. Кухонные часы медленно отсчитывали время. Мягкий ночной бриз врывался сквозь открытое окно, и где-то вдали слышалась песня ночной птицы. Черный дрозд? Или соловей? Она прислушивалась к обычным летним звукам ночи: пению цикад, кваканью лягушек. Вилла погружалась в сон.

Би больше не могла ждать и вынула бумаги из конверта. Письмо было написан самим Жаном Леконте, или Джонни, как называла его Нэнни Бил.

Вздохнув, Би стала читать:

«Я пишу о событиях, которые лучше было бы забыть, и я возвращаюсь к ним только по просьбе Нэнни Бил. «Для потомков», — сказала она, имея в виду будущих Леконте, которые останутся после меня и предъявят права на наследство.

Себе я не ищу выгоды, но Нэнни Бил настаивает, что они имеют на это право. Но, так как мне уже двадцать семь и я не женат, возможность наследников представляется мне сомнительной. Но я думаю, Нэнни знает, о чем говорит. И на тот случай, если мои мифические потомки пожелают узнать правду, я должен сделать то, о чем она меня просит. Итак, начну сначала, с того, что для меня значит Нэнни Бил и вилла «Мимоза».

Би вздрогнула всем телом. Это уже было. Она знает эту историю, кто-то рассказывал ей, так живо, что она все ясно представляла себе. Нужно было только одно: чтобы слова Джонни Леконте отомкнули ее память.

«Когда ты — маленький ребенок, тебе иной раз вовсе не важно, как выглядят люди. Ты запоминаешь звук их голоса, или их походку, или запах. Нэнни Бил была первым человеком в моей жизни и первой женщиной, которую я любил. Она была мне матерью, другом, помощником и строгим телохранителем. А свежий, крахмальный запах ее белого фартука — мое первое воспоминание в жизни.

Она была маленькой, кругленькой с прямой спиной. Так я запомнил ее, собирающуюся на нашу ежедневную прогулку. Она надевала шляпу, темно-синюю зимой и из бледной соломки летом, и строго повторяла мне: «Запомни, Джони, леди всегда должна носить шляпу!» Затем она просто прикалывала ее к волосам булавкой с голубым стеклянным шариком на конце. Мне всегда казалось, что Нэнни сейчас закричит, уколовшись булавкой, но она была мастером своего дела, и этого никогда не происходило.

Летом она носила крепкие плетеные туфли на высоких каблуках. У нее была специальная паста, которой она забеливала их, и иногда она позволяла мне их чистить. Я помню, что когда туфли высыхали, они испускали облачко белой пыли при каждом шаге.

Я думаю, ей было пятьдесят с небольшим, но мне она казалась не имеющей возраста. Конечно, я сравнивал ее с горничными, и они казались мне ближе по возрасту, чем она. У нее было приветливое лицо, которое менялось, когда мы садились в наш серебряный «роллс-ройс». Она кивала всем, как герцогиня, когда мы проезжали по Круазет или Променад-дез-Англе. Я думаю, что она не узнавала никого, потому что была очень близорука и не видела в двух шагах от своего носа, но она отказывалась носить очки на улице. Какие загадочные существа, эти женщины. Даже Нэнни Бил имела свои маленькие слабости.

Но она была англичанкой до кончиков ногтей и никогда не отступала от своих правил. Я был одет, как принц, в шелк и кружева. Животные были запрещены, потому что они могли испачкать меня или занести блох. Поэтому плюшевый, старенький, весь в черно-белых пятнах Фидо был моей любимой собакой, и я все еще помню, как крепко я любил его и как сильно переживал его потерю.

Я помню виндзорскую качалку Нэнни, всегда стоявшую у камина зимой, когда дул сильный ветер. Нэнни грела в ней свои старые кости. Я помню ее маленькие очки в черепаховой оправе, всегда лежавшие на странице книги, которую она читала. Я помню запах тостов, которые мы готовили на углях, и чай с медом и имбирными пряниками. Для француза это было слишком английское воспитание, но я не знал других детей и не думал, что что-нибудь теряю. Я был счастлив на вилле «Мимоза» с Нэнни Бил, моей собакой Фидо, садовниками, которые учили меня ухаживать за растениями, попугаями и канарейками в серебряных клетках. Мне не нужно было ничего больше. Мой мир был совершенным.

До того дня, когда за мной приехал мой отец и отправил меня на Калани, в ссылку.

Внешность его была пугающей, хотя я теперь понимаю, что он был красив своеобразной, жесткой привлекательностью. А я был тщедушным, хилым ребенком, маленьким и бледным, как восковая свечка. Я не знал, что означает слово «папа», потому что у меня просто не было папы. У меня вообще никого не было. Но по испуганному голосу Нэнни и жесткому тону гостя я мог понять, что его приезд — не самое радостное событие.

Я немного успокоился, потому что не виделся с отцом весь долгий путь на Калани, и был занят множеством интересных вещей, сильно отличавшихся от того, что было моей ежедневной скукой на вилле «Мимоза». Я не знал, что эта скука станет после несбыточной мечтай.

Когда Нэнни стало плохо во время морского путешествия по Атлантике, я бродил по огромному лайнеру в одиночестве. Мы ехали в крошечной каюте третьего класса, на самом нижнем уровне, и она была наполнена дымом от котлов и запахами с кухни. Я даже не знал, что отец тоже ехал с нами. И, конечно же, я не видел его, и он не наведывался к нам из своего первого класса, чтобы проверить, как там путешествует его сын. Но мне нравилась моя свобода, я нашел себе друзей среди: моряков, чего никогда не было прежде. Я убедился, что мне нравится все это, и, если жизнь с папой будет такова, я ничего не имел против.

Стоя на нижней палубе и вцепившись в руку Нэнни, я жадно глядел на чудесный силуэт Нью-Йорка, а потом, не успев опомниться, я уже очутился на огромном поезде, который вез нас на запад. В Сан-Франциско, как сказала Нэнни, но для меня это было все равно что в Тимбукту: так мало я знал о мире и географии.

Сначала путешествие проходило весело. Мы пересели в Чикаго на другой дымящий монстр-поезд, и мой, отец вновь исчез в своих комфортабельных апартаментах, а я бегал по длинным коридорам и развлекал сам себя. Но это было длинное путешествие, и Нэнни была рада, что я немного растрачу избыток энергии, чтобы потом вытянуться без сил на жестком сиденье.

Мы смертельно устали от путешествия в этом поезде, когда наконец прибыли в Сан-Франциско и подъехали к большому отелю. Я помню, как во все глаза глядел на светловолосого молчаливого незнакомца, который называл себя моим отцом и изменил мою жизнь так внезапно, а теперь смотрел на нас чужим взглядом. «Сидите в машине, — приказал он таким тоном, каким я обычно разговаривал с Фидо, когда он плохо вел себя. — Вы немедленно поедете на лодке в Гонолулу».

И нас отправили на моторном боте «Гипериония». Даже ребенок вроде меня мог понять, что этот бот видел лучшие дни. Облупившаяся краска лохмотьями свисала с бортов, а маленькие, шустрые иностранцы, которых Нэнни называла китайцами, шныряли по палубе, готовя корабль к отплытию. «Это китайцы-язычники», — прошептала Нэнни мне в ухо, пока мы поднимались по трапу на палубу. Я не знал, что она имеет в виду, но мое сердце дрогнуло от ее безнадежного тона. Ее страхи, конечно, были беспочвенны, хотя она отказывалась есть их «языческую» пищу, и мы ели только вареный рис.

Весь следующий день нашего путешествия мы боролись с яростным штормом. Я никогда еще не видел таких волн, огромных, сверкающих и зеленых; на нашу крохотную каюту обрушивались галлоны воды. Мы с облегчением вздохнули, когда сошли на берег в Гонолулу. И тут же нам вновь пришлось сесть на очередное судно, на этот раз направлявшееся в Мауи.

Я помню, как смотрел на оживленный причал Гонолулу и длинную линию берега Ваикики, мучительно желая остаться. Но это было невозможно. Два дня спустя, когда мы прибыли на Мауи, нас уже ждал маленький катер, который должен был отвезти нас в конечный пункт долгого путешествия: Калани.

В водном пространстве, разделявшем Мауи и Калани, было полно подводных течений, которые бросали судно в изнуряющей качке. Спина Нэнни была по-прежнему выпрямлена, и она держала в руках черный зонтик, защищаясь от солнца. Ее лицо приобрело зеленоватый оттенок, но взгляд был тверд. «Нам нельзя болеть», — сказала она, крепко сжав зубы, и я согласно кивнул, хотя не чувствовал себя плохо. Мне нравилось наше морское путешествие.

Каменистый берег Калани возник на горизонте, и, когда мы подошли ближе, я увидел высокие кокосовые пальмы и белый прибрежный песок. Я вспомнил свою скуку на вилле «Мимоза» и дни, лишенные всяких событий, и подумал, что Калани выглядит иначе, волнующе. Я подумал, что, может быть, этот мужчина, который называет себя моим папой, ждет встречи со мной, чтобы показать мне этот чудесный остров. Я жадно смотрел в сторону острова, прижимая к груди Фидо.

Когда катер, управляемый молчаливым китайцем, подошел к берегу, ветер донес запах: терпкий, пряный, незнакомый. Так сильно отличающийся от чистого розмаринового аромата Ривьеры. Нэнни крепко сжала мою руку. «Помни, твой дом — вилла «Мимоза», — сказала она. — Никогда не забывай этого, Джонни. И однажды ты обязательно туда вернешься».

Я был послушным ребенком и серьезно взглянул на нее, запоминая это. Вдруг я заразился ее страхом. Мы стояли перед лицом неизвестности. «Молись, Джонни, молись за нас», — прошептала Нэнни.

Я прищурился, глядя на заходящее солнце, и вдруг увидел короткий деревянный причал. А на нем, болтая ногами в воде, сидел мальчик, постарше меня. Светлые волосы были зачесаны назад и открывали красивый, высокий лоб, узкие бедра затянуты в плотный хлопковый кусок ткани, сидевший на нем как вторая кожа.

И он ждал нас.

Лицо Нэнни Бил вдруг приобрело пурпурный оттенок, когда наша лодка подошла ближе к берегу. «Да он же голый, будто только что родился, или почти голый, что не принципиально, — воскликнула она, возмущенно глядя на него. — Как вам не стыдно, молодой человек?» Мальчик смерил ее презрительным взглядом. Затем он посмотрел на меня. Я сжался, когда его острые голубые глаза осмотрели меня с ног до головы. Его челюсть злобно выдвинулась вперед, а красиво очерченный рот искривился в презрительной гримасе, когда он заметил мое шелковое одеяние. «Обезьянка, — торжествующе провозгласил он — Ты просто смешная, разодетая маленькая обезьяна».

И с тех пор на Калани меня все знали под этим прозвищем. «Обезьяна». Это был мой сводный брад, Джек, именно он обозвал меня так и постоянно напоминал мне, что я — самое презренное существо на земле».

Глава 27

Фил сидела в тени дерева у пруда, рядом с домом Даймонд-Хед. Брэд вел себя превосходно. Но почему же она чувствует в нем такое напряжение?

Она лениво посмотрела вокруг, на дорожки, засаженные королевскими орхидеями, розовыми геранями и ярко-цветущими кустами вечнозеленого золотого дерева, которое вполне соответствовало своему названию. Природа безупречно расцветила Гавайи. Она смешала краски с тропической щедростью и создала такое богатство цветов и оттенков, которое не могло никого оставить равнодушным.

Фил смотрела на Брэда, плывущего к ней большими редкими взмахами рук. Солнце садилось за голубой горизонт, и молчаливые китайцы-слуги уже расселись на террасе за ужином.

Это была сцена красоты, гармонии и покоя. Почему же, спрашивала себя Фил, почему она чувствует себя так тревожно?

Они приехали прошлой ночью, и Брэд сдержал слово: он исполнял все ее желания, но не пытался домогаться ее. Комната Фил была полна белыми орхидеями, яркие занавески тщательно надушены лавандой из Прованса, а ванная комната ломилась от дорогих лосьонов и нескольких сортов мыла.

Брэд приглашал ее на обеды к Мишелю, в элегантный ресторан, с окнами, выходящими на океан. Он беспечно болтал о ранчо и Париже, о самолетах и скачках и не задал ни одного вопроса о ее жизни. Она знала, что это дается ему с трудом, и начала понемногу успокаиваться, уже даже наслаждаясь его обществом. И она была рада, когда он просто сказал: «спокойной ночи» — и быстро вышел, даже не поцеловав ее.

Но в полночь Фил была разбужена неприятным предчувствием, что что-то не так. Вдруг она увидела фигуру Брэда за стеклом и дым его сигареты. Она молча наблюдала за ним, боясь пошевелиться. И тут он выбросил сигарету и подошел к кровати. Не раздумывая, она закрыла глаза и вытянулась на кровати, притворяясь, что спит, но даже так чувствовала его горящие глаза, смотревшие на нее. Вдруг Фил услышала, как он застонал. Сквозь полуопущенные ресницы она увидела, как он выскочил на террасу. Собака бросилась за ним, и они исчезли в ночной тьме.

Фил села на кровати, дрожа от страха. Она хотела запереть дверь, но поняла, что это было бы смешно. Брэд никогда не причинит ей боли. Он любит и желает ее, но она отвергла его. А Брэд не привык, чтобы ему отказывали.

На следующее утро он был ласков, улыбался и ни словом не обмолвился о своем ночном визите в ее комнату. Он предложил съездить на экскурсию на вулканический кратер или просто прокатиться по острову.

— Все, что я хочу, это чтобы ты была счастлива, — сказал Брэд тепло, и она готова была поклясться, что он действительно хотел этого.

Но Фил чувствовала, что в их отношениях появилось что-то новое. Она по-прежнему ощущала влечение к нему, но недомолвки и странности заставили ее насторожиться. Ей показалось, что это связано с его детством.

Брэд выбрался из пруда, подошел к ней, отряхивая воду со светлых волос, и, откинув их назад, улыбнулся ей, глядя тем же жестким взглядом его отца. Фил почувствовала, что впервые это сходство так пугает ее.

— Расскажи мне о Джеке, — предложила она после обеда. Они сидели в гостиной. Была светлая ночь, наполненная световыми бликами и далекими раскатами грома. Ночной воздух мягко втягивался вентиляторами, подвешенными к потолку, и раздувал ее длинные волосы, и трепал ее шелковую рубашку на груди. Тихо звучала соната Баха, а снизу несся рокот камней, перекатываемых волной.

Фил бросила сандалии и растянулась на софе цвета светлой мяты, глядя на Брэда. Он лег рядом и скрестил на груди руки. Она подумала, что вряд ли когда-нибудь видела более красивого мужчину, но это была абстрактная мысль, лишенная сексуального желания. «Красивый» было не совсем точным определением для Брэда. Он был великолепен, как чудесное животное — стройный, мускулистый, загорелый. Но прежде всего он был мужчиной с болезненным прошлым. И она должна была помочь ему.

— Джек был копией Арчера, — сказал он. — По отношению к ним старая истина — каков отец, таков и сын — была верной. Арчер учил Джека жизни и тому, как должен поступать настоящий мужчина-победитель. Не задумываясь о том, что из этого выйдет. Арчер был невероятно безнравственным, таков же был и Джек.

— А Джек учил тебя тому же? — осторожно спросила Фил. Брэд засмеялся:

— Я сам по себе, доктор Фил. И не имею ничего общего с Джеком и Арчером.

— Да ты сам в это не веришь, — сказала она спокойно. — Родители и отношения в семье — источник всех психических расстройств, теперь это установлено.

— Ты собираешься изучать меня? — Его тон внезапно стал ледяным.

— Нет, я вовсе не собираюсь этого делать, — мягко сказала Фил. — Я здесь не по долгу службы, Брэд. Но я хочу помочь тебе. Кроме того, мне интересно узнать о твоей семье. Не часто кому-либо доводится услышать рассказ о том, как начиналась династия вроде твоей.

— Да, они были не ангелами. Это правда. Они просто вели себя так, как считали нужным. Все происходящее казалось им вполне логичным, так оно и было на самом деле. Иначе ранчо Кейнов не существовало бы сегодня. И единственный человек, который мог отнять его у нас, стал нашим смертельным врагом.

Джеку было девять лет, когда отец сказал ему, что у него есть сводный брат. Арчер никогда раньше не говорил, что у него есть еще сын. Джек просто не знал о нем. Он взбесился от ревности. Он сказал, что убьет этого сводного брата, но Арчер только смеялся. Он потрепал его по голове и сказал: «Не сейчас, Джек. Подожди, пока Джонни исполнится восемнадцать и он будет вправе предъявить права на наследство. Это наша удача, Джек. И мы не должны допускать ошибок».

Джек всю ночь думал над тем, что сказал его отец, и понял, что ничего не сможет сделать со своим сводным братом. Французская жена Арчера умерла и оставила ему деньги, которые он потратил. Теперь он разорен. По правде говоря, он потратил часть из них на нужные вещи: он купил несколько тысяч акров земли на Большом острове, много хорошего племенного скота, лучших лошадей. Он купил поместье Даймонд-Хед, построил дом на Калани и начал развивать породу торбредских скакунов. Он содержал сорок слуг для ведения хозяйства и еще больше — на Калани. Он покупал моторные лодки, множество — целый парк — машин. Он устраивал роскошные приемы и наполнял бассейн французским шампанским. Он покупал бриллиантовые браслеты дорогим и желанным женщинам. Репутация Арчера Кейна как прожигателя жизни и любителя безумных женщин распространилась до Сан-Франциско и дальше.

Джек был свидетелем всего: пьянок, женщин, бездумного прожигания жизни. Арчер не утруждал себя тем, чтобы что-то скрывать от него. Джек был диким, уличным мальчишкой, который ничто так не любил, как гонять на лодках. Но, когда ему было семь лет, отец решил отправить его в школу в Сан-Франциско.

«Надо тебя приручать, парень», — сказал он. Но никакая школа не могла долго сдерживать Джека Кейна. После того как он несколько раз сбегал, Арчер привез его обратно домой.

«Каков отец, таков и сын, — гордо заявлял он. — Не существует такого учреждения, где могли бы приструнить моего мальчика». И потом он спросил у мальчика, чего тот хочет от жизни. «Я как ты, па, — сказал Джек, — хочу Калани и Канои-ранчо. И однажды это все будет моим». Брэд поднял голову и улыбнулся Фил:

— Даже в таком юном возрасте Джек четко знал, чего хочет, хотя он и ухитрился все же потом получить образование. В Даймонд-Хед побывал не один десяток учителей, но они не справлялись, и спустя несколько лет Джек все таким же дикарем носился по острову. Он проводил недели на ранчо, управляясь со скотом и объезжая лошадей.

Джек всегда чувствовал себя королем на Калани. Он был единственным сыном и наследником своего отца. У него не было матери, которая руководила бы им, и никого, кто бы указывал ему, что нужно делать. Он был диким, неуправляемым, твердолобым девятилетним ребенком, когда на «его» остров вдруг явился сводный брат.

— И что же — война? — с улыбкой спросила Фил. Брэд беспечно отмахнулся.

— Да нет, детская вражда. Естественно, Джек ненавидел своего сводного брата. Он был чужим. Джек привык к своей единоличной власти на острове.

Арчер сказал ему, что волноваться не стоит. Он сказал, что мальчик «немного не в себе». Он останется на острове. Но никогда ноги его не будет в Даймонд-Хед или на ранчо в Гонолулу. Так и было. Конечно, люди знали о нем, но прошли годы, и он был забыт, а те, кто вспоминали о нем, говорили: «Ах да, у него, кажется, был еще один сын. Он, правда, немного сумасшедший. Арчер Кейн держит его на Калани для его же пользы».

Дрожь пробежала по спине Фил, когда она слушала этот бесстрастный рассказ. Она подумала, что Арчер Кейн — чудовище.

— А что произошло с мальчиком? — спросила она.

— О, Джек рассказывал, что он был пятилетним мальчиком, маленьким и хрупким, с широко распахнутыми глазами. Он рассказывал что мальчишка был очень похож на обезьяну. Так он и прозвал его. — Брэд засмеялся, наслаждаясь забавной ситуацией. — Обезьянка. Джек сказал, что превратил его жизнь в настоящий ад на несколько лет, а потом на острове что-то случилось и ребенок исчез. Никто не знал, где он. Все подумали, что он стащил лодку и утонул в шторм.

— Как Лаилаи, — поражение сказала Фил.

— Это смешное сравнение, — резко сказал Брэд. — Мальчик сделал какую-то глупость. Тихий океан огромен и полон опасностей. Ему нужно было думать головой.

— А что, если он не утонул? Что, если он все еще жив? Что бы ты сделал, Брэд, если бы он вдруг явился и потребовал свою долю ранчо?

— Ты говоришь ерунду, — сказал Брэд. — Он не может восстать из мертвых, уверяю тебя.

— Как ты можешь быть так уверен? — спросила Фил.

— Вокруг Калани множество сильных течений. Много лодок утонуло в этих водах. Тела погибших обычно уносило далеко в море.

Фил показалось, что в его глазах мелькнула тревога, словно он скрывал что-то. Он налил себе брэнди и подошел к окну. Верный доберман Канои поплелся за ним. Брэд посмотрел в облачное, штормовое небо и сказал задумчиво:

— Все это было так давно. Прошлое есть прошлое. Какое теперь все это имеет значение? Арчер и Джек были такими, какими были. Они знали, чего хотели, и получили это.

— А ты знаешь, чего ты хочешь, Брэд? — вдруг с любопытством спросила Фил.

Его задумчивый взгляд встретился с ее глазами.

— Да, — сказал он, — я хочу тебя.

Глава 28

«Дом на Калани был сделан из дерева и покоился на шестах, поднимающих его высоко над землей — от термитов, как я выяснил позже. Деревянная веранда, называвшаяся «ланаи», полукругом опоясывала его, а крыша была сделана из пальмовых ветвей. Для меня дом был словно из волшебной сказки. Но скоро он стал местом моих ночных кошмаров и бедствий.

Мой сводный брат, Джек О'Хиггинс Кейн, девятилетний мальчик, был гораздо больше и сильнее, чем я. Он был высоким, очень симпатичным, как и его отец, — та же шапка светлых волос и холодные голубые глаза. Он от природы имел атлетическое сложение и умел делать такие вещи, которым я так никогда и не научился. Он плавал как рыба и катался на лошади без седла. Он мог забираться на самые высокие пальмовые деревья, лазил по ним, как обезьянка, и постоянно кидал вниз твердые, как железо, кокосовые орехи, которые с треском раскалывались на том месте, где я стоял, а мне приходилось отпрыгивать и уворачиваться, опасаясь быть прибитым орехами. Он сбивал из охотничьего ружья консервные банки с расстояния в пятьдесят ярдов. По острову он ходил только босиком и никогда не прокалывал ноги. И орал на слуг так, что они подпрыгивали от неожиданности. Все, что Джек хотел, он получал.

Мне понадобился только один день, чтобы понять — Джек Кейн, мой сводный брат, является моим смертельным врагом. Он пугал меня своими воплями, издевательствами, пренебрежением. Но со мной была Нэнни Бил, и я знал, что с ней я в безопасности. А через несколько дней пришла моторная лодка, и на ней прибыл мой отец Арчер Кейн.

Мы с Нэнни наблюдали, стоя рядом с доком. Джек рванулся от нас. Он подпрыгивал и возбужденно махал руками. Потом он легко нырнул в воду, и мы увидели его плывущим к лодке, блестящим, как рыбка. Когда лодка замедлила ход, он торопливо взобрался на борт. Мы увидели, как он злобно жестикулирует и показывает на нас, и моя грудь внезапно сжалась от нехорошего предчувствия, что он наговаривает на нас с Нэнни.

Лодка причалила, и Джек спрыгнул первым. Он подождал Арчера, и они вместе прошли мимо нас к дому, не удостоив даже взглядом.

— Мистер Кейн, — сердито крикнула им вслед Нэнни Бил, — мне необходимо поговорить с вами об условиях жизни на этом острове. Они непригодны для маленького мальчика.

Мой отец обернулся и посмотрел на нас. Тогда впервые я понял, что означают слова «ледяной взгляд». Меня обдало холодом до самых пяток.. — Условия жизни здесь прекрасно подходят моем второму сыну, мисс Бил, — сказал он таким же ледяным тоном. — Я не вижу необходимости что-либо менять. — Он помедлил. — Я поговорю с вами через час у меня в офисе.

Нэнни крепко сжимала мою руку, когда мы подходили к офису в назначенное время. Я слышал, как участилось ее дыхание, так бывало всегда, когда она волновалась, и я крепче прижал Фидо к груди, размышляя, как бы ее успокоить. Я сказал:

— Нэнни, а почему бы нам просто не поехать домой? Обратно на виллу «Мимоза»? Мне не нравится здесь.

— Именно это я и собираюсь сказать мистеру Арчеру Кейну, — твердо сообщила она. Но Арчер опередил ее.

— Мисс Бил, — сказал он, безразлично подняв глаза от газеты, — вы немедленно упаковываете вещи. Моторная лодка доставит вас на Большой Остров, а оттуда вы возьмете катер до Гонолулу. Ваш багаж будет ждать вас в Сан-Франциско, равно как и обратный билет до Франции.

Я услышал, как она вздохнула с облегчением и повернулась к нему спиной:

— Прекрасно, мы едем домой, — и мое сердечко подпрыгнуло от радости.

— Вы едете домой, мисс Бил, — сказал мой отец, не отрываясь от газеты, — а мальчик остается.

— Я не уеду без Джонни, — гневно воскликнула Нэнни. — Мы не можем здесь жить. Он не привык к такой дикости. Его мать хотела, чтобы он жил на вилле «Мимоза», она поручила мне заботиться о нем. Я настаиваю, чтобы мальчик ехал со мной.

В ожесточении, она стукнула кулаком по столу.

— Мне кажется, вы забыли, мисс Бил, что его мать умерла, — сказал Арчер, внезапно разозлившись. — И это мой сын. Идите упаковывайте вещи и будьте у причала через час.

Он взглянул на меня и решительно сказал:

— Никаких прощаний. Мальчик останется здесь, пока вы не уедете.

— Нэнни! — воскликнул я, прижимаясь к ней. Но она была побеждена и понимала это.

— Будь храбрым мальчиком, Джонни, — со слезами шепнула она мне. — Кушай хорошо и расти большим и сильным. Когда тебе будет совсем плохо, вспомни, что я думаю о тебе и что Бог всегда помогает добрым людям. Не забывай меня, Джонни, — сказала она на прощанье, целуя меня в щеку. — Я буду ждать тебя там, на вилле «Мимоза», и надеяться, что ты когда-нибудь вернешься.

Но сердце мое упало, когда я смотрел, как она уходит. Я понимал, что пройдет очень много времени, прежде чем я смогу увидеться с ней.

Джей Кейн поставил себе целью превратить мою жизнь в ад. И только гораздо позже я узнал, почему он так ненавидит меня. Мой ревнивый сводный брат знал обо мне гораздо больше, чем я сам.

Он начал скромно, с мелочей: подкладывал огромных волосатых пауков мне в постель, заставлял меня есть извивающихся мучных червей и мазал меня с ног до головы красной краской, превращая в индейца. Он жестоко смеялся надо мной, потому что на острове мне было нечем смыть краску, и он знал, что я буду ходить с этим красным лицом, пока не раздеру себе кожу до крови, расчесывая раздраженные места.

Он скармливал мой обед свиньям у меня на глазах, и я ходил полуголодным. Он привязывал леску между деревьями и, когда я беспечно бежал и падал, смеялся надо мной. Он заводил меня далеко в лес, и я попадался в ямы-ловушки, которые он специально выкапывал. Он держал меня там почти до темноты, пока слуга не шел искать меня. Он пробирался по ночам ко мне в комнату, и я открывал глаза и видел, как он потешается надо мной, прижимая лезвие ножа к моему горлу:

— Однажды я убью тебя. Обезьяна, — злобно шептал он. Я чувствовал струйки крови, текущие по шее, и верил, что он сделает это.

Я вырос под градом его постоянных насмешек над моей худобой и лицом и жил в тревожном ожидании очередных его издевательств.

Он был неутомим в своей ревнивой ненависти. Он был королем в своих владениях и хотел, чтобы так было всегда.

Когда Нэнни Бил уехала, я остался совсем один, некому было позаботиться обо мне. Но среди слуг была одна девушка, Малуйя, к которой мой отец благоволил. Она была смешанных кровей — китайской и полинезийской, такая красивая, добрая, с мягким голосом и очень нежная. Ее имя, Малуйя, означало «утешение», и она рассказывала, что так назвала ее мать, бедная женщина, у которой уже было много детей, в надежде, что это имя поможет ребенку в жизни. К сожалению, надежды ее не оправдались. Пережив семейные катаклизмы, она осталась одинокой и бездомной, когда ей было всего тринадцать лет.

Кожа Малуйи была прелестного золотого оттенка, и она ходила с грацией гавайской женщины. Она носила кремовые бутоны роз вплетенными в длинные черные волосы и пахла лилиями и свежестью. Ей было двадцать, когда Арчер купил ее, после того как она с четырнадцати лет работала в портовом публичном доме, где он и нашел ее. Теперь она была «персональной служанкой» и благодарила своего господина за то, что он вытащил ее из грязного болота, в котором она жила. У нее было милое овальное личико и блестящие миндалевидные глаза цвета светлого ореха, а рот ее был нежным, как лепестки роз. Она была необразованной красивой и доброй. И слишком хорошей для человека вроде Арчера Клейна.

Я знаю, что она боялась его, хотя он не относился к ней плохо, скорее, просто не замечал ее. Она была нужна, когда ему хотелось удовлетворить свои потребности. В Гонолулу Арчер жил как подобает богатому джентльмену из высшего общества, у которого был целый гараж машин, собственная яхта, моторные лодки, поместье Даймонд-Хед, крупные приемы и вечеринки. Но на Калани он превращался в «хозяина» и вел себя соответственно.

Малуйя была свидетелем ежедневных жестоких шуток Джека. Она подслушала, как он говорил мне, что отец ненавидит меня и никому нет дела, жив я или уже умер. Джек сказал, что я чужак, это — его территория, и что я — вечный должник его отца и пользуюсь вещами, которые мне не принадлежат. «Даже пища, которую ты ешь, принадлежит мне. Обезьяна», — шипел он, а Малуйя в это время сочувственно смотрела на меня, не смея сказать ни слова.

Но поздней ночью, услышав мои горькие рыдания, она пришла ко мне, села на край кровати и, обняв, прижала к себе.

— Бедный Джонни, — шептала она с певучим акцентом. — Бедный, бедный малютка Джонни. Это все неправда. Знай, что я беспокоюсь о тебе. И Нэнни Бил все время думает о тебе. Смотри-ка, и Фидо тоже заботится о тебе. — Она дала мне в руки игрушку и, закутав меня в простыню, прижалась к моему уху и прошептала: — Не бойся, Джонни, я никому не позволю обижать тебя.

Малуйя взяла меня под свое крылышко, пригрела, как раненого воробышка. Но, увы, ей тоже за это досталось. Я подслушал, как она говорила отцу, что Джек третирует меня и вовлекает в опасные игры, где я неизменно оказываюсь побитым и израненным.

— Джонни ведь совсем ребенок, — говорила она. Я подглядел в щелку и увидел, как Арчер грубо толкнул ее. Он не хотел ни слова слышать о том, что Джек плохой, и она поняла, что его вовсе не заботит, что Джек третирует меня.

Джек имел свободу издеваться надо мной, зная, что я никак не отвечу на это. И бедный, маленький ребенок, которым я был, не мог противостоять ему. «Будь храбрым», — сказала мне Нэнни Бил, и я действительно хотел стать храбрым.

Джек заставлял меня взбираться на сорокафутовую кокосовую пальму, не объяснял, как это нужно делать, и хохотал, когда я в кровь обдирал кожу на пуках и пятках, съезжая с той высоты, которой достиг. Он заставлял меня прыгать с высоких каменистых утесов, что не составляло труда сделать девятилетнему, но было невозможно для такого крохи, как я. Когда я срывался с высоты, закрыв глаза, меня сопровождал его издевательский смех. Он смеялся еще больше, когда я лежал в постели, мучаясь от боли, которую причиняли жестокие ушибы и раны.

Однажды утром я проснулся с обычным чувством тоски, готовя себя к его новым проделкам. Я потянулся, как всегда, за моим другом Фидо. Посмотрел под простыней. Слез и заглянул под кровать.

Я услышал, как Джек смеется, стоя на веранде, и понял, что он украл мою собаку. Страх сменился яростью, когда я выбежал в ночной рубашке к нему. Он сидел на перилах веранды, подбрасывая Фидо в воздух и ловя его небрежно то за ухо, то за ногу, и насмешливо улыбался мне.

— Хочешь, чтобы я отдал его? — спросил он. — Ну, иди возьми.

Я рванулся к нему, но он перелез через перила и пошел, спокойно удаляясь от меня. Я перелез вслед за ним, но он побежал.

— Если поймаешь меня. Обезьяна, получишь его назад, — кричал он, болтая Фидо в воздухе.

Я бросился за ним, слишком взволнованный, чтобы думать о безопасности, и преследовал его, продираясь сквозь кусты, по острым камням. Собака была единственной моей вещью. Для меня она символизировала мою прежнюю жизнь на вилле «Мимоза», Нэнни Бил и мою сладкую ежедневную скуку. Фидо был моим уже тогда, когда я еще не знал о страхе и зле, которыми полон мир. Прежде, чем я понял, что нужно быть «храбрым». И я любил Фидо безмерно.

Когда я наконец догнал Джека, он стоял на камнях у обрыва, все еще держа Фидо за голову.

— Ты ничтожество. Обезьяна, — торжествующе сообщил он. — Тебе никогда не купят настоящую собаку, потому что ты слишком глуп, чтобы знать как ухаживать за ней. Поэтому Нэнни всучила своему чертову мальчишке-коротышке-описаны-штанишки игрушечного пса, набитого опилками. А ты так глуп, что держишь его за настоящего.

Я рванулся к нему, но он оттолкнул меня, поймав за грудки и швырнув на камни, об которые я разбил голову. Вне себя от боли и злости я вскочил на ноги и бросился к нему опять, чтобы попытаться отнять собаку.

Он легко перепрыгнул на другой камень. Его голубые глаза насмешливо смерили меня, и он поднял Фидо над водой.

— Ну-ка, посмотрим, какой ты у нас храбрый, Обезьяна, — закричал он, смеясь. — Если ты так любишь своего пса с опилками, достань его.

И он бросил Фидо в океан.

А я, бедняга, прыгнул за ним.

Джек знал, что я не умею плавать и Фидо мне не достать. Через несколько минут он выловил меня, захлебывающегося, из воды, когда я уже порядочно ее, наглотался. Просто мой сильный и жестокий брат очень хорошо помнил, что нельзя давать мне умереть раньше времени.

Он знал, что нужно подождать еще тринадцать лет, когда он и его отец смогут наложить лапы на мое наследство. Эти тринадцать лет были еще впереди, и они представлялись мне как один сплошной кошмарный сон.

Вдруг пришло неожиданное избавление. Арчер решил, что Джеку нужно вернуться в школу.

— Чтобы управлять ранчо Канои, нужно знать больше, чем просто уметь скакать на лошади, — сердито говорил он поникшему Джеку. — Мы держим слуг, чтобы они умели это делать. Как ты, черт побери, собираешься управлять хозяйством, когда меня не станет? Ты закончишь школу и колледж, тогда я смогу доверить все тебе.

А когда Джек упрямо стал возражать, отец усмехнулся:

— Ты сделаешь, как я приказываю, сын, или я отдам ранчо Обезьяне.

После этого протесты утихли. Джек знал, что его отец способен на все, особенно если выпьет, и понимал, что нужно действительно учиться управлять ранчо. Я знаю, что он хотел получить его всеми фибрами души. Я бы сказал «всем сердцем», но у Джека не было сердца. Он уехал в школу в Гонолулу, а я остался с Малуйей и слугами.

Мне было уже почти шесть лет, но я все еще был ребенком, когда Малуйя привела меня к Кахану, молодому гавайцу, конюху на ранчо. Он также ухаживал за породистыми псами, специально содержавшимися на острове.

Кахану было около тридцати. Он был мускулист, широкоскул, с блестящей темной кожей, шапкой густых черных волос и узкими глазами. Малуйя сказала, что он — самый красивый мужчина, которого она встречала. Она никому не доверяла, а мне раскрыла свой секрет: она была влюблена в Кахану, но боялась гнева Арчера. Я тоже его боялся, но теперь понял, что она боится его потому, что была его наложницей, его собственностью. Малуйя умоляла Кахану помочь мне. — Сделай, чтобы Джонни был сильным, как ты, — просила она. — Научи его всему, что ты знаешь, потому что он может умереть.

Она грустно посмотрела на меня, видя во мне такого же, как она, страдальца.

Кахану усадил меня на пони без седла. Я сползал набок и не знал, что делать. «Сиди прямо, — учил он, — сожми колени». Я качался взад и вперед, пока пони медленно шел по берегу. Но вскоре я перестал бояться и начал оглядываться вокруг. Сидя прямо, я помахал Кахану и Малуйе, и они засмеялись и тоже помахали мне. И впервые я почувствовал счастье.

Кахану помогал мне учиться скакать по площадке, и каждое утро, как только солнце поднимало меня, я бежал туда. Я без устали трудился, подражая ему, ухаживая за лошадьми, чистя стойла, подметая загон. Я обожал моего нового друга и, затаив дыхание, смотрел, как он чистит кольт.

Я всюду ходил за ним по пятам. Он позволял мне есть со слугами, сидя на земле, пальцами отправляя в рот сладкие картофелины и бананы. А совсем поздно вечером, я, усталый, засыпал на сеновале в моем тайничке.

Шли месяцы, а Джек не возвращался. Малуйя рассказала, что Арчер отправил его в школу в Америку. Он отставал в учебе, и ему не позволяли приехать на остров, пока он не исправится. Я обрадовался, когда она сказала мне это, и стал приплясывать на полу комнаты от восторга. Я все рассказал Кахану.

— Тогда нечего тратить время, Джонни, — сказал он. — Не думай, что ты все время будешь разъезжать на лошадях и маленьком пони по острову. Нет, сэр, я научу тебя, как быть мужчиной. Когда этот мерзавец Джек вернется домой, ты сможешь дать ему отпор. И победишь его.

Итак, я начал свои занятия бодибилдингом и физкультурой. Кахану учил меня лазить по деревьям, вырезать по дереву, плавать на каноэ, ловить рыбу. Повар-китаец учил меня хитростям кулинарии, а Малуйя учила меня плавать. И ныряя нагишом вместе с ней в кристальную зеленую воду, когда вокруг нас порхали серебряные рыбки, я снова был счастлив.

Многие месяцы прошли так, и я уже начал думать, что жизнь всегда будет такой прекрасной. Кахану даже дал мне гавайское имя Икайкакукане, что означало «сильный мужчина», чтобы ободрить меня на новом поприще.

Но вот мне исполнилось восемь лет, и Джек вернулся, и все мои несчастья начались вновь.

Гавайцы дали мне новое имя, но они по-своему называли и Джека — «Лаухомелемеле», что означало «желтоволосый». Он воспринял это как комплимент, подтверждающий его статус «белого человека». Но гавайцы употребляли его вовсе не в хвалебном смысле.

Все на острове — слуги, рабы, китайцы-работники — ненавидели Желтоволосого. Он относился к ним как к грязи под ногами, приказывая им и распуская руки, когда слуги казались ему нерасторопными. Он бросал еду в повара-китайца, когда ему не нравились блюда, и добивался даже, чтобы людей увольняли, если ему что-то не нравилось в них. Арчер дал ему полную власть.

— Это хорошая подготовка для будущего владельца ранчо, — одобрительно говорил он.

Джек был заносчив с Кахану, но в душе очень боялся его. Арчер говорил, что Кахану — лучший мужчина на острове: он умный, хороший работник, прекрасно следит за породистыми лошадьми. Арчер ценил Кахану, и поэтому Джек был не властен что-либо сделать ему, а Кахану знал это. Гавайец не обращал внимания на Джека и, беспечно насвистывая, отправлялся на работу, а Джек вертелся рядом, в надежде, что тот попросит его помочь. Но Кахану даже не смотрел в его сторону, и Джек злобно уходил, чтобы найти кого-нибудь другого и поиздеваться над ним. Обычно этим другим оказывался я.

Ему было двенадцать лет, когда он вернулся домой на школьные каникулы, и я видел, как глаза его расширились, когда он оглядел меня с головы до ног. Я больше не был маленькой, тщедушной Обезьянкой. Я вытянулся на пять дюймов, мои тонкие ручки и ножки теперь округлились мускулами. Но и он тоже вырос. Он всегда был атлетического сложения, а теперь его тело еще больше развилось. Он становился мужчиной и должен был пойти по стопам своего отца, унаследовав его мужскую привлекательность.

Джек всегда относился к Малуйе с пренебрежением, которого она, по его мнению, заслуживала. Но теперь он стал совсем по-другому смотреть на нее.

Когда Арчер был дома, Малуйя прислуживала за обеденным столом. Она была одета в цветное саронго и убирала волосы в толстую, блестящую косу; она ходила босиком, чтобы не шуметь, приносила блюда с рисом, свининой, креветками и предлагала их хозяину.

В ту первую ночь, когда они оба вновь были дома, Арчер и Джек сидели за столом, и Малуйя, как обычно, прислуживала им. Я лежал на животе в саду, наблюдая за юркими ящерицами. Одновременно я смотрел, как Джек и его отец едят на веранде. Между нами все еще была война, и я должен был все время знать, где находится Джек, чтобы быть готовым к возможным его проделкам. Но на этот раз Джеку было не до меня. Я видел, как Малуйя прислуживала Арчеру, а потом с вежливым поклоном предложила блюдо Джеку. Джек взглянул на нее, а потом сказал что-то отцу, я не расслышал, что, и они оба захохотали. А потом Джек вдруг протянул руки и схватил Малуйю за груди.

Она отпрянула, уронив блюдо с едой и пыталась запахнуть на груди саронго, а потом быстро отошла от него. Джек сказал что-то отцу, и они взвыли от смеха. Я увидел, как Малуйя от стыда наклонила голову, и я захотел броситься туда и спасти ее; но я был слишком мал, чтобы справиться с ними.

После этого Джек стал вести себя еще наглее он хватал Малуйю сзади, когда она проходила мимо него, и рукой ласкал ее грудь. Малуйя ничего не говорила, но я видел безнадежность и стыд, которые она испытывает.

— Ну-ка, иди сюда. Обезьяна, — сказал Арчер через несколько дней. Я скрывался от них, как мог, все дни проводя с Кахану. Я надеялся, что они забудут меня но я ошибся. Неохотно я подошел к ним. Арчер отбросил в сторону свой «Стетсон» и, уперев руки в бока, стал рассматривать меня, как призового бычка.

— Черт меня побери. Обезьяна-то растет! — сказал он наконец с изумлением. — Он стал выше и сильнее. Может, наконец в нем проснулась кровь Кейнов? Тебе, сколько лет?

— Мне восемь лет, сэр.

— Восемь, да? — Он взглянул на Джека и спросил, ухмыляясь: — Сколько нам осталось ждать, Джек? — Потом, громко захохотав, он отвернулся от меня. — Кахану, — позвал он, — найди мальчишке работу. Если мы вынуждены терпеть его здесь еще десять лет, пусть он хотя бы приносит пользу.

— Да, сэр, мистер Арчер, — уважительно ответил Кахану.

Я отошел от них подальше и не появлялся им на глаза, все время держась возле Кахану. Иногда мы брали его маленькую лодку и ловили морских окуней, а потом запекали рыбу на костре, вдалеке от ненавистного дома. Все это продолжалось, пока Арчер не уехал в Гонолулу, а Джек, получив полную свободу, вновь начал охотиться за мной.

— Эй, Обезьяна, — заорал он, подобравшись ко мне и схватив меня за плечо, — а почему бы нам с тобой не порыбачить?

— У меня есть работа, — сказал я холодно.

— Да ладно, пойдем. Обезьяна, — сказал он легко. — Давай забудем наши ссоры. Ты теперь большой и сильный. Мы почти ровня, это я тебе говорю.

Я поглядел в его улыбающееся лицо, и предупреждающая дрожь пробежала по спине. Я не доверял ему.

— Я занят, — сказал я резко и отвернулся.

— Пойдем, Обезьяна.

Он пошел за мной, дружески положив руку мне на плечо. Я замер и повернул голову к нему. Джек трогал меня только тогда, когда хотел ущипнуть или толкнуть.

— Пойдем, парень, — сказал он вызывающе. — Не говори мне, что ты боишься.

Я был простаком. Меня разозлили его слова. В конце концов, мои походы с Кахану научили меня, как обращаться с лодкой.

— Ладно, — сказал я запальчиво.

Я пошел за Джеком по блестящему на солнце песку, и мы залезли в его маленькую лодку. Он отвязал канат и одним прыжком вскочил на борт. Мы поплыли, держа курс туда, где, как он сказал, множество морских окуней. Мне казалось, что мы уплываем слишком далеко, и я не реагировал на шутки Джека.

Спустя полчаса я немного расслабился.

— А зачем нам плыть за окунями так далеко? — спросил я. — Их тысячи прямо в бухте Шкипера.

— А те лучше, — сказал он, прикрывая глаза ладонью и вглядываясь в маленькую точку — остров, к которому мы направлялись.

Я тоже смотрел с интересом. Это было единственное другое место, которое я видел с тех пор, как три года назад попал на Калани. Ирчер решил, что я не покину остров, поэтому я не представлял себе, что такое город или школа.

Мои знания о мире, культуре и образовании остались на уровне пятилетнего ребенка. Я с волнением ждал встречи с этим новым местом, и когда лодка врезалась в песок, спрыгнул и побежал к берегу, а Джек остался сидеть в лодке с включенным мотором.

Я выбрался на берег и обернулся посмотреть на него. Он, по пояс в воде, толкал лодку в море. Я бросился назад, но он быстро вскочил в лодку и рванул прочь, запустив мотор так, что лодка подпрыгнула. Я стоял по грудь в воде и наблюдал, как лодка уносится прочь от меня. Хотя я и был хорошим пловцом, мне не удалось бы догнать лодку.

Джек стоял на середине лодки. Я увидел, как он победно помахал мне рукой и услышал его смех.

— Ну-ка, посмотрим. Обезьяна, чему ты научился, — крикнул он и умчался, оставив меня на необитаемом острове.

Он вернется, убеждал я себя. Он же не может оставить меня здесь одного. Я обернулся на прибрежные мангровые деревья и вдохнул их тяжелый, сладкий запах. Они казались темной, полной опасностей массой и я бросился бежать по пляжу в поисках тени. Редкий кустарник — вот все, что я нашел, и в его тени я свернулся комочком и стал ждать.

Медленно тянулись часы. Я смотрел, как солнце клонилось к горизонту, пока наконец пылающий красный диск не коснулся линии моря, и вдруг мгновенно наступила полная тьма, как это бывает в тропиках. Тогда я понял, что Джек не вернется за мной. Я остался один на необитаемом острове. И страх овладел мной.

Сначала я думал, что умру от дневной жары, а теперь я начал замерзать. И страшно хотелось пить. На пляже поблизости нигде не было воды, и я не смел отлучаться, боясь, что Джек вернется за мной, а я пропущу его. Я ползал в почти полной темноте, но ничего не нашел. Тогда я вновь вернулся к своему камню, обхватил колени руками и жадно стал вглядываться в море.

Я уговаривал себя, что все будет нормально. Джек вернется утром. Малуйя скучает по мне, и Кахану тоже. Но до утра было еще очень далеко, а из тьмы за моей спиной доносились какие-то странные звуки, словно звери вышли на охоту. Мне мерещились подползающие аллигаторы, которые хотели схватить и разорвать меня. В своем воображении я видел, как ко мне подбираются тигры и львы и тяжело дышат над моим ухом; чудилось шипение змей, готовящихся к прыжку. Мне казалось, что я вижу скорпионов, отвратительных жаб, глядящих на меня, и огромных пауков. Моя новорожденная храбрость была погребена под тяжестью тысячи воображаемых ужасов, пока я сидел на остывающем пляже и ждал возвращения Джека.

Я вздохнул с облегчением, когда закончилась эта жуткая ночь, представляя, что, когда Джек вернется, я гордо проследую в лодку, словно ни капельки не испугавшись этой ночи, проведенной в одиночестве на пустынном острове. Я расскажу ему, что нашел фрукты и источник кристально-чистой воды за рощицей мангровых деревьев, что я обратил в бегство двадцатичетырехфутового аллигатора и ни капельки не испугался. Я хотел быть похожим на бывалого путешественника, этакого Робинзона Крузо, чью историю я хорошо знал, потому что это была одна из самых любимых книг Нэнни.

Солнце поднялось выше, а Джек все не появлялся. Я умирал от голода и жажды и вынужден был наконец пойти на поиски воды или фруктов. Все то, что я собирался насочинять Джеку, мне действительно пришлось делать. Но я не был Робинзоном Крузо, вокруг не было пресной воды, только протухшая вонючая лужа, а на деревьях я не видел фруктов.

Наконец я нашел кокосовый орех, добела вымоченный в соленой луже, и с радостью бросился к нему. Но тут я понял, что у меня нет мачете, чтобы его открыть. Я бросал его о камни вновь и вновь. Но мне удавалось лишь лизнуть струйки сока, вытекающие из трещин. Когда он наконец раскололся, большая часть молока пролилась прежде, чем я успел поймать. Всхлипывая от страха и разочарования, я принялся слизывать остатки.

Я забрался в тень куста и вновь стал угрюмо наблюдать, как солнце медленно ползет в раскаленном небе. Снова и снова я нырял в океан, чтобы освежиться, но соленая вода только раздражала кожу, соль высыхала, и солнце пекло меня еще больше.

Когда солнце вновь стало садиться, я стал метаться по берегу вне себя от жары, слабый от голода и обезвоживания. Джек непременно вернется, еще до наступления темноты. Но, когда небо осветил зеленый закат, обратившийся в темнеющее синее небо, я понял, что он не вернется. Джек никогда не вернется. Он оставил меня здесь умирать.

Я знал, что теперь он уже, наверное, сочинил историю, как я упал за борт и как он заметил это, когда было слишком поздно.

«Бедняга Обезьяна утонул». Я словно видел, как он говорит это с победным блеском в глазах и притворно-скорбным выражением на лице.

Я лежал на пляже, слишком слабый, чтобы беспокоиться об аллигаторах, змеях и львах. Я закрыл глаза и почувствовал, что впадаю в транс. Так просто было уснуть и позволить Богу забрать себя.

Я был без сознания, когда Кахану приплыл на остров и осторожно перенес меня в лодку. Уже на Калани Малуйя обмыла мою обожженную кожу, обернула прохладной тканью, переложив ее ароматическими листьями, чтобы сбить лихорадку.

— Желтоволосый — истинный сын своего отца, — сказал Кахану. — Зло передается из поколения в поколение…

Позже Малуйя рассказала мне, что, когда она сказала Кахану, что я пропал, он сразу пошел к Джеку и потребовал сказать, где я. Джек сказал, что даже не видел меня, и они обыскали весь остров.

— Да он, наверное, свалился с утеса и утоп, — сказал Джек как бы между прочим, но Кахану знал, что он лжет, и разозлился. Меня не было уже очень долго. Он знал, что теперь речь идет о жизни и смерти.

Он схватил Джека за руку и заломил ее за спину.

— Где он, отвечай, желтоволосый ублюдок! — закричал он, и Джек завопил, что расскажет отцу, Кахану высекут кнутом, он потеряет работу, и его сошлют с острова.

Кахану заломил ему руку еще дальше, и Джек заорал еще громче. Малуйя шепнула Кахану, почему Арчеру нужно, чтобы я был жив.

— Если Обезьяна умрет, — вкрадчиво сказал Кахану Джеку, — то это тебя высекут. Мистер Арчер будет сечь тебя, пока ты тоже не умрешь, и ты это знаешь.

Джек всхлипывал молча, но он знал, что Кахану прав. Арчер убьет его, если он лишит его шанса получить состояние. Поэтому Джек рассказал им, где я. Он сказал, что я прыгнул с лодки и поплыл к берегу, а потом отказался возвращаться. Он сказал, что я якобы не желал больше жить на Калани, а решил справиться сам.

— Лжешь, маленький ублюдок, — прошептал Кахану и заломил руку еще дальше, пока она не хрустнула, как пистолетный выстрел. Джек заорал в агонии.

— Убийца, — прошептал Кахану ему на ухо. — Ты упал с дерева и сломал руку. Понял? В обмен на то, что Обезьяна не исчезал с острова.

Позабыв о боли, Джек понял, что сделка состоялась, и Кахану не расскажет отцу. Он кивнул. На следующий день его отправили в лодке на Мауи, чтобы вправить руку. Потом он вернулся в Гонолулу и там провел остаток каникул.

Я победил. Калани вновь был моим. На некоторое время.

Годы медленно шли, я был счастлив и доволен своей жизнью, но мои мечты все же были полны воспоминаниями о вилле. Я очень хотел вновь увидеть Нэнни Бил, вдохнуть запах цветущих мимоз, услышать поющих птиц. Но Калани — вот моя реальность.

Иногда Арчер присылал на остров ленивого, полусонного «учителя», чтобы сделать вид перед своими друзьями, что он заботится об обучении бедняги Джонни, хотя тот и был «немного не в себе». Каким-то образом учителям удалось научить меня читать, и я проглотил все книги, которые были в доме, даже те, половина страниц которых была съедена термитами. Один из учителей, сухощавый молодой англичанин-алкоголик, привез с собой акварель и масляные краски. Виски было для него всем, но, когда его не было, ром тоже становился неплохим заменителем, иногда — пиво, вино, на крайний случай, и неочищенный спирт.

Он был обычно слишком пьян, чтобы активно заниматься со мною, но, когда рука его была достаточно тверда, он хорошо рисовал. Обычно я стоял позади него, наблюдая, как он, словно по волшебству, воссоздает ландшафт, вздымающийся отвесный утес, и мои руки так и тянулись помочь ему.

Он показывал мне краски, как содержать их в чистоте, как накладывать краски, объяснял разный состав бумаги для акварели. Он показывал, как смешивать краски, чтобы получать свои цвета, подарил мне уголек и показал, как делать эскизы.

Я открыл для себя новый мир. Я перестал целыми сутками ходить за Кахану, а вместо этого начал рисовать. Я был покорен этим волшебством. Это увлекло меня полностью. И вновь я был счастлив.

Джек не возвращался на Калани все эти годы, пока не пошел в колледж. Я не знаю, решил ли Арчер удержать Джека от его кровожадных проделок, пока не настанет мой час, но тот не появлялся, и жизнь была прекрасна. Когда мой пьяница художник был отправлен назад в Гонолулу с неожиданным приступом белой горячки. Арчер знал, что у меня остался весь его набор рисовальных принадлежностей. Он хотел, чтобы я просто возился молча в углу и не причинял хлопот.

И в это прекрасное время, когда мне было пятнадцать, я рисовал мои впечатления от виллы «Мимоза». Я рисовал Нэнни Бил такой, какой помнил ее, и мою спаленку с Фидо на кровати, и скрипучее кресло-качалку. Нэнни около камина. Я рисовал ущелья Калани, и встающие из них радуги, и бордовую бабочку, которая прилетала каждый вечер и садилась на перила веранды. Я рисовал Малуйю, расчесывающую свои длинные шелковые черные волосы. Я рисовал Кахану, галопирующего на лошади. Во всем я видел теперь новые ракурсы, замечал новые детали, чтобы более полно использовать цвет.

— У тебя особый способ видеть мир, — сказала мне Малуйя, когда посмотрела на свой портрет, потому что это была вовсе не та молодая женщина, которую она видела в зеркале. Она знала, что я сумел поймать отблеск той юной девочки, которой она оставалась в глубине души.

Калани хорошо учил меня, и, хотя я все еще был худым, я обрел особенную силу в моих жилистых руках. Я мог объезжать лошадей, ловить рыбу и работать, как раб, но после десятилетнего пребывания пленником на острове я оставался неотесанным, деревенским парнем, не привыкшим к жизни с людьми. Я ел пищу крестьян из банановых листьев, носил выгоревшие шорты и спал обычно в конюшне. Малуйя следила, чтобы я ходил чистым, и стирала те немногие вещи, которые мне принадлежали. И она настаивала, чтобы я не использовал местные словечки, а говорил чисто, без певучего гавайского акцента. И все же я был мальчиком с острова. Юным дикарем.

И тут на остров вернулся Арчер, но на этот раз Джек тоже был с ним. Джеку было девятнадцать, а мне пятнадцать. Между нами были десять лет жестокой вражды. И мы вновь встретились: Лаухомелемеле и Икайкакукане — «Желтоволосый» и «Сильный мужчина».

Арчер был мертвецки пьян. Он приказал подать обед и настоял на том, чтобы я сел вместе с ними. Он был в белом костюме ручной работы, широкополой шляпе, отлично сшитой рубашке элегантного темно-синего цвета из китайского шелка. А Джек был красивым молодым человеком из колледжа в белой полосатой рубашке и таких же полосатых брюках.

Арчер по-прежнему был привлекателен, хотя неумеренные возлияния отразились в некоторой припухлости под глазами и в дрожании рук после нескольких бокалов виски. Джек был безупречен. Высокий блондин с квадратной челюстью.

Его холодные голубые глаза посмотрели на меня с презрением, когда он увидел мою старую рубашку, выгоревшую до светло-серого цвета, и грубые джинсовые шорты, которые когда-то были его, а теперь тоже износились до светло-голубого цвета. Благодаря Малуйе они были заштопаны, и внешность моя казалась мне безупречной — пока я не увидел их.

Арчер пил уже свой сороковой или пятидесятый бокал. Его рука тряслась мелкой дрожью, когда он указал на меня.

— Поместить бы этого дикаря в центр светского сборища где-нибудь в Гонолулу или Сан-Франциско, — захохотал он, — и они скажут: знаете, Арчер Кейн прав. Это же дикарь. Он и впрямь «не в себе».

— Убирайся к черту! — заорал Джек, глядя на меня так, словно я был прокаженным. — Ты не имеешь права сидеть с нами.

— Нет, нет. Садись мальчик, — Арчер улыбнулся мне. — Скажи мне, что ты делал все это время?

— Я помогал Кахану ухаживать за лошадьми. Я работал на плантации. Я ловил рыбу для стола. Арчер скорчился от хохота:

— Отлично. Знаешь, что я скажу тебе? Разве я не прав был? Давай, парень, иди-ка ты лучше в конюшню или к рабочим, тебе там лучше. Говорят, каждый человек в жизни ищет свою полку. Ты, кажется, нашел свою. — Сказав это, он повернулся к Малуйе и щелкнул пальцами, чтобы она принесла еду.

Я возмущенно взглянул на него и направился к лестнице. Я ненавидел пренебрежительную манеру, с которой он держал себя по отношению к Малуйе, и его жестокую отповедь мне. Но я ничего не мог поделать ни с тем, ни с другим.

— Убирайся, ты, ублюдок, — завопил Джек мне вслед. — Ты необразованная свинья, торчишь тут как бельмо на глазу в своих заштопанных шортах. Тебе нельзя сидеть за столом с цивилизованными людьми.

Арчер и Джек допоздна сидели на веранде, обсуждали дела и выпивали. Но рано утром они уже были в конюшне, где Кахану оседлал для них лошадей. Я юркнул за стойло, надеясь, что меня не заметят, и скоро они уехали проверять скот.

Следующие несколько дней я старался ни попадаться им на глаза, и они не искали меня. Рано утром я уезжал вместе с рабочими и часто оставался ночевать с ними под звездным небом. Жизнь была проста и приятно свободная от тирании Кейнов, и я думал, что, если так будет и дальше, я буду счастлив.

Потом Арчер уехал в Гонолулу, и Джек остался один. Естественно, он пошел разыскивать меня.

Тем поздним вечером я, мокрый от пота, возвращался вместе с рабочими после долгого, жаркого дня, проведенного на пастбище для скота. Со скотом работали всего двенадцать погонщиков, все они были пожилые люди, которые безвылазно жили на Калани. Философия Арчера была такова, что нет смысла использовать временных ковбоев, которые тратят деньги в барах. Он сделал вывод, что эти старики еще могут работать со скотом, и Арчер заставлял их делать это.

Это говорит в пользу Арчера Кейна: он был хорошим хозяином. Он понимал свое дело и своих людей. Эти старики умерли бы без дела, и Арчер понял, что они лучше будут работать за скромную понедельную плату, чем жить в какой-нибудь ветхой деревушке, дожидаясь смерти и вспоминая прошедшие дни. Они все, конечно, ненавидели его, как и прочие, но он дал им то, что они хотели получить, и они много работали и держали язык за зубами.

Когда они увидели, что Джек поджидает меня, они отвели глаза и стали внимательно ухаживать за лошадьми, давать им свежей воды, оборачивать попонами, чтобы они немного остыли перед кормежкой. … Джек растянулся на перилах, подперев щеку рукой, у слегка улыбался:

— Эй, Обезьяна, — позвал он, — иди-ка сюда. Я хочу поговорить с тобой.

Я медленно подошел к нему. Краем глаза я видел, как рабочие зашли в стойла. Джек и я — мы были одни. И вдруг я осознал, что впервые не боюсь его. — Что это я там слышал такое насчет твоих рисунков? — холодно спросил он.

Я подошел ближе. Я стоял расставив ноги, скрестив на груди руки.

— А что? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Ты здесь для того, чтобы работать, а не рисовать, — сказал Джек высокомерно.

Он вздернул подбородок, надвинул свою ковбойскую шляпу на глаза и поглядел на меня свысока. Я прикинул его размеры. Теперь он весил около 190 футов, по сравнению с моими 130. Его челюсть агрессивно выпятилась, и желание ударить его просто переполняло меня.

Я спрятал свои сжатые кулаки за спину и сказал:

— Арчер знает о рисунках. Кто, как ты думаешь, покупает краски?

— Больше не будет, — сказал Джек. Он указал с победным видом на кучу в углу двора. — Больше никаких рисунков, ты, недоносок. Ты будешь работать вместе с погонщиками. — Его ноздри раздувались, он втянул воздух. — Ты воняешь, как животное, так что будешь одним из них.

Джек перегнулся через перила к ленте, и я увидел, как он достает из кармана спички.

— Смотри, Обезьяна, — сказал он, поджигая ленту, — сейчас твои чертовы картинки немного прокоптятся.

Он отпрыгнул, когда масляные рисунки внезапно вспыхнули факелом. Я тупо смотрел, как мои воспоминания превращаются в пепел и голубой дым. Горели мои фантазии, горело время моего счастья на Калани. Джек сжигал Малуйю, Кахану, Фидо; он сжигал рыбалки и рыбок, пойманных в кристальной воде океана, и погонщиков у огня, и коров с печальными глазами. Он сжег красную бабочку, и зеленых ящериц, и пятнистого пони, верхом на котором я когда-то сделал свой первый круг по загону.

Джек Кейн жег мою жизнь, понял я и вдруг бросился на него, как бык на красную тряпку.

— Я убью тебя, ублюдок, — услышал я свой крик, — я убью тебя!

Мой прыжок застал его врасплох. Я повалил его на спину. Мои руки уже сжимали его глотку, как вдруг он перекатился, подмяв меня под себя. Китаец из прислуги учил меня приемам смертельной схватки, и я знал, как убить человека. Я высвободил руку и сдавил его горло. Он стал хватать воздух ртом, не в силах даже крикнуть.

— Я убью тебя. — сказал я и вдруг почувствовал, что мне это нравится. Мысль о том, чтобы уничтожить его, была так приятна, что это потрясло меня. Я был поражен силой моей ненависти и моего гнева.

Я оседлал его, глядя сверху на его пурпурное лицо. А потом поднял глаза и увидел Малуйю, стоящую во дворе и глядящую на нас. Ее руки в ужасе прижались к лицу, когда наши глаза встретились, и я понял, что мне нельзя этого делать. Если я убью Джека Кейна, я стану убийцей. А он не заслуживает моего падения.

Я слез с него и дождался, пока он отдышится. Наконец он сел, потирая шею. Он злобно смотрел на меня опухшими глазами.

— Ты точно спятил, — сказал он хрипло мне вслед, когда я пошел прочь от него. — Слабоват мозгами, как твоя дура мамаша. Никто не будет знаться с тобой. Никому нет дела, жив ты или мертв.

Он встал на ноги и вызывающе упер руки в бока.

— Трус, — насмешливо крикнул он. — Боишься довести дело до конца?

Я остановился, кулаки сами собой сжались. На какое-то мгновение он снова почти победил меня. Но на этот раз я плевал на его штучки и пошел к загону, где взобрался на свою любимую лошадь и ускакал прочь.

Я направлялся к северной оконечности острова, подстегивая лошадь весь путь до высокого утеса, где под ним, в ста футах, бился Тихий океан.

Лошадь затанцевала, в страхе отпрянув. Я спешился и заглянул вниз, туда, где могучий океан вздымался отвесной стеной воды над острыми обломками скал и разбивался бесчисленными сверкающими брызгами. Он ворчал, грохотал и вновь и вновь бросал валы на скалы, повторяя в каждом новом мучительную смерть предыдущего. Мне было все равно. Я говорил себе, что нет того, для чего стоило бы жить, и даже мрак и пустота смерти лучше, чем такая жизнь.

Я долго стоял так, пока солнце не начало клониться к западу. Тогда я поднял глаза от манящего водоворота океана и взглянул на прекрасный мир вокруг меня, сияющий золотом вечернего света. И я упал на колени и завыл, как дикое животное. Впервые с тех пор, как мне было семь лет, я плакал.

В ту ночь я лежал под звездным небом на попоне, пытаясь согреться, и спрашивал себя, что мне делать дальше. Ответ был один — я должен уехать с Калани. Но как? Кахану имел небольшую моторную лодку. Только на ней можно было безопасно пересечь океан и приехать на Мауи. Я не мог просить его помочь мне, потому что Арчер, конечно, узнает об этом, и тогда Кахану потеряет работу. Я знал, что, если Арчер использует свое влияние, Кахану не найдет работу вообще. Коммерческие лодки приезжали на Калани раз в месяц, иногда приходила баржа со скотом для ранчо, но проводникам платил Арчер, и они никогда не согласятся помочь мне бежать.

Единственной возможностью была маленькая моторная лодка Джека. Она была всего семь футов в длину с одной поперечной дощечкой в центре. Она была хороша для рыбной ловли, но отнюдь не для пересечения двадцатимильного пролива между Калани и Мауи. В проливе много опасных подводных течений, а ветры быстро могли переменить погоду, принести жестокие шквалы и ураганные ветры. Это было рискованным делом, но я знал, что это мой единственный шанс.

Я лежал на спине, глядя на уириады звезд тропического неба. Венера сияла, как бриллиант, и, казалось, висела так низко, что можно было протянуть руку и схватить ее. И глядя на звезды, я обдумывал свой побег и представлял, что я буду делать со своей новой свободой.

Я медленно поехал назад, вглядываясь последний раз в пейзаж, который был так хорошо мне знаком. Длинные травы клонились от росы, птицы уже начали просыпаться, и мои уши дикаря улавливали тысячи звуков, издаваемых разными маленькими созданиями. Я любил Калани и знал, что его красота и зло всегда будут со мной.

Я придумал украсть банки с горючим со склада и спрятать их под доком. Лодка Джека была привязана рядом, и под покровом темноты мне не составит труда перетащить горючее и еду и отгрести достаточно далеко, чтобы там уже запустить мотор. А после положиться на себя и на Бога.

Я вытер пот со спины лошади. Потом сделал почетный круг по загону. Я смотрел на нее, прощаясь, запоминая ее такой, какой видел сейчас в последний раз, и подталкивал ее пятками, поднимая на дыбы и предвкушал свободу. Я надеялся вскоре почувствовать настоящий вкус свободы.

Я пробрался в дом, разыскивая Джека, но было тихо и безлюдно. И тут я увидел Малуйю.

Она была на веранде за кухней. Все ее маленькое тело сжалось в комочек, колени прижаты к подбородку. Она грустно смотрела на меня своими янтарными глазами, и я с ужасом увидел, что ее рот в крови, а лицо разбито.

— Малуйя, — сдавленно крикнул я, падая рядом с ней на колени. — Что случилось?

Но я уже понял. Я слишком часто видел, как Джек сидит за столом, потягивая виски вместе с отцом, и тянет руки к ее телу, хватает ее грудь под саронго. Джек явился в ее комнату, но Малуйя отвергла его домогательства. Тогда он избил ее молча, жестоко.

Теперь уж я был уверен, что убью его. Кипя от гнева, я метну лея к его комнате, но Малуйя крикнула вслед:

— Он не заслуживает этого, Джонни. В конце концов, я ведь всего лишь продажная женщина. Чего еще я могу ожидать?

Но мой гнев только усилился после ее слов. Я знал, что она гораздо умнее и достойнее того человека, который стал ее хозяином. Я схватил нож и пошел искать Джека, а Малуйя бросилась за Кахану. Я нашел Джека храпящим в гамаке, натянутом между двух пальм.

Я вынул нож из-за пояса и разрезал веревку, от чего он свалился на землю. Джек быстро вскочил на ноги, потом принял боксерскую стойку. Он поднял кулаки и ухмыльнулся.

— Ты, кажется, понял, что я получил то, чего тебе всегда хотелось. — Он обошел меня, следя за мной взглядом. — Вот потеха, а я-то думал Малуйя тебе как мать. Значит, ты у нас захотел отнять собственную мамочку, да, братик? Кстати, для справки, ничего интересного. Это все сказки, что рассказывают про любвеобильных китаянок. Малуйя не та женщина, которая может удовлетворить моим запросам и изобретательности, хотя для такой маленькой обезьяны, как ты, она в самый раз. Я лично предпочитаю крепких и горячих белых женщин, когда имею желание…

Я бросился на него с ножом и воткнул его в плечо. Когда он увернулся, я поскользнулся и чуть не упал. Я увидел, как он приложил руку к плечу и отнял ее, окровавленную. В этот момент он забыл и о наследстве, и о том, что мне надо бы дать пожить еще три года.

Я безнадежно пытался сохранить равновесие, когда он прыгнул на меня. Он схватил меня за руку и заломил ее за спину, пока пальцы не разжались и я не выронил нож. Он схватил его и полоснул им по моему лицу. Я почувствовал холод, когда щека оказалась рассечена до кости и во рту появился металлический привкус моей собственной крови.

Я дрался в своем восточном стиле, но не мог противостоять его весу и безумной силе его ярости. Он бил меня в горло, грудь, в живот. Я выставляя руки, чтобы защититься, и вопил не от страха, а от ярости, которая только распаляла его. Мне было все равно, жив я или мертв. Я так любил мою добрую Малуйю и хотел, чтобы Джек умер за то, что он сделал с ней.

Сильные руки наконец оторвали Джека от меня. Кахану прижал его к земле. Он схватил нож и занес его над Джеком.

— Нет, нет, Кахану! — услышал я крик Малуйи. — Я не стою такой мести. Я всего лишь «Каохайни» — проститутка.

Дрожь пробежала по телу Кахану, когда он посмотрел на Джека. Потом он поднялся и швырнул окровавленный нож далеко в океан.

Джек сел, двигая челюстью и стирая с лица кровь. Он смеялся.

— Надеюсь, ты умрешь, похотливая Обезьяна, — крикнул он, поднимаясь. — Я еще доберусь до тебя, когда ты не будешь прятаться за юбками Малуйи и рядом не будет Кахану.

Он смеялся, уходя прочь.

Кахану поднял меня и отнес в конюшню. Он положил меня на свежую солому, а Малуйя омыла мои раны, но кровь текла постоянно, и она не знала, чем ее остановить.

Кахану с тревогой посмотрел на Малуйю. Он знал, что мне нужна медицинская помощь. Он сказал, что когда стемнеет, он переправит меня на лодке на остров Мауи, где живет его семья. Доктор залечит мои раны, а его семья спрячет меня и будет ходить за мной, пока мне не станет лучше.

Малуйя была «глаза и уши» всего дома, она знала все и сказала ему, что Арчер намеревается убить меня, когда мне исполнится восемнадцать, и забрать мое «наследство».

Я не знал, о чем она говорит. «Какое наследство?» — спросил я, потому что знал — у меня нет ни цента. Она покачала головой: она не знала. Но она знала, что Джеку больше нельзя доверять. Он хочет моей смерти. Сейчас же.

— Я не поеду без тебя, — сказал я упрямо, понимая, что не могу оставить ее на произвол Джека. Она сказала:

— Ты еще мальчик. Тебе нужно как-то добраться до Мауи. Когда ты окрепнешь, ты должен ехать дальше, далеко отсюда, где они никогда не найдут тебя.

С этими словами она вложила мне в руку пятьдесят долларов, все свои сбережения.

— Не возвращайся никогда, Джонни, — прошептала она, целуя меня на прощанье.

Я понял, что никогда не забуду ее прощальный поцелуй, и этот запах цветов от ее волос, и прохладную нежность ее губ, и сияние этих мягких темных глаз, светящихся любовью и невыплаканными слезами. Я знал, что никогда не увижу Малуйю, и это разрывало мне сердце сильнее, чем мои раны. Когда лодка тихо скользнула от причала в темноту, я сел на корме и печально оглянулся на невидимый остров, вспоминая вновь все, что пережил.

— Возвращайся в свой мир, — сказал мне Кахану. — Никому не говори, кто ты на самом деле, иначе они обязательно найдут тебя. Живи новой жизнью. Теперь ты стал взрослым, мой мальчик. Боги дали тебе возможность начать эту новую жизнь.

Я смотрел, как величественный бронзовый гигант ведет лодку сквозь пролив, и подумал, как странно сложилась моя судьба: именно Джек Кейн «предоставил» мне свою лодку — путь к свободе.

Я думал, что мне делать с этим неожиданным подарком. Я не покидал Калани десять лет. Я никогда не видел города. Я даже не был в Гонолулу или Мауи. Сердце мое сжалось, когда я подумал, что Арчер был прав. Я — дикарь и не знаю, как вести себя в цивилизованном обществе.

Я смотрел на приближающийся остров Мауы, У меня в кармане было пятьдесят долларов, которые дала мне Малуйя, и узелок с чистыми рубашками, которыми она тоже снабдила меня.

И я был свободен.

Глава 29

Кахану собирался сказать Арчеру, что я сбежал на лодке Джека. Он сказал мне, что утопит лодку и скажет, что я, наверное, пропал в море. Не знаю, поверили они ему или нет, но никто не разыскивал меня. Семья Кахану заботилась обо мне, словно я был их собственным ребенком, и я завидовал размеренному течению их жизни, когда каждый день плавно перетекал в следующий.

Они были счастливыми людьми, и я все еще помню, как они собирались на веранде дома и долгими теплыми вечерами сидели там, приветствуя проходящих друзей и соседей, которые иногда поднимались к ним выпить чашечку чая или поесть вместе с хозяевами. Кто-то приносил «укулеле», и они пели чудесные старинные баллады и песни, а женщины танцевали. Даже старушки не могли удержаться, услышав зовущий ритм. Я завидовал им, но знал, что мне нужно идти дальше.

Пять недель спустя, с многочисленными прощаниями и поцелуями, я был посажен на маленькую лодку, следующую в Гонолулу.

Остров Мауи и семья Кахану были для меня передышкой. Я полюбил их и стиль жизни на острове. Более того, я очень сильно привязался к ним, моя «настоящая» семья была адом по сравнению с ними. Но Гонолулу оказался шумным, многолюдным городом, слишком деловым и пугающим для меня, маленького островитянина. А когда я увидел, что знаменитое имя Кейнов написано повсюду — на бортах кораблей, в названиях улиц, — то я понял, что нахожусь на вражеской территории. Я, не тратя время, изобрел себе новое имя Джон Джонс и устроился на работу на первое же судно, перевозящее скот и курсирующее между Гонолулу и Сан-Франциско. По иронии судьбы, это судно называлось «Ранчо Канои», но никто не знал меня. В конце концов, никто ведь и не видел никогда Джонни. Леконте. Я должен был смотреть за скотом, больше ничего во мне не интересовало хозяев.

Я распрощался с Гонолулу, но вперед маячил грозный Сан-Франциско. Я никогда не видел тчких высоких домов, так много автомобилей и толпы людей, шумных, резких, занятых собой. Я не решался переходить улицы, не зная в какую сторону смотреть. Я не знал, как заказывать обед в дешевых кафе и как платить. Люди на улицах с интересом оглядывались на меня, показывая пальцами на мои оборванные лохмотья. Устыдившись, я зашел в магазин и купил две рубашка и первую в своей жизни пару брюк. Потом я постригся у парикмахера и, посмотрев на себя в зеркало, увидев совсем другого человека. Но я знал, что все еще осталось глупым деревенским парнем в большом городе.

Я пересчитал деньги и понял, что у меня осталось всего пять долларов. Мне необходима была работа, но все, что я знал, — это как управляться со скотом. Я как раз размышлял, что мне делать, когда молодой парень, продавец хот-догов на Маркс-стрит, заговорил со мной. Он был одет в красивую униформу — короткий красный жакет и черные брюки — и сказал, что работает слугой в отеле. Он осмотрил меня дружески с ног до головы и сообщил, что я как раз подойду — есть интересная работа. Последний раз я общался с людьми на грузовом судне, и этот парень был первым человеком, который заинтересовался мной. Его звали Аугустус Стивенс. — Зови меня просто Гус, — сказал он дружески, когда мы вместе шли к отелю. Он был ниже меня и такой же худой. Гус рассказал, что приехал с Восточного побережья сюда на запад в поискав своей фортуны. В то время ему было шестнадцать лет, а много лет спустя я увидел его имя вновь — он стал президентом известной нефтяной компании. Значцт, он все же нашел свою фортуну. Но тогда он едва сводил концы с концами, как и я, поэтому мы заключили союз.

В тот знаменательный день я стал слугой отеля. Мое собственное имя Джонни было Написано на карточке, прикрепленной к лацкану моего красного форменного жакета, и я должен был выполнять разные поручения, открывать двери, носить багаж. Начальная плата была крошечной, но Гус сказал, чпю ее поднимают, и был прав. Я нашел себе крохотную дешевую комнатку без мебели в китайском квартале и понял, что, питаясь рисом и шпротами в местном ресторанчике, смогу прожить.

Я обосновался в китайском квартале. Я понимал обычаи китайцев лучше, чем они сами — мрачные служащие того же отеля, с которыми я вместе работал. Но между мной и «семьей» на островах все же было недостаточно безопасное расстояние. Я знал, что Джек и Арчер часто наведываются в Сан-Франциско, и я постоянно был настороже, оглядывался на улицах, рассматривал жильцов отеля. Мне нужно было, чтобы нас разделяло не меньше тысячи миль, только тогда я почувствовал бы, что сбежал от них.

Я мечтал скопить немного денег, чтобы поехать во Францию, на виллу «Мимоза». Я надеялся, что Нэнни Бил еще там и помнит мальчика, которого она оставила на Калани много лет назад. Но тут я прочел в газетах, что в Европе началась война, и Франция оккупирована Германией. И я понял, что Нэнни и вилла так и остались мечтой.

Был 1941 год. Я привык к своей работе в отеле и уже получал удовольствие от своей проворности и благодарность и чаевые от клиентов. В выходные я обследовал город, глядя на все глазами человека, впервые увидевшего пирамиды. Я катался на подножках трамваев, иногда на пароме переправлялся через залив, чтобы посмотреть на леса и холмы. Иногда я ходила в кинотеатр вместе с Тусом. В основном на вестерны. Мне нравились лошади и съемки.

Но 7 декабря японцы атаковали Пирл-Харбор, и США были втянуты в войну. Я с ужасом подумал об Оаху — этом чудесном мирном острове, его причалах и величественных кораблях. Все это теперь объято пламенем. И так много погибших. Воодушевленный, я немедленно вместе с Гусом отправился записываться добровольцем в Военно-Морской флот.

— Тебе сколько лет, сынок? — спросил, прищурившись, сержант.

— Восемнадцать, сэр, — ответил я уверенно, так, как учил меня Гус.

— Ты правильно поступаешь, сынок, — сказал он мягко, — но тебе надо бы подождать еще пару лет, чтобы встать за свою страну.

Я был горько разочарован. В глубине души я надеялся, что меня пошлют в Европу. Гус оказался счастливее. Каким-то образом ему удалось обмануть сержанта, и он вышел из пункта записи новобранцев полноправным членом войск Военно-Морского флота.

Гус был не единственным служащим, уволившимся из отеля. Мужчины призывались и немедленно отправлялись на обучение, и с должности мелкого служащего отеля я вдруг сразу поднялся до официанта. Я учился всему очень быстро, наблюдая за другими, но в глубине души все еще не понимал основных законов жизни. Я по-прежнему был дикарем с острова.

Прошло два года. Сан-Франциско был полон военных моряков, они заселили все отели, а их подруги и жены, приехали в город, чтобы быть ближе к ним. Мне было семнадцать лет. «Еще год, — уговаривал я себя, — и я могу быть с полным правом зачислен в войска». Я следил за новостями с фронтов, все еще надеясь быть отправленным на Средиземноморье. А тем временем я нашел себе новую работу.

«Сан-Франциско» был огромным отелем с богатой клиентурой: офицеры и их женщины, богатые и роскошные. Одна из них, которой я постоянно прислуживал, жила в отеле бессрочно. Она говорила, что ее мужа, офицера, отправили «в какую-то дыру», в лагерь Пендлетон на морской базе возле Сан-Диего, а она отказалась ехать в такое место.

— Это же черти где, — подслушал я ее объяснение друзьям, когда она, как обычно, пила свой шестичасовой коктейль и любезничала со всеми.

Она была немолода, привлекательна и готова на любой флирт. У нее были голубые глаза и очень бледная кожа. Она была натуральной платиновой блондинкой, а рот ее, крупный и чувствительный, был цвета той бабочки, которая прилетала на перила веранды в Калани.

Я заметил ее, потому что она была красивой и всегда веселой, всегда шутила и смеялась со своими друзьями и офицерами, которые ее сопровождали. Но в ней было и еще кое-что. Я заметил, как она быстро осматривает комнату, продолжая говорить, словно ищет чего-то. Иногда я чувствовал, как ее глаза в задумчивости останавливаются на мне.

Я вспыхнул, увидев, как она рассматривает меня издалека с ног до головы. Я был юн и невинен: едва ли я когда-нибудь разговаривал с девушкой. Но теперь я вырос, стал мускулистым, и мне казалось, что она смеется над моими черными форменными брюками в обтяжку и красным жакетом.

Она взглянула мне в лицо, когда я осторожно ставил мартини напротив нее, и я отвернулся под ее веселым взглядом, потому что знал, что отнюдь не красавец. Лицо мое было слишком худым, черты слишком резкими, и благодаря Джеку мою левую щеку украшал огромный шрам от глаза до подбородка. Но миссис Де Сото я почему-то понравился.

— Мне кажется, ты хороший официант, Джонни, — сказала она. — Неплохо было бы, если бы ты прислуживал мне. Все прочие так медлительны и вечно все путают, все забывают. — Она вздохнула. — Жаль, что из-за этой проклятой войны официанты превращают нашу жизнь в ад.

Она вновь улыбнулась мне, алый рот приоткрыл яркие белые зубы. «Как жемчужины», — подумал я смущенно.

— Спасибо, Джонни, — сказала она, величественно кивнув мне и взглянув каким-то сокровенным взглядом, от которого я опять вспыхнул.

Потом я часто прислуживал ей в баре, и она всегда благодарила и улыбалась мне. Qua касалась моей руки, давая мне доллар чаевых, и это прикосновение бросало меня в жар.

Несколько недель спустя я работал на обслуживании комнат. Было далеко за полночь. Никто не любил подниматься из подвала, потому что приходилось вести все бутылки, но я справлялся и с этим, наверное, потому, что был молод. Позвонила миссис Де Сото: она желала немедленно бутылку джина, бутылку вермута и лед.

— Я рада, что это ты, Джонни, — сказала она, открывая мне дверь и улыбаясь.

Я прошел мимо нее в комнату и поставил поднос на столик. Потом я взглянул на нее. Она была в длинном, обтягивающем красном вечернем платье, собранном на бедрах, и в ожерелье из бриллиантов и рубинов над низким v-образным вырезом, который приоткрывал белые округлости ее грудей.

— Откроешь для меня бутылки, Джонни? — сказала она, садясь на софу. — А потом налей мне в бокал. Подожди, я покажу тебе, как я люблю. — Она взмахнула ресницами и снова улыбнулась. — Чтобы ты знал в следующий раз.

Комната была полна ароматом ее духов, тяжелого сладкого муската. Я подал ей бокал дрожащей рукой мо она потянулась ко мне и приложила стакан к моим губам.

— Попробуй, Джонни, — прошептала она, — тогда ты действительно узнаешь, как я люблю.

Я сделал глоток, и алкоголь обжег мне горло. Я начал кашлять, а она стояла надо мной, держась за бедра, и смеялась.

— Вижу, ты никогда прежде не пробовал алкоголь, — сказала она. Сев на софу, она взяла бокал:

— А теперь подойди, Джонни, и расскажи, Что еще ты никогда не пробовал. Чтобы я знала, чему научить тебя.

Я сел рядом с ней, зачарованный взглядом ее голубых глаз и ее возбуждающим ртом.

— Смотри, — сказала она, пробежав пальцем по шраму на моей щеке, — ты похож на молодого буйвола.

Она вновь улыбнулась этой своей улыбкой, и мне захотелось схватить ее, прижать, целовать.

— Такой невинный и такой красивый, — сказала она задумчиво, поднося бокал к моим губам.

Она встала и поставила пластинку. Это был Глени Миллер «Серенада лунного света». Я пил мартини и смотрел, как она движется по комнате в такт музыке.

— Это моя любимая, — сказала она, когда музыка кончилась.

Она стряхнула с волос сетку и гибко потянулась всем телом.

— Тебе нравится, Джонни, — спросила она, наливая еще мартини.

— Очень, — сказал я, глядя, как покачиваются ее бедра, когда она вновь подошла и поставила пластинку. Она повернулась и посмотрела на меня. Потом выпила мартини и швырнула бокал в камин. И вновь начала танцевать. Только на этот раз она расстегивала платье, постепенно подходя ближе ко мне. И подойдя вплотную, она вдруг сбросила его на пол.

Она была бела как снег в пурпурном шелковом белье, и я понял, что пропал. Она села рядом со мной и медленно начала снимать мою одежду, все, кроме галстука.

— Так, и что же мы теперь будем делать? — игриво притянула она меня к себе. Я до сих пор помню ее запах: густой мускатный аромат, немного — джин и ее собственный запах кожи. И я погрузился в этот запах, в ее тепло, чудесную женственную мягкость. И не мог больше ждать.

В этот первый раз я взорвался почти мгновенно, но потом она научила меня, как заниматься любовью с женщиной.

— Ты способный ученик, Джонни, — сказала она. — Я буду помнить тебя. Хотя до сих пор не знаю твоего полного имени.

Сознание мое было затуманено алкоголем, ее запахом и моим первым сексом в жизни, и я вдруг промямлил мое полное имя: «Джонни Леконте».

Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Потом вдруг засмеялась, закинув голову. Я смотрел на нее с изумлением.

— Вот это потеха! — наконец сказала она. — Это просто невероятное совпадение. Так ты Леконте? Я знаю, что Арчер Кейн даже поменял фамилию, когда женился на этой француженке, а потом у него родился сын. Так это ты? Джонни Леконте?

Мое сердце упало, но я смотрел на нее все еще не понимая.

— Ну, конечно, — воскликнула она со смехом, — ты же не знаешь, кто я. Мой юный буйвол, я — Шанталь О'Хиггинс. Я была второй женой Арчера. И матерью этого проклятого выродка Джека.

Я схватил мои вещи и бросился к двери, даже не оглянувшись на нее. Она все еще смеялась, словно это была самая лучшая в мире шутка.

Той же ночью я ушел из отеля и утром, соврав о моем возрасте, благополучно записался в Морской флот. Но каким-то образом я чувствовал, что история с Шанталь О'Хиггинс для меня не закончилась.

Глава 30

Я многое узнал за то время, пока служил в Военно-Морском флоте, но познания мои касались в первую очередь премудростей ведения боя, людей на войне, жизни и смерти, — далеко не книжные знания.

Я прослужил два с половиной года на эскадренном миноносце в южной части Тихого океана. К сожалению, мне пришлось отказаться от мечты о Средиземноморье.

Мне было несложно привыкнуть к военным условиям. Ведь я провел большую часть жизни, защищаясь от нападений. Во мне все еще было прекрасно развито чувство опасности. Кроме того, годы, проведенные на Гавайях, сделали из меня первоклассного моряка. Я знал океан, его особенности.

Но это не означает, что я ничего не боялся. Я был бы дураком. Когда я наводил орудие на врага, который был в нескольких сотнях ярдов от меня, знакомый металлический привкус страха неизменно появлялся во рту. Война — это тяжелое занятие, но я познал, что такое дружба моих товарищей по оружию в этом страшном деле. Я научился, как нужно жить с людьми, как принимать дружбу и платить тем же. Я, наконец, стал более цивилизованным человеком, хотя еще и не гражданином мира, конечно. Я сомневался в том, что вообще способен на это. Психологи говорят, что характер человека формируется до наступления половой зрелости. Значит, моя жизнь была безнадежно испорчена.

Но здесь, живя на лезвии ножа, на войне, где торпедирование сменялось воздушным нападением, бомбардировками, я все же был почти счастлив. Ведь между мной и Кейнами лежали многие мили водного пространства. Наступил и прошел мой восемнадцатый день рождения, и я понимал, что, если бы все еще жил на Калани, уже погиб бы в каком-нибудь «несчастном случае», конечно, запланированном. Умереть за свою страну было более предпочтительно. Это было почетно.

Я собирался продолжать свою карьеру военного моряка, когда в 1945 году закончилась война. Мне недоставало образования, чтобы стать офицером, и мои перспективы были ограничены. Кроме того, во мне проснулась старая тяга к рисованию. Я делал наброски моряков, играющих в карты в тельняшках и форменных беретах, или растянувшихся без сил на койках после долгой ночи на вахте, или читающих письма из дома. Я пытался изобразить то тоскливое выражение, с которым они говорят о женах и детях. По памяти я восстанавливал сцены боя военных кораблей, превращающих друг друга в прах, или огонь и окровавленные, растерзанные тела.

Или то, как спокойно шли конвои вдали, на горизонте, пока мы, стражи Южного Пасифика, несли свою службу.

Капитан видел мои эскизы. Он отметил их и повесил в кают-компании. Когда эта долгая война наконец окончилась, он передал часть из них шефу военно-морских операций. А некоторые из них в рамках висят сейчас в коридорах высоких учреждений в Вашингтоне.

В тот день, когда я во второй раз в своей жизни получил свободу, я почувствовал печаль. В Военно-Морские силы я пришел несмышленышем, а вышел взрослым мужчиной. Мне не хватало моих товарищей, нашего порядка и дисциплины. Я снова должен был все решать за себя сам.

Я был уверен только в одном: я хочу рисовать. У меня было немного денег, которые я ухитрился скопить, плюс финансовая помощь, которая должна была помочь нам адаптироваться к мирной жизни. Но я понимал, что этого надолго не хватит. Я знал также, что не могу вернуться на Западное побережье или на Гавайи.

Моя жизнь превратилась в постоянную смену мест работы. Летом я работал официантом в горных ресторанчиках на Востоке, чтобы скопить деньги и рисовать всю зиму. Я не знал, хорошо ли у меня получается. Просто это было необходимостью, единственной движущей силой в моей жизни.

Конечно же, у меня были девушки, милые юные создания, которые без ума влюблялись в романтичного молодого художника, «живущего прямо на крыше». Вообще говоря, это был чердак над складом скобяных товаров в маленьком пригороде Мета. Я влюблялся и разочаровывался каждый сезон, но настоящей любовью оставались только море и мое искусство.

Медленно шли годы. Иногда я продавал свои работы, но только в случае крайней нужды. Я хотел сохранить их все до одной, потому что это была моя память о людях, с которыми я встречался, местах, где я побывал, и девушках, которых я любил. Я, как всегда, рисовал мою собственную жизнь. Но никогда больше я не пытался рисовать Калани или что-нибудь связанное с моим детством. Они исчезли в глубинах моей памяти, как неразорвавшаяся торпеда.

В начале 50-х мои работы заметили. Мне предложили сделать небольшую выставку в частной нью-йоркской галлерее. Я долго перебирал свои картины, не желая расставаться с теми, что считал лучшими. Я купил по этому случаю новый костюм и сбрил бороду. Я чувствовал себя довольно глупо, торча там посреди галлереи, зажав в руке бокал с шампанским и выслушивая комментарии посетителей. К моему удивлению, они были большей частью похвальными, и вскоре в газетах появились крохотные заметки обо мне. Это был не великий успех, но все же я стал художником, устроившим свою персональную выставку.

Потом я получил заказ от одного богатого и влиятельного человека написать портрет его жены. Она была не красавицей, но худоба, резкость ее скул придавали ее лицу необычайное благородство. Она вышла замуж, когда ей едва исполнилось восемнадцать, и прошла с мужем все испытания; они жили и в убогой квартирке на Лонг-Айленд, и в многоквартирном доме в Нью-Джерси, пока он не преуспел в страховом бизнесе. На смену небольшой компании пришел синдикат, а спустя несколько лет он стал знаменитым мультимиллионером. Теперь он жил как лорд. Он появлялся на всех званых обедах и приемах и был близким другом некоторых высокопоставленных лиц в Вашингтоне.

Но его жену никто никогда не видел с ним рядом. Иногда его сопровождала дочь, но чаще всего — великолепная блондинка, более чем вдвое младше его, увешанная бриллиантами и одетая «от Кутюр».

Я знаю, что портрет был своеобразным способом откупиться, дать жене почувствовать, что он все еще заботится о ней. «И заставить ее помалкивать» — подумал я, когда мы впервые встретились с ней. Кроме того, я прекрасно понимал, почему он выбрал меня: я был дешевле, чем знаменитые художники, но он решил, что жена не заметит этого.

Она была прелестной женщиной с особенным, мягким очарованием, искренней добротой сердца. Она не желала, несмотря ни на что, видеть в других зло. Я полюбил ее и постарался вложить в портрет всю душу.

Я одел ее в зеленый с бронзовым отливом вельвет, подобно средневековой принцессе. Она высоко забрала волосы, и я акцентировал ее трагический рисунок скул и нос Нефертити. Я выбрал украшения из золота с изумрудами, и она получилась на портрете с гордо поднятым подбородком, высокая, прямая, стройная — женщина, знающая себе цену. Но контрастом к ее величественной позе были темные глаза, сиявшие теплотой и невинностью, какую редко увидишь.

Этот портрет стал краеугольным камнем моего успеха, хотя и не стал портретным живописцем. Он объехал многие музеи, и имя Джона Л. Джонса стало известным. Я даже прочел о себе в журнале «Тайм». Я тут же получил много предложений, но все отклонил, потому что наконец-то у меня были деньги, чтобы съездить в Европу.

Я пересекал Атлантический океан на корабле тем же путем, что приехал в Америку, только на этот раз у меня была собственная каюта во втором классе. Я, конечно, мог взять и первый, но это было бы сверх моих расчетов. Итак, я ехал домой. Я пробыл некоторое время в Париже, растягивая удовольствие от моего возвращения, и любовался тем, что не было разрушено войной. Я ходил по музеям и выставкам и пил красное вино в кафе на бульварах, наблюдая, как мир восстанавливается.

Когда я наконец сел на поезд, следующий на юг, я был похож на любовника, который не может дождаться момента, чтобы обнять свою возлюбленную.

Коте-де-Азур был, словно по волшебству, в точности таким, как я представлял его: именно так солте освещало зеленые холмы, и белые песчаные пляжи, и пинии, похожие на зонтики, и кедры, торчащие как пики в безумном голубом небе. Но это до тех пор, пока я не увидел Средиземное море. Тогда мне стал понятен «лазурный» цвет. Я был вне себя от восторга. Вот она — мечта художника, чудо вдохновения. Я остановился в маленькой гостинице на побережье, хозяйками который были две крестьянки: мать и дочь. Отец был рыбак, который уходил со своей сетью ночью в море и возвращался со свежим уловом, который тут же попадал нам на стол. Они были очень милыми людьми, простыми и терпимыми к чужестранцу в своем доме. Они были заинтригованы, когда увидели мой мольберт и поняли, что я художник и собираюсь нарисовать их. Я был захвачен этой жизнью, чистотой и неброской красотой, их пищей и вином, ясной погодой Средиземноморья.

Однако приехав сюда, я вновь стал вспоминать прошлое. Я сказал себе, что приехал рисовать. Но правда состояла в том, что я боялся найти здесь что-нибудь ужасное. Я боялся, что Нэнни Бил умерла, или убита на войне, или, может, вернулась в Англию. Я боялся, что вилла «Мимоза» принадлежит кому-нибудь другому и мне будет запрещено войти туда, тогда мои мечты останутся только мечтами. Но больше всего я боялся, что Джек и Арчер Кейн — владельцы моего дома.

Мне нужно было ехать туда. Чтобы знать мое прошлое. Узнать, жива ли Нэнни Бил, узнать всю правду о моей матери.

Я сразу нашел виллу «Мимоза», руководствуясь тем чутьем, что приводит кошку к родному дому за сотни миль. Я ехал на велосипеде по песчаной дорожке, ведущей на вершину холма. Мое сердце билось, как у гонщика Тур-де-Франс, когда я прислонил велосипед к ограде и позвонил в колокольчик, прикрепленный на железных воротах.

Садовник, крестьянский парень в голубой рабочей одежде, вышел на мой звонок и сказал, что дома никого нет.

— Я знал тех, кто раньше жил здесь, — сказал я ему, надеясь что-нибудь узнать. — Семью Леконте.

Его лицо просияло, я понял, что он рад услышать это имя.

— Но они давно не живут здесь, месье, — сказал он. — Мадам умерла, а ее муж, иностранец, и сын живут теперь где-то далеко, на тропическом острове. Я слышал, что они возвращались после войны, чтобы заявить права на наследство мальчика, но на виллу даже не приезжали. Это родной дом мальчика. Он здесь родился. Это разбило бы сердце Мадам Леконте, если бы она узнала, что сын пренебрег домом, который она так любила.

Я понял, что Малуйя была права. Было какое-то наследство, и Кейны наложили на него лапы. Я понял, что Джек изображал меня, притворившись, что он — Жан Леконте, и потребовал себе мое наследство. Я вздрогнул. Меня нисколько не заботили деньги. Я был жив, свободен и счастлив своим, особенным счастьем. Мне больше ничего не было нужно.

Садовник заметил мой интерес и предложил показать дом. Когда мы шли по гравию подъездной аллеи и нежно-розовая красавица-вилла предстала нашему взору, я мгновенно вспомнил тот день, когда отец приехал за мной. Я вспомнил себя маленьким мальчиком, сидящим на мраморных ступеньках, с голыми ногами, замерзшими от ранних утренников. Восходящее солнце греет мое лицо, и я прижимаю к груди любимого пса Фидо. И вновь я почувствовал ужас, как тогда, когда отец взглянул на меня без выражения и сказал:

— Соберите его. Он поедет со мной.

Я знал виллу. Помнил каждую деталь: мраморные полы, огромную витую лестницу с деревянными перилами. Арчер сделал ее для моей матери, когда они поженились. Я остановился перед дверью в мою детскую, глядя в пустую комнату рядом, которая была собственностью Нэнни.

Старый камин по-прежнему был загорожен решеткой, рядом стоял диван из мягкой кожи. Но ее кресло-качалка с высокой спинкой пропало, и буфет тоже был пуст. Я открыл дверь в свою спальню и увидел маленькую кроватку вишневого дерева с моими инициалами «Ж. Л.», которые я вырезал булавкой. Я пробежал по ним пальцами, вспомнив, как гневалась Нэнни, увидев это.

Я медленно прошел по пустующим комнатам моей матери, представляя, как она смотрела на луга и фонтан, сверкающий на солнце, на море, видное сквозь кипарисы. Я представил, как она просыпалась под чириканье веселых канареек и других певчих птичек в серебряном птичнике, который был давно уничтожен штормом, как сказал мне садовник.

Я стоял у окна и думал, как бы мне хотелось знать ее, а еще то, что вилла «Мимоза» действительно принадлежит мне по праву. Я мог потребовать свое наследство, мог жить в этом чудесном доме, рисовать в свое удовольствие, зная, что мне больше не придется летом работать официантом. Но я знал, что никогда не сделаю этого.

Я поблагодарил садовника за его любезность и, поколебавшись, спросил про Нэнни Бил. Я ожидал самого страшного, помня, что она была немолода. Может быть, садовник скажет, что ничего не знает о ней или что она уехала в Англию умирать. Но он вдруг ответил мне, что она живет в маленьком коттедже у подножия холма.

— Она жила там всю войну, — гордо сообщил он, — хотя немцы много раз пугали, что интернируют ее, потому что она англичанка, а значит, шпион. — Он неподражаемо скорчил физиономию с чисто французской живостью и сказал: — Мы все тут сражались в Сопротивлении, кто как: укрывали английских летчиков и помогали пленным по всему побережью до Испании и дальше, в Португалии. Наши маленькие лодки перевозили не только рыбу в то ужасное время, месье, — добавил он с плутовской улыбкой.

Я помчался на предельной скорости вниз с холма и дальше, по белой песчаной дорожке, огибающей небольшой залив, на берегу которого стояло несколько домиков. Я знал, какой из них ее: тот крошечный, белый, с дымком над трубой, несмотря на теплый день. Сад полыхал английскими розами, и дельфиниумами, и большими белыми ромашками, и лавандой. И среди них с букетом трав в руках, в большой соломенной шляпе и трогательных белых плетеных туфельках стояла пожилая леди.

Мое сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я подъезжал к воротам, глядя на нее. Она была полностью увлечена своими цветами и травами, укладывая их в плетеную корзинку позади себя. Спина ее согнулась, и я заметил, что артрит обезобразил ее пальцы. Я был поражен, увидев, какая она маленькая, хотя в моих детских воспоминаниях она запечатлелась высокой и статной.

Она подняла голову, почувствовав вдруг мое присутствие. Наши глаза встретились, и время вдруг остановилось. Я видел лицо с крупными чертами, запечатлевшееся в моей памяти навсегда, но теперь время исчертило его сетью морщинок. Печальные глаза, полные смирения, сказали мне, как много она страдала.

А она видела маленького мальчика, превратившегося в высокого молодого человека, чья болезненность исчезла, худые руки налились мускулами, черты лица определились. Потом она сказала мне с гордостью, что это лицо очень симпатичного мужчины. Не красавца, но определенно интересного человека. Особенно из-за шрама на щеке.

— Ты совсем не изменился, Джонни, — сказала она тихо, с улыбкой. — Я узнала тебя.

— А я тебя, Нэнни Бил.

Я перепрыгнул через ограду и прижал ее к себе. Слезы текли по нашим лицам, но теперь я чувствовал ее хрупкость и свою силу.

— Я думала, что ты умер, — прошептала она дрожащим голосом. — А потом мне сказали, что приезжали за наследством. Я сказала, что это не можешь быть ты, потому что ты обязательно нашел бы меня. Все эти годы я думала о тебе, каждую ночь молилась за тебя. И каждый твой день рождения я размышляла, жив ли ты еще, потому что знала, что тот человек очень злой и хочет все прибрать к рукам.

Я взял ее руку, и мы вошли внутрь. Она улыбнулась мне сквозь слезы.

— Тебе ведь, наверное, и не приходило в голову, что ты когда-нибудь увидишь, как плачет старая Нэнни, — сказала она. — Но это слезы радости.

Она заварила чай, и мы сели у огня, держа тарелки на коленях. Она — в кресле-качалке, я — на деревянном стуле с прямой спинкой. Мы подстелили белые дамасские салфетки, и она достала имбирный пирог. Но мы были так заняты разговором, что едва обращали на него внимание. Она налила нам чаю из старинного коричневого чайника. Я заметил, что она с трудом поднимает его обеими руками, и чашечка звенит на блюдце, когда она подает ее мне.

Я снова был дома и наслаждался тишиной и покоем. Я оглядел ее комнату, узнавая знакомые вещи, и сказал:

— Я никогда не покину тебя, Нэнни. Я буду всегда рядом, чтобы заботиться о тебе.

Я коротко рассказала о годах, проведенных на Калани, и о жизни после. Я не хотел огорчать ее и сказал, что доволен жизнью.

— Но ты должен бороться за то, что принадлежит тебе, Джонни, — сказала она, взглянув на меня поверх своих очков в черепаховой оправе. — Когда я услышала, что Арчер Кейн был здесь со своим так называемым «сыном», я пошла к нотариусу и сказала, что это не ты. Они описали человека, который назвал себя Джонни Леконте: высокий голубоглазый блондин атлетического сложения. Я сказала им, что ты темноволосый и темноглазый, как твоя мать, но они сказали, что время меняет людей. Конечно, я понимала, что они ошибаются. Это был Джек Кейн. И все мои надежды рухнули, Джонни. Я поняла, что они убили и тебя тоже.

— И меня тоже? — с удивлением спросил я. И тогда она рассказала мне о матери. Чашка вновь задребезжала на блюдце, но на этот раз в моих руках. Нэнни отдала мне письмо, написанное моей матерью перед смертью, и я тупо прочел его. Я думал о той боли, через которую прошла моя мать, некрасивая, но богатая девочка, которая позже поняла все свое уродство и одиночество после смерти отца. Бедняжка «уродина» очутилась на вилле «Мимоза» и потеряла голову, полюбив мужчину, который, она надеялась, тоже любит ее внутреннюю красоту, ее душу.

Но Арчер Кейн никогда не проникался душевной красотой моей матери: ему не было дела до ее души. Все, что ему было нужно, — это деньги, и он наконец получил их.

— Ты должен бороться за то, что и так твое по праву, — твердо повторила Нэнни. — Иди и расскажи им, что случилось, потребуй свое наследство.

Я горестно покачал головой. Наследство и так отравило мне жизнь. Лучше я буду бедным, свободным и счастливым.

— Но, когда ты женишься, — настаивала Нэнни, — что тогда? Ты не можешь отказать своим детям в праве получить бабушкино наследство. Она так хотела. Кейны украли его так же, как украли у тебя детство. Но я оставался тверд в нежелании требовать деньгu. Я сказал ей, что больше всего в жизни хочу рисовать и рад, что наконец нашел мой духовный приют. Когда она поняла, что я не изменю своего решения, она заставила меня записать свою историю — «для будущих поколений». Она сказала, что мой рассказ, ее собственный «документ», подтверждающий историю, и письмо матери будут лежать на специальном хранении в банке. Она спрячет ключ в ящик бюро, а копию документа — под матрас для пущей сохранности. И тогда она будет спокойна. Нэнни Бил сдержала свое обещание Марии-Антуанетте Леконте: она сделала все, чтобы защитить ее сына и будущих внуков.

— Когда они вырастут, — сказала она, — у них будет возможность сделать свой выбор.

Что же до меня, то я сделал свой выбор и счастлив вполне. Я не собираюсь требовать виллу «Мимоза» со всеми ее печальными воспоминаниями, хотя, возможно, это место я любил больше всего на свете. Мне не нужно наследство моей дорогой мамы, потому что я воочию убедился, как деньги разрушают человека. Я знал, как жить, рассчитывая на собственные силы. Я рисовал, я был снова дома и нашел свою пожилую воспитательницу и лучшего друга — Нэнни Бил. Человеку трудно желать большего. И теперь я счастлив».

Глава 31

Би все еще лежала в той же позе, свернувшись калачиком на зеленой софе на террасе, когда взошло солнце и наступило утро следующего дня. Она прижала к себе бумаги, где была записана история Джонни Леконте, и молча смотрела, как встает солнце и Средиземное море превращается в озеро расплавленного золота.

Би потянулась и побрела через террасу в холл. Там она остановилась, глядя на то место у подножия лестницы, где нашли тело Марии-Антуанетты Леконте, и пробежала рукой по деревянным перилам, как часто, наверное, делала Мария-Антуанетта.

— Мне так жаль, — прошептала она, — так жаль, что все так получилось и я никогда не знала вас.

Она пошла к себе в комнату, позвонила Нику и сказала, что прочла историю Джонни Леконте и просит его немедленно приехать.

Би ждала его на ступеньках, когда он приехал через полчаса.

Они сели рядом, рука об руку, на мраморных ступенях.

— Совсем как Джонни любил сидеть, — сказала она, печально улыбаясь. — Конечно же, это он рассказал мне эту историю, я очень хорошо вспомнила. Не понимаю, как я могла забыть. Он был очень живым рассказчиком и описал все в точности так, как рассказывал мне. Теперь я все вспомнила и могу рассказать дальше.

Джонни сказал, что в 1954 году арендовал маленький каменный домик в Сент-Пол-де-Венс, крошечной деревушке на холме за побережьем. Это было поселение художников, писателей, музыкантов — несерьезных людей, которые собирались по вечерам в кафе, чтобы поесть, выпить вина или сыграть в «петанк». Деревушка нисколько не изменилась за века своего существования. Там жили те же семьи, и уклад жизни был тем же. Он сказал, что они словно жили в прошлом, в эре невинности.

Джонни нарисовал сотню портретов Нэнни Бил, на которых она подрезала розы в саду, наливала чай в старинную коричневую чашку, сидела на своей тенистой террасе. Я помню, как он показывал их мне и объяснял, что это не были портреты в прямом смысле, он никогда не добивался фотографического сходства. Они, как однажды определила Малуйя, запечатлевали человека таким, каким он был в глубине души.

Джонни показывал мне рисунки деревенских женщин: морщинистые, обветренные на солнце и ветру лица, зоркие глаза щурятся против света, черные шарфы на волосах и белые фартуки поверх черных же платьев, большие крестьянские ноги в грубых башмаках. Каким-то образом он открывал взгляду их детскую невинность, как и у мужчин, проработавших на полях полвека. Он рисовал владельца кафе, его тучное тело над оцинкованной стойкой, его острый взгляд, проверяющий, на месте ли солонки и соусницы. Он писал священника, сидящего на старом деревянном стуле у ворот маленькой церкви. Руки его сложены на внушительном животе, ноги вытянуты, шляпа надвинута на глаза, а черная сутана колеблется на ветру.

Он рисовал десятки портретов Малуйи. Палитра его менялась: чистые краски Ривьеры становились более туманными, более экзотическими; силуэты приглушены вуалью цвета. Малуйя, расчесывающая свои черные волосы, которые закрывают ее лицо черным блестящим экраном; венок из цветов вокруг ее шеи, цветы ниспадали на грудь, едва намеченную кистью. Он рисовал ее худенькой обнаженной девочкой, плывущей в кристальной воде океана, словно в своей стихии, окруженной коралловыми рыбками.

Би взглянула на Ника, и он кивнул. Он знал эти рисунки: их знали все. Они висели в знаменитых музеях и картинных галереях мира.

— Он вложил свре сердце в эти рисунки Малуйи, — мечтательно сказала Би, — и говорил, что никогда не забудет ее. Он сказал, что ее любовь делала сносной его жизнь на Калани, и он не знает, любил ли кого-нибудь так же.

А потом в один прекрасный день он встретил Северин Жадо. Она приехала из Парижа, где жила со своей матерью. Она наблюдала за игрой деревенских мужчин в «петанк» и останавливалась рядом с ним посмотреть, как он работает. Она была высокой, с него ростом, и обладала гривой роскошных рыжих волос и утонченным личиком с мелкими веснушками и выразительными глазами. Он привел ее в кафе, и они разговорились.

Би улыбнулась, подумав об их первой встрече, представляя, какими они были молодыми и страстными.

— Они полюбили друг друга, — сказала она Нику. — И вместо того чтобы поехать в Париж, Северин переехала к нему. Он был без ума от нее и, конечно же, сразу повез к Нэнни Бил.

Пожилая леди выразила свои эмоции весьма сдержанно, потому что, на ее взгляд, ни одна женщина не была достаточно хороша для ее Джонни. Она угостила их чаем и имбирным пирогом и исподтишка наблюдала за Северин, оценивая ее манеры. Но Северин была образцом французской воспитанности, «хорошего тона». Даже Нэнни Бил не в чем было упрекнуть ее.

— Женись на ней, — шепнула она ему на ухо, когда они уезжали. — Это будет твоим самым разумным поступком в жизни.

Джонни только рассмеялся, но понимал, что она права, и сказал, что обязательно предложит Северин руку и сердце. Нэнни была свидетельницей на их свадьбе месяц спустя. Церемонию осветил тот же деревенский священник, чей портрет он нарисовал, в той же деревенской церкви. Свадебное торжество проходило в кафе, и пришли все жители деревни, художники, писатели, музыканты. Джонни рассказывал, что музыка и танцы не прекращались всю ночь и это был лучший праздник в его жизни.

Наступили шестидесятые годы. Ему было сорок, Северин было под тридцать. Они жили в маленьком каменном домике в Сент-Пол-де-Венс, но жизнь на Ривьере начала меняться. В моде была новая философия, и туристы валом валили в их уединенное место.

Нэнни Бил не довелось увидеть эту новую жизнь. Однажды весенним вечером она дочитала очередную главу романа ее любимого Чарльза Диккенса. Она положила очки на открытую страницу книги. Потом сладко уснула. И спокойно перешла в мир иной.

Ее коттедж остался таким, как прежде. Джонни сказал, что он должен оставаться таким же опрятным и уединенным, каким он помнил его. Этот коттедж должен был стать музеем, посвященным Нэнни Бил и ее жизни, отданной другим, ее простоте, безупречным манерам и ее доброте.

После того как она умерла, они с Северин переехала из Прованса. Они купили старую ферму в Бонно, окна которой выходили на лавандовые и кукурузные поля. Они были счастливы там. Он хотел только рисовать, но не умел делать на этом деньги и у него не было времени искать менеджеров. Если бы это было только его решением, он не прославился бы дальше Авиньона и Экса. Именно Северин повезла его работы в Париж и устроила выставку в престижной галерее. С тех пор как появился его первый портрет, прошло много времени, но его не забывали. А все эти уединенные годы дали возможность развиться его таланту. Портреты Малуйи и Нэнни Бил вызвали сенсацию.

После этого шумного успеха Джонни вдруг почувствовал себя обессиленным; Он сказал, что не может рисовать, ему нужно переменить жизнь. Это было во время выставки в Нью-Йорке. Люди шли к нему, им нравилось то, что он делает. Но он не мог жить в городе, поэтому они купили небольшое поместье в Беркшире. Мягкие золотистые глаза Би лучились теплом. Она вспоминала и рассказывала Нику:

— Вот тогда я и родилась. Двадцать восьмого июля 1968 года.

Они назвали меня Мари, в честь бабушки Леконте, и Лаурой, потому что красиво. Я была худенькой девочкой, в отца, и унаследовала рыжие волосы матери и ее мечтательные карие глаза. Каждое лето мы проводили в Ле Серизьер, на ферме в Провансе. Поэтому я одинаково хорошо говорила по-французски и по-английски.

А потом, когда мне было четырнадцать лет, отец повез меня в Коттедж Нэнни Бил. И на виллу «Мимоза». Она взяла Ника за руку и сказала:

— Мы с отцом вот так же сидели на ступенях, смотрели на это прекрасное море, и он рассказывал мне горькую историю своей жизни. Мы были так близки, так синхронны в чувствах, что я ощущала боль, которую он испытывал. Я чувствовала это так глубоко, словно это случилось со мной, словно я была тем ребенком, который сидел на ступеньках и, прижимая к груди Фидо, слушал пение птиц. Словно это мой маленький мир был разрушен так внезапно.

Слезы ползли по ее щекам, и Ник обнял ее:

— Успокойся, Би, все хорошо, любовь моя. Она кивнула, слезы упали на пол.

— Он сказал, что рассказывает мне это потому, что Нэнни была права, сказав, что однажды, когда я стану постарше, я приду требовать свою долю бабушкиного наследства. Если захочу.

Но я сказала ему, что не хочу этого. Деньги не волнуют меня. Однако я подумала, что ему нужно вернуть себе виллу.

— Она должна быть твоя, — сказала я ему. — Это место твоей мечты, твоего счастья. И бабушка Мария-Антуанетта наверняка захотела бы, чтобы мы жили здесь.

Джонни только улыбнулся и сказал, что это невозможно. «Давай не трогать лиха пока оно тихо. Иначе оно вновь вернется».

Би вытерла слезы и сказала:

— Вот так все и вышло. Он больше никогда не жил на вилле «Мимоза». Жизнь текла счастливо. Я была дочерью художника, но вела обычную жизнь и была обычным ребенком. Ну, знаешь, всякие там ясли, школы, потом колледж. — Она улыбнулась, вспоминая это. — Они не отправили меня в дорогую частную школу, потому что отец сказал, что не сможет надолго расстаться со мной.

— День, когда ты покинешь дом будет только днем твоей свадьбы, — сказал он. И маме пришлось немало обрабатывать его, прежде чем он отпустил меня в колледж. Я уехала в Вассар, это недалеко от нас, и могла приезжать домой на выходные. Как я любила возвращаться домой! Это было лучшее место в мире. Мой отец любил одиночество, оно было необходимо ему, чтобы рисовать. И наш дом был тихой обителью. Он всегда был на обочине сумасшедшей жизни.

Мне кажется, у них не было близких друзей: на них просто не хватало времени. Они были самодостаточны, понимаешь, идеальная пара. Им никто больше не нужен был.

— И у меня было нормальное детство, — продолжала Би. — Я даже не понимала, кто такой мой отец, пока учительница в школе не сказала, что он очень знаменит. Я очень удивилась. Ведь он был всего лишь моим папой.

Она замолчала, потом отняла руку у Ника и села, обхватив колени. Глаза ее были закрыты, лицо лишено выражения.

— Я не могу говорить о том, что случилось потом, — сказала она ровным голосом.

Ник обнял ее и стал нежно гладить ее короткие волосы.

Он знал, что было дальше. Об этом писали все газеты. Джонни и Северин Джонс ехали на открытие выставки последних работ художника в Вашингтонской картинной галерее, когда машина потеряла управление на скользкой дороге. Только четыре часа спустя полицейским удалось вытащить их из-под обломков. Они были мертвы.

— Если бы я мог чем-нибудь помочь!

— Ты не сможешь вернуть их мне.

— А что ты делала потом? — спросил Ник.

— Я приехала на ферму в Прованс. Там я вновь была дома.

— И? — спросил он.

— Дальше не знаю, — сказала она. — Я до сих пор не знаю, что случилось в овраге Митчел.

В комнату ворвались дети, топая босыми пятками, за ними неслась собака. Они внезапно остановились, глядя в заплаканное лицо Би огромными, испуганными глазами.

— Что случилось? — спросил Скотт, чувствуя, как сжалось его горло. «Нет, только не это», — подумал он в панике. Ведь Би не бросит их, правда?

Джули бросилась к ней. Она обвила ручонками шею Би.

— Не плачь, пожалуйста, не плачь, Би, — утешала она, сама заливаясь слезами. — Я все сделаю, я буду хорошей, я в комнате уберу и за Пушем буду вытирать лужицы. Толькр не плачь, пожалуйста, ведь я люблю тебя, Би, — рыдала она, вспоминая все свои страхи. — Не плачь, не бросай меня. Я хочу навсегда быть с тобой. Скотт подбежал и тоже крепко обвил руками Би. Они прижались к ней, как липучки, и Би невольно улыбнулась.

— Я тоже люблю вас, — прошептала она. — А теперь я расскажу вам про моих маму и папу и почему я плачу. И почему я так хорошо понимаю вас.

Прижав их к себе, она тихонько стала шептать им в ушки, как ее мама и папа погибли в автомобильной катастрофе, как и их родители.

— Я выросла, — сказала она тихо, глядя в глаза Нику, — и, кажется, могу справиться с этим горем. Но мне до сих пор трудно встречаться с людьми. Я хочу вновь оказаться в доме, где все были так счастливы, в доме, который мои родители так любили: на ферме в Провансе, Ле Серизьер. Я должна одна пережить это. И поплакать.

— Мы тоже переживаем и плачем, — сказал Скотти, вытирая слезы. — Мы долго плакали и плакали, но это не вернуло их нам назад, Би.

Она мягко погладила его по голове:

— Нет, милый, слезами их не вернешь. Это только такой способ сказать им, что мы их любим и всегда будем скучать по ним. Плакать — это хорошо, Скотти. Запомни это.

— Да, мне лучше становится, — сказала Джули. — Но я по-прежнему хочу, чтобы мама и папа были со мной.

— Я тоже, детка, — сказала Би, целуя ее поднятое к ней лицо. — Но посмотри на нас. Как нам повезло, что мы нашли друг друга. Теперь мы как целая новая семья. Конечно, я никогда не заменю вам настоящих маму и папу, но так и надо. Просто мы счастливы вместе, и нам хорошо.

— Значит, ты больше не будешь плакать? — подозрительно спросила Джули.

— Не знаю, может, и придется еще поплакать. Как и вам, — сказала она, улыбаясь. — Но помните: это хорошо. Это помогает нам чувствовать себя лучше и ближе к ним. Однажды, когда пройдет время, мы сможем вспомнить их без слез. И тогда мы снова будем переживать то счастливое время, когда они были с нами.

— А скоро так будет, Би? — спросила Джули.

— Надо подождать, детка, надо подождать. Вот увидишь, однажды ты улыбнешься и вспомнишь, что твоя мама говорила тебе.

— Да, так и будет, — сказал Ник сзади. Он взглянул на Би, и ей почудилась зависть в его взгляде. Она улыбнулась и притянула его к себе, тоже включая в новую семью.

— Что бы я без тебя делала? — сказала она.

— Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь, — ответил он.

Скотт быстро взглянул на него, потом на Би. Прищурившись, он подозрительно посмотрел на них.

— А вы что, собрались пожениться? — спросил ов с широкой улыбкой.

— Ой, да, да, — сказала Джули, пританцовывая рядом с Ником. Ее слезы превратились в лучистую улыбку. — Ну, пожалуйста. Ник. Тогда у нас опять будут настоящие мама и папа.

— Это самое невероятное предложение руки и сердца, которое я слышал в жизни, — сказал Ник, напряженно глядя на Би.

— Ты хочешь сказать, мне нужно подождать, пока ты встанешь на колени? — спросила она с улыбкой. Ник улыбнулся, когда Скотт дернул его вниз.

— На колени, быстро, — уверенно шепнул он. Ник преклонил коленной дети тоже встали на колени рядом с ним.

— Дорогая Би Френч, Мария-Лаура Леконте. Окажите мне честь, будьте моей женой, — сказал Ник напыщенно, как только мог.

— Ой, пожалуйста, будь его женой, скажи да, да, да, да… — хором шептали дети. Би со смехом взглянула на них:

— Ну как я могу сказать «нет»?!

Джули заволновалась.

— Это означает «да»? — подозрительво спросила она его.

— Это означает «да», — сказала Би.

— Это от чистого сердца? — спросил Скотт.

— Да, от всего сердца.

— И ты всегда будешь с нами? — спросила Джули.

— Всегда.

— Это навсегда, Джули, — серьезно сказал Скотт, сжимая руку сестры.

— Это навсегда. Скотт.

— Ура! — завопили они, прыгая по комнате и опрокидывая стулья, и пес в восторге плясал вместе с ними, лая до изнеможения.

— Я не шутил, — сказал Ник серьезно, беря ее руку.

— И я тоже.

— Я люблю вас. Би-Мария-Лаура, — сказал он, целуя ее в губы.

— А я тебя, — шепнула она.

— Ой, они целуются, целуются… ух ты! — завопила Джули, смеясь от счастья.

— Теперь это наши новые мама и лапа, — сказал Скотт и, скользя по полу, помчался на кухню, чтобы сообщить Джасинте.

Глава 32

Небо было затянуто тучами, луны не видно, ни ветерка. Фил сидела на софе в прекрасной летней комнате дома Даймонд-Хед и смотрела, как Брэд расхаживает перед ней и что-то говорит. Было четыре часа утра, и она устала, но слушала его, как зачарованная.

— Я хочу тебя, — вновь повторил он, но вместо радостной дрожи она почувствовала трепет страха.

Фил спрашивала себя, что случилось. Он был таким же красивым, сексуальным мужчиной, в которого она так влюбилась в Париже. Разница была лишь в том, что теперь она оценивала его с профессиональной точки зрения. Он открыл ей глубокий, темный провал в своем характере, ей было интересно и страшно одновременно.

Слушая его, она размышляла, что никогда, пожалуй, не влюблялась в Брэда. Ведь она даже не знала его. Это было одним из тех волнующих приключений, которые сгорали, как свечи, сами собой. Она хотела бы никогда не приезжать на Гавайи, тем более теперь, когда он в таком состоянии. Но человек искал сочувствия, открыл ей свое сердце, свою жизнь. Она должна была выслушать его и постараться помочь.

— Я солгал тебе про Обезьяну, — сказал Брэд. — Он сбежал с острова потому, что был виноват в смерти служанки. Ее звали Малуйя. Она была молодой и красивой. Он изнасиловал ее, и она бросилась со скалы. Но каким-то образом Обезьяне удалось похитить маленькую лодку Джека. Мой отец никогда не верил, что он утонул. Он всегда говорил, что однажды Обезьяна вернется и отомстит ему. Арчер сильно пил, и вся ответственность за ранчо Канои легла на плечи Джека. Он выяснил, что их финансы в полном хаосе. Ранчо немедленно нужно было получить вливание капитала. Арчер тратил деньги так, словно завтра никогда не наступит. Но Джек был совсем другим.

Фил встретилась глазами с Брэдом. Она увидела в них отчаяние, которое глубоко тронуло ее.

— Понимаешь, для Джека ранчо Канои было всем в этой жизни. Он ценил его превыше всего. Превыше морали, даже собственной жизни. Как и жизни своего отца.

Джек был в Гонолулу в тот день, когда японцы бомбили Пирл-Харбор. Он сказал, что, когда увидел последствия этого, его переполнило желание мстить и убивать. Он хотел бы быть там и убить этих ублюдков собственными руками. Америка тоже вступила в войну, и стране нужна была финансовая поддержка. Но, благодаря правительству, владельцам ранчо была дана финансовая отсрочка, и Джек пошел служить в Морфлот.

Брэд внезапно засмеялся, его настроение изменилось.

— Бог ты мой, каким он был воякой! — гордо сказал он. — Джек заслужил кучу медалей за свою непроходящую ненависть к врагу. «Никто так не ненавидит их, как Джек Кейн, — говорили его друзья-моряки. — Все, что ему нужно, это убивать».

Арчер дослужился до чина майора, занимаясь канцелярской работой по интернированию японцев с острова, и это оставляло ему много времени, чтобы заниматься делами на ранчо.

Когда война кончилась и со всей остротой опять встал вопрос нехватки денег, Арчер придумал план. Европа лежала в руинах, прошло много времени с тех пор, как умерла его французская жена. Теперь Обезьяна как раз был бы в возрасте совершеннолетия. У них не было доказательств, что Обезьяна мертв, и они понимали, что Арчеру будет сложно требовать наследство во французском суде. Поэтому он взял с собой Джека и выдал его за сына Мари.

Он сказал, что это было нетрудно. Все старые адвокаты и банкиры, помнившие «уродину», уже умерли, и все бумаги давно утеряны. Он просто предъявил им свидетельство о рождении якобы Джонни, и они получили наследство.

— Как видишь, — сказал он, разводя руками. — Они первыми получили все. Может быть, это не было до конца законно, но Джек сказал, что они поступили правильно.

— И ты с этим согласен? — спросила Фил.

— Конечно. Я и сам бы так поступил. — Он нетерпеливо отмахнулся. — Деньги должны были достаться Арчеру, не Франции же!

Брэд вновь начал нервно расхаживать взад-вперед. Собака сидела у двери и ждала команды, но Брэд молчал.

— Они приехали в Париж, — вдруг продолжил он. — Джек сказал, что Арчер был просто пьян своей удачей. Итак, наследство «уродины» было наконец в наших руках. Никто не имел права отнять его у нас. Теперь у нас были деньги на все. На Даймонд-Хед, ранчо.

Джеку тогда было двадцать четыре года, но он знал, что должен получить контроль над ранчо прежде, чем Арчер растратит деньги на игру, женщин и роскошную жизнь, как уже было не раз.

Они сидели в баре «Риц», лили шампанское и поздравляли друг друга, когда Джек заметил роскошно одетую блондинку. Она глядела в их сторону и улыбалась. Она была немолода, но все еще очень привлекательна, и в ней было что-то очень знакомое. Она поймала его взгляд и, оставив свой столик, подошла к ним.

— Вот это сюрприз, — сказала она, целуя Арчера в щеку. Он смотрел на нее с тупым изумлением. Она повернулась к Джеку и сказала: — Последний раз, когда я видела тебя, ты был мокрым, краснолицым ребенком. Должна заметить, ты преуспел с тех пор.

Она поцеловала его и захохотала, закинув голову.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она, все еще смеясь. — Я — Шанталь О'Хиггинс, твоя мать.

Джек сказал, что вдруг почувствовал к ней ту же ненависть, что к японцам после бомбежки Пирл-Харбора. Ему внезапно страстно захотелось убить ее здесь же, собственными руками. Он никогда не видел ее раньше, но читал о ней множество грязных сплетен в светских колонках новостей.

Брэд взглянул на Фил и горько сказал:

— Я говорил тебе о том, что мужчины семейства Кейн умеют выбирать себе достойных женщин? Да, Шанталь была первоклассной стервой.

Она рассказала, что приехала во Францию, чтобы потребовать свое имущество в Шаранте.

— Слава Богу, — смеялась она, — немцы очень любят коньяк, и они сохранили все в лучшем виде. К счастью для меня, наши фамильные денежки лежат в швейцарском банке.

Она стояла и смеялась над ними. Потом сказала:

— Я слышала, твоя третья жена оставила твоему сыну миллионы. Кстати, я не сказала вам еще, что встретилась с Джонни. Конечно, он совсем не так красив, как ты, Джек. Но, должна вам сказать, он силен в постели.

Ее насмешливый голос звучал в ушах, когда она повернулась и пошла прочь.

Джек рванулся за ней, но Арчер удержал его.

— Сиди, дурак, — зло сказал он. — Не надо давать ей удовольствия почувствовать, что мы поверили ей.

Но Джек поверил ей. Не похоже было, что Шанталь выдумала историю, чтобы взбесить их. Его проклятый братец жив. И он отымел его мамочку. Он сказал отцу, едва сдерживаясь:

— Когда-нибудь я найду этого подонка Обезьяну. И убью его.

— Да уж, так будет лучше, — ответил Арчер, заказав еще скотч. — Или он явится и потребует деньги. И чье тогда будет ранчо?

Брэд налил себе бренди. Он взболтал жидкость, тупо уставившись в стакан. Фил показалось, что он почти забыл о ее присутствии, так был захвачен своим прошлым.

Наконец он выпил напиток и сказал:

— Джек понимал, что Арчер может спустить это состояние так же быстро, как прочие. Но в этот раз все было записано на имя Джека. Все, что ему нужно, это — ранчо: оно было всей его жизнью. Он дал Арчеру достаточно денег, чтобы жить роскошно, а сам принялся восстанавливать хозяйство.

Джек вложил в ранчо все, что имел. И сделал все, чтобы оно вновь приносило доход. Но он всегда помнил: Обезьяна жив, и однажды он придет за наследством.

Джек много работал все эти годы. В его жизни было много женщин, и они любили его. Все они любят одно и то же. А потом он встретил Ребекку Брэдли на одной из вечеринок в Сан-Франциско. Даже спустя много лет, когда он уже люто ненавидел ее, она оставалась для него самой красивой женщиной.

Ребекка была богата, развращена и очень ценила свое общество. Она свысока смотрела на молодого «ковбоя». «Дикарь», — называла она его насмешливо с самой первой встречи, и Джек сказал, что немало посмеялся, вспоминая Обезьяну и думая об иронии судьбы.

Ребекка была очень элегантной и безупречной внешне, но внутренне она была похожа на него. Она была такой же дикаркой, и Джеку очень понравилось это. Он сказал, что первый раз они занимались любовью на заднем сиденье папиного лимузина.

Они ехали домой с вечеринки, было совсем темно. Шофер сидел очень прямо, не оборачивался, но Ребекка была уверена, что он знает, что творится сзади, и это еще больше возбуждало ее. Ей всегда нравилось это чувство опасности, нравилось, что она может быть поймана. Она хотела заниматься этим в кабинах лифтов, в ванных комнатах, на каком-нибудь многолюдном приеме, на стене вдоль аллеи, как дешевая проститутка.

Брэд посмотрел на Фил безумным взглядом:

— Такой была Ребекка. Она нисколько не изменилась.

Руки его дрожали, когда он наливал себе еще брэнди.

— Но Джек давал ей то, что она требовала, и Ребекка решила, что не может без него жить. Поэтому они поженились пару месяцев спустя. Это была свадьба года в Сан-Франциско. Ее отец был сахарным королем на Гавайях. В Ребекке текла смешанная кровь: это было заметно по ее черным, блестящим волосам и разрезу глаз, но мать ее была из высшего общества и добилась, чтобы их приняли туда.

Брэд замолчал и посмотрел на Фил.

— Подожди-ка, — вдруг сказал он и бросился в холл. Пес метнулся за ним.

Фил содрогнулась, подумав о том, что он только что рассказал. Она поняла, что наконец узнает правду о Брэде, но боялась продолжения рассказа. Ей захотелось, чтобы они были в ее офисе и чтобы Брэд был всего лишь пациентом, а она — доктором. Когда он вернулся с фотографией в серебряной рамке. Фил с тревогой посмотрела на него.

— Вот, — сказал Брэд, указывая на пару, стоящую напротив церкви в свадебных нарядах и улыбающуюся камерам. — Это мой отец. А это — чертова Ребекка.

Он застонал, как от боли, и вдруг швырнул фотографию через всю комнату.

Фил вздрогнула, когда она ударилась об стену и на пол посыпалось стекло. Пес подбежал к тому месту, глухо ворча.

— О Боже! — воскликнул Брэд. Он подобрал поцарапанную фотографию.

— Зачем я это сделал? — отчаянно крикнул он, махая фотографией у Фил перед носом. Она отпрянула в испуге. — А я знаю почему, — кричал он. — Моя мать не была порядочной женщиной. Она была дрянью, дешевкой. Она была безудержна. Все для нее было игрой: друзья мужа, ее собственные друзья, случайные знакомства. Даже после того как я родился, она продолжала веселиться и делать все, что ей хотелось.

Брэд упал в кресло и положил голову на руки.

— Я был прикрытием для ее похождений, — прошептал он сквозь пальцы. — Она обычно везде таскала меня с собой. Конечно, кто будет подозревать женщину в том, что она изменяет мужу направо и налево, если с ней ребенок? Но она именно этим и занималась. Она сделала меня свидетелем, соучастником ее развлечений.

Мой отец проводил большую часть времени на ранчо, а она таскала меня с собой в Сан-Франциско. Мы останавливались там, и я каждый раз думал: «Может быть, на этот раз все будет хорошо. Мы будем вдвоем». Но я едва виделся с ней, только когда она брала меня на «светские развлечения», как она это называла. Она давала мне книги, игрушки и просила, чтобы я был хорошим мальчиком. Она говорила, что им с ее другом нужно пойти в другую комнату, им нужно многое обсудить, поэтому я не должен мешать им.

Брэд поднял голову и безжизненно посмотрел на Фил.

— И я не мешал им, — сказал он. — Я был хорошим мальчиком, образцовым сыном. Я хотел задобрить ее и делал все, что она просила. До того памятного дня, когда я ждал ее слишком долго: два часа, три, четыре — и тогда я испугался. Я прикладывал ухо к двери, но оттуда не было ни звука. Я боялся, что она забыла меня, что она ушла и бросила меня. А может, она умерла… Я тихонько открыл дверь и проскользнул внутрь. Занавески были задернуты, лампа освещала ее сторону кровати. Я увидел ее вещи, разбросанные по полу, и вздохнул с облегчением. Я же понимал, что она не может убежать и бросить меня, не взяв с собой одежды.

Я глядел в темноту. И вдруг увидел их. Она лежала обнаженной, ее черные блестящие волосы рассыпались по подушке. Его голова лежала у нее на груди, он спал. Она повернула голову и посмотрела на меня. Наши глаза встретились. И тогда, все еще глядя на меня, с жуткой улыбкой она начала ласкать его.

Я услышал, как он застонал и пошевелился, и вдруг в испуге бросился бежать вон из комнаты. Ее насмешливый гортанный смех преследовал меня, даже когда я закрыл дверь.

Брэд смотрел на Фил, но она сомневалась, что он видит ее.

— С тех пор ее смех преследует меня. Я слышу его во сне и наяву. И эта улыбка. Это не улыбка матери своему сыну. — Он отчаянно тряхнул головой. — Она была так красива. А после этого мы пошли по магазинам, и она купила себе новуютпляпку, красную с мелкими штрихами. Мы отправились пить чай в ее любимый отель. Там она встретила своих друзей. «Посмотрите-ка, какая я образцовая мать, — смеялась она. — Привожу своего ребенка на чай, — и она опять улыбнулась мне той улыбкой, — а он — хороший мальчик и держит в тайне мамины маленькие секреты». Все засмеялись.

Брэд погрузился в долгое молчание, зажав голову в ладонях. Фил ждала, боясь вздохнуть, чтобы не вызвать новую волну воспоминаний.

Он глубоко вздохнул:

— Много позже, когда они уже развелись, я спросил отца, почему он связался с ней. Он просто пожал плечами и сказал, что сам тоже развлекался, как хотел. Кроме того, она составляла неотъемлемую часть имиджа Кейнов: красавица, прекрасная жена и мать. Я понял, что они странным образом подходили друг другу. Она делала то, что хотела, и он тоже. Он сказал мне, что женщины для него ничего не значат. Он напомнил мне, что единственной значимой вещью в его жизни оставалось ранчо на Канои.

— Не забывай этого, сынок.

И я не забыл.

Отец рассказал мне историю ранчо, как Арчер начинал, про все финансовые трудности, через которые пришлось пройти. И о наследстве, которое не должно было достаться сводному брату.

— Этот проклятый Обезьяна пытался украсть у нас то, что принадлежит нам по праву рождения. Если бы не сметливость твоего деда Арчера, мы с тобой не сидели бы здесь, на богатейшем ранчо в Америке. Я знаю, что должен был убить Обезьяну, потому что костями чувствовал, что он останется жив и будет подстерегать нас, как гремучая змея, ждущая, чтобы ужалить. Он захочет однажды отнять у нас наследство, сынок. Он захочет взять все, что приобрела семья Кейнов за это время: наш торф, земли, всю движимость и недвижимость. Даже само наше имя. Он обязательно придет, и тогда мы должны быть готовы действовать. Быстро и беспощадно.

Брэд спокойно посмотрел на Фил и тихо сказал:

— Я ждал этого момента всю свою жизнь. Фил заерзала на стуле: настроение Брэда от кипящей ярости перешло к спокойному ожиданию беды.

— А как ты думаешь, он действительно придет? — мягко спросила она.

Брэд встал, добавил себе брэнди и выпил одним глотком.

— Не сейчас, — холодно сказал он. — Точнее, никогда больше.

Ледяная дрожь пробежала по спине Фил. Он имеет в виду, что Обезьяна все же возвращался? И он убил его? Она боялась спросить. Ей вдруг стало страшно быть с ним наедине.

— Знаешь, Джек почти до смерти избил Ребекку, прежде чем она ушла от него, — сказал Брэд как бы между прочим. — Он сказал, что ловил ее флирты слишком часто и что-то в нем воспротивилось. Он схватил револьвер и хотел застрелить ее, но она только рассмеялась ему в лицо. Она знала о нем все, и об их семье тоже. «Каков отец, таков и сын», — изрекла она насмешливо.

— О, Господи, — прошептала Фил, боясь спросить, что случилось дальше.

— Ему бы надо было застрелить ее, — сказал Брэд задумчиво. — Но он просто избил ее. Она этого заслуживала. Я подсматривал у дверей и ликовал. Я ликовал, когда она исчезла, и мы остались вдвоем с отцом. Они развелись, и мы уехали на ранчо. Он послал меня в школу, потом в колледж, но я не мог дождаться момента возвращения.

Брэд опять начал ходить взад-вперед по комнате, опустив голову и засунув руки в карманы.

— Больше я никогда не видел свою мать. Арчер умер несколько лет спустя, а позже я узнал, что у Ребекки случился удар. Она еще жила некоторое время, но никто никогда не видел ее. Говорили, что одна сторона ее лица обезображена параличом и превратилась в гротескную маску, а вторая — все еще нормальная, даже красивая. Но она не могла ни ходить, ни говорить. Пару лет спустя она умерла.

Джек утонул в море через год после того, как я вышел из колледжа. Говорили, что он был пьян, но я не верил. Он был хорошим моряком, просто попал, наверное, в один из тех страшных штормов. Я знаю, он выбрался бы, если б смог. Он не оставил бы меня одного.

— Я унаследовал все: ранчо, лошадей, остров, — Брэд горько усмехнулся. — И этот постоянный страх, что Обезьяна вернется. Гремучая змея в самом сердце семьи Кейнов ждет, чтобы напасть.

Фил взглянула на него, не решаясь задать главный вопрос.

— Что ты сделал тогда? — все же прошептала она. Брэд остановился напротив нее. Он взглянул прямо ей в глаза. Потом наклонился к ней и отвел пышные черные волосы от ее испуганного лица.

— О, я хорошо все сделал, — нежно сказал он. Фил вглядывалась в его красивое, нежное лицо, в его чудесные, сумасшедшие глаза. Она вспомнила, как Махони сказал: «Когда-нибудь ты научишься определять под благопристойной внешностью жестоких злодеев. Хотя выглядят они обычными, нормальными людьми, как ты или я. Но знаменитая доктор Форстер лучше кого бы то ни было должна понимать, что на уме у этих людей. Что происходит в темных глубинах подсознания. Что там спрятано за приличной внешностью, шармом, дорогой одеждой. Эти люди избивают жен, издеваются над детьми, убивают. И они — просто люди, как ты и я».

Махони описал человека, стоящего перед ней. Брэд был классическим социопатом, и она, опытный психиатр, была вынуждена признать это.

Фил сжалась, почувствовав его руки на плечах. Испугавшись, что он может заметить панику в ее глазах, она быстро опустила голову. Ей нужно было оставаться спокойной и веселой. И побыстрее выбраться отсюда…

Брэд сказал тем добрым, проникновенным голосом, который она так хорошо знала:

— Бедняжка Фил, я заставил тебя сидеть со мной всю ночь. Смотри, солнце уже встало. Иди спать, любовь моя. Тебе нужно отдохнуть. — Он взглянул на часы и добавил беспечно, так, словно не было этой долгой, изматывающей ночи. — Да, я чуть не забыл. Мне нужно встретиться кое с кем на ранчо завтра утром. Я полечу туда сейчас.

Фил закрыла глаза, пытаясь не шевелиться, когда он целовал ее в лоб.

— Я скоро вернусь, — сказал Брэд своим обычным голосом. — Дождись меня здесь. Никуда не выходи. И не покидай дома. Обещаешь?

Фил тупо кивнула:

— Обещаю.

— Вот и хорошо. — Онулыбнулся. — Теперь я буду доверять тебе.

Фил смотрела, как он идет к двери. Он свистнул пса. Долгая ночь и брэнди не оставили следов на его лице. Он был все таким же красивым, улыбающимся. В своей дорогой рубашке и новых джинсах он выглядел богатым, светским человеком до кончиков ногтей.

Брэд с улыбкой повернулся к ней:

— Жди меня, Ребекка, — сказал он и закрыл дверь.

Глава 33

Фил прислушалась, как удаляется его машина, после чего бросилась в комнату и торопливо начала швырять вещи в сумку. Она позвонила в аэропорт и заказала билет на следующий рейс. Потом она вызвала машину и нервно начала расхаживать взад-вперед, дожидаясь, когда она приедет за ней. Молчаливый слуга-китаец возник из ниоткуда и взял у нее сумку, и она заволновалась, откуда он мог узнать. «Он, наверное, подслушал», — решила она, размышляя, что еще могли слышать слуги в этом таинственном доме.

Фил задержалась перед дверью, раздумывая, что Брэд может решить, когда вернется и увидит, что она исчезла без всяких объяснений. Она написала ему записку: «Брэд, будет лучше, если мы расстанемся. Я не смогу помочь тебе».

Фил отдала ее слуге и быстро забралась в машину, постоянно оглядываясь, словно он мог вдруг погнаться за ней с этим ужасным доберманом.

Самолет уже стоял на взлетной полосе, когда она наконец заняла свое место. Она вздохнула с облегчением, увидев, как двери закрылись. Она чуть не плакала при мысли, что могло произойти. Она даже не хотела думать о том, что Брэд называет ее Ребеккой. Все, что она хотела — это уснуть и проснуться через пять часов в Сан-Франциско. И еще она очень хотела увидеть Махони. Она вздрогнула: да, ей действительно необходимо увидеть его.

Было раннее воскресное утро. Дежурство с 8.00 до 16.00. Махони размышлял нау тем, могли ли часы остановиться пару часов назад. Он уже был бы рад, если бы торговцы наркотиками, или вооруженные грабители, или обычные воры прервали это сонное дежурство, но время все тянулось и тянулось.

Махони вновь запросил компьютер на имя Брэда Кейна. Он без конца перебирал все детали: что-то в Мистере Гавайи настораживало его. А теперь он имел еще и подтверждение, что этот человек опасен.

Первый инцидент произошел в колледже. Брэд избил соученика в баре. Ничего примечательного, ссора молодых подвыпивших ребят. Но нападение было очень жестоким: разбитым стеклом мальчику располосовали лицо. Мистер Гавайи легко выпутался, потому что отец нашел ему хорошего адвоката. Неуказанная сумма компенсации было выплачена жертве, и Брэд Кейн получил два месяца условно.

Пару лет спустя он был арестован за ношение опасного оружия, ножа. Он не использовал его, но жертва сказала, что он угрожал ей. На этот раз жертвой была женщина. Проститутка из Гонолулу. Опять все решили деньги, и власти ограничились предупреждением.

Третий эпизод произошел недавно: несколько месяцев назад был убит слуга Брэда Кейна. В справке говорилось, что одна из собак, доберман, вдруг набросилась на него. Брэд Кейн собственноручно застрелил пса и вызвал полицию. Он сказал, что очень скорбит. Жертвой стал пожилой слуга, служивший в доме более пятидесяти лет. Брэд сказал, что срочно должен уехать, но ответит на все вопросы после возвращения. И он ответил — месяц спустя, когда вернулся из Парижа. Старик был похоронен за счет Кейна, и расследование было чистой формальностью. Печальное извещение, выражение сочувствия и все.

Махони вздохнул и выключил компьютер. Инцидент в колледже можно не считать. Но два случая уже о чем-то говорят. А этот третий — необъяснимый. Слишком много для человеческой жизни.

Он как раз размышлял, стоит ли позвонить Фил на Тавайи и рассказать ей все, что она сумел откопать, сказать, что ему это вовсе не нравится, чтобы она убиралась оттуда, — как вдруг зазвонил телефон.

Это была Фил. Звонок был странным.

— Я звоню с самолета, — сказала она, — мне нужно увидеться с тобой, Махони.

— Что случилось? — быстро спросил он, — Он обидел тебя?

— Нет, я в порядке. Мы прилетаем около трех.

— Почему бы тебе не приехать ко мне?

— Ты нужен мне, Махони.

— Рад слышать это, док. В конце концов, у меня служба такая — помогать людям.

Только он положил трубку, как снова раздался звонок, и явно англичанин сказал:

— Это Ник Ланселлис. Я друг Би Френч и Фил Форстер.

— Как дела. Ник? — весело спросил Махони. — Я много слышал о вас от Би. И только хорошее.

— Я не могу дозвониться Фил, — сказал Ник, — поэтому решил позвонить вам. Мы тут провели маленькое расследование по поводу виллы. Я думаю, Би вам говорила об этом. Ну, и нашли связь. Она вспомнила, что тот мальчик был ее отцом. Он жил в этом доме до пяти лет. Он привез ее туда, когда ей было четырнадцать, и рассказал всю историю. Она очень расстроена, детектив Махони, потому что вспомнила, что ее родители погибли в автокатастрофе в прошлом году. Он был художником, Джон Джонс.

Махони присвистнул. Он знал и любит работы Джонса.

— Помню, я читал об этом в газетах. Это очень печально. А что остальная семья?

— Никого нет. Она осталась одна. Махони подумал, могло ли это быть одной из причин того, что она потеряла память. Такая травма…

— А что насчет оврага Митчел?

— Ничего пока. Она до сих пор не знает, кто пытался убить ее. Или за что. Это сводит ее с ума. Она очень расстроена, но дети помогают ей. Я решил позвонить вам и все рассказать. Би говорила, вы ее друг.

— Да уж. Мы большие подружки. У Би оказалось вообще не так уж много друзей, когда все это случилось. И теперь, кажется, они не ломятся к ней. Какого черта, ведь она дочь знаменитого художника! Кто-нибудь обязательно должен был ею интересоваться.

— Би сказала, что просто порвала со всеми со дня похорон. Она вернулась сюда, на их ферму в Провансе. Ей нужно было побыть одной. Мне кажется, люди поняли это и не досаждали ейу А потом она решила поехать в Штаты, в их дом в Беркшире, но больше ничего не помнит.

— Ясно. Скажите мне ее полное имя. Ник. Я поработаю над этим.

— Ее звали Мари-Лаура Леконте Джонс. Родилась в 1968 году. Дом семьи был в Олд Милле, Фавершем, Массачусетс. Лето они проводили на ферме Ле Серизьер, около Бонно в Провансе.

Махони кивнул.

— Спасибо, что вы поддерживаете ее. Ник. Держитесь рядом: ей еще нужна будет ваша помощь.

Он включил компьютер и пробежал глазами полный список имен всех женщин, летевших из разных стран в Сан-Франциско в ту неделю, когда на Би было совершено нападение. Он быстро просмотрел имена. Ничего нет. Он вновь пробежал глазами длинный список. И нашел его. Это имя было пропущено режимом поиска. «Компьютеры тоже ошибаются, как и люди», — чертыхаясь, подумал он.

«М. Л. А. Джонс. Рейс 511 из Гонолулу. Отправление 18.00, прибытие 23.00».

Гавайи! Опять. Он присвистнул от удивления. Интересно, может ли молния дважды ударить в одно место? Набирая номер отделения полиции в Гонолулу, Махони не переставал размышлять, что могла едва отошедшая от ужаса Мария-Лаура делать на Гавайях. Он объяснил себе, что, наверное, устроила себе отдых. Но это нужно было выяснить, и он попросил коллег в Гонолулу узнать, когда она прилетела, в каком отеле останавливалась, и все, что еще можно узнать. Потом он набросил пиджак, доложил об уходе и поехал домой встречать Фил.

Она ждала около дома. Ни тени макияжа не было на ее лице, а под глазами — глубокие синие круги от усталости.

— Ужасно выглядишь, — приветствовал ее Махони.

— Примерно так же я себя чувствую. Фил бросилась к нему, и он обнял ее.

— Эй, док, что происходит? — мягко спросил он. — Я знаю, что хорош собою, но мы ведь оба понимаем, что мне не справиться с мистером Гавайи.

Ее руки крепче обняли его за шею.

— Не упоминай его имя, — глухо сказала она, спрятав лицо у него на груди.

— Что, так скверно?

— Так скверно.

— Не хочу занудствовать, мол, «я же тебе говорил». Я уже сказал тебе мое мнение.

— Я знаю. И советовал не встречаться с ним. Мне нужно было последовать твоему совету, — сказала она, поднимаясь вслед за ним в его квартиру.

— Ты должна была следовать прежде всего своему чутью. Ты насторожилась: что-то тебя предупреждало об опасности. А ты просто не хотела признавать этого.

Фил упала на стул.

— Я признала это, — сказала она, покаянно глядя на него. — Как могла я, не кто-нибудь, а я, быть такой глупой?

Махони нахмурился:

— Все просто. Ты верила тому, в чем убеждал тебя Брэд Кейн. Так они обычно и делают.

— Он не просто не в себе. Он страдает тяжелым умственным расстройством.

— Что, правда? — Махони прошел на кухню и начал готовить кофе. — Тебе, может, будет интересно, я тут выяснил кое-что насчет Брэда Кейна. Не могу сказать, что был очень удивлен, выяснив, что на него есть материалы. — Фил с тревогой посмотрела на него. — О, ничего особенного, — сказал он, — просто изуродовал мальчика битым стеклом в колледже и пугал проститутку ножом. Ничего действительно серьезного. Пока.

— Он так довел меня, Махони, — сказала она.

— Что случилось? — Он налил кофе в маленькие чашечки и поставил на поднос вместе с бокалом жженого сахара.

— Он называл меня Ребекка. Махони быстро посмотрел на нее.

— Как мать? — улыбнулся он.

— Это вовсе не смешно, — сказала она.

— Ты чертовски права, это не смешно. Это ужасно, дружок.

— Он пугал меня. Рассказывал мне о своей жизни и метался как… разъяренное животное. Он рассказал все о своем ужасном дедушке, и Джеке, и Ребекке. Ох, Махони, — жалобно сказала она, — мне кажется, он кого-то убил.

Махони подал ей чашечку с кофе.

— Сахар? — вежливо осведомился он. Фил положила ложечку, не глядя в чашку.

— О'кэй, — сказал он. — Сначала выпей кофе. Потом все мне расскажешь. С самого начала.

Фил сделала, как он сказал, и на этот раз Махони слушал молча.

— Как ты думаешь, он убил этого парня. Обезьяну? — спросил он. Она кивнула:

— А что тут еще думать?

— И ты думаешь, что он и тебя собирается убить?

— Я не знаю, — сказал она печально. — Он мечется между безумием и нежностью. Я испугалась. Знаешь, это ощущение зла, как ты мне говорил. Я не могла поверить в это. Я смотрела на него, такого милого, удачливого, и… ох, я не знаю. Он тот человек, у которого есть все. А потом я вспомнила, как ты говорил мне, что убийцы и мучители детей выглядят обычными людьми, скрывают свои грехи за благопристойной внешностью и дорогой одеждой.

— Как психиатр я поняла, что навредила ему. Мне стало все понятно насчет Ребекки. И то, что Джек был ужасным отцом, человеком без каких-либо моральных устоев. Я чувствовала жалость к Брэду. А потом поняла, что слишком поздно. Он окончательно ушел в свой выдуманный мир. Он, может изображать приличного человека. И никто не догадается. И тогда я испугалась, потому что все поняла.

— Ты думаешь, он путает тебя в своем сознании с Ребеккой?

— Да, — тихо согласилась она. — Он мечется между любовью и ненавистью к ней. Но я знаю — ненависть победила.

— Так, проблема нам ясна, — сказал Махони. — Где сейчас Мистер Гавайи?

— После той сумасшедшей ночи, — сказала она, — после того, как он все это рассказал, — могу поклясться, он никогда этого не делал раньше, — он спокойно заявил, что должен ехать на ранчо. Он полетел туда и должен был скоро вернуться. Что бы ни случилось — ранчо прежде всего! — Она содрогнулась. — Слава Богу, он вспомнил о встрече, иначе… я не знаю, что он мог сделать.

— Итак, он все еще на Гавайях?

— Да.

Махони ухмыльнулся.

— Жаль. Я думал, уговорю тебя остаться здесь переночевать. Для безопасности, конечно, нросто на случай, если он вдруг появится.

Фил засмеялась:

— Ты даже сейчас не можешь без этого! Махони отправился на кухню. Он вытащил цыпленка из холодильника и начал разрубать его на части.

Фил поморщилась, и он сказал:

— Не волнуйся. Я просто хочу приготовить суп. Кстати, если ты думаешь, что все совсем плохо, должен обрадовать тебя: к Би вернулась память.

Фил открыла рот.

— О, Господи! — воскликнула она. — И меня опять ре оказалось рядом.

— Ты не нужна, — сказал Махони, опуская цыпленка в сотейник и кидая сверху горсть рубленых овощей. — С ней Ник, — и он рассказал то, что выяснил от Ника.

Итак, вот оно, — сказала Фил. — Би — это Мари-Лаура Леконте Джонс. И по какому-то странному стечению обстоятельств она летела из Гонолулы в Сан-Франциско в ту ночь, когда на нее напали. Глаза Фил расширились.

— Ну конечно, это совпадение, — сказала она.

— Знаешь, я вообще так верю в совпадения! Особенно, когда дело касается преступления. — Он подал ей бокал красного вина.

— Бедняжка Би. Мария-Лаура, я имею в виду, — сказала Фил печально. — Она потеряла родителей, а потом на нее напал еще какой-то маньяк. Неудивительно, что память ее была заблокирована.

— Неудивительно, — согласился он, добавляя приправы.

— Я срочно еду во Францию, — сказала Фил, решительно направляясь к телефону. — Сейчас позвоню и узнаю, когда первый утренний рейс на Париж.

— Ну, конечно, ты летишь, док, — спокойно сказал Махони. — Но сначала ты поешь, а потом будешь звонить. Суп будет готов через пять минут, и я могу поклясться, что ты не ела уже сутки.

Он был прав. Махони заказал для нее билет на рейс до Вашингтона, чтобы оттуда она могла самолетом же попасть в Ниццу. Фил с облегчением подумала, что поездка к Би отдалит ее от Брэда на сотни миль.

Она взглянула на Махони. Он стоял, облокотившись на оконную раму. Сзади него раскинулась панорама кораблей, плывущих по заливу, и огоньков на мостах, мерцающих как звездочки в небе. Руки его были сложены на груди, и он вслушивался в арию Моцарта, звуки которой неслись снизу. Он выглядел спокойным, таким домашним в этой обстановке, и Фил невольно подумала о контрасте с Брэдом, который метался по комнате, как дикий зверь.

— И что мы с ним будем делать? — спросил Махони, словно читая ее мысли.

— Завтра я уеду, — твердо сказала она. — Я отправлю ему письмо, где напишу, что не хочу больше встречаться с ним. Я порекомендую ему терапевта на Гавайях. Может быть, пройдет время, и он оправится от этого.

Махони скептически взглянул на нее:

— Ты действительно веришь в это?

Фил потянулась за жакетом:

— Будем надеяться.

Он вез ее домой в молчании.

— Хотел бы поехать с тобой, — сказал он, высаживая ее.

— И я хотела бы, — сказала она, глядя на него.

— Помни, что тебе нужно заботиться не только о Мари-Лауре, но и о себе. Я даже не знаю, о ком больше.

Махони легко поцеловал ее в щеки и проводил взглядом до двери. Потом он уехал на своем «мустанге» пд пустынной улице.

Поднимаясь в лифте. Фил подумала, что неплохо было бы, чтобы кошка была с ней. Ей ненавистна была пустая квартира. Но Коко должна была пожить у Махони до ее возвращения из Франции. Открывая дверь, она вспомнила, как дорожила своей уединенностью. Теперь это стало одиночеством.

В квартире было темно, и Фил невольно остановилась. Она могла поклясться, что оставляла включенной лампу. Она всегда так делала. Она почувствовала легкое покалывание в шее, когда вошла в темную прихожую и стала шарить рукой по стене в поисках выключателя. И вдруг ее рука коснулась чего-то теплого и мягкого. Он схватил ее, одной рукой закрыв рот, и ногой захлопнул дверь.

— Ты опять оставила меня одного, Ребекка, — прошептал Брэд. — Почему ты это сделала? Разве ты не знаешь, как я люблю тебя?

Он включил свет. Фил выскользнула из его объятий, с ужасом глядя на него:

— Как ты попал сюда?

Он холодно улыбнулся, показывая ей ключ.

— Я сделал копию, когда ты была на Гавайях, — спокойно сказал он. — Я должен быть уверен, что всегда смогу найти тебя. Где угодно и когда угодно. Ночью или днем.

Он смотрел на нее, как удав на кролика. На нем был роскошный голубой кашемировый блейзер, брюки и мокасины с кисточками — прекрасно одетый джентльмен. Но за стеклами дорогих зеркальных очков глаза его не улыбались. Они были ледяными и отсутствующими, и Фил поняла, что сейчас он живет в мире своих грез. — Извини, если я напугал тебя, — сказал Брэд. — Господи, да ты вся дрожишь.

Он сделал шаг ей навстречу и протянул руки. Она инстинктивно отпрянула.

— О, иди сюда, Ребекка. Ты же знаешь, я не умею просить прощения. Я приехал сюда, чтобы забрать тебя домой. Ты же знаешь, как хорошо в Даймонд-Хед. И я хочу, чтобы ты была со мной. Я не хочу, чтобы ты опять бросала меня.

Фил пятилась к спальне. Испуганными глазами она следила за ним.

— Не уходи от меня, — сказал он с улыбкой. — Ты же знаешь, как любишь меня. Скажи, я хочу это слышать.

Фил была уже близко от двери в спальню. Сердце ее стучало, как у марафонца. Если она сумеет быстро проскользнуть, захлопнуть дверь и закрыть ее на ключ перед его носом… Она с тоской подумала о телефоне на ночном столике и о Махони…

— Скажи это, Ребекка, — говорил Брэд, все ближе подходя к ней. — Скажи это, моя милая. Скажи, что любишь меня. Скажи, что больше не оставишь меня.

Фил окаменела и застыла на месте от ужаса, когда он подошел ближе. Упыбка его исчезла, взгляд был ледяным.

— Брэд, — отчаянно шептала она, — ведь это нехорошо. Конечно, ты мне не безразличен. Ведь ты же мой друг.

Она быстро шагнула назад, выставив руки, чтобы защититься. Он был ловок, как доберман, и она боялась сделать неверный шаг и расшевелить его безумие.

— Мы больше, чем друзья, — сказал он, когда Фил сделала еще один осторожный шаг к спальне. — Такая любовь, она навсегда, Ребекка. Ты знаешь это.

Фил видела краем глаза дверную ручку. «Еще один шаг, — думала она, — еще один, и я спасена. Я позвоню Махони».

Она рванулась к двери и захлопнула ее за собой, дрожа от страха. Но она не смогла закрыться. Она посмотрела вниз, увидела носок его дорогого ботинка с кисточками и услышала его смех, когда сначала рука, а потом плечо протиснулись в щель.

Дверь распахнулась, и Фил полетела на пол. Она положила голову на руки и зарыдала.

Фил чувствовала, что он смотрит на нее, но ничего не говорила. Наконец она взглянула на него сквозь пальцы. Брэд стоял, сложив руки на груди, лицо лишено выражения. Вдруг он присел на одно колено рядом с ней и взял ее за руку.

— Я не могу, чтобы ты опять бросила меня, Ребекка, — мягко сказал он. — Больше не могу.

Он поставил ее на ноги, печально глядя на нее.

— Бедная девочка, — произнес он. — Бедная маленькая девочка.

Он откинул ее разметавшиеся волосы назад и пристально посмотрел на нее. Потом взял ее руки в свои.

— Брэд, — отчаянно сказала она, — ты не должен называть меня Ребекка. Я Фил. Помнишь? Я доктор. Ты говорил со мной.

— А, эта ведьма. Доктор, — сказал он. — Да, помню.

— Ребекка — это твоя мать, Брэд. Ты мне все рассказал про нее.

— Не все, — сказал он глухо, и мурашки побежали по ее спине.

Брэд все еще стоял, скрестив руки. Его хватка была мертвой, и она представила его руки на своей шее и как он душит ее. «Убить Ребекку». Фил вновь почувствовала волну ужаса. Единственная возможность спастись — разговорить его.

— Мы должны поговорить об этом, Брэд, — сказала она, пытаясь говорить медленно, чтобы голос не дрожал. Она должна дать ему понять, что владеет собой, что это она руководит ситуацией. Это был ее единственный шанс.

— Ты говорил, что доверяешь мне, поэтому я хочу, чтобы ты все рассказал о Ребекке. Я должна помочь тебе, Брэд.

— Ты предала меня, — сказал он, крепче прижимая ее к себе. — Ты обещала остаться. Ты же знаешь, тебе не нужно было убегать, Ребекка. — Он нагнул голову и поцеловал ее в губы, страстно прижав к себе.

Фил почувствовала, как слабеет в его руках. Она хотела закричать, оттолкнуть его. Он поднял лицо и заглянул ей в глаза.

— Брэд, пожалуйста, мне надо поговорить с тобой, — быстро сказала она. — Я так устала… Так плохо себя чувствую…

Он взял ее на руки и отнес к кровати. Потом осторожно положил и сел рядом. Меж бровей его залегла удивленная морщинка, когда он взял подушку и посмотрел на нее. Фил взглянула на подушку в его руках и поняла, что он хочет сделать. Ее глаза были темными от ужаса.

— Почему ты так испугана. Фил?

Она затаила дыхание, осознав, что он назвал ее настоящим именем. Брэд вспомнил, кто она. Фил в панике оглянулась вокруг, раздумывая, как бы выпроводить его из квартиры.

— Я так голодна, Брэд, — быстро сказала она. — Почему бы нам не перекусить? Ты, наверное, тоже голоден. Мы можем пойти в «Иль Форнао». Я помню, тебе понравились их «тирамитцу». Мы можем там спокойно все обсудить. Я хочу помочь тебе, Брэд. Я обещаю сделать все, что могу.

Она увидела сомнение в его глазах:

— Ты обещаешь, что больше не бросишь меня? — спросил Брэд, ритмично тряся ее руку.

— Да, да. Я обещаю, — Фил, не дыша, смотрела на него, молясь про себя, чтобы он согласился.

Вдруг зазвонил телефон, нарушив затянувшееся молчание.

Фил метнулась к телефону. Вот он, ее шанс.

— Я лучше возьму трубку, — сказала она. — Мне кое-кто должен позвонить. Мой… мой коллега. Если я не отвечу, он будет удивлен.

Брэд поднял руку. Он отрицательно покачал головой, глядя на телефон, который все звонил и звонил. Она растерялась от страха. А вдь она почти уговорила его, он почти согласился уйти отсюда. Господи, кто же это звонит? Телефон перестал звонить, и они снова сели в напряженной тишине. Брэд все еще смотрел на ночной столик, и ей показалось, что он готов швырнуть телефон об стену.

Но вместо этого он вдруг взял со столика фотографию Марии-Лауры. Это была одна из тех, что Фил взяла перед отъездом из Нью-Йорка. Там она выглядела спокойной, симпатичной, но с большими испуганными глазами.

Брэд поднес фотографию к свету и долго рассматривал ее.

— Откуда ты ее знаешь? — спросил он другим, «чужим» голосом.

— Она моя пациентка. Я говорила тебе. Та, что потеряла память. Она стала мне другом.

— Как ее зовут?

Его глаза были напряженными, она увидела, как дрожит его рука с фотографией. Фил сказала удивленно:

— Ее зовут Би Френч.

— Френч? — Он посмотрел на девушку на фотографии и снова на Фил. — Ты уверена?

— Ну… в общем, нет. Я забыла, ведь к ней вернулась память. Ее зовут Мария-Лаура Леконте Джонс.

Фил начала истерично смеяться: она поняла, что несет бессмыслицу.

Брэд встал. Он положил фотографию в карман а потом взглянул на нее, лежащую на кровати, плачут щую и смеющуюся одновременно.

Глаза его опять были далеко.

— Бедная моя. Ты переволновалась, устала. Почему бы тебе не поспать?

Фил лежала, окаменев от страха, когда он направился к двери. Он оглянулся на нее и улыбнулся знакомой улыбкой:

— Мне тут кое-что нужно сделать. И тогда я обещаю, все будет хорошо. Я вернусь через пару дней. Почему бы нам не поехать на Калани в этот уик-энд? Мы можем продолжить там наш разговор. Ведь Калани — главная часть моей жизни, душа семейства Кейн. И я хочу разделить это с тобой. Фил. Я хочу разделить с тобой всю свою жизнь.

Он, улыбнувшись, вышел. Она слышала его шаги и щелканье дверного замка. А потом — тишина.

Фил все еще лежала, боясь пошевелиться. Она прислушалась. Может, он хочет подшутить над ней. Может, он ждет за дверью, готовый схватить ее за глотку… Осторожно опустив ноги с кровати. Фил вновь прислушалась.

Потом на цыпочках она прошла через комнату и, распластавшись по стене, приложила ухо к двери. Вышла, нервно оглядываясь. Может, он все еще прячется, собираясь схватить ее, ждет, чтобы наконец убить ее. Ее нервы вдруг не выдержали, и она стала метаться по комнатам, как сумасшедшая, распахивая двери.

— Ты, чокнутый ублюдок, — кричала она, — выходи, выходи…

Она захлопнула и закрыла на все замки входную дверь и, рыдая, сползла на пол.

— О, Господи, — рыдала Фил, — помоги мне… Она набрала телефон Махони и прижала трубку к уху. Он звонил и звонил.

— Ответь, чертов Махони, — молила она. — Пожалуйста, ответь, пожалуйста.

Махони завернул на своем «мустанге» за угол и выехал на улицу, где жила Фил, присвистнув, когда черный «порше» промчался посреди дороги мимо него. Он, заехав на бордюр, едва увернулся от мчащейся машины.

— Господи, молодой человек, — прошипел он, сердито глядя через плечо, как огоньки «порше» исчезают вдали. И вдруг он понял, что только что видел машину Брэда Кейна.

Махони выскочил из «мустанга» и побежал через дорогу к дому Фил. Он вдавил звонок и держал его, пока привратник, красный от гнева, не возник перед ним.

Он сунул ему в нос свое удостоверение и спросил:

— Доктор Форстер дома?

— Да, дома, — ответил привратник. — И одного звонка было бы достаточно.

— Не сейчас, — сказал Махони, мчась по ковру к лифту.

— Подождите, я должен предупредить ее… Таковы правила.

— Не до правил, парень, — сказал Махони. — И не смей никого вызывать.

Он нажал кнопку лифта и стал ждать.

Расставшись с Фил, он позвонил ей, когда она не ответила, забеспокоился. Он знал, что Фил дома, и продолжал звонить. Когда она все же не взяла трубку, он стал напряженно размышлять, что могло случиться. Что-то явно произошло, он чувствовал это. Может, объявился Брэд Кейн? Но Фил сказала, что он поехал на ранчо. Он, наверное, вернулся в Даймонд-Хед. И тут Махони вспомнил: у Брэда был самолет, «Гольфстрим IV». Он мог немедленно оказаться где угодно, прежде чем человек успеет купить билет.

Махони выбежал из лифта и нажал кнопку звонка Фил. Потом приложил ухо к двери и прислушался. Ни звука. И тогда он забарабанил в дверь.

— Фил, — кричал он, — это я, Махони, открой! Она распахнула дверь и, рыдая, бросилась к нему в объятия.

— Махони, слава Богу! О, Фрэнко! — плакала она.

— Ладно, ладно. Тише, милая. — Он осторожно втолкнул ее обратно. — Это был Брэд? Он что-нибудь сделал с тобой?

Фил взглянула на него дикими глазами:

— Он хочет убить Ребекку!

— И что его остановило?

— Телефонный звонок. Это своеобразная встряска. Я думаю, она привела его в чувства.

Ноги Фил вдруг ослабели, и она упала на софу. Он посмотрел на ее бледное лицо. Потом открыл бар и налил ей немного бурбона.

— Мне кажется, это как раз то, что нужно, — сказал он. — И еще, ответь мне на некоторые вопросы.

Фил кивнула, сделав глоток вина, и доверчиво посмотрела на него.

— Он избил тебя? Она помотала головой:

— Нет, он только схватил мои руки и накрыл рот своей рукой, но он не ударил меня.

— Ты пустила его в квартиру?

— Нет, он был здесь, когда я пришла. Он застал меня врасплох.

— А как он пролез сюда?

— Он сказал, что скопировал мои ключи, когда я была на Гавайях.

— А что привратник?

Фил нахмурилась:

— Я не знаю. Хотя… Ты же знаешь, какой Брэд. Он ведет себя так, словно все принадлежит ему. Он уже был здесь, и привратник знает, что он мой друг. Брэд, наверное, сказал ему, чтр я просила его дождаться меня, что я дала ему ключи…

Она посмотрела на Махони с мольбой:

— Что мы будем делать дальше?

— Ничего мы не можем сделать. Он незаконно проник к тебе в квартиру, но он всегда может заявить, что ты сама дала ему ключи. В конце концов, ведь вы друзья. Он может сказать, что это такой любовный розыгрыш. Мы все время с таким сталкиваемся.

— Но он сумасшедший, Махони. Он думает, что я его мать. Он любит ее, а не меня!

Махони знал это, и ему это очень не нравилось. Сумасшедшие непредсказуемы. Кто знает, что дальше придет в голову Брэду Кейну?

— Ты сказала, что он ушел, когда зазвонил телефон? Просто вскочил и ушел? Фил покачала головой.

— Он перенес меня на кровать. Потом взял подушку, и я подумала, что он собирается задушить меня. Я пыталась поговорить с ним, успокоить его. Вдруг он пришел в себя, он вспомнил, кто я такая. Я хотела, чтобы он убрался отсюда. Я предложила сходить что-нибудь поесть. Неожиданно зазвонил телефон, и мы оба подпрыгнули. Телефон все звонил и звонил. А потом перестал. Брэд смотрел на ночной столик с таким выражением, что мне показалось, он сейчас разобьет телефон о стену. Но вместо этого он взял фотографию Би. Фил посмотрела на Махони в замешательстве:

— Он спросил меня, кто это. Я сказала ему, что эта та девушка, которая потеряла память. Я сказала, что ее зовут Би Френч, а потом смутилась, потому что ведь она больше не Би Френч. Дальше Брэд сделал нечто совсем уж странное. Он положил фото в карман. И сказал, что ему что-то срочно нужно сделать. Потом он добавил, чтобы я была готова поехать с ним на Калани на выходные и там еще раз обо всем поговорить. И ушел.

— Но зачем он взял фото Би? Он когда-нибудь встречался с ней?

— Никогда. Могу поклясться.

Махони стал расхаживать взад-вперед, сцепив руки за спиной, и размышлять, что общего Би Френч, или Мария-Лаура, могла иметь с этим сумасшедшим парнем, который влюбился в свою мать и перенес свой заскок на Фил. Он вздохнул, глядя на нее, сидящую на софе с бокалом бурбона в руке, и подумал, что Фил выглядит очень испуганной.

— Соберись, милая, — сказал он, беря у нее бокал. — Ты едешь ко мне. Она улыбнулась ему.

— Для безопасности? — спросила она и вспомнила, как они смеялись над этой мыслью.

— Ты чертовски права, детка, — сказал Махони, набрасывая жакет ей на плечи. — Ты можешь спать на моей кровати. Коко свернется у твоих ног и составит тебе компанию, а я буду в соседней комнате сторожить, чтобы кто-нибудь не обидел тебя.

— Ох, Махони, — сказала Фил, прильнув к нему в лифте. — Что бы я без тебя делала?

Четыре часа спустя Махони все еще был на ногах. Он стоял у окна и наблюдал, как туман клубится мягкими волнами над горизонтом, пока не скрыл совсем мосты и ландшафт. Кошка следила за ним желтыми, немигающими глазами, когда он вновь стал расхаживать по комнате. Ему хотелось поставить музыку, что-нибудь печальное и проникновенное, арию Пуччини или Верди. Но Фил спала мертвым сном. «Или почти мертвым», — подумал он. Благодаря его спасительному телефонному звонку.

Махони никак не мог понять, что так заинтересовало Брэда в Марии-Лауре Леконте. Зачем Брэду понадобилась ее фотография? Может, у него очередной заскок. Может, у него их множество. Они имеют дело с ненормальным человеком. Да, есть еще тот факт, что Мария-Лаура прилетела с Гавайев в ту ночь. Но это была единственная связь.

Махони решил отложить мысли о Марии-Лауре. Теперь самым главным было защитить Фил. Брэд Кейн вернется, и тогда он не расположен будет получить отказ.

Махони вздохнул, улегся на софу и закрыл глаза. Эта ночь выдалась долгой. Он подумает обо всем позже, когда мозги опять будут нормально работать. Через несколько часов он посадит Фил на самолет во Францию. Там она будет в безопасности, и у него будет время подумать и выяснить се про этого Мистера Гавайи.

Глава 34

Над Каннами занималось чудесное утро. Легкий бриз трепал верхушки пальм и развевал короткие волосы Марии-Лауры. Ник вел красную «альфу» по Круазетт и дальше вверх по людным улицам.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Он улыбнулся и ответил:

— Это сюрприз.

— Ник припарковал машину напротив городской картинной галереи.

— Мне кажется, я догадываюсь, что это за сюрприз, — сказала Мария-Лаура.

— Уверен, что нет, — ответил он. Ник взял ее за руку, и они взбежали по ступеням ко входу. Он быстро вел ее по галерее.

— Закрой глаза, — наконец сказал он.

— Это какая-нибудь картина моего отца? — улыбнулась она. — Наверное, портрет Нэнни Бил.

— Я же сказал, что сюрприз. Ладно, можешь открыть глаза.

Мария-Лаура посмотрела на портрет, где в полный рост была изображена некрасивая, темноволосая женщина в плохо сидящем на ней желтом шелковом платье. Черты лица ее были круглыми, но выражение очень милым. Длинные волосы были по-девичьи забраны в хвостик, хотя она была вовсе не молода. Вся её неуверенность и смущение светились в печальных глубокопосаженных глазах, чудесно переданных кистью художника.

— Мария-Антуанетта Леконте, — тихо сказала Мария-Лаура. — Моя бабушка.

— Я случайно узнал о ней, — сказал Ник, — когда просматривал газетные архивы. Правда, она именно такая, как мы представляли ее себе? Этот портрет был написан за несколько лет до того, как она встретила Арчера Кейна и он превратил ее в эту модель двадцатых годов со взбитыми волосами и короткой юбкой.

— Самое печальное, что он тем самым уничтожил ее неповторимость, — вздохнула Мария-Лаура. — Я рада, что вижу ее такой, какая она была в действительности.

Они вышли из галереи к машине, взявшись за руки и думая о Марии-Антуанетте Леконте. Они поехали в известное кафе на ленч, а потом — к ювелиру, чтобы купить обручальные кольца.

— Если бы Фил могла быть здесь, — сказала Мария-Лаура, укладывая бриллиантовые кольца в коробочку. — Давай никому не будем говорить, пока она не приедет.

Брэд Кейн вел черный «феррари» по извилистой дороге к вилле «Мимоза». Он знал, что Мария-Лаура, или Би, как ее называют, уехала: он видел это. И сразу после этого позвонил экономке.

— Меня зовут Джонни Леконте, — сказал Брэд. — Я старый друг мисс Френч. Я встречаюсь с ней на ленче в Антибах. Она попросила меня забрать детей и привезти их с собой.

Экономка колебалась, но он засмеялся с обезоруживающим шармом:

— Она сказала, что это специальный сюрприз, мы впервые попробуем знаменитые «булабасы».

Брэд почувствовал, что экономка поверила ему. Она пообещала, что дети будут готовы через десять минут.

Они ждали его на ступеньках, и он заметил, как глаза мальчика загорелись, когда он увидел машину.

— Ух ты, — закричал Скотти, — вот это да, настоящий «феррари»!

Он чуть не упал, сбегая со ступенек, чтобы быстрее обследовать черного блестящего монстра. Он гладил рукой сиденья, прыгал на их мягкой коже и рассматривал деревянную отделку интерьера и блестящую приборную панель.

Брэд улыбнулся ему.

— Уселся, дружок? — легко сказал он. — А теперь я покажу тебе, как она ездит.

Подошла Джасинта, держа за руку Джули.

— Привет, — весело сказал Брэд. — Я Джонни. А ты — Джули. Би рассказывала о тебе. Девочка смотрела на него без улыбки:

— А где Би? — подозрительно спросила она.

— О, я не сказала тебе? Она ждет вас в ресторане, — ответила Джасинта, одобрительно глядя на Брэда и его дорогую машину. — Поезжайте и повеселитесь с мистером Джонни.

Скотт усадил Джули рядом с собой в «ферарри».

— Не волнуйтесь, я не буду гнать, — сказал Брэд весело. — Я хорошо позабочусь о них, — пообещал он Джасинте и, включив мощный мотор, выехал по шуршащему гравию.

После затянувшегося ленча Ник повез Марию-Лауру на виллу. Он знал, что она все еще боится всего того, что может напомнить ей Митчелский овраг, и ие любил оставлять ее одну. Но у него были дела.

Он сказал ей, что вернется через час, и они вместе встретят Фил в аэропорту.

— Я так счастлива, что встретила тебя. Ник Ланселлис, — сказала Мария-Лаура ему вслед. Он приветливо посигналил ей с поворота и уехал.

Мария-Лаура чувствовала себя спокойной и счастливой, поднимаясь по лестнице на виллу. «Ее виллу», — с улыбкой напомнила она себе, вспомнив Милли. Еще не прошло ни одного дня, чтобы она не вспомнила о ней. Вилла «Мимоза» была лучшим памятником Милли.

— Джули! — позвала она, входя в пустой холл. — Скотт!

Но никто не выбежал встретить ее. Она прошла на заднюю террасу. Прикрыв глаза ладонью, Мария-Лаура оглядела площадку рядом с прудом, но она тоже была пуста. Тогда она вернулась на кухню и спросила Джасинту, где дети.

— Но ведь ваш друг забрал их, как вы и просили, — ответила Джасинта.

Мария-Лаура посмотрела на нее:

— Но Ник был со мной.

— Нет, не мистер Ник. Ваш друг месье Леконте приехал за ними на черном «феррари». — Джасинта улыбнулась. — Машина так понравилась детям. Он сказал мне, что вы послали его за детьми, чтобы встретиться на ленче в кафе в Антибах.

— Месье Леконте?

Колени ее подогнулись, и она упала в кресло.

— Он назвал себя Джонни Леконте, — сказала Джасинта, начиная волноваться. — Что-нибудь не так, мадам?

— Это он, — прошептала Мария-Лаура. — Он вернулся за мной.

Вдруг страшные эпизоды один за другим вспыхнули в ее памяти, и она с неожиданной ясностью вспомнила человека, который назвал себя Джонни Леконте. Сердце ее подпрыгнуло, когда она поняла, что прошлое возвращается к ней. Брэд Кейн хотел, чтобы она умерла, а теперь он украл Скотта и Джули. Она слишком хорошо понимала, что он — потенциальный убийца и взял детей, чтобы получить ее.

Зазвонил телефон, и Мария-Лаура побежала к нему, молясь, чтобы это был Ник. Она все ему расскажет. Он придумает, что делать. Он поможет ей. Джасинта в тревоге наблюдала, как она схватила трубку.

— Дети хотят поговорить с тобой, Мария-Лаура, — сказал Брэд своим обычным веселым голосом. — Или лучше называть тебя Би?

Ужас охватил ее, когда она поняла, что он хочет сделать.

— Где они? — закричала она. — Почему ты украл их? Мария-Лаура услышала его смех. Трубку взял Скотти.

— Привет, Би, — закричал он. — У твоего друга потрясающая машина, и он даже дал мне завести ее. Когда ты приедешь к нам?

— Скоро, Скотти, — ответила она, вздохнув с облегчением: его голос звучал так весело. В трубке снова послышался голос Брэда:

— Теперь Джули.

Мария-Лаура почти видела его улыбающимся, но в голосе Джули послышалась неуверенность:

— Би, почему ты не приехала сюда, как договаривались?

— Я… Джули, мы встречались с Ником. Но я скоро увижу вас.

Брэд опять взял трубку.

— Я пообещал ей, что ты приедешь сюда на обед. — Он весело рассмеялся. — Нет, конечно, я не сказал ей, что случится, если ты не приедешь.

Голос друг сделался ледяным, и Мария-Лаура внезапно поняла, что с ней разговаривает настоящий Брэд Кейн. Человек с навязчивой идеей. Сумасшедший. Способный на убийство.

Она окаменела.

— Где ты?

— Я расскажу тебе, как ехать. Возьми ручку и записывай, — приказал он. — Сначала по А-семь Авторут дю Солей на запад, за «Салон де Прованс». Въезжаешь в Кавайон и едешь по Д-2, потом № 100 до Эпта. Остановишься в кафе-шантан, в двух километрах после поворота на Горды. Будь там в шесть вечера. Жди звонка.

Мария-Лаура все записала.

— Что ты сделаешь с детьми? — с замиранием сердца спросила она.

— Милая Мария-Лаура, ты же понимаешь, дети мне не нужны. Они ничего не значат для меня. Они не участвуют в нашем маленьком деле. Лучше будет, если ты никому не будешь говорить о них и о нас. И не пойдешь в полицию. Это — условие нашей сделки. Жаль, если такие милые детки не будут жить долго и счастливо. — Он тихо рассмеялся. — Решение за тобой, Мария-Лаура. — Я приеду, — быстро сказала она.

— Жди моего звонка в кафе. И не делай глупостей. Если ты приедешь не одна, я сразу узнаю.

Связь оборвалась. Мария-Лаура села, сжимая в руке телефонную трубку и раздумывая, что делать. Скоро вернется Ник, чтобы забрать ее в аэропорт встречать фил. Она вспомнила, как Скотти радостно сообщил ей о роскошном черном «феррари» и тот оттенок неуверенности в голосе Джули. Мария-Лаура поняла, что не может никому рассказать. Ей придется делать то, что приказывает Брэд. И у нее нет времени на раздумья.

Она вскочила на ноги и вдруг подумала, что идет на встречу с сумасшедшим, с убийцей, без оружия. В доме не было пистолета, только охотничий револьвер. Она увидела острые кухонные ножи и быстро схватила один из них. «Не очень большой», — подумала она, пряча его в карман. Потом с ужасом поняла, что мыслит, как преступник. «Как убийца».

Мария-Лаура вновь прочла листок с указанием направлений и поняла, что он ей не нужен. Она и так знала, где Брэд. Она свернула бумажку и бросила в корзину. В это время в комнату из сада влетел Пуш. Он радостно запрыгал вокруг нее, но Мария-Лаура отпихнула его. Она положила нож в сумочку и побежала вон из дома. Пуш ринулся за ней, царапая когтями по мраморному полу. Он остановился на ступеньках, свесив набок свою большую голову и преданно глядя на нее. Мария-Лаура колебалась. Мысль о том, чтобы он ехал с ней, была успокаивбющей, и, кроме того, дети будут рады собаке. Ведь она не знала, что с ними может случиться. Или с ней.

Мария-Лаура открыла дверь «мерседеса». Пес забрался на заднее сиденье и радостно залаял, когда они отъезжали от дома по шуршащему гравию. У Марии-Лауры мелькнула мысль, как Брэд мог узнать о Ле Серизьер. Но она вспомнила о том, что в газетных репортажах о смерти ее отца до деталей была расписана их жизнь в Провансе, где он работал большую часть времени. Брэд легко мог узнать, как туда добраться. А она знала дороги Прованса как свои пять пальцев. На этот раз на встречу со своей судьбой ехала не Би Френч, а Мария-Лаура Леконте.

В полицейском отделении Сан-Франциско Махони только что выпил свою первую чашечку кофе. Он ходил по коридору, раздумывая о Би, точнее, о Марии-Лауре Леконте Джонс, и все еще был озабочен мыслью, что что-то упустил из виду. Он налил еще чашку, потом опять проверил файлы компьютера: заявленные рейсы, частные самолеты. И — вот оно! Самолет «Гольфстрим IV» от Гавайев до Сан-Франциско, пилот — Брэд Кейн, дата — ночь нападения.

Махони откинулся на спинку стула, размышляя, что в данном случае один плюс один явно два. Это доказывало, что Брэд Кейн был в Сан-Франциско в ночь нападения. И этот человек опасен: он вполне может убить. Должна быть связь — Махони чувствовал это всем своим существом.

Он позвонил на виллу «Мимоза». Трубку взял Ник Ланселлис.

— Я рад, что это вы, Ник, — сказал Махони. — Я должен задать несколько вопросов Би, но не по телефону — это расстроило бы ее. Я хотел спросить, не знает ли она человека по имени Брэд Кейн.

— Брэд Кейн? Я не знаю, знакома ли она с ним лично, но она, конечно, знает семейство Кейнов.

Он вкратце пересказал Махони историю Джонни Леконте и Арчера Кейна на Канои-ранчо.

Махони откинулся на стуле и вздохнул с облегчением: теперь у него есть мотив преступления. И подозреваемый.

Вдруг Ник сказал:

— Дело в том, что я только что приехал на виллу. Мы договорились встретиться с Би, но ее нигде нет. И детей тоже. Экономка сказала, что друг Би забрал детей на черном «феррари». И самое странное — он сказал, что его зовут Джонни Леконте. Экономка рассказала, что, когда Би приехала домой, человек, назвавшийся Джонни Леконте, звонил ей. Джасиита говорит, что Би разговаривала по телефону с детьми и договорилась о встрече где-то. Детектив Махони, мы должны были встречать Фил в аэропорту в Нипде. Би не могла забыть об этом. Приезд Фил очень важен для нее. Она не могла дождаться этого. И кто этот парень, назвавшийся именем отца Би? Я очень беспокоюсь, сэр, и не знаю, что мне делать.

— Ничего! — заорал Махони. — Не трогайтесь с места. И ни в коем случае не сообщайте в полицию. Я сам позабочусь об этом. Встречайте Фил и предупредите ее. Скажите, что этот парень — Брэд Кейн. Скажите ей, что я уже еду.

Махони бросил трубку. Тут же он перезвонил в Интерпол и обрисовал им ситуацию. Потом позвонил в ФБР. Похищение детей другой страны находится под их юрисдикцией. Он пока не хотел даже думать об убийстве. Через час Махони уже летел специальным рейсом в Вашингтон. Оттуда — на «Конкорде» в Париж, где другой самолет уже будет ждать его, чтобы отвезти в Ниццу. Он молил Бога, чтобы успеть вовремя.

Фил поднялась на террасу виллы «Мимоза». Ник рассказал ей, что случилось, по пути из аэропорта. Страх и чувство вины овладели ею, когда она подумал о Би и детях, которые сейчас один на один с Брэдом Кейном.

Ник облокотился на подоконник, мрачно глядя вдаль на холмы.

— Я не могу просто сидеть и ждать! — наконец сказал он в отчаянии.

Фил посмотрела на него. Их глаза встретились, и она поняла, что его одолевают те же страшные мысли.

— Почему Би не оставила записку? — воскликнула она.

— Потому что Брэд Кейн держал детей в заложниках и велел ей никому не сообщать. В этом сила киднаппера: он может наводить ужас.

Ник не сказал, что он может сделать, но они оба знали, что Брэд Кейн — не обычный киднаппер: ои требовал в качестве выкупа жизнь Би.

— Но она же знает, что он опасен. Она должна была вспомнить, что случилось в Митчелском овраге. Господи, Ник, что нам делать?

— Я попробую опять расспросить Джасинту, может, она еще что-нибудь вспомнит, — сказал он и отправился на кухню.

— Расскажите мне подробно, как все было, Джасинта, — сказал Ник, стараясь говорить мягко, потому что экономка и так была испугана.

— Я знаю, мне не нужно было отпускать детей, жалобно произнесла Джасинта. — Но он был таким милым человеком, таким дружелюбным, веселым, и к детям относился ласково. Он совсем не похож на киднаппера…

— Да, Джасинта, я понимаю, — сказал Ник. — Слушайте, скоро здесь будет полиция, они захотят задать вам некоторые вопросы. Но мне нужно, чтобы вы рассказали сейчас, как все было.

— Он позвонил, — начала Джасинта, — мадемуазель Би ответила. Она весело поговорила с детьми: мне это показалось вполне нормальным. Я слышала, как она договаривалась о встрече. Она записала, куда ехать, а потом я пошла готовить, потому что подумала, что все в порядке… А потом она села в машину. И собака с ней…

— Направления, Джасинта, — быстро спросил Ник, — где она их записала?

— В блокноте, сэр. Около телефона, там на кухне. Ник взял блокнот. Верхний листок был вырван. Конечно, Би взяла листок с собой… Если только… Он посмотрел в корзину для мусора — она была пуста. И вдруг на полу за корзиной он заметил бумажный шарик. Он поднял его и прочел:

«Авторут дю Солей, выезд на Кавайон, Д2 к № 100… 3 километра выезд… кафе-шантан…»

— Боже мой, Фил, — воскликнул он, — мне кажется, мы нашли!

— Мы должны сообщить в полицию, — быстро сказала Фил.

— Нет, Махони сказал, что не нужно. Он сказал, что ничего не нужно делать. Просто ждать его.

— По крайней мере, давай оставим ему записку, — сказала она. — Он должен знать, куда мы поехали.

Они написали записку, где указали направление, и сказали Джасинте, чтобы она отдала ее первому полицейскому, который явится. Потом они сели в красную «альфу» и, следуя указаниям, поехали искать кафе.

Глава 35

Кафе-шантан был обычным придорожным ресторанчиком. Там была крошечная терраса с железными перилами, на которой стояла пара пластиковых столиков и стульев и зонты с эмблемой Кроненберга. Внутри — обычный серый дешевый пол, цинковая стойка с подносом, на котором разложены кондитерские изделия и пара коричневых бананов.

Хозяин скучал в углу, читал газету. Он мельком взглянул на вошедшую Би. Она быстро оглядела посетителей, но Брэда Кейна среди них не было.

Би заказала бренди и попросила принести миску с водой для собаки. Хозяин обслужил ее без единого слова и даже не удосужился отклеить дымящуюся сигарету от нижней губы.

Пуш шумно лакал воду, а потом забрался под стол, как хорошо воспитанный французский пес. Би пила бренди, глядя на телефон, и молила его зазвонить. Когда он вдруг громко затрещал, она чуть не отпрыгнула. Хозяин затушил сигарету о бананы и взял трубку.

Би встала со стула, тревожно глядя на него, но он дружески разговаривал с кем-то, очевидно, с приятелем. Она упала на стул и посмотрела на часы. Было без пяти шесть. Она нервно взглянула на хозяина: он разводил руками, рассказывая что-то о футбольной команде из Марселя. Он мог разговаривать вечно, тогда назначенное время — шесть часов — будет пропущено. Би смотрела на него, молча умоляя положить трубку.

Наконец он закончил разговор и начал обслуживать посетителя. Ее глаза были прикованы к телефону. Она слышала, как настенные часы отсчитывают минуты: шесть часов одна минута, шесть ноль две, ноль три, ноль четыре… На пятой минуте телефон зазвонил. И на этот раз она успела первой.

— Извините, месье, — сказала она по-французски, — но я жду звонка.

Хозяин нахмурился, глядя на нее и протирая цинковую стойку тряпкой, потом прикурил очередную сигарету.

— Ты успела вовремя, — сказал Брэд, — и приехала одна. Я рад видеть, что ты выполнила мои условия.

Би упала на стул у стойки, обеими руками держа трубку:

— Где дети?

— Они здесь, рядом со мной. — В его голосе опять почувствовалась насмешка. — Я не сказал, где мы встречаемся? Ты хорошо знаешь это место.

Она поняла, что он имеет в виду ферму Леконте.

— Ле Серизьер, — сказала она.

— Жди меня там. Если ты приедешь одна, детям ничего не будет. У тебя полчаса.

Би бросила телефонную трубку. Она оставила деньги за брэнди на стойке и, не дождавшись сдачи, помчалась по ступенькам вниз, к машине. Пуш взволнованно залаял и запрыгнул на сиденье позади нее. Она поехала по главной дороге, почти вырулив под колеса огромного грузовика. Едва ли Мария-Лаура слышала его гудок — она стремительно помчалась по направлению к Бонно.

Ник не обращал внимания на ограничители скорости. Обычно дорога до Кавайона занимала у него пару часов. Но сегодня он приехал сюда на полчаса раньше. Ехали молча: и он и Фил боялись говорить.

Кроме того, думала Фил, глядя по сторонам, они уже без конца все это обсуждали. Что еще можно было сказать?

Они ехали по № 100, разыскивая кафе-шантан. В угрюмом напряжении они чуть не пропустили его. Ведь это была просто обычная стоянка, каких сотни на дорогах. Рядом стояла пара грузовиков и голубой «оппель-пекорд» с немецкими номерами, но белого «мерседеса» Би не было. И черного «феррари» тоже.

Хозяин поднял глаза от спортивного раздела газеты и угрюмо посмотрел на них.

— Добрый вечер, месье, мадам, — сказал он, откладывая газету и прикуривая сигарету. Другие посетители с интересом посмотрели на них, когда Ник заказал два пива и спросил хозяина, не видел ли тот рыжеволосую женщину.

Хозяин вынул пиво из холодильника, поставил на стол два запотевших стакана. Он неопределенно пожал плечами.

— Может быть, месье. Много людей бывает здесь: это популярное кафе.

Ник сердито посмотрел на него:

— Симпатичная молодая женщина с короткими рыжими волосами. С ней была большая коричневая собака…

— А, собака. Конечно, месье, почему вы сразу не и сказали?

Он затушил сигарету и медленно стал протирать стойку мокрой тряпкой.

— Она была здесь, — сказал он. — Ей должны были позвонить. А после разговора она вылетела… пф-ф… как ракета. «К черту отсюда», как говорят в кино, — сказал он, подражая американскому акценту.

— А вы знаете, куда она поехала?

— Откуда мне знать? Я не читаю мыслей. Ник взглянул на Фил.

— Мы можем проверить только одно место. Летний семейный домик в Бонно.

Он положил деньги на стойку, схватил Фил за руку и бросился вон из кафе.

Хозяин посмотрел им вслед. Потом на нетронутое пиво и деньги. Обращаясь к остальным посетителям, он пожал плечами: «Сумасшедшие иностранцы», — потом глотнул пива и вернулся к своему спорту.

Они чуть не пропустили поворот на Бонно — узкую дорогу, ведущую через поля и виноградники и взбирающуюся на холм, где была деревушка. Когда они наконец приехали туда, было уже темно. Узкие мощеные улочки были пусты, средневековые каменные домики закрыты на замки на ночь. Но они нашли пару открытых кафе и галерею, где продавали работы местных художников и мастеров. Владелец ее знал, где жил Джонни Леконте Джонс.

— Да все знают, — сказал он, подозрительно глядя на Ника. — Но он не любил гостей. Ему нужно было одиночество, чтобы творить, и мы уважали его желание. Никто не скажет вам, где жил месье Джонс.

— Но это срочно, — сказала Фил в отчаянии. — Его дочь Мария-Лаура — моя подруга. И моя пациентка. Ей нужна помощь, я приехала из Сан-Франциско, чтобы помочь ей… пожалуйста, месье…

Би сидела на террасе и ждала Брэда. Она уже целый час была здесь, а он все не появлялся. Уже почти совсем стемнело. Живот ее свело, а сердце колотилось при мысли о том, что могло случиться: окровавленные дети, брошенные, застреленные… или лежащие в овраге, как она…

«Боже, — молила она, — только бы он освободил детей, я все сделаю, только бы он не причинил им зла…» Она вспомнила, как Брэд впервые позвонил ей несколько месяцев назад. Она тогда только что вернулась из Франции, с похорон родителей. Она даже не сообщила друзьям, и те не знали о ее приезде. Она медленно распаковывала вещи в пустом тихом доме, когда раздался звонок.

— Здравствуйте, меня зовут Брэд Кейн, — сказал он. — Не знаю, слышали ли вы обо мне, но, мне кажется, я должен вам кое-что объяснить. Извиниться за то, что сделал когда-то мой дед, Арчер Кейн.

Она, конечно же, сразу узнала имя, вспомнила рассказ отца и насторожилась.

— Как вы узнали обо мне? — спросила она встревоженно.

— Я прочел некролог вашего отца в «Нью-Йорк Тайме» и видел фотографию с похорон в журнале. Не могу передать, как я вам сочувствую.

Он говорил так тепло, так искренне, что ей захотелось поверить ему. Все же она спрашивала себя, почему он позвонил сейчас, после стольких лет. Ее отец никогда ничего не хотел получить от Кейнов. «Не трогай лиха, пока оно тихо», — говорил он.

— Слушайте, может, я не вовремя, — неуверенно сказал Брэд. — Я не хотел расстраивать вас… На самом деле совсем наоборот. Я тут многое узнал из истории моей семьи. Нашей семьи, Мария-Лаура. Ведь мы все же родственники. Между прочим, вы, вероятно, моя единственная живая родственница.

«А вы — мой», — подумала она с удивлением.

— Я должен освободиться от этого, от грехов моего деда. Вот почему мне нужно с вами поговорить. Мария-Лаура, ранчо Канои — одно из самых больших в Америке. И половина его по закону принадлежит вам. Мне бы хотелось, чтобы вы приехали сюда, на Гавайи, и посмотрели его. Увидели, что сотворили деньги вашей бабушки. Я думаю и надеюсь, что она была бы горда этим, несмотря ни на что. И я думаю, что дочери Джонни Леконте это тоже понравится.

— Мой отец никогда не претендовал даже на часть ранчо. Он вообще не хотел, чтобы ему напоминали о прошлом, — сказала она горячо. — Он ненавидел Джека Кейна.

— Я знаю, — печально сказал Брэд. — И не без основания. Но я — не Джек. Я — его сын, и мне приходится жить с этой тяжестью вины на сердце. Пожалуйста, ради меня, как и ради вас самой, Мария-Лаура, позвольте мне принести извинения. Дайте мне возможность освободиться от этого чувства вины. Хотя бы приезжайте и посмотрите ранчо. Может, вы влюбитесь в него с первого взгляда.

Он был таким милым, словно действительно хотел увидеться с ней. Она одинока, а мысль о ранчо на Гавайях была такой соблазнительной. Было бы чудесно увидеть место, где вырос ее отец. Брэд прав: может, они смогут преодолеть это семейное зло. Она забыла о предупреждении своего отца и поехала.

Роскошный «Гольфстрим IV» ждал ее в Сан-Франциско, чтобы отвезти на Гонолулу, а оттуда маленький двухмоторный «Чесне» доставил ее на ранчо. Брэд ждал на взлетной площадке, и она была поражена, увидев, как он красив. Она не знала, каким его представлять, но вспомнила, что отец говорил: все мужчины семейства Кейнов были светловолосыми и очень симпатичными. Она подумала, что Брэд в точности такой. Он был в джинсах и рабочей джинсовой рубахе, и, поздоровавшись с ним за руку, она сказала, что он выглядит как истинный ковбой.

— Я и есть ковбой, хозяин ранчо, — сказал он, глядя ей в глаза долгим, изучающим взглядом. — Фотография вас исказила, — добавил он. — Я не ожидал увидеть такую хорошенькую девушку.

Она почувствовала себя как дома. Они поехали по длинной аллее баньянов и маленьких домиков, построенных Арчером Кейном. Он показал ей сады с цветами, загоны племенного скота, маленькие городские дома, паниолов и их семьи, школу, медицинский факультет и церковь. Все было построено на деньги Кейнов.

— Только не думайте, что мы все плохие, — легко сказал он, улыбаясь ей. — Теперь вы видите, что деньги вашей бабушки пошли на благое дело.

После этого долгого дня он вновь отвез ее на посадочную площадку. Помогая ей сесть в самолет, он сказал, как бы между прочим: «А теперь я отвезу вас на Калани».

Калани! Красивый и страшный остров, где ее отец был пленником десять долгих лет. Брэд понял, о чем она думает, и, потянувшись к ней, взял ее за руку.

— Мария-Лаура, — мягко сказал он, — давай вместе отгонять привидения.

Брэд сам вел «Чесну». Он обогнул остров, показав два вулканических пика, огромные карьеры на северном побережье и заросшие лесом места. В джипе на пути к дому Мария-Лаура все пыталась представить худенького, маленького Обезьяну и его одинокое существование. Но ведь были и счастливые времена, когда Джека и Арчера не было на острове, и он был один с Малуйей и Калани. А потом он научился рисовать — и обрел смысл в жизни.

Поместье было длинным, низким белым домом с крышей из пальмовых веток.

— С тех пор как твой отец жил здесь, мало что изменилось, — сказал Брэд, когда слуга-китаец бросился к ним, чтобы взять вещи. — Между прочим, я приготовил тебе его комнату. Я думаю, тебе там понравится.

Она благодарно посмотрела на него: он позаботился обо всем.

Комната ее отца была крошечной: только узкая кровать и столик помещались там. Старый голубой коврик скрывал пол из темного дерева, а на стенах висело несколько черно-белых фотографий Калани. Французские двери открывали выход на веранду и прекрасный вид на сады и океан.

Мария-Лаура легла на кровать. Она заложила руки за голову и стала вглядываться в пальмы и океан. Наверное, ее отец так же лежал здесь и молился, чтобы не появился Джек Кейн. Как часто пятилетний мальчуган просыпался по утрам с чувством страха и отчаяния, ожидая, что на этот раз изобретет Джек, чтобы испортить и этот день. Сколько ночей он придумывал план побега. И что будет, если он не сможет его осуществить.

Брэд Кейн казался совсем другим. Он такой добрый, милый, симпатичный. Он понимает, что Арчер и Джек делали зло. Она улыбнулась, вспомнив свой неприятный тон по телефону в разговоре с ним, и подумала, что не улыбалась с тех пор, как умерли ее родители. Может, это хорошо, что она все же приехала на Калани. Она одела простую кремовую блузку, длинную черную юбку и красные сандалии, которые купила импульсивно в Авиньоне на прошлой неделе. Она задержалась перед дверью, вспомнив предупреждение своего отца. Она собиралась посмотреть Калани, но по-прежнему не собиралась ничего требовать у Брэда Кейна.

Он стоял на веранде, облокотившись на перила, с бокалом в руке и наблюдал за парой красных птиц, подбирающих крошки со стола. Два огромных добермана сидели по обе стороны и горящими глазами наблюдали за ними.

— Не волнуйся, — сказал он, увидев, что она испугалась. — Собаки дресированные. Они не набросятся на птиц. Конечно, если я им не прикажу.

— Не надо, — с испугом сказала она.

— Конечно, я не буду. Птички прилетают сюда каждую ночь и клюют крошки. Так было всегда. Твой отец их помнил.

Он налил ей бокал шампанского и сказал:

— Я думаю, самое время для тоста. За воссоединение Леконте и Кейнов. — Он поднял бокал и коснулся ее. — За нас, Мария-Лаура. Выживших.

— За нас, — сказала она, напряженно размышляя, что подумал бы ее отец.

Брэд был превосходным хозяином. Собаки бдительно расположились за его стулом, пока они ели простые блюда из махимахи. Он рассказал ей о первой — гавайской — жене Арчера, что она назвала остров «Калани» — «Небеса». Остров был ее свадебным приданым и стал краеугольным камнем семейного наследия Кейнов.

— И половина его — твоя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она видела, что он говорит правду, и была тронута. Она потянулась и взяла его руку.

— Мне не нужно это, Брэд, — сказала она. — Я не хочу этого. Прошлое есть прошлое. Ранчо Канои принадлежит тебе. Кроме того, я вижу, как много это значит для тебя и ничего — для меня.

— Ты очень благородна, Мария-Лаура, — сказал Брэд со странной легкой усмешкой.

— Это не благородство. Мой отец чувствовал, что наследство испортило всю его жизнь. Оно было причиной его несчастья, и он не хотел требовать его. И я тоже. — Она колебалась. — Может, только вилла «Мимоза»…

Брэд закинул голову и расхохотался:

— Я предлагаю тебе половину ранчо Канои, а ты говоришь, что тебе нужна вилла «Мимоза». Да ты знаешь, что я даже никогда не видел ее?

— А я один раз, — сказала она. — Там так красиво. Калани — твой мир, а вилла принадлежит моей семье. Это дом моей бабушки; мой отец родился там. Он был счастлив там, пока… — Ей не хотелось говорить дальше. Брэд Кейн знал историю того, как Джонни Леконте забрали с виллы «Мимоза», не хуже чем она.

— Тогда, конечно, она твоя, — вдруг резко сказал он. — А теперь спокойной ночи, Мария-Лаура. Мне нужно приготовить кое-какие бумаги.

— Спокойной ночи, Брэд, — сказала она, с удивлением наблюдая, как он уходит. Две огромные собаки, как тени, последовали за своим хозяином.

Она хорошо спала той ночью в комнате своего отца. Мягкий шум волн баюкал ее во сне. Когда она проснулась, над ней было голубое небо в жемчужных облаках, а за окном порхали разноцветные птички. Она улыбнулась и подумала, что остров назван верно — «Небеса».

Слуга-китаец принес поднос с кофе и булочками. Тропические цвета свежих фруктов сияли на тарелке, как мозаика.

С любопытством она спросила слугу, как он узнал, что она проснулась.

Он таинственно улыбнулся.

— Мы все знаем, мисс, — сказал он, деловито расставляя тарелки.

Он был хрупким и тоненьким, как тростник, в своем белом хлопковом пиджаке и черных брюках. Хотя его нежное лицо было почти лишено морщин, Мария-Лаура поняла, что он очень стар. Она спросила, сколько лет он уже работает на семью.

— Много, мисс, с тех пор как я был совсем молодым, — сказал он, складывая руки и кланяясь. — Сначала я долго работал на мистера Джека в Даймонд-Хед. Потом, когда он умер, на мистера Брэда. А теперь я уже старый и живу здесь, на Калани. Мистер Брэд говорит, что ему легче здевь со мной. — Он улыбнулся ей с гордостью. — Он хотел отправить меня на пенсию, но я сказал нет. Не надо отдыхать. Буду работать, пока не умру.

Мария-Лаура улыбнулась и спросила, как его зовут. Он сказал, что его зовут Вонг.

— Это не настоящее мое китайское имя, мисс. Мистер Джек так назвал меня. Он сказал, что не может произнести мое настоящее имя. Поэтому теперь я Вонг.

Мария-Лаура вдруг поняла, что она видит перед собой человека, лично знавшего Джека Кейна. Другого человека, не его сына. А люди говорят: слуги знают все. Если это так, может быть, этот старый китаец знает правду о страданиях ее отца.

Она спросила:

— А каким был мистер Джек, Вонг? Он был нехорошим человеком?

Старый китаец не отвечал, опустив голову.

— Мистер Джек был гордым человеком, мисс, — наконец сказал слуга. — Он очень гордился именем Кейнов. Иногда был хорошим, иногда плохим. — Он вздохнул. — Иногда очень плохим; Но я только слуга. Я вижу все, но не говорю ничего. — Он поднял голову и сказал: — Я не могу говорить плохо о мертвом.

Вонг опять поклонился, и она увидела, как он медленно направился к выходу.

— Вонг, — крикнула она ему вслед. Он повернулся и посмотрел на нее, терпеливо сложив руки. — А ты видел мальчика, которого называли Обезьяна?

Он покачал головой:

— Нет, мисс, никогда.

Брэд вошел в комнату, за ним, как всегда, плелись псы.

— Мария-Лаура, доброе утро, — приветливо сказал он. — Надеюсь, ты хорошо спала.

Собаки услужливо легли у его ног. Он улыбнулся, глядя на нее.

— Мне очень жаль, но есть срочные дела. Я должен вернуться в Гонолулу. Я думал, мы проведем здесь пару лет, нр боюсь, придется уехать сегодня утром.

Он поморщился:

— Это все дела. И все же я не должен был так поступить. Ведь ты только что приехала на Калани. Ну да ладно. По крайней мере, ты увидела остров. И, может быть, в Даймонд-Хед тебе даже больше понравится.

Вонг и один из псов. Макана, полетели вместе с ними в Гонолулу. Пес спокойно лежал у ног Вонга, пока самолет не начал снижаться над Гонолулу: тогда собака начала громко лаять.

— Тихо, Макана, — закричал Брэд из кабины. — Вонг, заткни ему глотку.

Вонг коснулся его большой головы и сказал что-то по-китайски. Пес тут же перестал лаять, хотя все еще возбужденно дрожал.

— Сколько это животное летает со мной и каждый раз принимается лаять, когда мы садимся, — раздраженно сказал Брэд. — Вонг возился с этими доберманами почти столько же, сколько я. Он практически вырастил их. Он — второй человек после меня, кого они слушаются.

Мария-Лаура подумала, что крошечный китаец весит вполовину меньше, чем доберман. Один удар — и он полетит на землю.

— Нельзя управлять собаками с помощью силы, — сказал Брэд, словно прочтя ее мысли. — Секрет в способах тренировки. Они выполняют команды.

Мария-Лаура вспомнила веселую свору охотничьих собак, которые были любимцами в ее семье, и почувствовала симпатию к Макане.

Вертолет Кейна ждал их в Гонолулу, чтобы отвезти на Даймонд-Хед, пока Брэд поедет в город по делам.

— Вонг позаботится, чтобы у тебя было все необходимое, — сказал он, махая на прощанье рукой. — Просто чувствуй себя как дома.

Мария-Лаура с удивлением смотрела по сторонам, когда вертолет начал снижаться над Даймонд Хед. Это был огромный особняк, утопающий в тропической зелени, с фонтанами, цветущими деревьями и бассейном цвета голубого кобальта.

Вонг провел ее в комнату, но ей показалось, что он выглядит таким слабым и уставшим, что она не позволила ему нести свою зеленую дорожную сумку. Она пошла за ним, с восхищением глядя на картины на стенах.

— Это была комната миссис Кейн, — сказал ей Вонг, указывая на открытую комнату. Это была большая, светлая, мало обставленная комната с видом на поляны, деревья и море. Вонг взял у нее сумку и поставил ее в самый большой платяной шкаф, который Мария-Лаура видела в жизни.

— Мадам, наверное, любила одеваться, — сказала Она с удивлением. — Вонг, а вы знали мать Брэда?

— Да, мисс. Ее звали Ребекка. Она была очень красивой. В гостиной висит ее портрет. И всех остальных: мистера Арчера, его второй жены и мистера Джека.

Мария-Лаура не могла дождаться, чтобы увидеть их. Вонг повел ее по дому, с гордостью показывая фамильные портреты. Но ей не нужно было говорить, кто на них изображен. Ее отец так хорошо описал это жестокое, суровое лицо и холодный презрительный взгляд, что она узнала бы Арчера Кейна где угодно. Она поняла, почему доверчивая «уродина» влюбилась в него: он был действительно красив, этот чудовищный человек.

Голубые глаза Джека Кейна насмешливо следили за ней тем же взглядом, которым он смотрел на ее отца. — Вы думаете, что если вы Кейн, то весь мир у ваших ног, — прошептала она. — Но ты не победил, Джек. Все, что ты смог получить — это деньги.

Ребекка была даже красивее, чем она себе представляла: величественная, блистательная в своих изумрудах и собственном превосходстве. «Это семейная черта», — подумала Мария-Лаура; даже жены воспринимали ее. И Шанталь тоже была такой. Художник изобразил надменный изгиб губ, раздраженный взгляд, хотя Марии-Лауре показалось, что в ее лице была и тень насмешки.

Мария-Лаура почувствовала себя лучше, когда отвернулась от этих лиц давно умерших людей. Хорошо, что она все же приехала сюда и встретилась лицом к лицу с призраками из жизни ее отца. Она верила, что он одобрил бы ее поступок.

Мария-Лаура вернулась в свою комнату и увидела, что горничная распаковала ее чемодан, и невольно улыбнулась, видя футболки, платье, юбку и пару шорт аккуратно разложенными на полке роскошного платяного шкафа.

Ее простые вещи явно были здесь не к месту. Платяному шкафу Ребекки подошли бы вещи «от Кутюр», шляпные коробки и роскошные чемоданы от Виттона, а не ее старая зеленая сумка из магазина Л. Л. Бин.

Она надела купальник и нырнула в великолепный бассейн. Потом разлеглась на чудесном бамбуковом шезлонге под зонтом и стала чшть «ледяной чай», который принес другой китаец-слуга, и думать о Брэде.

Он вел себя с ней превосходно, сказала она себе. Он не мог бы выказать большее гостеприимство, симпатию, благородство, предложив часть ранчо Канон. Тогда почему у нее это странное ощущение, что что-то не так? Почему он так приветлив? Она стала вспоминать, что отец рассказывал ей о Кейнах: самое главное в их жизни — это ранчо Канои и их имя. Ничто больше не идет в сравнение с этим. Они могут даже пойти на убийство, чтобы удержать это в своих руках.

Тогда почему Брэд Кейн вдруг предлагает ей половину ранчо Канои? Это все равно что отдать ей часть своего сердца.

Мария-Лаура продолжала пить чай, все больше чувствуя странность ситуации. Брэд Кейн был настоящим бизнесменом. Он вовсе не филантроп или верующий христианин, не сумасшедший. Такое предложение было просто не в его характере. Он определенно знал, что ему нужно делать. Если он хочет отдать ей половину ранчо, то он явно что-то потребует взамен.

Предупреждение отца бесконечно всплывало в памяти. Она словно слышала его голос: «Не трогай лиха, пока оно тихо. Оставь прошлое в покое, не буди спящих псов, иначе они укусят тебя…» Что-то было не так. И вдруг ей расхотелось выяснять, что не так. Нужно просто бежать отсюда.

Мария-Лаура бросилась через райские сады к дому, в комнату Ребекки. Там она быстро сложила вещи, приняла душ, надела белую футболку, джинсы, красные сандалии и вышла на террасу, чтобы там дождаться Брэда.

Он вернулся в 12.30.

— Как приятно видеть хорошенькую девушку, которая дожидается моего прихода, — весело сказал он, наливая себе виски.

Он предложил и ей выпить, но она отрицательно покачала головой, размышляя, не ошиблась ли она все-таки. Он был таким спокойным, красивым, загорелым… и таким богатым. Он вел себя так, словно ему принадлежит весь мир. Тогда почему, спрашивал ее внутренний голос, почему он собирается отдать ей половину ранчо?

— Ты какая-то притихшая, Мария-Лаура, — сказал он, глядя на нее.

— Я устала. Так много плавала в бассейне, — ответила она.

— Мы можем поесть на газебо, — сказал он.

Она увидела очаровательную белую деревянную беседку на краю утеса. Он взял ее за руку, потом дружески обнял за плечи и повел к беседке, сопровождаемый доберманом.

Вонг принес кушанья, но Брэд предупредил его, что они сами обслужат себя.

На какое-то мгновение, оглянувшись вокруг себя, Мария-Лаура почти собиралась принять это предложение. Эти чудесные сады с тропическими цветами, изумрудные поля, рокочущий океан. Скажи она слово — и половина этого великолепия принадлежала бы ей. Но, взглянув на Брэда, Мария-Лаура заметила странное выражение его лица, холодное и отсутствующее, и мурашки побежали по ее спине.

— Давай поедим, — сказал он, вдруг улыбнувшись. Теперь выражение его лица было вновь нормальным, и она сказала себе, что ей просто показалось: этот добрый взгляд не мог быть ледяным секунду назад.

Она принялась за салат, а Брэд словно и не был голоден. Он молча сидел и смотрел на нее, потягивая виски.

Черные тучи поднялись над океаном, закрыли солнце, и вскоре сильный ветер вздыбил волны, превратив их в огромные, смутно мерцающие горы. Мария-Лаура вздрогнула и нервно взглянула на него, размышляя, почему он так спокоен.

— Брэд, я думаю, мне лучше уехать утром, — быстро сказала она. — Ты чудесный хозяин. Спасибо тебе за то, что показал мне ранчо Канои и Калани, и за твое благородное предложение. Но я не могу его принять. Я просто не чувствую себя частью всего этого.

Брэд пристально смотрел на нее и молчал. Мария-Лаура почувствовала, как по спине поползли мурашки. Хотя Брэд Кейн смотрел на нее, казалось, что он ее не видит.

Мария-Лаура поднялась и нервно пошла к выходу из беседки. Облокотившись на перила, она посмотрела на океан, думая, что сказать, как нарушить странное молчание. Она обернулась к нему, чтобы опять извиниться за свой внезапный отъезд. И увидела пистолет, лежащий на стуле рядом с ним. Это было красивое оружие с полированной деревянной ручкой, отделанной серебром.

— Какой красивый пистолет, — сказала Мария-Лаура, удивленная, что раньше его не заметила. — Но кого ты здесь отстреливаешь?

— Предателей, — сказал он с ненавистью. — Сядь, Мария-Лаура Леконте.

Она вдруг почувствовала, что в воздухе появилось напряжение — опасность такая же материальная, как запах виски. Она, окаменев, смотрела на него.

— Я сказал — сядь.

В его голосе было что-то, что заставило ее подчиниться. Колени ее подогнулись, и Мария-Лаура упала в кресло напротив него.

— Извини, что не могу остаться еще на какое-то время, — испуганно сказала она. — Но так будет лучше. Мой отец был прав: мне не стоило приезжать…

— Замолчи, — нетерпеливо перебил он, — и слушай меня, ты, глупая девчонка. — Ее глаза расширились в испуге, — Конечно, ты права, — сказал он, — тебе не стоило приезжать. И твоему отцу тоже не стоило приезжать. Арчеру Кейау нужно было убить его на вилле «Мимоза», как он убил его мать. Это было бы лучше для всех нас. — Он холодно улыбнулся и сделал еще глоток. — И спасло бы меня от сотни бед.

— Что ты имеешь в виду? — Мария-Лаура отодвинула стул. Она вскочила на ноги и в ужасе отшатнулась от него. Доберман глупо залаял.

— Ты была настолько глупа и наивна, что подумала, будто я собираюсь отдать тебе часть ранчо Канои. Ты видела раячо. Ты знаешь, что оно принадлежит семье Кейнов. Это наше наследство, плоды нашего труда, наш рассудок, наше превосходство. Таким мы сотворили это ранчо. Все, что вложили Мария-Антуанетта Леконте и ее сын, — это деньги, больше ничего. Они не строили дом, не создали Калани, не выстроили авеню баньянов; и этот маленький дом, и больницу, и церковь, и дома для рабочих. Они не сделали ничего, Мария-Лаура.

Он замолчал, и она неприязненно посмотрела на него.

— Я знаю, Брэд, — быстро сказала она, — ты думал…

— Джек был прав, — продолжал он, будто не слыша ее. — Он сказал, что должен был убить Обезьяну тогда, когда они боролись. Он должен был вонзить нож в его сердце и покончить с этим. Он жалел об этом всю свою жизнь. Он говорил мне: «Я костями чувствую, он где-то здесь, ждет, чтобы напасть, как гремучая змея. Он попробует забрать у нас все, сынок. Все, что семья Кейнов создала за эти годы: наш торф, наши земли, наше наследство. Наше имя. Не сделай глупости, когда он приедет за наследством. Мы должны быть готовы действовать… Быстро, без сожаления». У, Мария-Лаура испуганно вздохнула. Брэд поставил пустой стакан и встал, возвышаясь над ней. — Мой отец умер, — закричала она. — Он никогда не хотел требовать ничего от вас — ни Канои, ни Калани. Он не хотел больше никогда возвращаться сюда. И ваше наследство ему не нужно.

— Но ты не умерла, Мария-Лаура. И однажды ты задумаешься о богатом ранчо и этом красивом доме, о Калани и о деньгах. И пойдешь к умному адвокату со своим рассказом и своей просьбой. Тебе нужно будет гораздо больше, чем половина, Мария-Лаура. Ты захочешь все. Понимаешь, я не могу этого допустить.

— Ты сумасшедший, — воскликнула она, отступая от него. — Я сказала, что мне ничего не нужно. Я не хочу, чтобы имя Леконте даже ассоциировалось с Кейнами. Мой отец был прав, говоря о вас. Вы живете по своим законам и не знаете, что такое мораль. Твой дед убил свою жену, чтобы наложить лапы на наследство, и он убил бы Джонни, когда тому исполнилось бы восемнадцать. Я не должна была приезжать сюда. Не надо было слушать тебя. Если бы я вспомнила сразу, что говорил отец!

Лиловая молния вдруг разрезала ночное небо.

— Слишком поздно, — сказал Брэд. Он облокотился на перила, глядя на нее полуприкрытыми глазами.

— Я собиралась уехать завтра, — сказала она. — Но теперь вижу, что лучше мне уехать сейчас.

Мария-Лаура побежала вниз по лестнице, и тут ее настиг его холодный смех, от которого кровь стыла в жилах. Она услышала, как Брэд скомандовал: «Убей», и оглянулась через плечо. Она увидела добермана, который черной стрелой рванулся к ней в ночной тьме. Она закричала и выставила руки, когда огромный пес повалил ее на землю. Она почувствовала боль, когда его челюсти сомкнулись на ее руке. И вдруг услышала крик Вонга.

— Прочь, Макана, — кричал он собаке и бежал к ним. — Отпусти. Прочь, ты, ублюдок.

Но собака еще слышала прежнюю команду, и Вонг бросился между Марией-Лаурой и животным.

— Убей! — вновь заорал Брэд, мчась к ним сквозь темноту и дождь с пистолетом в руке.

Доберман схватил старика-китайца за глотку и сомкнул зубы.

— О, Господи, — кричала Мария-Лаура. Старик лежал на земле, а собака разрывала его лицо в клочья. Кругом была кровь, фонтаном хлещущая из артерии на шее. Раздался выстрел, и пес поднял окровавленную морду. Еще мгновение он смотрел на нее, потом вдруг жалобно взвыл. Ее горящие, налитые кровью карие глаза закатились, ноги подогнулись, и он упал на землю рядом с телом Вонга.

Ужас придал силы Марии-Лауре, и она бросилась прочь, ожидая следующего выстрела, который отправит и ее в вечность. Но ничего не случилось, и она обернулась на бегу. Брэд стоял под хлещущим дождем возле двух тел. Она услышала, как он отбросил оружие и упал на колени рядом с ними.

— О, Тосподи, — услышала она его отчаянный крик, — смотри, что они сделали.

Брэд поднял голову к небу, крича в агонии.

Мария-Лаура бросилась к дому. Ей нужно убраться отсюда поскорее… Она пойдет в полицию и все расскажет… Расскажет о нем… что он сумасшедший…

Даже если она сделает это, ей не поверят. Они посмотрят на Брэда Кейна, джентльмена, хозяина ранчо и нескольких островов, чья семья жила здесь несколько поколений. И на нее — юную истеричку, которая плетет какие-то истории про нападение. И она знала, на чьей стороне будет правосудие.

Мария-Лаура побежала к воротам, но вдруг вспомнила, что ее деньги и кредитные карточки находятся в комнате. Она безнадежно вздохнула: без них она далеко не уедет.

Она оглянулась на дом, увидела бегущих слуг, услышала их крики и поняла, что у нее есть несколько минут. Тогда она бросилась в свою комнату, схватила бумажник и вылетела через сад к воротам. Охранник тоже услышал выстрелы. Он побежал посмотреть, что случилось, оставив ворота без присмотра. Мария-Лаура нажала электронное управление, которое открывало двери, и проскользнула наружу. Потом бросилась бежать вниз по холму, и сердце билось в горле.

Ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она увидела впереди бензозаправочную станцию. Тогда она перешла на шаг. Потом посмотрела на часы. Она бежала двадцать минут. «Он не посмеет преследовать меня в людном месте», — подумала Мария-Лаура, ища в кармане мелочь.

Она вошла в телефонную будку и вызвала такси. Потом в туалете смыла с себя грязь. Ее рука кровоточила. Она промыла ее, сняла футболку и обмотала рану, потом надела легкий свитер, чтобы он держал импровизированную повязку. Мария-Лаура, умыв лицо и расчесав волосы, вышла наружу ждать машину. Горло горело, и она выпила колы из автомата, все еще дрожа внутри. Она вспомнила горестное лицо Брэда, когда он смотрел на Вонга, и его дикий рев агонизирующего зверя. Вспомнила умирающего пса, его закатившиеся глаза и последние движения мертвого зверя. Она поняла, что Вонг спас ей жизнь. Из-за него Брэд не погнался за ней. Пока не погнался.

Машина подъехала на стоянку, и она рванулась к ней, забралась на сиденье и блаженно откинулась.

Следующий самолет в США только через два часа. Два часа! Они казались вечностью. Мария-Лаура купила билет и поспешила уйти подальше от кассы, чтобы смешаться с толпой и ждать. Но Брэда Кейна не было видно, когда наконец объявили ее рейс.

Она вздохнула с облегчением, когда села в самолет. Теперь она спасена.

Мария-Лаура прилетела в Сан-Франциско. А Брэд уже ждал ее там.

Теперь, сидя на террасе их семейного домика в Провансе, Би подумала: как ей в голову могло прийти тогда, что она спасена?! Брэд Кейн был одержим семейством Леконте. Он сумасшедший. Она даже не подозревала, как быстро он будет действовать. И как тихо. В своем «Юльфстриме» он уже летел в Сан-Франциско, когда она только егце купила билет на рейс в США. Она не подумала о том, что он может купить себе все, что захочет. И он знает, куда для этого идти. Где взять шприц с быстродействующей анестезией, которая выключит ее надолго. Тогда он сможет убить ее и подстроить несчастный случай. И тогда ранчо Канои окончательно будет его.

Мария-Лаура почувствовала его присутствие еще до того, как увидела его. Он не выдал себя ни звуком: просто возник, как сгустившаяся тень, из темноты. Она увидела огонек сигареты у его губ.

— Итак, Мария-Лаура, — сказал он тихо, — мы снова встретились.

Пуш сорвался с места и бросился к нему; он зарычал и предупреждающе показал зубы.

Брэд засмеялся:

— Я думаю, ты притащила сюда эту собачонку, чтобы защищаться. Что-то мне подсказывает, что он великий силач.

— Где дети? — быстро спросила Би. Она удивилась, что ее голос звучит так спокойно. Теперь, когда она встретилась ео своим убийцей лицом к лицу, она почувствовала такую ненависть, что это потрясло ее. Но она должна быть спокойной, чтобы победить. Она должна знать, что он сдержал слово и с детьми все в порядке.

— Я сдержал обещание, — сказал он. — Они в такси на пути к вилле «Мимоза».

Она тревожно уставилась в темноту, ища его руку с сигаретой.

— А как я узнаю, что это правда? Брэд пожал плечами:

— Наверное, ты просто поверить мне, Мария-Лаура. Он выбросил сигарету и пошел к ней. И тогда она увидела пистолет в его руке. Пуш опять глухо заворчал. Она увидела, как блестят его клыки, и сжала свое оружие еще крепче.

— Мы поедем немного прогуляться, Мария-Лаура, — сказал Брэд, не обращая внимания на собаку. — Посмотреть окрестности. Жаль, что так темно, но ты должна хорошо знать эти дороги.

Брэд взял ее за руку и втолкнул в машину. Держа дверь открытой, он показал на водительское место. Пуш забрался на соседнее, все еще не понимая, в чем дело.

Брэд сел назад и сказал:

— Ладно, поехали. Повернешь налево на развилке. Ты помнишь, где она.

Мария-Лаура почувствовала, что пистолет прижался к ее шее.

Она остановила машину в конце дороги, на самой высшей точке.

— Езжай до предела, — скомандовал он. Она сделала, как он сказал, потом выключила двигатель и стала ждать. Брэд не делал ни одного движения, не говорил ни слова. Он приставил пистолет к ее затылку, но теперь она знала, что он не использует его. Знакомые ночные звуки слышались ей: кваканье лягушек, шорох ночных животных и ночных птиц. Где-то внизу, на дороге, она увидела огни машины. Мария-Лаура с надеждой смотрела, как они вспыхнули, а потом пропали. И все. Она наедине с Брэдом Кейном.

Она услышала, как Пуш жалобно взвыл, когда Брэд вдруг выпрыгнул из машины. В темноте она видела только ствол пистолета, направленный на нее.

— Зачем ты это делаешь? — вдруг заорала она. — Я же сказала, мне не нужно ранчо. Мне не нужны деньги. Мне ничего от тебя не нужно…

— Ты все еще не поняла? Всю свою жизнь Джек ждал, что Обезьяна вернется и украдет его землю, отстаивая свои права. Я только защищаю свои интересы, хочу, чтобы Каиои всегда принадлежало Кейнам. Я не могу себе позволить, чтобы ты или другие Леконте когда-нибудь пришли требовать его себе. Настало время, дорогая Мария-Лаура, расставить все по своим местам. Я думаю, это лучший путь, — продолжил Брэд и улыбнулся. — Но на этот раз мы ведь должны быть уверены, не так ли?

Он открыл дверцу машины, потом протянул руку, нащупал зажигание и включил мотор. С ужасным криком Мария-Лаура вдруг высвободилась. Она выскочила через другую дверь вместе с Пушем, который возбужденно лаял. Мария-Лаура прижалась к острым камням и к траве, когда машина рванулась вперед через край и зависла на краю на несколько секунд, а потом мягко соскользнула вниз. Она услышала звон разбитого стекла, скрежет стали и чудовищный взрыв, взметнувший столб пламени. Она могла бы быть там, если бы ей не удалось выскочить.

Страх поднял ее на ноги, но тут Брэд схватил ее сзади и стал толкать к краю обрыва. Мария-Лаура кричала изо всех сил, упиралась ногами, цеплялась за колючие кусты и пыталась зацепиться за летящие из-под ног камни. Ей нужно было достать нож — это был ее единственный шанс. Она должна убить его раньше, чем он убьет ее. Она услышала громкий лай Пуша и увидела его черный силуэт на фоне пламени, и большая собака набросилась на ее убийцу, застав его врасплох и повалив их обоих на землю.

Мария-Лаура быстро перекатилась и вскочила на ноги. Она увидела, как Брэд прицелился в собаку, и выбила пистолет из его рук. Потянулась, чтобы схватить его, но он был проворнее. Брэд схватил пистолет и жестоко ударил пса по голове. Пуш тоненысо взвизгнул и упал. Мария-Лаура закричала от страха, а Брэд опять схватил ее и за ноги потащил к краю обрыва.

Она отбилась от него и отползла, но он через секунду уже оказался сверху. И начал бить ее головой о камни. Боль была невероятной, и Мария-Лаура поняла: его не остановить. Она начала терять сознание, но еще боролась. Она не должна была дать ему победить себя, она не может… Ей стали мерещиться какие-то звуки, и вдруг появился свет и другие люди.

Брэд сразу вскочил, но продолжал тащить ее за собой, держа, как щит, впереди. С трудом она поняла, что видит полукольцо жандармов вокруг них. На них направили пистолеты, и сквозь туман она слышала голос Ника, умоляющий ее «держаться». А потом она провалилась в знакомый черный туннель — в бессознание.

— Брэд, — мягко сказала Фил, — Брэд, это я. Он щурился на свет в изумлении:

— Ребекка, — хрипло прошептал он. — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты ждешь меня в Сан-Франциско. Мы же едем на Калани. Ты помнишь об этом?

Фил почувствовала сердцем, что он больше не часть ее, и смотрела на него, чужого. Это был не тот очаровательный любовник, которого она знала. Не тот общительный человек, преуспевающий бизнесмен. Она видела незнакомца.

Глубоко вздохнув, она вошла в круг света от фар стоящих рядом машин. Брэд все еще держал безжизненное тело Би, и непонятно было, мертва она или без сознания.

— Отпусти ее, Брэд, — мягко попросила Фил, подходя ближе.

Его белые глаза остановились на ней, и он сказал:

— Я должен это сделать. Ты же понимаешь, да? Ты, как никто другой, должна понимать это.

— Я понимаю, Брэд. Но мне кажется, я знаю лучший способ.

Она дрожала от страха. Один неверный шаг, и Би Сбудет сброшена вниз.

Брэд посмотрел на стоящих вокруг жандармов. Он, кажется, начал осознавать происходящее:

— Поздно, да? — жалобно спросил он, глядя на нее. Она кивнула, не в силах ответить. Он менялся на глазах, из хладнокровного убийцы превращался в чудесного, очаровательного мужчину, которого она знала.

— И нам тоже слишком поздно, — тихо добавил он. — Если я причинил тебе зло. Фил, прости меня. Ты была единственной женщиной, которую я мог полюбить.

Он положил Марию-Лауру перед собой. Потом приставил пистолет к виску. Его огромные, безумные глаза остановились на Фил:

— Ты предательница, Ребекка, — зло сказал он и нажал курок.

Собственный крик отозвался в ушах Фил, когда красивая светлая голова Брэда распалась на несколько окровавленных частей, и он упал с края оврага в пропасть.

Глава 36

Махони приехал на виллу «Мимоза» рано утром на следующий день. Все сидели на террасе, потягивали лимонад.

Скотта и Джули, напуганных, но целых и невредимых, нашли запертыми в багажнике машины Брэда. Махони не сомневался, что Брэд тоже расправился бы с ними — ему не нужны живые свидетели.

Би, или Мария-Лаура, — как теперь нужно было научиться называть ее — все еще ходила с забинтованной головой и угрюмо говорила, что уже начинает привыкать к своим вечным шрамам.

Она только радовалась, что ей не приходится носить белый пластиковый воротник-ошейник, который надели на Пуша, чтобы он не расчесывал свою бедную израненную голову.

Ник держал Би за руку, и она рассказывала всем свою историю: что случилось тогда в Даймонд-Хед и как Брэд поймал ее в аэропорту в Сан-Франциско.

— Ну, теперь все позади, — сказала Фил, глядя, как дети носятся по лужайке рядом с бассейном. — Тебе снова надо научиться забывать то, что с тобой было, чтобы жить дальше.

Мария-Лаура воскликнула:

— Это благодаря тебе я все еще жива. И собираюсь еще пожить, — она посмотрела на дом, на детей, на любимого человека, на друзей. — В конце концов, — продолжила она, — теперь мне есть, для чего жить.

Фил откинулась на подушки. Глаза ее были все еще полны слез, она выглядела бледной и уставшей.

— Тебе надо бы попробовать красную помаду, — сказал Махони с улыбкой, ставя стул рядом с ней и наливая себе лимонад.

Она посмотрела на него, но он отметил, что взгляд у нее какой-то вялый, не в ее стиле «голубой молнии».

— Американская полиция спешит на помощь, — саркастически заявила она, — но, как всегда, немного опаздывает.

— Да уж. Даже «Конкорд» не летает так быстро, как мне нужно. И никак не могут научиться передавать нас радиосигналом, как Капитана Кирка. Но у ФБР и Интерпола есть эти потрясающие компьютеры, которые помогли нам быть в курсе всего, что происходило. Так что, американская полиция все же подоспела вовремя, — он серьезно посмотрел на нее и добавил мягко: — Слава Богу.

— Но как ты вычислил, что это Брэд?

— Дважды два. Я должен был сразу понять, когда услышал про Гавайи. Частный самолет, пилотируемый Брэдом Кейном, прилетел той ночью с Гавайев, — он нахмурился, — я должен был догадаться.

— Все не безупречны, — нежно сказала Фил, не желая, чтобы он винил себя.

— Особенно женщины, — согласился он. — Помнишь, наверное.

Он долго смотрел ей в глаза. Она знала, что он имеет в виду то, что случилось с ее ребенком, с Марией-Лаурой, с Брэдом. Она не может быть сразу всем сразу для всех. Она не сверхчеловек. Она просто Фил Форстер, женщина, которая хорошо делает свое дело. И живет своей жизнью.

Махони наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Знаешь что?

Она откинулась назад и посмотрела на него:

— Что?

— Я сегодня зарезервировал номер в «Молин де Мужин». Помнишь, я когда-то обещал свозить тебя туда. Чтобы ты сравнила, чей цыпленок лучше — мой или их.

Она счастливо рассмеялась, закинув голову, и поцеловала его.

— Мистер Супервыстрел, — сказала она, вспомнив.

— Да, это я, — он прищурил глаза, улыбнулся и нежно поцеловал ее руку.

Content

Элизабет Адлер
Тайна

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36